Сафран Габриэла

Неприкаянная душа. Семен Ан-ский. Биография

GABRIELLA SAFRAN

BIOGRAPHY

Cambridge, Massachusetts / London, England HARVARD UNIVERSITY PRESS 2010

ГАБРИЭЛА САФРАН

СЕМЕН АН-СКИЙ

РУССКИЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР, ЕВРЕЙСКИЙ ЭТНОГРАФ, АВТОР «ДИБУКА»

БИОГРАФИЯ

Санкт-Петербург

SYMPOSIUM

2020

УДК 929 ББК 63.3(2)6-8

С 12

Издательство благодарит Stanford University’s Taube Center for Jewish Studies и Department of Slavic Languages and Literatures, Stanford University за финансовую поддержку этого проекта

Научный редактор Валерий Дымшиц

Перевод с английского Александры Глебовской

Художественное оформление Владимира Егорова

Всякое коммерческое воспроизведение текста или оформления книги — полностью или частично, в печатном или электронном виде — возможно исключительно с письменного разрешения Издателя. Нарушения преследуются в соответствии с законодательством и международными договорами РФ.

© 2010 by the President and Fellows of Harvard College

ISBN 978-5-89091-516-0

© Издательство «Симпозиум», 2019 © А. Глебовская, перевод, 2019 © «Симпозиум», оформление, 2019

Уильяму и Мариан Сафран, а также Майклу, Еве и Фриде Каган

И душа его блуждала

без пристанища, как отверженная, пока не превратилась в Дибука.

С. Ан-ский. ДИБУК. Действие 4

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

С. А. Ан-ский был еврейским писателем, революционером и этнографом, существовавшим на стыке нескольких миров. Он — автор блестящих текстов, среди которых его пьеса «Дибук», а также воспоминания о поездках в прифронтовые области во время Первой мировой войны. Его художественная и документальная проза содержит подробные и нюансированные рассказы о том времени. Пьеса «Дибук» посвящена переселению душ, и, изучая биографию Ан-ского, я отметила, что и он тоже с легкостью перетекал из одного образа в другой. Он говорил на многих языках и умел найти общий язык с самыми разными людьми.

Среди исследователей Ан-ский известен как писатель на идише, видная фигура в еврейской истории и литературе, однако меня поразило, насколько органично он вписывается и в русскую историю и литературу. По мировоззрению, предрассудкам и эстетическим взглядам он очень близок русским писателям, с которыми тесно общался. Он часто обращался к прошлому и экспериментировал со стилизацией под фольклор, но при этом оставался подлинным человеком своего времени: стремился достучаться до самой широкой читательской аудитории того периода, пользовался новыми «медийными» технологиями и грезил о революции. Кроме того, он был человеком своей страны — Российской империи. В его текстах отображен характерный для русских интеллигентов интерес к тому, чтобы слышать и фиксировать голос народа, отображено их чувство вины перед бедняками, постоянное лавирование между сотрудничеством с властями и оппозицией к ним, их вера в животворящую силу письменного и устного слова. Подобно другим русским писателям-модернистам, Ан-ский продолжил идеологические начинания своих предшественников-реалистов. Хотя в конце жизни он занялся переводом своих произведений на идиш, а на шестом десятке даже вернулся к ивриту, который не изучал с юности, большая часть его работ была впервые опубликована по-русски. Все это говорит о том, что его биография должна увидеть свет на русском языке, и я очень рада, что это осуществилось.

Я хотела бы поблагодарить тех, кто участвовал в работе над этим изданием. Русана Новикова пересмотрела мои беспорядочные заметки и отыскала оригиналы всех русскоязычных цитат. Александра Глебовская выполнила прекрасный перевод, улучшив стиль оригинала. Мой первый учитель-фольклорист Валерий Дымшиц, который оказывал мне помощь и поддержку на всех этапах этого исследования, отредактировал перевод и добавил указатель. Было очень приятно с ними работать. Они с большим тактом указали на ошибки, имевшиеся в английском издании, и дали мне возможность — а это в науке случается нечасто — их исправить. Опыт подготовки книги для русского читателя дал мне возможность взглянуть на сложную мультикультурную жизнь Ан-ского под новым, крайне интересным углом.

Поскольку Ан-ский и сам вел жизнь космополита, свои следы в форме документов он оставил по всему миру. Исследования для этой книги проводились в архивах и библиотеках США, Израиля, Франции и Голландии, но главными источниками стали богатейшие архивы России и Украины; бесценную помощь мне оказали их сотрудники. Я пользовалась работами исследователей, написанными на английском, идише, иврите, французском и в первую очередь — на русском. Мне очень приятно передать эту книгу тем, кто мне помогал, а также тем русским читателям, которым интересна русско-еврейская литература и история: через призму жизни и деятельности Ан-ского книга позволит лучше разглядеть некоторые из кусочков смальты, из которых сложена замысловатая мозаика позднего периода существования Российской империи.

ОБ ИМЕНАХ И ДАТАХ

Когда речь идет о детстве и юности моего героя, я называю его Шлойме-Занвл или Раппопорт. В зрелом возрасте я в основном использую псевдоним Ан-ский (или Семен). Надеюсь, что эта эволюция, которая, с моей точки зрения, отражает развитие его личности, не запутает читателя. До 31 января 1918 г. даты событий, которые происходили в России, даны по юлианскому календарю (Старому стилю), а событий, происходивших в Европе, — по григорианскому (Новому стилю). Если персонажи перемещаются из страны в страну, я привожу обе даты. Когда речь идет о периоде после того, как большевистское правительство привело российский календарь в соответствие с западным, я пользуюсь только григорианским календарем.

ноябрь 2019

Габриэла Сафран

ПРОЛОГ

Нет у меня ни жены, ни детей, ни дома, ни даже квартиры, ни имущества, нет даже никаких окрепших привычек... единственно, что меня связывает с этими измерениями тесно и сильно, это нация...

С. Ан-ский, автобиографический фрагмент, без даты

Было начало февраля 1915 года, и литератор пятидесяти одного года от роду, называвший себя Семеном Акимовичем Ан-ским, перемещался под чужой личиной по зоне военных действий 1. Несколькими месяцами ранее русская армия оккупировала Восточную Галицию — бедную восточную окраину Австро-Венгерской империи, населенную русинами, поляками, евреями и немцами. До Петрограда доходили слухи, что русские войска не только защищают родину, но еще и жгут еврейские дома, берут евреев в заложники, устраивают погромы — избивают, насилуют, убивают. Руководители Еврейского комитета помощи жертвам войны (ЕКОПО) попросили Ан-ского, известного журналиста и этнографа, посетить прифронтовую зону и выяснить, справедливы ли эти обвинения. Хотя евреев неохотно допускали к работе в благотворительных организациях, занимавшихся оказанием помощи гражданскому населению на оккупированных территориях^1, Ан-ский, старый революционер, имевший друзей во многих политических партиях, сумел, воспользовавшись своими связями, получить соответствующее разрешение. В кожанке сотрудника Комитета помощи, с шашкой и в папахе с эмблемой Красного Креста, он напоминал боевого офицера. Никто не догадывался, что в его официальных документах значится не псевдоним, звучащий совсем по-русски, а откровенно еврейское имя Шлойме-Занвл Раппопорт.

Вечером 7 февраля Ан-ский прибыл в галицийское местечко Тухов и направился прямиком в синагогу. В вечерних сумерках он увидел, что скамьи и бима разгромлены, стены ободраны, пол устлан обрывками молитвенников, битым стеклом, сеном — разглядел он там и человеческие испражнения. На следующий день Ан-ский осмотрел город при свете дня и нашел, что «вид его не поддается описанию». Почти все еврейские дома оказались сожжены, на улицах горами лежал мусор. Сто семейств галицийских евреев, ранее проживавших в местечке, вынуждены были бежать, на месте осталось всего 20 евреев. Старуха — беженка из соседней Дембицы — рассказала, что русские вскрыли ниши в стене, куда были запрятаны свитки Торы. «Брали Сейфер-Торы, клали под лошадьми», — всхлипывала она 2.

На следующий вечер Ан-ского, вместе с другими представителями Комитета, пригласили на «спектакль»: его давали расквартированные неподалеку солдаты, которыми командовал полковник Нечволодов. Концерт включал в себя песни, танцы, шутки, декламацию стихов и рассказов. Он представлял собой мучительный контраст с увиденными накануне сценами разрушения, однако Ан-ский признается в дневнике, что был тронут. Он слушал украинские песни и чувствовал, что между их мелодиями и тяготами, которые довелось вынести этим двадцати юным певцам, существует определенная связь. «Много грусти, глубокой и сильной, в их положении». Слушая выступления, Ан-ский воображал себе те ужасы, которые уже довелось испытать этим бойцам и которые ждали их впереди. Потом пошли песни повеселее, русские, и Ан-ский понял, что перед ним смелые, решительные, сильные люди. Он записал свои размышления о том, как отозвались в его душе эти песни. «Сколько раз услышите слова песни “Смерть врагам’’[2] — и на вас никакого впечатления это не произведет. А тут сразу почувствовалось все грозное, реальное значение этих слов в устах людей, которые вчера только шли в рукопашную с врагом и завтра опять пойдут». После представления офицеры пригласили гостей на ужин с вином, коньяком, тостами и речами — было даже мороженое. Засиделись допоздна 3.

Ан-ский пишет в дневнике, что испытывал сочувствие ко всем, с кем ему довелось встретиться в Галиции — и к обездоленным евреям, и к русским солдатам, которые регулярно жгли еврейские дома. Кстати, наибольший урон евреям наносили казаки, однако нельзя было исключить, что именно бойцы полковника Нечволодова сожгли дома евреев Тухова и осквернили синагогу. Тем не менее Ан-ский без малейшего усилия переходит от сочувствия евреям к восхищению военными. Он пил коньяк и ел мороженое с полковником Нечволодовым, он проникся духом солдатских песен. Что бы там ни натворили эти солдаты, он восторгался их мужеством, храбростью и силой — и мог оценить песни, в которых с такой силой звучал их героизм. В солдатах он видел одновременно как потенциальных разрушителей, так и страдающих людей. Он знал, что и у галицийских евреев, и у русских солдат есть о чем рассказать и о чем спеть, и эти рассказы и песни помогают им выживать и находить смысл в бесконечных тяготах войны. Ан-ский был погружен в мир народного слова, которое мечтал сохранить.

В мире Ан-ского трудно было однозначно ответить на вопрос, может ли человек быть одновременно и русским, и евреем, однако, если судить по дневниковым записям, противоречия между симпатиями к русским и к евреям если и волновали его, то лишь изредка. Всю свою жизнь он жил прежде всего ощущением текущего момента и умел с полной отдачей вслушиваться в слова любого человека, с которым вступал в разговор. Он вечно недоедал, нуждался только в чае с сахаром, папиросах и сочувственном отклике собеседника — а вытянуть такой отклик ему удавалось почти всегда; незнакомые люди мгновенно проникались к нему доверием и начинали рассказывать о себе. Этот навык, выработанный еще в юности, позволил ему стать известным журналистом и этнографом, но одновременно сделал его человеком раздражающе-непоследовательным. Умея разглядеть достоинства в любой точке зрения, он умудрялся сохранить дружбу с людьми, принадлежащими к враждующим политическим партиям, а подчас даже и мирить их. Даже в период активной политической деятельности Ан-скому часто прощали его непоследовательность — правда, только при личном общении, а не в печати. Что бы он ни писал — письма старым друзьям или новым возлюбленным, пропагандистские листовки, газетные и журнальные статьи на русском или на идише, рассказы, стихи или пьесы — он всегда предугадывал реакцию читателя и произносил именно те слова, которые западут тому в душу. Он оставил огромное, местами блистательное наследие как литературное, так и документальное, и на русском, и на идише. Из сокровищницы своего опыта он умел выудить именно те детали, которые найдут отклик у читателя. Он прекрасно подстраивал свой голос под каждый конкретный случай.

Ан-ский провел детство в местечке, населенном преимущественно евреями, где говорили на идише, однако в подростковом возрасте перебрался с семьей в большой город, выучил русский, стал русским журналистом, а потом активным членом партии эсеров. За семь-восемь лет до начала Первой мировой войны к его одновременным симпатиям и к русским, и к евреям стали относиться менее терпимо: нужно было выбирать, на чьей ты стороне. Ему снова и снова приходилось делать этот непростой выбор, когда он перерабатывал написанные по-русски дневники, письма и газетные статьи военного времени в написанные на идише воспоминания о своей благотворительной работе — они вышли в свет под названием «Гибель Галиции»[3]. Ради своих читателей-евреев Ан-ский приглушил симпатии к русским; в этих мемуарах он предстает свидетелем надругательств над евреями, своего рода дознавателем, стремящимся разоблачить слухи о предательстве евреев, которые распространяли власти, чтобы оправдать зверства военных. Он описывает разграбленную синагогу в Тухове почти так же, как в своем дневнике, однако опускает слова о внутреннем единении с русскими солдатами и офицерами, даже выставляет некоторых из них антисемитами; о солдатских песнях, которые так его тронули, Ан-ский не упоминает вовсе 4. Сложные чувства, которые он испытал в Галиции, в мемуарах сильно упрощены.

Во время поездки по Галиции Ан-ский возил с собой черновой вариант своего самого известного в будущем произведения, пьесы «Дибук», работу над которой начал в 1913 году. Ее герой, Хонон, умирает после того, как призвал дьявола, чтобы добиться руки своей возлюбленной Лии. Поскольку душа его не может найти покоя в загробном мире, он возвращается в виде дибука, персонажа еврейского фольклора, который вселяется в тело Лии. Ан-ский передал Хонону свой беспокойный характер: физические и духовные скитания молодого человека, его способность к перевоплощению обнаруживают сходство с его создателем. Хонон воплощает в себе парадоксы, на которых основывалась вся деятельность Ан-ского, — он был революционером-радикалом и ратовал за разрушение или, по крайней мере, радикальную реформу старого уклада жизни, но при этом пытался найти свое место в уже сложившейся системе ценностей. Так и Хонон мечтает, чтобы его признало богатое семейство Лии, однако в итоге его действия губят девушку и разрушают надежды ее родных на продолжение рода.

Подобно Хонону и дибуку, в которого тот превратился, Ан-ский плохо вписывался в рамки тогдашнего общества и много рассуждал о том, как неуютно такое подвешенное состояние. Любовь и брак, которым посвящена пьеса, для ее автора оставались мучительными загадками. Ан-ский писал страстные письма и женщинам, и мужчинам. Он разрывал отношения и с теми, и с другими — гневные вспышки, связанные с вопросами пола, и фигуры умолчания в воспоминаниях его друзей наводят на мысль, что противоречия раздирали его не только в этнических и политических вопросах, но и в представлениях о собственной личной жизни. Тревожило его и собственное положение в классовой системе. Как и Хонон, он был родом из бедной семьи, рос без отца и уповал на то, что своим умом выбьется в люди и добьется признания у богатых — когда это не получалось, он очень переживал. Одиночество, бедность и склад характера привели к неприкаянности, он снова и снова говорил, что мечтает о «почве», на которой мог бы оставить след; эта метафора, через которую он выражал свою тоску по собственному дому, показывает, что

он многим обязан русским народникам, идеализировавшим связь крестьян с землей; та же метафора предвосхитила его позднейший роман с сионизмом.

Классовая принадлежность, отсутствие формального образования и дискриминационное законодательство лишили Ан-ского многих возможностей, однако он делал что мог, всеми силами противясь тому, чтобы прожить ничтожную жизнь. Как и персонажа «Дибука», его тянуло к запретному знанию. Хонон уходит из местечка, чтобы обучаться каббале — еврейскому мистицизму — у учителя в далеких краях; так и Ан-ский ушел из дома, чтобы изучать славянское крестьянство и революционную теорию. Хонон был убежден, что каббала даст ему все необходимое, хотя соученики по иешиве пеняли ему за его дерзость; так и Ан-ский продолжал верить в доброжелательное отношение русской бедноты к евреям даже тогда, когда многие его друзья начали в этом сомневаться, и хранил верность партии эсеров даже после того, как стало ясно, что эсеры проиграли.

