Маурицио Лаццарато

Марсель Дюшан и отказ трудиться

Для обложки использована фотография Фила Станциолы из архива Библиотеки Когресса США:

Акционеры и брокеры напряжённо следят за колебаниями фондового рынка, фиксируемыми на большом табло. Нью-Йорк, 1956

Maurizio Lazzarato

MARCEL DUCHAMP ET LE REFUS DU TRAVAIL

Перевод с французского под редакцией Сергея Дубина

Перевод с французского: Дмитрий Савосин

Редакция перевода: Сергей Дубин

ООО «Издательство Грюндриссе»

e-mail: info@grundrisse.ru

http://www.grundrisse.ru

© Maurizio Lazzarato, 2014

© ООО «Издательство Грюндриссе», издание на русском языке, 2017

Вступление

Маркс говорит, что революции – локомотивы всемирной истории, возможно, он хотел выразиться совершенно иначе. Скорее, революции – нажатие на аварийный тормоз человеческого рода, едущего в этом поезде.

Вальтер Беньямин[1]

Больше невозможно быть молодым человеком и при этом позволять себе ничего не делать. Кто он такой, чтобы позволить себе не работать? Нельзя жить не трудясь, это отвратительно. Помню одну книгу – она называлась «Право на лень»; такого права больше нет.

«Бы предпочитаете жизнь работе художника?» «Да», – ответил Марсель.[2]

Брижит Бардо в гостях у Пабло Пикассо.

Фото Жерома Бьера. Канны, вилла «Калифорния». Весна 1956

«Джон Кейдж хвалился, что ввёл в музыку тишину, а я горжусь, что восславил в искусстве лень», – как-то сказал Марсель Дюшан[3]. «Великая лень» Марселя Дюшана произвела в искусстве куда более радикальный и долговременный переворот, нежели кипучая творческая активность Пикассо с его 50 000 произведений.

Дюшан упорно отказывается работать – идёт ли речь о наёмном труде или о труде творческом. Он отказывается подчиниться обязанностям, ролям и нормам капиталистического общества. И он тем самым не просто ставит под вопрос определение роли художника и искусства, ибо позиция Дюшана, отличная от «неповиновения рабочих», теоретически обоснованного итальянскими интеллектуалами 1950-х годов, может помочь нам в понимании причин многочисленных протестов, прокатившихся по площадям и улицам всей планеты (Турция, Бразилия, Испания, Соединённые Штаты и т. д.) начиная с 2008 года.

С одной стороны, Дюшан расширяет поле действия, имея в виду не только наёмный труд, но и все предписываемые обществом обязанности и социальные роли (женщина/мужчина, потребитель, клиент, посредник, безработный и т. д.). Подобно несметному количеству отправляющих эти функции персоналий, художник подчиняется не хозяину, а арсеналу механизмов власти. Как и весь «человеческий капитал», образцом которого творец стал для неолиберализма, он вынужден уклоняться не только от давления «внешних» властей, но и от давления собственного «эго» (творческого – для художника или предпринимательского – для того самого человеческого капитала), дарующего и тому и другому иллюзию свободного бытия.

С другой же, Дюшан позволяет осмыслить и претворить в жизнь «отказ работать» исходя из этикополитического принципа, не признающего труд. Так он выводит нас из заколдованного круга производства, производительности и производительных сил. Труд был одновременно и сильной, и слабой стороной коммунистического учения. Эмансипация труда или эмансипация посредством труда? Безысходная двусмысленность.

Рабочее движение существовало лишь потому, что стачка была одновременно и отказом трудиться, и не-движностью, радикальным бездействием[4], бездеятельностью, и остановкой производства, притормаживавшей обязанности, роли и иерархию разделения труда на заводе. Рассматривать как проблему только один аспект борьбы, а именно размах движения, значит сделать из него помеху, превратившую рабочее движение в ускоритель производительности и индустриализации, в поборника труда. Другие аспекты борьбы, в том числе «отказ работать», не-движность или бездействие, оказались на обочине неолиберализма или были в нем недостаточно проработаны.

В коммунизме отказ выйти на работу всегда содержит подтекст, по факту в нём не заложенный. Он отсылает к политике, причем в двойном понимании – и партийной, и государственной, в то время как Дюшан заставляет нас сосредоточиться на самом отказе, на не-движности, на отсутствии активности и опробовать все те возможности, которые «ленивое действие» раскрывает для обращения субъективности, изобретая новые способы существования и новые типы проживания времени. Феминистские движения, с их нежеланием исполнять функции (и выполнять труд) «женщины», по-видимому, предпочли последовать этой стратегии, нежели сделать классический политический выбор. В любом случае, антропология отказа работать остаётся антропологией труда, субъективация класса есть всегда субъективация «производителей», «трудяг». Праздная же активность открывает совершенно новую антропологию и совершенно иную этику. Подрывая «труд» в самой своей основе, она расшатывает не только идентичность «производителей», но также и их гендерные атрибуции. Тут в игру вступает антропология современности: субъект, индивид, универсум, свобода – всё это понятия «маскулинного» общества.

Коммунистическое движение имело возможность выработать как иные типы антропологии и этики, нежели те, что характерны для современного труда, так и другие процессы субъективации, не сконцентрированные на производителях. «Право на лень», сформулированное зятем Маркса Полем Лафаргом[5], было ответом на «Право на работу» Луи Блана и восходило к древнему понятию otium[6], с помощью коего он пытался переосмыслить демократизацию рабства после того, как рабский труд сменился наёмным. Но коммунисты не разглядели в этом онтологических и политических последствий, к которым вели прекращение работы и командных отношений. Потеряли они и возможность выйти из модели homo faber[7], тщеславия производителей, и скрытого за нею прометеевского стремления покорить природу. И тут опять возникает Дюшан с его безусловной радикальностью, ибо право на лень, «право, не требующее ни оправдания, ни чего-либо взамен» – уже покушение на три основы капиталистического общества. Первая – обмен: «Но, опять же, кто вообще придумал обмен, скажите мне на милость? Почему обмен должен быть равноценным? Не понимаю, как вообще кому-то в голову пришла сама идея бартера»[8]. Затем ещё более фундаментальное понятие – собственность, предварительное условие обмена: «Собственность – да ведь в прямом смысле слова идея обмена предполагает обладание»[9]. И наконец – труд. Для Маркса он – живая основа собственности, и эта последняя есть не более чем овеществлённый труд. Если вы хотите нанести смертельный удар собственности, говорит Маркс, нужно победить её не просто как объективное условие, но и как активную деятельность, как труд. Право на лень побеждает обмен, собственность и труд, но при этом отступает от марксистской традиции.

I. Отказ от труда, «великая лень»

Посмотрите, что случилось с семью смертными грехами христианской теологии. Все, кроме лени, превратились в добродетели. Гневливость, скупость, чревоугодие, любовь к роскоши, гордыня оказались движущими силами новой экономики. […] Так безграничную власть заставили служить столь же безграничным аппетитам.

Льюис Мамфорд

Энди Уорхол в своей мастерской, прозванной им «Фабрикой» (The Factory). Фото Стивена Шора. Манхэттен, 47 East Ave. 1965–1967

Дюшанова «праздная активность» допускает двойное прочтение: это и критика социоэкономической области, и «философская» категория, которая, переосмысляя действие, время и субъективность, открывает в бытии новые измерения существования и доселе неизвестные формы жизни.

Начнем с функции «социоэкономической критики»: лень не означает простого «не-действования» или «минимального действования». Это – позиция, занятая по отношению к условиям существования при капитализме. Прежде всего она выражает субъективный отказ от труда (наёмного) и всего сопутствующего ему социального поведения, предписанного капиталистическим обществом. Отказ от «всех этих так называемых правил, утверждающих, что вы не сможете прокормить себя, не проявляя той или иной формы активности или не участвуя в производстве». Иозеф Бойс обличал «переоценённое молчание» Дюшана по социальным, политическим и эстетическим вопросам. Большинство исследователей считает, что и Дюшану не чужды противоречия. Впрочем, он и сам утверждает, что не боялся противоречить самому себе, дабы не закоснеть в своей системе взглядов, во вкусе, мыслительных установках. Но лишь одно он повторяет неустанно, лишь одному хранит верность – это отказ от работы и праздность, которые в совокупности и составляют этико-политический лейтмотив всей его жизни.

Возможно ли прожить только постояльцем? Ни за что не платя и ничем не владея? […] Это приводит нас к праву на лень, предложенному Полем Лафаргом в книге, так поразившей меня ещё в 1912 году. И сегодня мне снова кажется очень своевременным подвергнуть сомнению необходимость той каторжной работы, к которой с рождения приговорён каждый из нас[10].

