Tony Lonk

Культ праха

Посвящается тому, кто честен, но обманут.

Глава 1. Продающие надежды

– Нет, – грустно произнёс Вилли по кличке Бык, – ты водишь меня за нос, дружище. Любви не существует. Её просто нет, а нас так нагло обманывают тысячи лет. И ты сейчас меня гнусно обманываешь, слащавый гадёныш. Зачем тебе это нужно?

Бык был жалок. Опасный верзила, сколько бы им не было выпито, всегда держал лицо и не говорил лишнего. Бык справедливо считался самым буйным и непредсказуемым компаньоном из всей команды судна «Джуди», курсирующего в коварных северных водах. Рудольфу было хорошо известно об этом. Он не раз оказывался свидетелем поражающих его болезненную восприимчивость безнравственных картин, которые в прежние времена не марали красивое полотно благополучной жизни, доставшейся ему по наследству. Вечерами он прятался в своей крошечной каюте, прислушиваясь к звукам, не предвещающим ничего хорошего. Хозяин экспедиции до смерти боялся тех, за чьё подчинение было хорошо заплачено.

Невольно оказавшись лицом к лицу с Быком, Рудольф впал в глухое отчаяние. За всё время нелёгкого пути из раза в раз ему казалось, что отчаяние его вот-вот прикончит, но как выяснилось, тяжкие испытания послужили для него хорошим уроком, который он усвоил слишком поздно. Жуткое состояние свело на нет все чувства и реакции, в результате чего Рудольф даже не заметил, как сел с Быком за один стол, разделяя с ним отвратительное пойло – самое святое, что было у команды. Случайно обнаружив, что грозный Бык на самом деле просто Вилли – такой же человек, как и все, Рудольф впервые забыл о сожалении, признавая своеобразную пользу от противоречивой связи с моряками, которые походили скорее на пиратов, чем на обычных работяг.

– Нас никто не любит, – продолжал Вилли, – мы никого не любим. Мы и самих себя не любим. Любви нет – есть нелюбовь. Она повсюду. Это самое честное чувство из всех, которыми нас наградил Господь.

Вот была у меня одна дама. Красивая, знаешь, пышная – так бы и съел…и зря не попробовал. Так вот, она говорила мне, что любит, представляешь, любит меня! Ради неё я бросил семейное дело, оставив отца с братьями без помощи. Пошёл на китобойный промысел. С первых выходов на большую воду работал усерднее всех в команде. Терпел презрение корабельной плесени – людей, чьи славные времена остались в далёком прошлом. Не знал отдыха и покоя. Терпел, терпел и снова терпел. Думал, что найду, заберу, добьюсь, выгрызу всё, что ей нужно. Мечтал, что рядом со мной она будет счастлива, понимая, что у неё ни в чем не будет нужды. Да…такое дело.

– Для неё этого оказалось недостаточно? – спросил Рудольф.

– Нет, – раздражённо ответил Вилли, – она сказала, что не может любить меня – убийцу существ, более разумных, чем я сам. Представляешь?! Нигде таких баб нет, а я отыскал на свою голову! И где та любовь, из-за которой ты так трясёшься?! А ведь я был готов отдать за неё свою жизнь.

– Значит, ты её любил.

– Я не любил. Я ошибался. Мой выбор слишком дорого мне обошёлся. Без меня, отец и братья вскоре пошли на дно. Сначала на суше, а затем – на большой воде. Взбалмошная красотка сгубила четыре жизни.

– Как её звали? – по непонятным для себя самого причинам заинтересовался Рудольф.

– Джуди.

– Это всё объясняет. Теперь я согласен – ты её и вправду не любил.

– Не любил. Ошибался. В первый и последний раз.

Едва договорив, Вилли свалился на пол. Не изменяя своей коронной привычке, он тихо уснул, наверняка отправляясь на очередное свидание с нелюбимой Джуди, поселившейся в его сердце, душе и красочных сновидениях, где всё складывалось для него прекраснейшим образом.

Рудольф было задумался над словами грозного верзилы с маленьким разбитым сердцем, но в его душе не было отклика на претенциозное предположение вечного моряка, который за всю свою жизнь задержался на суше в единственное время, когда питался молоком матери. Он дал себе слово, что никогда больше не станет кривить душой, отвергая то, что неудобно или страшно принять.

На короткий миг Рудольф превратился в Руди. Он вспомнил свою любимую. Руди трепетно хранил память обо всём, что было связано с ней. Каждый день этой странной экспедиции он прокручивал в своей голове один из их последних разговоров.

«Когда всё закончится, мы уплывём с тобой к северным землям Лальдируфф и совершим большое путешествие к моей мечте. Да, сначала исполнится моя мечта, а затем и твоя. Всё справедливо, Руди. Я это заслужила уже сегодня.

Сейчас я здесь и с тобой, но мне так хочется быть там. Услышать голос земли. Быть далеко от всего этого кошмара. Ожидание невыносимо. Оставаться – смерти подобно. Лучше устало бродить там, в недружелюбном холоде, чем здесь – в лицемерном пекле».

– Она врала, – невнятно пробурчал Вилли.

– Кто? – испугался Рудольф.

– Баба. Моя баба, будь она неладна. А ты, дурак, носишься с этой дурацкой вазой. Столько денег потратил ради бестолковой любви.

– Не ваза, а урна, – сурово поправил Рудольф, – и это мои деньги! Вам ли не всё равно, за что вы получаете неоправданно завышенную плату?!

Вилли по кличке Бык едва ли не впервые в жизни испытал слабое чувство вины.

– Что с ней случилось? – спросил он, не подымаясь с пола.

– Её убили.

– Всё же лучше, чем мне. Она хотя бы не сказала тебе, что есть твари умнее тебя и не обманывала, когда говорила, что любит. Наверное. Ты – счастливчик, дружище.

– Сам себе завидую, – печально произнёс Рудольф, после чего поспешил исчезнуть.

Войдя в свою каюту, Рудольф осторожно достал то, ради чего ему пришлось отважиться на этот сумасшедший поступок. Урна с прахом его любимой Авроры вызывала в нём чувства любви, горечи и даже зависимости, а у команды судна «Джуди» – ехидные насмешки.

Весь этот путь был ради неё. Рудольф не пожалел всего, что имел ради того, чтобы прах Авроры был развеян на Севере. Она должна была навсегда остаться на землях Лальдируфф, где истинный голос земли будет вечно петь самую грустную в мире песню, оплакивая её гибель.

Теперь любовь доставляла Рудольфу нечеловеческие страдания, но всё же он от неё не отказывался, как в свое время это сделал Вилли и тот человек из прежней жизни, которого Руди презирал больше всех на свете. Любовь убила Руди. Он умер вместе с Авророй 26 мая 1994 года.

Никто из команды «Джуди» даже не подозревал, что выпало на долю человека, над которым они так грязно потешались с самого первого дня. Знай они правду, вряд ли что-то изменилось бы. Они не имели ни малейшего представления о другой жизни и в той, другой жизни для них не нашлось бы достойного места. Им было неведомо, что где-то совсем недалеко могут так просто убить того, кто умнее самого сильного. Что в случае, когда один человек пытается сделать нечто поистине важное для миллионов, ему обязательно вынесут приговор – чаще всего смертный. Что в случае, когда ради интереса одного человека страдают миллионы, такому человеку открываются все дороги – чаще всего к власти. Члены команды «Джуди» были счастливы в своем неведении.

Глава 2. Предающие надежды

– Просыпайся, шеф! – противно прокричал Крыса.

Он был как всегда пьян и невыносим, но даже этот мерзкий мужик никогда не вторгался в каюту Рудольфа так рано и так нагло.

– Что случилось?! – испугался Рудольф.

– Бык зовёт тебя на серьёзный разговор и как можно скорее. Торопись! Это нужно тебе, а не нам.

Первое, о чём подумал Рудольф, вызвало в нём счастье и страх одновременно. Предполагалось, что они прибыли к цели. «Оказывается, путь не так долог. Наглые морды явно завысили цену своих услуг, но чёрт с ними! Наконец-то я отмучился!», – подумал он. Вслед за этим наступило оцепенение. С момента принятия решения и за все дни с начала курса судна «Джуди» по северным водам, он ни разу не думал над тем, что будет делать, как только окажется на землях Лальдируфф. Его договорённости с командой «Джуди» были весьма сомнительными, и только сейчас он понял, что его необыкновенное желание слишком ограничено простыми человеческими обстоятельствами. Но всё же он смог совершить то, на что никогда до этого не был способен.

Неоднозначная радость продлилась недолго. Подойдя к Быку, первым делом, Рудольф посмотрел вокруг. Перед ним открылась привычная картина – вокруг судна был всё тот же океан. Тот же холод, тот же цвет, тот же запах и те же звуки. Но самым неприятным оказалось вовсе не однообразие окружающего пространства, означающее крах маленькой надежды. Перед ним вновь стоял тот же Бык. В нём не было того ранимого Вилли, с которым можно было нормально поговорить.

– Посмотри туда, – неохотно произнёс Бык, показывая трясущейся рукой вперед, – там Лальдируфф.

– Я вижу только океан и горизонт.

– Правильно, а вот за самим горизонтом земли Лальдируфф. Мы свою работу выполнили. Через два часа отправляемся обратно.

– Нет! – закричал Рудольф, – мы так не договаривались!

– Мы договаривались, что я покажу тебе, где находятся земли Лальдируфф, предоставлю своё судно, соберу команду, и мы пройдём по нужному маршруту. Я всё выполнил.

– Но мы не на месте!

– Моя малышка «Джуди» не сможет добраться туда, куда ты так глупо рвёшься. Мы уже сейчас далеко зашли. Опасность под нами и вокруг нас. Твоя блажь слишком дорого стоит. Даже я столько не возьму. Так что иди, доставай свой кувшин и бросай его за борт. Какая ей разница? Мёртвая – значит, мёртвая. Ей всё равно. Нас всех не спеши хоронить.

– Ты обманул меня!

– Обманул и сделаю это снова. Я обманывал, обманываю, и буду обманывать всех без исключения. Когда требуется, я и самого себя обманываю. С огромным удовольствием. Все уважаемые люди обманывают. Тебе никто не мешал обмануть меня сильнее.

– Хватит!

Отчаянное положение сводило Рудольфа с ума. Больше он не мог себя сдерживать. Его тело начало самопроизвольно дёргаться, а сам он впал в состояние, похожее на детскую истерику.

– Мальчик, этот позор будешь демонстрировать, сидя на коленях у своего папочки, – издевательски продолжал Бык, – не всё в этой жизни будет так, как тебе хочется. Твой папаша не настолько богат. Успокойся и займись делом!

– Я этого так не оставлю! – не унимался Рудольф, – Это будет последнее путешествие твоей малышки «Джуди»! Ты горько пожалеешь о своей ошибке, когда лишишься всего! От меня ты не получишь ни копейки и то немногое, что ты сумел собрать для себя, обманом, шантажом и манипуляциями, с тебя вытрясут нужные люди! То, что ты у меня уже взял и успел потратить, тебе придётся отработать, но уже на моих условиях! Только на моих условиях!

Бык слушал угрозы спокойно и уверенно. И всё же, что-то его явно напрягало, поскольку он не добивал своего противника фирменной насмешкой. В словах Рудольфа крылись сила и смысл. Бык прекрасно понимал, что «слабак» способен на многое, если у него есть нужное намерение и влиятельный отец. Но такие как Бык не сдаются. Рудольф провоцировал его, не осознавая возможные риски. Только после того, как Бык ударил его по голове, до Рудольфа дошло, что во время одностороннего конфликта он повёл себя крайне неосторожно, но уже ничего не мог с этим поделать. Озарение было кратковременным. Тяжёлая рука Быка выбила из него и без того непрочное сознание.

Очнувшись, он не поверил своим глазам. Быка, Крысы и вообще всего зверинца из команды «Джуди» не было рядом. Разбойничье судно исчезло за обозримыми пределами вокруг. Поверженного Рудольфа бросили на большой дрейфующей льдине, не забыв оставить рядом с ним его вещи и несколько порций сюрстрёмминга. Бык полагал, что нет ничего хуже голодной смерти, и от себя дал, как ему казалось, всё необходимое для того, чтобы «жидкая отцовская сопля» мог этого избежать.

Осознав своё положение, Рудольф начал судорожно перебирать всё, что валялось небрежно сброшенное в одну кучу. Напоследок, он должен был отыскать главное среди ненужного. К счастью, урна нашлась. Обречённому на смерть не оставалось ничего иного, кроме как признать, что совсем скоро он присоединится к своей милой Авроре и вместе они найдут свой вечный покой где-то недалеко от Лальдируфф.

Прижав урну крепко к груди, Руди лежал, под покровом когда-то ценных для него вещей и пытался уснуть, надеясь, что уже никогда не проснётся. Желанный сон был близко, но ненавистные воспоминания удерживали Руди в бодрствовании.

«Они убили тебя», – обращался он к образу любимой, – «они лишили тебя праздника, но я не мог позволить им лишить тебя мечты. Прости, что у меня не получилось. Все старания были напрасны. Только теперь я понимаю тебя. Жаль, что так поздно».

Ему казалось, что образ Авроры вышел из его грёз и образовался рядом с ним в реальности. Он видел её тёмный силуэт, склонившийся над его оцепеневшим от холода и смертельного ужаса телом, слышал тихий, ещё незабытый, голос, чувствовал нежные прикосновения, по которым так скучал. Волшебным образом она помогла ему уснуть.

Глава 3. Предпоследняя капля

В полночной темноте очнись,

Опомнись и спаси лишь тех,

Чьи души борются за жизнь,

Против самих себя.

Расчисти небо для светил,

Больших и малых.

Для тех, чей путь закрыт, –

Открой им свет Луны.

Их мир найдётся сразу же,

Мир воспоминаний небывалых.

Дойдя туда, восторжествует каждый, кто забыт.

Я буду там. Раба мечтаний малых.

Аврора казалась такой реальной и близкой. Разрываясь между двумя условиями, Руди усомнился в том, где же была правда. Желаемое условие – появление Авроры. Он почти поверил, что её гибель и его ужасное путешествие к Северу – это самый изощрённый и затяжной ночной кошмар, который подходил к концу. Но время обличает любые иллюзии, не давая правды, а меняя само отношение к неправде. Одна секунда может обрушить годы кропотливого созидания, что уж говорить о скромной горстке неоправданных надежд. Действительное условие доказывало ему подлинную степень его положения единственным неоспоримым фактом – ничего не менялось.

Её голос постепенно утих, тёмный силуэт растворился во мраке, а переживаемое им чувство бесконечного падения резко сменилось отчётливым ощущением прочной поверхности, чудовищно холодной и неприятной для его тела. С Авророй ушла прекрасная ложь, прихватив за собой остатки чистого разума Руди.

Когда Руди отважился открыть взор на новую реальность, в первые мгновения ему пришлось выдержать болезненный натиск света. Свыкшись с новыми условиями видения, он стал рассматривать то, что напоследок давала ему жестокая судьба. Первыми показались сливающиеся в большое тёмное пятно, а затем стихийно расползающиеся вокруг него силуэты необычайно высоких и странно одетых людей. Их лица, выныривающие из сумрака, казались абсолютно одинаковыми. Незнакомцы бесцеремонно распоряжались его вещами, но он всё ещё не мог отдавать себе отчёта в том, что вообще происходило у него перед глазами и на какие ещё неприятности он может рассчитывать в будущем. Один из них заметил, как Руди наблюдал за их действиями, но всё так же беззастенчиво продолжал перебирать вещи. Именно он нашёл урну. Гордясь своими зоркими глазами, он радостно отдал урну главному среди них.

– Не трогайте! Эта вещь не представляет никакой ценности для вас! Оставьте её! – как мог, кричал Руди.

Разумно предполагая, что северные аборигены, разговаривающие на своём языке, его не поняли, он хотел броситься на великанов с боем, но у него не нашлось сил даже пошевелиться. Его тело крепко сковал холод.

– Для нас ценно то, что находится внутри этого сосуда, – степенно ответил тот самый – главный из них.

– Вы понимаете мою речь? – ужаснулся Руди.

– Мы все говорим на одном языке, если в этом есть необходимость. Не путай нас с дикарями, одним из которых являешься ты сам. Мы – дети Великого Духа Альель. Каждый из нас и есть Альель. Мы ведаем о прошлом, настоящем и знаем то, чему только суждено появиться – все возможные варианты и те, которые определённо образуются в будущем для развития необратимых событий и процессов.

– Мне это ни о чём не говорит.

– Не смей проявлять дерзость по отношению к Гальягуду! – гневно произнёс самый суровый из них.

Пытаясь отстоять великую честь главного, самый суровый из них схватил Руди за грудки и стал угрожающе смотреть в глаза схваченной им будущей жертве. Он не предпринимал никаких действий, однако, с явным нетерпением ждал нужного ему приказа Гальягуда. Всем своим естеством он показывал решительную готовность выбить из Руди скудные остатки жизни. Это был самый злой из самых злых людей, с которыми Руди сталкивался в своей жизни, с самыми злыми глазами и очевидно самыми злыми намерениями. В беглом сравнении, которое он мог себе позволить, Бык и мутная команда судна «Джуди» казались самыми добрыми и отзывчивыми представителями северных широт. Он не видел другого выхода, кроме как сдаться явно великой силе и позволить самому злому человеку выбить из него те действительно скудные остатки жизни, на которые тот так охотно посягал. Почуяв слабость и смирение своей жертвы, злой человек разъярённо встряхнул Руди, очевидно рассердившись на то, что слабое и обречённое существо не имело намерения хоть как-то ему сопротивляться.

– Оставь несчастного, Вугго, – приказал Гальягуд, – мы не в обиде на него.

Вугго не посмел ослушаться Гальягуда, хотя внутренне он не понимал и не принимал его решения. Злой человек отпустил Руди и ушёл к своим – наверное, таким же безжалостным варварам, которым, к счастью, до Руди не было дела. А вот Гальягуд всё ещё стоял рядом, и это едва ли предвещало что-то хорошее. Склонившись над Руди, он произнёс:

– Мы покидаем тебя, не отнимая честь, с которой ты пришёл на наши земли. Ещё немного и Альель вознаградит твоё терпение. Смерть будет тебе в радость. Ты прошёл достойный путь. Всё было не напрасно. Благодарим тебя за твой подарок – он бесценен. Её мы ждали сотни лет.

– Зачем?

– Тебе не нужно знать.

Не прощаясь, Гальягуд оставил его. Все они бодро направились к своим спасительным одеждам. Это были огромные купола, обтянутые шкурами диких неведомых зверей, надевая которые незнакомцы прятались от опасностей Севера. Снаружи были только их головы, причудливо выныривающие сверху. Эти странные и смешные одежды были их отличительным атрибутом среди народов Лальдируфф, надёжной защитой от холода и нападений врага, которого они так ни разу и не повстречали, их единственной личной вещью и домом.

Гальягуд торжественно нёс бесценный подарок Руди. Рядом с ним шёл тот, кто отыскал урну. Ему полагалось поощрение за находку, и он обрёл новый статус в их сакральном обществе – его слово стало весомым. Теперь он мог говорить всё и всегда быть услышанным.

– Почему мы бросили его умирать? – спросил он Гальягуда, впервые пользуясь своим правом.

– В нём почти не осталось жизни. Он принадлежит смерти, – ответил Гальягуд.

– Я видел в его глазах тот блеск, которого нет у умирающего человека.

– Ты ошибся, Уллиграссор.

Почуяв перспективы новых возможностей, Уллиграссор решился на протест, не сомневаясь в верности собственного убеждения.

– А если я не ошибся? Он – посланник, отдавший нам этот великий подарок, которым и сам немало дорожил. Бросив его на верную, и, возможно, несвоевременную погибель, мы осквернили тот дар, без которого нам не обойтись на пути к нашему счастью. Своим низким поступком мы доказали, что не достойны возвращения.

– Это решит Альель, – сурово произнёс Гальягуд, явно сожалея, что Уллиграссор обрёл силу собственного слова.

Остальные из необыкновенной группы шли следом, внимательно слушая неприятный для них разговор. Все они, а особенно Вугго, поддерживали Гальягуда и были очень злы на Уллиграссора. Это не означало, что они поддерживали Гальягуда. Им требовалось время, чтобы привыкнуть к мнению Уллиграссора, как и вообще ко всему, что он скажет в будущем. Они понимали, что и Гальягуд, и Уллиграссор одинаково правы, и это стало серьёзным препятствием в самом начале их торжественного пути. Их противоборствующие истины не позволяли им двигаться дальше.

– Альель должен решить его судьбу прямо сейчас, – предложил Уллиграссор.

– Это невозможно, – сказал Вугго.

– Не делись с нами придуманными тобою ограничениями, Вугго! – не выдержал Силгур – самый мудрый из них, – Уллиграссор прав. Мы определили участь этого дикаря, хотя такие решения на землях Лальдируфф принимает только Альель.

– Мы и есть Альель! – сопротивлялся Вугго.

– Вугго, не говори то, о чём вскоре пожалеешь, – вмешался Муниярд – тот, который находил компромисс даже там, где компромиссу не было места, – мы всего лишь дети Альель. Ты готов посягнуть на силу и власть Отца?

Почувствовав силу сопротивления достойных оппонентов, Вугго попытался затормозить накал обычной для себя неудержимой ярости. Он не мог тягаться с мудростью и знаниями Силгура и Муниярда. Как бы не старался Вугго, природная ярость оказалась сильнее верного осознания.

– Как верный сын Альель, я несу его волю! Моё желание – это его желание!

– Прости Вугго, но ты – самый глупый ребёнок Альель, – безжалостно нападал на гордыню Вугго мудрый Силгур, – не гневи его! Мы сейчас находимся недалеко от места, где может всё свершиться. Я готов отнести дикаря туда и предать его суду Отца.

– Мы все пойдём, – решил Гальягуд.

Предстоящее дело требовало от них чёткого разделения. Пятеро оставили свои тяжёлые одежды, освобождая место для будущей ноши. Вугго взял с собой Сларгарта и вдвоём они отправились к ближайшим территориям, где обитали звери. Гальягуд, Вуррн, Мигурнок и Рарон взяли на себя груз чужих куполов и пошли к месту Альель, а Уллиграссор Силгур и Муниярд вернулись обратно, чтобы забрать Руди.

– Позвольте мне поговорить с ним, – обратился к остальным Уллиграссор.

Силгур молча остановил Муниярда и одобрительно кивнул.

Руди всё еще оставался в сознании, обречённо и умоляюще глядя в бескрайнюю даль. Он нуждался в тепле и облегчении. Подойдя к нему, Уллиграссор присел рядом. Его добродушный взгляд и приятная улыбка вызвали у Руди чувство доверия, которое было скорее отчаянным, чем честным.

– Скажи мне своё имя, – попросил Уллиграссор.

– Рудольф…Руди…просто Руди.

– Я пришёл за тобой.

– Кто ты?

– Уллиграссор. Ты – мой друг. Не бойся меня.

– В местах, откуда я родом, так быстро друзей не заводят, – с опаской произнёс Руди.

– Пока ты здесь и пока мы рядом, я – твой друг, – обезоруживающе приветливо ответил Уллиграссор, – и ты будешь моим другом.

– Пока я здесь…

– Прости нас, Руди. Мы очень устали. До этого дня мы скитались, не выходя за пределы бесконечных страданий. Воины истины. Охранники вечных знаний. Странники пустоты. Нам очень тяжко. Я не спал с тех времён, когда всё было хорошо. Кажется, я никогда не спал.

– Нам всем не мешало бы отдохнуть.

– Не сейчас. Силгур и Муниярд отнесут тебя к нашему Отцу.

– Зачем? – удивился Руди, – я умираю…

– Не нам определять час твоей смерти. Всё решит Альель.

– Он справедлив, – сказал Муниярд.

– И милостив, если на то его воля, – сказал Силгур.

– Пускай решает, – сдался Руди.

В середине пути сумрак растворил их образы в Сизой пустоши Лальдируфф. Одна из загадок этого места заключалась в том, что ни одно живое существо, попавшее в пределы Сизой пустоши, не могло рассчитывать на собственные органы чувств. Густой сизый сумрак лишал зрения, застойный воздух блокировал возможности обоняния, а холод устранял все остальные ощущения. Каким бы острым не было природное чутьё, оно мгновенно терялось, словно его никогда и не было.

Силгур и Муниярд шли уверенно, словно для них не было и не могло быть препятствий. Они несли Руди не как поверженного врага или пойманную добычу. К своей ноше Муниярд, а особенно Силгур относились с глубоким почтением, но самым добрым и милосердным из них казался Уллиграссор. Он следовал за ними, так же бесстрашно и уверенно.

– Что со мной будет? – спросил Руди.

– Ты пройдёшь испытание предпоследней капли, – ответил Муниярд.

– Великое действо, – добавил Силгур.

– Я слишком слаб для испытаний, – возразил Руди.

– Именно это испытание даст тебе то, в чём ты нуждаешься, – утешал Уллиграссор, – как обычный дикарь, ты не знаешь о своей подлинной потребности, лишая себя возможности отыскать верный путь, дабы пройти его.

– Предпоследняя капля даст тебе новую силу и радость жизни, либо спокойную смерть, – пояснил Силгур.

– Обычная капля вынесет мне вердикт?

– Капля за каплей нас наполняет жизнь и сила, – сказал Муниярд.

– Капля за каплей из нас уходит сила и жизнь, – сказал Силгур.

– По капле измеряются пределы наших внутренних ресурсов, терпения, возможностей, – сказал Уллиграссор.

– Последнюю каплю все живые существа считают самой страшной, – поведал Силгур, – последняя капля воды говорит нам о предстоящей жажде, иногда смертельной, и только когда жажда становится реальной угрозой, приходит осознание собственной глупости, ведь живое существо не сделало ничего, чтобы этого не случилось. Оно не сохраняло свой источник и не искало нового. Оно приспосабливалось. Оно доверило своё будущее тому, чего не знает. Это осознание страшное, но короткое, ибо мало кто принимает свои ошибки в расцвете жизни, а особенно – когда близится смерть.

Последней каплей воды не потушишь огонь, который может превратиться в угрозу ужасного пожара, испепеляющего всё на своем пути. Это удел диких людей. Вашими руками появляется огонь. Вашими делами торжествует разрушение. Но без помощи природы и того, что создано не вами, вы не сможете созидать новое или бороться с разрухой, разрастающейся при содействии вами подобных. Но не всегда эта помощь будет вам доступна. Иногда природа уступает вашему разрушению и не позволяет вам его предотвратить, чтобы вы смогли получить только то, что устроили себе сами. Природа осознанно несёт вечную жертву, но это не означает, что она не может карать.

Последняя капля терпения рушит личную власть человека над собственной жизнью и всем тем, что в ней происходит. За пределы терпения выходит тот, кто больше не в силах справляться с самим собой. Выходя туда, мало кто может вернуться обратно. Остаётся только путь бесконечного сожаления. Каждый выбирает своё направление. Кто-то сожалеет о том, что столкнулся с непреодолимым барьером. Кто-то сожалеет о связи с людьми, причастными к его страданиям. Кто-то сожалеет о том, что потратил все свои силы на терпение. Существует масса вариантов, которые не несут в себе истины. А кто вообще по-честному нуждается в истине?

Считается, что последняя капля – палач. Все знают, но почти никто не признал, что последняя капля приносит божественное облегчение от тяжести, оставляемой её предшественницами. Последняя капля даёт определенность того, что вот-вот должно произойти. Она дарует свободу, которой важно уметь правильно распорядиться. Всё это предопределено судьбой, но превращено в заблуждение человеком.

– Альель поведал нам великую силу предпоследней капли, – продолжил Муниярд, – в момент, когда настаёт очередь упасть предпоследней капле, принимается роковое решение, что же будет дальше. Последняя капля – проводник к неизбежному.

– Ничего не понял, – сказал Руди.

– Предпоследняя капля обостряет до предела чувства страха, отчаяния, беспомощности. Она – невыносимость. В ней находится вся тяжесть пережитого ранее: всего того, что казалось лёгким и простым, но на самом деле ломало хрупкую природу существа. Но никто не знает, что за этой каплей будет последняя, дарующая облегчение. Каждый, переживая пытку ужаса, думает о том, сколько ещё придётся ждать, терпеть, находиться в смирении. Предпоследняя капля не оставляет человеку выбора. Этот миг определяет, что будет дальше и будет ли вообще что-либо.

– Я не хочу этого, – живо отреагировал Руди.

– Благо, для этого не требуется твоё желание, – ответил Силгур.

Остаток пути к месту Альель они прошли, не проронив ни слова. Слишком много было сказано до этого. «Лучше бы я ничего не знал», – думал Руди, пугаясь собственных фантазий, навеянных рассказами Силгура и Муниярда. Уллиграссор видел его страдания, вызванные страхом перед неизвестностью, но не смог придумать, как ему помочь, поэтому оставил всё как есть, делая вид, что ничего не замечает.

Преодолев Сизую пустошь, а затем череду нелёгких подъёмов и крутых спусков по Плачущим склонам, великаны остановились, словно им требовалось восполнить силы для чего-то сверхважного. Внезапная перемена, остановившая их стремительное движение к цели, встревожила Руди, который не знал, что их путь близился к концу. Вдали уже виднелись купола. «Лучше бы это был не конец… или… лучше бы это был конец», – окончательно запутался Руди.

Гальягуд и Вуррн неспешно готовились к сакральному действу. Мигурнок перебирал свои тайные снадобья, создавая питьё, которое предназначалось для Руди. За время ожидания он успел отдельно смешать некоторые экстракты для личного пользования вопреки запрету Гальягуда. Тот всегда ругал Мигурнока за создание зелья, усыпляющего разум. Соблазну хотя бы ненадолго слиться с пустотой, в которой проявлялось прекрасное забытьё, поддавались все, кроме Рарона и Вугго, презирающего Мигурнока за предоставленную им возможность и самого себя – за слабость, ибо несколько раз и он сам уходил туда, откуда не хотел возвращаться. Гальягуд гневался и просил для Мигурнока наказания свыше, ведь он был вынужден соревноваться за влияние над всеми ними с короткими иллюзиями, вызывающими непреодолимую зависимость.

В этот раз Гальягуд даровал ему своё прощение. Общие интересы принуждали их к примирению. Мигурнок постарался как никогда. Радость долгожданного обретения вдохновила его на создание чёрного, как смола, питья – небывалого по своей силе. Внутри себя, он сожалел, что не мог даже попробовать то, чем так гордился.

Рарон сидел у тающего ледника и как всегда молчал. Он никогда не говорил и не слушал. Таков был его удел.

Последними к месту Альель пришли Вугго и Сларгарт. На своих могучих плечах Вугго принёс тушу убитого им прекрасного оленя – самого сильного из всех, которые водились в тех краях. Без этой жертвы испытание предпоследней капли было невозможным.

Ещё тёплую тушу оленя Вугго дерзко сбросил с себя около небольшого тающего ледника. На тушу Силгур аккуратно положил Руди. Остальные выбрали для себя особые места и сели вокруг жертвенника, приготовив свои бубны.

Извлекая звуки из бубнов, они оживляли свои помыслы, взывали о помощи свыше и уходили в покой, который удерживал их сущность вне жизни и смерти ровно столько времени, сколько позволял Альель. Великий Отец их не баловал, но и не давал им обижаться на него за проявляемую им неумолимую строгость.

Положение Руди превзошло худшие из его фантазий: от туши убитого оленя невыносимо воняло, на его лоб капали те самые капли – холодные, резкие и острые, словно копья, в затылке и спине ощущалось неприятное блуждание тепла, выходящего из туши. Добрый Уллиграссор, вместе с остальными недобрыми и совсем злыми великанами, молча, без сожаления и сострадания созерцали за его муками. Их безучастность сводила Руди с ума, но он ошибся. В нужное время Мигурнок дал ему то самое питьё. Солёное на вкус, это питьё вызвало пугающее онемение сначала в языке, а затем и во всём теле. Окончательно теряя контроль над собой, он буквально поверил и всецело ощутил, как превращается в горстку праха, которую вот-вот развеет по всему Северу холодный и беспощадный ветер.

В должный час великаны стали бить в свои бубны. Каждому из них принадлежал собственный ритм, а их бубны имели завораживающие и неповторимые голоса.

Уллиграссор звучал быстро и резко.

Муниярд отличался тихим ритмом и спокойным звуком.

Вугго бил безжалостно и свирепо.

Сларгарт бил в такт Вугго, но делал это вполсилы.

Силгур тихо бил дважды, затем шёл один громкий удар, за ним следовала пауза, а потом ещё один тихий и два очень громких удара.

Мигурнок бил размеренно и неопределённо, но его бубен звучал красивее всех.

Вуррн издавал самый сложный, неведомый ранее слуху ритм, поистине спутывающий сознание. Голос его бубна был самым низким и глубоким. От его ударов у Руди подчас останавливалось сердце.

Гальягуд бил в свой бубен сразу же после удара Рарона.

Рарон бил в свой бубен, как только на лоб Руди падала капля. Это были самые громкие удары из всех. Рарон и его бубен доставляли Руди неописуемую муку, которая в разы превосходила страдания, вызываемые каплями, смрадом и неприятным теплом.

Одномоментно рухнуло то, что считалось незыблемым. Мысли, словно конструкции из спичек, ломались, разлетались, загорались, тем самым уничтожая смысл, которого, казалось, не было и не могло быть. Руди охватил ужас от потери контроля над собственным сознанием. Это был внутренний мятеж против самого себя. Рарон вызвал у Руди безумие. С первых ударов, именно его бубен изгонял здравый рассудок.