Это сходство с дибуком — архаическим персонажем, мятущейся душой с изменчивыми пристрастиями — помогло Ан-скому добиться успеха в тех передовых областях деятельности, которые он для себя выбрал. Как этнограф он стремился сливаться и с русскими, и с евреями. Как журналист он брал интервью у людей, точку зрения которых не разделял. Как революционер-пропагандист он демонстрировал политическую ангажированность, перенося ее в свои занятия этнографией и журналистикой; он умел прославлять чужой героизм и культивировать его в себе. Занимаясь гуманитарной помощью — деятельностью, близкой ему как этнографу, журналисту и революционеру, — он мучился (как и его коллеги веком позже) сомнениями в плодотворности своей работы, переходя от самовозвеличивания к самоуничижению 5. Не исключено, что тот факт, что Ан-ского заново открыли в конце XX — начале XXI в. (последовало множество публикаций и постановок его пьесы «Дибук») напрямую связан с тем, что читатели находят особую ценность в его умении взглянуть на вещи отстраненно; те, кто не уверен в своем месте в настоящем и в истории, охотно откликаются на его чувство неприкаянности, ощущение фальши в самом себе и на стремление достичь подлинности, которую он видел в других. Однако видеть в Ан-ском только неприкаянную душу — значит игнорировать боль дибука, который стремится к очищению и покою. Ан-ский часто использовал свои почти сверхъестественные способности очаровывать людей для того, чтобы вновь и вновь получать доказательства их приязни.

Оценивая свою жизнь, Ан-ский подчеркивал именно то, чего в ней нет, акцентируя отсутствие тех вещей, которые привязывают других к простому повседневному существованию. «Нет у меня ни жены, ни детей, ни дома, ни даже квартиры, ни имущества, нет даже никаких окрепших привычек» 6. Подчеркивая отсутствие прочных корней, он этим обозначал свою принадлежность к традиции русской интеллигенции. Когда-то Петр Чаадаев был помещен в лечебницу для душевнобольных за публикацию знаменитых «Философических писем», где он описывал русских примерно в тех же словах, в которых Ан-ский описывает себя: «Можно сказать, что весь мир в движении. Ни у кого нет определенной сферы деятельности, нет хороших привычек, ни для чего нет правил, нет даже и домашнего очага, ничего такого, что привязывает, что пробуждает ваши симпатии, вашу любовь; ничего устойчивого, ничего постоянного» 7. Ф. М. Достоевский, отвечая Чаадаеву, утверждал, если сама нация и не является неприкаянной, ее интеллигенция, получившая европейское образование и оторванная от жизни крестьянского большинства, действительно не имеет корней и должна сделать попытку вернуться в «дом» традиционной культуры.

В случае Ан-ского метафора Чаадаева приобрела буквальный смысл. Как и дибук, он не знал ни возраста, ни покоя, существуя вне течения времени, которое руководило другими жизнями, навсегда оставшись своего рода многообещающим подростком, не пытающимся повзрослеть. Ан-ский снова и снова придумывал себя заново, с той же настойчивостью, с какой перерабатывал старые рассказы, стихи и статьи — он возвращался к ним раз в несколько лет, переделывал, переводил с русского на идиш или с идиша на русский, публиковал снова. Терзаемый внутренним ощущением оторванности от корней, неприкаянности, он утверждал, что в самой сердцевине его личности находится «пустота»: он воображал себя героем, чья способность отречься от своего «я» усиливает способность помогать другим, слышать их слова

и писать о них с особой проникновенностью. Парадоксально, но Ан-ский жаждал одновременно и незаметности, и славы, хотел, чтобы его восхваляли прежде всего за скромность и владение словом.

Эти противоречивые цели заставляли переиначивать не только собственные произведения, но и свое авторское «я» — самое его изощренное творение. По рождению он был Шлойме-Занвл Рапопорт, но всегда предпочитал написание «Раппопорт». В 28 лет он взял псевдоним Семен Акимович Ан-ский и жил под этим прозванием до самой смерти, наступившей тоже через 28 лет. Многие свои частные и деловые письма он подписывал «Ан-ский» или «Семен», а на завещании поставил две подписи: «Ан-ский» и «Раппопорт», подтвердив свою двойственную идентичность 8.

Он был талантливым этнографом и фольклористом, причем на его представлениях о фольклоре лежит отпечаток его собственной изменчивой идентичности. Современные ему антропологи предпочитали располагать культуры на шкале прогрессивной эволюции; фольклористы спорили о том, являются ли сказки и песни остатками общего корпуса древних мифов или следами конкретных исторических событий, а русские этнографы-народники изучали народное искусство с целью помочь крестьянам бороться с капиталистами и готовить революцию. Ан-ский раньше других дал определение фольклора как динамического продукта взаимодействия между отдельными людьми и целыми народами. Он понимал, что, рассказывая истории, люди подстраиваются под каждого конкретного слушателя, и пытался, когда слушал, слиться с фоном, сделаться неотличимым от носителей знания, бывшего предметом его научного интереса. В то же время собирание фольклора было для него своего рода героическим поступком, ведь он хотел спасти культуру и народ, которые изучал.

В зависимости от того, о каком его «я» — русском или еврейском — шла речь, он по-разному рассказывал о своем прошлом. Он, как и другие, использовал годы, проведенные среди русских крестьян и шахтеров, свои аресты и революционную деятельность как доказательства тесной связи с «народом». Он, как и другие, усматривал в своей деятельности на еврейском поприще (в газетных статьях о деле Дрейфуса, о белостокском погроме, о деле Бейлиса и о зверствах военного времени) доказатель

ства демонстративного возвращения к еврейству. Собирание фольклора — сначала песен шахтеров Донбасса, потом еврейских легенд — делало Ан-ского, на языке его эпохи, подлинным «знатоком народа», хоть русского, хоть еврейского. Искренность его чувств — тех, которые он испытал, слушая жалобы еврейки из Тухова и песни русских солдат, — заставляла думать, что Ан-скому сильнее, чем другим интеллигентам, было присуще подлинное понимание российской бедноты. Как одержимая Лия говорит голосом Хонона, так и Ан-ский говорил голосами бедняков, творчество которых собирал. Ан-ского сравнивали с «мешулехом», с Посланцем из другого мира, который появляется в «Дибуке» и дает мистическую трактовку сюжета 9.

Представление об Ан-ском как о живом связующем звене с миром фольклора, и еврейского, и русского, подкрепляют и его наиболее известные труды, и воспоминания о нем. В них Ан-ский предстает раскаявшимся человеком, сперва отказавшимся от своих еврейских корней, а потом вернувшимся к своей еврейской сущности и к верности своему народу. Однако из его газетных статей, черновиков, писем и дневников возникает образ бунтаря, многогранной личности, человека, куда более похожего на Хонона, чем на Лию или Посланца, не способного ограничиться верностью чему-то одному; судя по источникам, он не раз переиначивал даже собственную биографию и, основываясь на своих искренних, но изменчивых чувствах, создавал сначала одну, а потом другую версию того, кто он такой, что видел и как воспринимал.

Нежелание Ан-ского завязывать прочные отношения выделяло его из общей массы, но в какой-то степени оно было присуще всем его современникам-евреям. Среди евреев Восточной Европы был довольно широко распространен обычай не белить один из углов дома в напоминание о разрушении Иерусалимского храма, о том, что они живут не дома, а в изгнании. Во времена Ан-ского метафора «вечного жида», подразумевающая постоянные скитания, стала особенно актуальной. Евреи активно перемещались внутри черты оседлости — в интересах дела или в поисках работы, следовали за родными, перебирались из местечек в города или (гораздо реже) обратно. Процентная норма, существовавшая в университетах Российской империи, заставляла молодых евреев уезжать на учебу в Германию, Швейцарию и Францию, многие вообще покидали Европу и отправлялись в Новый Свет, а порой и в Палестину. В Российской империи, где большинство населения составляли крестьяне, евреи выделялись своей физической и культурной мобильностью, чему не могли воспрепятствовать даже границы черты оседлости. По мере ослабления на рубеже веков роли религии русские евреи, современники Ан-ского, меняли религиозные устои на светские: новыми ценностями становились высокая русская культура и литература, западноевропейская наука и связанная с нею профессиональная деятельность, идеи всевозможных радикальных партий, которые обещали уничтожить границы между евреями и христианами, между богатыми и бедными и, наконец, новые идеологии — еврейский социализм, сионизм и вера в то, что старую культуру можно преобразовать в нечто новое, способное усилить и сплотить угнетаемую общину. Предреволюционное поколение русских евреев, пытавшееся сделать выбор между всеми этими возможностями, представляло собой когорту людей бесприютных в культурном отношении, и Ан-ский мог служить символом их всех — об этом говорит его успех как журналиста, редактора и радикального политического деятеля: во всех этих областях были широко представлены евреи его типа.

На многообразие возможностей, предложенных новой эпохой, Ан-ский ответил, примерив на себя сперва одно обличье, потом другое. Однако, несмотря на все эти метания, суть его оставалась неизменной: он стремился использовать силу слова во имя спасения кого-то или чего-то, мечтал стать незаметным и в то же время добиться признания своими героическими поступками. Способность Ан-ского преображаться и преображать свою биографию, с легкостью менять профессии, идентичности и приверженности, сделала его одновременно и эксцентриком, и символом интеллигенции той эпохи. Человек мятежного духа и мятежного ума, он воплощал в себе все богатство русского и еврейского искусства и интеллектуальной жизни последних лет существования Российской империи.

Глава 1

ДУРНОЕ ВЛИЯНИЕ

Трудно быть человеку между скотами!

Карл-Людвиг Берне, процитировано в дневнике

Шлойме-Занвла Раппопорта за 1881 г.

В один прекрасный день 1878 года двое подростков, один из бедной семьи, другой из богатой, парились в еврейской бане губернского города Витебска. Четырнадцатилетний Шлойме-Занвл Раппопорт, рослый парнишка с густыми темными волосами, и тринадцатилетний Хаим Житловский — меньше ростом, кучерявый и более светловолосый — познакомились несколькими месяцами раньше. Дед Хаима держал кондитерскую, а его отец Иосиф был зажиточным лесоторговцем, который вел дела и в Российской империи, и за ее пределами. Отец Шлойме-Занвла Арон был коммивояжером, покупал и продавал лесные участки; дома он появлялся редко, а потом и вовсе бросил семью; его жена Хана держала кабак, чтобы прокормить сына и двух его старших сестер, Басю и Сору-Рысю (Сару). Лежа на жарком дощатом полке, мальчики воображали себе свое будущее. Хаим заносчиво заявил, что он — как и отец — возьмет в жены богатую девушку, с приданым в 10 тыс. рублей. Тринадцать лет спустя Шлойме-Занвл все еще не забыл, как его это тогда задело: «Я тогда от души злился на тебя». Впрочем, когда у Хаима родился первый ребенок, он все-таки остыл: «А теперь вот, ей-богу, не злюсь. Даже рад за тебя». С 1878 г. Шлойме-Занвлу предстояло пройти долгий путь, не только за пределы Витебска, но, в символическом смысле, и за пределы того, что ему виделось тесным мирком еврейской традиционной жизни, — путь к более широким горизонтам, откуда можно было оглядываться назад со смесью иронии и ностальгии. И все же память о детстве, проведенном в Витебской губернии, и тесная дружба с Хаимом, продолжавшаяся всю жизнь, во многом определили его представление о себе и о том, чего он может достичь 1.

Шлойме-Занвл Раппопорт запомнил эту баню, потому что она была одним из центров еврейской жизни Витебска, узловым пунктом на топографической карте, на которой присутствовали евреи и христиане, купцы и крестьяне, города, местечки и села, Россия, Европа и Азия, все те люди и места, которые сыграют значимую роль в его жизни. Евреи, проживавшие в Российской империи, как и их соседи-христиане, строили бани и культивировали связанные с ними обычаи. Еврейская баня, в которой сидели Шлойме-Занвл и Хаим, включала в себя не только мыльню и парилку, но и микву. Мужчины обычно мылись по пятницам, перед наступлением Субботы, а женщины — по средам и четвергам. Замужним еврейкам каждый месяц, по окончании регул, полагалось погружаться в микву — только после этого они могли вступать в половые отношения с мужьями; не будь бани, евреи не могли бы следовать заповеди «плодитесь и размножайтесь» и традиционная еврейская жизнь прекратилась бы. Хонон из «Дибука» раз за разом погружается в микву, перед тем как овладеть тайнами каббалы. Русские бани тоже находились на полпути между материальным и духовным миром: девушки собирались там в полночь и гадали на суженого — так же как юные Шлойме-Занвл и Хаим пытались узнать, на ком они женятся. В русской бане даже обитала проказливая нечисть, банник, которого полагалось задабривать подарками и ласковыми словами 2.

Еврейское население Витебска было достаточно велико, чтобы содержать как минимум одну большую баню. У города было идеальное местоположение для торговли, которая так обильно кормила семью Хаима и так скудно — семью Шлойме-Занвла. Витебск (сегодня это Белоруссия) был основан в 1021 г. как торговый центр, в краю густых лесов, там, где река Витьба, давшая название городу, впадает в широкую Западную Двину, которая в свою очередь впадает в Балтийское море. Древние водные пути соединяли город со Смоленском, Новгородом, Киевом и даже Византией; до Москвы было меньше 500 км. С 1860-х гг. Витебск стоит на пересечении двух железных дорог, одна из них связывает Петербург с Киевом, Одессой, Черным морем и Азией, другая — Москву с Ригой, Балтийским морем и Европой. Евреи жили в городе с конца XVI в., они были ремесленниками, купцами и комиссионерами при польских шляхтичах и находились под покровительством польских королей. После Первого раздела Польши в 1772 г. Витебск, вместе с его еврейским населением, вошел в состав Российской империи, и хотя русские цари вели неоднозначную политику в отношении своих новых иноверных подданных, и сам Витебск, и его еврейское население стали стремительно расти. К 1897 г. население города достигло 65 тыс. человек; благодаря местным лесам в городе расцвела деревообрабатывающая промышленность — евреи строили баржи и работали на бумажной фабрике. Они составляли свыше половины населения города (34 420 человек). Город был частью Российской империи, и русская культура занимала в нем привилегированное положение: дни размерялись звоном церковных колоколов, небо пронзали колокольни соборов, в дни церковных праздников и в царские дни^4 по городу шли процессии православных обывателей и солдат. Однако в конце XIX в. в городе было не только множество церквей и казенных учреждений, но и еврейских лавок; к 1909 г. здесь находилось две синагоги и свыше шестидесяти еврейских молитвенных домов. Как вспоминал еще один еврей из Витебска, художник Марк Шагал: «Молодые и старые евреи всех мастей трутся, снуют, суетятся» 3.

Хаим жил в центре города, на Замковой улице, которая когда-то вела к древней крепости. На этой улице назначались встречи, по ней прогуливались, любуясь двух- и трехэтажными домами с элегантными разноцветными фасадами и рассматривая товар в витринах лавок. Трехэтажный дом Житловских с девятнадцатью окнами по фасаду стоял у самой Двины. Он принадлежал отцу и дяде Хаима; семья занимала второй этаж, третий сдавали жандармскому полковнику. В этом доме тепло традиционных еврейских праздников и еврейской кухни уживалось с богатством светской культуры — по мере того как Хаим и его восемь младших братьев и сестер подрастали, а богатство их отца прирастало, в семью все активнее внедрялась нееврейская жизнь. С христианами евреи редко общались на равных: русские, поляки и немцы, с которыми им приходилось взаимодействовать, были либо чиновниками, которых нужно было бояться и подкупать, либо учителями — их полагалось ублажать, либо слугами — им надлежало отдавать распоряжения, либо клиентами или поставщиками — с ними следовало торговаться, — но не друзьями. И все же семья Житловских, как и многие зажиточные еврейские семьи того времени, тянулась к русской культуре и гордилась знакомством с нею. В домашней библиотеке было много русских книг, в доме проходили вечера, где исполняли музыкальные произведения и декламировали русские стихи. Москва была совсем рядом — Витебск находился к ней ближе любого другого крупного города черты оседлости, а до Санкт-Петербурга можно было доехать прямым поездом за одну ночь; из столиц империи в Витебский городской театр, который мог вместить до 600 человек, по железной дороге приезжали гастролеры 4.

Москва была близко, но близко была и сельская глубинка Витебской губернии. За величественными фасадами на Замковой улице прятались дворики, где держали лошадей, коров и кур, привезенных из деревни на продажу. Многие витебские евреи и сами были родом из местечек и часто туда ездили. Шлойме-Занвл Раппопорт родился 15 октября 1863 г. в местечке Чашники Лепельского уезда, расположенном в 100 км к юго-западу от Витебска. В 1897 г. там проживало 4590 человек, из которых около 76% (3480 человек) составляли евреи — ремесленники и лавочники, обслуживавшие нужды белорусского крестьянства из окрестных сел. Скорее всего, семья Шлойме-Занвла переехала в Витебск после ухода из нее отца: женщины, оставшиеся без кормильца, часто перебирались в большие города, где проще было найти заработок. Отец Хаима Житловского, Иосиф, родился в Витебске, а жену взял из Ушачей, где молодые прожили несколько лет у ее родни^5; именно там весной 1865 г., еще до возвращения родителей в Витебск, появился на свет Хаим. Марк Шагал, родившийся в 1887 г., на поколение позже Хаима Житловского и Шлойме-Занвла Раппопорта, происходил из соседнего местечка Лиозно 5.