Ни одно поколение в истории человечества не отдавало столько времени труду, сколько те, которых угораздило родиться при капиталистическом режиме. При капитализме человечество приговорено к каторжным работам, каким бы ни был уровень производительности. Любое техническое, социальное или научное изобретение, вместо того чтобы освобождать больше досуга, лишь усиливает господство капитала над нашим временем.

Я не фашист, но полагаю, что демократия не принесла чего-то особенно разумного. […] Стыдно, что мы все ещё обязаны работать, просто чтобы прожить […], быть обязанным работать просто ради средств к существованию – это гнусно[11].

Хоспис для ленивых («Хоспис великих лентяев ⁄ Сиротский приют для маленьких ленивцев»), который так хотел открыть Дюшан и «где, разумеется, было бы запрещено работать», предполагает новую субъективность – работу над собой, ибо лень – это иной способ осваивать время и мир.

«Впрочем, мне кажется, что немного нашлось бы жителей для такого пансиона, ибо в жизни и вправду нелегко быть по-настоящему ленивым и ничего не делать»[12]. Дюшан, живший довольно скромно, а подчас и просто в суровых обстоятельствах, смог просуществовать, не трудясь, поскольку получал доход от маленькой ренты (рано перешедшая к нему часть семейного наследства), благодаря непостоянной помощи богатых коллекционеров из буржуазной среды, разовым, небольшим сделкам, в том числе продажам произведений искусства, всегда случайным. Дюшан всё-таки полностью отдавал себе отчет в невозможности прожить в «лени», без радикальной перестройки общественного устройства.

Видит Бог, на земле хватит еды на всех, без нужды ради неё работать. […] И не надо говорить – а кто же тогда станет печь хлеб? – потому что в человеке как таковом достаточно жизненной силы, чтобы не сидеть без дела. В моём приюте таких лентяев будет всего ничего, поскольку бесконечно бездельничать никто не в силах. В таком обществе бартер вымрет, и величайшие люди станут мусорщиками. Это будет высший и благороднейший вид деятельности. […] Боюсь, всё сказанное смахивает на коммунизм, но, поверьте, это не моё. Я, без шуток, – типичный гражданин капиталистической страны[13].

В общественном разделении труда искусство не отличается от любого другого вида деятельности. С этой точки зрения быть художником – такая же профессия или специальность, как и любая иная, и именно такое строгое предписание места, роли, идентичности для тела и духа и вызывает категорическое и неизменное неприятие Дюшана. Когда речь идёт о художнике, меняются только техники подчинения, они перестают быть дисциплинарными. Но установки общественного контроля столь же, если не более, отнимают много времени, что и дисциплинарные техники. Даже если речь идёт о художественном творчестве.

Просто не хватает времени на создание по-настоящему глубокого произведения. Ритм производства такой, что искусство превращается в подобие такой вот возни – ну, не мышиной… даже не знаю точно[14].

Произведение должно «делаться неспешно»; «я не приемлю той скорости, той быстроты, которую сейчас привносят в художественное производство»[15], свойственные капитализму. Тини, вторая жена Дюшана, свидетельствует, что «его труд не походил на труд рабочего»: он в течение дня чередовал краткие периоды деятельной активности с долгими перерывами. «Я не мог работать больше двух часов в день, максимум. […] Даже сегодня я больше двух часов работать не в состоянии. А каждый день работать – и вовсе не шутка»[16].

Аукцион. Фото Дика Демарсико. Нью-Йорк. 1965

Торги за серию работ Дэмиена Хёрста Beautiful Inside Му Head Forever.

Фото неизвестного автора

Оливер Баркер призывает к окончательным предложениям.

Аукционный дом Sotheby's. Лондон. Сентябрь 2008.

(Серия была продана за рекордную сумму для аукциона с одним художником – 198 миллионов долларов)

Говоря более общо, отказ от «художественного» труда означает отказ от производства для рынка, для коллекционеров, для удовлетворения эстетических требований всё приумножающейся публики зрителей, несогласие подчиниться их критериям оценки и их требованиям «количества» и «качества».

Опасность в том, чтобы снова влиться в ряды капиталистов, уютно устроившись в заданном стиле живописи, который тиражируешь до конца дней своих[17].

Дюшан очень точно и проницательно описал процесс интеграции художника в капиталистическую экономику и превращение искусства в товар, когда «искусство покупают так же, как покупают спагетти».

Компрометирует ли художника капитализм? – спрашивает его Вильям Зайтц (журнал Vogue) в 1963 году. «Это капитуляция. Сегодня, по-видимому, художник не способен жить без клятвы верности старому доброму всемогущему доллару. Это и есть доказательство, что интеграция состоялась»[18].

Интеграция в капиталистическую систему также носит практически обязательный характер. Если художник, в отличие от рабочего, и не имеет прямого хозяина, он всё-таки подчинен механизмам власти, которые не ограничиваются определением рамок его производства, но наделяют его субъективностью. В 1980-е годы художник стал образцом «человеческого капитала», ибо он воплощает собою принцип «свободы» творчества.

Курбе первым сказал: «Принимай моё искусство или не принимай. Я свободен». Это было в 1860-м. С тех пор каждый художник чувствовал потребность стать ещё свободнее, чем его предшественники. Пуантилисты свободнее импрессионистов, кубисты – ещё свободнее. Футуристы и дадаисты – ещё, и т. д. Свободнее. Свободнее. Свободнее – они называют это свободой. Почему «эго» художников позволяют переливаться через край и отравлять атмосферу?[19]

Художник, освободившись от приказов короля и сеньоров, полагает себя свободным, хотя на деле он просто перешёл от одного подчинения к другому. Как и рабочий, художник отчужден от своего «умения производить продукт», ибо продукция, став стандартизованной, даже в искусстве, утрачивает свою единичность.

С тех пор как появился рынок произведений живописи, в области искусства всё радикально изменилось. Взгляните, как они производят. Думаете, им самим нравится рисовать одно и то же по пятьдесят или даже сто раз? Вот уж ничуть. Просто они делают не картины, а чеки[20].

Дюшан недвусмысленно утверждает: «Я отказываюсь быть художником в современном понимании этого слова», «я хочу совершенно изменить позицию по отношению к художнику», «я и вправду попробовал убить того божка, каким стал художник за весь прошедший век», «знаете, я не хотел быть художником», и т. д. Отказ от «художественного труда» – не просто оппозиция. Он не отрицает обоих взаимно обусловленных терминов (искусство – не искусство), противостоящих друг другу именно в силу сходства между собою. В этом пункте Дюшан исключительно ясен, его отказ вовсе не похож на дадаистскую оппозицию, которая,

протестуя, пристраивается в хвост процессии, против которой выступает […] Литературный дадаизм, негативистский и обвинительный, всегда уделял слишком много внимания как раз тому, что мы решили отринуть. Хотите пример? В «Трёх остановленных эталонах»[21] я хотел дать иное представление о единице длины. Я бы мог просто взять деревянную метровую линейку и сломать её в заданном месте – вот это и было бы дада[22].

Отказ приводит к радикальной гетерогенности. Ничто так не далеко от капиталистического труда, чем праздность, и проявление её политико-экзистенциальных возможностей должно разрушать искусство точно так же, как и простое отрицание.

Дюшан. Три остановленных эталона. 1913-1914

Я против словечка «анти-», потому что оно немного напоминает слово «атеист» по сравнению со словом «верующий». Атеист практически так же религиозен, как и верующий; так и анти-художник может быть столь же художником, как и сам художник. […] Если бы я мог изменить термин, то «не-художник» [anartist] подошло бы лучше «анти-художника»[23].

Но Дюшан, отказываясь от художественного призвания (себя самого он определяет как «расстригу от искусства»), отнюдь не бросает свойственных художникам занятий, установок и поведенческих нюансов. От «не-художника» требуется переустройство художественной и поведенческой манер. Речь о тонком позиционировании, когда отказ не действует ни вне, ни внутри художественных институций, но у самых их пределов, на обочине, и именно с этой обочины и края пытается выработать иной взгляд на диалектическое противопоставление искусства – анти-искусству.

II. «Кофейная мельница»: между (футуристским) движением и (кубистской) статикой

Дюшан. Кофейная мельница. 1911

Картон, масло, 33 х 12,5 см

Теперь попробуем понять, как праздная активность и её не-движность позволяют переосмыслить понятия действия, времени и субъективности.

Дюшан много раз говорил о важности его совсем небольшой картины, «Кофейная мельница», нарисованной в 1911 году («Вы как-то сказали, что “Кофейная мельница” – ключ ко всему остальному Вашему творчеству». – Дюшан: «Да. […] В конце 1911 года мой брат попросил меня нарисовать что-нибудь небольшое для его кухни»[24].) и почти сразу позволившей ему выйти из круга авангардистов, к которым он никогда не принадлежал всецело. Дюшана, как и многих его современников, вдохновляли движение и скорость, символы «ревущей» современности.