Пик мучений приближался стремительно и должен был вот-вот его окончательно уничтожить, как вдруг, в преддверии многострадального конца, очевидно после упавшей на него предпоследней капли, Руди провалился в давящую тьму. Согласно привычным убеждениям, это была сама смерть.

Тьма не была бесконечной. Невольно избежав смерти, Руди очнулся в окружении ослепляющего света. Этот свет был невыносим, ужасен и ненавистен ему. Руди лежал в небольшой, на первый взгляд пустой комнате, но в этой комнате происходило самое важное – то, что он поклялся никогда не забывать.

Он смотрел на белый потолок, затем нечто ужасное заставило его взгляд отчаянно метаться, в поисках необходимого. Ярко зелёный тазик находился на месте. Это был предмет первой необходимости и символ поражения. Насмешка судьбы оказалась как никогда жестокой – для человека, обладающего сверхблагополучием и властью, обычный дешёвый тазик оказался самым верным спутником жалкого остатка жизни.

Вечная тошнота выступила в роли безжалостного итога всего, что прожито и как прожито до этого. Ведь почему-то всё сложилось именно так. Попытки отыскать причину поражения могли бы увенчаться успехом, не несущим в себе ни малейшей пользы. Нетрудно найти массу причин и оснований, но с их появлением, как и прежде, не будет уверенного и безоговорочного, единого и нерушимого доказательства того, что среди них есть та самая – необходимая причина. Приняв своё поражение, сломленный человек понимает, что всё, кроме этой тошноты являлось неустойчивой и лишенной однозначного смысла условностью. И только светло зелёный тазик останется последней неоспоримой ценностью. В нём ненадолго задержатся остатки внутреннего мира того, кому он принадлежит. В отвратительном сиянии белых стен и потолка, ярко зелёный цвет снова и снова даст крошечную надежду на несправедливо короткое мгновение облегчения.

Руди узнал эту комнату. Он хорошо помнил и тазик, который не раз держал в своих руках. Правда, в его памяти символом того ужасного времени остался тазик жёлтого цвета – не такой красивый и не такой маленький.

Давящая тьма подбросила его в период детства. Всё происходящее с ним, много лет назад случилось с его мамой. Это было место, где она в страшных муках доживала свои дни. Последний раз он виделся с ней за две недели до её смерти. Тогда она попросила его подойти ближе и немного постоять у окна – так ей было удобнее его рассмотреть. Потом Руди не мог забыть те жуткие, совершенно чужие, глаза. Она никогда не была такой. Казалось, что Руди уже был ей не настолько важен и совсем нелюбим. С этой обидой он никак не мог расстаться. Неосознанное предчувствие потери заставило его по-своему обороняться. Оставшиеся две недели он ничего о ней не слышал и принципиально не спрашивал у старших, но Руди прекрасно помнил, что светло зелёный тазик появился в день, когда она умерла.

Боль потери, державшая Руди за горло несколько десятков лет, смешалась с физической болью его матери. Ничего подобного, к его счастью, ему не приходилось испытывать прежде. Руди ждал, когда же, наконец, упадёт последняя капля терпения, за которой следовало заслуженное освобождение от мук. Положение, в которое он угодил не по своей воле, было невыносимым и буквально сводило его с ума. Боль во всём теле не становилась сильнее, но с каждой секундой мука терпения убивала всё, что оставалось при нём, начиная с надежды. И как только пределы его возможностей были повержены, обессиленный Руди провалился во тьму облегчения.

Обретение свободы от материнской боли, ставшей частью его жизни, не являлось завершением испытания Руди. Повелевающие им силы бросили его в эпицентр большого праздника, который он не так давно пропустил. Перед ним представали радостные лица, выныривающие из мрака ему навстречу. Вокруг царила атмосфера восхищения – многие, если не все, пребывали в томительном предвкушении долгожданного события. Пространство сотрясал гул сотен голосов и щёлканья фотоаппаратов. Вспышки, одна ярче другой, создавали космическое ощущение звёздного мерцания на пути к триумфу. Он чувствовал себя легко, и только предчувствие чего-то славного, приятно щекотало его нервы. И когда это «славное» было уже близко, его глаза ослепила вспышка, вслед за которой жгучая боль стремительно расползлась по всей его спине. Затем наступила тьма.

Вспышка, и он снова вернулся в сознание. Руди не мог ничего предпринять и только наблюдал, как над ним тревожно суетились врачи. За его жизнь боролись в единственной дряхлой на весь город карете скорой помощи. Этот эпизод пару раз показывали по телевизору. Вспышка, и он снова оказался во тьме, но ему не стало легче. Боль была совершенно иной.

Вспышка, и всё разлетелось вокруг. Дряхлая карета скорой помощи взорвалась по пути в клинику. Вспышка, и опять наступила тьма. Та самая тьма освобождения.

Из тьмы его выманил голос любимой Авроры. Она склонилась над ним, держа его левую руку.

– Мне плохо, – чуть слышно произнёс Руди, – очень плохо. Я больше не могу терпеть.

– Оставь терпение здесь, – ответила Аврора, – от него вся беда.

– Беда не в этом, – возразил Руди.

– Ты прав сынок, беда совершенно в другом, – сказала его мать, которую он не заметил сразу.

Мать стояла в стороне. Подойдя ближе, она тихо склонилась над ним, взяв его правую руку.

Вокруг царила благостная тишина. Северные аборигены, устроившие Руди невыносимые муки, исчезли. Он лежал на чужой холодной земле, а рядом с ним находились лишь те, кого на самом деле уже не было. Несмотря ни на что, Руди испытывал выстраданное им счастье.

– Отдай мне свою боль, – просила Аврора.

– А мне отдай свою печаль, – просила мать.

Они крепко обняли его, а после подняли его ослабленное тело и перенесли за белый холм, где для него уже была вырыта глубокая яма. Бережно уложив Руди на уготованное ему место, Аврора и мать поднялись, превратившись в две громадные тёмные фигуры, закрывающие его от внешнего мира.

– Мы спасём тебя, Руди. Ты будешь спрятан здесь навечно, и только мы будем знать, где тебя найти. Я всегда буду рядом, как и мать твоя. Вдвоём мы будем стеречь твой покой. Позволь нам это.

Горсть за горстью они бросали на него землю. Руди не мог и не хотел сопротивляться. Глядя на мать и Аврору, он вспоминал все его мечты о них. Испытание подвело его к обретению того, чего Руди так сильно желал.

Исполнение желания, согласно неписанным правилам, не даёт гарантии удовлетворения человека желающего. Его угнетало понимание, что они будут рядом с ним, но сам он больше не сможет их видеть. За эту короткую встречу, он рассмотрел мать. Ему посчастливилось ощутить близость с ней. Черты её лица, её голос и тепло, за годы жизни без неё, в памяти Руди не удержались. Вместо них он берёг ту самую обиду, полагая, что тогда – в конце своей жизни, она от него отказалась. Ему не хотелось расставаться с тем, что он видел и чувствовал.

Как и было обещано, мать и Аврора спрятали Руди неизвестно где. Защита и покровительство двух главных женщин его жизни стали для него последним бесценным обретением. Всецело отдаваясь таинственному процессу, Руди не задумывался над наиболее важным моментом, о котором ни при каких обстоятельствах нельзя забывать. Ожидание, где бы оно не возникло: в реальности или сладкой мечте, не даёт никаких гарантий. Даже в мире грёз Руди начал задыхаться, находясь глубоко под землей. Ни мать, ни Аврора не предупредили его, что своими руками они забросили его в смертельную ловушку.

Скованный холодными тисками собственной могилы, Руди вновь принял ужасную муку, которая казалась ему последней. В этот раз умирал именно он. По иронии судьбы, Руди с детства боялся удушья. Очередная из изобилия его фобий возникла после случая, когда он подавился огромной долькой персика, которой не желал делиться со своей няней. Тогда у него хотя бы оставалась надежда на то, что эту дольку из него выбьют, и он продолжит свою праздную жизнь. Рядом с ним всегда была спасительная рука, достающая его из критических ситуаций. Руди располагал всем необходимым для праздной жизни до конца своих дней, но в один момент, он наотрез отказался от всего этого ради рокового приключения. В роковой час прежней спасительной руки уже не было, но возникли спасительные рога.

Холодная земля над Руди начала сотрясаться. Нечто огромное и агрессивное упорно раскапывало свежую насыпь. Не успев испугаться, Руди стремительно вынырнул из-под земли и оказался высоко над нею. Из могилы его достал тот самый жертвенный олень, убитый злым Вугго. Авроры и матери больше не было. Они исчезли, не сдержав обещания.

Полуживой и окончательно обезумевший Руди повис на громадных рогах. Олень-спаситель нёс его в сторону гигантского ледника. Там, поднимаясь всё выше и выше на пик величественного Роткруфтинга, олень рвался к необыкновенному северному сиянию. Впервые Руди увидел неописуемую прелесть. Зелёная дымка казалась такой близкой, что будь у него возможность шевелиться, он смог бы протянуть руку и прикоснуться к настоящему чуду.

Вверху, когда до северного сияния оставался последний рывок, в мрачном месте, где звук ледяного ветра о чём-то взывал к тому, кто его мог услышать, олень сбросил Руди с обрыва в чёрную бездну. Там, внизу, его ожидала гибель, но Руди уже было всё равно. Он испытывал первозданное облегчение, сила которого познают избранные.

Именно в то мгновение он разгадал загадку предпоследней капли. Только тот, кто пережил подобное, понимал – всё ничтожно. Безвольный человек, следуя по жизни, он руководствовался тем, что загоняло его в губительную ловушку. Абсолютно все его знания и воспоминания, не имели смысла. Смысл чего-либо – самая большая иллюзия человека, изводящая его впустую. Свободное падение дало то самое счастливое ощущение внутренней чистоты и лёгкости.

Время безвозвратно остановилось. Утих внутренний голос Руди. Он был готов к смерти и принимал её с благодарностью. Казалось, руки смерти приняли его – он ощутил прикосновения к своему телу. Это была чья-то помощь, чьи-то надёжные объятия. Думая, что всё кончено, Руди предвкушал грядущее.

Ему не дали насладиться уходом. Вокруг буйно сотрясалась земля, пробуждая Руди из сладостного сна. Открыв глаза, первым делом, он увидел серебряный свет. Перед ним открывалась небывалая картина. Тёмные силуэты, обрамлённые сияющими бликами, окружили его и резво прыгали справа налево, причитая что-то невнятное, и при этом совершенно захватывающее. Тени маленьких человечков пребывали в мощном экстазе, дёргаясь от наслаждения. Изначально Руди не понимал смысла происходящего, но практически сразу же вспомнил, что смысла нет.

Внезапно, дикие пляски остановил страшный голос, приветствующий Руди. Тёмные силуэты застыли в поклонении.

– В чём моя сила? – спросил голос.

– Ни в чём, – ответил Руди, не сомневаясь, что вопрос был задан именно ему.

Услышав это, тёмные силуэты бросились на Руди, разрывая его между собой. Сливаясь в огромную тьму, они поглотили его полностью. Когда последний луч света угас в безнадёжной тьме, Руди оказался на том месте, где всё началось.

Жертвенный олень под ним давно остыл и окоченел. Гальягуд, Вугго, Уллиграссор, Силгур, Мигурнок, Сларгарт, Вуррн, Муниярд и Рарон больше не играли в свои бубны. Для Руди уже был готов его личный купол, над которым старательно трудился злобный Вугго. Мигурнок приготовил ему новое питьё, обладающее целительными свойствами мгновенного действия. Уллиграссор сидел рядом с Руди. Рарон ушёл в сторону, подальше от всех. Остальные всё это время грелись у костра и вели таинственную беседу.

Когда к Руди стали возвращаться силы, Гальягуд попросил всех оставить их двоих наедине. Он был суров, но Руди чувствовал, что Гальягуд не испытывал к нему зла.

– Мы держим путь домой, – объявил Гальягуд, – долгие месяцы нам придётся странствовать по священным землям Лальдируфф в поисках ориентиров, которые укажут нам, куда мы должны двигаться дальше. Ты – чужак и тебе неведомо, что в Лальдируфф никто и ничто не стоит на месте. Нашего родного пристанища уже давно нет там, где оно находилось прежде. Впереди нас ждут трудности и испытания, ведь мы здесь не одни, но мы единственные дети Альель. Этот путь будет казаться вечным.

– Меня вы бросите? – спросил Руди.

– Ты свободен. Мы оставим тебя, если таково твоё желание. Альель принял тебя и мы должны принять тебя, как бы тяжело это не было для бедного Вугго. Испытание предпоследней каплей доказало, что ты сможешь дойти до конца. Сегодня мы отправимся в путь, и ты можешь уйти вместе с нами. Там и твой дом.

– Если я уйду с вами, мои родные меня не дождутся.

– Не дождётся тот, кто не ждёт.

Глава 4. Первое странствие

Их путь, как и предупреждал Гальягуд, выдался ужасно долгим. Странники не трогались с места, спокойно ожидая, пока двое из них – Вугго и Сларгарт, искали нужное направление. Отведённую им миссию хранителей и проводников, эти двое выполняли безукоризненно. Они отважно шли сквозь тьму, северные миражи и ловушки, чтобы потом не допустить ни малейшей опасности, угрожающей остальным. Практически животное чутьё позволяло им находить затерянные либо далеко сместившиеся дороги. Отыскав ориентир, они без промедлений разделяли свои дальнейшие обязанности. Сларгарт отправлялся к своим, дабы повести их за собой. Вслед за ним, странники и примкнувший к ним Руди обходили стороной тьму, северные миражи и ловушки. Вугго оставался на новом месте. Благодаря ему странников ожидал небольшой временный лагерь, где усталые после изнурительного перехода странники могли найти свой целительный покой и тепло. Для них тепло костра было одной из священных ценностей. Предвосхищая запросы прибывших, единственный охотник, Вугго добывал пропитание, и заготовленных им запасов должно было хватить до следующего привала. Несмотря на свой грозный и агрессивный нрав, именно Вугго заботился обо всех странниках, давая им защиту, кров, тепло, еду и вселяя в них надежду, что их дорога к дому с каждой новой остановкой становилась всё короче и короче.

Возвращения Сларгарта, иной раз, приходилось ждать неделями. Странники старались держаться вместе, но каждый из них был волен проводить отведённое время по-своему. Вдали от всех, неподвижно, отдаваясь сладостной власти своего напитка, лежал Мигурнок. Силгур и Муниярд делились друг с другом знаниями о событиях, происходящих за пределами Лальдируфф. Подчас из их уст раздавались страшные, несправедливые, чудовищные в своих подробностях истории, но ни Силгур, ни Муниярд не разделяли ужаса и тревоги Руди, который старался подслушать всё, что те говорили. Гальягуд и Вуррн молча наблюдали за Уллиграссором. Уллиграссор, со слезами на глазах, остервенело чесал свои руки. Рарон сидел вместе со всеми, но его присутствия никто не ощущал.

На восьмой день их ожидания Руди впал в уныние. Этого не мог не заметить Уллиграссор, который всегда находился рядом, словно тень. Перемену в настроении Руди заметили все странники, но поговорить с ним пожелал один лишь Уллиграссор.

– Почему грустишь, друг? – спросил он.

– Я не могу тебе честно ответить, ведь и сам не знаю, в чём причина, – растерянно ответил Руди.

– Тогда вспомни, что именно позволило унынию поработить тебя?

– Мне стало плохо после того, как я начал подслушивать разговоры Муниярда и Силгура. Они ни в чём не виноваты. Муниярд верно изложил суть происходящего там, где я жил. Силгур верно изложил суть того, чем я жил. Суть, которую я самонадеянно игнорировал. Тогда мне казалось, что я был прав, но сейчас ко мне пришло горькое осознание, что в том периоде зародилось моё самое большое заблуждение.

– Ты будешь прав при настоящем моменте, – успокаивал Уллиграссор, – вокруг тебя могут сменяться времена, обстоятельства, события и люди, но это будут именно те условия, которые наполнят твою правоту силой.

– Позволь узнать, дорогой Уллиграссор, – внезапно заговорил адепт вечного молчания Рарон, – сейчас ты так ловко вводишь в заблуждение этого человека, или самого себя?

Разразившись едким выпадом в их сторону, тем самым, осуждая один из любимейших принципов Уллиграссора, Рарон вновь погрузился в своё привычное состояние отрешённости. Уллиграссор не отвечал. У него были подходящие слова и убедительные доводы, объясняющие разумность избранной им позиции, но он знал, что Рарону нет никакого дела до его аргументов.

Его руки зачесались ещё сильнее. Уллиграссор вновь заплакал, но не из-за боли или пережитой обиды. Руди удивлённо наблюдал за тем, как слезинки капали на руки Уллиграссора и смешивались с кровью, которая сочилась из свежих разодранных участков его многострадальной кожи. Уллиграссор был абсолютно уверен, что так его раны заживали гораздо быстрее.

– Что с тобой? – спросил Руди.

– Моё вечное страдание, – ответил Уллиграссор.

– У других тоже так?

– Нет, у них всё хорошо.

– Тогда почему тебе так плохо?

– Мне не так уж и плохо, – возразил Уллиграссор, – и если для тебя всё то, что я переношу, кажется несносной мукой – это только лишь твоя беда.

– Но ты же сам сказал мне, что это – твоё вечное страдание!

– Я ошибся. Правда, иногда мне действительно бывает тяжело. Руки начинают невыносимо чесаться, если я ем недостаточно строганины. Вот сейчас мне явно недостаёт того, что имеется в моём скромном распоряжении. Вугго знает об этом и всё равно не заготавливает больше оленины и рыбы, чем обычно.

– Да, Вугго очень злой, – констатировал Руди, – но я помогу тебе. Бери четверть из моей доли.

– Ты уверен, что готов со мной поделиться? – оживлённо спросил Уллиграссор.

– Абсолютно. Не сомневаюсь, что смогу продержаться и без четверти этого, скажем так, неаппетитного куска. Я не привык к такой еде. Иногда мне проще голодать, чем есть. Не пропадать же добру.

Он отрезал чуть больше четверти предназначенной для его нужд оленины и положил жирный кусок в заранее протянутую Уллиграссором руку. Благодарность Уллиграссора возродила в Руди такую необходимую для него веру в то, что он не плохой человек. На время, уныние покинуло его. Оказалось, можно обрести радость, даруя её другому. Остальные странники не разделяли их приподнятого настроения, глядя на всё происходящее со спокойствием, и как показалось Руди, с огромным разочарованием. Но не только это его смущало.

Изо дня в день их оседлого ожидания нового пути, Руди недоумевал, глядя, как урна с прахом Авроры, лежала в стороне, за грудой камней. В местах, откуда он был родом, так обращались с отбросами. Пока каждый из них находил убежище внутри собственного купола, урна находилась под открытым небом. После череды «шалости ветряных духов», общепризнанная ценность была почти утеряна, погребённая под толщей белесой пыли.

Будучи абсолютно убеждённым, что урна странникам больше не нужна, Руди поспешил вернуть себе то, что изначально принадлежало только ему. Когда урна оказалась в его руках, он расплакался, как когда-то плакал маленький, обиженный на весь мир, милый мальчишка Рудольф-младший.

Его душила горькая обида. Урна, в которой покоился прах его любимой, с тех пор, как он перестал за ней следить, утратила прекрасный вид и лишилась уникального декора, за который было уплачено двойную цену. Эксклюзивное изделие выглядело ничуть не краше ржавой консервной банки. Вопреки клятвам, данным друг другу и Альель, странники не дорожили тем, что так грубо отняли у Руди.

Он ошибся. Как только урна оказалась в его руках, Гальягуд гневно приказал оставить её там, где она была ими оставлена.

– Почему?! – недоумевал Руди.

– Это забота Уллиграссора. Он нашёл урну и ему положено быть её хранителем, – ответил Муниярд.

– Если это так, то он пренебрегает своим долгом! – кричал Руди.

– Поговори с ним, – сказал Силгур, – он называет себя твоим другом, а это значит, что к твоим словам он должен относиться серьёзно. Как друг, вразуми его.

– Но я могу взять на себя его ответственность! Под моим присмотром урна сохранится в целостности. Только я готов беречь её! Только для меня она важна!

– Ты можешь брать на себя чужую ответственность в другом месте, но только не здесь, – возражал Гальягуд, – ответственность Уллиграссора лежит на его совести, а тебе я советую бережнее относиться к своей совести и не растрачивать её, прикрывая чужие долги.

Понимая, что его голос не имел никакой силы среди странников, Руди решил поговорить с Уллиграссором, дабы убедить того передать ему свою заботу хранить урну. Уллиграссора нигде не было. Он обладал завидным умением исчезать. Чтобы отыскать такого ловкача, требовалось посвятить время на упорные поиски, соглашаясь на игру хитреца. Руди всё еще оставался слаб. Усталость оказалась сильнее цели. И именно в тот момент, когда Руди смирился и принял данность без борьбы, весёлый Уллиграссор моментально объявился.

Тем временем, Вуррн подошёл к мирно лежащему Мигурноку, и принялся сильно пинать брата, дабы вернуть хитреца из мира неописуемо прекрасных грёз к реальности. Его импульсивное и весьма жестокое поведение не поддавалось никакому пониманию тех, кто безучастно наблюдали за этим со стороны. Ни для кого не было секретом, что Вуррн не раз просил у Мигурнока капли волшебного питья и весьма охотно покидал пределы опостылевшей ему реальности. Но как бы то ни было, настроение Гальягуда воздействовало на него куда сильнее, чем голос собственной совести.

– Оставь его, – вновь оживился Рарон, – он ничего тебе не сделал.

– В том-то всё и дело, – сквозь зубы процедил Вуррн.

– В чём? – спросил Рарон.

– Он ничего не делает! Лежит, словно туша тюленя!

– А что он должен делать?

– Хоть что-нибудь! – рассвирепел Вуррн.

– Так или иначе, хоть что-нибудь он делает. Не гневайся на него за то, что он отыскал путь к блаженству, и не боится наслаждаться тем, что ему удалось обрести.

– Это иллюзия!

– Никому из нас это не мешает. Оставь его.

Вуррн уступил Рарону, но не отказался от противостояния с Мигурноком. Довольствуясь малым, он желал, чтобы суд времени установил, кто же из них прав, и был готов ждать справедливого решения, даже если на это уйдут годы.

Мигурнок, причудливый образ которого вызывал у Руди много вопросов, оставался в покое и в счастливом неведении о том, что ради него впервые вступили в спор его братья. Не вернулся к реальности он и в момент появления Сларгарта, чего не случалось раньше. Понимая это, Рарон сам подошёл к Мигурноку, достал все его снадобья и с разочарованием обнаружил, что необходимого в эту минуту питья осталось в количестве нескольких капель.

Самым ненавистным отрезком пути для Сларгарта была Белая пустошь. Десятки раз она появлялась ниоткуда в тех направлениях, где раньше её никогда не было, и подбрасывала страннику тяжёлые испытания. Небольшая и открытая, словно призрак, Белая пустошь мгновенно возникала на новом месте и так же мгновенно оттуда исчезала. Даже сын Великого Духа мог найти свою смерть под её холодным покровом, ибо Белая пустошь была первым творением Альель.

Ступив на ослепительно белую землю, из которой, при любом шорохе поднимались облака густой пыли, Сларгарт помнил о необходимых девяти тысячах шагов, пройдя которые он окажется в безопасности, у Мглистых холмов, недалеко от места Альель. Напряжение от воспоминаний того, чем мучила его в прошлый раз роковая Белая пустошь, вызывало в нём желание что есть сил бежать в сторону Мглистых холмов, но он помнил одно из условий перемещения по Белой пустоши: чем стремительнее будет его ход – тем быстрее начнёт действовать новая опасность. Однажды, он совершил ошибку и поддался природному желанию. Тогда угрозу для него представлял он сам. В свирепом противнике он увидел все свои качества. Подвергаясь жестокому нападению, Сларгарт пытался взять контроль над тем, кто представлял его сущность, но противник не поддавался. И только вспомнив о своём уязвимом месте, которое он всячески отрицал до этого момента, после признания единственной собственной слабости, ему удалось вырваться из поединка, сумев выбежать за пределы Белой пустоши. С тех пор Сларгарт не забывал о своей уязвимости, но держал это в тайне от тех, кто на него полагался.

На обратном пути к братьям, Сларгарт потерял бдительность. Белая пустошь встретила его обезоруживающей пустотой. На Сларгарта не набрасывались чудовища, опасные хищники, свирепые враги и даже он сам. Перед ним простиралось пространство тишины, спокойствия и мягкого сияния. Сларгарт не воспринимал всё то, что предстало его взору, как мир и добро. Самая большая опасность скрывается в безоговорочно хороших условиях. Тихо проходя шаг за шагом, Сларгарт озирался по сторонам, будучи в полной готовности жёстко отразить внезапное нападение, но вокруг него ничего не происходило.

Преодолев половину пути, Сларгарт остановился. Сзади доносился скрипучий звук чьих-то неуверенных шагов. Обернувшись, Сларгарт застыл на месте. Впервые за всё время, в Белой пустоши он повстречал женщину. Красивая, с правильными чертами лица и выразительными синими, подобно Гальгийскому айсбергу, глазами, она смотрела на него по-доброму, и, казалось, что в искренности её добродушия не могло быть никаких сомнений. Хрупкая и безоружная, она не могла представлять опасности для одного из сильнейших странников, но Сларгарт решил не поддаваться первому впечатлению, которое всё же его сильно потрясло. Он продолжил путь, сопротивляясь желанию ускориться.

Спустя считанные мгновения они сравнялись. Красивая женщина шла рядом по правую сторону, ничего не говоря. Накопленное напряжение усложняло движения Сларгарта. Сковывающий холод напоминал ему о его беспомощности. За бесконечно белой землей не было видно заветных Мглистых холмов. А рядом тихо шла она, и он не понимал, что ей было нужно. Её близость вызывала в нём острое возбуждение разума и неизвестное ему чувство ноющей боли в центре груди.

Сларгарту хотелось смотреть на неё – она ему сразу понравилась и с первого взгляда задела в нём переживания, которые не были в почете среди странников. Ему хотелось обратиться к ней, предлагая свою защиту, и точно так же ему хотелось обратиться к ней, прося её защиты. Противоречивые мысли, словно копья, пронзали его разум и мука, уготованная для него Белой пустошью, обрела свою подлинную силу. Но сын Великого Духа Альель не мог поддаться обворожительной уловке. Не предавая свою цель в угоду собственному желанию, он шёл уверенно и не смотрел в сторону красивой женщины.

Расстояние казалось бесконечным, чего нельзя было сказать о силах Сларгарта. Сын Альель, которого Отец создал великим следопытом и самым выносливым из странников, в пределах Белой пустоши был вынужден справляться и с собственной слабостью. Ему стало больно дышать, больно смотреть, но даже это не могло сравниться с болью, которую вызывал каждый пройденный им шаг. Белая пустошь была безжалостна с теми, кто в ней оказывался, особенно – если это любимые дети Альель.

Красивой женщине было так же тяжело, но она безмолвно продолжала следовать рядом с ним. Её молчание нагнетало в сознании Сларгарта самые разные, чаще всего ужасные мысли. Она ему нравилась, как никто из всех, кого он знал. В нём проснулось особенное отношение к женщине, настолько поразившей его некогда невозмутимый дух. С ужасом, Сларгарт осознал, что в глубине своей души он мечтал выйти из Белой пустоши вместе с ней, чтобы в пределах Лальдируфф, где его сила и возможности были безграничными, он взял её под свою опеку и разделил с ней свой путь домой. Казалось, что перед ним возникла мечта, о которой он когда-то забыл.

Какими бы светлыми и благородными не были его помыслы, он отчётливо понимал, что в данный момент им овладевают коварные иллюзии. Он пытался обмануть себя в том, что желает избавиться от её присутствия. Мысленно проговаривая: «Исчезни!» бесчисленное количество раз, Сларгарт желал, чтобы она осталась.

За горизонтом показались мглистые горы. Увидев их, Сларгарт ощутил заслуженное облегчение. Но как только до выхода из Белой пустоши осталось семнадцать шагов, он потерял самообладание. Ему казалось, что именно на последнем отрезке пути та, которая смогла очаровать его своей прелестью тогда, сейчас его безжалостно погубит. В порыве гнева и отчаяния, он бросился на красивую женщину, намереваясь её задушить. Она не сопротивлялась. Вокруг всё так же не было никакой опасности. Красивая женщина быстро потеряла силы, которых ей и так недоставало. Страх, растерянность и стыд за свой поступок заставили Сларгарта бежать. Бросив её, он преодолел оставшиеся шаги быстрее ветра. Перед тем, как сделать последний шаг, Сларгарт не выдержал и обернулся. Красивая женщина лежала, похожая на раненого оленёнка, и было неясно – жива она или мертва.

В трёх милях от нового временного пристанища странников располагалось малочисленное селение Гунгов. Подсматривая за ними, чтобы отметить какие-либо перемены, Вугго наблюдал неизменную картину их существования. Подобно паразитам, Гунги разбились на сотни маленьких групп, заселивших всё побережье Лальдируфф. Шустрые, небольшие, но хорошо развитые человечки были признаны великими добытчиками щедрых даров Большой воды, однако их промысел нёс сомнительную пользу. Те самые дары, которыми Большая вода делилась со всем миром, Гунги отдавали за особую, часто непомерную плату. Со временем стало понятно, что никто из народов и племён Лальдируфф не мог позволить себе взаимодействие с Гунгами. Требования Гунгов основывались не на потребности или выгоде – они опирались на больную блажь, размаху которой не было предела.

У странников не было другого выхода – их путь пролегал через прибрежное поселение. Взаимодействие великой цели и мелочной блажи представлялось неизбежным. Прежде странники уже встречались с Гунгами, но даже мудрецы Силгур и Муниярд не смогли договориться с безумцами. Позднее выяснилось, что с ними нужно было договариваться любой ценой. Для следующих общин, встреча с которыми являлась неотъемлемой частью пути странников, были жизненно важны ресурсы, которые водились только у великих добытчиков даров Большой воды. Сохраняя безопасную дистанцию, Вугго следил за Гунгами, дабы разузнать, какими способами или уловками можно воздействовать на тех, кто абсолютно ничего не ценят.

Великие добытчики давно позабыли о своём промысле. В стороне от их селения лежали скелеты и гниющие останки больших и маленьких китов. Как истинный охотник, Вугго заметил, что этот убой был бессмысленным. Убитые дети Большой воды просто сгнивали, не принеся нуждающемуся человеку хотя бы какой-нибудь пользы.

Гунги постоянно задирали друг друга. Каждый истерично требовал к себе внимания. За всё время, пока Вугго наблюдал за ними, почти каждый из них плакал или бился в страшном припадке. Молодые и старые, сильные и слабые, главные и ничтожные – все одинаково мучились и одинаково мучили друг друга. Вугго больше не мог на это смотреть.

Три мили обратной дороги требовали от него моральных усилий. Вугго был опустошён и готов остановиться, желая упасть навзничь и заплакать, проиграв свой главный бой с отчаянием. Самого грозного и сильного сына Альель окончательно обессилило истощение его подлинного духа.

Пока в остальном мире взращивались и погибали сотни поколений, странники шли и искали своё место. С самого начала их существования, они понимали, что у них есть дом, но они в нём ни разу не были. Бесконечные поиски для Вугго начали терять свой сакральный смысл. Каждые встреченные племена вызывали в нём чувство ненависти к ним, к Великому Духу и к самому себе. Даже безумные Гунги нашли своё место. Самые ужасные народы имели пристанище. Воодушевляющая вера Вугго в то, что однажды их путь счастливо завершится, была им проклята.

Приближаясь к временному пристанищу, он увидел первую за десятки лет реальную угрозу. Вокруг свежих оленьих туш ходил невиданный ранее зверь. Огромный и лохматый волк тащил самую большую тушу. Вугго полагал, что ему было известно обо всех живых существах, населяющих Лальдируфф, но такое страшилище он никогда не видел и ничего не знал ни об этом волке, ни о его силе.

Основываясь на своём опыте, он предполагал, что до следующего привала Великий Отец не даст ему оленьих туш. Пытаясь предотвратить беду, Вугго бросился в схватку с противником, сила которого была равной или превосходила его собственную. Высвободив свой гнев, Вугго сражался свирепо и беспощадно. На его удивление, реакция волка отличалась от той, к которой он привык, имея дело с дикими животными.

Волк уворачивался от нападений не инстинктивно, а разумно. Обладая явным превосходством по силе и в умении убивать, зверь не причинял Вугго увечий. В странной схватке не было победителя. Необъяснимым для Вугго образом, волк вырвался и убежал к южным сопкам. И только после того, когда стало понятно, что зверь не вернётся, истинный охотник увидел на своих руках кровь.

– Сейчас там много крови, и она везде, – молвил Силгур, – но это крошечная капля в сравнении с морем, которое захлестнёт всех беспечных и себялюбивых в будущем.

– Раньше они платили своей и чужой кровью за ложь во благо, которая на самом деле была ложью подлинного зла, – молвил Муниярд, – сейчас они могут платить тем же, но уже за реальные возможности и блага. Мы можем осуждать то, какими рождаются их стремления, но есть ли в этом смысл?

– Я осуждаю человечество, но не человечность, – молвил Силгур, – и так будет всегда. Человечности становится всё меньше и меньше. Этот великий дар всегда был неудобен для людей. Человечество оскверняет человечность. Мой суд не самый страшный. Мой суд – ничто. Суд будущего всем воздаст по сути. И только в этом есть смысл. Будущее позволит им наказывать самих себя. Мудрость времени – мудрость бытия.