Как и Шагал, Шлойме-Занвл Раппопорт жил в одной из беднейших частей Витебска. Кабак его матери стоял в проулке рядом с Витьбой, посещали его бедняки — евреи и христиане. Этот кабак был совсем недалеко от Замковой улицы, но на долю Шлойме-Занвла, который в нем и вырос, выпали «жуткие сцены русской частной и семейной жизни» — Хаим знал о таком только из книг. Позднее Шлойме-Занвл по достоинству оценил то, что собственная бедность позволила ему познакомиться с жизнью других бедняков, и даже описал этот опыт в книгах. Детские впечатления позволяли ему говорить об этой жизни словами очевидца, однажды он поведал другому писателю: «Я родился и до 18 лет прожил в кабачке, поэтому все эти нищие и не нищие хорошо знакомы мне в этой обстановке и очень мало вне ее» 6.

В очерке, написанном в двадцать с небольшим лет, Шлойме-Занвл рассказывает про кабак, очень похожий на тот, который содержала его мать; он пишет от лица молодой еврейки-кабатчицы по имени Ханка — это уменьшительная форма имени его матери. Вместе с бабушкой Малкой она обслуживает бедных крестьян и ремесленников — голытьбу, которая постоянно скандалит и тратит последние деньги на выпивку. «Раньше всего бежит похмелиться нищий, за ним — рабочий и мастеровой, затем — чиновник, а дальше — остальной пьющий люд. Но “почин” почти всегда делает нищий». Рассказчик сочувствует посетителям, осуждает кабатчицу за жадность и описывает ужас евреев при виде того, как крестьянин бьет жену, а мать — ребенка. Кабатчикам пьянство их посетителей отвратительно. Когда одна из посетительниц говорит Малке, что хотела бы взять к водке какую-нибудь закуску, Малка удивляется и радуется 7.

Шлойме-Занвлу, безусловно, доводилось видеть подобные сцены в материнском кабаке. Фольклорное измерение очерка — это образ кабатчицы, которая вслушивается в разговоры посетителей; возможно, он возник из его детского опыта — из наблюдений за людьми, отличающимися от семейного окружения будущего писателя. В изображении Раппопорта Ханка, молодая кабатчица, предстает своего рода фольклористом-любителем. После потасовки, во время которой избивают крестьянку Аксинью, Ханка утешает плачущую женщину, цитируя ей слова популярных песен.

Устремив на нее пристальный-прнстальный взгляд, проговорила негромко и очень выразительно:

— Ак-синья, слушай! Слушай: «A-а... попалась...» Ну?

И, нагнувшись, продолжала глядеть на нее пристально и вы

жидающе.

Аксинья сразу прервала свои жалобы и начала выкрикивать громко, с плачем, ударяя при каждом слове ладонью об пол:

А! попалась! птичка! стой!

И! уйдешь ты! Сети!

И! зосталась! я! тобой!...

— Аксинья! Слушай! «Про-опади!..» Ну? — перебила ее Ханка тем же тоном и приемами.

Аксинья сразу оборвала «песню» и начала выкрикивать:

Пропади! моя! телега!

Все! четыре! колеса!!

— Аксинья! «Папироска, друг мой»... Ну?

Папироска, друг мой тайный!

Люблю тебя душой!

Я крытль чывычайный![6] —

Уже пела, хотя с плачем, но гораздо спокойнее Аксинья.

Еще две-три песни спела под повелительным взглядом и жестом

Ханки, пока совершенно не успокоилась. Тогда Ханка помогла ей подняться и отвела в кухню.

Еврейка-кабатчица знает русские песни лучше крестьянки и пользуется своими знаниями, чтобы ее утешить. Каждая строка, которую выпевает Ханка, — это начало известной песни, Аксинья же выкрикивает их пьяные искажения. Заставив Аксинью петь, Ханка восстанавливает ее связь с традицией, способной утолить ее печали. Кабак научил Шлойме-Занвла Раппопорта видеть в фольклоре универсальное целительное средство, и эта идея будет вдохновлять его на протяжении всей жизни, она же ляжет в основу представления о народных песнях как динамическом продукте взаимодействия между евреями и славянами 8.

Евреев-кабатчиков часто обвиняли в том, что они специально спаивают крестьян. Очерк Шлойме-Занвла Раппопорта подтверждает, что евреи зарабатывали на крестьянах-пьяницах, однако автор дает понять, что преднамеренно вредить своим клиентам кабатчики не хотели. Он отходит и от русского стереотипа, который изображал евреев-кабатчиков алчными эксплуататорами, и от еврейского стереотипа, согласно которому крестьяне были неотесанными пьяницами. Вместо этого Раппопорт видит в кабаке место, где люди могут мирно уживаться и находить утешение в традиционной культуре.

Шлойме-Занвл Раппопорт и Хаим Житловский происходили из разных социальных слоев, но однажды, незадолго до тринадцатилетия Хаима, они столкнулись на улице и разговорились. Хаим тут же пригласил Шлойме-Занвла прийти послушать, как он будет говорить дроше на своей бар-мицве, а потом и отведать праздничного угощения. Следующие четыре года мальчики проводили вместе все время, какое им удавалось урвать от занятий. Они играли: строили и обороняли «Храм», понарошку тушили пожары, но в основном читали и разговаривали. На Замковой улице к их беседам присоединялись друзья Хаима. Сын еще одного богатого лесопромышленника, жившего напротив Житловских, Шмуэл (Самуил) Гуревич, был немного младше Хаима. Он обладал практической сметкой и добрым сердцем; щедро тратил семейные (а впоследствии и собственные) деньги, помогая своим друзьям-бессребреникам. У него была двоюродная сестра Маша Рейнус, тоже немного младше Хаима. Из-за финансовых проблем отец отправил ее из Ельца в дом Житловских, где она помогала воспитывать сестер и братьев Хаима; впоследствии она работала в семье Гуревичей. Маша была рассудительной «девочкой с мужским умом», как считалось в ее семье. По субботам, когда она была свободна, Хаим и его друзья с удовольствием выслушивали ее мнение, а когда мальчишки слишком увлекались какой-нибудь идеей, она остужала их «телячьи восторги». Еще один их друг, Берл (Борис) Рейнус, Машин двоюродный брат по отцовской линии, был очень умным и волевым мальчиком. Как и многие девочки и мальчики из еврейских семей, которые не могли попасть в гимназию из-за недостатка средств, он самостоятельно

готовился к выпускным экзаменам. Усваивал он все очень быстро, даже языки: посидев над учебниками латыни и французского, вскоре уже мог читать Тацита и Виктора Гюго в оригинале. С тем же пылом он кидался в любой спор, подчас проявляя ядовитый сарказм 9.

Что касается образования, оно поначалу разделило, а потом объединило Хаима Житловского и Шлойме-Занвла Раппопорта. Хаим учился в гимназии, где, по его воспоминаниям, постоянно возникали конфликты между либеральным директором-немцем и более консервативными учащимися, среди которых попадались и антисемиты (что до гимназистов-евреев, все они, напротив, были «политическими»). Мать Шлойме-Занвла не могла позволить себе учить сына нигде, кроме хедера. Прислушиваясь к посетителям материнского кабака, Шлойме-Занвл научился понимать языки, которые звучали на улице: кроме родного «литвацкого» идиша^7 — белорусский, на котором говорили крестьяне, недавно перебравшиеся в город из деревни, русский — язык городской администрации, а возможно, и польский, который спустя век после разделов Польши все еще звучал то тут, то там. Формального нееврейского образования Раппопорт не получил, однако в полицейских рапортах говорится, что он дома научился читать по-русски. В этом ему помог его друг Хаим. Шлойме-Занвл вспоминал, как младший товарищ устраивал ему «диктовки», помогая освоить литературный русский язык, которому обучали в гимназии детей из богатых семей: их родители понимали, что владение языком, на котором говорят в столичных городах, дает преимущества перед сверстниками из провинции. Правописание тоже играло важную роль: Шлойме-Занвла от его сверстников отличало не столько то, что он умел читать по-русски (умела, например, и его сестра Сора-Рыся), а то, что он писал без ошибок 10.

Кроме того, мальчики вместе постигали еврейские тексты. Хаим изучал Талмуд дома с учителем, а еще они со Шлойме-Занвлом встречались в бесмедреше и читали его там. Полученным знанием древнееврейского языка мальчики пользовались и для других целей: читали написанные на иврите произведения деятелей Гаскалы — стихотворения, романы и статьи. Они зна

комились с произведениями маскилов — писателей, которые были старше их на двадцать-тридцать лет и выросли в лоне традиции, от которой призывали своих читателей отойти с тем, чтобы, вступив в более широкий мир светского знания, возродить еврейскую литературу и еврейскую жизнь, ориентируясь на современные западноевропейские образцы. В своей автобиографии «Грехи юности», написанной в 1876 г., Мойше-Лейб Лилиенблюм описывает жизнь мыслящего человека в рамках традиционной еврейской общины как бесконечную череду мучений. Все вокруг него всей душой верили в Бога, он же сомневался в его существовании — а утрата веры была равнозначна утрате принадлежности к общине. Когда он высказал свои сомнения вслух, старшие родственники заклеймили его вольнодумцем и попытались добиться его ссылки в Сибирь. Некоторые ровесники Шлойме-Занвла относились к Лилиенблюму с горячим сочувствием. Давид Фришман, писатель, тремя годами старше Шлойме-Занвла Раппопорта (позднее он опубликует перевод «Дибука» на иврит^8), не мог заснуть после того, как прочитал «Грехи юности»: «То было, наверное, самое поразительное признание, которое мне довелось читать за всю мою жизнь». Впрочем, на Хаима Житловского и Шлойме-Занвла Раппопорта чтение Лилиенблюма произвело куда менее ошарашивающее впечатление, чем на Фришмана. Отец Хаима Иосиф был купцом и человеком светского толка, он и сам читал литературу Гаскалы — словом, его сын знал, что, обратившись к современным книгам на иврите, он не пойдет против родни; а у Шлойме-Занвла отца не было вовсе — никто не мог ему запретить читать все что угодно 11.

Что касается чтения на русском языке, тут все было далеко не так однозначно. Поначалу Хаим Житловский и Шлойме-Занвл Раппопорт читали романтические романы, написанные по-русски или переведенные с французского. Любимцем Шлойме-Занвла был Виктор Гюго. Прочитав «Отверженных», он понял, что героическое самопожертвование доступно каждому: «Но чтобы блистать великолепием, вовсе не надо носить герцогский шишак, как Ивон, или держать в руке живое пламя, как Эспландиан, или, подобно Филесу, отцу Полидаманта, привезти из Эпира прекрасные боевые доспехи, дар Япета, владыки мужей; достаточно отдать жизнь за свои убеждения или за верность присяге». Хаиму и Шлойме-Занвлу нравился радикализм Генриха Гейне и Людвига Берне, которые пользовались большой популярностью среди маскилов. Кроме того, друзья читали по-русски произведения деятелей Гаскалы: у Соры-Рыси, которая разделяла политические пристрастия мальчиков, был переплетенный комплект выпусков одесского еженедельника «Рассвет»[9] 1860-х гг. — Хаим и Шлойме-Занвл зачитывались произведениями евреев, оставивших след в русской культуре 12.

После этого мальчики перешли к современной русской литературе и к ее толкованиям критиками-радикалами. Даже в относительно либеральные 1870-е гг. открытое обсуждение политических вопросов было запрещено цензурой, а потому политически ангажированные критики учили читать между строк и находить в художественных произведениях политический подтекст. В 1862 г. были опубликованы «Отцы и дети» И. С. Тургенева, и Дмитрий Писарев написал на роман рецензию^10, объяснив молодым людям вроде Шлойме-Занвла, как текст Тургенева можно использовать в качестве учебника нигилизма. Писарев особо подчеркивал, что Базаров лишен сентиментальности и предрассудков: «Как эмпирик, Базаров признает только то, что можно ощупать руками, увидать глазами, положить на язык, словом, только то, что можно освидетельствовать одним из пяти чувств». Писарев восхваляет бескомпромиссный «реализм» Базарова, несмотря на то, что из-за этого реализма Базаров не способен постичь красоту в общепризнанном смысле слова. Хотя Базаров умирает, по мнению критика, благородной смертью — заразившись тифом во время вскрытия — Писарев не настаивает на том, чтобы читатели следовали его примеру в буквальном смысле. «Жить, пока живется, есть сухой хлеб, когда нет ростбифу, быть с женщинами, когда нельзя любить женщину, и вообще не мечтать об апельсинных деревьях и пальмах, когда под ногами снеговые сугробы и холодные тундры» 13.

Шлойме-Занвл Раппопорт и Хаим Житловский выстраивали свою жизнь по заветам Писарева — и это было типично для их поколения. Когда Шлойме-Занвл станет использовать свой подростковый опыт в художественных произведениях, он будет с иронией описывать учеников иешивы, которые так восторгались Писаревым, что заучивали наизусть его литературно-критические статьи — как заучивают тексты из Талмуда. Однако и сам Шлойме-Занвл в отроческие годы относился к Писареву чрезвычайно серьезно. Для них с Хаимом, как и для множества других читателей по всей Российской империи, и евреев, и неевреев, произведения Писарева и его товарищей служили мощным политическим стимулом. Как и Шмуэл, Борис, Маша и Сора-Рыся, они помимо художественных произведений читали труды по обществознанию, усваивали радикальную критику капитализма и приходили к выводу, что коммерция, которая кормила очень многих витебских евреев, в том числе и их собственных родителей, является занятием аморальным 14.

Вообще образ жизни их родителей был совершенно неэтичным — об этом Шлойме-Занвл, Хаим и многие их сверстники (включая Владимира Ульянова) узнали из романа Чернышевского «Что делать?». Шлойме-Занвл и Хаим видели в «Что делать?» «самую священную из всех священных книг» и мечтали о том, чтобы создать собственную коммуну. Представления Чернышевского о свободной любви в таких коммунах не предполагали появления на свет детей и шли вразрез с еврейским идеалом большой многодетной семьи — напрашивался очевидный вывод, что с еврейской традицией что-то не так. Шлойме-Занвл, так резко отреагировавший, когда его друг упомянул в бане о женитьбе, впоследствии будет с тоской писать о своем одиночестве, однако порой о своем холостом положении он будет говорить так, будто он сам — один из героев Чернышевского. Он скажет Хаиму, что когда-то считал грехом «забывать всяких людей из-за своей семьи», и признается в своем подозрении, что он принадлежит к невеликому числу людей, способных «жить не для одного своего брюха <...> способных отдаться какому-нибудь хорошему делу», — но они при этом «разрознены, разбросаны, пришиблены,

бедны, измучены». Даже то, что Шлойме-Занвл Раппопорт привык очень много курить, восходит к роману Чернышевского: у Рахметова была единственная слабость — хорошие сигары 15.

Поскольку родительские ценности друзья отвергали, Хаим Житловский решил, что у него нет никаких оснований и дальше учиться в гимназии, которую родители для него выбрали. Он начал прогуливать уроки и проводить целые дни либо в городской библиотеке, либо под сквозняками на чердаке дома Шлойме-Занвла Раппопорта — там у них имелось укрытие, которое сам Шлойме-Занвл и построил, там можно было курить крепкие папиросы, совсем дешевые — по семь копеек сотня. Шлойме-Занвл мечтал самостоятельно подготовиться к выпускным экзаменам за гимназический курс, поэтому они с Хаимом каждый день решали по несколько математических задач, однако быстро возвращались к разговорам о своих любимых писателях. Они пропускали молитвы и уходили на долгие прогулки вдоль Витьбы, в христианские кварталы, где можно было спокойно курить в Субботу, не привлекая ничьего внимания; позднее они стали курить по субботам открыто, на глазах у родителей. В конце концов они принялись проповедовать свои радикальные взгляды и другим. Шлойме-Занвл написал пьесу о тлетворном влиянии хедера, а еще мальчики начали издавать газету на идише, которую назвали «Витебск глеклех» («Витебские колокольчики»): в названии содержалась отсылка к знаменитому журналу «Колокол», который издавал в эмиграции А. И. Герцен. Шлойме-Занвл писал публицистику, Хаим — художественную прозу. Демонстрируя свои либеральные убеждения и интерес к нееврейскому миру, Шлойме-Занвл поместил в газете некролог на смерть доктора Кенига, врача-немца, который лечил витебских евреев 16.

С точки зрения Хаима, его родители воплощали в себе все гнусное и буржуазное. Они сидели за обеденным столом и рассуждали о том, как солить огурцы и мариновать грибы, а подростка коробило от их мелочного прагматизма. Мать решила позвать портного, чтобы он расставил одежду членам семьи, так как они поправились — она это считала признаком благополучия, поэтому, обсуждая свое намерение, суеверно добавила: «Чтобы не сглазить». Хаим пришел в ужас. Когда отец рассказал за столом сальный анекдот, мальчик поморщился от отвращения.