В «Обнажённой, спускающейся по лестнице» видна попытка изобразить движение в соответствии с хронокинематографической техникой Этьена-Жюля Маре. Но там было непрямое изображение движения. В «Кофейной мельнице» Дюшан находит способ выйти из противостояния между модернистским прославлением движения футуристами и статичной эстетикой кубистов, открывая иное измерение движения и времени («Более того, они [кубисты] даже гордились такой бездвижностью. Они по-прежнему показывали предмет с разных сторон, но там не было движения»[25]).

Различные фазы полёта пеликана.

Фото Этьена-Жюля Маре. Около 1882

Э.-Ж. Маре, учёный, один из основоположников физиологии кровообращения, стал пионером в хронофотографии – фотографии, на которой фиксируется несколько фаз движения через короткие равные интервалы. В 1882 году Маре создал фоторужьё, позволяющее снимать 12 кадров в секунду. Его снимки явились промежуточным этапом в процессе изобретения кинематографа

Он изображает кофемолку разобранной на составные части и вводит в картину (позже названную историками искусства первым произведением «машинизма») первый в истории живописи значок, пришедший из диаграммы, – стрелку, показывающую движение механизма.

В итоге вместо реалистичного, фигуративного изображения машины для размалывания кофе у меня получилось описание её механизма. Вы видите шестерёнку, видите ручку сверху, есть даже стрелка с указанием направления поворота… […] Схвачен не один какой-то момент, а все возможности этой машины. Это не просто рисунок[26].

Этой маленькой картиной Дюшан делает первый шаг к открытию – но не скорости, а возможности, не движения, а становления и времени не хронологического, а событийного.

Возможное становление и событие прокладывают путь к «областям вне времени и пространства», в которых живут иные скорости (скорости бесконечные, как сказал бы Гваттари), или иначе – самая быстрая скорость и самая длительная медленность (Делёз).

Именно то, что в те годы интересовало философов, благодаря Бергсону, – разрушение подчинённости времени движению, – Дюшан открывает для себя в процессе работы над этой картиной, но добавляет при этом фундаментальное условие, которым философы пренебрегли: лень как иной способ прожить время и праздная деятельность как новый способ освоить настоящее – длящееся, возможное, событийное[27]. Для Делёза подступ к такой темпоральности, к движению, вытекающему из времени, есть прерогатива «видящего», а для Дюшана – «лентяя».

Он по-прежнему интересуется и будет интересоваться «движением», но этот новый способ постичь его, в сущности непредставимый, находит свое выражение только в его записках к «Большому стеклу», составляющих часть самого произведения:

В каждой фракции длительности повторяются фракции будущие и предшествующие. […] Все эти прошедшие и будущие участки сосуществуют в настоящем, которое уже нельзя более называть настоящим мгновением, как обычно делается, но разновидностью настоящего с множественной протяжённостью[28].

Время – деньги, говорит капиталист; «мой капитал – это время», заявляет Дюшан. И речь не о хронологическом времени, поддающемся измерению и накоплению, но о таком настоящем, которое, объединяя в себе прошлое, нынешнее, будущее, является очагом для выплавки нового.

Огонь. Фото неизвестного автора. Около 1920

Работники греются. Фото Али Равенна. 1950

«Конец движению, конец кубизму», – скажет он в интервью 1959 года о той эпохе. В его первом реди-мейде ещё присутствует движение. Но вращающееся колесо велосипеда «было движением, которое нравилось мне так же, как огонь в камине». О движении какого рода тут речь, точно выразил Сергей Эйзенштейн: «И кто же, как не огонь, способен в наибольшей полноте передать мечту о текучей многообразности форм?!»[29]. «Привлекательность огня – в вечной изменчивости, переливчатости, переходе друг в друга и непрерывном становлении образов» [30].

Огонь представляет собою «изначальную противоположность метафизической недвижности», ничем не уступая футуристической скорости. «Отказ от скованности раз навсегда закреплённой формы, свобода от окостенелости, способность динамически принять любую форму», которую Эйзенштейн называет «плазматичностью»[31], совершенно органично вписываются в концепцию Дюшана.

Возможность, открытую им в «Кофейной мельнице», Дюшан называет иначе: «инфратонкое»[32]. Инфратонкое – это измерение молекулярного, тончайших способностей восприятия, микроскопических расхождений, соразумного существования противоположностей, где не действуют законы макроизмерения и особенно причинно-следственной связи, лишенной логики непротиворечия, языка и его обобщений, хронологического времени. Именно в инфратонком происходит становление, и все изменения свершаются на микроуровне. «Возможное подразумевает становление – переход от одного к другому происходит в инфратонком»[33].

Условие для входа в такое измерение – всегда одно и то же: изобрести иной способ существования в качестве «праздных обитателей инфратонкого».

Реди-мейд – метод лентяев?

Реди-мейд – техника лентяев, ибо она не предполагает никакого виртуозного владения мастерством, никаких специальных навыков и знаний, никакой производственной деятельности, никакого приложения рук. «Фонтан», «Сушилку для бутылок» или «Лопату для уборки снега»[34] Дюшан просто снял с «полки скобяной лавки праздности»[35], куда их отправили серийное производство и массовое потребление.

Стремясь отрешиться от творческой субъективности художника и его технических приемов, он с «Кофейной мельницы» начинает использовать производственный чертеж и, сопрягая традиционное ремесленное умение с гиперсовременностью машин, выдаёт механоморфные произведения[36]. Реди-мейд, созданный машиной, added to the impersonality[37].

Реди-мейд расположен на пересечении стольких проблем, что продолжает вызывать непреходящее изумление.

Самое простое определение, какое ему даёт Дюшан, – это «произведение без создававшего его художника». Оно «прежде всего вызов […] обожествлению» фигуры художника, понижающий его «статус в обществе, вместо того чтобы превозносить, превращая творца в нечто сакральное»[38].

Не существует художника, выражающего собственную внутреннюю сущность, как нет больше и творчества – в смысле, уничтожающем привычную роль зрителя, ибо «идея созерцания умирает окончательно»[39].

В противовес современному капитализму, который всюду трубит о творчестве и повсеместно же удушает его, Дюшан не доверяет концепции творчества. И реди-мейд издевается над свойственным ей прославлением художественного таланта.

Я боюсь слова «творчество». В обычном, общественном смысле творчество – это очень мило; но в глубине души я не верю в творящую функцию художника[40].

Художественная деятельность ничем не отличается от любой другой

Арт-рынок придаёт творчеству специфику художественного производства. Его ценность определяется редкостью, неповторимостью и оригинальностью творца.

Реди-мейды были способом избавиться от монетизации художественного произведения, которая тогда только начиналась. В искусстве продаётся только оригинальное произведение, и оно приобретает тем самым некую ауру. Но что касается моих реди-мейдов, то тут сошла бы и копия[41].

Своими реди-мейдами Дюшан стремился «уничтожить идею оригинала» (и тем же способом уничтожить и идею копии), поскольку «не существует ничего единичного… […] в действительности все существующие на сегодняшний день реди-мейды не являются оригиналами в принятом смысле слова». Но даже если нет ничего уникального в реди-мейдах, даже если они производятся художником без какого-либо участия его рук, то произведение всё равно обязательно должно быть подписано, и тогда, как мы увидим далее, возникает риск, что выставленное нами за дверь влетит в окно.

Реди-мейд – техника разума

Реди-мейд не только и не столько свидетельство перехода от прозаического мира коммерции в зачарованную область искусства; не означает он и размытия границ между искусством и не-искусством; не является он и простым сочетанием (или столкновением) разнородных элементов, как его обычно толкуют современные арт-критики.

Приёмы Дюшана складываются в процедуры, позволяющие освободиться от всех признанных ценностей (в том числе, и даже особенно, от ценностей эстетического порядка) ради «переоценки всех ценностей».

Реди-мейд – не объект, не картина, ибо его нужно рассматривать, «отворачивая голову». Его не так уж необходимо видеть – достаточно знать, что действие, жест имели место. Реди-мейд не содержит месседжа и не ласкает сетчатку глаза, он заставляет нас размышлять, размышлять по-другому, придавать иное направление разуму. С этой точки зрения мы можем определить его как технику разума, одновременно и десубъективирующую и производящую новую субъективность.