Силгур и Муниярд не замечали, что позади них тихонько следовал Руди, и, словно заворожённый, слушал их необыкновенную беседу.

– Скоро настанет время, когда они позволят грабить и убивать себя на справедливых основаниях, – молвил Силгур, – забывая о том, что из поколения в поколение не справедливость решает вместо человека, а человек решает вместо справедливости. Многие предпочтут отдать себя в жертву тем, для кого справедливость приравнивается к жажде уничтожать всё вокруг.

– И появится человек, которому вздумается вершить чужие судьбы, выкорчёвывая ненужные корни древа истории, – молвил Муниярд, – подрезая живые, но ненужные ему побеги, поливая его – сначала слезами радости, затем слезами горя и удобряя почву кровью тех, кто ему доверяет.

– У него будет достойная компания из таких же вершителей, – молвил Силгур, – их появится больше, чем должно. Баланс будет нарушен.

– И когда возросшая сила помутит этому человеку и без того загрязнённый рассудок, он внезапно создаст для себя мечту, в которую вложит нищету собственной души. Не успев осознать своё искажённое творение, он поспешит воплотить его в жизнь, минуя общий строй, незыблемые правила и принципы справедливости, – заключил Муниярд.

– Игнорируя настоящее, он задастся целью искусственно разделить мир, где сильные народы любой ценой подминают под своё безграничное влияние более слабые народы, насаждая на некогда спокойные регионы идеи варварства и торжества несправедливости, – заключил Силгур.

Этот разговор ещё сильнее растревожил Руди. Он не понимал, как всё то, о чём говорили Силгур и Муниярд может воплотиться в реальности, но безоговорочно в это поверил. В несовершенном мире остались его родные. Руди и сам ещё надеялся туда вернуться. Предупреждение о надвигающейся опасности не помогло ему, а только усугубило его положение. Зная обо всём, он ничего не мог изменить.

Не в силах слушать пророчества странствующих мудрецов, он ушёл в сторону от всех, чтобы спокойно предаться ужасным фантазиям о собственном будущем.

– Мир изменится, но человек, который будет повинен в разрушениях, не получит того, о чём мечтал, ибо его мечта была ненастоящей, – предрекал Муниярд, – и в процессе чудовищного завоевания выбранной им цели он запутается в собственных заблуждениях.

– Как только он угодит в ловушку, которую так старательно готовил для других, сила его покинет, – предрекал Силгур, – но этот урок не усвоят те, кто пойдут по его следам.

Путь по новому направлению оказался таким же долгим, каким было ожидание Сларгарта, но движение к цели придавало странникам бодрости и сил. Только Мигурнок испытывал серьезные трудности, несовместимые с полноценным передвижением. Последствия пережитого им состояния, разрушительно сказывались на его самочувствии. Тогда Рарон сумел его вытащить из западни глубокого забытья, но никто, даже сам Мигурнок, не знал о возможных последствиях такого опыта. Но даже болезненная слабость не влияла на его настроение – как всегда, он пребывал в странной, присущей исключительно ему весёлости.

До определённого момента Руди полагал, что только ему очень грустно и невыносимо тяжко на душе. Случайно бросая растерянный взгляд по сторонам, он уловил печальную картину, противоречащую его представлениям. По тому, как склонил голову Сларгарт, были видны его внутренние терзания, от которых он явно искал, но не находил спасения. Всегда уверенный и грозный Сларгарт, в этот раз шёл осторожно – он непрерывно что-то искал, внимательно исследуя пространство вокруг их группы. Неведомые мысли увлекли его. Загадка, поглотившая несокрушимого великана, воспринималась, как что-то необыкновенное. По разумению Руди, такие люди как Сларгарт и Вугго не могли чувствовать тревогу, беспокойство и всё то, что руководит слабыми или усталыми людьми.

– Не такой уж он и смелый, – сказал Уллиграссор, как всегда, подкравшись к Руди непонятно откуда.

– Как и все мы, – ответил Руди.

Купол Уллиграссора постоянно врезался в купол Руди, доставляя неудобство им обоим, но Уллиграссора это не останавливало. Он стремился завладеть вниманием Руди, но на первых порах неуёмному Уллиграссору удавалось посягать только на его скромное личное пространство. При всём желании, Руди не мог избежать разговора, который был так необходим его другу.

– Он всегда недолюбливал меня, а сейчас – особенно, – говоря это, Уллиграссор перешёл на шёпот, который слышался ничуть не тише, если бы он проговорил это не утруждаясь, – даже Вугго перестал меня задевать, а Сларгарт не упускает возможности при всех сказать мне, что я труслив, слаб и безнадёжен.

– Докажи ему, что он неправ. Если о тебе несправедливо говорят и это омрачает твою жизнь, нужно показать всем, кто для тебя важен, что в тебе ошибались. Иначе всю жизнь ты будешь страдать, и доказывать свою правду только лишь самому себе. Важно сохранить правду о себе. Неправда никуда не денется. Всегда найдутся те, кто осознанно или бессознательно, но с радостью вооружатся неправдой, и будут агрессивно нападать на тебя. Это не прекратится, пока ты жив, и не прекратится, когда ты умрёшь. Некоторое время, а возможно долгие годы о тебе будет свидетельствовать только неправда.

– Я никогда не умру.

Руди не знал, что можно ответить на подобную глупость.

– Ты прав, друг мой, – оживился Уллиграссор, – когда будут обусловленные обстоятельства, я докажу всем, что я не трус и на меня можно положиться. Сейчас в этом нет необходимости и я не чувствую потребности менять условия настоящего момента.

– Но ты сам сказал мне, что тебе плохо, – возмутился Руди, – что тебя это беспокоит.

– Всё происходит так, как должно происходить, – наспех ответил Уллиграссор, после чего спрятался в своём куполе.

Руди остановился, полагая, что ему следует выразить дружескую поддержку и подождать Уллиграссора, но увидев, что остальные игнорируют выходку своего брата и продолжают движение, инстинктивно решил присоединиться к ним. Внутреннее чутье подсказывало Руди, что Уллиграссор не потеряется, а ему самому опасно отбиваться от остальных и доверять свою судьбу такому другу.

Вугго постарался как никогда. Место обустроенного им временного пристанища было уютным, безопасным и появись у странников желание обосноваться здесь навсегда – это стало бы самым верным из их решений. Рядом находился небольшой ледник Кёигинг, вокруг которого журчала талая вода – самая чистая и вкусная в тех краях. Острые западные холмы останавливали колючие ветра. Восточные низины не выпускали из себя вечные бури. На юге и севере открывались великолепные просторы. Это место понравилось Руди, и после первого утомительного пути, он был не прочь там задержаться.

Ровным рядом лежали десять искусно разделанных оленьих туш, скованных льдом. Вугго не ел мяса до тех пор, пока не пришли его братья. Сначала его пищей были оленьи внутренности, глаза и уши. Остаток дней он питался рыбной строганиной, которая во все времена, даже когда его изводил голод, казалась ему мерзкой. Своему любимому брату Сларгарту он оставлял молодые оленьи рога, зная, как тот будет рад такому лакомству.

У большого костра странники устроили настоящий пир. Им было весело и хорошо в компании друг друга. Уллиграссор просил больше мяса и ему не отказывали. Восполнив силы, Мигурнок снова погрузился в излюбленное им забытьё и ему никто не мешал. Силгур и Муниярд рассказывали весёлые истории. Вугго и Сларгарт внимательно слушали весёлые истории и смеялись громче всех. Рарон безмятежно сидел с закрытыми глазами и казался счастливым. Вуррн и Гальягуд сидели по обе стороны от Руди и ухаживали за ним весь вечер.

– Скоро нам придётся оставить это прекрасное место, – сказал Гальягуд.

– Тут так хорошо, – ответил Уллиграссор, – я хотел бы здесь задержаться.

– Нам нельзя задерживаться, – сказал Муниярд.

– Нам нельзя довольствоваться удобным, забывая о необходимом, – добавил Силгур.

– Мы не остановимся и пройдём наш путь до конца, – продолжил Гальягуд, – поддаваясь соблазнам, страхам и отчаянию, мы ещё сильнее отдалимся от дома.

– Но мы не знаем, что ждёт нас впереди, – спорил Уллиграссор, – хватит ли у нас сил на преодоление неизвестности?

Силгур и Муниярд загадочно переглянулись.

– Впереди нас ждёт встреча с Гунгами, – ответил Вугго, – я видел их в трёх милях к северу от нас. И мне неведомо, как с ними можно договариваться – они все безумны. Даже у малого ребёнка Гунга мёртвый рассудок. Увиденное там меня ужаснуло.

– Нужно узнать, в чём они нуждаются, – предположил Уллиграссор.

– Скука сводит их с ума.

– Предложим им какое-нибудь развлечение.

– Они избалованы вседозволенностью и вседоступностью. Едва ли мы сможем чем-либо заинтересовать отъявленных безумцев. Они поистине ужасны и безобразны. Вокруг места их обитания лежат десятки убитых китов. Гунги убивали их бесцельно и не поделились мясом с бедолагами из других поселений. Гаргонты невыносимо страдают, переживая вековой голод, и они не раз просили у них помощи. Одного Гаргонта недавно жестоко избили молодые Гунги, когда тот пытался украсть немного китового мяса. Это позабавило и молодых, и старых Гунгов. Сейчас они воют от чудовищной скуки и донимают друг друга.

Послушав разговор о Гунгах, Руди вспомнил, как они с Авророй смотрели фильм о северных народах, и их потрясла одна необычная забава.

– А что, если мы предложим им заготовить большой лоскут китовой шкуры, затем заставим их встать в круг, взять лоскут в руки, растянуть его, и пускай они по очереди на нём прыгают, развлекаясь до упаду? – предложил он.

Странники удивились смелости и смекалке Руди. Даже Рарон открыл глаза и улыбнулся.

– Они хотят того, чего больше нигде нет, – ответил Вугго, – а такая забава давно в почёте у тех, кого ты знаешь.

– Мы можем сказать им, что этого больше нигде нет.

– Дети Альель презирают ложь, – разгневался Вугго, – прибегая к неправде, мы превратим самих себя в ничтожества!

– Ложь подобна разложению, – молвил Силгур.

– Стоит только возникнуть причине для её появления, – молвил Муниярд, – она ворвётся в твою жизнь и уже никуда не денется.

– И будет поглощать тебя всё сильнее и сильнее, – добавил Силгур.

– Пока ты не сгинешь, мерзкий и недостойный, – добавил Муниярд.

Руди пошёл на принцип, не желая сдаваться. Навязанное ему положение среди странников он считал унизительным, а свою персону – недооценённой.

– Я не боюсь этого! – заявил он.

– То, что ты не боишься, – ответил Рарон, – не означает, что ты прав.

– Но если тебе это необходимо, исполняй свою волю, – сказал Гальягуд, – мы не будем тебе мешать. Обмани лукавых безумцев.

Дозволение Гальягуда натолкнуло Руди на внутренние противоречия. Внезапно, он засомневался в истинности своего намерения, но побоялся в этом признаться. Он ожидал услышать суровый запрет на любые действия с его стороны. Это освободило бы его от ответственности за ход дальнейших событий. Свою идею он хотел увидеть в действиях бесстрашных странников. Уллиграссор мгновенно почувствовал его настроение. Подойдя к Руди, он произнёс фразу, которая могла прозвучать только из его уст:

– С ними никогда не получится схитрить, дружище. Не рискуй, если можешь спрятаться и спокойно переждать неудобства в уютном неведении.

Глава 5. Гунги

Встреченные несмолкаемым шумом и чудовищной сумятицей, странники вошли в селение Гунгов, не привлекая к себе внимания коренных поселенцев. Всё вокруг слилось в холодном синем сиянии: начиная от облика тамошних жилищ, заканчивая цветом кожи самих Гунгов. Странники смогли стать незримой частью этой картины, и только Руди то и дело привлекал к себе случайный взор. Он не мог контролировать доводящие его до ужасной трясучки ощущения пронизывающего холода и такого же страха. Торжество безумия Гунгов выглядело поистине пугающе. Изощрённый кошмар, детально воплощённый в реальности, превосходил все извращения, которые могла допустить богатая фантазия Руди. Помимо этого, куда бы он не посмотрел, увиденное вызывало в нём отвращение. Но чем больше бредовых картин возникало перед его глазами, тем сильнее он проникался околобредовым состоянием.

Вокруг царила давняя разруха. В самом богатом и изобильном поселении не было ни одного добротного жилища – хаос уничтожил всё, что годилось для достойной жизни в этом месте. Гунги портили всё сами и учили этому своих детей. Их устраивала разруха, и печалила только лишь скука. Опустошающему чувству была отдана в жертву жизнь каждого Гунга. Не ведая, что творят, они превратили своего злейшего врага в идола, которому слепо и неистово поклонялись.

Ещё в самом начале Руди заметил группу поразительно красивых детей. Один из них начал до крови царапать своё лицо. Другие дети наблюдали за этим действом с открытыми ртами. Завладев вниманием, мальчик сбросил с себя роскошные по их меркам одежды, обнажив неестественно синюшную кожу, после чего стал царапать свои руки, а затем ноги. Внимание детей рассеялось, когда он буквально раздирал кожу на своём животе. Самоистязание не давало ему ничего, кроме ужасной боли и смертельного холода, но мальчик громко смеялся, а его глаза бегали по сторонам, оценивая реакцию тех, чьё внимание было на его стороне. В этих глазах читалось противоестественное, почти экстатическое удовольствие и вполне узнаваемый страх. Он боялся, что может не увидеть со стороны кого-то из них бесценного взгляда, обращённого к нему.

Другие дети тоже хотели царапать его своими крошечными ручонками, но мальчик им этого не позволил. Не придумав ничего другого, ещё один мальчик, без долгих раздумий, мигом освободился от своей скромной одежды и стал точно так же царапать себя. Внимание детей сразу и полностью перешло к нему. Он позволял царапать себя остальным. Вой первого мальчика, который исцарапал себя везде, где только смог, слился с воем таких же, как и он – несчастных Гунгов, которым больше не доставалось внимания.

Пройдя вглубь поселения, странники наткнулись на большое скопление молодых и зрелых Гунгов. Все они наблюдали за зрелой женщиной, предлагающей своё тело любому мужчине. Внешность её была неприятной и отталкивающей. Завлекательные уловки, которые так манили мужчин Гунгов, Руди наблюдал с отвращением. Животные вскрикивания, сумасшедшие кувырки и телодвижения, напоминающие конвульсии, до накала возбуждали ревущую толпу. В её руках было нечто, известное только самим Гунгам, чем она то и дело демонстративно натирала свою промежность, вскрикивая ещё громче.

На её дикий призыв откликнулся один молодой мужчина. Подойдя к ней, он стал её внимательно рассматривать и проверять то, чем она натирала промежность. Явно одобрив увиденное, он живо натёр свою промежность и тем самым изъявил собственную готовность воспользоваться предлагаемым телом. Не прибегая к прелюдиям, они начали бесстыдно сношаться на глазах у ликующей толпы. Внимания к зрелой женщине и молодому мужчине было предостаточно, но в один миг взгляды и лица толпы повернулись в другую сторону. Там о своём намерении предложить собственное тело заявила молодая женщина, с которой жил тот самый молодой мужчина. Она проделывала ровно то же, что и её предшественница, но на её призыв отклик последовал гораздо быстрее. Сразу несколько мужчин изъявили готовность воспользоваться её предложением. Особое настроение овладело всеми, кто собрался в том месте.

Будучи всецело поглощенным диким зрелищем, Руди не заметил, как остался один в эпицентре грязного разврата. Странники давно покинули место импровизированных оргий. В панике, он пытался выбраться оттуда, осторожно пробираясь через толпу, и пару раз чудом избежал насилия.

Ему не пришлось долго искать своих. Первым он увидел своего друга Уллиграссора, который о чём-то говорил с теми детьми, которых они встретили в самом начале. Заметив Руди, явно приободрившийся Уллиграссор показал в его сторону пальцем. Красивые ребятишки сразу же подбежали к Руди. Обступив его со всех сторон, они наперебой показывали ему, свои умения царапаться, а некоторые из них – пускать самим себе кровь. Столкнувшись с очередным препятствием, Руди рассчитывал на дружескую участь Уллиграссора, но вместо этого он увидел, как его друг спешно уходил в неизвестном направлении.

Дети кружились вокруг него, словно рой злобных пчёл. Один из них подумал, что было бы забавно лично ему пустить кровь Руди, что он и попробовал. У каждого Гунга при себе имелось маленькое остро наточенное копьё. Руди узнал об этом, когда копья детишек одновременно вонзились в его купол. Новая забава увлекла маленьких Гунгов – они не могли оторваться, и, что есть сил, пытались раскромсать его надёжное укрытие. Всё свидетельствовало о том, что у него не было шансов на спасение, но истошные женские крики изменили ход событий. Матери звали своих детишек посмотреть на очередное зрелищное действо.

Странники нашли место, где скопление Гунгов на то время было самым большим. Молодой Гунг предлагал вниманию толпы свой талант, который заключался в умении глотать камни. С гордым видом он демонстрировал отборные камни маленького и среднего размеров, старательно собранные им на побережье. Некоторые из камней были с острыми краями, но это обстоятельство его не останавливало. Жажда вызвать крики восторга толпы вдохновляла молодого Гунга на небывалые свершения и первые камни давались ему легко.

Руди прибыл к месту действа слишком поздно – когда молодой Гунг давился и не мог проглотить оставшиеся камни. Странники стояли ближе всех к юнцу и равнодушно наблюдали за всем, что тот пытался натворить. Даже Уллиграссора не впечатлило изощрённое зрелище – ему было куда интереснее наблюдать за реакцией Гунгов-зрителей. Одному из них Уллиграссор что-то игриво прошептал на ухо, после чего явно повеселевший Гунг взял небольшой камешек, который лежал у них под ногами и живо понёс Гунгу-глотателю, чтобы тот полакомился его «угощением». Настроение тотального безумия набирало стремительные обороты. Каждый Гунг-зритель нёс юнцу по камню, а некоторые из них снова и снова возвращались с очередными «угощениями». Молодой Гунг испытывал долгожданное счастье, но его возможности не были безграничными. Замертво упав перед благодарными зрителями, он освободил пространство для нового действа.

На это пространство посягнули странники. Внимания толпы требовал Гальягуд. Его добродушное приветствие не было искренним. Заискивая перед Гунгами, он растрачивал то, чем всегда дорожил – свои принципы и достоинство. Эту пустую трату поддерживали остальные странники. Даже мудрейшие из них, Силгур и Муниярд принимали досадную необходимость как должное.

– Мы пришли к вам, располагая знанием о той забаве, которая неведома миру и может стать вашей, – торжественно произнёс Гальягуд.

Гунги с восторгом приняли эту весть. Вопли радости сотрясали пространство. От топота их ног содрогнулась земля. Один за другим, они зарыдали от счастья.

– Для этого вы должны поймать Варлунга и в качестве вашей благодарности за нашу помощь мы заберём сулун.

Радость Гунгов покинула их в ту же минуту.

– Большая вода не простит нас, если мы убьём её сына, – сказал старый Гунг, – нам и самим когда-то был нужен сулун, но мы понимали, что для нас важнее. Доверие Большой воды – великий дар, благодаря которому мы живём. Нам не нужна забава, цена которой настолько велика.

– Нужна! – крикнул маленький Гунг.

– Нужна! – крикнула его мать.

Все Гунги стали кричать о своём желании попробовать таинственную забаву. За это они были готовы заплатить любую цену. Не прикладывая сверхусилий, Гальягуд добился своего.

Странники повели за собой Гунгов к Уютной бухте. Толпа ликовала. Манок новой потребности придал им нечеловеческую живость. Радостными плясками безумцы создавали вихри, в один из которых случайно попал Руди. Беззащитный и по-детски растерянный, он едва ли мог вырваться из безумного круга самостоятельно. В моменте, когда от несносного напряжения он начал терять рассудок, рука Уллиграссора нащупала его шею. По-отцовски дерзко, он вытащил Руди из опасной западни, вдогонку дав ему отрезвляющего пинка под зад.

Подойдя к Большой воде, Гунги угомонились. Придерживаясь созданной их предками традиции призыва Великого дара, они пали на колени и с каждым разом, когда волна доходила до берега, били поклоны, рассекая свои лбы об острые камни. Прежде, чем поклониться, они выкрикивали сакральное слово «Унг». Эхо их призывного возгласа разносилось на многие мили. Первыми их услыхали Гаргонты. Бывали времена, когда эхо звучало несколько дней, а клич «Унг» запомнился ими как «Гунг». Для Гаргонтов слово «Гунг» считалось ругательством, ибо великих добытчиков они не любили за жадность, вседозволенность и к тому времени овладевающее ими безумие.

Вопреки стараниям Гунгов, Варлунг не появлялся. Лбы великих добытчиков были разбиты и выглядели одной огромной раной, камни под ними утопали в их горячей крови, а эхо их призыва, ушедшее в даль, не находило отклика. Большая вода не дала им даже те дары, которыми щедро делилась с ними прежде. Неудача быстро погасила их запал. Одна часть Гунгов впала в истерическое отчаяние, вторая – в свирепый гнев. Все до единого, они были готовы жестоко расправиться с теми, кто ввёл их в заблуждение, от которого они ничего не получили.

Странникам был неведом страх. Их не смутила вероятность агрессивной расправы над ними. Своих, чаще всего мнимых, врагов Гунги убивали долго и жестоко. Они любили это дело, но убивать было некого, а друг друга Гунги убивать не смели. В последний раз свою мучительную смерть на радость безумцам приняли мирные Лудивы – старые мудрецы, которые всю свою жизнь искали потерянные поселения на просторах Лальдируфф, чтобы нести знания всем, кому следовало их обрести, и были убиты ради утешения придури тех, кого им не следовало находить. С тех пор к их селению были стёрты все дороги, а самих Гунгов перестали считать людьми.

Гунги желали крови. Спасая положение, Гальягуд забрал у Уллиграссора урну с прахом Авроры и торжественно продемонстрировал её разъярённой толпе.

Когда внимание безумцев было ловко поймано, Гальягуд открыл урну и погрузил в неё сначала левую руку, а затем – правую. Подняв запорошённые прахом длани к небу, он молвил:

– Подойдите ко мне, и я дарую вам силу, коей нет ни у кого во всех пределах Лальдируфф! Обладателю этой силы подчинится даже Большая вода и по его велению покорно отдаст в жертву любимейшего сына своего – древнейшего и сильнейшего Варлунга.

Увещевания Гальягуда подействовали. Подобно змеям, Гунги сползались к нему – чарующему заклинателю, повинуясь его нескромному желанию, дабы воплотить в жизнь свои, еще более нескромные, намерения. Их безумные лица излучали горячую одержимость. Со сладостным предвкушением, они ожидали будущее с новыми возможностями.

От действий Гальягуда Руди брала оторопь. Когда первый Гунг подошёл за своей долей обещанной силы, главнейший из странников протянул ему свою длань и велел тому лизнуть кончик его указательного пальца. Не скрывая восторга, Гунг сделал то, что было велено наилучшим, но не наикрасивейшим образом.

Все Гунги, странники и Руди, как заворожённые следили за дланью Гальягуда. Он вновь опустил руку в урну и сразу же достал её, демонстрируя всем прах на кончике указательного пальца. Приказав Гунгу встать на колени и поднять голову к небу, Гальягуд ткнул этим пальцем ему меж бровей и после громогласного объявления: «Теперь ты – сила!» отпустил обновлённого Гунга творить новую историю.

Откровенное кощунство над прахом Авроры пробудило в Руди звериный гнев, который был сразу же подавлен мощным толчком Вугго. Не успев сделать и пяти шагов к Гальягуду, он был жёстко сбит с ног. Его защитный и некогда надёжный купол разлетелся, словно непрочная бумажная конструкция. Вугго сразу же распознал намерения Руди и блокировал любые его попытки их реализовать. Чтобы он не смог подняться, своей громадной ногой Вугго придавил к земле его несчастную голову, тем самым, заставляя Руди безучастно наблюдать за происходящим злом.

Гунги ревели от восторга. Несмотря на помехи, устраиваемые ими друг другу, каждый из них получил предназначенную ему долю великой силы. Красуясь своими межбровными метками, безумцы кружились в торжественном танце, который сложился сам по себе и смотрелся весьма впечатляюще. Мелкие камни разлетались под их ногами, из-за чего в буквальном смысле страдал Руди – один камень чуть не выбил ему глаз. Вугго не знал жалости и сострадания. Он не выпускал голову Руди из-под своей ноги даже тогда, когда ужасное действо было завершено, а пляски переросли в новую попытку вызвать Варлунга.

Их призыв к Большой воде звучал громче, поклоны бились яростнее, кровавые брызги из разбитых лбов разлетались по сторонам, смешиваясь друг с другом. Единый экстаз завладел просящими. Вера в то, что они и есть та самая – великая сила, творила чудо.

Смертельный холод настиг беззащитного Руди, предлагая несчастному свой противоречивый дар – уход в забвение. Ему давался условный выбор. Прежде, чем сделать условный выбор, он попытался оценить сложившуюся ситуацию. Анализ давался ему трудно. С какой бы стороны он не подступился, сложившаяся ситуция была чудовищной. Странники не пытались сохранить его жизнь, кощунство над прахом Авроры он не мог предотвратить, смысл в дальнейшем путешествии так и не был им найден.

Оставив последние надежды, Руди принял условия смертельного холода и покинул злобного Вугго, равнодушных странников, безумных Гунгов как раз в тот момент, когда огромный кит – тот самый Варлунг выбросился на берег и был беспощадно убит теми, кому его Мать, из века в век, давала свои щедрые дары.

Глава 6. Бесценный дар лжи

Смерть была отложена на неопределённый срок. Странники вырвали Руди из мёртвых объятий забвения, которому тот доверчиво поддался.

Руди остался жив, но чувствовал себя уничтоженным. Горечь во рту ежеминутно вызывала у него рвотные позывы. Каждый вдох сопровождался болезненным жжением внутри. Тело отказывалось ему подчиняться. Острая головная боль была венцом его телесных страданий. Тяжёлая мысль о том, что лучше смерти в этой жизни не может быть ничего, доминировала в его сознании, подминая под себя все жизнеутверждающие аргументы, за которые Руди когда-то крепко цеплялся.

– Ты неправ, избалованный глупец, – сказал ему Вугго.

Самый злой и жестокий из странников находился ближе всех . Он сидел рядом и старательно изготавливал для Руди новый купол.

– Если ты делаешь это для меня, то сейчас же остановись, – прохрипел Руди, – мне от тебя ничего не нужно.

– Нужно. Всем от меня что-то да нужно.

Вугго не мог долго терпеть близкого присутствия кого бы то ни было рядом с собой. Желая облегчить свою работу и освободиться от нежеланной компании, он ненадолго оставил одно из любимейших занятий и подошёл к Руди. Подняв своего неприятеля, словно тушу только что убитого оленя, Вугго отнёс Руди в сторону от их привала, желая спрятать того как можно дальше Он считал, что действовал во благо избалованного глупца. К удивлению Руди и Уллиграссора, который поспешил вслед за ними, Вугго нашёл небольшую, но уютную пещеру, где Руди мог восполнить свои силы. Там, он бережно уложил Руди на роскошные оленьи шкуры. Никогда и не с кем до этого дня Вугго не делился своим добром.

– Только попробуй взять себе хоть кусочек – сдеру с тебя шкуру! – пригрозил он Уллиграссору.

Где-то вдали слышались истерические вопли Гунгов. Силы потихоньку возвращались к Руди. Осторожно приподнявшись, он осмотрелся по сторонам и понял, что они ещё не покинули Уютную бухту.

На берегу лежал убитый и растерзанный Варлунг. Сын Большой воды был унижен и уничтожен ради удовлетворения бессмысленной блажи, овладевшей безумцами. Руди показалось, что Большая вода хочет забрать останки Варлунга. С каждым разом волны становились выше и доходили дальше, но всё ещё не могли приблизиться и прикоснуться к нему.

Гунгам нравилась новая забава. Растянув шкуру Варлунга, они весело скакали по кругу, подбрасывая каждого, желающего взлететь к небу, по очереди. Их безумие было под контролем. Контроль удерживал Рарон, отбивая на своём бубне ритм, который руководил движениями Гунгов, соблюдая неустойчивый баланс между истерией и порядком. Наслаждаясь трансом и весельем от новой забавы, они выкрикивали что-то малопонятное. Так выражался их дикий восторг.

– Эти чудовища не имеют права называться людьми, – сказал Руди.

– И, тем не менее, они – люди, – ответил Уллиграссор, – среди нас существует много того или тех, чего или кого мы не принимаем. Наше мнение ни на что не влияет. Непринятие влияет только на нас самих, уводя подальше от реализации неплохих возможностей. Нам кажется, что мы невольно подчиняемся тому, что нас безжалостно мучает, а на самом деле мы идём на это добровольно. Легче, хоть и не надолго, тому, кто может искусно обмануть самого себя.

– Вы все говорите мне о разрушительной силе лжи. Гальягуд не меньше Вугго гневался на меня за то, что я хотел использовать безобидный обман ради нашей общей цели. А как же он?! Как он смог пойти на обман Гунгов?! Или на самом деле вы не презираете ложь?! Или вы не дети Альель?!

– Гальягуд сознательно избрал ложь, но не как удачную возможность, а как единственно верное решение, – ответил Уллиграссор, – до того, как мы нашли тебя и твой дар, роковое время бесконечно водило нас по землям Лальдируфф, каждый раз сбивая с правильного направления. Мы достойно приняли уготованный нам путь, несли волю нашего Отца и проходили испытания, которые тебе было бы сложно представить, но нам так и не удавалось приблизиться к нашему дому. В самом начале Альель сказал нам, что путь к дому будет нелёгким, и мы сможем добраться к заветному месту, если нам удастся пройти через поселения Гунгов, Гаргонтов, Маргалонов, Визгов и Сирлебингов. Стоит ли мне говорить, как велико наше отчаяние, если за всё это время мы так ни разу и не дошли до Маргалонов?

– Почему? – удивился Руди.

– Очевидно, мы делали что-то не так. Из раза в раз, сталкиваясь с безумными Гунгами, а после – с несчастными Гаргонтами, нам казалось, что действия по правде и совести помогли нам, но дальше наш путь обрывался, и живительная надежда на долгое время превращалась в глухую боль, которую мы усмиряли в долгих походах без смысла и желаний. В одном из таких походов мы нашли тебя. Не иначе – это был дар нашего Отца! Ты помог нам отважиться на то, чего мы не принимали, и это дало нам две желанные, ранее недоступные для нас, возможности. Теперь мы можем выйти из замкнутого круга.

– Альель даровал вам меня… – смутился Руди.

– А ты открыл для нас бесценный дар лжи, – радостно произнёс Уллиграссор.

– Но позволь узнать, почему прах моей любимой имеет такую силу?

– Среди вечного однообразия в пределах Лальдируфф, великая сила может скрываться в чём угодно. Будь мы более кровожадными, орудием воздействия на Гунгов могла бы послужить твоя отсечённая рука. Гальягуд показал им то, чего они внутренне желали, но были лишены этого из-за собственных заблуждений. Он дал им иллюзию, которую они в начале с радостью приняли за правду, а в последствии превратили в правду. Так условность стала реальностью. Выманить и убить Варлунга им помогла вера.

– Не слишком ли жестоко было жертвовать Варлунгом?

– Большая вода всегда жертвовала своими детьми ради потехи и низменных потребностей Гунгов. Посмотри, чего стоила её любовь к одним и нелюбовь к другим. Она позволила одним убивать других ни за что. Варлунг хоть и любимейший её сын, но такой же, как и эти несчастные. Не слишком ли жестоко было жертвовать ими?

– Я вообще не понимаю, ради чего в принципе нужно приносить жертву. Тем более – настолько чудовищную и бессмысленную.

– Точно так же утверждал наш Отец, обращаясь к Большой воде. Его слова и доводы были услышаны, но не были приняты и с тех давних пор, между Большой водой и Отцом возник непримиримый спор, которому мы положим конец.

Около растерзанного Варлунга стояли Гальягуд и преданный ему Вуррн. С явным напряжением, они ожидали главного момента всей их затеи. Внутри Варлунга затерялся Мигурнок – только он мог добыть заветный сулун. Прошло слишком много ничего не дающего им времени. Гальягуд и Вуррн разуверились в правильности их жестокого поступка. От Мигурнока не было ни одного сигнала или знака.

Уллиграссор внимательно следил за происходящим и не меньше своих братьев ждал возвращения Мигурнока. Самого чувствительного из странников охватывала то надежда, то тревога, но затяжное отсутствие Мигурнока не вызывало в нём разрушительного сомнения, которому поддались Гальягуд и Вуррн.

Вдали, в самом тёмном месте Уютной бухты, над своей работой склонился Вугго, и горечь его разочарования чуть не обнажила перед всеми сломленный дух самого сильного и свирепого сына Альель. Вугго уже не верил в то, что Мигурнок сможет добыть сулун, но он ошибался.

Страшный, весь в мерзкой слизи исследуемых им внутренностей, но такой же весёлый, как и обычно, Мигурнок неуклюже вылез из Варлунга, показывая своим братьям тот самый сулун. Вопреки первоначальным принципам, которыми руководствовались странники с начала своего существования, Гальягуд и Вуррн не стали сдерживать охватывающую их радость и крепко обняли брата. Затем они стали живо подзывать к себе остальных, но к ним поспешили только двое.