Своими чувствами Хаим поделился со Шлойме-Занвлом: он считал, что другу повезло, ведь ему не выпало жить в таком безнравственном окружении. Мать его была слишком поглощена заботами, отец отсутствовал вовсе, и мальчик-бедняк, укрывавшийся в своем логове на чердаке, рос «вольным казаком» 17.

Сам же Шлойме-Занвл не вполне был уверен в том, что ему живется лучше, чем Хаиму. Впоследствии он редко писал или говорил о своем детстве и своих родителях, Хаим же запомнил их очень хорошо: Хана Раппопорт была работящей, бедной и честной женщиной, а Арон Раппопорт — самодовольным мелким тираном, выхвалявшимся своей родословной и статусом коэна. Он возвращался домой так редко, что сын почти не был с ним знаком. В некоторых ранних набросках Шлойме-Занвла описывается похожая семья: поглощенная работой мать, две старших дочери, младший сын. Дети сочувствуют матери, в доме изредка появляется взрослый мужчина (иногда — дядя, иногда — дедушка), который вызывает у них любопытство и некоторую опаску. И в этих набросках, и в своем романе «История одной семьи» (1884) Шлойме-Занвл Раппопорт критически отзывается об общепринятом еврейском образе жизни, требующем, чтобы мать и зарабатывала деньги, и вела хозяйство. В этих текстах звучат скрытая обида на отца и сострадание к матери 18.

Другие детские впечатления вошли в его более поздний рассказ «В еврейской семье» (1896): денежные проблемы, родители, живущие врозь, редкие появления отца, заброшенный мальчик, который тянется к нееврейской культуре. Этот мальчик, Лейбка, устраивает в хедере бунт против учителя — тот поколотил его за то, что он танцевал вместе с крестьянскими детьми. Родители Лейбки не проявляют никакого сочувствия, но служанка семьи, Хана, встает на его защиту. Она для Лейбки — как бы вторая мать, потому что когда в пятилетием возрасте он тяжело заболел, ему дали новое имя, которое означает «жизнь» (Хаим) и официально продали его Хане, дабы обмануть Ангела Смерти, «когда он придет за душой мальчика. Ведь Ангел Смерти явится с повелением взять душу Лейбы, сына Малки, а найдет вместо него Хаима, сына Ханы... Обман удался, Ангел вернулся ни с чем, а Лейбка выздоровел». На идише рассказ был опубликован под названием «Кухарка Хана» — примечательно, что Шлойме-Занвл в очередной раз использовал имя своей матери. Хана из этого рассказа — агуна. Назвав героиню именем матери, Шлойме-Занвл, по сути, дает понять, что его мать фактически была агуной — классическим объектом жалости маскилов, которые считали, что в страданиях брошенных женщин в полной мере проявляются недостатки раввинистического закона. У нас нет сведений о том, на каких условиях отец Шлойме-Занвла покинул его мать, ждали ли она его обратно, хотела ли она этого возвращения, но нам известно доподлинно, что в годы детства Шлойме-Занвла число брошенных жен росло — мужчины пытались избежать трат, связанных с разводом, и, пользуясь возросшей мобильностью населения, просто бросали своих жен. Объявления о поиске пропавших мужей в еврейских газетах Российской империи свидетельствуют о том, что мужчины очень часто покидали семью и пускались в странствие по черте оседлости. Трудно сказать, был ли среди них и отец Шлойме-Занвла, однако из рассказа можно понять, что его сын прекрасно понимал, почему лучше быть Хаимом, как его друг из богатой семьи, чем Лейбкой, — и почему его собственная семья достойна не зависти, а жалости 19.

Вопреки всем своим радикальным убеждениям, Шлойме-Занвл понимал, что дружба с Хаимом может стать ключом к лучшей жизни. Он признавал все доводы против богатых лесоторговцев вроде Иосифа Житловского и против его буржуазного образа жизни — и на то, чтобы простить Хаиму его похвальбу в бане, у него ушло десять лет. Но это не мешало ему постоянно брать у младшего товарища деньги в долг, а также ценить те дары — вроде навыков русского правописания, — которыми Хаим мог делиться с ним только потому, что семья его была богата. Да, он воображал себя человеком рахметовского типа, из «новых людей», готовых к полному самоотречению и способных вынести любые трудности, однако в дружбе с Хаимом видел для себя выход и впоследствии благодарил младшего друга за то, что тот его «вывел на дорогу из кабацкой грязи». Когда мальчики стали постарше, родители Хаима Житловского и Шмуэля Гуревича, решив, что именно Шлойме-Занвл склоняет их сыновей к неповиновению, запретили тому появляться в своих домах. Хаиму этот эпизод показался забавным, но Шлойме-Занвл — он впоследствии напишет несколько повестей и пьес («В новом русле», «Отец и сын»), в которых родители понимают и принимают радикализм своих детей, — вряд ли бы с этим согласился. Он сумел очаровать Хаима и его друзей, и хотя он прекрасно знал, что Хаим не одобряет своих родителей, ему, возможно, хотелось очаровать и их тоже 20.

Хаим же по-прежнему находился под обаянием творческой натуры своего друга. Они не раз устраивали один и тот же хитроумный розыгрыш. Их друзья сидели и болтали в полутемной комнате, и тут Шлойме-Занвл, уединившийся в уголке возле лампы, вдруг заявлял, что может прочитать их мысли. Он предлагал всем присутствовавшим написать на листочках бумаги по вопросу, свернуть листочки и положить перед ним. Брал эти листочки по одному, подносил, не разворачивая, ко лбу и давал ответ, а после этого расправлял бумажку и зачитывал вопрос, который всегда оказывался совершенно подходящим. Вторым участником розыгрыша был Хаим, который заранее говорил Шлойме-Занвлу, какой задаст вопрос. Шлойме-Занвл всегда начинал с ответа на вопрос Хаима, а потом делал вид, что читает его вслух, хотя на самом деле в это время читал следующий; бумажку Хаима он разворачивал последней. «Несмотря на то, что я был в этой игре его сообщником, — вспоминал Хаим, — я очень отчетливо ощущал ту мистическую атмосферу, которую он создавал своим присутствием». Хаим прекрасно знал, что Шлойме-Занвл обожает розыгрыши и мистификации, но, с другой стороны, он искренне верил, что его приятель способен проникать в чужую душу и что только безошибочной чуткостью к чужим ощущениям можно объяснить его способность поддерживать дружбу с мужчинами и женщинами, совершенно на него не похожими 21 .

Кроме того, эта шуточная игра высвечивает как актерские способности Шлойме-Занвла Раппопорта, так и бесконечную преданность ему Хаима Житловского. Безусловно, Шлойме-Занвл осознавал глубину социальной пропасти, отделявшей его от его друзей, — и это осознание, конечно же, обострилось после того, как Житловские и Гуревичи отказали ему от дома; тем не менее, его дружбе с Хаимом и Шмуэлем запрещение родителей не помешало. Подростковая потребность получить признание в домах богатых друзей, возможно, помогла ему развить способность применяться к любым обстоятельствам — это умение быть хамелеоном осталось с ним до конца. Не окажись Хаим таким верным другом, их забавная игра, безусловно, потерпела бы крах — как и многое другое в жизни Шлойме-Занвла. То, как долго Шлойме-Занвл таил в душе гнев на слова друга о богатой невесте, доказывает, что он сильно зависел от дружбы с Хаимом и очень боялся ее потерять; к вопросу о классовых различиях и браке по расчету он вернется в «Дибуке». Каким бы обаянием он ни обладал, как ловко ни читал бы чужие мысли, как дотошно ни штудировал бы радикальные теории, утверждавшие, что его жизненный опыт куда ценнее опыта богатых товарищей, он никогда не смог до конца забыть, что вырос без отца в грязном кабаке, зная, что более удачливые друзья могут бросить его в любой момент.

Как и другие евреи Витебской губернии, Шлойме-Занвл Раппопорт в повседневной жизни руководствовался религиозными законами и обычаями: ел кошерную пищу, регулярно ходил в баню, изучал Талмуд, соблюдал праздники и Субботу (пока не стал выказывать своего к ней пренебрежения курением). Блюсти еврейские традиции в Витебске было легко, ведь здесь обитали представители сразу двух разновидностей иудаизма: хасиды и миснагеды. Помимо шестидесяти хасидских молитвенных домов, в Витебске имелась известная миснагедская иешива. Хотя в конце XVIII в. лидеры двух движений враждовали, ко временам Шлойме-Занвла они уживались уже вполне мирно. Смешанные браки стали обычным делом — примером являлся брак родителей Хаима Житловского: отец его воспитывался как миснагед, а мать была из хасидской семьи. В местечках вокруг Витебска миснагеды не могли соперничать с хасидами — особенно с Хабадом 22.

В детские годы, в Чашниках, Шлойме-Занвл, скорее всего, сталкивался с хабадниками. Возможно, он полагается на свои собственные воспоминания, когда нарратор из его рассказа «Мендель Турок» (1892) в поэтических словах описывает вечерние тени и приглушенные напевы в хасидской молельне, которые «навевали воспоминания о моем далеком детстве». По Субботам, в перерыве между дневной и вечерней молитвами, мужчины пересказывали легенды о цадиках и совершенных ими чудесах. Они распевали молитвы и нигуны, растягивая Субботу, а молельня постепенно погружалась во тьму и на небе высыпали звезды. Мальчики слушали рассказы и песнопения, некоторые скручивали из полотенец «бомбы» и кидали их в собравшихся. Шлойме-Занвл вспоминает, что жертвы нападения с легкостью их прощали.

«Дети... пусть себе пошалят», — думает про себя разнежившийся прихожанин, и, чувствуя потребность излить на ком-нибудь свое благодушие, изловит он вдруг какого-нибудь особенно расшалившегося мальчугана, привлечет его к себе, поставит между колен и, не посмотрев даже, кто его пленник, не переставая подтягивать певцу, начнет гладить ребенка по головке. Притихнет, замрет вдруг ребенок под неожиданную ласку чужого человека, с радостью бьющимся сердцем, с улыбкой неги и счастья на лице...

В этом ребенке, так ценящем мужское внимание, отразилась детская тоска самого Шлойме-Занвла. В мир мужской хасидской духовности мальчиков, как правило, приводят отцы. Шлойме-Занвлу, росшему без отца, войти туда было непросто, однако он мог, оставаясь снаружи, слушать песни и истории, звучавшие в хабадском молитвенном доме. Как и дом Хаима на Замковой улице, это было закрытое сообщество, и у мальчика не было уверенности, что его там ждут 23.

В течение жизни интерес Раппопорта к хасидизму постоянно возрастал — от коллекционирования хасидских песен и историй, услышанных от друзей, через собственные разыскания в Витебской губернии и до организации полномасштабной этнографической экспедиции к истокам хасидизма на Украине. Возможно, этот интерес вырос из стремления влиться в хасидскую общину (в целую толпу «приемных отцов»), что и нашло отражение в процитированном рассказе.

Вне зависимости от того, насколько уютно маленький Шлойме-Занвл чувствовал себя в хабадской молельне в Чашниках, он навсегда сохранил духовную связь с хасидизмом, что наложило определенный отпечаток на его поведение. За чтением, письмом и разговором с друзьями он курил одну папиросу за другой; эта привычка и то, в каких восторженных словах он ее иногда описывает, заставляют вспомнить не только про Рахметова, но и про хасидские поверья о курении, которое приближает к святости. Говоря в более широком смысле, в хасидизме аскетический образ жизни считается способом достичь состояния экстаза, который в свою очередь обещает божественные откровения, — а Шлойме-Занвл вел жизнь аскета и ему довелось испытать моменты экстатической взаимосвязи, правда, не с Богом, а с другими людьми. Кроме того, хасидизм, исконный радикализм которого проявлялся в стремлении его лидеров достучаться до невежественных, неграмотных евреев, возможно, повлиял и на деятельность Раппопорта как политического пропагандиста 24.

Хасидские корни и умение достучаться до самой широкой аудитории — не единственное, что роднит Шлойме-Занвла Раппопорта с Марком Шагалом. Оба выросли в бедных витебских семьях, оба дружили с мальчиками из более богатых семей, разделявшими их чаяния и интересы и давшими им определенные возможности, которых не могли дать родители. Состоятельный друг Шагала, тоже студент художественного училища, Виктор Меклер, ввел его в круг русскоговорящей молодежи, жителей центра города. Кончилось тем, что Шагал женился на подруге одного из этих молодых людей, Берте (Белле) Розенфельд. Ее отец-ювелир был соседом Житловских по Замковой улице. Как и Шлойме-Занвл, в юности Шагал увлекался русской культурой и с безразличием отвернулся от еврейства вообще и хасидизма в частности, однако впоследствии оба прославились как борцы за культурное возрождение еврейства и использовали еврейский материал для создания произведений, интересных широкому кругу их современников. Совпадения эти коренятся в обстоятельствах их юности, проведенной в Витебске, где чувствовалась близость и местечек, и российских столиц, где ребенок мог вырасти в посредника между этими двумя мирами. И Марк Шагал, и Шлойме-Занвл Раппопорт не понаслышке знали о «подлинной» еврейской жизни в глубинке — Шлойме-Занвл по своим ранним годам в Чашниках, а Шагал — по летним поездкам в родное Лиозно; кроме того, оба хорошо владели русским языком, а опыт, приобретенный в молодости, помогал им угадывать предпочтения жителей больших городов 25.

Витебский этап жизни Шлойме-Занвла Раппопорта завершился в начале 1881 г. В 17 лет он перебрался примерно на 50 км к востоку, в другой населенный пункт, где большинство жителей составляли евреи: в Лиозно, местечко, в котором родился основатель Хабада и как раз в это время жила мать Шагала. Лиозно было в два раза меньше Чашников: в 1897 г. там проживало 2474 человека, в том числе 1665 евреев (67% населения). Шлойме-Занвл начал преподавать там светские предметы, утаивая свои радикальные взгляды от глав еврейской общины и при этом делая все, чтобы сбить своих учеников с пути истинного. Он вел дневник в форме писем к Хаиму Житловскому, где рассказывал, каково начинать самостоятельную жизнь; уже тогда он мыслил, как писатель, пытаясь сохранять на будущее свои впечатления: «Голова переполнена! Сцена за сценой, одна лучше другой». Кроме того, его беспокоило, что за другими занятиями он не успевает все записывать: «Очень многое будет упущено, очень многое я забуду». Он писал о том, чего раньше никогда не. видел, — например о смерти одной женщины, — а еще пересказывал свои сны, тревоги и клялся жить более скромно 26.

Раппопорт остро ощущал свое превосходство над традиционными евреями из Лиозно. Он вспоминает слова Берне: «Трудно быть человеку между скотами!» Он ощущал себя совершенно одиноким среди людей гораздо более консервативных, чем витебляне, которых он в свое время шокировал курением в Субботу. В Лиозно, мрачно отмечал Шлойме-Занвл, даже улыбнуться еврею с непокрытой головой — значит заработать репутацию опасного либерала; чтение светских книг вместо изучения религиозных текстов превращает тебя в еретика, а убеждение, что изучение русского языка не менее важно, чем изучение Талмуда, делает из человека вероотступника. Оставшись в одиночестве среди «скотов», молодой человек полностью ушел в себя. Он пишет о том, как допоздна бодрствовал в своей комнате: «Одни дьяволы знают (а может, даже и они не знают), сколько папирос выкурено. Мечта за мечтою, одна прекраснее другой». Под утро он все-таки засыпал и видел тревожные сны про своих витебских друзей, пока наконец не произошло счастливое событие: из дома пришло сразу три письма 27.

Оказалось: чтобы убедить здешних жителей взять его в домашние учителя, нужно сыграть роль набожного юноши, регулярно посещающего синагогу. «“Нужно сходить в шул [в синагогу]”, — объяснил ему хозяин, у которого он снимал комнату. “В шул?” — в ужасе спросил молодой человек. “Да... в шул. Нужно... совершенно необходимо сходить в шул”». Шлойме-Занвл сходил в «шул», которая вызвала у него одно лишь презрение. «Эта их шул похожа на стойло, где держат лошадей». Что до ковчега, в котором хранились свитки Торы, даже описать его означало бы «осквернить святое место». Он начал молиться, потом увидел, что двое мальчишек как-то странно на него поглядывают, тянут друг друга за полы капот и хихикают; они не прекратили, пока к ним не подошел служка и не прикрикнул: «Молись!» 28

Мальчишки не единственные догадались, что Шлойме-Занвл чувствует себя в синагоге не в своей тарелке. Человек лет тридцати, поняв его истинные склонности, предложил ему себя в тайные союзники. Протянув руку, он спросил Шлойме-Занвла:

— Вы как, уже нашли какие уроки?