Реди-мейд не создан, он выбран. И выбор состоит не только в отстранении художника и признании за ним творческой функции, но ещё и в нейтрализации вкусовых оценок, коль скоро вкус есть привычка, приобретенная посредством повторения. Как хороший, так и плохой вкус – лишь предвзятые способы судить, чувствовать и смотреть, то есть предрассудки и клише. Чтобы суметь выбрать реди-мейд, нужно достичь «свободы безразличия», то есть временного прекращения действия привычек, норм и их смыслов, принятых в обществе.

Мне очень интересно вылущить (предмет) из его практической или утилитарной сферы и вывести в сферу совершенно пустую, если угодно, пустую от всего, опустошенную от всего до такой точки, которую я назвал полной анестезией[42].

Чтобы прояснился новый смысл, чтобы случилось что-то новое, необходимо пройти через эту слепую точку, высвобождающую возможности. И с этой самой точки пустоты и не-чувствования больше не видно и не слышно ничего прежнего.

Если на первом этапе выбор отсылает к субъективности художника, то на втором он совершенно нейтрализует её. Эстетический выбор художника заключается скорее в ограничении своего выбора, нежели в рисовании или производстве предмета своими руками. Но такой выбор вводит его в измерение, в котором приостановлены «рациональность» и сознательный контроль субъекта, а также его разума над тем, что он делает. Предавшись праздности, он предоставляет всему идти своим чередом и устраивается во времени, в его длящейся «пустоте», где выбор делает уже не художник.

«Как вы выбираете реди-мейд?» – спрашивают у Дюшана. «Это он, с позволения сказать, выбирает вас».

Реди-мейд – результат намеренного выбора, открывающего путь в то измерение, где выбора больше нет, но где происходит нечто, проявляется нечто. Реди-мейд – это встреча, свидание («тут важна дата, иначе говоря – день и час»), след события.

Против речи

Дюшан не верит в речь: «язык – это ошибка человечества». Чтобы достичь пустоты, полной анестезии – то есть условия, при котором можно сотворить новые блоки возможного, – необходимо исключить все смыслы, передаваемые языком, который, как и вкус, всего лишь привычка, выкристаллизовавшаяся в результате повторений.

«Дюшан яростно выступал за разрушение языка, ещё с 1913 года», – так начинается предисловие Мишеля Сануйе к «Подписано Дюшаном».

Нам Джун Пайк. Перформанс «Дзен для головы».

Фото Хартмута Рекота. 1962. Висбаден

Семиминутный перформанс, во время которого художник создаёт «каллиграфию» буквально своей головой, окунув её в ведро с краской. Перформанс был представлен на международном фестивале Fluxus Festspiele neuester Musiк

«He-художник» не верит в конформистскую силу слов, ибо «вместо того чтобы выражать подсознательные явления, они создают мысль посредством слов и после слов»[43], тем самым оперируя абстракцией, стирающей все различия и мешающей нам достичь молекулярного измерения, в котором происходит становление и где свершается подмена.

«Было бы куда лучше попытаться проскользнуть в инфратонкий интервал, разделяющий две “идентичности”, чем с комфортом пользоваться словесными обобщениями, делающими двух близнецов похожими, как две капли воды», – говорит Дюшан[44].

Все реди-мейды сопровождаются игрой слов, чья задача – иначе ориентировать мысль, заставив нас выйти за пределы речи, грамматики и синтаксиса, которые являются символами власти более, чем лингвистическими маркерами. Даже в словах он использует технику «реди-мейд»: изъять их из коммуникативной среды и заставить работать в совершенно ином контексте.

Каламбуры – далеко не дело ума посредственного. Дюшан находит «источник вдохновения как в их звучании, так и в неожиданности смысла слов, возникающих при соприкосновении несвязанных между собою слов. […] Иногда вдруг выступают четыре или пять уровней смысла. Если вы введёте знакомое слово в чуждое ему окружение, где оно покажется странным, то получите нечто подобное деформации предметов в живописи. Нечто новое и удивляющее…»[45].

Юрий Альберт (Артель «Царь Горы»). Институциональная критика, искушаемая партиципаторностью. 2016. Холст, акрил, 168 х 168 см.

Из проекта «Аллегорическая абстракция»

Знаки здесь взяты не в соссюровской оппозиции означающее/означаемое. С одной стороны, это обозначения власти, поскольку они подталкивают мышление в иную плоскость; с другой же – как, например, стрелка, введённая им в «Кофейной мельнице», – не означают ничего, но образуют «схему, диаграмму движения»[46]. «Эта стрелка была нововведением, которое мне очень нравилось. Этот аспект диаграммы был интересен с точки зрения эстетики»[47]. В другом месте Дюшан вернется к этой проблеме: «В конце концов, картина есть диаграмма идеи».

Диаграммы крупных научных, экономических, финансовых построений не отсылают к уже сложившейся реальности, но имитируют и предвосхищают реальность, которой здесь ещё нет, ту, которая здесь пока только лишь виртуально. Бытие, вместо того чтобы быть заданной величиной (и которое надо будет изображать), предстаёт ключом к художественно-экспериментальным и теоретически- и политически-экс-периментальным схемам и в иных областях[48].

С другой стороны, «тирания изображения», о которой Дюшан говорит в интервью, касается не только искусства, но и языка. Реди-мейд позволяет Дюшану отказаться от изо(ото)бражения, он довольствуется призыванием самой реальности (промышленный товар, писсуар, сушилка для бутылок) – такой техникой несколькими годами ранее начало пользоваться кино: техника, нуждающаяся в новой семиотике – «семиотике реальности», как сказал бы Пьер Паоло Пазолини. В случае реди-мейда речь идёт, собственно говоря, не о «воспроизведении», а о «представлении», не о репрезентации, но о «презентации».

Rrose Sélavy

Субъективация, основанная на антропологии и этике работы, не становится у Дюшана – в отличие от традиции рабочего движения – ни предпосылкой, ни результатом отказа от труда. Новое определение отказа работать расшатывает все социальные и гендерные идентичности, открывая путь субъективистскому экспериментированию.

В 1920 году я решил, что мне недостаточно просто быть одним человеком, я пожелал сменить имя, особенно для моих реди-мейдов, чтобы сотворить другую личность самого себя, понимаете ли, просто сменить имя[49].

Синди Шерман. Из серии «Кадры из фильмов без названия». № 84. 1978

Серия фотографий, снятых Шерман в 1977–1980 годах, в которых она выступает одновременно как актриса и фотограф, использует стереотипы массовой культуры. В 1995 году Музей современного искусства в Нью-Йорке (МоМА) приобрёл все 69 чёрно-белых фотографий серии Untitled Film Stills

Перебрав множество еврейских имен, он останавливается на самом привычном, выбирая себе новое имя и новое «гендерное» становление.

Рроз Селяви рождена в 1920 году в Н.Й., фамилия еврейская, пол изменен – лично мне имя «Роза» кажется самым «отвратительным» – и Селяви – легко считываемая игра слов. Vest la vie — такова жизнь[50].

Дюшан и тут доверяет праздности, ибо она действует как механизм дезидентификации. Внедрение праздности в мир, построенный вокруг активного деяния, расшатывает самые корни личности, и корни именно гендерные.

С самых древнейших времен деятельность (сексуальная, политическая, производственная) отождествлялась с мужчиной. Женщина же, наоборот, олицетворяла бездеятельность и воплощённую пассивность. Греческая демократия превозносит политическую деятельность как область исключительно мужскую. Демократизация рабства, предпринятая капитализмом («наёмный труд – худший вид рабства»), ставит во главу угла не политическую деятельность, а производство. Однако же производители – всё ещё и по-прежнему мужчины, а работа выступает очередным проявлением вирильности.

Различие между деятельностью (мужской) и бездеятельностью (женской) обнаруживается и в таких новых науках, утвердившихся в конце XIX – начале XX века, как, например, психоанализ. По Фрейду, деятельность обусловлена папиным пенисом, и если у вас самого нет такого же, то вам не повезло, ибо вам кое-чего недостает и ваше действие является кастрированным.

Переезд в США дал Дюшану ещё и возможность отказаться от собственной идентичности («Я хотел бы почти освободиться от самого себя»), а не только от его идентичности как художника. «Мне очень понравилось чувствовать себя без корней. Потому что я действительно боялся влияния корней. Я хотел избавиться от него».

Праздная деятельность – это операция по деклассификации, по выходу из подчинённого положения и особенно из идентификации в профессии.

Вы отказываетесь называться и художником, и писателем […] Так какая же у вас профессия? – Ответ Дюшана: Почему вам так необходимо классифицировать людей? Да разве я сам знаю, кто я есть? Совсем просто – человек, «дышащий механизм» [.. J[51].

III. Двойное производство

Фото к репортажу Е. Кассина и Б.Трепетова о Всесоюзной художественной выставке в Центральном выставочном зале (Москва).