– Большой, – произнёс Силгур, разглядывая сулун.

– Бесценный, – добавил Муниярд.

Сильнее всех обрадовался Вугго, но личные убеждения не позволяли ему присоединиться к общему ликованию. Что есть сил, он пытался скрыть собственную, как он считал, слабость от остальных. Отвернувшись от них, он улыбнулся, и, утерев слёзы счастья, продолжил свою работу. Купол для Руди был почти готов.

Сларгарт не стремился разделить радость с братьями, хотя всем своим видом пытался показать, что он присоединился к торжеству. Его неискренность выдавала рассеянная улыбка и абсолютно отсутствующий взгляд. Внимание Сларгарта не принадлежало ни настоящему моменту, ни ему самому.

– Почему ты не с ними? – поинтересовался Руди, обращаясь к Уллиграссору.

– До того момента, как я нашёл твой дар, все они мирились с моим присутствием, но не принимали меня. Я не был достоин их внимания, поощрения и даже малого уважения. Меня вели за собой, но никогда не слушали. Они говорили со мной, но никогда ко мне не обращались. Их внимание ко мне рождалось только тогда, когда меня следовало отругать, обвинить или поучать, а потом это самое внимание умирало, и я опять десятилетиями ходил за ними как тень. Случись это событие раньше, они не позволили бы мне присоединиться к их радости. Сейчас мне и самому не хочется быть там. Я побуду с тобой.

– Почему ты не оставил их?

– Этого не одобрит Отец. Хотя…если говорить честно, то уходить мне некуда. За годы скитаний я увидел цену жизни среди Гунгов и Гаргонтов. Редко, но нам всё же встречались кочующие семьи и странствующие представители иных поселений, но и среди них мне нет места. Это не печалит меня, ибо я не видел Маргалонов, Визгов и Сирлебингов. Братья не рассказывали мне о том, как живут эти поселения, но я надеюсь, что мне захочется остаться где-то там, если меня примут.

– Ты подумал о том, удастся ли тебе полноценно и счастливо жить, если вы навсегда расстанетесь с братьями? Я понимаю твоё желание и согласен с основаниями, которыми ты руководствуешься, но всю свою жизнь ты находишься рядом с ними. Всё это кажется простым только на первый взгляд, – рассуждал Руди, исходя из своего опыта, который когда-то чуть не стоил ему тёплого места под «крылом» влиятельного отца.

– Я не буду говорить о том, чего не знаю, – неохотно ответил Уллиграссор, после чего скривился как капризное дитя, и бросил Руди, уйдя туда, где удивительно красиво танцевали и прыгали, пытаясь взлететь до самого неба, безумные Гунги. Не изменяя своей натуре, он стремился успеть увидеть и запомнить невиданное на землях Лальдируфф действо, и, возможно, присоединиться к безумцам.

Ощущая, что его сил уже вполне достаточно, Руди решил подойти к ликующим странникам. Ему не давало покоя то, чего он не знал и не мог объяснить, поэтому он решил воспользоваться моментом и прибегнуть к вселенским знаниям Силгура, но странники, по непонятным для него причинам, не впускали его в свой круг. Теперь он понимал, каково было Уллиграссору прежде. Кажущиеся добрыми и некогда открытыми к доверительной беседе, Гальягуд, Вуррн, Силгур, Муниярд и Мигурнок были безжалостны, когда отгоняли Руди подальше от себя.

Это казалось сумасшествием, но Руди подумал и поверил в то, что опасный и свирепый Вугго откроет ему секрет их радости. Аккуратно подкрадываясь к злобному великану, он то и дело останавливался. Привычка давала своё – он боялся того, кто всё это время был к нему слишком суров. Страх имел власть над Руди, и он этого никогда не стыдился, но куда более сильная власть и мощная движущая сила оставалась за его природным любопытством. И каково же было удивление, когда его вера и надежда оправдались.

Один в один, как у матёрого зверя, чутьё Вугго сразу же уловило приближение к нему живого существа. Злобный великан, очевидно не ощущая опасности, даже не стал оборачиваться. Опережая вопрос Руди, всё так же, не оборачиваясь, он заговорил первым.

– А так ли важно тебе знать о причине нашей радости? – спросил он.

– Если я здесь, рядом с тобой, – сбивчиво отвечал Руди, – значит, для меня это важно.

– Это всего лишь низменная жажда удовлетворить твой нездоровый интерес. Не путай смыслы, даже если в этом для тебя кроется выгода.

– Значит, ты ничего мне не расскажешь?

– Ошибаешься. Только я и могу тебе об этом рассказать.

Вугго предложил Руди присесть рядом, и, прежде чем начать свой рассказ, показал ему готовый купол, над которым он так усердно трудился. Этот купол был краше, удобнее и гораздо надёжнее прежнего. Предотвратив слова благодарности со стороны Руди, Вугго начал рассказ, которого тот так ждал.

– Варлунга справедливо считали любимым сыном Большой воды. Он был величественен и могуч, но его братья и сёстры, если судить по справедливости, ни в чём ему не уступали. Ты уже стал свидетелем того, какой слепой и неразумной может быть любовь Большой воды. Она позволяла и прощала Варлунгу то, что было под суровым и беспощадным запретом для остальных. Слабых и беззащитных своих детей Большая вода отдавала в жертву Гунгам, безжалостно выбрасывая их на сушу. Такими были её легендарные дары. Те, кого не постигала столь трагическая участь, в любой миг могли стать жертвами Варлунга. Когда вседозволенность и сила отравили его дух, он стал жестоко расправляться с каждым, кто попадался на его пути, загоняя несчастного к ледоходу, где одно неверное движение обрекало ни в чём неповинное живое существо на мучительную смерть. За считанные дни он практически истребил всех своих братьев и сестёр. Мать не заступалась ни за одного из них. Тогда, ради сохранения справедливости, вмешался Альель. Он проклял Варлунга, наслав на того пожизненное бремя – носить около сердца сулун. Маленький в сравнении с громадным сердцем Варлунга мешочек – есть ни что иное, как сосредоточение яда, способного убить всё живое и даже дух, какая бы сила не стояла за тем, кто будет отравлен. Сулун хранился в хрупкой оболочке и находился рядом с сердцем, чтобы в роковой момент, если бы Варлунг поддался соблазну убить кого-то и начал погоню за новой жертвой, сила его сердцебиения неминуемо разорвала бы сию хрупкую оболочку и освободила сулун. На великую мудрость нашего Отца Большая вода ответила великой хитростью – дабы уберечь любимейшего сына и порадовать возлюбленных Гунгов, она стала выбрасывать на берег всех непризнанных ею детей, освобождая пространство для Варлунга и ограждая того от опасного соблазна. Сегодня мы одолели коварство Большой воды, используя против неё её же хитрость.

– Я всё равно не понимаю, зачем вам нужен сулун?

– Мы слишком долго шли запутанными дорогами, которые приводили нас к испытаниям, в коих не было необходимости. Путаница и бессмысленные страдания настигали нас снова и снова. Как только мы оказывались на начальной черте, отчаяние брало над нами верх и мы уходили в добровольное забвение. Сон под чистым снегом у безымянного ледника был спасением от усталости и мучительного неверия, но Отец то и дело будил нас, чтобы мы продолжили свой путь. Разрушительной мощью своего гнева он раскалывал безымянный ледник. Огромные обломки падали рядом с нами. Земля содрогалась на многие мили вокруг. Так Альель изгонял нас из самого прекрасного уголка в пределах Лальдируфф, но потом мы возвращались обратно, чтобы всё повторилось вновь.

Слабые и истощённые, мы выкарабкивались из места, где нам было поистине хорошо. Альель даровал мне больше сил, чем остальным и я уходил на охоту. Моя добыча помогала мне и моим братьям постепенно восстановиться. С каждым разом нам было всё труднее окрепнуть. Силы возвращались дольше обычного. Прежняя мощь не восстанавливалась. Новый путь мы начинали с куда меньшими возможностями, чем было ранее. Что бы мы не делали, куда бы мы не шли, неминуемо повторялось то, от чего мы упорно пытались спрятаться. Обессиленные после изнурительных скитаний, в этот раз мы решили, что положим мёртвым надеждам конец. Если случится так, что злой рок снова собьёт нас с верной дороги к нашему дому, мы с радостью примем яд сулуна, и, наконец, обретём освобождение.

Неожиданно для Руди, произошли внезапные перемены его ощущения окружающего пространства. Сильное давление за считанные секунды болезненно сковало его тело. Увидев это, Вугго одной рукой торопливо схватил купол, а второй – как обычно грубо поднял Руди.

– Хватай свои пожитки и поднимайся на самый дальний холм, – приказал он, – там ты будешь в безопасности! Тебе не придётся нас долго ждать, поэтому не вздумай засыпать! Будь бдителен, пока находишься один! А теперь торопись!

Основываясь на неутешительном опте, Руди понял, что совсем скоро может произойти нечто ужасное. Он не посмел ослушаться приказа Вугго. Новый купол был на порядок тяжелее прежнего, но куда большим грузом для Руди оказался он сам. От напряжения и сильной боли, каждый шаг давался ему через сверхусилие. Из ослабленных рук постоянно падала ноша. Шум океана, веселье Гунгов и бубен Рарона – всё это Руди больше не слышал. Его начал мучить нарастающий шум, который случался с ним при сильной горячке. Давление становилось невыносимым. Дышать было нечем. Тёмные блуждающие пятна, омрачающие зрение, превратились в полную слепоту.

Чудом или с помощью Великого Духа Альель, Руди преодолел тяжелейший путь, но подняться наверх он уже не мог. Бессилие казалось смертельным. Обречённо упав навзничь, он, предвкушая радостное облегчение, собрался умирать. Эти же чувства, мысли и намерения возникли у него, когда он проходил испытание предпоследней капли. Как и тогда, в этот раз, из ниоткуда появился прекрасный олень. Как и тогда, в этот раз Руди оказался на огромных рогах оленя. Как и тогда, в этот раз олень поднял его на вершину холма.

Холм действительно оказался местом спасения. Туда не доставало губительное давление. Руди мог вволю надышаться воздухом. С каждым вдохом к нему возвращалось ощущение жизни. С каждым выдохом уходила боль и предчувствие смерти. Казалось, что к нему вернулось больше силы, чем было им утеряно.

Желая узнать, что происходит между странниками и Гунгами, Руди подполз к обрыву и посмотрел вниз. Из вершины открывался великолепный вид на Уютную бухту. Гунги продолжали отдаваться веселью, забавляясь ещё сильнее и громче. Вдали от них, возле растерзанного Варлунга, ровным рядом сидели странники. Играя на своих бубнах, они обращались к Большой воде. Руди не мог расслышать дивную песню, которую пели преданные сыновья Альёль. Иногда доносилось красивое, но непонятное эхо одного или нескольких сливающихся слов, на неизвестном ему языке.

Большая вода отзывалась на их песню. Её цвет стал зловеще тёмным, а шум волн звучал, как рёв – она кричала о горечи своей утраты. Странники слушали её, склонив головы. Они били в свои бубны не переставая до тех пор, пока Гальягуд не сказал им: «Пора».

Услышав его, братья отложили бубны и поднялись с колен. Отдавая дань уважения Большой воде, они перетащили Варлунга ближе к берегу, чтобы волна могла забрать его останки домой. Их усилиями, Варлунг нашёл свой последний покой в тёмных глубинах, недоступных ни одной живой душе.

Когда шум веселья Гунгов стал заглушать тихую песнь памяти о Варлунге, Большая вода изменила свой цвет и успокоилась. Её ярко голубое сияние сразу же бросилось в глаза юному Гунгу, которого подбрасывали вверх. Уловив новый, более интенсивный по переживанию, соблазн, он потребовал выпустить его из общей забавы, и как только ему позволили ступить на землю – он побежал к воде, самозабвенно подчиняясь её призыву. Но не только его звала Большая вода. Все, как один, Гунги забыли о веселье. Бросив шкуру Варлунга, они побежали на зов, сбивая друг друга с ног. Они знали, что Большая вода может принять в свои объятия всех, но гордыня и тщеславие оставались основной повелевающей силой Гунгов, провоцируя у каждого из них желание принять её ласку первым.

Радость переполняла Гунгов. Волны бережно подхватывали тех, кто был близко к берегу и уносили их к глубине. Всецело доверяя своей благодетельнице, Гунги подчинялись её движениям, не замечая, что потоки стремительно приближали их к огромному водовороту. Даже безумие не уберегло их от понимания, что всеобъемлющая любовь Большой воды у них на глазах превратилась в непримиримую ненависть. Нежные волны стали частью водоворота, от которого им уже не было спасения. Те Гунги, чьё стремление получить ласку Большой воды раньше остальных оказалось самым сильным, были первыми брошены на погибель. Не жалея никого, Большая вода истребила поселение некогда великих добытчиков, которых сама же превратила в безумных нелюдей.

Когда всё было кончено, и странники поднялись на холм, Руди спросил у них:

– Почему Большая вода пощадила вас? Ведь именно вы заставили Гунгов убить Варлунга.

– Это и есть бесценный дар лжи, – неохотно ответил Гальягуд.

– Дар или проклятье, – задавался вопросом Муниярд.

– Сегодня одно, а завтра – второе, – ответил Силгур.

Глава 7. Любовь

Отвернись от меня, и забудь.

Всё, что было вчера,

Вспять нельзя повернуть.

Оглянись на мгновенье,

Взгляни на наш путь.

Отыщи для себя всепрощенье.

И прости свою слабость.

И простись, наконец,

С тем, что было твоим,

Но с тобой не осталось.

«Она писала ужасные стихи», – подумал Руди, предаваясь коротким воспоминаниям о потерянной им жизни. Аврора часто донимала его пафосной декламацией своих сочинений. Иногда это были патетические монологи, но больше всего ей нравилось придумывать коротенькие стихотворения с неоднозначным посылом и примитивным слогом. Многие строки несли в себе откровенную издёвку над теми или иными личностными качествами Руди. Бывало, в резкой и экстравагантной форме она высмеивала очередную ситуацию, которая на первый взгляд казалась критической. Парадоксально, но Руди запомнил многое из её непризнанного и скрытого от остального мира поэтического творчества. Это были отрывки или строфы, всегда некстати всплывающие в памяти, превращая четкий и последовательный ход его мыслей в сумятицу. И только последние стихи, которые пришлись на самый печальный отрезок её жизни, Руди помнил с первого до последнего слова. Но он так и не мог назвать себя почитателем её творчества.

Не пройдя и половины пути к Гаргонтам, странники приняли неожиданное решение сделать длительную остановку и ждать подходящего момента, когда появится ясность: какое время для встречи с Гаргонтами будет удачным, а какие действия с их стороны – уместными. Наблюдая за остальными, Руди недоумевал. Временная остановка могла растянуться на вечность. Край, в котором они находились, не имел даже названия. Мрачное, суровое место, где от холода страдал даже Вугго, совершенно не подходило для сохранения жизни. Во всём: в цвете мёрзлой земли под ногами, в воздухе, в давящей тишине и тёмном небе, проявлялась неумолимая безнадёжность. Зная о тревоге Руди, никто из мудрецов и бывалых путешественников не спешил с объяснением причин и следствий принятого ими решения.

Вспоминая рассказ Вугго о том, как измученные долгими и безутешными скитаниями, странники прятались у безымянного ледника, желая погрузиться в вечный сон, Руди предполагал, что эта история, скорее всего, повторялась вновь. Чуть поодаль и вправду располагался небольшой ледник, вокруг которого лежало множество обломков серого льда. Сама местность, при всей суровости и враждебным к человеку природным условиям, вызывала даже у Руди уверенность в том, что там их никогда не потревожит ни одно живое существо. Странники пребывали в благостном настроении. Очевидно, они находились в радостном предвкушении чего-то особенно важного.

Мигурнок, совершив необходимые процессы с добытым сулуном, отдал Гальягуду созданное им ядовитое питье, после чего, без объяснений, спешно покинул братьев и ушёл от них как можно дальше. Найдя подходящее место, где он мог скрыться от пытливых глаз, Мигурнок удобно улёгся, закутываясь в любимые шкуры, дабы уйти в забытьё. Он любил эти старые рваные шкуры потому, что их ему подарил Вугго, но об этом никто не знал. Позади остались времена, когда Вугго и Мигурнок были настоящими друзьями. Мигурнок об этом никогда не забывал и продолжал ценить то, что было давно утеряно.

Во время первого странствия, Руди не раз наблюдал за тем, как безмятежно, вдали от суеты и разговоров, рядом с Мигурноком лежал Уллиграссор. В этот раз ему и самому захотелось скрыться от всех за безобидным великаном. После событий, произошедших в Уютной бухте, Гальягуд и Вуррн следили за каждым его шагом, и, казалось, оценивали всё из того, что он говорил и делал. Не легче было находиться рядом с Уллиграссором, разговоры которого не умолкали до тех пор, пока непрерывная болтовня не начинала сердить Вугго. Свирепый верзила разгонял Уллиграссора и Руди в разные стороны, каждый раз угрожая забросать обоих большими камнями. Сларгарт никого к себе не подпускал. Силгур и Муниярд своими заумными рассказами омрачали его память, ровно как и надежды на будущее. Об общении с Рароном Руди не мог даже помыслить. На фоне своих братьев, спящий Мигурнок справедливо воспринимался, как самый лучший компаньон хотя бы на пару-тройку часов.

Отыскав тишину и покой, Руди прилёг под тёплый бок Мигурнока. Чувство безопасности расслабило его до той степени, когда дерзкий поступок не воспринимается хоть сколько-нибудь рискованным актом, и он беззастенчиво начал перетягивать на себя шкуру, которой укрывался великан.

– Это даже интересно, – посмеиваясь, произнёс Мигурнок, который, как оказалось, вовсе не спал.

В тот же миг, у Руди сработала верная реакция на обстоятельства – бежать хоть куда-нибудь, лишь бы прочь, но его тело, скованное испугом, не реагировало на сигнал тревоги, оставляя всё на своих местах.

– Не меня нужно бояться, – успокаивал Мигурнок, – я не обижу тебя. Хотя, если ты расскажешь остальным, что я прикидывался спящим, тебе точно не поздоровится.

– Я никому не скажу, – уверял Руди, и в этом он не лгал.

– К сожалению, я ухожу в забытьё не так часто, как они думают. А там мне лучше, чем где бы то ни было. Там я могу быть тем, кем хочу, и совершать поистине хорошие поступки. Там я всегда нахожу подтверждение необходимости моего существования. Здесь этого нет, и я не хочу тут быть.

– Понимаю тебя, – снова не лгал Руди, – я тоже не хочу тут быть.

– Постарайся сохранять в своей памяти те воспоминания, которые исцеляют твоё сердце и успокаивают разум. Держись за то, от чего твоё дыхание становится вольным. Жизнь и устои странников тебе не по силам. Сохрани своё естество. Преодолевая с нами нелёгкий путь, ориентируйся на это, как на вон ту звезду, – он показал пальцем в небо, где не было и к тому времени не могло быть звёзд.

– Я её не вижу.

– А вот я её отчётливо вижу, где бы не находился. Она прекрасна и светит только для меня. Я называю её Тигюнной. Найди и ты свою звезду.

– Если бы это было так просто.

– Это просто. О чём сейчас все твои мысли?

– О любви.

– Расскажи мне о любви, – попросил Мигурнок, – у меня не было этого чувства.

– Рассказать о любви куда сложнее, чем сейчас найти звезду на небосклоне. Это счастье, которое в один миг может превратиться в горе, радость – в скорбь. Без этого чувства жизнь ощущается неполноценно. Когда любишь, переживаешь многое. Любя, готов отдать всё. Любя, жертвуешь многим, часто – самим собой. Любовь прекрасна, когда она взаимна. Любовь коварна, когда ты к ней не готов. Любовь ужасна, когда она безответна. Я был счастлив в любви, но сейчас, появись передо мной какое-нибудь божество, или ваш Отец Альель с предложением убрать любовь из моей жизни и стереть былую историю из моей памяти, возможно, я бы на это согласился.

– Не могу даже представить, как можно те чувства, которые ты описываешь, испытывать к чаше, – удивился Мигурнок.

– Не чаша, а урна! И я любил то, что находится в ней, – нервно ответил Руди.

– Ты любил прах? – ещё сильнее удивился Мигурнок.

– Нет! Я любил живого человека!

Мигурнок характерно ухмыльнулся. Очевидно, ему недоставало знаний и опыта, которые побудили бы его проникнуться словами Руди. К счастью или большому сожалению для него, он был лишён элементарного понимания чуда, называемого обычными людьми любовью.

– И что хорошее спрятано за всем этим? – поинтересовался Мигурнок.

– А что хорошего в том мире, куда ты так отчаянно рвёшься, выпивая свой странный эликсир?

– Я тебе обо всём рассказал, а вот ты, чует моё нутро, уходишь от ответа.

– Ты ошибаешься, – ответил Руди, – просто я не знаю, как можно выразить словами то, о чём ты спрашиваешь. Моего лексикона недостаточно, а говорить о сокровенном как попало я не хочу, и не буду.

– Тогда расскажи мне, друг, как ты понял что полюбил? Вдруг, ты спутал это чувство, подменяя им что-то совершенно иное.

– Это невозможно спутать с чем-либо. Мне было хорошо, пока часть моей жизни была тесно связана с присутствием в ней Авроры. Сквозь меня бурным потоком проходили жизнеутверждающие идеи и замыслы. Меня охватывали радостные ощущения и предчувствия. Нередко дух захватывало при мысли, что рядом со мной находится именно тот человек. Её голос ласкал мой слух. Её красота вызывала во мне неимоверный отклик. Её мудрость сглаживала все острые углы, которые неминуемо возникают в отношениях двух личностей. Будучи с ней я мог оставаться собой и не сдерживать своё подлинное существо. Она открывала мне путь удовольствий, всегда пропуская вперёд. В отличие от тех женщин, с которыми я бывал прежде, она не чинила никаких препятствий и позволяла мне полноценно отдаваться тому, что было для меня важным. Пока она была жива, я получал то, в чём нуждался.

– В этом чарующе красивом рассказе, я услышал только лишь о твоей любви к самому себе, – сказал Мигурнок.

Слова Мигурнока были поистине оскорбительными и больно задели Руди.

– Будь всё именно так, как ты говоришь, я бы не оказался в этом ужасном месте, – парировал Руди, – дома, где для меня доступны любые блага и открыты все двери, мне, очевидно, было бы куда лучше, чем блуждать по суровому краю и наблюдать за событиями, противоречащими здравому смыслу. Я потратил немало усилий и дорого заплатил за то, чтобы привезти прах своей любимой именно сюда – в место, куда не доходят корабли, и где нет места нормальному человеку. Это была её мечта и если бы не вы, я смог бы её воплотить.

– Чует моё нутро, что на столь великий поступок тебя подтолкнула не любовь к ней, а чувство вины.

– Нет! – разозлился Руди.

– Моё нутро никогда меня не подводит.

– Будь оно неладно, это твоё хвалёное нутро!

Не желая оставаться с Мигурноком, Руди стал шустро выкарабкиваться, но то и дело запутывался в зловонных шкурах. Очередное и самое сильное сопротивление на пути к свободе он встретил со стороны Мигурнока. Не такая огромная, как у Вугго, но с равной силой, рука Мигурнока превратилась в непреодолимый для Руди барьер.

– Не убегай, – тихо сказал великан, – побори в самом себе привычку придумывать то, чего не может быть, слепо в это верить и бояться призрака, созданного твоим разумом.

– Не понимаю, о чём ты, – недовольно ответил Руди.

– Если честно, я и сам не понял, – признался Мигурнок, – но ты всё равно останься тут. Я бы не хотел, чтобы по твоей вине в мою сторону было направлено всё внимание братьев. Не забывай – меня тут нет.

Глава 8. Мечты

– Необъяснимым образом, страх, тревога, разочарование и все самые плохие чувства мгновенно исчезают, когда ты оказываешься рядом с Мигурноком, – приближаясь, говорил Уллиграссор.

Прежде, чем ответить Уллиграссору, Руди посмотрел на Мигурнока – тот искусно изображал своё отсутствие. Выражение его лица было благостным и счастливым. Очевидно, он представлял тот необыкновенный и неведомый остальным мир восхитительных грёз.

– Ты быстро учишься хорошему. Может быть, тебе удастся разгадать его секрет. Я до сих пор не могу понять, почему рядом с ним мне так легко и спокойно.

– Возможно, – отвечал Руди, – он просто не мешает тебе чувствовать себя легко и спокойно. Возможно, он ничего от нас не ждёт.

– Возможно, ты прав, но это не точно, – подытожил Уллиграссор, неуклюже свалившись рядом.

Теперь Руди лежал между двумя великанами и не знал, чего он мог ожидать от каждого из них. В его мыслях крутился один вопрос: «Почему ты сюда пришёл?», который был скорее немым упрёком Уллиграссору. За время, проведенное с ним, Руди признал себя жертвой долгих разговоров, от которых путался рассудок.

– Прости, дружище, – виновато произнёс Уллиграссор, – но я не разговаривать пришёл. Если ты не против, я молча полежу тут какое-то время.

– Молча? – вырвалось у Руди.

Уллиграссор утвердительно кивнул. Не в первый раз он устраивался возле Мигурнока, находя рядом с братом пространство покоя, где он мог свободно предаваться мечтаниям. Радость от условного обретения невозможного гасила пламя его неугомонной натуры, и он умолкал под влиянием желания, оживающего на короткий миг. Сила его воображения была поистине велика, и обладай он мощью и знаниями, которыми славился его Отец, ему удалось бы стать созидателем нового мира. Красота его видений была нереальной, но он нередко попадался на уловку обманчивого впечатления, что она есть на самом деле. Уллиграссор всегда говорил, что время, отданное мечтам, он ценит выше, чем время, потраченное на саму жизнь, однако, в отличие от Мигурнока, ему не хотелось уйти в свои чудесные мечты навсегда.

В умении красочно фантазировать, с Уллиграссором в своё время мог посоревноваться Руди. В детстве, подолгу оставаясь наедине с самим собой, он вытеснял удушающее чувство собственной изоляции фантастическими историями, в которых главным героем был он сам. Вымышленные им истории всегда отталкивались от одной точки, но изо дня в день, у них появлялось интересное развитие. В какой-то момент, он потерял контроль над тем, что предлагал ему разум. Линии его фантазий стали тесно переплетаться с линиями жизни, с разницей лишь в том, что фантастический Руди побеждал то, от чего терпел сокрушительное поражение Руди реальный. Это привело к тому, что реальный мир терял реального Руди, а в фантастическом мире было место только фантастическому Руди.

– Какой он, твой мир? – спросил у него Уллиграссор, ожидаемо нарушив молчание.

Едва ли не впервые за всю свою жизнь Руди ответил искренне. Не один раз Аврора задавала ему этот вопрос. Он неизменно отвечал не так, как думал на самом деле, а всего лишь неохотно повторял удобные и правильные фразы за другими. Теперь ему хотелось отвечать за самого себя.

– Фальшивый, – сказал он, – начиная с самого слова «мир». Это одна большая и нескончаемая война, где правила игры, заметь, не жизни, а именно игры, меняются стремительно, в зависимости от доминирующих настроений таких идиотов, как я. Не успевая узнать и хоть немного попробовать на практике навязываемые нам порядки, мы натыкаемся на новые, с которыми нам всё так же не удаётся разобраться. Словно слепцы, мы беззащитно перемещаемся во времени, сталкиваясь друг с другом лбами. Мы не верим, что у нас всё хорошо и не желаем верить, что у нас всё плохо, а на самом деле у нас нет ничего хорошего, ровно, как и ничего плохого. Одним словом – ни-че-го. В нашем распоряжении большие возможности и ещё большие риски. Красота из качества перешла в количество. Позиция – из ценности превратилась в стоимость. В былые времена мы гордились своей совестью, а теперь предпочитаем её скрывать. Компромисс уже давно не добродетель, а порок. Доброта – не сила, а слабость. Всему есть цена, но она завышена настолько, что самое лучшее доступно для самых поганых. Весь мир в руках у поганых людей. Всё потому, что у поганых людей нет достоинств и им не остаётся ничего иного, кроме как брать самые главные рычаги правления в свои руки и создавать пригодную для себя реальность…поганую реальность. А так, в целом, мой мир хороший. Есть много красивых мест. Природа куда богаче, чем здесь. Ты даже представить себе не можешь, сколько красоты за пределами Лальдируфф. И еда вкусная.

– Сразу видно, ты слишком много времени слушал Силгура и Муниярда, – заливаясь от смеха, съязвил Уллиграссор, – неровен час, подсядешь к ним третьим мудрецом. Будешь пугать нас чудовищными истинами о прошлом, которого уже не вернуть, настоящем, в котором ничего не меняется, и будущем, которого может и не быть вовсе. Никакой пользы, зато сколько важности.

– Вот не зря тебя терпеть не могут твои братья! – рассердился Руди.

Услышав это Мигурнок, не смог сдержать смеха. Самым нелепым образом он выдал перед Уллиграссором свою сокровенную тайну, которая со стороны казалась глупой ложью. И пришлось бы ему объясняться перед братом, но за разговорами никто их них не заметил, как к их компании подкрался Вугго.

Глава 9. Распря

«Презираю!», – со звериной яростью в голосе кричал Вугго. Первым под удар его гнева попал Мигурнок. Вугго набросился на ненавистного брата, подобно матёрому хищнику, настигшему свою жертву. Как никогда свиреп и безжалостен, он не реагировал на мольбы остановиться от подоспевших к ним Силгура и Муниярда. Гневные приказы Гальягуда также не имели над ним власти. Руди, который находился рядом с Мигурноком и не отваживался сдвинуться с места, был жестоко отброшен в первые минуты схватки. Обездвиженный после болезненного удара об те большие камни, которыми Вугго грозился забросать их с Уллиграссором, он безучастно наблюдал за происходящим.

Покончив с Мигурноком, Вугго бросился к Уллиграссору, но Уллиграссор был настолько резв и хитёр, что за ним пришлось погоняться. Для бывалого охотника погоня была обычным явлением, а вот убегающему от него Уллиграссору Альель отмерил куда меньше сил, и, в конце концов, тот был настигнут. Но в отличие от Вугго, Уллиграссор имел куда больший дар от Отца – желание и умение не сдаваться. Опережая безжалостный удар брата, он сумел остановить неизбежное, одним лишь вопрошающим словом:

– Почему?!

– Мы все равны перед Отцом и миром, – сквозь зубы процедил Вугго, – и в равной доле получаем благословение. Так почему же столь велика и несправедлива разница в нашей отдаче?! Пока одни созидают, борются и добывают, другие – позволяют себе лишь отдых и запретный уход в забытьё!

– Не тебе судить нас и не тебе нас наказывать! – закричал Уллиграссор, в надежде, что его слова услышат и поддержат мудрецы, и сам Гальягуд.

– Я буду судить и наказывать вас, ибо на моих плечах держится наше существование! Я прокладываю наш путь домой, и я добываю для нас пищу! А что делаешь ты, гнусный хитрец?! В чём твоя польза для нас, если ты бесполезен даже для самого себя?! На твоём месте я стыдился бы своей беспомощности, а не признавал её, освобождая себя от тяжёлой ответственности!

– Тебе хорошо известно, брат мой, что я в достаточной степени обладаю охотничьими навыками и мастерством следопыта, мои мудрость и знания не уступают мудрости и знаниям горячо любимых мною Силгура и Муниярда, я умею говорить правильные слова не хуже Вуррна, а Мигурнок обучил меня созданию некоторых полезных снадобий! Вы все об этом знаете, но не желаете признавать меня таким, каков я есть! Мне не позволено быть нужным и полезным, ведь все важные обязанности разделены между вами, и только мы с Рароном не служим общей пользе, поскольку Отец не указывал нам, в чём наша личная сила и для чего мы живём. Так почему же к ответу ты призываешь именно меня?! Почему Рарон достоин твоего почтения?! Чем он лучше меня?! Чем я хуже его?! За что пострадал Мигурнок, который добросовестно исполняет свой долг перед Отцом и всеми нами?! Ты ставишь в пример то, что заложено в тебе и безжалостно стыдишь меня и Мигурнока за то, что заложено в нас! Кто наделил тебя правами Альель в эту минуту?! Не боишься ли ты его гнева, совершая над нами бесчинство?!

– Я знал, что ты не упустишь возможности прикрыться именем Отца! – закричал Вугго, крепко схватив за горло Уллиграссора.

С неистовой злобой, накопленной им за долгие годы, он начал душить брата.

– Оставь его, Вугго! – разгневался Гальягуд.

– Не могу! – честно ответил Вугго.

– Убивая его, ты убиваешь моё уважение к тебе! Но не это самое страшное! Убивая его, ты убиваешь любовь Альель к тебе, и, возможно, ко всем нам!

Не находя понимания происходящего, Руди оцепенел от ужаса. Чувство собственной беспомощности и никчёмности накликали холодный страх, с которым Руди боролся с раннего детства. Он продрог до той степени, когда жизнь теряет всяческую заинтересованность в человеке, не давая тому ни капельки тепла. Проклятый страх вновь подступил слишком близко к скрытому и неизвестному никому другому – уязвимому существу Руди. Сознание и силы покидали его, но никому до этого, как обычно, не было дела.

Тем временем, Уллиграссор продолжал находиться в опасном положении. Вугго решительно дал понять остальным, что призывы, просьбы и приказы не имеют над ним власти, а сила его ненависти – в разы превосходит силу любого, пусть даже и самого мудрого, довода, призванного его остановить.