— Очень мало, — ответил Шлойме-Занвл. — Почти никаких.

— Понятно, здесь их найти непросто, — согласился его новый знакомый, — тут народ весь проклятый. Ну, давайте, попробую вам помочь 29.

Он повел Шлойме-Занвла прочь, а по дороге объяснил, что сам он — меламед (домашний учитель), которому приходится «плясать под дудку» консервативных родителей своих учеников. Меламед составил для молодого человека список семей, к которым следовало обратиться, и предложил сопровождать его. Шлойме-Занвл отказался, сказав, что не хочет затруднять человека, который старше него. Впрочем, знакомство с меламедом показало, что и в этом на первый взгляд сонном местечке тоже зреет буря, что бунтовщики есть повсюду и опознают друг друга с помощью тайных знаков. Даже когда Шлойме-Занвл стоял в синагоге и читал молитву, что-то в его интонации, позе или манерах подсказало меламеду, что перед ним — тоже бунтарь, а не один из «скотов». Мальчишки, дергавшие друг друга за полы, видимо, тоже догадались, что хотя этот человек и называет себя «учителем русского», на деле он приехал учить местных ребятишек читать еретические книги маскилов и русских радикалов, призывать их отказаться от религиозных установлений, по которым живут их родители, и посвятить себя идеалам, которые внушают ужас старшим.

Удивительнее всего то, что Шлойме-Занвл все-таки нашел работу. В начале 1880-х гг. даже в таком традиционном оплоте хасидизма, как Лиозно, родители считали, что их дети должны научиться читать и писать по-русски. Да, они понимали, что русский язык может стать проводником опасных идей, и к наставнику из Витебска относились с определенным подозрением, но то, что он мог предложить, представлялось настолько полезным, что они готовы были приглашать его к себе в дом и оставлять наедине со своими детьми. Впрочем, первые зерна перемен были посеяны еще до прибытия в Лиозно Шлойме-Занвла Раппопорта. Уже десять с лишним лет родители нанимали «шрайберов»[11] — низко оплачиваемых учителей, которые обучали их детей основам русского, а иногда и немецкого. Эти учителя зачастую и сами очень плохо знали свой предмет, хотя, впрочем, и не обещали ничего, кроме обучения грамотному письму. Тем не менее первые встречи Шлойме-Занвла с будущими нанимателями прошли отнюдь не гладко. В поисках работы он ходил из дома в дом, и ни в одном ему не нравилось. В одном доме он обнаружил хозяина в нижней рубахе, с заросшим щетиной лицом — тот сидел у стола и ел. Увидев его «хитрую улыбочку», Шлойме-Занвл потерялся и не знал, с чего начать. «Я слышал, вам нужен... учитель для детей, — выдавил он, краснея и чувствуя головокружение. — Я учитель из Витебска» 30.

Впоследствии Шлойме-Занвл оглядывался на свои юные годы со смесью восхищения и иронии: «Я был исполнен неколебимой уверенности в своих силах, меня одухотворяли высокие идеалы, сиявшие прямо перед моими глазами». Он понимал, что, если хочешь просвещать молодежь, придется скрывать свои радикальные убеждения. «Чтобы не вызвать с первой же минуты никакой озлобленности против себя, мне пришлось надеть маску набожности и сделать вид, что у меня единственная цель — заработать себе на кусок хлеба. Роль свою я сыграл хорошо, получил несколько уроков и вскоре уже общался с несколькими мальчиками». Однако провал тайного агента не заставил себя долго ждать. Выдал его, в частности, его же собственный дневник. Раппопорт завел привычку его прятать, однако в один прекрасный день забыл запереть ящик. Дневник обнаружила дочка квартирной хозяйки. Ее так позабавили саркастические высказывания молодого учителя о некоторых соседях, что она позвала друзей и стала зачитывать вслух отрывки из дневника. На следующий день Шлойме-Занвл, понятия не имевший об этом разоблачении, отправился в дом, где жили двое его учениц, — там его уже поджидала их разгневанная мать. «Слушайте, учитель! — рявкнула она. — Я наняла вас, чтобы вы обучали моих девочек читать и писать, а совсем не для того, чтобы вы описывали, что у моей Яхнинке под носом не чисто, что у Фрейдинке длинные зубы и что я сама хожу в обтрепанном платье. Уверяю вас, хотя я и хожу в обтрепанном платье, у меня в соре валяется гораздо больше, чем вы стоите со всей вашей ученостью вместе!.. И вы можете себе идти, откуда вы пришли. Таких учителей мне не надо!» По счастью, дочь хозяйки зачитала вслух лишь несколько отрывков. По воспоминаниям Шлойме-Занвла, в следующем доме «меня встречали не только без сцен, но даже особенно радушно. Хозяйки, покатываясь со смеху, умоляли меня принести им почитать, как я описал их соседок» 31.

Огласка дневниковых записей стала лишь первой из многих бед. 1 марта 1881 г. был убит император Александр II, среди террористов-народовольцев оказалась и молодая еврейка Геся Гельфман. Полтора месяца спустя в южных губерниях начались погромы. В больших городах и маленьких местечках, находившихся у железных дорог, разъяренные толпы громили еврейские дома, а порой и нападали на евреев; волна погромов не спадала два года, за это время погибло, по разным сведениям, от 50 до нескольких сотен человек. В Витебской губернии, как и во всей северной части черты оседлости, погромов не было. Евреи-радикалы, вроде Шлойме-Занвла и его друзей, реагировали на погромы по-разному. Некоторых воодушевили новости о беспорядках среди крестьян — они считали, что выступления против евреев перерастут в выступления против помещиков и разразится полномасштабная революция. Другие постепенно начали осуждать погромы — так же реагировали и целые революционные партии. Новости о погромах потрясли Хаима Житловского, он полностью пересмотрел свои представления о жизни евреев в Восточной Европе. В итоге он стал вольнодумцем-одиночкой, еврейским культурным лидером, сторонником светской еврейской идентичности, основанной на идише. На Шлойме-Занвла новости, похоже, не произвели особого впечатления; он даже не упоминает погромы 1881-1882 гг. ни в письмах, ни в мемуарах. Когда главы еврейской общины Лиозно узнали о преступлениях против евреев на юге, они тут же пришли к выводу, что истинной их причиной является растущее пренебрежение молодежи к религии и традиции: Бог разгневался на евреев и в наказание наслал на них погромы 32.

А тем временем некоторые мальчики-подростки из местечка начали в пятничные вечера собираться в комнате у Шлойме-Занвла, чтобы обсудить те идеи, которые он проповедовал. Он давал им читать книги — они это делали тайно. Среди них были и «Грехи юности». Один из юных друзей Шлойме-Занвла не спал всю ночь, читая рассказ Лилиенблюма о том, как он порвал с отцовским религиозным мировоззрением и в результате стал в общине отщепенцем. Следуя примеру многих героев художественных произведений и автобиографий маскилов, мальчик утром принес «Грехи юности» в хедер, чтобы читать дальше, прикрыв крамольную книгу Талмудом, — но, к сожалению, заснул. Запрещенную книгу обнаружил его набожный соученик, который тут же заприметил строчку: «Кто может доказать, что Бог существует?» Мальчик проснулся и поспешно спрятал книгу, но горю уже было не помочь. Последовал скандал, в домах обнаружили дюжину светских книг — их публично сожгли. Шлойме-Занвл утешал преступника, объясняя, что наказание за чтение запрещенных книг само по себе является героическим поступком, имеющим и религиозное значение: «Успокаивая парнишку, я сказал ему, что их с братом страдания — это “месирес нефеш ал кидеш хашем”[12] за дело Гаскалы. Этот довод его очень ободрил». Мальчику, может, и полегчало, но один из отцов — жителей местечка — пригрозил: если Шлойме-Занвл немедленно оттуда не уберется, они подкупят полицию, чтобы его выдворили силой 33.

Шлойме-Занвл подчинился и тут же уехал, однако несколько месяцев, проведенных в Лиозно, стали для него важной жизненной вехой: в его романах, рассказах и воспоминаниях не раз возникают образы радикалов — учителей русского, которые вели подпольную работу в консервативных местечках; при этом он каждый раз переосмыслял события, которым был свидетелем, и собственную роль в них, все больше дистанцируясь от своего юношеского представления об огромной важности этой задачи. Однако в 1881 г. он еще твердо верил в то, что радикализация молодежи в Лиозно — его святой долг. Главы общины видели в чтении запрещенных книг опасное отступничество, а Шлойме-Занвл был полностью согласен с ними в том, что и письменное, и устное слово является грозным оружием. Фотография, сделанная зимой 1882 г., на которой они запечатлены с Хаимом Житловским, подчеркивает его юношеское высокомерие. Темные волосы Шлойме-Занвла разделены аккуратным пробором и зачесаны на сторону, на нем галстук-бабочка, чистая рубашка, на лице суровое выражение. Оба мальчика выглядят моложе своих семнадцати и девятнадцати лет, головы у обоих не покрыты в знак открытого отказа от еврейской традиции. Уже в ранней юности Раппопорт удивлял друзей своим идеализмом: Самуил Гуревич вспоминал, что те годы Шлойме-Занвл был куда менее искушен, чем его друзья, например, он был ошарашен, когда увидел, что женщина при людях сидит у мужчины на коленях 34.

При всей серьезности своих намерений, Шлойме-Занвл все отчетливее понимал, что конспиратор из него плохой, а его миссия в Лиозно провалилась. Ему понравилось наблюдать за жителями местечка и удалось — по крайней мере, поначалу — притвориться таким же, как и они. Однако азарт жизни в чужом обличье и восторг от осознания того, что ему удается кого-то очаровать и переубедить, — родителей, которые нанимали его в учителя, рассерженного меламеда, дочь квартирной хозяйки, а впоследствии мальчиков, которые приходили к нему говорить о Лилиенблюме, — привели к тому, что он отвлекся от своей главной задачи: разжигать восстание. Он совершил много ошибок — оставил дневник на виду, дал почитать «Грехи юности» ребенку, который по молодости лет его выдал. В Лиозно, как и в Витебске, он скорее старался угодить тем, кто находился в непосредственной близости, чем тем, с кем были связаны его далеко идущие планы; возможно, в душу ему уже закрались подозрения, что если он хочет влиять на людей, то лучше это делать не лично, а через печатное слово.

Когда главы общины выгнали Шлойме-Занвла из Лиозно, он отправился в Двинск, большой город, расположенный на западе Витебской губернии. Там он решил заняться практической деятельностью, поработать руками. Он попробовал себя в кузнечном и переплетном деле и на втором месте задержался дольше. Один из его знакомых впоследствии утверждал, что Шлойме-Занвл овладел лишь простейшими навыками переплетчика, однако Раппопорт, видимо, и не ставил перед собой задачу освоить это ремесло в совершенстве, скорее ему нужно было доказать и себе, и другим, что он — не из тех начетчиков-белоручек, которых критиковали маскилы. В то же время Шлойме-Занвл попытался встать на иную профессиональную стезю: он написал черновой вариант своего первого романа на идише — «История одного семейства» — придерживаясь при этом принципов, которые когда-то обсуждал с Хаимом Житловским и Самуилом Гуревичем: художественная литература — дело серьезное, ее задача — не психологический анализ и не романтическое развлечение (и уж ни в коем случае нельзя в ней обсуждать вопросы пола), но способ донести до читателя истины, которые тому необходимо постичь 35.

Его вдохновила газетная статья о еврее-землекопе, который погиб на работе; вдова потребовала компенсацию за потерю кормильца и в итоге получила 40 рублей. Раз за разом перерабатывая роман, Шлойме-Занвл обращался к особо занимавшим его темам: самовоспитание, физический труд, отношения между рабочими и работодателями, тяжелая жизнь матерей-одиночек и протестная сила устного и письменного слова. Его герой, Моисей, отказывается от изучения религиозных текстов и начинает заниматься физическим трудом — становится землекопом. Перейдя из талмудистов в чернорабочие, он из «автомата», человека, который «более похож на теленка, чем на человека», превращается в сильного мужа и отца. В еврейской литературе конца 1870-х гг., как на русском, так и на идише, было очень много прямо противоположных мужских персонажей, не способных прокормить свою семью. Повествование Шлойме-Занвла отличалось от других сочинений того времени как образом Соры, жены Моисея — самостоятельной женщины, отстаивающей свои права, так и образом ее мужа, который смог отойти от традиции и найти себе работу 36.

Создавая героя, отказавшегося от изучения Талмуда и начавшего «новую жизнь», основанную на физическом труде, Шлойме-Занвл проповедовал ценности, которые разделяли и другие русско-еврейские реформаторы. В 1880-м г., за год до того, как он начал работу над романом, несколько состоятельных русских евреев основали ОРТ. «Производительный труд», который выбирает для себя Моисей, показывает, какие возможности для трудоустройства существовали в 1881 г. Основатели ОРТ считали, что либо евреи, живущие в черте оседлости, будут развивать уже существующие ремесла, либо (тут они устремлялись в воображении за Л. Н. Толстым) труд на земле позволит евреям — как и другим ропщущим на судьбу интеллектуалам — достичь спасения. Вообразить, что Моисей в одночасье станет из талмудиста земледельцем, было довольно трудно, однако, сделав его землекопом, Шлойме-Занвл Раппопорт почти достиг нужной цели: выбрал для него городскую профессию, которая обеспечивает тесную связь с землей.

Впрочем, в романе выбор не приносит Моисею счастья. Во время работы на него обрушивается грунт, его откапывают, однако вскоре он умирает. Хоронят его глухой ночью, и повествователь восклицает: «Темная ночь, темная жизнь, темная смерть!» 37 Эта трагедия влечет за собой целый ряд событий. Одна из сестер Соры, Хьена, начинает, чтобы помочь семье, зарабатывать проституцией, у нее рождается внебрачный ребенок; впоследствии она обретает счастье с просвещенным человеком, который готов простить ей ее прошлое. Другая сестра, Лия, ошарашивает отца тем, что сама выбирает себе мужа — современного еврея, который носит европейскую одежду. Суд принуждает Веркина, нанимателя Моисея и виновника его смерти, выплатить Соре 200 рублей, и на эти деньги она открывает лавку. Так автор показывает, что женщины способны принимать самостоятельные решения, чтобы спасти от гибели свою семью.

Книгоиздатель, к которому обратился Раппопорт, отверг его рукопись на том основании, что книга не будет продаваться. Издание художественной литературы на идише начало развиваться в Российской империи с середины XIX в., когда появились первые сатиры писателей-маскилов, рассчитанные на то, чтобы позабавить читателей, одновременно раскрыв им глаза на окружающие недостатки и призвав к реформам. Некоторые из этих сатирических романов продавались довольно неплохо: так, в 1860-е и в начале 1870-х гг. роман И. И. Линецкого «Польский мальчик», в котором высмеивалась система обучения в хедере, был настоящим бестселлером. Другие книги, например, блистательные произведения Шолом-Янкева Абрамовича (писавшего под псевдонимом — Менделе Мойхер-Сфорим) — «Кляча» и «Маленький человечек» — вызывали восхищение в узких кругах маскилов, однако не доходили до широкого читателя, на которого были рассчитаны. Янкева Динезона, автора из Варшавы, который впоследствии станет близким другом Шлойме-Занвла Раппопорта, в 1877 г. ждал колоссальный успех: вышел в свет его роман «Дер шварцер юнгерманчик» («Брюнетик»), сентиментальное бульварное чтиво, тем не менее разошедшееся тиражом в 10 тыс. экземпляров. Шомер (псевдоним Нохума Шайкевича) повторил успех Динезона, издав огромное количество остросюжетных романов со множеством «невероятных событий», неправдоподобных приключений и топорных поворотов сюжета. Широкий читатель проглатывал их с радостью: только в 1889 г. в разных издательствах было выпущено 96 тыс. экземпляров бульварных романов Шомера. В то же время Шолому Рабиновичу (Шолом-Алейхему) удалось издать свой серьезный журнал «Ди идише фолксбиблиотек»[13] всего лишь в количестве 3200 экземпляров. В начале 1880-х гг. в книгоиздании на идише не нашлось места для «Истории одного семейства», поскольку произведение это не было ни авантюрным романом, какие нравились читателям Шомера, ни сатирой, которую придумал Линецкий и довел до блеска Менделе 38.

В поисках аудитории Шлойме-Занвл Раппопорт перешел на другой язык, поняв, что мрачное изображение жизни бедняков в его «Истории одного семейства» скорее найдет отклик у русскоязычного читателя. В начале 1880-х гг. в русской литературе появились суровые реалисты вроде Глеба Успенского, манере которого Раппопорт следовал в своем романе. Один из сыновей семейства Остром — его друзей из Двинска — перевел роман на русский язык и отправил в санкт-петербургский русскоязычный еврейский журнал «Восход» 39.