Журнал «Советское фото», № 6,1963

Концепция производства также поддаётся двойному прочтению: с одной стороны, она описывает функционирование капиталистического способа производства, с другой же – возникновение субъективности после отказа от него. Начнем с экономики. «Произведение не существует само по себе. Картины создаются теми, кто на них смотрит»[52]. Из такого определения можно вывести теорию ценности, согласно которой ценность тоже не существует сама по себе, – её, ценность, создаёт отношение.

Художнику очень нравится верить в «самостоятельную ценность своего произведения. Вот в это я нисколько не верю. Я искренне верю в то, что картина настолько же создаётся тем, кто на неё смотрит, насколько и художником»[53].

Ценность произведения не определяется ни вложенным трудом, ни понятием пользы. Содержательную теорию ценности Дюшан заменяет теорией отношений, которая во многих аспектах широко предвосхищает функционирование современной экономики, с её господством финансов.

С одной стороны, ценность определяется отношениями между художником и публикой. Произведение – это ко-продукция, изделие с двумя полюсами: «Всегда нужны два полюса – зритель и творец, – и возникающая от напряжения между ними искра даёт жизнь чему-то новому – как электричество»[54]. Публика, в виде нынешнего или будущего «созерцателя картины», вводит произведение в «реальный мир» и придаёт ему «общественную ценность». В творческом акте участвует не один только художник, ибо и зритель устанавливает контакт с внешним миром, расшифровывая и интерпретируя произведение, и также вносит собственный вклад в процесс творения. Жаку Рансьеру потому лишь удалось выдать за новшество своего «эмансипированного зрителя, который обозревает, выбирает, сравнивает, интерпретирует»[55], что он сумел совершенно обойти молчанием Дюшана.

«Я придаю тому, кто смотрит, такое же значение, как и тому, кто его (произведение) создаёт», а ещё, может быть даже большее, – публике, ибо в эти отношения она вносит не только собственное суждение, но и, главное, свои деньги.

С другой стороны, и публика также является продуктом новых авторитетов в области культуры (арт-критиков, музеев, прессы, куратора выставки т. д.) и особенно – культурной индустрии, организующей весь этот прекрасный мир. «Решают не художники, а авторитеты, – я имею в виду здесь и зрителей, и созерцателей картин любой эпохи, и знатоков, высоких ценителей своего времени, – они так же важны, как и тот, кто создал произведение»[56].

Фото к репортажу В. Ахломова, М. Панкина и др. о выставке «Семилетка в действии 1963» в Центральном выставочном зале (Москва). Журнал «Советское фото», № 2,1963

Но главное действующее здесь лицо – деньги, ибо их участие в отношениях того, кто созерцает, с тем, кто создаёт, определяет и их радикальный пересмотр, поскольку эти отношения становятся обусловлены и организованы «спекуляцией». В арт-рынке мы имеем очень ранний прообраз тех отношений, в какие вступает со «спекуляцией» «реальная экономика».

Да, это началось сразу после Первой мировой. Зарождался особый тип людей, задумывавшихся о покупке ради спекуляции[57].

Дюшан смещает процессы оценки к публике, к авторитетам, но именно «спекуляция» тут выступает оценкой окончательной (в точности как и в сегодняшнем финансовом мире). Самый отвлечённый процесс оценки вмешивается в «производственные отношения» и управляет их проявлениями (скорость, быстрое тиражирование, количество и т. д.).

Можно за десять минут сделать вещь, которая будет баснословно дорогой. И тогда – как для покупателя, так и для художника – есть искушение: самому воспользоваться этой вещью, поскольку она поможет удовлетворить потребность в спекуляции, постепенно распространившейся весьма широко, ибо она является формой конкуренции[58].

Дюшан называет спекулянтов паразитами, мошенниками или рэкетирами, ибо они напрямую не участвуют в процессе производства. На самом же деле они находятся внутри взаимосвязанных отношений и даже выдвигают фигуру onlooker’а[59] – оценщика совершенно особого свойства, ибо он обладает огромной властью в определении ценности.

Майк Уоллес, интервьюировавший в 1961 году Дюшана для канала WNTA, был шокирован беспощадным портретом современного искусства, который набросал художник. Дюшан объясняет:

Под мошенничеством я подразумеваю: делать деньги на фальшивом основании. Другими словами, живопись, которая сегодня обошлась вам в 10 центов, через двадцать лет, возможно, будет стоить не больше трех. Иначе говоря, у живописи не бывает реальной и окончательной ценности, потому что эстетическая ценность превращается в финансовую. Таким образом, если вы, пользуясь выгодным моментом, наживаетесь на живописи, производя много картин и наживая много денег, то это и называется рэкетом[60].

Спекуляция вводит бесконечность капиталистической валоризации в область искусства (деньги делают деньги, как и в любой другой капиталистической деятельности). Дюшан прекрасно осознаёт эту динамику и кризис, скрывающийся за ней.

Я полагаю, что цены в валюте внушают чувство тревоги. Если стоимость валюты увеличивается, нужно, чтобы вместе с ней росла и цена. Может ли нечто исчисляемое бесконечно расти? […] Если цена не будет расти, случится то, что обычно называют крахом, – внезапное падение из-за политической катастрофы или чего-либо другого[61].

Потребительский капитализм

При этом внедрение реди-мейда в арт-рынок, влекущее за собою уйму проблем, может многое прояснить для нас в природе современной экономики.

Продавать реди-мейды я не собирался. Смысл этого жеста – доказать, что можно творить, не думая подспудно, как бы на всём этом подзаработать[62].

Когда в 60-е годы художник-галерист из Милана Артуро Шварц занялся продвижением реди-мейдов, он, заручившись согласием «не-художника», сделал три вещи, от которых ранее отказался Дюшан: воспроизведение (он воспроизводит 8 копий «Фонтана» и других реди-мейдов), монетизацию (он присваивает им финансовую стоимость) и эстетизацию (он делает их произведениями искусства).

Дюшан хорошо понимает противоречие; он даже говорит об «абсолютном противоречии, но именно оно и приятно». И оправдывает своё решение в интервью ВВС. На вопрос: «Но ведь вы сами, выбирая определённые объекты и подписывая их своим именем, создаёте предмет в высшей степени коммерческий», – даёт ответы, в которых отсутствует свойственная ему проницательность: цены-де очень низкие, сопоставимые с любой другой живописью, а число копий строго лимитировано – вот и «нужно, чтобы они (реди-мейды) были подписаны. Они подписаны. И пронумерованы»[63]. Он в конце концов признаёт, что «невольно» внёс свой вклад в то, что называется «искусством», и, под давлением заново открывших его и осыпавших льстивыми похвалами авангардистов 1960-х, – в то, что называется рынком.

Меня это огорчает. Но в то же время, если бы я этого не сделал, то остался бы незамеченным. […] Вы правы, несомненно, есть сотня-другая людей, отказавшихся от искусства, осуждающих его, тех, кто доказал себе, что в нём нет никакой необходимости, как в религии и т. д. И кого это заботит? Никого[64].

Дюшан осознаёт: эстетизация неизбежно влечет за собою рынок сбыта. Новый реализм, поп-арт, ассамбляж – всё это

неодада, которое теперь называет себя новым реализмом, поп-артом, коллажем и т. д., есть дешёвое развлечение и живёт тем, что делало дада. Когда я открыл «реди-мейды», я замышлял обескуражить эстетический балаган. А они в неодада используют реди-мейды, чтобы открыть в них «эстетическую ценность»! Я бросал им в лицо сушилку для бутылок и писсуар – как вызов, – а они теперь любуются ими как эстетической красотой[65].

Дюшан признаётся в трудности выбранной позиции: ни вне, ни внутри, но всегда – на грани. Главное – он доказывает трудность или же невозможность практического отказа от труда только в индивидуальном порядке. Почему попытка избежать интеграции в экономику посредством лимитирования, подписывания и нумерации определённого количества копий оказывается бесплодной? Потому что подпись, воспроизведение и нумерация и есть условия для выхода произведения на рынок. В капиталистическом обществе подпись есть подтверждение как личности (автора), так и собственности, что хорошо известно и Дюшану – ведь его отец был нотариусом.

Подпись как защита оригинала и права собственности – условия современного производства и потребления. Когда вы покупаете продукцию класса «люкс» (Louis Vuitton, Prada и т. д.) или даже продукцию общего потребления (Adidas, Nike, iPhone и т. д.), вы платите не за товар, но за этикетку, и в действительности покупаете марку (автора). А подделка, в качестве практической «критики» экономики, является преступлением (против рынка и против собственности), и как таковое она и преследуется.

Костюм от Dior.

Фото Филиппа Потье.

Журнал L'Officiel, апрель 1960

Дюшан играет с подписью: умножает число имён, дабы раздробить и таким образом уничтожить личность (и автора).