– И как ты предлагаешь нам, отчаянный братец, продолжать наш путь, – молвил Муниярд, – преодолевать опасность и коварные уловки, которые встречаются едва ли не на каждом нашем шагу, если мы сами будем нести угрозу друг для друга?

Призывы, просьбы и приказы не имели власти над Вугго, но недооценённая сила обращённого к нему упрёка, мгновенно сломила его решимость. Обидчивость была для него самым страшным и беспощадным врагом, под давлением которого он редко мог выстоять. Муниярду давно было известно об этом, и он ловко воспользовался своими знаниями и мудростью, которая, как оказалось, могла быть весьма коварной. Поверженный, и, как ему казалось, униженный перед недостойными, Вугго отпустил Уллиграссора.

Подойдя к Муниярду, он с горечью произнёс:

– Каждое мгновение нашего нескончаемого пути я стремился и старался быть полезным для каждого из вас. Даже сейчас я готов отдать себя в жертву, если это потребуется для того, чтобы вы дошли до нашего дома. Я не знаю отдыха, который знаете вы. Я не знаю спокойствия, которое даровано вам. Я очень устал, но продолжаю стараться. Твои слова убили меня.

– Ты винишь меня за правду?

– Нет, Муниярд. Я виню тебя в нежелании признавать очевидное.

– В этом мы с тобой равны.

Вугго был разбит окончательно, но ему было что противопоставить Муниярду и всем остальным, дабы хоть как-то поддержать свою гордость.

– Встреча с Гаргонтами совсем близка, – сказал он, – и вы не меньше моего должны к этому готовиться. Не теряя ни минуты здесь, я сейчас же уйду за добычей для наших несчастных братьев. Они умирают от голода. В этот раз мы должны их спасти. Со своей стороны я сделаю для этого всё возможное и положу свои силы, не жалея себя. А чем поможешь им ты? – дерзко спросил он у Мигурнока.

– Обо мне не думай, – нехотя ответил Мигурнок, прощупывая разбитую голову, – Тебе, как и никому другому, не давали права решать, полезен я или нет.

– Не ради моего признания, но ради торжества своей правды будь полезным хотя бы для своего нового друга, – сказал Вугго, показывая на Руди.

Пока странники, считающие себя братьями, были вовлечены в ссору, представляясь друг другу врагами, Руди остался один на один со своей бедой. Холод и страх, как и было всегда, оказались сильнее. Когда Вугго обратил внимание всех в его сторону, Руди уже лежал ни жив, ни мёртв.

Глава 10. Поиск

Чуждая его естеству боль, словно лихой зверь, попавший в западню, пыталась вырваться из груди Сларгарта, не давая ему покоя. Больше он не мог терпеть несносную муку, которая, казалось, навек загнездилась в его теле, лишая сил и отравляя разум. Никто из братьев не замечал, как день за днём угасал его внутренний огонь. Никто даже и не думал, что настанет тот час, когда Сларгарт потеряет свою суть и больше не сможет вести за собой странников. Этот час настал, и они его пропустили.

Он оставил своих братьев без сомнений и сожаления. Ему некуда было идти, но он знал, где хотел бы оказаться. Его манила Белая пустошь. Там, в ослепительной западне, осталась та, которую он чуть не погубил. От часа к часу он представлял, как она растерянно смотрит по сторонам, не находя крова и защиты, как слеза скатывается с её тёмных, подобных ночному небу, глаз. Мысленно он повторял за ней каждый её неуверенный шаг, проходил многомильные расстояния по бескрайнему однообразию в напрасных поисках выхода.

«Я должен быть рядом с ней», – снова и снова проговаривал он самому себе. Эта фраза была вопросом и ответом, сомнением и утверждением – всё зависело от текущего момента, и к чему он был готов в этом текущем моменте. Постепенно, твёрдое убеждение взяло верх над всем, что могло заставить его передумать и вернуться к своим. Сларгарт не собирался останавливаться – он прекрасно знал, что рано или поздно под его ногами земля изменится и ослепительное светлое сияние окажется знамением того, что он близок к заветному.

Пространство вокруг становилось скуднее. Шум ветра остался где-то далеко позади. Едва уловимые звуки плавно поглощала давящая тишина. Холодный воздух ощущался как ледовые оковы. Когда Сларгарт вошёл во владения Пояса Вуньягун, ему довелось встретить суровое сопротивление плотного холода, отталкивающего его назад. Не желая возвращаться туда, откуда он так отчаянно сбежал, Сларгарт упорно и терпеливо пробирался, пытаясь пересилить невидимую силу, разрывающую его купол. Когда защита его вечного убежища была пробита, Сларгарту довелось на себе ощутить неприязнь стихии, против которой он необдуманно выступил. Его лицо до крови ранили тысячи мелких льдинок, выступающих невидимой стеной между ним и его целью. Чтобы продвинуться вперёд, ему нужно было сделать резкий рывок через сверхусилие, затем ещё один, и неизвестно сколько таких же изнурительных рывков, смысл которых рассеивался при каждой новой попытке. Утратив возможность видеть, идти и полноценно дышать, Сларгарт сдался и позволил себе упасть, добровольно отдаваясь смерти.

Ложная надежда взяла над ним верх. От ложной надежды он испытывал искреннюю радость. Желанная смерть была так близко, но так далеко для него. Отец даровал им сверх того, на что они могли рассчитывать, но пожалел для них смерти. Сларгарт вспомнил это, потеряв радость и ложную надежду в один злосчастный, но честный миг. Ждать радикального освобождения не имело смысла.

Где-то за пределами Пояса Вуньягун могла быть Белая пустошь. Усмирив хаотичный поток своих мыслей, Сларгарт подумал, что окружающее пространство могло его обмануть, а Пояс Вуньягун – оказаться ловушкой Белой пустоши. Эта мысль оказалась настолько сильной, что он в неё сразу же поверил.

Его терзали противоречия. Белая пустошь – первое творение Альель, и в её пределах смерти дан шанс настигнуть Сларгарта. Немного терпения, и он мог рассчитывать на желанную свободу от несносного бремени собственного существования. С другой стороны, ему хотелось ещё раз встретить ту чарующую незнакомку, лишившую его рассудка и покоя, чтобы вывести её за пределы Белой пустоши, не зная и не понимая, для чего.

Желание смерти оказалось слабее. Он жаждал соприкоснуться с прекрасной женщиной, уловить её печальный взгляд, и, возможно, услышать её голос. Отец даровал ему немыслимые для обычного смертного возможности, но сын Альель не мог рассчитывать на встречу и возможность остаться с той, к кому будут обращены его самые мощные чувства. Странники были созданы для одиночества. Вопреки воле Отца Сларгарт нашёл женщину, которую больше не мог забыть, но даже случись второе чудо и она пошла бы за ним, во всех пределах Лальдируфф для них двоих не нашлось бы убежища.

Сларгарт не желал думать о будущем. Отдав последние силы, он смог преодолеть свалившее его препятствие и выбраться из злосчастного Пояса Вуньягун. Ему пришлось преодолеть большие расстояния и пересекать суровые края, в которых странникам не доводилось бывать за всё время их скитаний. Ему пришлось пережить жестокие бури и выкарабкиваться из смертельных капканов, созданных враждебной природой тех мест, которые были едва ли не на каждом шагу. Ему пришлось растерять остатки чистого разума на пути к желаемому. От былого следопыта, гордости Альель и славного брата вечных странников ничего не осталось. Сларгарта поработил морок, водивший его по кругу.

И ходил бы он по кругу вечно, не появись на его пути Белая пустошь. Пройдя несколько миль по ослепительно белоснежной земле, Сларгарт оживился. Когда всё вокруг него слилось в едином сиянии, а белая пыль мирно осела под его ногами, он с надеждой обернулся по сторонам. На востоке, у самого горизонта виднелась крутая скала. Острый пик её, подобно зеркалу, отбивающему солнечные лучи, отсвечивал причудливыми бликами.

Чем ближе он подходил к скале, тем слабее становились дразнящие его утомлённый взор блики, но там, на самом верху, был человек.

«Это она!», – ликовал Сларгарт.

Восхождение к пику посылало Сларгарту новые сложности. Поверхность скалы была неустойчивой. Прежде чем подняться на несколько заветных метров, он резко срывался, падая камнем вниз, но всегда чудом хватался за надёжные выступы. Его решимость была непобедимой, а желание оказаться наверху придавало силы. На месте его восхождения оставались кровавые отпечатки, как след воли, доступной даже не каждому наивысшему духу.

Его воля, ожидания и надежды не имели смысла, в который Сларгарт так усердно вкладывался. На пике никого не было. Он оказался первым, кто ступил на кристально чистый снег, переливающийся яркими цветами, которые так манили случайного путника, отбрасывая в даль причудливые блики. Да и кто мог оказаться до него в том месте, которое на самом деле было одномоментной иллюзией Белой пустоши.

Её не было – была только его боль.

Высота открывала потрясающие виды очевидно несуществующего. Усмирив себя, Сларгарт безрадостно рассмотрел все пределы Белой пустоши, не найдя того, что искал. Ему пришлось признать горькую истину, что его удел – вечные испытания, ради которых его с братьями Отец привёл в этот мир. Он больше не мог выполнять волю Альель. Желание смерти оказалось сильнее.

Попросив у Отца прощения, Сларгарт поспешил броситься со скалы вниз, ибо даже под влиянием сильнейшего морока он понимал, что Альель ему ответит. Он не стал ждать, дабы не услышать от Отца гневный запрет.

Глава 11. Отчаяние

«Дух из пустоты освобождённый,

Сам себя создавший,

Нас на вечный путь пославший,

Дел великих зачинатель,

Жизни и смерти утвердитель,

Судьбы повелитель,

Справедливости и порядка вершитель!

Отец мой, Альель,

Обрати на меня взор свой!

И прости, что просьбою моей,

Нарушен светлый твой покой!»

Обращение Вугго звучало яростно. Он всегда общался с отцом один на один. Альель откликался на его просьбы, давая всё, в чём высказывал нужду его сын. Никто из его братьев не мог общаться с Отцом так открыто и призывать Альель в любое время.

Вугго надёжно хранил свою особенную тайну. Отправляясь на охоту, на самом деле он уходил как можно дальше от всех и прятался в самых потаённых местах, коих было полно в Лальдируфф, чтобы на короткие мгновения побыть наедине с Отцом и просить у того пищи для себя и братьев. Великий добытчик и славный охотник в последний раз отлавливал и убивал живое существо давным-давно, ещё в начале их пути, когда странствия открывали им новые горизонты, а сами странники были совсем другими.

Однажды, когда они столкнулись с голодом, Вугго и Мигурнок отдав остатки своей пищи братьям, отправились на поиски пропитания. Блуждая по безжизненным пустошам, они не находили ничего, что могло победить голод, словно во всех пределах Лальдируфф всё умерло и только странники, лишённые смерти, тщетно страдали без внимания и поддержки Отца. Бесконечное перемещение земель Лальдируфф постоянно отводило от них поселения, у которых странники могли бы просить помощи. Испытав все возможные, мыслимые и немыслимые попытки прорваться, Вугго впал в отчаяние. Тогда и произошла их ссора с Мигурноком, после которой они никак не могли примириться.

Бросив брата, Вугго несколько дней шёл без остановки, не зная, как ему дальше быть. Внезапно, на его пути встретился огромный по меркам Лальдируфф серый валун, на котором многовековая борьба со стихиями оставила свой след в виде образовавшейся небольшой пещеры. Там мог спрятаться даже самый крупный из великанов. В этой пещере Вугго впервые обратился за помощью к Альель. Рыдая, как младенец, он просил Отца послать им пищу. Снова и снова он повторял слова своей просьбы, пока не утратил сознание. Тогда Альель впервые откликнулся и послал ему девять оленьих туш, ровно сложенных рядом с валуном. Это было подлинное чудо. В тех краях никогда не водились олени. Когда силы вернулись к Вугго, он без радости и надежд решил выйти из найденного им убежища и вернуться к братьям ни с чем. Увидев дар Отца, он принял обратно свою веру в то, что они выйдут из мучительной западни и отыщут утерянный ими путь к дому. С тех пор Вугго перестал охотиться сам, добывая пищу отчаянными обращениями к Альель, который всегда его слышал.

Отыскав уединение между временным пристанищем странников и поселением Гаргонтов, Вугго принялся рьяно просить у Отца помощи не только для них с братьями, но и для тех, кто были такими же детьми Альель, но отказались исполнять волю Отца. Гаргонты появились на землях Лальдируфф задолго до Вугго и его братьев. Это были первые странники, которым Отец недодал терпения, но отмерил куда больше свободной воли, чем своим следующим детям. Долгий и изнурительный путь пробудил в них снедающее чувство неповиновения и отторжения от Альель. Отец не стал их удерживать и оставил без своей поддержки на том месте, где они с проклятиями отказались от его слова. Так Гаргонты оказались покинутыми в непригодных для достойного существования краях, имея только то, что было исконно их – то есть ничто.

Призывая поддержку отца и молвив нужные слова, Вугго терпеливо ожидал отклика. Альель молчал. Ничто не выказывало его присутствия рядом.

«Отец, услышь меня!», – снова просил Вугго, – «Не оставляй меня без любви своей! Узри, сколь велика рана духа моего поверженного! Ощути боль мою несносную! Прими слёзы мои, как доказательство правды! Вера покинула меня, уведя за собою мои силы и волю! Так не оставляй же ты меня одного в несчастии, что точит меня, как вода точит ледник Люггнор! Я пропадаю, как Люггнор! Коль гнев твой на Гаргонтов непоколебим, так пошли же пищу мне и братьям моим! Не омрачай мой образ перед ними!».

Альель не отвечал. В горьком отчаянии Вугго расплакался и в истеричных мольбах третий раз обратился к Отцу:

«Коль я накликал на себя твой гнев, то накажи меня, но не отворачивайся от братьев! Дай пищу им! Я не посягну на их добро!».

Альель не отвечал.

Оставив все свои надежды, Вугго обречённо возвращался к братьям. Он не знал, что будет говорить им, но понимал, что ответить ему придётся, особенно после данного им громкого обещания. Он был готов раскрыть особенную тайну, хранимую от всех, и обличить свой ложный образ в знак принятия наказания за неведомые ему проступки, которые отвернули от него Отца.

Но внезапное чудо спасло его от предстоящего позора. Недалеко от их временного пристанища он увидел растерзанные куски мяса, разделённые на справедливые доли. К искреннему недоумению Вугго, Отец его не обделил.

Глава 12. Правда

– Мы обречены, – сквозь слёзы, произнёс Вугго.

Тогда он в последний раз обнимал своего любимейшего брата, с которым они, дружно пройдя сквозь годы и события, делили и радость, и горе.

Мигурнок страдал ничуть не меньше, но ему удавалось сохранять присущую ему бодрость и весёлый нрав. Аккуратно похлопав брата по спине, он решил по-своему побороть настигшую их двоих меланхолию. В его скромных запасах оставалось немного того чудного питья, от которого они могли сразу же и надолго уйти в забытьё. Отдавая дань уважения, он предложил Вугго сделать первый глоток.

– Ты устал, – тихо сказал он, – это поможет тебе отыскать силы там, где всё есть в изобилии.

Вугго брезгливо отверг предложение брата. В отличие от других, он уходил в забытьё один единственный раз, после чего долгое время стыдился и презирал себя за то, что проявил слабость, поддавшись соблазну. Тех, кто без тени сомнения отправлялись туда, он жестоко порицал и желал для них сурового наказания от Альель.

– Как смеешь предлагать мне это?! – завопил он.

– Поверь мне, сейчас тебе необходимо побыть там, а не здесь, – спокойно ответил Мигурнок.

– Ты причиняешь мне большую обиду.

– За тебя говорит твой страх. Позволь мне избавить тебя от всего, что разрушает тебя. Мы стали уязвимы. Нам нужно скрыться в месте, где нас не найдёт ни одно зло, ни одна печаль, ни одна опасность, и исцелиться, пребывая в глубоком покое.

– И оставить братьев в беде, когда им так нужна моя помощь?! У меня достаточно сил и я постараюсь вытащить всех нас из этой западни, чего бы мне это не стоило!

– Никому от тебя не нужна помощь. Твои старания ничего не значат.

Сказав эти жестокие слова брату, Мигурнок, сам того не желая, посеял семя вражды между ними. Для Вугго единственно важным было признание ценности его жизни и поступков. В этом крылась основная движущая сила его существования. Случайно и необдуманно обесценив устремления брата, Мигурнок потерял надёжного друга, заимев в лице Вугго злейшего врага, который с момента их раздора веками не давал ему покоя.

Вугго часто отвергал правду. Со временем правда стала обходить его стороной, передав упрямца под покровительство болезненного вымысла.

Он не знал, что его первую обращённую к Альель просьбу услышал Мигурнок. Чувствуя вину перед братом, он следовал за Вугго, чтобы уловить подходящий момент для их примирения. Услышав горький плач и душераздирающие мольбы брата, он обрёл ниспосланное Отцом озарение, которое повернуло к иному направлению жуткую историю их опасного положения.

Для всех было загадкой, как Мигурноку удавалось добывать все необходимые травы, коренья, плоды и неведомые для чужого понимания ингредиенты, из которых он варил свои удивительные напитки. Правду знали только сам Мигурнок и Альель, даровавший ему тайные знания и самое первое питьё, благодаря которому дух Мигурнока мог на время покинуть тело и вселиться в избранное им живое существо, а при нерастраченных силах – сотворить любую живую форму.

Впервые, необыкновенное пристанище он нашёл в теле дряхлой старухи из небольшого поселения, находившегося далеко за пределами Лальдируфф. Тогда Мигурноку недоставало необходимых навыков и опыта для того, чтобы он мог грамотно владеть моментом. Его разум не затмил разум старухи. Его воля не подавляла волю старухи. Это была его первая и последняя ошибка.

Дряхлая старуха оказалась куда сильнее всех известных ему противников. Единственная, среди обычных людей той местности, она обладала знаниями, которые веками были сокрыты от остальных, и пользовалась ими далеко не во благо. Со всех окрестностей, где слышался гул её имени, просить её помощи стекались мрачные страдальцы. Галга всегда давала просимое, но никто не знал, что взамен она забирала всё остальное, оставляя просящим только то, за чем они пришли. Чаще всего потери были несоизмеримо ценнее добытому, и люди навсегда оставались с тем, что, как позднее выяснялось, было им не так уж и нужно. Редкие смельчаки, громко сокрушаясь, признавали свою глупость, приведшую их на порог Галги, желая оградить от такой же ошибки тех, кто к ней собирался, но мрачные страдальцы не слышали чужих рыданий, выстраиваясь в длинные очереди к старухе, творящей умопомрачительные чудеса.

Галга сразу же поняла, что в её сознание внедрился неизвестный ей разум. Разгневавшись от необыкновенной наглости паразита, она погрузилась в глубокое состояние временной остановки жизни, дабы войти в сакральное, доступное только ей место и изгнать из чертогов своего сознания непрошенного гостя.

– Кто ты, погань?! – злобно спросила Галга, пытаясь поймать Мигурнока.

Имея ничтожный опыт самозащиты, и зная об опасности только из рассказов Вугго и Сларгарта, Мигурнок назвал своё имя, полагая, что честность и открытость избавят его от ненужного конфликта со старухой, в теле которой он обрёл случайный приют.

После того, как им было произнесено его имя, Мигурнок почувствовал мощное, моментально лишающее сил удушье. Впервые он ощутил таинство умирания.

– Не смей! – раздался голос Альель, – Это мой сын и ты его не тронешь!

Галга остановилась. Смертельное удушье отпустило Мигурнока, но он был слишком слаб и не мог ничего предпринять. За него говорил Отец.

– Ступай к Чёрной Впадине и собери там всё необходимое!

Повинуясь указанию Альель, Галга побежала выполнять то, что было ей велено. Разогнав пугающим мороком десятки просящих страдальцев, которые последовали бы за ней, куда бы она не пошла, старуха направилась к древнему лесу, в котором жили истинные друзья её тёмного духа. Посмеиваясь над ней, они всё же проводили Галгу к Чёрной Впадине и показали ценнейшие дары того страшного места.

Галга покорно исполнила повеление Альель, не прося ничего взамен. Для нужд Мигурнока, она сорвала веточку с недозрелыми ягодами сюммора, листья вигурния и вырыла целый клубок корней горькой мавшицы. Всё это она оставила на пне сизой ели.

Как только Галга сделала своё дело, дух Мигурнока покинул её и вселился в молодую полярную сову, сидящую на ветке соседнего дерева.

– Возьми добытое и лети к Лальдируфф! – приказал Альель.

Мигурнок думал, что Отец обращался к птице, но приказ был дан именно ему. Немало времени ему понадобилось для осознания, что настал момент, когда всё зависело от его действия.

Он понял – чтобы повелевать совой, ему нужно представить себя ею, и всем своим существом поверить в это. Второе оказалось самым сложным. Свыкаясь с мыслью, что он и есть сова, Мигурнок тратил драгоценное время. Ягоды сюммора и листья вигурния вяли на глазах. Вера ничего ему не дала.

Вместо веры, его основным и мощным импульсом к движению стало желание как можно скорее вернуться в своё тело. Это желание дало огромную силу, с которой он мог повелевать птицей. Тогда Мигурнок понял – взаимодействуя с другим живым существом, он может получить своё, если сам применит силу и жёсткое давление.

Управляемая им сова схватила то, что было оставлено Галгой, и подобно стреле полетела к северо-западу. Разглядев чужие просторы свысока, Мигурнок поразился. За пределами Лальдируфф всё было иначе. Намного интереснее. Намного красивее. Намного лучше. Тем не менее, он с радостью приближался к родным краям. Тогда Мигурнок понял, что как бы далеко его не занесло, он будет знать путь к дому и обязательно найдёт Лальдируфф.

Долетев до юго-восточного побережья Лальдируфф, недалеко от поселения Гунгов, сова сбросила на берег всё, что осталось от сюммора, вигурния и мавшицы. Оказавшись дома, Мигурнок освободил птицу от своего духа и вселился в белую медведицу, которая была совсем близко и неуклюже охотилась за проворным тюленем.

Не теряя времени, Мигурнок решительно взял контроль над медведицей. Так он добрался на близкое, но безопасное расстояние к братьям и доставил в место, навечно лишённое плодородия, диковинные ягоды, коренья и листья, с помощью которых он мог создавать чарующее питьё. Спрятав добытое добро в укромном месте, Мигурнок, наконец, вернулся в своё тело.

Со временем, хорошенько приноровившись, он добывал гораздо больше разнообразных растений, плодов и трав. Управляемые им животные моги уводить его далеко за обозримые пределы северной местности. В одном из таких путешествий он впервые ощутил тепло, дарованное самим воздухом. Оно показалось ему не таким приятным, как жар, доносящийся из костра, однако, по возвращении домой, Мигурнок снова и снова вспоминал странное чувство, к которому он оказался не готов.

Однажды, услышав горький плач Вугго и его душераздирающие мольбы, обращённые к Альель, Мигурнок обрёл озарение, которое коренным образом изменило историю их бесконечного странствия.

Используя дарованные ему возможности, Мигурнок решил стать добытчиком пропитания, заменив собою брата. Его дух вселился в оленя–вожака и повёл небольшое стадо оленей в скользкую впадину, где их ждала неминуемая западня. Оставив беззащитных оленей в опасном положении, сильный к тому времени дух Мигурнока создал свою первую и любимейшую живую форму. Это был огромный чёрный волк, с силой медведя и скоростью барса. Именно этот волк и был охотником, добывающим пищу странникам. Именно этого волка позднее пытался убить Вугго. Такова была правда.

Осчастливив брата, Мигурнок надеялся на примирение, которое должно было вернуть их былую с Вугго дружбу, но этого не случилось. При первой же встрече, Вугго набросился на него и едва не растерзал на глазах у братьев.

– За что ты так к нему суров? – растерянно спросил Гальягуд.

– Ему не место рядом с нами! Он недостоин и крошечной доли вашего уважения! Он недостоин нашей любви!

– Почему же? – спросил Вуррн.

– Мигурнок – вредитель! Я окончательно убедился в этом, как только мы столкнулись с бедой! Вместо помощи он предлагает своё дрянное питьё, сбивая нас с толку!

– Можешь ли ты уверенно заявить о том, что пострадал по вине Мигурнока? – спросил Силгур.

– Уверенно – не могу! Но я уверен, что он вредитель!

– Сейчас я вижу только твою разбухшую до безобразия обиду, и меня это огорчает, –сказал Муниярд, – мы все имеем гордыню и неплохо с ней ладим, а твоя гордыня стала твоею же владычицей.

– Сейчас я не вижу в тебе любящего брата! – разгневался Вугго, – Твоя мудрость уступила отрицанию. Сегодня ты закрываешь глаза на безумные поступки брата, а завтра защищаемый тобою брат тебе же их безжалостно выколет!

– Такую расправу мне можешь учинить разве что только ты, но никак не Мигурнок, – засмеялся Муниярд.

Все братья оказались оппонентами Вугго в принципиально важном для него споре. Конфликт набирал новые обороты. Желая добиться своего, он втянул в пучину раздора всех, кроме Рарона. Братья не имели никакого отношения к его размолвке с Мигурноком, но каждый из них желал высказать свою точку зрения.

В отличие от Мигурнока, Вугго нуждался в поддержке. Его нутро давно зачахло и требовало живительной подпитки одобрения и принятия его позиции, но братья предали его доверие, встав на сторону его новоиспечённого врага. Не в силах терпеть унижение, обнажённые перед теми, кому он исконно слепо доверял, Вугго вырвался из круга предателей, в неуёмном стремлении уйти неведомо куда – лишь бы спастись от убийственного разочарования.

Его остановил Рарон.

– Тебе не скрыть от нас своей неутолимой жажды обрести безоговорочную любовь всех без исключения, – сказал он сурово, – но этого никогда не будет. До недавнего времени мы жили дружно, и всем нам было хорошо в тёплой компании, которую даровал нам Альель. Девять братьев, любящих и оберегающих друг друга. Мы могли мирно дойти до нашего дома. Плечом к плечу. Без ссор и затаённых обид. Но так не бывает и так не должно быть. Просто потому, что не должно. Мы с этим смирились, а ты противишься, мучая самого себя. Тщетно сопротивляясь неудобной для тебя данности бытия, из мелочного чувства мести, ты пытаешься уязвить кого-нибудь из нас, чаще всего – своей придурью, и, главным образом, неизвестно за что. Но и этим ты ничего не добьёшься. Даже при наличии новых обстоятельств, данность бытия останется прежней. Теперь Мигурнок знает, что его любят только семь братьев, а ты заблуждаешься, что тебя не любят восемь братьев. Сама любовь и нелюбовь не влияет на ход событий – это мы толкаем их, чаще всего, в пропасть. Угоди в пропасть или обойди её стороной – ты не изменишь данность бытия. Случай сменяет случай, но главное, как и всегда, останется нетронутым. Ты не любим всеми, кто встречается на твоём пути. Даже Праотец нашего Отца – Создатель и Хранитель того самого бытия не оставил за собой права быть любимым и признанным всеми. Он отказался от очевидного блага, чтобы быть равным каждому из нас. Он создал бремя нелюбви, чтобы мы не забывали о том, кто мы есть.

Глава 13. Прощение

– Ты забыл о том, кем ты был, – сказал Рарон, склонившись над телом Сларгарта.

Никто кроме него не заметил исчезновения брата. Каждый предавался своим заботам: кто-то мечтал, кто-то страдал, кто-то вспоминал прошлое, кто-то думал о будущем. Рарон не придавал значимости ни одному слову, ни одному событию, ни одному явлению и не единой жизни, но тихий уход Сларгарта он не смог принять равнодушно.

Идя по следам брата, Рарон решительно преодолел испытания Пояса Вуньягун. Ужасы холода и западня ледяного вуньягунского пространства были ему нипочём. В отличие от Сларгарта, Рарон не думал о жизни и смерти – такой внутренний настрой, в его случае, своей мощью превосходил силу любого препятствия. Он был готов ко всему и принимал любую данность, ведь для него на самом деле ничто не имело смысла.

Дойдя до места, где несколькими мгновениями ранее была Белая пустошь, он нашёл брата. Поверженный и жалкий, Сларгарт лежал посреди серой равнины. Смерть забрала сильнейшего сына Альель, оставив мёртвое тело несчастного, уязвлённого, обычного человека, лицо которого обезобразила скорбь. Даже невозмутимый и холодный Рарон не мог долго смотреть на это. Будучи честным с самим собой, он осознал, что смерть Сларгарта вызвала в нём сильнейшие чувства горечи, обиды, гнева и даже ненависти к брату. Впервые он не смог ничего исправить.

Найдя безопасный путь в обход Пояса Вуньягун, Рарон вернулся к братьям с печальной вестью. Это была их первая потеря, которую они не желали, но были вынуждены принять. Их вера основательно пошатнулась. Их бессмертие оказалось под сомнением. Их стремления потеряли движущую силу.

Один из основных заветов Альель, которому они следовали с момента собственного появления, теперь касался их самих. Странники не искали смысла ни в чём, но, как оказалось, внутренне они рассчитывали на то, что их существование как раз и обладало подлинным смыслом. Бессмертие служило вечным гарантом реальности их ожиданий. Сларгарт вышел за границы, которых они не чувствовали. Сларгарт совершил поступок, на который никто не решался. Сларгарт добился того, о чём каждый из них тайно мечтал.

Следуя зову сердца, все они отправились к месту гибели Сларгарта, дабы проститься с братом и своими глазами увидеть доказательство, опровергающее их неуязвимость. Руди пошёл вместе с ними.

На протяжении всего похода их окружала холодная тишина. Путь был неблизким, но никто из странников не замечал утраченного времени. Словно и не было того большого расстояния, на которое отдалился от них Сларгарт. Казалось, брат погиб совсем рядом, в момент, когда все они отвернулись – каждый в свою сторону.

Они нашли самое ценное – то, что было так неразумно утеряно ими. Они нашли то, чего уже не могли вернуть. Окружив тело Сларгарта, странники упали на колени. Не решаясь войти в круг, Руди оставался в стороне. Он слушал прощальные речи странников, и услышанное вызывало в нём чувство глубокого непринятия их ценностей.

– Я прощаю тебя за то, что ты не всегда был честен со мною, – разочарованно молвил Гальягуд, – после того, что ты сотворил, оглядываясь назад, я подвергаюсь мучительным сомнениям. Теперь я спрашиваю себя: «А что, если всё это время он заводил нас не туда, куда нужно?». И у меня нет ответа. Это одно из самых страшных открытий последнего времени. Мы не ожидали от тебя такого поступка, и одному Отцу теперь известно, что ты оставил за собой в прошлом. Возможно, нам не стоило тебе доверять. Возможно, сейчас я ошибаюсь. Но я прощаю тебя за всё, о чём знаю и о чём никогда не узнаю.

– Я прощаю тебя за то, что ты навсегда лишил нас своей помощи, – гневно молвил Вуррн, – каждый из нас в равной степени несёт бремя, возложенное на наши плечи. Тебе было не труднее, чем мне и остальным братьям. Каждый из нас выполняет волю Отца, хотя лично я сам не раз сомневался в том, что мы дойдём, отыщем, обретём. Мы не сильнее тебя. Ты не слабее нас. Я прощаю тебя за ошибку, которая взяла над тобою верх.

– Я прощаю тебя за то, что ты не замечал меня. Наверное, ты был хорошим братом. Я надеюсь, так и было, но не могу в это поверить. Без разумной на то причины, ты отвергал меня, лишая своей поддержки, но и за это я тебя давно простил, – растерянно молвил Уллиграссор.

– Я прощаю тебя за проявленное тобою малодушие во время голода – когда ты не присоединился к нам с Мигурноком и вместе с остальными безучастно ждал нашего возвращения. Так же я прощаю тебя за то, что ты не поблагодарил меня за возможность прокормиться так тяжело добытой мною пищей. И я прощаю тебя за то, что ты сейчас меня бросил, – презрительно молвил Вугго.

– Я прощаю тебя за то, что ты не советовался со мною. У меня были ответы на все твои вопросы. Теперь они так и останутся со мною навсегда. Ты оставил мне груз, который не осмелился нести сам. Зная больше, чем ты, я должен простить тебя за то, о чём ты не ведал, – таинственно молвил Силгур.

– Я прощаю тебя за то, что ты верил в то, во что не стоило верить, и не верил в то, во что верить было необходимо. Теперь ты не сможешь простить себя за муку, которую сам для себя призвал. За тебя это сделаю я. Ты прощён, – строго молвил Муниярд.

– Я прощаю тебя за то, что ты так и не стал мне близким другом. Мое сердце всегда было открыто, но тебе от меня было нужно только питьё, из-за которого ты потерялся между реальностью и местом, в котором существовали твои мечты. Ты достоин прощения, ведь не ты один впал в зависимость от ухода в забытьё, – печально молвил Мигурнок.

– Я прощаю тебя, – равнодушно молвил Рарон.

– Прости меня за то, что я не увидел твоего горя, – с искренним раскаянием молвил Руди, – я был рядом, но не был близко. Я мог посмотреть на тебя внимательнее и разглядеть то, что доламывало твою силу. Я мог найти слова, в которых ты нуждался, но не сделал этого. Теперь я впервые обращаюсь к тебе, не с просьбой, а с добрым словом, но ты меня не слышишь. Я мог показать тебе, что ты не одинок, но вместо этого был полностью погружён в собственную печаль. Прости меня за то, что твоя жизнь не имела для меня значения.