Из Двинска Шлойме-Занвл перебрался в другое местечко, размером примерно с Лиозно — оно называлось Освея; там он тоже давал уроки русского языка. В конце 1883 г. он хвастался Самуилу Гуревичу, как много зарабатывает, но при этом жаловался на скуку в доме, где живет: ему не хватало «общества вольнодумцев» и «антагонизма» верующих 40. Всего через несколько месяцев он покинул и Освею, и Витебскую губернию, еще на шаг удалившись от поля битвы, на котором набожные евреи вели с вольнодумцами сражение за души своих детей.

Глава 2

НА СОЛЯНОЙ КОПИ

Прошу Вас, посоветуйте мне, что мне делать с моей жизнью? Укажите мне поприще, на котором я могу принести еще больше пользы народу.

Письмо Шлойме-Занвла Раппопорта Николаю Михайловскому,

19 октября 1887 г.

В 1884 году, на 21-м году жизни, Шлойме-Занвл Раппопорт превратился в публикуемого писателя: «История одного семейства» за подписью «Псевдоним» вышла в четырех последних выпусках журнала «Восход» за тот год. В следующем году один из рецензентов «Восхода» хвалил и роман, и его автора: «У него очень широкий размах кисти, полнейшая объективность рассказа... чутье правды и талант» 1. Литература в свое время научила юного Раппопорта бунтарству. После публикации романа он стал писателем, пусть даже и безымянным, и присоединился к когорте людей, которые, по его мнению, способны изменить мир. К этому моменту в нем уже созрела готовность покинуть родную губернию и отправиться в скитания (как оказалось, на семь лет) по Российской империи, дабы продемонстрировать и себе, и другим собственный героизм.

В 1884 г. он на короткое время вернулся в Витебск, возможно, чтобы справить шиве по матери. Потом он поехал в Москву — повидаться с отцом. Хаим Житловский считал, что его друг хочет поставить символическую точку в истории своего детства, попрощавшись с человеком, который всю жизнь играл роль Менахем-Мендла, выдуманного Шолом-Алейхемом 2. Одно время Арон Раппопорт работал в Москве на семейство железнодорожных подрядчиков Поляковых. Однако ничего от их успеха на его долю не перепало: у него начались трудные времена. Сыну он шутя говорил, что собирается жениться на богатой вдове, попытался убедить его остаться в Москве и, пользуясь своим грамотным русским языком, помочь отцу в очередной авантюре.

Отец и сын обнаружили, что у них много общего; они засиделись допоздна, пили и разговаривали, беспечно пренебрегая тем фактом, что ночевать им было негде.

На фотографии этого периода видно, что Шлойме-Занвл отрастил волосы подлиннее и стал зачесывать их со лба. У него уже появились и усы, и борода. Сюртук у Арона длиннее, чем у сына, и более традиционного кроя, но ни на том, ни на другом нет ермолки — значит, Арон не проявлял религиозного рвения, да и жить явно было проще, если не заявлять открыто, что ты еврей. Вероятно, пока он работал у Поляковых, у него имелось право жительства в Москве, но после увольнения он обрел в глазах закона сомнительный статус еврея, живущего за пределами черты оседлости, так что лучше было не привлекать к себе внимание полиции. Судя по этой фотографии, Шлойме-Занвл, все дальше отходивший от еврейской традиции, не встретил в этом особого сопротивления со стороны отца, однако объединявший их разрыв с прошлым вовсе не являлся залогом близости. После этой встречи в 1884 г. Шлойме-Занвл и Арон Раппопорт переписывались около пяти лет. Арон писал на грамотном идише, пересыпанном, как и идиш его сына, русскими словами, и постоянно упрекал того за бродяжнический образ жизни. Отец пытался уговорить сына где-то осесть, отбросить свои радикальные убеждения и начать зарабатывать на жизнь: «Пора тебе образумиться и перестать делать вид, что ты умнее всех на свете». Арон хотел, чтобы Шлойме-Занвл получил место служащего с хорошим жалованием: ведь тогда он сможет присылать отцу побольше денег или претворит в жизнь план, который они время от времени обсуждали, — чтобы Арон переехал к сыну; в жизнь он так никогда и не воплотился 3.

После визита к Арону Шлойме-Занвл остался за пределами черты оседлости. Как и Хонон из «Дибука», он стал странствовать. Вместо того чтобы вернуться в Витебскую губернию, он направился в Тулу — там осел его дядя, отслуживший в армии (это давало право на проживание вне черты оседлости). При желании Раппопорт мог бы присоединиться к многочисленным паломникам, направлявшимся в Ясную Поляну к Л. Н. Толстому. В 1897 г., через несколько лет после приезда туда Раппопорта, в Туле проживало около двух тысяч евреев, у которых была одна синагога 4. После короткой остановки в Туле Раппопорт двинулся дальше, на сей раз в место, где евреев было еще меньше, в деревню рядом с городком Ефремовом: там он обучал детей своего друга-еврея, который, возможно, раздобыл ему вид на жительство как наемному работнику.

Житловский был убежден, что деревенская жизнь влекла Раппопорта из идеологических соображений. Что могло подвигнуть молодого радикала на переезд в сельскую местность, было совершенно ясно любому, кто, как Раппопорт и Житловский, взрослел в Российской империи в 1870-е годы. После освобождения крепостных в 1861 г. грамотные люди дружно обратили свое внимание на колоссальное сельское население, пытаясь понять, кто они, эти новоосвобожденные, т. е. народ. Представшая им картина стремительно менялась. Из-за низкой урожайности и короткого периода вегетации на территории большей части России крестьяне и во времена крепостничества часто зарабатывали на стороне — отправлялись в города и нанимались на заводы и фабрики. После освобождения же, когда крестьянским общинам пришлось собирать огромные суммы по выкупным платежам — иногда они превосходили любые возможные доходы от крестьянских наделов, — трудовая миграция стала необходимостью 5. В итоге крестьяне все ближе сталкивались с городской культурой и монетарной экономикой, а потому жизнь их начала меняться.

Многие представители российской интеллигенции отреагировали на кардинальные культурно-экономические изменения в деревне ностальгией по традиционному крестьянскому укладу жизни. Из книг радикальных реалистов и литературных критиков Раппопорт наверняка извлек представление, что русская деревня — место удивительное, там сохранилась община, т. е. архаическая организация общества, имеющая в то же время революционный потенциал, там живут люди, способные стать для более образованных и «стоящих выше» горожан примером нравственности. Крестьяне под напором модернизации стремительно теряют эти качества, но их необходимо сохранить.

Все эти идеи уходили корнями в русское народничество. Те, кто в собственных или чужих устах звался «народником», считали, что долг интеллигенции — давать крестьянам образование, изучать их жизнь и брать с них пример. При этом все народники сходились в том, что городская интеллигенция в нравственном долгу у селян и этот долг должен быть возвращен. Народники были убеждены в добродетельности традиционного образа жизни русского народа, при том что клеймили феодализм, в недрах которого этот образ жизни и сложился. Левые народники разделяли идеи философа-социалиста Петра Лаврова, который утверждал, что революцию в России может осуществить только крестьянство. Русские народники не желали перенимать механистические взгляды Карла Маркса, согласно которым история развивается по заранее заданному пути, неизбежно проходя через этапы феодализма и капитализма к социализму. К модернизации они относились с подозрением, приняв идею Герцена, что Россия может перейти к социализму, минуя капитализм. Одним из самых заметных проявлений народнического движения в России стало «хождение в народ», начавшееся летом 1874 г., когда более тысячи образованных представителей русской молодежи отправились в деревню просвещать крестьян, изучать их образ жизни, а в некоторых случаях и призывать к восстанию 6.

Когда в середине 1880-х Раппопорт перебрался в деревню под Ефремовом, Житловский решил, что он надумал повторить лето 1874 г. и сыграть роль русского интеллигента, который считает себя в долгу перед крестьянами и хочет вернуть им этот долг, пожив среди них и потрудившись на их благо. И Житловский, и Раппопорт уже отказались от материализма и исторического детерминизма марксистов. В 1888 г. Раппопорт насмешливо писал о, видимо, кратком периоде своей жизни, когда он разделял взгляды Маркса на то, что история подчиняется «научным» законам и мир «выглядит своего рода небом, с чистой социал-демократической водичкой». К 1884 году он перестал читать на иврите, но теперь читал по-русски, причем в основном — о крестьянах. Из всех существовавших тогда народнических групп его больше всего привлекал умеренный «Черный передел» 7.

Лето 1874 года прошло почти безрезультатно; впоследствии некоторые народники стали еще активнее просвещать крестьян, другие обратились к более радикальным методам борьбы с царским режимом. В конце 1870-х члены радикальной партии «Народная воля» пришли к выводу, что единственным эффективным и оправданным способом смены правительства может быть физическое уничтожение чиновников, которых они считали ответственными за репрессии, — они называли свой подход «терроризмом». 24 января 1878 г., за несколько месяцев до начала дружбы Раппопорта и Житловского, Вера Засулич ранила выстрелом из пистолета петербургского градоначальника Трепова — это стало расплатой за то, что он приказал безжалостно высечь молодого арестанта, который отказался снять перед губернатором шапку. Вопреки всем ожиданиям, в апреле того же года суд присяжных оправдал Засулич, в России она стала героиней. Она послужила примером для членов «Народной воли», которые в последующие годы участвовали в других покушениях, а в 1881 г. убили царя-освободителя, императора Александра II.

Его сын и преемник Александр III жестоко подавлял любые революционные выступления; тринадцать лет его правления (1881-1894) стали периодом реакции и засилья цензуры. Сотрудники полиции, постоянно выискивавшие очередную бомбу, арестовывали и наказывали при малейшем подозрении: особенно страшили их поляки и евреи, обитавшие на западных окраинах Российской империи. При этом никакие царские вердикты были не в состоянии отвлечь внимание общественности от крестьянских проблем. Интеллигенты, проповедовавшие теорию «малых дел», пытались, как и Раппопорт, хоть как-то улучшить жизнь крестьянства: они переезжали из города на село и трудились там учителями, врачами, ветеринарами. Революционное движение, загнанное в подполье, продолжало развиваться. Собственно, государственная политика добилась обратного эффекта: загнав в жесткие рамки студентов, поляков, евреев, журналистов, правительство создало атмосферу нарастающего недовольства — его уже было не остановить никакими арестами 8. Все больше людей — рабочих и студентов, евреев, поляков и русских, причем не только в столицах, но и в провинции — начинали проявлять неповиновение.

Народники и царское правительство расходились во мнениях по очень многим вопросам, однако и те, и другие понимали, что грамотным людям легко эксплуатировать народ, по большей части невежественный. Начиная с XVI в. евреи, жившие на землях

Польши и Литвы и представлявшие собой относительно грамотное меньшинство, служили посредниками между землевладельцами и крестьянами — они управляли сельскохозяйственными угодьями, скупали урожай для перепродажи, держали, как и Хана Раппопорт, кабаки, занимались ремеслами. После разделов Польши в конце XVIII в. российская корона разом приобрела свыше полумиллиона новых подданных-евреев, которые продолжали, как и раньше, взаимодействовать с крестьянством. Российские чиновники часто взваливали вину за бедность, пьянство и бунтарство крестьян на этих алчных пройдох-нехристей. Черта оседлости была учреждена для того, чтобы оградить население, проживавшее во внутренних губерниях, от евреев, а применительно к евреям, проживавшим в самой «черте», постоянно принимались законы, ограничивавшие их контакты с крестьянами. После освобождения крестьяне лишились «покровительства» своих хозяев и, с точки зрения правительства, оказались еще более беззащитны перед еврейской эксплуатацией 9.

Для исходивших из этих предпосылок чиновников волна погромов, прокатившаяся по югу России в 1881 г., когда Раппопорт находился в Лиозно, была естественным развитием событий, поскольку они считали, что тем самым доведенные до крайности крестьяне пытаются отомстить эксплуататорам-евреям. Рассмотрев вариант, что еврейские погромы могли быть вызваны радикальной пропагандой, представители власти пришли к выводу, что в них виноваты сами евреи. В августе 1881 г. министр внутренних дел граф Игнатьев объяснил новому царю Александру III, что погромы являются результатом еврейской монополии на торговлю: «Причем, благодаря своей сплоченности и солидарности, они, за немногими исключениями, направили все свои усилия не к увеличению производительных сил государства, а к эксплуатации коренных жителей, и преимущественно беднейших классов населения, чем и вызвали с его стороны протест, высказавшийся в прискорбной форме — в насилиях». Он посоветовал императору «принять не менее энергичные меры к устранению нынешних ненормальных условий, существующих между коренными жителями и евреями, и для ограждения населения от той вредной деятельности евреев, которая... вызвала волнение». Некоторые члены «Народной воли» были согласны с логикой правительства о том, что крестьяне своими действиями наказывают евреев-угнетателей, и в народовольческой нелегальной печати появились статьи, одобрявшие погромы. В свою очередь, «Черный передел» решительно выступил против такой политики, настаивая на том, что крестьянские беды — результат бездарности правительства и экономических недочетов, а погромы только на руку режиму, поскольку раздувают межэтнические конфликты 10.

Сильное влияние на Раппопорта оказали два писателя-народника, прославившиеся безжалостной честностью в изображении крестьян: Николай Михайловский и Глеб Успенский. Михайловский сознавал, как далеки его жизненные ценности от ценностей крестьян: «У меня на столе стоит бюст Белинского, который мне очень дорог, вот шкаф с книгами, за которыми я провел много ночей. Если в мою комнату вломится “русская жизнь со всеми ее бытовыми особенностями” и разобьет бюст Белинского и сожжет мои книги, — я не покорюсь и людям деревни. Я буду драться...» После погромов 1881-1882 гг. Михайловский написал большую статью «Герои и толпа», посвященную коллективному крестьянскому насилию. Он пришел к выводу, что вина за стремление крестьян следовать за «героем» погрома или подстрекателем лежит на капитализме: «Герой, внезапно появившийся среди людей, которые... ведут бессмысленную и скудную жизнь, легко превращается для них в проявление неодолимой силы, которая лишает их способности критически мыслить, подталкивая вместо этого к бессознательному подражанию» 11.

Хотя Глеб Успенский и прославился своими безрадостными картинами жизни низших классов, однако и он верил в силу традиционного крестьянского уклада. Раппопорт был знаком с его статьей 1882 г. «Власть земли», написанной народным языком. В этой статье Успенский выражал протест против капитализма и тех изменений, которые он вносит в сельскую жизнь. Успенский был убежден, что крестьянин сохранит свою силу только до тех пор, «пока он весь, с головы до ног и снаружи до самого нутра, проникнут и освещен теплом и светом, веющими на него от матери сырой земли». Успенский пересказывает былину, в основе которой лежат эти представления о силе земли. Богатырь Святогор встречает в пути мужичка с сумочкой за плечами, но как бы быстро ни мчался конь Святогора, мужичка он нагнать не может. Потом мужичок кладет сумочку, Святогор же пытается ее поднять, но уходит по колено в землю, а сумочку приподнимает только на волос. Тяжесть сумочке придает «мать сыра земля», а мужичок — это Микула Селянинович, который черпает в этой земле силы: «Сила земли столь велика, что у богатыря кровь течет по лицу, когда он пытается приподнять сумочку всего лишь на волос, при этом народ несет эту тяжесть с такой легкостью, будто сумочка пуста» 12.

Хотя жизнь в деревне рядом с крестьянами и отвечала идеологическим чаяниям Раппопорта, учительствовал он недолго. Дочь его работодателя окрестили, чтобы выдать замуж за местного жителя. (В Российской империи нецерковного брака не существовало, а христианин не имел права переходить в иудаизм.) Ее родня продолжала регулярно с ней видеться. Сама молодая женщина испытывала двойственные чувства по поводу своего выбора: она часто приходила в родительский дом и плакала перед кивотом, в котором лежали свитки Торы. Ее страдания создавали в доме напряженную обстановку. Кончилось дело тем, что отец, в приступе ярости, выхватил у младших детей русские учебники, разорвал их и выгнал учителя — Раппопорта — из дома. Этот эпизод с его драматической развязкой, возможно, несколько приукрашен в пересказе Житловского, однако он явственно свидетельствует о том, что деревня, в которую попал Раппопорт, оказалась местом, где евреи и христиане взаимодействовали через посредство письменного слова — будь то Тора или учебник 13. Эта история многим похожа на историю в Лиозно, где романы маскилов воспринимали как угрозу традиционному укладу: она показывает, что в мире Раппопорта книги обладали неслыханной способностью расшатывать любые устои.