Тотор – когда он пишет Анри-Пьеру Роше, Роже Морис или Морис – в письмах Бранкузи, Марсель Ди, Ди (Ворсед), (Марсель) Дюш, Рроза Марсель, Стоун оф Эйр, Дюш, Селяви, Марсель à vie, Рроза, Марсель Рроза и Марселяви, Марсель Дюшан в зеркале…[66]

Но с выходом на рынок подписи придётся расстаться со своим критическим, ироническим, юмористическим характером и обозначить марку и право собственности без каких бы то ни было экивоков (под страхом юридического преследования)[67]. Тогда как, если следовать желанию «не-художника», «наилучшее произведение искусства, какое только можно сотворить» – это молчание, ибо «его невозможно подписать и из него каждый может извлечь пользу» – поэтическое определение «коммунистического» авторского права[68].

Дюшан полагает, что ограниченное серийное воспроизведение вполне законно, в то время как репродукции «множественные, доходящие до ста пятидесяти, двухсот экземпляров […] действительно станут слишком пошлыми». Но стоит один раз обратиться к серийному воспроизведению, как в дело тут же вступает индустрия массового потребления, ибо она обладает всеми признаками «множественности» («бесконечное» репродуцирование оригинала, подписанного и яростно защищаемого законами об интеллектуальной собственности).

IV. Производство как процесс субъективации

Воспроизводить следует не предмет (реди-мейд), а уникальность субъективного опыта анестезии, встречи, события – предмет есть только их след. Чтобы сопротивляться оскудению и стандартизации объективности, происходящим в процессе «труда», или их исключить, Дюшан предлагает нам отнестись к «процессу творчества» как к процессу субъективации, а художника воспринимать как медиума. Творческий процесс не исключительно процесс художественного творчества. Он присутствует в любой деятельности.

Дюшан не столько описывает производство художественного предмета, сколько пытается «описать субъективный механизм, создающий произведение искусства». Хорошее произведение, плохое или так себе – не имеет значения, поскольку принципом и мерилом дюшановского искусства выступает не «прекрасное», а «готовность к действию» по трансформации субъектности. Говоря о деятельности художника, он использует необычную метафору, по-новому определяющую его роль: «художник действует как медиум» (то есть по примеру шамана, сказал бы Бойс, продолжая эту традицию), систематически возвращаясь к точке явного проявления субъектности.

Техники художника-медиума – это техники разума или техники создания самого себя, они активируют средоточия субъективации и, начиная с этой точки активирования, их становление и воспроизведение. Тогда деятельность художника-медиума должна проявляться прежде, чем субъектность застынет в «воспроизведении», прежде, чем средоточие потенциальных изменений личности откристаллизуется в манеру. Чтобы достичь этой точки, до формирования субъекта, чтобы добраться до протоличностных сил, до их интенсивности, темпоральности, необходимо создать «пустоту», полную анестезию, которую мы уже рассматривали, когда говорили о реди-мейде. Тогда порывание с обыденным опытом открывает путь в иное измерение, в «лабиринт вне времени и пространства», то есть во время зарождающееся, в быстрый рост возможностей. Такой отрыв от временно-пространственных координат чувственного опыта не даёт нам «изначальной» субъективности, которой было бы достаточно освободиться от подчинённого и порабощённого состояния, чтобы перейти к свободному развитию.

Этот отрыв даёт нам лишь начало лучей, направленных на процессуальность, имманентным ей способом порождающую собственные правила, собственные процедуры, свои техники, при помощи которых могут преображаться субъективности. Работа по созданию воспринимаемого органами чувств произведения, с помощью которого это преображение происходит, выходит за пределы как художника, так и зрителя. По Дюшану, художник никогда не «осознаёт полностью» собственную деятельность; всегда есть зазор между его намеренным замыслом и тем, что он делает в реальности, и он никогда не в силах проконтролировать, какое действие оказывает на воспринимающего, ибо и тот, в свою очередь, активно участвует в процессе, расшифровывая и интерпретируя деятельность художника и производимый ею эффект.

Йозеф Бойс. Я люблю Америку – Америка любит меня.

Фото Каролины Тисдолл. René Block Gallery. 1974

Все три дня своей акции Бойс провёл с койотом в загоне, оборудованном в нью-йорской галерее, в которую был доставлен укутанным в войлок прямо из самолёта на машине скорой помощи. См. также с. 74

Перенос субъективации от художника к воспринимающему вызывает osmos, «транс-субстанциацию», «трансмутацию» – термины, указующие как на переход одной субстанции в другую, так и, согласно Дюшану, на переход от одного способа субъективации к другому. Художник-медиум, подключаясь сам и подключая нас к силам, которые выше нас, производит не предмет, но серию отношений, сил, эмоций, составляющих столько же векторов субъективации. Больше, чем предмет или произведение, Дюшана интересуют «бестелесные» трансформации, производимые творческим процессом (транссубстанциации используемых инертных материалов), которые воздействуют на субъектность как самого художника, так и его публики. Творческий процесс – эстетический акт в том смысле, в каком он перемещает и перекомпоновывает поле возможного опыта и составляет механизм формирования новой системы восприятия и нового «серого вещества».

Высказанные здесь мысли Дюшана – это условия и действия, характерные для политического перелома, отхода от активности, одновременно и разрывающие отношения с действующей властью, и открывающие поле для сооружения новой субъективности. Но начинается всё с отказа, с разрыва.

Современное же искусство, не отказавшееся от труда – как художественного, так и наёмного, – напротив, становится лёгкой добычей капитала. Оно даже превращается в один из источников эстетизации потребления и всевозможных связей с властью.

Одна из главных арт-ярмарок в мире искусства Armory Show.

Фото неизвестного автора. Нью-Йорк. 2016

Энди Уорхол на «Фабрике». Фото Стивена Шора.

Манхэттен, 47 East Ave. 1964

Воспроизведение, монетизация, эстетизация, которые «не-художник» безуспешно попытался ограничить, были осознанно приняты и полностью использованы в творчестве Уорхола – безоговорочной капитуляции художника, ибо вместо отказа он безусловно подчиняется ценностям и логике рынка, денег, потребления: «Бизнес – это следующая ступень после Искусства. […] В эпоху хиппи все принижали идею бизнеса, говоря: “Деньги – это плохо” или “Работать – плохо”, но зарабатывание денег – это искусство и работа – это искусство, а хороший бизнес – лучшее искусство»[69].

Но условия «всеобщей купли-продажи», по Бодрий-яру, не подразумевают никаких расхождений с властью и даже наоборот – представляют её как абсолютную (где не остаётся никакого пространства для второй концепции дюшановского «производства»).

Если фигура художника сливается с фигурой бизнесмена или звезды, если Warhol[69] s factory [фабрика Уорхола] в точности соответствует принципам работы современного предприятия, то исчезают условия для восприятия искусства как «техники разума», механизма субъективации, техники воссоздания самого себя или определённой системы знаков, взывающих к мыслям и чувствам, и более нет возможности представлять роль художника как «медиума» субъективации.

Арт-критики сравнивают стиль жизни Дюшана с дендизмом, тогда как его поведение скорее сродни философам-киникам. Особенно во всём, что касается его вторжения в публичное пространство (провокация с целью разрушения традиций, стремление шокировать, эротизм – причем в особенности эротизм[70], – игры словами, юмор и т. д.). Уорхол же, напротив, есть образ циника в современном смысле этого слова.

Дюшан одним из первых понял, что в «контролируемых обществах», чьи очертания в начале века начинают проступать в художественной сфере много раньше, чем в других областях, искусство как институция, искусство в «социальном смысле слова», каким он его определяет, совсем не обещает полного освобождения, но, наоборот, составляет новую технику управления субъективностью. «Как наркотик искусство многим оказывается чрезвычайно полезно – или как лекарство, успокоительное»[71]. Только неучастие может открыть возможности не для доступа к искусству новой публики (то есть не к её демократическому «окультуриванию»), но к созданию и усилению способности воздействовать на реальность – способности, которой чудовищно не хватает нашей эпохе.

Потрясение для нас, по-видимому, придёт из чего-то совершенно другого, из не-искусства [anart], вообще не из искусства, и тем не менее что-то будет произведено. В конце концов, слово «искусство» [art] этимологически означает «искусное действие» [agir]. Не «делание», а «действие». В тот момент, когда вы действуете, вы являетесь художником. Формально вы не художник, вы не продаёте произведения, но вы совершаете действие. Другими словами, «искусство» означает «действие», «деятельность» любого рода. Для всех и каждого. Однако мы в нашем обществе решили разделить людей на группы – одни называются «художниками», другие – «докторами», и так далее, что абсолютно неестественно. […] Искусство, вместо того чтобы быть отдельной реальностью, заключённой в крошечную коробочку, каковым оно является сейчас, с таким-то количеством художников на столько-то квадратных метров, могло бы стать универсальным, стать человеческим фактором в жизни людей, каждый стал бы художником[72].