Подняв глаза, Руди обнаружил, с каким удивлением и недоумением на него смотрели странники. Когда-то ему уже доводилось оказываться в подобном положении, и та давняя история оказалась для него травмирующей. Переживая заново собственную душевную уязвимость, он потерял самообладание и агрессивно выпалил:

– Когда я впервые увидел вас, мне показалось, что нет в мире никого умнее, чем вы, а сейчас мне видится только лишь ваша нечеловеческая глупость.

Он ожидал, что за такие дерзкие слова странники его уничтожат. Подсознательно, он провоцировал их на расправу над ним, ибо новый миг мог подкинуть ему события и испытания, к которым он уже не был готов.

Странники ничего ему не ответили. Не сговариваясь, они поднялись. Бережно разложив рядом с телом Сларгарта его вещи, они установили над покойным купол, который всегда был его домом. Так, они навсегда спрятали брата от мира, который тот отверг.

Вугго нашёл в себе силы всё закончить. В тревожной спешке, он достал камни, принадлежащие Сларгарту, и, отвернувшись, от остальных, стал высекать искры. Спустя короткое мгновение появился маленький огонёк, из которого вскоре разгорелось высокое пламя, охватившее купол.

Не выдержавший бремени собственной значимости, могучий сын Великого Духа Альель навсегда исчез, как только его прах рассеялся на все стороны в пределах Лальдируфф.

Глава 14.

Предупреждение

– В мире, к которому ты принадлежишь, – печально произнёс Силгур, обращаясь к Руди, – многие попадаются на уловку старого заблуждения, в основе которого лежит горячее убеждение нескольких неизвестных и вряд ли знакомых между собою людей. Это убеждённое заблуждение гласит, что сознание вечно. Неизвестные, таинственным образом объединённые потребностью в подтверждении высокого, близкого к божественному, смысла их существования, каждый в своё время, пришли к единому и изначально ложному ответу, благодаря которому они могли принять собственную жизнь и смерть. Вера в то, что он ценен при жизни и после смерти, позволяет человеку многое, но самое важное им непременно откладывается на обнадёживающее будущее. В настоящем он переживает не всегда мирные переходы от желания к желанию. Нельзя сказать, что они поступают плохо. Само желание прекрасно. Это дар жизни и верный знак того, что сейчас продолжается её время. Ужасным желание может сделать человек, вкладывая в него содержание, взятое из источника своей души. Какова ценность сознания, бесконечно ищущего желанные случаи, способы, возможности и моменты? Смерть даёт честный, хоть и жестокий ответ на этот вопрос. Она наравне с жизнью определяет, чему есть место в будущем и что должно остаться в прошлом. Сознание не вечно.

– Я не в силах понять тебя, – честно ответил Руди.

На несколько минут ему удалось добыть для себя свободу от грузной и нескончаемой беседы с Силгуром, который по непонятным причинам узрел в Руди достойного компаньона. С тех пор, как они простились со Сларгартом, во время тоскливого пути к Гаргонтам Силгур неотступно находился рядом с Руди, позабыв о своём вечном спутнике Муниярде.

Если разговор с Силгуром, и даже его голос вызывали в Руди ощущения неведомого недуга, охватывающего его тело и рассудок по нарастающей, то обретённая тишина обладала мистически целебным свойством мгновенного действия.

Тишина позволила ему очнуться и увидеть новое, что казалось поистине чудным в бесконечном однообразии Лальдируфф. Десятки, доходящие до сотни, старинных кораблей, которые оказались неподвластными времени и пространству, усеяли безжизненный белесый простор до самого горизонта. И неясно было, как эти величественные красавцы оказались так далеко от берега, сохранив почти первозданный свой вид. Руди хотел было спросить у Силгура, почему он видит то, чего не может понять, но остановил себя, переживая, что не сможет вынести разумного ответа. Однако, от разумных ответов ему было не спастись.

– Заблуждение неизвестных было близко к истине, – вновь заговорил Силгур, – сама истина, наверное, была им не так уж и необходима, если они не сделали те несколько шагов в верном направлении, чтобы до неё дойти.

– Я не в силах понять тебя, – отчаянно повторил Руди.

– Созидательная сила сознания оставляет в вечности, но не навсегда, то бесценное и необъяснимое творение, причастность к которому справедливо остаётся за человеком. Каждый может почувствовать себя богом, создавая то, в чём нуждается мир. И тогда-то собранные вслепую представления и зудящее тщеславие покидают человека, оставляя его один на один с подлинной действительностью творца. Шутка ли, создать нечто сложное и ценное из пустоты. Частичка за частичкой не появятся от краткосрочной вспышки желания. Частичка за частичкой добываются творцом из самого себя. Это сознательная жертва. Это отважно и искренне принятые боль, подтачивающая веру череда неудач и горечь разочарования. Это призрак, который может остаться всего лишь призраком, или чудом превратиться в неповторимый элемент вечности. Творец умрёт, но созданное им, пусть даже самое малое, может оставаться и служить в те времена, когда имя и жизнь творца растворятся в далёком прошлом. Осознай это и сопоставь тому, чему человек отдаёт всего себя и посвящает собственную жизнь.

– Зачем ты мне об этом говоришь?

– Сознание не будет вечным. Разум не допустит, чтобы его неумело гоняли по просторам вечности, как сквозняк.

– Тебе и о сквозняках известно…

– Мне известно гораздо больше, чем я бы того хотел.

– Ты выбрал скверного собеседника. Ничего толкового о сознании я не знаю, и знать не намерен. На место в вечности уж точно не претендую.

– Я рассказал тебе всё это, чтобы предупредить о том, с чем ты вскоре столкнёшься. Тебе кажется, что ты и так увидел слишком много ужасов и бед за время нашего общего пути, но не торопись себя обманывать. Прибереги этот дар для действительно безнадёжного момента.

– Ты о Гаргонтах?

– О них.

– Они же безобидны и несчастны. Я и не думал их бояться.

– Гаргонты живут вечно, но их сознание погибло вскоре после того, как от них отрёкся Альель. Зрелище, в котором живые тела носят в себе мёртвое сознание, поистине страшное и может слишком больно ранить твоё чувствительное восприятие действительности. Пока ты знаешь об этом, но не видишь – ты силён, но как только ты увидишь то, о чём до этого просто знал…

–…я сойду с ума?

– Нет.

– Умру?

– Нет.

– Тогда волноваться незачем. Мог бы просто предупредить, что встреча с Гаргонтами не будет для меня лёгкой. Нескольких слов по этому поводу было бы достаточно.

– Я не умею просто предупреждать.

Глава 15. Гаргонты

Нечто странное, противоестественное для природы тех мест, торчало из мёрзлой земли. Отдалённое и неведомое пробудило в странниках любопытство и некое подобие живости. Причудливый, напоминающий силуэт измождённого человека, ствол сухого дерева – единственного дерева, увиденного Руди за время пути по просторам Лальдируфф, служил негласным ориентиром, обнадёживая путников знаком, указывающим, что они идут по верному пути.

Это был жуткий мертвец, без видимых признаков разложения, как и не осталось в нём ничего человеческого. На этот раз Руди равнодушно отметил очередное подтверждение данности, что одно видимое явление может быть несравнимо разным в глазах тех, кто обращает на него свой взор. Так же, нечаянно, в самом себе он обнаружил привычку видеть лучшее, обманывая себя при наличии худшего.

Мертвец застыл сидя. Тощая спина держала его ровно. Не менее странным представлялось то, как безжизненное тело сопротивлялось резким порывам ветра. Силы природы, бушевали во всю свою мощь, однако этого оказалось недостаточно, чтобы повалить безнадёжное. Он словно застыл в вечности, пустив корни в глубины вечной мерзлоты.

Приблизившись к мертвецу, Вугго протянул руки и громко хлопнул в ладони сначала у левой щеки мёртвого лика, а затем – у правой. В тот же миг иссохшееся, уродливое лицо жутко сморщилось, затем мертвец открыл свои глаза. И снова Руди попался на уловку зримого, но не понятого истинно. Такой была его первая встреча с Гаргонтом.

Перед ним было существо, подобное тому, которое жило в его детских кошмарах. Один из первых детей Альель, Гаргонт казался чудовищной ошибкой Великого Духа. Он был прозрачным и хрупким, как истлевший лист. Его глаза поразительно напоминали два мутных омута, в которых медленно плавали серые льдинки-зрачки. Они были холодны и пусты. В его существовании явно не было необходимости, но он продолжал жить.

– Это я? – медленно и чуть слышно спросил Гаргонт, глядя на Вугго.

– Нет, это я, – ответил Вугго.

– Нет, не я? – запутался Гаргонт.

– Да, это я, – подтвердил Вугго.

Услышав это, Гаргонт застонал, очевидно, испытывая нечеловеческое страдание.

– Почему вы видите меня здесь, а не там или ещё где-то?

Отвечать Гаргонту не было смысла. Доверив собственную ношу и купол Муниярду, Вугго принял решение незамедлительно действовать. Он бережно поднял Гаргонта и понёс того к северо-востоку, где бедственно существовали его отверженные братья. Не сговариваясь, странники отправились вслед за ними. В этот раз, Руди шёл одним из первых. На удивление, его сил было в излишке, и путь ему уже не был в тягость. Он то и дело наблюдал за остальными. Все, как один, странники были чем-то озабочены. Складывалось впечатление, словно они мысленно обсуждали друг с другом что-то очень важное – то, что им было трудно безоговорочно принять.

Впервые суровый и жестокосердный Вугго казался добрым. Он нёс Гаргонта с таким трепетом, будто прятал в своих надёжных объятиях от жестокого мира любимое им дитя. Терпеливо выслушивая бредовые разговоры Гаргонта, он пытался найти нужный ответ, но вовремя понял, что Гаргонту не были нужны никакие ответы.

– Мне хочется так много сказать, но сказать нечего, – бормотал Гаргонт.

Вугго растерянно улыбнулся, после чего попытался скрыть под своим тяжёлым меховым облачением голову Гаргонта, чтобы тот смог успокоиться в темноте.

– Почему я могу говорить, если у меня нет для этого сил? – не унимался Гаргонт, –почему я знаю, что не в силах говорить, и всё-таки разговариваю?

Услышав это, Руди застыл. Когда-то давно он уже слышал эти странные вопросы. Тогда, они были вдвоём с Авророй. Скрываясь от повседневной агонии в густом мраке её маленькой комнатки, они лежали в объятиях друг друга и молча, каждый сам по себе, блуждали в извилистых глубинах собственных желаний. На тот момент Руди желал любви и ласки. Желания авроры были ему неведомы. Она сказала лишь: «Почему я могу говорить, если у меня нет для этого сил?». Руди ненавидел такие сложности, и, посчитав, что в очередной раз ему приходится иметь дело с женской глупостью, тогда он оставил её одну.

Расценивая сказанное Гаргонтом как знак свыше, Руди решил познать смысл кажущегося глупым вопроса. Подойдя к Силгуру, он спросил:

– Что так мучает этого беднягу?

Силгур взглянул на него с таким удивлением, словно Руди просил объяснить ему нечто элементарное и известное всему миру. Несмотря на это, он не оставил заданный ему вопрос без ответа.

– Каждому живому существу, – сказал он, – посылаются испытания в достаточном количестве, дабы определить пределы его сущности. Никто и ничто не одерживает большего, чем столько, сколько сможет принять, но уловка заключается в том, что никому не ведомы пределы собственной сущности и никогда не будет известно, сколько испытаний отмеряно для тебя или того, кто для тебя дорог. Поэтому человек, именно человек, начинает выявлять собственные пределы самостоятельно и всегда ошибается. Например, женщина, которую ты любишь, однажды теряет веру в собственные силы, погибая под натиском сменяющих одно другое, а иногда и возвращающихся вновь и вновь суровых испытаний. Вера теряется в тот момент, когда внезапно пропадает понимание происходящего, и, главным образом, осознание собственной участи, а найти или придумать необходимое объяснение не представляется возможным.

– Со мной такого точно не бывало.

– А могло ли это случиться с той, кого ты любишь?

Руди растерялся. Невольно, он начал потихоньку соглашаться с тем, чего упорно не мог принять многие годы. Вспоминая последние месяцы и дни Авроры, ему пришлось признать, что всё то время он пренебрежительно относился к важным сигналам и подсказкам пережитых им событий, предпочитая не замечать того, что в скором будущем с чудовищной безжалостностью перевернуло его жизнь.

– Представим, что судьба отмерила ей двенадцать испытаний, – увлечённо объяснял Силгур, – десять из которых она преодолевала слишком дорогой и непомерной ценой. Раз за разом она, как ей казалось, окончательно теряла веру, но в самый жуткий момент всё менялось, и за ней оказывалась безоговорочная победа, к которой она не была готова. Триумф велик и прекрасен, но утверждение личной силы над чем-то одним, не означает, что сила присутствует во всём. Слабость никуда не исчезает. Рано или поздно, пока внимание всецело обращено в сторону силы, возникает противник, который эту слабость найдёт. И в случае твоей любимой, одиннадцатое испытание бросило ей жестокий вызов, послав против неё такого противника. Уязвлённая и разбитая, она встречает очередной вызов, вооружившись одной лишь уверенностью в то, что с ней осталась всепобеждающая сила. Как она сможет бороться, когда в её распоряжении лишь красивая иллюзия? Предпоследнее испытание всегда приходит к тому, кто почти уничтожен. Условия подталкивают человека к тому, чтобы он сдался и признал своё поражение. Многие, разум которых омрачён усталостью, неверием, а иногда искажённым эгоизмом, не оказывают ни малейшего сопротивления в бою, из которого они могли бы выйти победителями. Так, отрекшись от себя, своего прошлого, настоящего и будущего, они останавливаются в шаге от последнего испытания.

– Я бы тоже остановился. Одним испытанием больше, одним меньше. Если я не в силах бороться сейчас, зачем мучить себя ради того, чтобы снова бороться в будущем?

– В том-то и дело, что последним для неё, тебя и каждого, было бы испытание счастьем. Тот, кто принял поражение без борьбы, в самом скором времени вытесняется из жизни. Кто-то согласен уйти сам. Упрямых погоняют к смерти насильно. Им нет места в жизни, ибо они не готовы двигаться дальше. Они не способны больше излучать то, что от них требуется.

– А что от них требуется?

Силгур загадочно улыбнулся.

– То, на что они более не способны.

– Зачем определять пределы сущности? – терялся Руди, в попытке понять сложное.

– В этом есть необходимость, но нет смысла. Мы должны принять это, не задавая вопросов.

Старания Руди оказались тщетными. Как никогда, внимательно слушая Силгура, он практически ничего не понял.

– Твой мудрый ответ не находит во мне отклика. Я смотрю на Гаргонта – в нём пустота, но нет смерти.

И снова Силгур бросил в его сторону удивлённый взгляд, а после загадочно улыбнулся.

– Сдерживая свою неловкость, ты задал вопрос, беспокоясь не о бедном Гаргонте, а о той, чей образ неразрывно следует за тобой. Я дал тебе сложный, но честный ответ. Не лги мне и самому себе. Тебе безразличны Гаргонты. Напрасно. Они не могут умереть, но пустота их вечного существования куда страшнее и мучительнее смерти. Своей участью они даруют нам осознание того, насколько ценно всё, что мы получаем просто так, придя на этот свет ни с чем.

Вскоре Руди пришлось своими глазами увидеть, насколько Силгур был прав. В пределах Лальдируфф они проходили мимо немалого количества гиблых мест, но пристанище Гаргонтов оказалось самым ужасным.

Перед ним открылась пустая равнина, продуваемая суровыми ветрами попеременно со всех сторон. Земля под ногами была покрыта причудливыми узорами колючей изморози. Руди ожидал, что увидит хотя бы руины поселения Гаргонтов, но в том месте царила мёртвая пустота. Гаргонты для себя ничего не создали.

Их было семнадцать, не считая бедолаги, которого принёс Вугго. Большинство из них неподвижно лежали на замёрзшей земле, без какой бы то ни было защиты от холода и ветра. Четверо, шатаясь от слабости, медленно блуждали вдали, каждый в своей стороне. Двое несчастных, сидели, склонив свои головы, и тихо плакали. Блуждающие, уходя совсем далеко, начинали рыдать. Руди полагал, что они хотели как можно сильнее отдалиться, чтобы остальные не слышали их отчаяния. На самом деле, Гаргонты уходили и рыдали только лишь потому, что на большее они не были способны.

Глава 16. Избранные против безумных – безумные против отверженных

Они были единственными из детей Великого Духа, сумевшими одолеть нелёгкий путь, странствуя по изменчивым просторам Лальдируфф. Люди из поселений Гунгов, Маргалонов, Визгов и Сирлебингов, которые до встречи с посланниками Альель не имели собственного названия и не знали о существовании друг друга, принимали первых странников открыто и радушно.

Ничто не вызывало в любимейших детях Альель тревоги. Ничто не предвещало об опасности. Ничто не грозило потерями. Не замечая происходящего вокруг, они шли к своей цели, с несокрушимой уверенностью полагая, что встреченные ими люди существуют хоть и по специфическим, но вполне нормальным укладам, а жизнь в пределах Лальдируфф протекает так, как должно.

Им посчастливилось с первого раза дойти до конечной точки избранного пути, за которой простиралась короткая дорога к их дому. «Чёрная скала» – так называлось это знаковое место. В дальних глубинах, под Чёрной скалой, их ждала Кёлькулла. Хранительница правды Великого Духа Альель, Кёлькулла стояла на страже его священного чертога. Только она могла открыть его детям дорогу к дому, либо навечно отнять у них даже надежду на то, что это когда-нибудь случится.

Они с лёгкостью прошли путь, который на самом деле был сложным. Торжество их победы было ненастоящим. Миссию, которую им доверил Альель, они не выполнили. Встреча с Кёлькуллой была для них невозможной, но дети Великого Духа добились своего, прибегнув к простой человеческой хитрости. Первые странники осознанно шли на выбор лёгкого пути, не догадываясь, что тем самым они предали доверие Отца.

Ещё в начале избранного странствия, когда им повстречались шальные Гунги, они поняли – скорость и отрешённость дают им преимущество. Так, стремительно и равнодушно, они перемещались из одного поселения к другому, упуская то, что они должны были заметить и исправить. Их основным долгом было передать людям необыкновенные сокровища – дар Великого Духа. Его дети, как носители этого дара, своим появлением могли открыть в людях то, о чём никто не ведал. В их силах было пробудить в замёрзших сердцах жар любви, а неокрепшие сознания наполнить особыми знаниями, благодаря которым тот, кто вчера был никем, завтра мог творить великие чудеса.

Кёлькулла знала обо всех их ошибках, в отличие от них самих. Чувство собственной избранности помутило их взор и притупило разум. Свою избранность дети Альель воспринимали как божественное величие. Суровый вердикт Кёлькуллы они приняли с гневом и упрёками. Их неповиновение было дерзким – они намеревались разрушить Чёрную скалу и убить Кёлькуллу, но хранительница не забывала о том, кто она и её слово было сильнее даже самых яростных угроз.

Им было велено пройти путь заново. Желая выгадать для себя хотя бы небольшое преимущество, дети Альель, в очередной раз прибегнув к простой человеческой хитрости, планировали вернуться к месту начала их странствия уже проложенным путём. Они полагали, что это освободит их от долгих и изнурительных мытарств, а ещё позволит им внимательно присмотреться к Сирлебингам, Визгам, Маргалонам и Гунгам, дабы потом разгадать роковую загадку, ниспосланную им Отцом.

Не один век они блуждали по пустоте Лальдируфф, переживая жестокие потрясения, поддаваясь глубокому, всепроникающему отчаянию и утверждаясь в собственном неверии. Они не могли отыскать ни одного поселения. Находясь в своём избранном сообществе, дети Альель стали проникаться простой человеческой ненавистью друг к другу.

Не один век после пика отчаяния они измывались друг над другом, разделившись на противоборствующие группки, которые вопреки неутихающим распрям неразрывно двигались в едином направлении. Не будь у них бессмертия, они истребили бы друг друга за считанные минуты, но Великий Дух не мог позволить им жить по собственному разумению.

Однажды, не веря собственному счастью, они добрались до побережья. Это значило, что где-то недалеко могли обитать Гунги. В прошлый раз великие добытчики показались им необыкновенно милыми и вечно весёлыми. Дети Альель воодушевились, заранее признавая свою первую победу. По их разумению не было ничего проще, чем иметь дело с простыми людьми.

Найти прибрежных поселенцев оказалось не так просто. Путь к ним пролегал через опасный отрезок из череды скал, отделяющих берег от Большой воды. Первое время дети Альель решительно отказывались идти на очевидный риск. Немногим позже, когда над ними уже довлела безысходность, они принялись осторожно перемещаться к намеченной цели. Ими двигала простая человеческая злость и осознанное, чуть более сложное, желание – победить то, из-за чего они претерпевали унизительное поражение.

Во второй раз Гунги встретили их с любопытством, но более не подпускали незваных гостей к себе, своим жилищам и отгоняли тех от мест их главных действ. Как и прежде, они неистово поклонялись Большой воде, дабы получить в ответ великие дары. Довольствуясь обретённым, они впадали в чистый экстаз. Особое состояние могло владеть Гунгами несколько дней. За это время они яростно сливались друг с другом телами, истинно веруя в то, что их объединяет общий дух. Наблюдая за этим, дети Альель терялись в попытках найти ответы на сложные вопросы. Они не понимали, в чём заключалась их миссия, и что Альель хотел передать Гунгам, которые, очевидно, поклонялись своему божеству.

Неистово взывая к Отцу, они оставались без его ответа. Тогда один из них, который всегда шёл первым и определял всё сделанное и несделанное ими, решил прислушаться к голосу своего разума. Послание голоса его разума безоговорочно приняли остальные.

Они утвердились в верности собственного выбора, когда спустились к Уютной бухте и увидели развернувшуюся там оргию Гунгов. Своим долгом перед Альель они считали, во что бы то ни стало, запретить Гунгам поклоняться признанному ими божеству.

Выслушав их гневное обращение, Гунги усмирились и разошлись по своим жилищам. Несколько следующих дней дети Альель с гордостью отмечали силу собственного убеждения. К их слову прислушались с первого раза, не сопротивляясь и не упрекая. Жизнь в поселении была мирной, а сами Гунги казались тихими и спокойными. Они добросовестно выполняли свой главный долг добытчиков и старательно обрабатывали дары Большой воды. Так, утвердившись в том, что их миссия с Гунгами выполнена, первые странники отправились в путь к Маргалонам.

Дальнейшее странствие оказалось самым сложным в их истории. Пытаясь следовать по намеченному пути, они встречали жестокие бураны и под безжалостным натиском стихии теряли всяческие ориентиры. Детей Великого Духа отбрасывало в неизвестные края, растягивая их путешествие на долгие годы. Бураны следовали за ними, где бы они не оказывались. Лютые условия не позволяли им опомниться и восстановить утраченные силы. Это мучение продолжалось до тех пор, пока они случайно не пришли к уже знакомому им побережью. Измученные неизвестностью, они радостно преодолели опасный отрезок – единственный известный им путь к Гунгам.

Увиденное в поселении великих добытчиков породило в них первое чувство сомнения. Гунги всё так же самозабвенно погружались в экстатические припадки, только на этот раз ими владело дикое остервенение. За прошедшее время они утратили свой милый и задорный нрав. Так же они утратили чувство собственного долга.

Потрясённые и уязвлённые дерзким непослушанием Гунгов, дети Великого Духа во второй раз объявили прежний запрет. Тогда они были преисполнены простым человеческим чувством ненависти и подкрепили своё послание угрозами. Услышав их, Гунги, все как один, поклялись, что не будут поклоняться своему божеству. Желая услышать именно такой ответ, дети Великого Духа не могли не поверить Гунгам. Довольствуясь этим, они снова отправились в путь к Маргалонам.

Но вновь неведомая сила долгие годы путала дороги первых странников, пуская несчастных по ложному направлению. Их мытарства продолжались до тех пор, пока они опять не вышли к побережью. Дойдя до поселения Гунгов, они увидели, что те не сдержали своей клятвы. Их оргии разворачивались ещё яростнее, отнимая у Гунгов большую часть жизни. Некогда добротное поселение выглядело заброшенным, а великие добытчики, казалось, забыли, кем они являлись по своему рождению.

В третий раз дети Альель объявили Гунгам прежний запрет, угрожая от имени Великого Отца. Услышав это, Гунги жестоко избили их и с яростным выражением презрения изгнали посланников Великого Духа из своего поселения.

Понимая, что им придётся снова и снова страдать в мучительных странствиях и раз за разом встречаться с Гунгами, дети Великого духа поддались снедающему чувству непринятия условий собственного существования. Не в силах усмирить в себе простые человеческие чувства, они остановились и стали проклинать Отца. Когда все проклятия были сказаны, они без сожалений объявили о своём отречении от Великого Духа. Тогда-то Альель им ответил:

– Вы свободны.

Отец принял их выбор. На прощание, Альель спросил:

– Как я могу вас называть?

– Гаргонты, – ответил тот из них, кто всегда шёл первым и определял всё сделанное и несделанное ими.

– Отныне так будет называться моё презрение, – приговорил Альель.

Великий Дух оставил их без своего покровительства в месте, где они от него потребовали освобождения. Придя в себя после наваждения нечаянного счастья, Гаргонты поняли, что оказались в непригодных для достойного существования краях, в которых не была предусмотрена жизнь и куда не захаживали даже Лудивы.

Гаргонты приняли свободу, имея только то, что было исконно их – то есть ничто. Их смелости и решимости было отмеряно немного времени. Не справляясь с жизнью простых людей, они были вынуждены вернуться к Гунгам с просьбой о помощи и приюте. Со своей стороны они давали клятвенное обещание, что будут так же неистово и самозабвенно поклоняться их божеству. Гунги отказались принять их в своё поселение, но не оставили беспомощных Гаргонтов без поддержки. Они щедро поделились дарами Большой воды, и в тот первый раз их поддержка была безвозмездной.

Прошло много веков, за которые сменилось не одно поколение Гунгов. Жестоких родителей сменяли более жестокие дети. Бессмертные Гаргонты обращались к великим добытчикам, прося для себя хотя бы немного даров Большой воды. Подвергаясь нападкам и унижениям, они получали немногое из того, чего они просили. Хорошо или плохо, всё развивалось в пределах Лальдируфф, а Гаргонты так и не научились хотя бы как-нибудь помочь самим себе.

Глава 17. Освобождение

Невозможность лежала в основе проклятия Гаргонтов. Их сердца размеренно бились, продолжая жестокую муку. Было что-то ужасающе манящее в их взгляде. Прозрачные глаза, утопающие в темноте глазниц, мгновенно и цепко поглощали неосторожно брошенный, любопытный взгляд. Под завораживающим воздействием таинственного взора одного из Гаргонтов случайно оказался Руди. Заглядывая в чёрную пропасть, он загорелся непонятной его разуму, но принятой его душой, надеждой хоть что-то там отыскать. Всё, что он мог там найти, на самом деле, принадлежало ему самому, ибо Гаргонты обладали одной лишь пустотой.

Между нынешней встречей с Гаргонтами и предыдущей прошло слишком много времени. Гаргонты больше не могли принять дары, которые так старательно добывал Вугго. Длительный голод довёл их тела до необратимых изменений. Пищу, а иногда и питьё, они отторгали, тем самым, мучаясь ещё сильнее. Руди был уверен, что этих бедолаг уже невозможно спасти.

– Мы отдадим Гаргонтам свою смерть, – сказал Гальягуд, обращаясь к братьям.

Принятое им решение означало, что весь яд, добытый из сулуна убитого Гунгами Варлунга, они пожертвуют отверженным братьям, лишая себя, возможно, единственного шанса на освобождение от тягот вечных скитаний.

Вугго искренне жалел Гаргонтов, но не мог согласиться с Гальягудом. Не выдавая свои мысли, Уллиграссор так же противился единолично принятому решению, но в отличие от Вугго принял позицию безмолвного наблюдателя. Силгур и Муниярд знали, что Гальягуд и Вугго были одинаково правы. Мигурнок был готов принять любой исход тревожной ситуации. Вуррн был готов принять исключительно позицию Гальягуда. Рарон, как и Уллиграссор занимал позицию безмолвного наблюдателя, но ни с кем из братьев не был согласен, о чём никто из них так никогда и не узнал.

Первые дети Альель, по своей воле ставшие Гаргонтами, в былые времена, когда их сила и власть сохранялись волей Отца, оказавшись в такой ситуации, ни за что не отдали бы добытый ими яд. Нынешние же его дети, каким бы ценным для них не являлся шанс умереть и освободиться от тягот собственного бремени, смогли принять сложное решение и пожертвовали яд тем, кто на их взгляд сильнее нуждались в спасении.

Час принятия Гаргонтами смерти неумышленно напоминал мистический ритуал. Мигурнок кропотливо и вдохновенно создал то, что от него требовалось, после чего с поклоном подал Гальягуду готовую отраву в чаре, самой красивой и ценной из всех, что ему принадлежали. Все странники первым делом подготовили свои бубны, очевидно, желая проститься с братьями особым образом. Гаргонты мирно лежали в ряд и тихо ждали, сами не понимая чего.

Странники долго не могли решиться на первое действие, но время оказалось беспощадным – каждый миг поступательно укреплял их сомнения. Благие размышления сбивали их с толку, но им удалось сохранить свой истинный настрой. Правда была на их стороне. Вопреки уловкам собственных страхов, они приступили к делу.

Вуррн, Уллиграссор, Мигурнок, Силгур и Муниярд били в бубны на редкость спокойный ритм. Вугго бережно приподнял первого Гаргонта, а Гальягуд поднёс к его устам чару с отравленным питьём. Вспомнив о своей вечной жажде, Гаргонт оживлённо сделал несколько глотков. Страшное иссохшееся лицо стало меняться. Гаргонта озарила безмятежная улыбка, и для Руди это выглядело не менее жутко. Так, с ощущением немыслимого счастья, первый Гаргонт был оставлен в покое. Но как только странники перешли к следующему Гаргонту, с уже принявшим яд стало происходить то, чего никто не мог заранее предугадать.

Странники знали, что детей Альель может убить только яд, добытый из сулуна Варлунга. Однако до того рокового дня никто не решался на волевой поступок. Никому не было ведомо, что смерть от сулуна мучительна и приходит не сразу. Дети Альель были созданы бессмертными, и Великий Дух предусмотрел особое наказание тем, кто не ценил самый великий из его даров. Тот, кто предпочёл вечной жизни смерть, должен был принять едва ли не все из проявлений погибели.

Несчастный Гаргонт кричал от боли – его тело ломали судороги. Он то скручивался в припадках рвоты, то корчился от удушья. Иссохшееся тело его вспухло, а кожа покрылась жёлто-зелёными пятнами. Вокруг него расходился едкий смрад, унюхав который Руди едва ли не пережил то же самое, что невольно наблюдал вместе с остальными.

Увиденное повергло странников в ужас. Вугго старался помочь страдающему брату, но все его действия, только усугубляли положение. На месте прикосновений у Гаргонта начала отходить кожа, отваливаясь большими кусками и открывая внутреннее гниение. Буквально на глазах, Гаргонт сгнивал и распадался заживо. С первых минут, во время озарения счастья, он ослеп, но именно после этого его глаза перестали казаться пустыми. К Гаргонту возвращалось сознание, которое всегда оставалось с ним, но из-за непомерной гордыни и глупого пренебрежения было спрятано им, а вскоре и совсем позабыто.

Единственный из всех, Муниярд отыскал решение, которое, по его мнению, могло исправить чудовищное положение. Взяв урну у Уллиграссора, он подошёл к Гаргонту, достал из урны прах Авроры и аккуратно насыпал маленькую горсть в открытые ладони Гаргонта.

– Это избавит тебя от страданий, – сказал он, обращаясь к мученику, – прими это как знак любви нашего Отца. Альель простил тебя, брат.

Ложь Муниярда привела к чуду. Необъяснимо. Цинично. Абсурдно. Руди не мог поверить в истинность происходящего. То, что разворачивалось на его глазах, он пытался отвергнуть, но каждое следующее событие доказывало ему, что отвергается только его мнение. Гаргонт успокоился. Его страдания начали тихо угасать. Казалось, вот-вот за ним придёт смерть. Но ожидание затягивалось.

– Расскажите, какой он сейчас, – преодолевая слабость, попросил Гаргонт, – мне так хотелось бы его увидеть. Он простил меня, а я даже не помнил, что он был и не могу поверить, что он есть.

Говоря об Отце, он заплакал как дитя, лишённое родительской любви. Странники постарались помочь ему вспомнить каков их Отец, отмерявший своим детям столько достоинств и бед. Они полагали, что Гаргонты имели право хотя бы напоследок почувствовать себя частью Великого.

Каждый из странников по-своему воспринимал Отца:

– Милосердный, – молвил Муниярд.

– Всепрощающий, – молвил Уллиграссор.

– Мудрый, – молвил Гальягуд.

– Великий, – молвил Вуррн.

– Всесильный, – молвил Вугго.

– Всезнающий, – молвил Силгур.

– Любящий, – молвил Мигурнок.

– Справедливый, – молвил Рарон, но Гаргонт его не услышал.

Смерть пришла за ним и освободила первого из детей Альель от всех страданий, которые он заслуживал и не заслуживал.

Остальные Гаргонты пережили то же, что и их брат. Они мучились от невыносимой боли, бились в чудовищных припадках, гнили и распадались. Как только в их ладонях оказывалась горсть праха, как символ любви и прощения Отца, они мгновенно ощущали спасительное облегчение, а затем их принимала и сама смерть.