В марте 1885 года Раппопорт сел в поезд и отправился на юг, в еще один регион, в котором сосуществовали евреи и славяне.

Промышленное развитие Донецкого каменноугольного бассейна привело к росту этнического разнообразия тамошнего населения. Мигранты из центральных губерний России трудились в шахтах и на перерабатывающих предприятиях бок о бок с украинскими крестьянами; евреи переселялись с севера на юг и занимались ремеслом, становились письмоводителями, лавочниками, трактирщиками. К 1897 г. евреи составляли 35% населения Екатеринослава, крупнейшего города края. Отношения между евреями и христианами в горняцком краю не всегда складывались гладко: несмотря на постоянные попытки полиции не допустить насилия, в 1883 и 1892 гг. произошли страшные погромы 14.

Раппопорт прожил в Екатеринославе и неподалеку от него шесть лет, до конца 1891 г., то учительствуя в еврейских семьях, то занимаясь физическим трудом. Одновременно он продолжал свои «малые дела» — читал книги крестьянам и шахтерам, наблюдал за их жизнью, писал о них.

Периодическая смена учительского труда на физический объяснялась не идеологическими установками, а экономической необходимостью. Раппопорту случалось едва ли не голодать. Осенью 1886 г., когда полицейские принудили его выехать из пригородного села Краснополье, он жил «очень плохо, без крова, пищи и одежды, в буквальном смысле слов», пока не нашел новое место учителя. Он писал Житловскому, что хотел бы копить деньги, однако «с моим характером» это вряд ли получится — при том что уроков у него было достаточно, он зарабатывал 35 рублей в месяц. В июне 1888-го он слезно просил Житловского выслать ему 130-140 рублей, а в оплату предлагал перевести все что угодно: «мне до смерти деньги нужны, без них не вырвусь из этого омута» 15.

Поскольку «никакой другой более легкий заработок нельзя было достать», Раппопорт решил устроиться на шахту. Две недели он мотался с одной на другую, пытаясь найти место, но ему всюду отказывали; в этот момент он ощутил в себе некую внутреннюю перемену, изменение личности — то, что всегда происходило с ним при изменении внешней обстановки. Он физически закалился, привык спать на голых досках и выслушивать грубости от начальников, которые отвергали его так же невозмутимо, «как всякого русского рабочего». По Российской империи бродило множество таких босяков — они перебирались из деревни в город и обратно, искали работу, жили впроголодь. Среди них были рабочие и крестьяне, люди всех вероисповеданий. Раппопорт не был единственным русским писателем, чей творческий путь начался с бродяжничества: Максим Горький, с которым ему

впоследствии предстояло познакомиться, тоже провел 1880-е гг. в скитаниях, перебиваясь случайными заработками, проглатывая книги в целях самообразования и часто читая неграмотным, которых встречал в пути; как и Раппопорт, Горький приступит к серьезной писательской деятельности под псевдонимом, в 1892 году. А. П. Чехов описывает таких бродяг в своем рассказе «Перекати-поле» (1887): «...если суметь представить себе всю русскую землю, какое множество таких же перекати-поле, ища где лучше, шагало теперь по большим и проселочным дорогам или, в ожидании рассвета, дремало в постоялых дворах, корчмах, гостиницах, на траве под небом...» 16

Работа на шахтах хорошо оплачивалась, и желающих получить ее было много, особенно осенью и зимой, когда крестьяне освобождались от полевых работ, так что Раппопорт почти потерял надежду. Куда бы он ни обращался, ему отвечали, что он тут никому не нужен, и он начал задумываться о том, что его, как сына бедных родителей, никто и нигде не приветит. Он стал размышлять, не применима ли к нему теория Томаса Роберта Мальтуса: «Человек, пришедший в занимаемый уже мир, если родители не в состоянии прокормить его или если общество не в состоянии воспользоваться его трудом, не имеет ни малейшего права требовать какого бы то ни было пропитания, и в действительности он лишний на земле. На великом жизненном пиру нет для него места». Раппопорт впал было в отчаяние, но тут помог случай. Двое работников соляной фабрики устроили драку, и их вызвали домой в деревню, на суд. Управляющий фабрики, только что перед тем отказавший Раппопорту, пересмотрел свое решение. Узнав, что тот умеет читать, почти не пьет и — самое главное — не уйдет на лето обратно в деревню, так как уходить ему некуда, управляющий предложил ему жалование в 18 рублей в неделю за работу на соляной мельнице и спросил, может ли он приступить немедленно. Получив это предложение, Раппопорт почувствовал себя «как на пиру. Сразу хорошо и спокойно стало на душе, и под ногами почувствовалась твердая почва». Он радостно оглядел толпу рабочих, понимая, что скоро окажется одним из них. На следующее утро он встал в пять часов, чтобы выйти на работу, но оказалось, что понадобится он только через день. Вместо того чтобы провести свободное время в кабаке,

во

он попросил, чтобы его допустили в соляную шахту. Нарядчик поначалу засомневался, однако потом разрешил ему спуститься вниз. Необычайный подземный мир заворожил Раппопорта. «В первую минуту мне показалось, что я попал в какой-то сказочный подземный дворец. При свечении десятка лампочек, все кругом — и стены, и потолок, и гора [влажной соли] — блестели миллионами алмазов и поражали своей чудной красотой» 17.

Работа оказалась совсем незамысловатой, но изнуряющей. Раппопорт следил за тем, как молотую соль засыпали в мешки, оттаскивал эти мешки и взвешивал. По его подсчетам, в день он перемещал около двух тысяч мешков соли, каждый весом около 80 кг. «Передохнуть не удавалось ни полминутки. Пока оттащишь один мешок и взвесишь, уже наполнился следующий». Он обдирал о мешковину кожу, и соль, попадая в ссадины, причиняла ему невыносимую боль, однако одновременно и дезинфицировала их, так что они быстро заживали. В первые дни Раппопорта мучила страшная жажда, хотя он и пил очень много воды. Потом он привык к воздуху на мельнице и обнаружил, что вся еда, даже соленая селедка, кажется ему совсем пресной 18.

Его очень интересовали другие рабочие, особенно шахтеры. На улице и в кабаке они пели песни, Раппопорт записывал слова:

День и ночь мы работаем,

Ровно в каторге сидим,

День и ночь мы со свечами Смерть таскаем за плечами!

Работа была тяжелой, но платили за нее хорошо:

Один бог небесный с нами,

Никакой нужды не знаем! 19

Для Раппопорта и других народников эти песни служили подтверждением того, насколько беспросветна жизнь шахтеров. Успенский, читая эти песни, не обращал никакого внимания на хорошее жалование шахтеров и настойчиво твердил, что, судя по ним, оторвавшись от земли, человек неизменно приходит к отчаянию и пьянству: «Он твердо знает, что жизнь его от юных дней и до могилы будет только растрачиваться, без малейшей для него личной надобности, с самою математическою точностью; растащат ее, расщепят фабрики, заводы, шахты...» Как и

Успенский, Раппопорт видел в капитализме — двигателе горной промышленности — «темную силу», в основании которой лежит «страшная груда иссушенных человеческих костей» 20.

В 1887 году Раппопорт начал работать над статьей о горной промышленности. Да, шахтеры зарабатывали больше, чем крестьяне, однако, по его мнению, они были достойны большей жалости, поскольку их деятельность не позволяла им нигде осесть; работая в шахтах, крестьяне нравственно разлагались в неестественных для себя условиях. Опираясь на цифры и таблицы, Раппопорт показал, что шахты отрывают людей от сельского хозяйства, однако в самих шахтерских поселках пустить корни невозможно: все шахты, кроме самых больших, рано или поздно истощаются, и горнякам приходится уходить на новое место. Александр Фенин, один из местных горных инженеров, считал это обычным явлением: «Русская общественная мысль... считала жизнь “шахтеров” чуть ли не каторжной, обрушиваясь особенно на неудовлетворительность обстановки жизни». Фенин, однако, считал, что по сравнению с суровыми условиями жизни в деревне у шахтерской жизни имеются определенные преимущества, хотя число убийств, серьезных потасовок и изнасилований в Екатеринославской губернии было куда выше, чем в других урбанизированных районах России; рабочие дрались в праздники и дни получки — ради забавы или в отместку: случались и межэтнические конфликты, но чаще причиной служило беспросветное пьянство. Шахтеры из Центральной России, как правило, не привозили с собой семьи, поскольку обстановка на шахтах была более опасной, чем в деревне: то был жестокий мир алкоголя, азартных игр, проституции и насилия 21.

В шахтах, как и на заводах, крестьяне приобщались к новым веяниям: тратили деньги на одежду и еду, о каких в деревне и не слыхивали, а также начинали по-новому представлять себе свое будущее, ставя под сомнение традиционный семейный уклад, предполагавший ранний брак и неукоснительное подчинение воле отца. Каждый индивидуальный протест прокладывал дорогу к отказу от того, что народники считали неповторимой древней культурой русского крестьянства, в пользу нравственно сомнительного, зиждущегося на потребительстве «современного» образа жизни. Раппопорт, например, пишет, что хотя круглогодич

ен

ная занятость на шахте позволяет рабочим хорошо зарабатывать, они правильно поступают, не отказываясь полностью от сельскохозяйственного труда. Крестьяне продолжали дорожить своими земельными наделами, пусть и совсем маленькими, и готовы были даже отправляться в Сибирь в надежде получить больше земли. «А между тем тут же в России, в двух шагах от переселенцев, углепромышленники десятки лет предлагают народу приют и заработок — и никто на это предложение не откликается!..» Раппопорт был убежден, что крестьяне, полностью перековавшиеся в шахтеров, подпали под тлетворное влияние системы, которая норовит превратить их в спившиеся автоматы, полностью покорные воле начальства. «Все это, как тина, засасывает более слабого рабочего, пришедшего из дому с самыми лучшими намерениями, развращает его, заставляет забыть дом, семью, деревню, земледельческие интересы и превращает его в “чистого шахтера” во всем непривлекательном значении этого слова». По словам Раппопорта, шахтеры, никогда не возвращавшиеся в деревню, становились «каким-то кочующим племенем, оторванным от одного берега и не приставшим к другому» 22.

То, как Раппопорт пишет о жизни шахтеров, обнажает противоречивость его взглядов на русских и евреев. Он и сам пришел искать работу на шахте, не имея никакой привязки ни к земельному наделу, ни к определенной деревне, но то, что крестьяне находятся в точно такой же ситуации, приводило его в ужас. В Лиозно он пытался оторвать мальчишек от традиции и веры. Как утверждает Лилиенблюм, такое реформирование собственного сознания всегда болезненно, и впоследствии, описывая маскилов, Раппопорт будет прибегать к тем же словам, которыми описывал и шахтеров: ешиботники, которые научились читать по-русски, «дали целое поколение сломленных и израненных, но выживших, которые оторвались от одного берега и так и не пристали к другому» 23. Раппопорт усматривал в этой дерзновенности героизм, без которого выживание евреев невозможно в принципе, однако, встретив в среде шахтеров тот же бунтарский дух, ту же готовность бросить вызов патриархальному укладу и традиционной морали, он пришел в ужас.

Впрочем, хотя Раппопорт и критиковал образ жизни шахтеров, он первым в России собрал и записал их песни. Фольклористы той эпохи разделяли с народниками презрение к индустриализации и подлинным фольклором считали только деревенские песни и предания. Главенствовавшая «мифологическая» школа исходила из того, что задача фольклориста — собирать сохранившиеся образцы древних мифов, дабы реконструировать по ним «аутентичную» культуру древности. При том что Раппопорт, особенно в возрасте между двадцатью и тридцатью годами, разделял неприязнь народников к капитализму, он охотно признавал ценность новых песен, возникавших в индустриальной среде; он уже понял, что рождение фольклора является непрерывным процессом, а не застывшим явлением. Его новаторское расширение понятия «фольклор», в которое он включил и песни рабочих, указывает на гибкость его идеологической позиции. Готовность с сочувствием выслушивать чужие истории и песни и желание внедриться в новую для себя среду оказались в случае Раппопорта сильнее идеологических предубеждений.

Хотя Раппопорт и описывал отход шахтеров от традиционного уклада в мрачных тонах, он сам внес лепту в одно из изменений сельской жизни, обеспечив растущую доступность печатного слова. Зимой и весной 1887 г. он читал и писал письма крестьянам одного из сел Славяносербского уезда Екатеринославской губернии. Некоторые крестьяне, которым не удавалось прокормить свои семьи, подумывали о переезде за Урал или еще дальше. Им очень не хватало достоверной информации о тамошних краях, и Раппопорта изумило, как сильно воздействовали на них многочисленные слухи. Например, рассказывали о семьях, которые поехали на Амур. Они преодолели 12000 верст, оставалось еще 750, и тут они встретили возвращавшихся обратно — те сообщили, что земля на Амуре дает хороший урожай только в первый год. «Простой она хоть 12 лет — на ней уже ничего не будет расти: только раз перевернул ее, она делается как зола, даже и бурьян на ней не растет». Под влиянием этих рассказов новые переселенцы тоже повернули обратно 24.

Мечты об улучшении жизни и страх, что станет только хуже, заставляли потенциальных переселенцев выискивать письменные сведения об истинном положении дел на востоке страны. Каждое письмо от уже уехавших, каждую крупицу официальной информации читали и перечитывали, обсуждали, перетолковывали, запоминали. «И замечательно внимание, с каким крестьяне слушают этакую “бумагу”: большинство с первого разу запоминают ее со всеми подробностями, а все-таки никому не надоедает слушать ее хоть и десять раз». Еще сильнее, чем за такими бумагами, крестьяне гонялись за «предписаниями» с подписью или печатью 25.

Бедным землепашцам требовалась хоть какая-то уверенность, чтобы пойти на огромный риск — продать свои дома и вложить все деньги в дальнее путешествие в неведомые земли. Деревенские скептики поддразнивали их, говоря: «Урал — врал». Крестьяне просили грамотного Раппопорта помочь им докопаться до правды. Клим Ш-ко, безземельный крестьянин средних лет «с крайне добродушным, но каким-то замученным, страдальческим выражением лица», подошел к нему как-то с помятым и грязным листом — «Гаданием царя Соломона»[14]. На лист нужно было капать воском, а потом читать предсказание, указанное цифрой, на которую упала капля. Капля Клима упала на одно из чисел, и Раппопорт зачитал соответствующее пророчество, зная, что это полная бессмыслица. Клим, однако, слушал внимательно, и глаза его заблестели.

— Значит — хорошо? — проговорил он слегка дрожащим голосом. — Значит — слава Богу?

— Да вы, Клим, на что и о чем задумали гадать-то? — спросил Раппопорт.

Выяснилось, что Клим и несколько его односельчан написали письмо в село Петропавловка и запросили «проходной лист», который, по словам одного из переселенцев, по прибытии на Урал давал держателю право на целый ряд бесплатных товаров и привилегий: 20 десятин земли, тридцать деревьев на строительство, тридцать рублей деньгами и свободу от податей на 10 лет. Клим поведал Раппопорту о своих страхах и надеждах. Когда крестьяне говорили о переезде, в их воображении зачастую возникали апокалиптические сцены: не будет ни конца, ни краю их скитаниям. «Не знаю, как по-вашему [с точки зрения грамотных], как об этом в газетах пишут, а у нас говорят эво про какие дела: настанет время, когда народ будет ходить по миру, как муравьи: один туда, другой сюда, и никаким родом этому нельзя будет помочь. Станет трудно жить, пойдет человек на восток — и там нехорошо, пойдет на запад — и там нельзя жить». Апокалипсис был источником архетипов для крестьянских представлений о переселении: горькая вода, земля, как зола, голод. Кроме того, крестьяне верили и в мессианские слухи, рассказывали о будущем, в котором у крупных землевладельцев отберут землю и будет положен конец всякой несправедливости; может быть, даже деньги исчезнут 26.

Раппопорт пытался опровергать эти дикие сплетни, однако его очень занимало то, какую власть они имели над умами. Один вернувшийся переселенец сказал ему, что с помощью слухов можно предсказывать и даже определять будущее. Раппопорт возразил ему: «Вздор все это! Болтовня пустая!» Крестьянин ответил:

— Болтовня!.. Нет уж, это не так! Как только о чем в народе заговорят, — оно хоть сначала и кажется, что вздор, чепуха, — а потом рано ли, поздно ли, а уж выйдет точно так, как говоре-но... Болтовня! Никто ведь не верил, что крестьян-то освободят? Ан вот освободили... И про машину тоже... Нет! Уж пошла молва — так оно будет! 27

Возможно, услышав, как вернувшийся переселенец упорно доказывает силу слова, Раппопорт вспомнил про Сору из «Истории одного семейства», которая, претворив в слова свою жалобу, смогла добиться справедливости от богача Беркина. В данном случае сам Раппопорт выразил сомнение в том, что слово способно изменять действительность, зато его собеседник-крестьянин, напротив, придерживался мнения, которое сам Раппопорт зачастую и отстаивал.