Капитализм, чьей конечной целью всегда является обогащение, воздействует на нас не только экономически. Он наделяет нас и определёнными способностями восприятия и чувствования, поскольку воспринимать и чувствовать есть функции активного действия. Праздная деятельность – антипод такого действия, для которого финальная цель (деньги) есть всё, а процесс – ничто. Капитализм буквально не существует, если не приносит доходов. Праздность же, напротив, полностью сосредоточена на процессе, на становлении субъективности и её способности действовать.

Образ действий: активное состояние, а не результат, – активное состояние, не придающее результату никакого значения. […]

Образ действий: опыт – результат не должен быть сохранен – он не имеет никакого значения[73].

Дюшан не приносит свою жизнь в жертву искусству – напротив, первичными, определяющими всё его существование факторами выступают способность действовать, образ жизни. Искусство есть одна из возможных техник, чтобы расширить и обогатить способность к действию, но при этом не единственная.

Тут важно жить с определенным поведением. Именно этому поведению и подчинены и моя живопись, и игры словами, которые я придумываю, и вообще всё, что я делаю, во всяком случае, с общественной точки зрения[74].

Праздное действие несравненно «богаче» деятельности капиталистической, ибо в нём присутствуют возможности, не ограниченные одной только экономической производительностью, но открывающие путь неопределённому становлению, которое как раз надо выстраивать, изобретать, оттачивать. Из праздной активности проистекает не эстетика, а экзистенциальная прагматика. С одной стороны, Дюшан показывает: чтобы действовать по-другому, нужно и жить по-другому, а с Другой – что при капитализме такая активность не может черпать силы в труде, а только в отказе от него, который и отсылает к другой этике, другой «антропологии».

Народная музыка. Фото Милана Павича.

Журнал «Югославия», № 5,1952

Может ли современный отказ от труда опираться на праздность, чтобы развить свой политический потенциал? Несомненно, ибо, возвращаясь к выражению Лафарга, ещё более «странное безумие» гуляет по планете: подчинённые слои уже требуют теперь не работы, а занятости.

– Никогда для вас творчество не означало труд: он всегда было для вас…

– Барьером. Я считаю, что трудиться ради выживания – нелепость. Но это уже другая история[75].

Это наша история, ибо сия нелепость всё ещё правит миром.

Список иллюстраций

С. 14. Брижит Бардо в гостях у Пабло Пикассо.

Фото Жерома Бьера. Канны, вилла «Калифорния». Весна 1956.

С. 24. Энди Уорхол в своей мастерской.

Фото Стивена Шора. Манхэттен, 47 East Ave. 1965–1967.

С. 29. Аукцион. Фото Дика Демарсико. Нью-Йорк. 1965.

С. 30. Торги за серию работ Дэмиена Хёрста Beautiful Inside Му Head Forever.

Фото неизвестного автора. Лондон. 2008.

С. 34. Дюшан. Три остановленных эталона. 1913–1914.

Музей современного искусства, Нью-Йорк.

С. 38. Дюшан. Кофейная мельница. 1911. Картон, масло, 33х 12,5 см. Галерея Тейт, Лондон.

С. 40. Различные фазы полёта пеликана.

Фото Этьена-Жюля Маре. Около 1882.

С. 43. Огонь. Фото неизвестного автора. Около 1920.

Фотоархив Библиотеки Конгресса США.

С. 44. Работники греются. Фото Али Равенна. 1950.

Фотоархив Библиотеки Конгресса США.

С. 52. Нам Джун Пайк. Перформанс «Дзен для головы».

Фото Хартмута Рекота. Висбаден. 1962.

С. 54. Юрий Альберт (Артель «Царь Горы»). Институциональная критика, искушаемая партиципаторностью. 2016.

Холст, акрил, 168x168 см. Из проекта «Аллегорическая абстракция».

С. 57. Синди Шерман. Из серии «Кадры из фильмов без названия». № 84.1978. Музей современного искусства, Нью-Йорк.

С. 62. Фото к репортажу Е. Кассина и Б. Трепетова о Всесоюзной художественной выставке в Центральном выставочном зале (Москва). Журнала «Советское фото», № 6,1963.

С. 65. Фото к репортажу В. Ахломова, М. Панкина и др. о выставке «Семилетка в действии 1963» в Центральном выставочном зале (Москва). Журнала «Советское фото», № 2,1963.

С. 71. Костюм от Dior. Фото Филиппа Потье.

Журнал L'Officiel, апрель 1960.

С. 74, 79. Йозеф Бойс. Я люблю Америку – Америка любит меня. Фото Каролины Тисдолл. René Block Gallery. 1974.

С. 81. Одна из главных арт-ярмарок в мире искусства Armory Show. Фото неизвестного автора. Нью-Йорк. 2016.

С. 82. Энди Уорхол на «Фабрике». Фото Стивена Шора. Манхэттен, 47 East Ave. 1964.

С. 87. Народная музыка. Фото Милана Павича. Журнал «Югославия», № 5,1952.

Маурицио Лаццарато (р. 1955, Италия) – философ, политический активист. Автор исследований в области биоваласти и современных медиа. Среди тем, занимающих М. Лаццарато, – проблемы «когнитивного капитализма» и «нематериального труда». В своих исследованиях неоднократно обращался к материалам современного искусства и кинематографу.

Участвовал в Венецианской биеннале 1998 года совместно с Groupe Knobotic Research.

В настоящее время живёт в Париже.

Публикации на русском языке:

Нематериальный труд ⁄ Пер. с. англ. С. Огурцова // Художественный журнал, № 69, 2008;

Искусство, работа и политика в дисциплинарном обществе и обществе контроля ⁄ Пер. с англ. Л. Бобряшовой // Художественный журнал, № 73/74, 2009;

Машина ⁄ Пер. с англ. А. Скидана, ред. пер. А. Пензина – см.: http://left.by.

Примечания

1

Беньямин В. О понятии истории ⁄ Пер. Д. Молока // Художественный журнал. 1995. № 7. С. 9. – Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, примеч. редакции.

2

Все цитаты без указания авторов принадлежат Марселю Дюшану или взяты из диалогов с ним. – Примеч. автора.

3

Marcadé В. Marcel Duchamp: La vie à crédit. Paris: Flammarion, 2007.

P. 490.

4

Праздность вследствие отказа работать вовсе не равнозначна «безделью», каким его понимает Джорджо Агамбен. Он имеет в виду «природу человеческую», тогда как отказ трудиться подразумевает борьбу (политическую) против капиталистических устремлений утвердить свои место и роль. «Ничегонеделание», как говорит Жак Рансьер J. Aisthesis, Scènes du régime esthétique de l’art. Paris: Galilée, 2011) со ссылкой на Стендаля, есть производное революции, оборотная сторона революционного «действия», «мочь всё и, вследствие этого, не делать ничего». По Рансьеру, обязанность искусства – противостоять этому новому «плебейскому принципу», что могло бы представлять собой вероятную генеалогию дюшановской лени, переносящую её из литературы в область искусства. – Примеч. автора.

5

Le Droit à la paresse — нашумевшая работа Поля Лафарга (1842–1911). Впервые появилась в 1880 году на страницах журнала LLgalité, редактором которого был Лафарг.

6

Свободное время, досуг {лат?).

7

Человек творящий

8

Томкинс К. Марсель Дюшан: Послеполуденные беседы ⁄ Пер. С. Дубина. М.: Grundrisse, 2014. С. 128–129.

9

Marcadé В. Laisser pisser les mérinos: la paresse de Marcel Duchamp. Paris: L’Echoppe, 2006. P. 47.

10

Ср.: «В конце концов, почему человек должен работать, чтобы жить? Бедолага заброшен на эту землю, его самого о том не спросили. Он обречён тут находиться. Самоубийство не всем под силу. Travaux forcés [каторжные работы] какие-то. Такая уж у нас участь на земле, мы вынуждены работать, чтобы дышать. Не вижу тут ничего замечательного. Я, например, легко представляю себе общество, где и у лентяев было бы своё место под солнцем» {Томкинс К. Марсель Дюшан. С. 128).

11

Mareadê В. Marcel Duchamp. С. 456.

12

Marcadé В. Laisser pisser les mérinos. С. 48. Ср. также с цитатой из К. Томкинса, приведённой чуть ниже.

13

Томкинс К. Марсель Дюшан. С. 129–130.

14

Томкинс К. Марсель Дюшан. С. 43.