Руди был возмущён. Подойдя к Силгуру, он поделился своим негодованием.

– То, что тут произошло, видится мне сверх даже самой ужасной жестокости! – сокрушался он, – Почему они позволили Гаргонтам мучиться, если фальшивый ритуал работал?! Ведь можно было сразу дать им этот злосчастный пепел, чтобы они успокоились!

– Это просто злосчастный пепел, не имеющий никакой силы, если его доверить пустоте, – в своей манере, ответил Силгур, – но этот же бесполезный пепел приводит к чуду, если его доверить сознанию. К сожалению, сознание к Гаргонтам вернулось только через страдания.

Странники не могли задержаться и захоронить тела умерших братьев, как того требовала их совесть. Трупы Гаргонтов стремительно разлагались, гнила и сочилась неописуемой мерзостью земля под ними, а от чудовищного смрада темнело в глазах даже у Вугго, видавшего всякое. Для всех осталось вечной загадкой – почему смерть от яда сулуна настолько ужасна и унизительна. Для детей Альель пережитое с Гаргонтами стало уроком, который каждый из них усвоил так, как мог, а для Руди это был просто необъяснимый ужас, о котором он мечтал поскорее забыть.

Глава 18. Презрение

Им удалось найти верное направление. Путь к Маргалонам впервые был для них открыт. Неуверенно продвигаясь вперёд, странники пытались изучить неизведанные ими края, дабы предугадать возможные трудности.

Не теряя бдительности, Руди старался улавливать и не упускать из поля зрения важные моменты. Наблюдая за настроением и реакциями странников, он обнаружил среди них абсолютную неготовность к новым условиям. Знания и опыт не помогли им с доверием принять ситуации, требующие от них терпения, смирения и выносливости. Это казалось невозможным, но Руди с каждым днём утверждался в подлинности своих предположений.

Странники, как и обычные люди, оказались подверженными простейшим страхам. Обнажилось их бессилие и неумение держать удар, когда соперником выступила тревога. Сливаясь с общим состоянием, Руди стал сомневаться в верности его первоначального выбора. Он был почти уверен – в час их встречи, когда дрейфующая льдина оказалась у берегов Лальдируфф, случайно набредшие не него странники воспользовались его беспомощностью и ввели его в заблуждение, дабы вести за собой для непонятной и сомнительной цели. На тот момент безвольный и ослабленный человек, Руди отправился в опасное и бессмысленное путешествие с сумасшедшими дикарями, считающими себя детьми настоящего для них, но неизвестного для него бога со странным именем Альель. Мучимый тяжёлыми размышлениями, Руди так же, как и странники, не смог держать удар и сдался на растерзание чувству ужасающей тревоги. Для самого себя, он был обречён.

Новый путь оказался таким же бесконечно долгим, как и все предыдущие. От горизонта до горизонта, куда бы они не посмотрели, пространство оставалось неизменным. Долгие месяцы они слышали тишину, видели темноту и находили одну лишь пустоту. Им стало невыносимо находиться рядом друг с другом. Все они страдали от одного и того же, но каждый из них полагал, что ядовитое чувство отравляет только лишь его. Один, глядя на другого, мучился от напряжения, которого не мог контролировать. Чужое лицо вызывало затмевающее рассудок раздражение, вслед за которым врывалась ненависть, сначала к брату, на которого невозможно было смотреть, а потом к самому себе за то, что позволил необъяснимому ужасу угнездиться в своём естестве.

Они преданно сохраняли свою общность, но их жизни во время пути к Маргалонам оставались обособленными – каждый занимался тем, что имело для него наибольшее значение и никто не смел нарушать личные границы другого. Мигурнок, как только появлялся удобный случай, уходил в забытьё. Время его бодрствования заметно сокращалось, а для мгновений забытья, он больше не жалел своей жизни. Рядом с ним, но не в его компании, то и дело появлялся Уллиграссор. Было видно, что его терзали тяжкие думы, о которых, впервые с момента их с Руди знакомства, тот не рассказывал. Самый шумный и весёлый из странников, без очевидной причины, превратился в хмурого молчуна. Руди думал, что Уллиграссор мучился от недостатка нормального питания – как только Уллиграссор замечал на себе невольный взгляд Руди, его настигал приступ изнурительной чесотки, о которой он поведал в одной из их первых бесед. Руди делился с ним остатками своих сбережений и это видел Рарон. Добрые поступки Руди Рарон называл глупостью, но никогда не останавливал признанного им глупца от очередного благородного жеста. Силгур и Муниярд отдалились от всех, но ещё раньше отдалились друг от друга. Руди мог несколько дней не видеть ни одного из них. Только в союзе Гальягуда и Вуррна всё осталось по-прежнему. Вуррн ценил Гальягуда за всё, а Гальягуд ценил Вуррна за то, что тот продолжал его ценить несмотря ни на что.

Единственным, для кого ничего не изменилось при новых обстоятельствах, оставался Вугго. С присущим его нутру самозабвением он старался избавить братьев от лишений и неудобств. Все, кроме Руди и Рарона принимали его помощь как должное, нередко отвечая ему, что в его участии не было нужды. Вуррн так и вовсе был зол на брата за то, что Вугго, за всё время их нелёгкого странствия, долгие дни пропадал на охоте, оставляя их без возможности использовать его силу, и что самое обидное – он возвращался без добычи. Кроме них, в тех местах, как бы далеко не уходил Вугго, не было ни одного живого существа.

Миля за милей, Вугго устало блуждал в поисках счастливого случая, ступая по мёртвой земле, покой которой оберегала мёртвая пустота, сохраняя мёртвую тишину. В крае мёртвого покоя Отец не слышал его. Когда надежда отыскать хоть что-нибудь была им окончательно утеряна, Вугго заставил себя пройти последнюю милю. В конце избранного пути он нашёл мёртвого Муниярда. Это казалось чудовищной галлюцинацией. По его непреклонному убеждению, такое могло случиться только с ним. Сила духа Муниярда никогда не подвергалась сомнениям. Брат, как хранитель тайных знаний жизни, для Вугго считался и хранителем самой жизни. Тот из них, кто всегда находил компромисс, Муниярд не нашёл компромисса, необходимого ему самому. Самым неприглядным образом он развенчал миф о своей избранности. Его тело подверглось стремительному разложению. Как и Гаргонты, по смерти Муниярд источал невыносимый смрад.

Он добровольно пошёл на смерть, признав собственное бессилие. Новые знания неконтролируемо и агрессивно поражали его разум. Муниярд больше не мог жить со своим даром. Хоть и невольное, но самое активное участие в призыве смерти для Гаргонтов, довело его до той степени потрясения, когда богатство слов и выражений представлялось ему глупой скудностью. Он умолк и больше не проронил ни слова после того, когда им было сказано последнее слово для последнего Гаргонта, принявшего смерть. Никто из странников не смог бы вспомнить случая или события, когда из уст Муниярда прозвучала ложь. Он хотел, чтобы его последние слова были неправдой, ибо правда, доступная для него в той мере, в которой она навечно закрыта от остальных, была безжалостна и ничем не хороша.

Ужасающее зрелище и горечь внезапной утраты буквально сбили Вугго с ног. Его дар не мог повлиять на положение. Душой он оплакивал брата. Разумом он оплакивал невозможность всё исправить и упущенные шансы, когда по его мнению Муниярда можно было спасти. Вугго не понимал истины происходящего – оплакивая брата, на самом деле, он оплакивал себя.

Рядом с останками, на разрушенном куполе лежал пустой мешочек для питья, а мёртвая рука Муниярда застыла, держа одну из самых любимых чар Мигурнока. В чаре оставалось несколько капель яда сулуна. Вугго вспомнил, как в тот день, когда умерли Гаргонты, он подошёл к Мигурноку с миром, без которого он не мог рассчитывать на то, о чём давно мечтал. Мигурнок принял его жест с открытым сердцем, но Вугго не получил от него то, чего так сильно желал. Он просил для себя немного яда, чтобы иметь возможность закончить жизнь, когда в нём не останется сил идти дальше. Мигурнок обещал отдать ему отраву после того, как последний Гаргонт выпьет свою долю, однако, когда история Гаргонтов была закончена, для Вугго яда не осталось.

Несколько капель в чаре Вугго принял как знак свыше. Для него жизнь, в каждом мгновении, событии и его личном поступке, была невыносимой. Мрачное прошлое смешивалось с туманным будущим, отравляя настоящее. Не в силах забыть прошлое, чтобы думать только о будущем, он захотел остановить настоящее.

Ему было неведомо, что последних капель яда недостаточно для призыва смерти, но даже одна из них могла разрушить его жизнь. Принятие сулуна означало отречение от воли Отца, а Альель был безжалостен к тем, кто шёл против его воли и даже любимейшие из его детей были жестоко наказаны им за проявленное своеволие.

От роковой ошибки его спас лютый зверь, которого он когда-то не смог убить. Огромный волк внезапно появился из пустоты и набросился на Вугго, когда тот поднёс чару к своим губам. Последние капли были утеряны.

Незнание искажало картину происходящего. Вугго хотел и был готов бороться за правду и справедливость, которых не было. Им владела обида и абсолютная уверенность в истинности собственных иллюзий. Его ярости было достаточно для того, чтобы убить зверя, но волк исчез так же внезапно, как и появился.

Одержав очередное поражение, расцененное им как унижение, Вугго поклялся расквитаться с Мигурноком и с тех пор ждал подходящего часа, когда ему представится возможность подвести брата к ловушке Белой пустоши.

Глава 19. Признание

– Как бы ты поступил, располагая информацией, от которой зависят жизни многих людей? – интересовалась Аврора, незадолго до своей гибели.

– Благо, я достаточно умён, и не заполняю голову лишним, – холодно ответил Руди, – поэтому для меня твой вопрос не актуален и вряд ли будет таковым.

– Думаешь, что многое зависит только от тебя, ведь ты у нас такой умный парень.

– Мне неприятен тон твоего разговора, Аврора, – расходился Руди, – к чему ты клонишь?!

Она не сразу решилась на ответ.

– Я хотела сказать, что от нас ничего не зависит. Даже если мы считаемся самыми умными. Наши знания не имеют достаточной силы, чтобы своевременно повлиять на роковой момент и всё исправить. Мы просто носители информации, которой не можем управлять. Мы не можем её в полной мере усвоить. Мы не можем её направить в нужное русло. Нужное русло…кто определяет, что именно это русло нужное?

Тогда для Руди этот разговор едва ли не сразу перешёл в разряд неприемлемых. С его стороны, в ответ последовал жёсткий отпор – он всегда старался пресекать развитие, в его понимании, женской глупости. К тому моменту, общение с Авророй с каждым разом давалось ему сложнее, чем прежде. Она говорила странно и непонятно, запутывая и переплетая смыслы, нагружая простые понятия сложными решениями, и при этом многое было ею недосказано. Руди любил короткие разговоры по существу, но с Авророй подобное общение более не представлялось возможным. До последнего, Руди задавался вопросом, любит ли он её. Ему казалось, что его любви к ней уже давно нет, но её смерть открыла подлинный ответ на волнующий его вопрос.

К своему несчастью, он любил Аврору, и это чувство было сильнее его эгоистичного желания подавить то, что ему так и не удалось до конца контролировать. Сдерживая себя, Руди превратил радость в страдание, страсть в муку, а живые чувства он искусно скрывал за бледной маской невнятных эмоций. Многолетняя победа превратилась в вечное поражение. Он не смотрел в будущее с ней, ибо его взор был всегда устремлён в прошлое, где её не было. Потеряв её, он продолжил жить прошлым, в котором её образ отыскал для себя место.

С момента её смерти, каждую ночь, борясь с бессонницей, он вспоминал их лучшие времена. Руди был любящим и заботливым. Рядом с ним, находясь под его надёжной защитой, она чувствовала себя уверенно. Наедине друг с другом, они были откровенны до неприличия. Их беседы были бесконечно долгими, возбуждая в них жажду исследовать друг друга до конца. Близость с Авророй не подходила ни под какое сравнение с тем, что было между ним и другими женщинами. Он мог похвастаться всему миру, что в его руках был дар свыше.

Самое памятное и прекрасное время жизни не раз стучалось в его двери. Он не позволил случиться всему тому, о чём потом мечтал. Яркие фантазии, основанные на нереализованных желаниях, Руди принимал за подлинные воспоминания. Реальной была только лишь любовь и верность Авроры. Странствия в пределах Лальдируфф постепенно проясняли его память. К своему ужасу, он познакомился с тем Руди, которого знала только она.

Смерть Муниярда, подобно внезапно нашедшемуся ключу, открыла всегда запертую часть сознания Руди. Это событие непонятным для него образом перекликалось с тем странным диалогом между ним и Авророй. Её слова преследовали его и днём, и ночью, в дороге и в часы отдыха, когда он был вместе со всеми и когда оставался наедине с самим собой. Ему казалось, что во всём случившемся давно и совсем недавно кроется единственная и главная загадка всего происходящего, для разгадки которой Руди недоставало моральных сил и знаний. Разгадка крылась в последней фразе, наспех брошенной ею тогда.

– Если ты отважишься раскрыть информацию, от которой зависят жизни других, скорее всего, тебя убьют. А если побоишься, и станешь невольным соучастником преступного укрывательства, тогда не сможешь жить, ведь совесть никуда не денешь. Едва ли с таким грузом можно протянуть годик-другой.

В этих словах действительно крылась разгадка, но Руди не сумел её постичь, ибо не пытался осознать то, что было ему изначально дано.

Глава 20. Маргалоны и Визги. Лживый мир против честной вражды

Улыбки невинных младенцев. Глаза умудрённых старцев. Певучие голоса юнцов и дев. Лица, испещрённые уникальными узорами глубоких морщин – поразительного свидетельства их загадочной природы. Мягкая поступь. Кроткие движения. Божественная благость выражений – Маргалоны называли себя верными и истинными учениками Бога.

Они, как и их ближайшие соседи Визги, застыли в веках, продлевая своё существование избранным ими уходом в особое состояние. Маргалоны задерживали свой уход из жизни ожиданием божественного послания, адресованного только им одним, как единственно верным миссионерам истины наивысшего блага, а Визги – кипучей ненавистью к Маргалонам и жаждой кровной мести за обиду, которую Маргалоны, на самом деле, им не причиняли.

Мирное ожидание божественного вознаграждения, как и нерушимая крепость веры Маргалонов, были бы невозможны без ритуального пляса ёллорунглауррт, кружась в котором они усыпляли собственные мысли и притупляли чувства, доводя себя до пограничного состояния между живым и неживым. Их уход от жизни продлевал саму жизнь, и в этом крылась загадка их одолженного бессмертия. Кружения ёллорунглауррт превратились в мистическое действо, обладающее поистине чудодейственной силой. Стремительные вихри, вращающиеся циклом из дюжины круговых рывков в одну сторону, а затем стольких же в обратном направлении, завлекали Маргалонов на долгие часы, а во времена мрачной тоски – на дни полного забвения. Трижды кружась в низком поклоне, они выражали своё верное поклонение Богу. Неистово подымаясь с поклона и вздымая руки с открытыми дланями, они просили у Бога то, что было ими заслужено. Бог не давал им ничего зримого, не облегчал условия их существования, не открывал новые дороги, не отнимал того, что тяготило Маргалонов. Их Богом не был Альель и Великий Дух не мог бороться с тем, кого на самом деле не существовало, ровно, как и не мог помочь тем обитателем его священных владений, которые обращались за помощью не к нему. Символом их нерушимой верности Богу, был глубокий шрам на груди, означающий, что Маргалон был готов вонзить нож в своё сердце, не жалея жизни ради Бога. Символом присутствия их Бога было особое состояние, которому отдавались Маргалоны. Оно раскрыло в них тонкое чувствование ими близости и единения со священным потоком. Причисляя себя к божественному, они отвергли всё природное и более не нуждались в пище, живительном питье и отдыхе.

Осторожно и издалека за дивным плясом ёллорунглауррт наблюдали Визги. Нескончаемая жизнь Маргалонов, лишённая тягот и забот, воспринималась Визгами как вопиющая несправедливость. В полной мере отдавая своё внимание бесцельному исследованию способа существования вражеского поселения, Визги позабыли о самих себе. Сокрушаясь над необоснованным и с их точки зрения несправедливым бессмертием Маргалонов, Визги не заметили, что и они намного пережили отмерянный им срок.

Визги не плясали ритуальных танцев. У них не было потребности верить в Бога и ждать чудес ниоткуда. Не отрекаясь от природного существования, они жили просто и по своим силам, не отходя от издавна установленных правил их общины. Зная о могуществе Великого Духа, никто из них не обратился к Альель, прося помощи и покровительства. Истиной их жизни провозглашалась полная независимость и святость личного понимания сути происходящего.

В должный час Визги покидали своё поселение, уходя к дальним территориям Лальдируфф за поиском заслуженного отдыха и пропитания. Их походы были длительными. Найденные ими новые территории с каждым разом прельщали их изобилием возможностей, богатством животного мира и редкими дарами природы. Но как бы далеко они не ушли, какими бы заманчивыми не были чужие, хоть и свободные края, Визги всегда возвращались домой – в место скудости, пустоты и безнадёжного мрака, которое они вынужденно делили с Маргалонами. Они возвращались, чтобы нести самовозложенную миссию. Неусыпно следя за недругом, Визги терпеливо ожидали момента, когда враг ослабнет, давая возможность его уничтожить. Однако, враг сохранял своё положение, кружась в беззаботном плясе ёллорунглауррт.

Устоявшийся ритм жизни Маргалонов и Визгов был нарушен лишь дважды, и оба раза в их пространство вторгались дети Альель. Первые посланники Великого Духа застали те времена, когда непримиримые в будущем недруги жили в мире, ибо тогда над ними не властвовали всеопределяющие ожидания самопризнанных вершителей. Мирные Маргалоны познакомили первых странников с неприветливыми Визгами и помогли незваным гостям раскрыть в себе то, что вызывало в Визгах доверие, без которого между ними и чужаками не могло состояться общения. Только с их помощью странники могли отыскать последнее поселение Сирлебингов. Визги не только хорошо знали все пути на просторах Лальдируфф, но и чувствовали их перемещение. Они провели принятых их общиной друзей самой короткой и безопасной дорогой к Сирлебингам, после чего навеки расстались, не давая клятв сохранять память друг о друге.

Время исказило прежние порядки. Странники, вместе со следовавшим за ними Руди, были встречены Маргалонами низким поклоном и возгласами раболепного почтения. Недолго думая, Маргалоны приняли их за посланников Бога, несущих сокровенную весть свыше. Тогда, непохожесть Руди с исконными обитателями Лальдируфф сыграла роковую роль. Маленького человека с необычайно тёмным по тамошним меркам цветом кожи и глазами, в которых крылась загадка совершенно другой формы жизни, Маргалоны приветствовали с особым трепетом. Если он смотрел на них, они заискивающе смотрели ему в ответ. Если он смотрел в сторону, взгляд Маргалонов устремлялся туда же. Стоило ему издать хоть малейший звук, Маргалоны взрывались возгласами восторга. Куда бы он не пошёл, они следовали за ним, то и дело кланяясь. Со стороны могло показаться, что он ведёт их туда, куда ему вздумается. На самом деле, Маргалоны вели его туда, куда им было нужно. Раз за разом они предлагали ему станцевать для него особый ритуальный танец. Руди приятно льстило такое внимание, и он был готов согласиться на интереснейшее предложение, но каждый раз за него отвечал Силгур, решительно отказывая Маргалонам в их желании, без объяснения причин. Взамен, он предложил им то, чего они так давно ждали.

– Настал тот день, когда каждый из нас обретёт то, ради чего был рождён на этих священных землях, – громогласно произнёс он, овладевая вниманием Маргалонов, – мы дождались!

Этих слов было достаточно для того, чтобы возвышенный статус Руди был свергнут в одно мгновение. Маргалоны забыли о необыкновенном маленьком человеке, когда увидели того, кто для них оказался куда важнее. Силгур был яростен в своей правде.

– Бог слышал вас каждую минуту. В его памяти сохранились все произнесённые вами слова. Его взор радовали ваши славные танцы. Он держал вас в неведении, дабы вы взращивали в себе силу нести особое испытание, уготованное лишь избранным. Вы всегда были правы. Ваши поступки были верны. Ваши мысли не омрачило невежество.

Маргалоны ликовали. Посланник Бога подтвердил то, что они неустанно доказывали не один век. Вдохновлённый от неизвестного источника, Силгур продолжал разжигать в Маргалонах массовое состояние сакрального экстаза, обращая к ним специфические послания. В его фигуре было столько мощи, что даже его братья и Руди, для которого общение с Силгуром уже давно переносилось в тягость, не могли оторвать от него свой взор, и, наравне с Маргалонами, проникнулись к нему с фанатичным восторгом.

– Ваша жизнь наполнена особым смыслом, – продолжал Силгур, – вы не позволили не ведающим и не избранным осквернить истину! Вы достойно держали оборону святых ценностей. Вы – любимейшие дети Бога! Вы заслужили великое благословение!

Подойдя к Маргалонам, Силгур протянул руку к женщине, которую за своими спинами спрятали её же мужчины. Счастье озарило её благостный лик. Те, кто своими спинами закрывали её от близости с посланником, начали толкать избранницу вперёд – прямиком в объятия глашатая их Бога. Силгур почтенно поклонился перед ней, а после представил её в новом качестве.

– Она избрана Богом! С этого дня, слушая её, вы будете получать его послания!

В подтверждение своих слов, Силгур взял урну, без которой не мог обойтись ни один из выдуманных ими культов, и высыпал остатки праха Авроры на голову рыдающей от счастья женщины. Маргалоны получили своё.

Позабыв о глашатае их Бога, они обступили избранницу со всех сторон, и, не спрашивая её позволения, принялись танцевать тот ритуальный пляс, который до этого хотели посвятить Руди. Тем временем, Силгур собрал всех своих братьев и строго приказал:

– Будьте готовы решительно действовать! Сейчас мы должны держаться вместе!

Руди не понимал причин для опасений, которые испытывали странники. Маргалоны самозабвенно танцевали вокруг избранницы. Их торжественные возгласы оглушали и сбивали его с толку, а глядя на дивные движения и стремительные повороты неестественно гибких тел – у него и вовсе кружилась голова. С каждым кругом, их поклоны становились всё неистовее, а благостные улыбки незаметно превратились в истерический смех.

Дойдя до пика духовного экстаза, Маргалоны набросились на свою избранницу и повалили её. Словно свора одичалых собак, они терзали женщину и не оставляли ей шанса на спасение. Возбуждённые сумасшедшей эйфорией, они целовали её тело и свирепыми возгласами пытались перекричать друг друга в борьбе за её священное внимание. Шум и бешеная сумятица, как по приказу свыше, были остановлены, когда один из Маргалонов возвысился над остальными, держа в окровавленной руке голову той, чьими устами должен был говорить Бог.

Руди обезумел. Окровавленная рука Маргалона держала голову Авроры. Обезображенный лик был устремлён в его сторону, дабы он видел и помнил – его счастливый случай, с его же позволения, уничтожили те, о ком он не думал и не знал.

Голова превратилась в чудовищный символ их поклонения. Маргалоны ползли за тем, кто нёс нового идола. Их головы бороздили залитый кровью снег. Прежде светлые одежды испоганились принятой Маргалонами на себя грязью. Люди, которые строго блюли вечную чистоту, теперь выглядели мерзко, подобно падали.

Пользуясь чудовищным случаем, Силгур подбежал к месту убийства избранницы Бога и поднял с земли обезображенное, затоптанное ногами фанатиков, тело несчастной женщины.

– За мной! – кричал он, обращаясь к братьям.

Странники не посмели ослушаться. Без оглядки, позабыв у Маргалонов свои купола, они в нервной спешке двигались к пристанищу Визгов. Впереди, словно вожак, бежал Силгур. На своих плечах он нёс труп. По сложившейся с недавних пор привычке, Руди бежал следом и с ужасом представлял, что с ними будет дальше.

Визги встретили их враждебно. Объединившись в сплочённую группу, они держали наготове найденные ими у восточного побережья кинжалы. Сознание Руди не могло воспринимать такой картины. Визги выглядели точно так же, как и Маргалоны. У них оказались те же характерные черты внешности, такие же одежды и манера их речи была абсолютно идентичной. Причудливо и неуместно для жизни обитателей просторов Лальдируфф выглядели громоздкие кинжалы, которые подходили скорее как украшение для восточных вельмож, чем орудие для выживания в суровых краях. «Этого просто не может быть», – говорил самому себе Руди. Но это было.

Силгур взял на себя смелость приблизиться к Визгам. Подойдя к ним, он небрежно бросил им под ноги принесённое тело убитой Маргалонки.

– Это достоверный знак их слабости, – уверенно заявил Силгур.

Визгов воодушевил неожиданный поворот событий. Один из них подошёл к телу и принялся рвать одежду Маргалонки. Отыскав на груди шрам – знак того, что перед ним действительно Маргалон, Визг принялся ликовать, подзывая к себе остальных. Подтверждение уязвимости их некогда всесильных, прячущихся под защитой неизвестных сил, врагов разожгло в Визгах яростное нетерпение, чего не предусмотрел всезнающий Силгур.

Они получили то, чего ждали не один век, и теперь их было не остановить. Не теряя времени, Визги направились убивать Маргалонов. Как часто с ним происходило, Руди оказался не в том месте и не в то время. До смерти напуганный, он стоял на пути Визгов и был случайно подхвачен обезумевшей толпой. Невольно, Руди двигался обратно к Маргалонам, рискуя оказаться в эпицентре кровавой резни. Странники пытались угнаться за ними, но тогда скорости Визгов мог позавидовать даже ураганный ветер.

Маргалоны были настигнуты в час очередного пика их эйфории. Голова убиенной ими избранницы была окончательно обезображена. Кто-то из Визгов напал на новоявленного вожака Маргалонов, выхватив священную голову из его рук. Затем, будто из самого неба, голова упала прямо в руки к Руди. И вновь он увидел изуродованное лицо Авроры. Неожиданно, кто-то невидимый, но присутствующий рядом, шепнул ему на ухо: «Убивая образ – убили человека. Если для кого-то будет желанна твоя смерть – ты обязательно умрёшь. Даже если твоей смерти пожелает глупец, который ничего не значит в своей же собственной жизни. Сейчас ты есть, а в следующую минуту в твоём присутствии, возможно, не будет необходимости». Приняв услышанное как знак, Руди застыл в самой гуще кровавых событий и ждал своей очереди на погибель.

Без объяснений, без обвинений и упрёков, без объявления войны, Визги напали на Маргалонов и зарезали всех признанных ими врагов. Упиваясь ненавистью, они издевались над каждым, кто попадался им под руку. Руди видел того, кто готовился нанести ему смертельный удар, но внезапно рядом с ним оказался Вугго. Злобный великан, от которого Руди не мог ждать ничего хорошего, на своих руках вынес его за пределы разрастающейся резни, но его героизм оказался строго ограничен – когда опасность со стороны Визгов была позади, Вугго агрессивно бросил Руди на окровавленный снег, словно тушу убитого им оленя.

Смерть Маргалонов не могла удовлетворить накопленную столетиями ярость Визгов. Когда убивать уже было некого, они устроили праздничное надругательство над телами поверженных врагов, тем самым, по их убеждению, подтверждая своё превосходство и самое главное – собственную правоту.

Но торжество победы было кратковременным. Одержав то, ради чего Визги задержали собственную жизнь, далее сама жизнь перестала иметь для них смысл. Один за другим, они падали без сил, не успев осознать, что с ними происходило. Их смерть была мирной.

В растерянности и ужасе от очевидно упущенной возможности, Силгур подбежал к последнему живому Визгу.

– В какой стороне мы отыщем Сирлебингов? – спросил он.

– Идите туда, куда желаете и там найдёте то, что вам нужно.

Идти было некуда. Каждый из странников желал следовать по своему направлению и в целом их намерения не совпадали. В жестокой бойне были уничтожены их купола. Предпоследнее испытание оставило их без защиты и запасов, но не это было самым ужасным. Не дойдя до последнего испытания, странники осознали, что потеряли свою силу.

Глава 21. Путь к гибели

Великая в своей простоте подсказка: «Идите туда, куда желаете и там найдёте то, что вам нужно», – не давала Вугго покоя. Его желание не имело ничего общего с их главной целью. Больше он не мог обманывать самого себя и принуждать свою сущность подчиняться тому, чего не понимал его разум. Жестокое давление Великого Духа, которому он не имел права сопротивляться, оказалось сильнее его терпения. Поиски Сирлебингов и дальнейшее странствие к дому, о котором они так мечтали, Вугго считал безнадёжной идеей, в основе которой вместо истины лежит примитивная ложь, всегда очевидная и оттого кажущаяся невозможной. Впервые он остановил навязанные ему мысли и задался вопросом, почему своим домом они считали место, о котором ничего не знали. Ответа не было. Даже Силгур и Муниярд не обладали информацией о том, какое же оно – их пристанище. Не было ни единого свидетельства, подтверждающего его существование. Всё это время странников воодушевляло и выступало их движущей силой нечто неведомое, ничего им не дающее, но условно прекрасное.

Вспоминая многовековые мытарства, подвергающие их мукам, жестокость которых могли понять только Гаргонты, он пытался отыскать смысл в их бесконечных поисках, героической борьбе, самопожертвовании, долге перед Отцом, но в этом всём ему не удалось выявить ценность самой жизни. Затем он вспомнил главный завет Альель, и заключался он в констатации неутешительной истины – смысла нет. Раз за разом, громогласно утверждая то, что было положено в их уста, странники были нечестны только лишь по отношению к самим себе. Провозглашая одно, они действовали в противоположном направлении, пытаясь обличить смысл в каждом явлении, и, главным образом, в собственной участи.

Полагая, что они особенные, на самом деле, странники находились в незавидном положении отсутствия выбора, в отличие от других, даже самых жалких и презренных, обитателей просторов Лальдируфф. Они не принадлежали самим себе. Жизнь была дана им не для них, а для удовлетворения прихоти Отца. Время и минувшие события выдвинули жестокие доказательства того, что придуманная и навязанная им важность великой миссии была позабыта самим Альель. Очевидно, он давно позабыл и о своих несчастных детях.

Вугго был близок к правде, но продолжал мыслить в привычных пределах их общего с братьями заблуждения. Ему не удалось постичь то, что неминуемо разрушило бы его жизненную опору – важность великой миссии всегда основана на смысле, а для Великого Духа и его творений смысла нет.

Наблюдая за братьями с нового угла зрения, он рассмотрел не сильных духом воинов, а разрозненную группку никчёмных слабаков. Все, кроме Рарона, личный вклад которого в их общее дело всегда приравнивался к нулю, продолжали оставаться в неведении и пытались отыскать в себе силы двигаться к цели, достигнув которую они ничего не получат. Смутно и под большим сомнением представлялась возможность достижения цели. Сомнительной была и сама цель.

По-новому Вугго посмотрел на некогда почитаемого им Силгура. Его поражала и возмущала позиция брата, владеющего ценнейшим даром. Самый мудрый из них, избранный Отцом для того, чтобы хранить знания и разумно распоряжаться ими, Силгур так же усердно, как и его непросвещённые братья, реализовывал заблуждение, изначально помутнившее их сознания. Неправда проявлялась всё сильнее, сумев пробить для себя путь сквозь кажущиеся неприступными закрытия, лишающие мысли свободы. Силгур не обладал теми достоинствами, о которых они привыкли думать, и на которые не раз полагались.

Гальягуд, по неведомым причинам, считался главным из них, однако его слово не имело большей силы, чем слово того же Уллиграссора, он не принимал важные решения единолично, в любой сложной ситуации полагаясь на братьев. Мудрые решения ему подсказывали Силгур и Муниярд, вопросы их перемещений и выживания на землях Лальдируфф он доверил Вугго и Сларгарту.

Вуррн давал распоряжения братьям от имени Гальягуда, чувствуя и представляя себя вторым по значимости сыном Альель, но он был бесполезен, глуп, груб и на деле оказался неприспособленным к выживанию. Вуррн не имел ни власти над братьями, ни их уважения, хоть и упорно отрицал это. Не сложись у него крепкого братского союза с Гальягудом, Вуррн неминуемо затерялся бы в одной из снежных бурь и был бы с лёгкостью забыт братьями уже во время их первого похода.

Уллиграссор вынуждал братьев воспринимать его как слабейшего, неопытнейшего и безобиднейшего из них, но стоило только присмотреться к нему чуть пристальнее, как сразу же вскрывалась и его сила, и его ловкость, и его коварство. Добровольно приняв на себя самую нелицеприятную роль в их братстве, Уллиграссор перенёс все тяготы их скитаний с наименьшими потерями, скрываясь за спинами тех, кто не мог себе позволить лгать и прятаться.

Рарон был пуст внутри, но он никогда не пытался казаться лучше. Имея массу возможностей, он не манипулировал остальными, как то делал каждый из них. Он не был обузой, однако и не нёс никакой пользы общему делу. Вугго никогда не полагался на Рарона и не питал к нему злобы, ибо Рарон ничего не давал, но и ничего не требовал.

Самым презренным и ненавистным для Вугго оставался Мигурнок. Где бы они ни были, что бы с ними не происходило, в часы горя и отчаяния, неведения и опасности, даже в редкие минуты радости от торжества случайных побед, он смаковал своё проклятое питьё и уходил туда, где ему было лучше, предавая братьев, Лальдируфф и Отца. Вугго больше не мог это терпеть.

«Я пойду туда, куда желаю и там найду то, что мне нужно», – решил он.

Терпеливо выждав момент, когда Мигурнок стал возвращаться из забытья, не теряя драгоценного времени и пользуясь уникальной возможностью, он подловил брата, когда тот продолжал пребывать в пограничном состоянии. Не дав Мигурноку возможности прийти в себя и хорошенько подумать, Вугго настойчиво повёл его за собой.

Преодолев малое расстояние, они оказались там, откуда не каждому удавалось отыскать выход. Вокруг них открылись манящие, светлые просторы, ранее неизведанные и оттого вызывающие трепетный восторг. Чистый свет плавно рассеивался, открывая усталому взору восхитительные картины, чуждые для пустынного однообразия просторов Лальдируфф. Следуя по воле собственного желания, Вугго завёл их с Мигурноком в Белую пустошь, и коварное место впервые встретило его не мрачной пустынностью, а напротив – открыло ему поразительно прекрасный мир грёз Мигурнока.

Мирная тишина пробуждала в них ощущение безопасности. Это была иллюзия, о которой прекрасно знал Вугго, но в этот раз, он поддался игре, уготованной для них самой смертью. В начале он поддался лжи, а затем – с лёгкостью в неё поверил. Оказалось, это возможно. Знания могут предупредить, но не способны уберечь.

Впервые оказавшись в западне Белой пустоши, о которой он мало что знал, Мигурнок насторожился, но, к его радостному удивлению, не предчувствовал опасности. Ему нравилось то, что он видел. Сознание, помутнённое бесконечными уходами в забытьё и мороком Белой пустоши, воспринимало всё происходящее, как нечто невообразимо прекрасное и особенное. Эти пейзажи он видел сотни раз, подобные ощущения переживал едва ли не каждый день, но что-то неведомое вытеснило из его сознания память, заполняя освободившееся место стремительно разрастающимся внушением, превращающим ценность личного опыта в безнадёжную глупость.

И в пору им было возрадоваться, оказавшись в месте, где волшебные трели тысячи певчих птиц убаюкивали тревожные мысли, а звуки дальних ручьёв успокаивали отчаянное биение сердца, продлевающего не жизнь, а только лишь боль. Напоследок, они могли вообразить, что нашли свой дом в самом живописном крае, скрытом за бесчисленным количеством страшных тайн и загадок. Для них была ниспослана возможность обмануться с полной самоотдачей, без единого ограничения, но они застыли, как древние камни и стояли так до тех пор, пока из-за горизонта на них не стала надвигаться тьма. Куда бы они не посмотрели – тьма была повсюду, окружая их и предвещая беду.

На них шли животные, которых они убили за века своих странствий. Вугго попытался представить, сколько жертвоприношений было совершено ими, сколько мяса съедено, сколько шкур использовано, сколько убийств в итоге оказались напрасными, но долго вспоминать ему не пришлось – ответ оказался у него перед глазами. Животных было слишком много. За ними мчались их нерождённые потомки, отчего наступательное движение тьмы виделось непрерывным.

Вугго с ужасом смотрел на своих жертв. Ужас заключался в той силе и красоте, сгубленной наспех, ради удовлетворения промежуточной потребности. Как много прекрасного было незамечено им, отдающим свою жизнь борьбе со своим здравым смыслом. Как много ценного было сгублено им или по его просьбе ради того, что следовало погубить в первую очередь. Осмыслив цену собственных ошибок, Вугго намеревался с достоинством принять справедливое наказание, и, по его разумению, справедливость заключалась в жестокой расправе над ним и его братом.

Мигурнок доверял своей правде, она же была его единственным жизненным принципом. Увидев то, чего он не мог понять или не желал воспринимать, хитрец поспешил достать своё спасительное питьё, дабы одержать возможность оказаться не в эпицентре сложившейся ситуации, а над ней, воплотившись в опасного и неуязвимого зверя – того самого убийцу, от которого пала добрая половина животных, которым неведомые силы возвратили жизнь для отмщения. Но ни один хитрец, даже любимейший сын Великого Духа, не может состязаться в мастерстве лукавства с самой смертью.

Приняв питьё, Мигурнок исчез из Белой пустоши. Его желание исполнилось, но с коварной уловкой – он воплотился в оленя, терзаемого огромным чёрным волком. Смерть вернула Мигурнока в тот миг, когда он, в обличие лютого зверя, убивал оленя в последний раз. Смерть, которую Альель пытался лишить безграничной власти, жестоко принудила его сына ощутить на своей шкуре боль и страдания, которые он мог причинять живым существам. Перевоплощение загнало Мигурнока в ловушку, из которой он уже не смог вырваться. Смерть забрала его, когда перестало биться сердце несчастного, убитого им же, оленя. В последние минуты своего существования Мигурнок должен был осознать, что жизнь не так проста и понятна, как он предполагал, однако ещё один сын Великого Духа умер, так ничего и не поняв.

Вугго позволил чувству раскаяния победить собственную самозваную силу. Слишком долго ожидая смерти и призывая её так же усердно, как умирающее существо призывает жизнь остаться с ним, он с радостью встречал неизбежное. Пав на колени перед собственными жертвами, великий охотник принял смерть, не чувствуя боли. Животные долго кружили вокруг места его гибели, втаптывая растерзанное тело Вугго глубоко в землю. Так, они прятали на веки вечные своего погубителя, дабы после того на просторах Лальдируфф ничего не осталось.

– Они не вернутся, – уверял братьев Силгур, – мы должны двигаться дальше. Для Руди лучше погибнуть от голода и холода в пути, чем от того же здесь, не сделав ни шагу.

Такой аргумент должен был порадовать Руди, но его реакция была прямо противоположной. События разворачивались стремительно. Парадоксальная и неоправданно жестокая история, по его ощущениям близилась к концу. Преждевременный закат своего существования Руди встретил с признанием самой страшной из череды ошибок его жизни до путешествия – каждый раз, будучи абсолютно уверенным в самом себе, на самом деле, он выступал в роли послушного исполнителя желаний, ожиданий и решений тех, от кого зависел, сам для себя не представляя никакой ценности. На просторы Лальдируфф его завело чужое желание и на этих враждебных ему землях от невыносимых мук его могли уберечь странники, поэтому он должен был выполнять уже их волю.

– И какое направление, по-твоему, мы должны избрать? – с насмешкой интересовался Вуррн, заведомо не желая прислушиваться к мнению брата.

Прежде чем ответить, Силгур вспомнил заветные слова: «Идите туда, куда желаете и там найдёте то, что вам нужно».

– Нужно двигаться на северо-восток, – уверенно ответил он.

– Почему? – наигранно изумился Вуррн.

– Я так желаю.

– А я не желаю идти твоим путём, – едва сдерживая давно накопившийся гнев, заявил Гальягуд.

– А я и вовсе не желаю тебя слушать, – добавил Вуррн.

– Если я отправлюсь в том направлении, которое предлагаете вы, и этот путь, так уж сложилось, мне не кажется верным, значит, я пойду туда, куда не желаю идти и не найду то, что мне нужно. Мне нужно то же, что и вам. Из этого следует, что из-за меня мы будем блуждать вечно и сможем отыскать Сирлебингов только лишь благодаря чуду, на которое лично я больше не могу полагаться. Я готов вести нас всех туда, куда желаю, и только так мы дойдём туда, куда нам нужно. Вы же предлагаете идти в том направлении, с которым мы попросту свыклись.

– Как можешь ты, братец, так твёрдо стоять на своём, вступая в глупый спор со мной? – спросил его Гальягуд, – Во все времена, мы находили верные дороги, направляясь к северо-западу. В конце концов, мы с Вуррном желаем двигаться к северо-западу, ведь так, Вуррн?!

– Истинно! – ответил верный и покорный Вуррн, – Не хочу идти твоей дорогой, Силгур! Не хочу идти за тобой! Не хочу идти вместе с тобой!

Дерзкие высказывания Вуррна в очередной раз доказали Силгуру, что он никогда не ошибался в брате. Руди, который оказался свидетелем их конфликта, был убеждён – сказанное Вуррном больно ранило Силгура, однако он снова ошибался. Силгур испытал облегчение, ведь он и сам не хотел идти вместе с Вуррном, и уж тем более идти за ним – вечным рабом Гальягуда, забывшим о том, что он не раб, а брат и такое же дитя Великого Духа Альель.

– Каждый из нас пойдёт в избранном направлении. Я отправлюсь на северо-восток, а вы идите, куда призовёт вас ваше желание. Поглядим, кто из нас окажется прав.

Тогда, в мелочном споре погибло самое ценное, что было у странников – их нерушимое братство. За Гальягудом пошёл только Вуррн. Руди избрал путь Силгура, ведь только для Силгура его существование хоть что-нибудь значило. Рарон так же примкнул к ним, между уверенностью Силгура и гордыней Гальягуда избрав первое. Уллиграссор не хотел следовать ни за кем, но и у него самого не было желания вообще куда-то двигаться. Присоединиться к Гальягуду и Вуррну – значило вклиниться в их прочный союз, тем самым нажить себе неприятеля в лице Вуррна без возможности заручиться поддержкой беспомощного лидера, которым оказался Гальягуд. Не думая слишком долго, Уллиграссор пошёл за Силгуром, и был уверен, что не ошибся в выборе.

Ставшие чужими друг для друга, они сухо простились и расстались, оставив на месте массовой гибели Маргалонов и Визгов уничтоженную ими же добрую память о братстве. Они шли к одному горизонту, но избрали противоположные направления, их объединяло общее стремление найти Сирлебингов, но они не могли больше оставаться вместе. Без доли сомнений и малейшего сожаления, они отреклись от общности, когда-то сформированной Великим Духом.

– Мне кажется, избранный мною путь короток, – призналась Аврора за год до своей гибели, – Я ничего не успею.

Руди не хотел ей отвечать. Все его мысли пребывали в моменте их конфликта с отцом. Впервые тот упрекал Руди в беспечности и угрожал оставить сына без своей поддержки. Отец дал ему богатый дом, материальную поддержку, способную удовлетворить любой его запрос, защиту его личного пространства, прав и интересов, но самое главное – он освободил сына от тягостной обязанности быть добытчиком. Воображая себя мудрым наставником, он создавал идеального в его понимании сына, прикладывая все усилия для того, чтобы Руди мог изучать, интересоваться, оценивать, выбирать, отказываться, просить, требовать, манипулировать, обманывать, хитрить, изворачиваться, провоцировать, стравливать посторонних людей друг с другом, избегать неприятностей, и держать защиту, прибегая к сложному слогу, пронизанному редкой на то время манерой искусно оскорблять. Взамен он ожидал, что все навыки сына будут направлены в сферу его интересов, чего ему отчасти удалось достичь. Увлекаясь процессом чеканки достойного преемника, отец забыл или беспечно не счёл важным объяснить сыну, что все личные качества сами по себе ничтожны, если человек не способен действовать. Руди не мог действовать и был серьёзно ограничен в понимании того, что он из себя представлял на самом деле.

Как бы далеко они не заходили и как высоко не взбирались – отрезвляющие времена настигли их. Отец был разочарован в Руди, который больше не был достоин его гордости, как только у него родился и подрос новый сын от новой супруги, а Руди, переняв у отца циничную эстафету, разочаровался в Авроре потому, что так ему было удобно. Он продолжал с ней отношения только лишь потому, что не хотел идти в новое. С другой стороны, его не устраивало то, что он имел. Аврора требовала многого, а Руди не привык ради кого-то стараться. Аврора нуждалась в основательной поддержке, а он давал ей ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы она от него отстала. Обычно, это ограничивалось парой-тройкой заумных, ничего для него не стоивших, предложений.

– Сейчас я могу остановиться, изменить решение, взять другой курс, – говорила она, ожидая его мнения, к которому хотела прислушаться, – пусть даже новое направление для меня совершенно неизвестно.

– Оставайся на своём месте, – сухо ответил Руди.

– Это невозможно.

– Тогда иди туда, куда желаешь и там ты найдёшь то, что тебе нужно, – выкрутился он, поражаясь собственной находчивости.

Через год, уничтоженный и глубоко несчастный, находящийся в болезненной зависимости от образа той, которая уже мертва, балансируя между жизнью и смертью на проклятых им землях Лальдируфф, Руди ненавидел себя за эти слова, но его раскаяние ничего не решало.

Глава 22. Поруганная преданность

Вуррн дождался лучших времён. Двигаясь в верном направлении, плечом к плечу с Гальягудом, без опостылевших ему братьев, он испытывал чистую радость, наполняющую его утомлённое нутро. С трепетом и лёгким придыханием, боясь спугнуть грядущее, Вуррн внимательно отслеживал поступательные перемены настоящего, и в полной мере ощущал, как воплощается желание всей его жизни. Позади остались братья с их вечными хлопотами и перманентной борьбой друг против друга. Вечное бремя было разрешено. К конечной цели, как он и мечтал, его вёл Гальягуд, рядом с которым даже бедственное положение принималось как великая честь.

Верное направление оказалось не таким лёгким и коротким, как они ожидали, однако Вуррн принял с искренней благодарностью даже самый сложный отрезок пути, где до них добрался ранее отрицаемый ими голод. Каждый раз, бросая взгляд на любимого брата, Вуррн видел одно и то же. Гальягуду больше не было до него дела. Обнажая части своего тела, он с ужасом рассматривал прогрессирующие изменения. Его кожа напоминала лоскуты истлевшей одежды Гаргонтов. Привычно отрицая ужасное в себе, Гальягуд тщательно рассматривал каждый дюйм своего увядающего тела, принципиально не признавая, что и он сам стал похож на Гаргонта.

– Что я могу сделать для того, чтобы нам, братец, стало легче? – спросил Вуррн.

Гальягуд его не слышал. Внезапно его настигло страшное озарение. Делая очередной безнадёжный шаг, с каждым приступом чудовищного голода, он утверждался в собственном ужасе – они не найдут Сирлебингов, и дорога к дому окончательно ими утеряна по вине Вуррна. Тот не желал двигаться к северо-западу, а просто пошёл за братом, в своём решающем выборе обманывая Гальягуда и самого себя. Превратившись в безвольного прислужника любимейшего брата, Вуррн разучился слушать самого себя, принимая чужие желания за свои. В самый неподходящий момент, дух Вуррна восстал и спутал их дороги, но сам Вуррн, как бесчувственный истукан, не ощущал мятежа, происходящего у него внутри, слепо веруя, что для них настали лучшие времена.

– Какое направление соответствует твоему истинному желанию? – пытаясь как можно скорее отыскать шанс исправить положение, спросил Гальягуд.

– То, по которому ты нас ведёшь, – без доли сомнения ответил Вуррн.

– Лжёшь.

– Я бы не посмел лгать тебе, брат.

– И в этом ты тоже лжёшь.

Нерушимый авторитет одного оказался бессилен против блаженного раболепия другого. Для разрешения фатальной трудности мудрость оказалась неуместной. Подумав чуть меньше, чем требовалось обычно, Гальягуд предположил, что правду Вуррна он сможет добыть, причинив тому боль. Только в состоянии острого переживания разум теряет свою силу и становится беззащитным к любому натиску. В состоянии, когда страдания достигают своего пика, не находится места для лжи и хитрости. «Только тогда истина очистится от мерзкой грязи обмана», – полагал он.

Осторожно достав кинжал, который принадлежал одному из убитых Визгов, он подкрался к Вуррну сзади, и, не сумев собраться с силами в решающий момент, упал на брата, держа кинжал перед собой. Случайный удар оказался смертельным. Дети Альель не знали одно из основополагающих правил Отца – их бессмертие заканчивается в тот момент, когда один брат идёт с оружием на другого.

Осознав свою причастность к смерти Вуррна, и невольно обнаружив то, что скрывал от них Отец, Гальягуд сошёл с ума. Так бесславно закончилась эпоха лидера странников. Эпоха самого безобидного самообмана.

Для Вуррна союз с Гальягудом считался священным. По смерти, он имел полное право быть оплакиваемым братом и достойно похороненным на месте собственной гибели. Это право было реализовано лишь частично.

Гальягуд не мог сохранять контроль над самим собой. Голод сожрал, а затем изглодал его сущность. Мудрость и благородство сына Великого Духа уничтожила единственная потребность. Не понимая ужаса собственного поступка и не испытывая ни малейшего чувства сожаления, он надругался над телом Вуррна, снова и снова поднимая над ним кинжал, дабы вырезать для себя куски ещё тёплой плоти. На удивление оказалось, что ему не потребовалось многого.

Утолив свой голод, Гальягуд почтил память Вуррна, искренне оплакивая собственную утрату. Он ощущал, что ему очень плохо без брата, но в то же время очень хорошо с самим собой. С обретёнными силами и в новом качестве, Гальягуд пошёл дальше.

В то же время, когда страшные изменения случились у Гальягуда и Вуррна, голод настиг их братьев, избравших для себя другой путь. Оба направления не имели между собой ни малейшего отличия. Сложнее всего вынужденное положение давалось Руди. Он ощущал боль в себе целиком. Его тело взнывало, оплакивая предстоящую утрату жизни. Его душа с нетерпением ждала конца мучительного странствия к смерти. Бессилие медленно растягивало муку.

Стойкость странников вызывала в нём чувство собственной ничтожности и зависти к ним за их силу, ловкость, уникальную способность к выживанию.

– Чем я могу тебе помочь? – участливо поинтересовался у него необычайно бодрый Уллиграссор.

– Поделись со мной тем, что у тебя осталось. Я умираю от голода, – дрожащим голосом ответил Руди.

До этого он не раз замечал, как Уллиграссор быстро и незаметно для братьев подкреплялся личными запасами. У Силгура и Рарона ничего не было. Голод мучил их в равной степени с Руди, но Уллиграссор чаще и громче остальных заявлял о своих страданиях.

– Прости меня, брат, но я не могу, – ответил он Руди, который вопреки прошлым урокам взаимодействия с Уллиграссором продолжал чего-то ждать от прирождённого хитреца.

Проглотив горькое чувство обиды – единственное, что он мог ощутить, помимо боли, Руди смиренно закрыл глаза. Ему хотелось, чтобы его оставили в покое и мирном одиночестве, возможно, навсегда. Его ожидание, во благо для него же, разрушил Рарон.

Схватив одной рукой Уллиграссора за грудки, второй рукой Рарон искал у брата остатки солонины. Отрезав половину из найденного им кусочка, скромную добычу он насильно, очень напоминая в этом злобного Вугго, запихнул Руди в рот. Затем, возвращаясь к Уллиграссору, он произнёс:

– Не давай надежду, если не собираешься следовать своему же слову.

Уллиграссор не торопился ему отвечать. Немного подумав, он всё же осмелился отстоять свои убеждения:

– Я не обязан быть полезным кому бы то ни было. Нельзя быть полезными в принципе. Это вопиющее заблуждение, которое я не воспринимаю.

– Не желая быть полезным для других, – возмутился Силгур, – сам ты существуешь благодаря времени, стараниям и жертвам полезных для тебя людей, пользу которых ты охотно принимаешь и часто выпрашиваешь. Глупец, ты даже не понял – за что отец наказал тебя этой хворью. Так он пометил для всех твою жадность, не имеющую границ!

Руди не знал, о чём странники спорили дальше и какие взаимные доводы позволили им договориться. Проглотив кусочек солонины, от переполнения чувств и эмоций, он на время потерял сознание и очнулся свисающим на плече Силгура. Позади, рядом друг с другом, шли Уллиграссор и Рарон. Глядя на них, невозможно было поверить, что они вообще могли ссориться. «Значит, мне показалось», – подумал Руди про себя и смирился с тем, что надумал.

Им нужно было двигаться вперёд. Поселение Сирлебингов оказалось ближе, чем они думали. Вдали, но в обозримых пределах, виднелось то, что не могло возникнуть и остаться в пределах Лальдируфф, и это было прекрасно.

– В первый и последний раз я прошу, нет – я заставляю тебя быть для меня полезным!

Это был тот самый день, когда Руди обрёл ясность в единственном для него жизненно важном вопросе. Он окончательно разочаровал отца.

– Я должен знать, – едва сдерживая гнев, говорил Рудольф-старший, – что она успела собрать за то время, пока ты пребывал в праздности, позволяя «троянскому коню» вторгаться в наше семейное дело! Живо дай мне ключи от её квартиры, а завтра вечером отвези её куда угодно, хоть в ад, лишь бы она не совалась в свой чёртов дом!

Руди был окончательно раздавлен. Взывая к некогда всепрощающей и всепозволяющей любви отца, он повторял одно и то же:

– Там ничего нет!

– Для тебя вообще ничего нигде нет! – кричал отец, демонстративно протягивая к сыну открытую ладонь.

Руди послушно отдал ключи. Как и было ему велено, следующим вечером он отправился с Авророй в лесной домик, построенный по указанию Рудольфа-старшего сразу же после смерти его супруги, специально для своего единственного на тот момент сына, чтобы маленький Руди научился принципу – «теряя одно, получаешь другое».

Оставив на время все имеющиеся у них разочарования, беспокойство и ожидания, Руди и Аврора лежали в объятиях друг друга, безмолвно, не думая лишнего. Они застыли в покое, прислушиваясь к строгому переходу секундной стрелки настенных часов. Так же строго их жизнь переходила из одного сценария к другому. Им обоим нравился звук бесконечного времени. Тогда, вдали от разочарования, беспокойства и ожиданий отца, Руди почувствовал – он любит Аврору. Тогда, для желанного счастья ему не нужно было большего.

Возвращаясь обратно, он мучался тревогой, что Аврора почувствует неладное и не успокоится до тех пор, пока не нащупает правду либо что-то указывающее на правду. Он представлял ужас разрушения и бардак – последствия обыска, ведь ему было хорошо известно отношение Рудольфа-старшего к чужим вещам. То, что он увидел, осторожно переступая порог квартиры, поразило его куда сильнее, чем страшные ожидания и красочные фантазии предполагаемого бедствия.

Не было ни единого видимого признака, что в квартире кто-то был. Всё находилось на своих местах. Даже мелкие вещи, наспех разбросанные в неположенных для этого местах, лежали нетронутыми. Абсолютно ничто в пространстве вокруг не сместилось ни на дюйм. Аврора чувствовала себя в безопасности и мирно суетилась, вспомнив о массе незавершённых дел. Поездка в лесной домик вернула её в прежнее состояние беззаботной радости. Впервые за долгое время, был понятен смысл её слов. Опасность миновала их пару. Руди ощутил облегчение и с надеждой подумал: «Он ничего не нашёл».

Безжалостную правду о том, что отец нашёл искомое, Руди понял на похоронах Авроры. Глядя на реакцию её верных друзей и коллег, когда Рудольф-старший вошёл в церемониальный зал, невозможно было не заметить – его отца боялись, не решаясь даже смотреть в его сторону.

Рудольф-старший организовал для Авроры пышные похороны, вложив в пафосную церемонию прощания собственные деньги и душу. Сказочно красивая, словно живая, она лежала, под прелестным покровом благоухающих белых орхидей. За это было хорошо заплачено. Лучший в своём деле танатопрактик скрыл уродливые следы её смерти от любопытных глаз.

Подходя к гробу, люди шептались об одном и том же:

«Великолепная работа! Не подумал бы, что её разорвало».

«Интересно, голову пришили или как вообще это делается?..».

«Вот это да-а…».

«В это невозможно поверить, но она прекрасна».

«А что, если голову просто положили с надеждой, что и так обойдётся? Одно неловкое движение – и все мы станем свидетелями скандальчика с элементами шока. Обожаю чёрный юмор».

Заняв место родных, которых у Авроры не осталось, Рудольф-старший в окружении своей новой семьи, принимал слова соболезнования. Руди испытывал благодарность к отцу за неожиданно широкий, не присущий его натуре, жест. Тогда, в горе, смятении и тяжком осмыслении одномоментно навалившихся на него противоречивых чувств, он не догадался, что Рудольф-старший так же организовал смерть Авроры, а немного позднее – изощрённое глумление над её памятью при активном участии и личном вкладе в грязное дело её же друзей. Но какими бы ужасными не были люди, погубившие Аврору и осквернившие её память, главную и решающую роль в этой истории сыграл Руди.

Глава 23. Сирлебинги

Руди не мог поверить в реальность красоты, открывшейся перед его глазами. Глубоко в душе он ликовал. Давно позабытое ощущение тепла вернулось к нему и уже никуда не пропадало, спустя немалое количество времени с момента, когда он заставил себя смириться с тем, что этого обыкновенного дара нормальной жизни он никогда не получит. Тёплый, вечнозелёный край в центре суровых владений первородного холода, оказался даром необыкновенной реальности. Они отыскали место, где жили Сирлебинги. Торжество тепла жизни над холодом смерти поразило Силгура и Уллиграссора куда сильнее, ведь они никогда не видели ничего подобного. Взор Рарона был устремлён за пределы дивного поселения – с надеждой он смотрел на Чёрную скалу, которая напоминала маленькую горку и была совсем не чёрной.

– Чёрная скала перед нами, – сказал он, – это конец нашего пути.

– Даже не верится, – признался Силгур.

– Тогда не будем терять времени, – предложил Уллиграссор, – нам давно пора наведаться к Кёлькулле.

Силгур и Рарон одновременно ответили: «Нет!».

– Прежде, чем мы предстанем перед взором Хранительницы, нам необходимо почтить своим вниманием Сирлебингов, – добавил Силгур.

Визит в своё тихое поселение ужасно выглядевших незнакомцев, Сирлебинги приняли совершенно равнодушно. Каждый из них лишь вскользь одаривал странников сиюминутным вниманием, не отрываясь от собственного дела. На первый взгляд Сирлебинги существовали сознательно. В их взгляде и поступках не прослеживалось ни намёка на то, что этих простых людей поразила общая мания. Скромный повседневный уклад имел вполне понятный смысл – они не выживали, а просто жили. Не пытаясь найти большего, Сирлебинги без труда добывали необходимое. Не желая несбыточного, они получали всё, что требовалось для безмятежной жизни.

Руди не мог отделаться от впечатления, что Сирлебинги поразительно напоминали ему бедных людей, встреченных им во время прежней, нормальной, жизни. Тогда он называл их «плевками цивилизации». Сын своего отца, Руди был убеждён, что бедность налипает заскорузлой грязью на человека, допустившего с собой такое, и эту грязь уже невозможно будет смыть. Сирлебинги, как и те бедные люди, были чище его помыслов, а уж тем более помыслов и поступков почитаемого им отца.

Делом всей жизни Сирлебингов стало масштабное созидание, которое не несло ни малейшей пользы, однако тихие простаки создавали нечто прекрасное, хотя не это было главным – они занимали себя, тем самым, каждый из них сохранял свой хрупкий рассудок. В дни отдыха они не выходили за вечнозелёные пределы собственного поселения, отдавая имеющееся у них время и остаток сил на укрепление, облагораживание и в редких случаях восстановление скромных жилищ. Их маленькие домики терпели урон от окружающей среды чаще, чем жилища Гунгов, Маргалонов и Визгов. В иные дни и часы, они уходили за пропитанием, сырьём и всем необходимым для повседневной жизни, а иногда отправлялись за чем-то редким, не нужным им, но очень желанным. Всё необходимое и желанное ждало Сирлебингов там, где они хотели это найти. Они знали, что получают дары от того, кто существует над ними, в благодарность за их бесконечный созидательный труд. Сей труд заключался в искусном ваянии фигур и узоров на Чёрной скале. Поколения за поколением, Сирлебинги высекали летопись нелёгкой жизни на просторах Лальдируфф, и благодаря их усилиям, глядя на Чёрную скалу, каждый мог найти ответ на свой вопрос.

Впервые попробовав тёплую пищу, разогретую в горячем источнике, странники почувствовали недомогание. Сначала это сильно напугало их, но затем они поняли каково это – ощущать расслабление тела и успокоение разума. Каждый из Сирлебингов выразил своё желание приютить их. Дети Альель были безоговорочно ими приняты и почитаемы, как уважаемые гости. Странники, наконец, обрели долгожданный покой.

– Страшно подумать, что вы им устроите, – признался Руди, тихо обращаясь к Силгуру.

– Ничего, – ещё тише ответил Силгур, – мы не будем злоупотреблять гостеприимством этих прекрасных людей.

– Разве так можно?

– Мы должны оставить всё как есть. Это тот случай, когда мудрость и верное решение кроются в позиции невмешательства. Сирлебинги сами обрели то, чего не дали им наши старшие братья-Гаргонты. Они действительно такие, какими мы их видим, и они лучше нас.

Последнее удивительное событие произошло в час, когда странники прощались с Сирлебингами. В поселении появился Гальягуд. На его одеждах, руках, лице была засохшая кровь Вуррна. Безумные глаза его устремлялись в сторону Чёрной скалы. Не глядя под ноги, он падал и агрессивно отбивался от Сирлебингов, желающих ему помочь. Упорно двигаясь к цели, Гальягуд прошёл мимо братьев, даже не заметив их. Его целью была встреча с Кёлькуллой. Он хотел сказать ей свою правду и вынести Отцу справедливый, по его убеждению, приговор.

Рарон пошёл за ним, но держался от Гальягуда на расстоянии. Силгур не рвался за братьями. Немного подождав, чтобы Гальягуд и Рарон ушли совсем далеко, и сказав Сирлебингам последние слова благодарности, он похлопал Руди по плечу и радостно произнёс: «Пора». Затем он посмотрел на Уллиграссора и понял, что тот не пойдёт с ними дальше.

– Я остаюсь, – сказал Уллиграссор, – так велит мне моё существо. Не знаю, какой он – наш дом, да и не хочу больше представлять, предполагать, надеяться и ожидать. Мне хорошо здесь, и это место может стать моим домом, если я того захочу. И я хочу этого!

Не тая друг на друга обиды, братья навсегда расстались для того, чтобы каждый из них обрёл своё счастливое завершение многовекового испытания. Они были слишком разными – им не требовалось одно и тоже. Силгур и Уллиграссор получили то, чего желали. Руди получил то, от чего он не мог отказаться.

Глава 24. Взор Кёлькуллы

– И кто додумался белую скалу назвать Чёрной? И почему все поддержали это? – возмущался Руди.

Силгур молчал. С тревогой он смотрел вдаль. Им предстояло столкнуться с тем, чего он больше всего боялся. У подножия Чёрной скалы, с вонзённым кинжалом в спине, лежал мёртвый Гальягуд.

Силгур не нуждался в истине. Не останавливая Рарона и не следуя за ним, он знал, чем закончится их последний путь. Он знал и был вынужден принять это.

Со слезами на глазах, Силгур вытащил из тела брата кинжал и оттащил Гальягуда к тому месту Чёрной скалы, где была высечена история их с братьями появления на землях Лальдируфф. Своё вечное пристанище Гальягуд обрёл в могиле, у ног огромной фигуры Великого Духа Альель.

Глубоко под Чёрной скалой их ждал Рарон. В тёмной пещере, он стоял у небольшой ледовой стены, держа в руках массивные каменные пики. Одну из них он молча отдал Силгуру. Не сговариваясь, они принялись аккуратно высекать лёд.

Руди наблюдал за происходящим как заворожённый. Вскоре усилия странников для него обрели смысл. В толще льда скрывалось подлинное чудо. Из долгого холодного заточения они освободили прекрасный лик Кёлькуллы. С усилием открыв свои глаза, первым она увидела Руди. Столкнувшись с её суровым взором, Руди напрягся. Очевидно, она знала о нём всё.

– Долго же вы сюда добирались, – грозно молвила Кёлькулла, – простой и короткий путь для вас оказался невозможным всего лишь из-за того, что вы сразу же доверились первому ложному впечатлению. Признаёте ли вы те многовековые мытарства, как искупление собственной ошибки?

– Признаём, – ответил Силгур.

– Чего же ты хочешь взамен, мудрый сын Великого Духа?

– Покоя и забвения. Не забытья, которым меня сманивал Мигурнок, а простого, но вечного забвения. Я хочу исчезнуть. Ещё больше хочу, чтобы исчезло всё, о чём я ведаю, словно этого вовсе не было, нет, и не будет.

– А чего хочешь ты, Великий Дух Альель? – спросила Кёлькулла, обращая свой взор к Рарону.

– Желаю, чтобы Силгур обрёл покой и забвение, – ответил он.

– Тогда мне остаётся узнать, чего хочет маленький человек, – спросила Кёлькулла, обращаясь не к Руди, а к Великому Духу.

– Он желает для себя лёгкой смерти, – ответил Альель, и он был прав.

Кёлькулла зловеще захохотала. Вместе с ней смеялись Силгур и Альель.

– Можно ли даровать лёгкую смерть тому, кто уже мёртв? Я отвечу – нет. Тому, кто умер в муках, лёгкая смерть не суждена.

КОНЕЦ

Content

Tony Lonk
Культ праха

Глава 1. Продающие надежды

Глава 2. Предающие надежды

Глава 3. Предпоследняя капля

Глава 4. Первое странствие

Глава 5. Гунги

Глава 6. Бесценный дар лжи

Глава 7. Любовь

Глава 8. Мечты

Глава 9. Распря

Глава 10. Поиск

Глава 11. Отчаяние

Глава 12. Правда

Глава 13. Прощение

Глава 15. Гаргонты

Глава 16. Избранные против безумных – безумные против отверженных

Глава 17. Освобождение

Глава 18. Презрение

Глава 19. Признание

Глава 20. Маргалоны и Визги. Лживый мир против честной вражды

Глава 21. Путь к гибели

Глава 22. Поруганная преданность

Глава 23. Сирлебинги

Глава 24. Взор Кёлькуллы