15

Там же. С. 44.

16

Там же. С. 112.

17

Hahn О. Entretien: Marcel Duchamp // L’Express. № 684. 23 juillet 1964. P. 22–23.

18

Seitz W. What’s Happened to Art? // Vogue. February 15, 1963. P. 130.

19

Steegmuller T. Duchamp, Fifty Years Later // Show. February 15, 1963. P. 28–29.

20

Bougement D. de. Marcel Mine de Rien // Etant donné Marcel Duchamp. № 3. 2001 (1945). P. 143.

21

Имеется в виду работа Дюшана 1913–1914 года (см. с. 34). Для изготовления «Трёх остановленных эталонов» Дюшан взял три метровых отрезка нитки для штопки и, натянув их горизонтально над синим холстом, бросил на холст. Затем он зафиксировал лаком форму нитей, случайно приобрётенную при падении, и по этой форме вырезал деревянные «эталоны».

22

Duchamp du signe // Ecrits ⁄ Ed. М. Sanouillet. Paris: Flammarion, 1999. P. 227.

23

Hamilton H Le Grand Déchiffreur. Zurich: JRP / Ringier, 2009.

24

Томкинс К. Марсель Дюшан. С. 73.

25

Там же. С. 106.

26

Томкинс К. Марсель Дюшан. С. 73, 74.

27

«Событие происходит как разрыв по отношению к временно-пространственным координатам. И Марсель Дюшан сдвигает точку аккомодации, чтобы показать, что в стороне от отношений временной дискурсивности всегда есть возможное указание на точку кристаллизации события вне времени, которое пересекает время, стоит поперечно всем измерениям времени». – См.: Zahm О. Félix Guattari et l’art contemporain // Chimères, № 23 (1994). – Пришей. автора.

28

Duchamp du signe. P. 135.

29

Эйзенштейн С. Дисней. М.: Ад Маргинем, 2014. С. 21.

30

Там же. С. 39.

31

Там же. С. 18.

32

Duchamp du signe. P. 290.

33

Duchamp du signe. P. 279.

34

Три реди-мейда Дюшана: «Фонтан» (1917) – перевернутый писсуар, купленная в парижском универмаге сушилка для бутылок станет первым «чистым» реди-мейдом Дюшана (1914), название последней работы – «В преддверии сломанной руки» (1915).

35

Duchamp du signe. P. 391. Дюшан продолжает: «В этой лавке найдётся и кран, который перестаёт капать, когда его больше не слушают» (там же).

36

Ср.: «Да, неспроста ведь говорят о веке машин. То есть всё становится механизированным в этой жизни… Но, действительно, в тогдашней обстановке всё более привлекательными мне казались механографические, если угодно, формы выражения вместо старомодного подхода к живописи. Я хотел отойти от традиций и склонялся как раз к такому механистическому подходу» (Томкинс К Марсель Дюшан. С. 74). – Нримеч. автора.

37

Добавил обезличенности (англ?).

38

Hamilton H. Le Grand Déchiffreur. P. 122.

39

Collin Ph. Marcel Duchamp parle des ready-made à Philippe Collin. Paris: L’Échoppe, 1998.

40

СаЬаппе Р. Dialogues with Marcel Duchamp. New York: Da Capo Press, 1987. P. 16. (Marcel Duchamp. Entretiens Avec Pierre Cabanne. Paris: Belfond, 1967.)

41

Marcel Duchamp interviewed by Joan Bakewell. The Late Show Line Up, BBC UK Television. June 5, 1968.

42

Интервью на бельгийском радио – Jean Neyens. Will Go Underground: Radio Télévision Belge Francophone (1965) – transcript, trans. Sarah Skinner Kilborne, tout-fait: The Marcel Duchamp Studies Online journal, vol. 2, issue 4 (January 2002).

43

Marcel Duchamp. The Portable Museum / Ed. E. Bonk. London: Thames and Hudson, 1989. P. 252.

44

Marcel Duchamp. Notes / Ed. P. Matisse. Boston: G. K. Hall, 1983 (note 35).

45

Kuh K. Marcel Duchamp // The Artist’s Voice: Talks with Seventeen Modern Artists. New York: Da Capo Press, 2000. P. 89.

46

Charbonnier G. Entretiens avec Marcel Duchamp. Marseille: A Dimanche, 1994. P. 59.

47

Cabanne P. Dialogues with Marcel Duchamp. P. 31.

48

Английский художник Фрэнсис Бэкон раскрывает связь между диаграммой и возможной реальностью на примере «Кофейной мельницы»: «Нет, знаки созданы, и нам надо рассматривать предмет как если бы он был сделан в виде диаграммы. И видеть внутри этой диаграммы возможности внедриться туда для дел любого свойства» (из интервью с Ф. Бэконом – New York: Pantheon Books, 1975). – Примеч. автора.

49

Интервью на канадском радио – Guy Viau. То Change Names, Simply: Canadian Radio Television (1960) – transcript, trans. Sarah Skinner Kilborne, tout-fait: The Marcel Duchamp Studies Online journal, vol. 2, issue 4 (January 2002).

50

Cabanne P. Dialogues with Marcel Duchamp. P. 64.

51

Sanouillet М. Dans l’atelier de Marcel Duchamp // Les Nouvelles littéraires (décembre 16, 1964). P. 5. Ср.: «И он [Дюшан] сказал: “Да так, просто дышу – я respirateur^ разве этого недостаточно?”» (Томкинс К. Марсель Дюшан. С. 12).

52

SchusterJ. Marcel Duchamp, vite //Le Surréalisme, même, no. 2 (1957). P. 17. Ср.: «Без зрителя не будет и искусства, так ведь? Взгляда художника на его собственное произведение недостаточно, у него должен быть сторонний зритель. Я даже считаю, что зритель едва ли не важнее художника, поскольку он не только смотрит, но и выносит суждение» ?Т(Шкинс^ Марсель Дюшан. С. 84).

53

Charbonnier G. Entretiens avec Marcel Duchamp. P. 73.

54

Томкинс К Марсель Дюшан. С. 51.

55

Banciére J. The Emancipated Spectator. New York: Verso, 2009. P. 13.

(Le Spectateur émancipé. Paris: La Fabrique éditions, 2008.)

56

Charbonnier G. Entretiens avec Marcel Duchamp. P. 83–84.

57

Томкинс К. Марсель Дюшан. С. 57.

58

Charbonnier G. Entretiens avec Marcel Duchamp. P. 92.

59

Здесь – эксперт (англ?).

60

On the Hot Seat: Mike Wallace Interviews Marcel Duchamp // Art History, 23 (March 2000). P. 35–55.

61

Charbonnier G. Entretiens avec Marcel Duchamp. P. 88.

62

Томкинс К. Марсель Дюшан. С. 44.

63

Marcel Duchamp interviewed by Joan Bakewell.

64

Ibid.

65

Рихтер X. Дада – искусство и антиискусство: Вклад дадаистов в искусство XX века ⁄ Пер. Т. Набатниковой, науч, ред., примеч. К. Дудакова-Кашуро. М.: Гилея, 2014. С. 279.

66

Davila T. De l’inframince: Brève histoire de l’imperceptible, de Marcel Duchamp à nos jours. Paris: Editions du Regard, 2010. P. 57.

67

«Я письменно обязался больше не подписывать реди-мейд, чтобы защитить его воспроизведение», – писал Дюшан о копиях Шварца американскому художнику Дугласу Горслину, просившему его подписать копии других реди-мейдов – до заключения контракта с итальянской галереей он легко на это соглашался (Marcadé В. Marcel Duchamp. P. 482). – Примеч. автора.

68

Ibid.

69

Уорхол Э. Философия Энди Уорхола (от А к Б и наоборот) ⁄ Пер. Г. Северской. М.: Д. Аронов. С. 84, 85. 2002.

70

«Я могу ухватывать вещи своим интеллектом, как пенис ухватывается влагалищем». – Примеч. автора.

71

Томкинс К. Марсель Дюшан. С. 84.

72

Marcel Duchamp interviewed by Joan Bakewell.

73

Marcel Duchamp. Notes (note 26).

74

Marcel Duchamp. Notes (note 26).

75

Marcadé В. Marcel Duchamp. P. 285.

Content

Маурицио Лаццарато
Марсель Дюшан и отказ трудиться

Вступление

I. Отказ от труда, «великая лень»

II. «Кофейная мельница»: между (футуристским) движением и (кубистской) статикой

Реди-мейд – метод лентяев?

Художественная деятельность ничем не отличается от любой другой

Реди-мейд – техника разума

Против речи

Rrose Sélavy

III. Двойное производство

Потребительский капитализм

IV. Производство как процесс субъективации

Список иллюстраций

Примечания