Во время пребывания на юге России Раппопорт старался дать и крестьянам, и шахтерам доступ к письменному слову, которое, казалось, обладало еще большей силой, чем устное. Некоторое время спустя он ушел с соляной фабрики и вернулся к преподаванию, однако поддерживал отношения с шахтерами, писал про них и про их фольклор. Он тщательно готовился к публичным чтениям, которые устраивал для крестьян по воскресеньям или праздникам, а для шахтеров — по вечерам, после работы. Он был уверен, что, поскольку он живет той же жизнью, что и его слушатели, его присутствие не мешает им высказывать — открыто и откровенно, с использованием привычных для них оборотов — что они думают о книгах и их персонажах, людях из самых разных слоев общества. Свою собственную роль в этих чтениях он жестко регламентировал: не давал пояснений, не задавал вопросов, не прерывал не относящиеся к делу разговоры. Выбор материала он оставлял за своими слушателями и при любой возможности заменял себя другим чтецом из числа собравшихся. Суть его метода заключалась в том, что повествование определяется составом слушателей, то есть он, собственно, озвучивал подход к собиранию фольклора, который получит распространение среди этнографов только в XX веке 28.

Когда Раппопорт писал, что не задавал вопросов, не давал пояснений и стремился к тому, чтобы материал выбирали сами слушатели, он, по сути, утверждал, что снова надел маску, позволившую ему стать своим среди не похожих на него людей. В то же время он отмечал различия между своими методами и методами других интеллигентов. Публичные чтения для крестьян, организованные интеллигенцией, были обычным делом. Десятилетия, прошедшие после отмены крепостного права, все отчетливее показывали, что распространение образования пойдет крестьянам на благо, поэтому росло число школ. В то же время то, какие именно книги читают или слушают крестьяне, все больше тревожило интеллигентов. Они жаловались, что русской классике крестьяне предпочитают лубочную литературу — дешевые иллюстрированные романы о любви и приключениях. Деятели народного просвещения отдавали многие годы на регулярные чтения с крестьянами, обсуждение прочитанного, наблюдение за откликами. Учительница из Харькова Христина Алчевская даже опубликовала трехтомный сборник под названием «Что читать крестьянам» — в него вошли рассказы, которые, по ее наблюдениям, вызвали положительный отклик, а также те, которые она сама считала полезными с нравственной точки зрения 29.

Раппопорт, как и Алчевская (он ее читал и восхищался ею), пытался осмыслить свою деятельность. К весне 1889 года у него была вчерне готова книга о крестьянском чтении и крестьянской литературе. В ней он объясняет, что интеллигенты, как правило, подходят к обучению крестьян грамоте с одной из трех позиций: это стремление передать крестьянам высокую культуру самих интеллигентов; толстовское представление, что крестьянский образ жизни здоровее образа жизни интеллигентов, что крестьянам нужно подражать, а не учить их; а третья — явно ему самая близкая, народническая, — заключалась в том, что нужно избегать двух этих крайностей и посвятить себя «бескорыстному служению народу». Раппопорта всегда интересовал Толстой, но взгляды Успенского и Михайловского казались ему убедительнее. К тому моменту, когда была закончена его книга о народной грамотности, он уже извлек из работ Успенского, Михайловского и раннего Толстого урок, что народу нужен не учитель, «который стремится выстроить по-новому народную жизнь», но «просветитель, который поможет в борьбе с неблагоприятными явлениями и условиями, которые ставят ее под угрозу, который прольет свет знания на крепкие народные устои и на условия современной жизни» 30.

Это означало, что интеллигенты должны служить народу, помогая ему осмыслять его собственные традиции, так, чтобы он мог выжить, не копируя без разбору все проявления городской культуры. Чем пытаться убедить крестьян читать высокоумные книги, интеллигенты должны создавать для крестьян специальную новую литературу, используя в качестве образцов близкие крестьянам литературные формы, например жития святых. Говоря о шахтерах, Раппопорт заявлял, что они могут без ущерба для себя отказаться от современности и всего с ней связанного. Но в книге о народном чтении его подход к культурным изменениям выглядит более избирательным: он понимает, что изменения неизбежны, но хочет смягчить их воздействие и помочь крестьянам справиться с их последствиями, черпая силы в фольклоре.

Судя по тому, что пишет Раппопорт, он служил своего рода посредником между крестьянами и миром капитализма, фильтром, который задерживал вредоносные вкрапления и не давал им попасть в народ, пустым сосудом, который надлежало заполнить крестьянским содержанием, чтобы потом нести это содержание дальше, во внешний мир. Подчеркивая свои отличия от Алчевской и других интеллигентов, которые прерывали публичные чтения собственными пояснениями, а завершали вопросами, Раппопорт стремился к полному слиянию со своим сельским окружением: муха на стене, этнограф, который участвует в крестьянских разговорах, а отнюдь не учитель, который пришел этих крестьян просвещать. Мы видим человека, способного завоевать доверие крестьян, таких, как Клим Ш-ко, — этот человек засидится у крестьянина за полночь за разговорами о его нелегкой жизни и от грустных историй слезы навернутся ему на глаза 31.

Учитывая крайне напряженные отношения между христианами и евреями в горняцких районах, невольно задаешься вопросом, а мог ли еврей завоевать полное доверие крестьян; однако, когда Раппопорт пишет о разговорах с Климом, он не поминает о своем еврействе. Единственный намек прослеживается в пассаже, где некий крестьянин жалуется, что местные чиновники «Хрещены — а хуже нехристей! Еврея упросишь, а их нет...» 32

То, что Раппопорт воспроизводит эти слова, доказывает: он влился в крестьянский мир, однако продолжает замечать отношение крестьян к евреям. Предпринятая в Лиозно попытка надеть личину набожного молодого человека провалилась в силу своей неискренности, однако в деревне, судя по словам самого Раппопорта, это удавалось успешнее — возможно, потому, что попытки подстраиваться под крестьян отвечали его собственным убеждениям.

Пытаясь стать похожим на крестьян, Раппопорт следовал убеждениям Толстого об особо высокой нравственности крестьянства; в 1880-е годы Толстой однозначно сформулировал свои радикальные представления: дворяне должны жить так, как их бывшие крепостные, так же питаться, одеваться, строить семейные отношения, придерживаться тех же верований. В своей «Исповеди» (1882), которую Раппопорт прочитал в 1886-м, Толстой пришел к выводу, что у образованного человека нет иного способа достичь душевного равновесия. «В противуположность того, что я видел в нашем кругу, где вся жизнь проходит в праздности, потехах и недовольстве жизнью, я видел, что вся жизнь этих людей проходила в тяжелом труде, и они были менее недовольны жизнью, чем богатые» 33. Так, когда Раппопорт откровенно писал Житловскому о том, как он беден, хотя и много трудится, он не столько просил богатого друга о вспомоществовании, сколько обозначал свое положение в том ракурсе, который самый прославленный писатель его эпохи связывал с крестьянством и вообще со всем хорошим.

Подчеркивая то, что к своей еврейской идентичности он добавил еще и русско-крестьянскую, Раппопорт поставил под одним из писем, написанных Житловскому в 1888 г., две подписи: само письмо он подписал «Соломон» (русская форма имени Шлойме), а постскриптум — «Семен Акимович», что звучало куда более по-русски, чем «Соломон Аронович». В итоге и для Раппопорта, и для его друзей это новое имя-отчество стало символом его близости к русскому народу. Его друг-революционер Виктор Чернов писал, что шахтеры сами дали Раппопорту такое прозвание и тем самым как бы стали его крестными. В мире, в котором Остапы и Османы становились Осипами, Ибрагимы — Абрамами, Фридрихи — Федорами и Гирши — Григориями, Соломонов называли Семенами. «Тут-то Семен Раппопорт превратился в Семена Акимовича. Это новое имя он хранил как трогательное воспоминание о своем шахтерском периоде. Ибо шахтеров он успел полюбить... сколько простоты, душевной свежести и наивности!» Всю свою жизнь Раппопорт будет повторять этот рассказ о происхождении имени-отчества «Семен Акимович», и слушатели всегда будут ему верить, как поверил Чернов 34.

Новое имя-отчество стало символом чудодейственной способности Раппопорта преодолевать преграды между интеллигенцией и массами, между евреями и русским народом.

Впрочем, вряд ли чудеса случались всякий раз — как это вышло с Климом Ш-ко. Житловский относился к деятельности своего друга скептически: он был уверен, что, сколько бы тот ни старался, он не сможет органично слиться с народом, причем символом преграды между ними служит неспособность или отказ крестьян называть его по имени. «В глазах народа он оставался если не нелепым чужаком, то все равно человеком странным и удивительным. Крестьяне и рабочие не понимали, “с чем его едят”... В лицо крестьяне называли его “вона”». Шлойме/Семен Раппопорт писал Хаиму Житловскому: «Мне симпатичен народ своей простою трудовою жизнью, своей наивностью, бедностью,

правдой, отсутствием жадности и пр. и пр.». При этом он признавал, что, какое бы имя он теперь ни носил, полного слияния с народом ему достичь не удастся: «Мне нужна почва, на которой каждый мой шаг отпечатывался бы... И я остановился на русской деревне, которой наполовину уже отдался и надеюсь вскоре всецело отдаться» 35.

Чтобы полностью слиться с селянами, Семену Акимовичу пришлось бы сделать еще один шаг — креститься; это изменило бы его положение в глазах закона и тогда ему стало бы проще жить среди крестьян — как с административной, так и с культурной точки зрения.

Но уже в 1888 году Раппопорт испытывал двойственные чувства по поводу отказа от иудаизма и сам плохо понимал, кем он является, еврейским националистом или социалистом-интернационалистом. Он с неодобрением говорил о периоде своей жизни, когда «считал, что интеллигентный еврей не имеет права отдаваться одной, более близкой ему по рождению малой части своего народа и забывать об остальных». Житловскому, который уже начал заниматься специфически еврейскими проблемами, он писал, что его раздирают противоречия между положением внеэтнического «космополита»-революционера и особой национальной преданностью, прежде всего евреям: «Мне кажется, ты меня считаешь гораздо большим космополитом, чем я есть на самом деле. Во мне очень много кошачьего, иначе патриотического чувства. И не раз, и не два грыз меня национальный червь и грыз так, что я жизни не рад бывал. Но всякая такая оказия всегда оканчивалась ничем. Дело в том, что я не находил симпатичной почвы для деятельности в еврейской жизни» 36.

Свое решение работать среди крестьян он объяснял стечением обстоятельств, а не убеждениями. Если бы он нашел «симпатичную почву для деятельности», то есть возможность эффективно заниматься пропагандистской или просветительской деятельностью среди евреев, он бы этим и занялся, но поскольку это оказалось невозможно, он отдал себя работе среди крестьян, официально оставаясь при этом евреем.

Новое имя, «Семен» или «Семен Акимович», которое он будет использовать в печати и в частной переписке до конца жизни, пожалуй, больше подходило для литературного мира, чем для деревни или соляной фабрики, где Раппопорт его получил. Строго говоря, именно литература позволила Шлойме стать Семеном. Фантазию о единении с деревней, о которой вспоминают в своих рассказах его друзья, Семену проще всего было реализовать в литературном творчестве. Рассказывая о стремлении Раппопорта найти свое место на селе, и он сам, и Житловский используют образы земли и воды. Житловский пишет, что его друг хотел влиться «в поток» крестьянства, а Раппопорт в очерке «Дождь» (1887) — что отчуждение, которое он испытывает, можно преодолеть через соприкосновение с русской землей. Очерк начинается повествованием от второго лица: «ты», оказавшись в степи в засуху, видит, как гибнет урожай, и чувствует свое бессилие. Далее повествование ведется от первого лица, и мы выясняем, что нарратор ощущает себя инородным телом: «Чужой с твоей любовью и тоской! От тебя не ждут ни помощи, ни привета» 37. Но едва начинается дождь, и земля, и рассказчик преображаются: по его лицу текут дождевые капли и слезы, он счастлив и понимает, что наконец нашел свое предназначение. Центральное место в языке Раппопорта отдано земле и дождю. Это подтверждает то, что его представления о русском крестьянстве близки представлениям Глеба Успенского во «Власти земли». Раппопорт пишет о своем желании проникнуть в деревенскую почву — можно подумать, что он разделяет славянские фольклорные верования в мать сыру землю. Целительная сила дождя и почвы позволяет ему ощутить единение с землей и теми, кто ее обрабатывает.

Хотя Раппопорт и писал рассказы, в которых образованному еврею удавалось беспрепятственно вливаться в поток русской жизни, реальность и полиция не спешили воплощать его фантазию в жизнь. Неважно под каким именем, но в конце 1880-х гг. он стал одним из тех людей, о которых когда-то писал Житловскому, что они живут не «для одного своего брюха», а способны «отдаться какому-нибудь хорошему делу». Устраивая публичные чтения, выслушивая печальный рассказ Клима и помогая переселенцам разобраться с правительственными указами, он как мог старался облегчить жизнь крестьян. С точки зрения властей эта деятельность, особенно публичные чтения, являлась подозрительной. Революционеры тех лет, которые изо всех сил способствовали радикализации рабочих и крестьян, часто начинали с того, что читали им художественные тексты, не имевшие отношения к политике, а уж потом переходили к запрещенным политическим произведениям. Публичные чтения в сельской местности были делом обычным, однако с юридической точки зрения незаконным: их легализовали только в 1890-е гг., причем и тогда список разрешенных книг был строго ограничен. А значит, у полиции были все основания подозревать Раппопорта в том, что он проводит эти чтения с далеко идущими целями. Житловский тоже считал, что его друг работал среди крестьян «разумеется, в интересах социалистической пропаганды» 38.

Полиция несколько раз предпринимала по этому поводу конкретные действия. Как правило, Раппопорта просто высылали из города — так, в 1886-м его изгнали из Краснополья, а судя по многочисленным переменам адресов в течение следующих пяти лет, то же происходило и в других местах. Официальное обвинение ему было впервые предъявлено 15 ноября 1888 г. Вскоре после этого его арестовали, посадили в камеру, допросили и снова выслали. Этот эпизод, случившийся через несколько недель после его 25-го дня рождения, оказался особенно болезненным. В январе 1889 г. шок от него еще не прошел. Раппопорт пишет:

Сколько пришлось пережить и перечувствовать за последние дни: обыск, арест, тюрьма, четырехдневный допрос; потом мой собственный пересмотр возвращенных мне бумаг... Наконец, обязательнобезвыездное житье в чужом, незнакомом городе (Стародубе), без знакомых, без крова, без средств; поиски грошовых уроков, подозрительные взгляды либералов...

Полиция не нашла никаких доказательств революционной деятельности Раппопорта, однако осмотр его книг и бумаг подтвердил подозрения в «политической неблагонадежности», было решено поместить его под постоянный надзор полиции — распоряжение вступило в силу 3 сентября 1890 г. С конца 1888-го полицейские регулярно вскрывали его письма, фиксировали упомянутые там имена, адреса корреспондентов, литературные планы и влияния и даже настроение: один чиновник добросовестно отметил, что в декабре 1889 г. Раппопорт написал знакомому: «Тяжело на душе» 39.

Арест, допрос и переселение были затеяны для того, чтобы запугать Раппопорта и отвадить его от публичных чтений, однако произвели прямо обратный эффект. В январе 1891 г. начальник жандармерии Екатеринославской губернии подал рапорт о том, что Раппопорт собирает крестьян и рабочих и читает им «какие-то книжки, будто в видах просвещения темной массы». Возможно, что между 1885 и 1891 гг. у Раппопорта уже случались контакты с революционерами: группы народников и социал-демократов активно действовали в Екатеринославе, в обеих партиях было довольно много таких, как он, евреев — ассимилированных, полуобразованных, родом из Северо-Западного края; они находились в постоянном движении, меняя и место жительства, и партийную принадлежность. Как и Раппопорт, они сознавали, что евреи в Российской империи находятся в особо ущемленном положении, и при этом считали, что изменить ситуацию можно будет только после революции, которая положит конец царской власти и обеспечит гражданские права всем народам империи 40.

Полиция по малейшему поводу привлекала к ответственности всех радикалов, а уж евреев тем более, особенно после неудавшегося покушения на Александра III 1 марта 1887 года^15. Поэтому из того, что Раппопорт не оказался в длительном заключении и не был сослан в Сибирь, когда его арестовали в конце 1888-го, можно сделать вывод, что в тот момент он явно не занимался ничем противозаконным, разве что проводил публичные чтения. И все же этот опыт — арест и официальное признание его неблагонадежным — мог еще больше подтолкнуть его к революционному движению.

Со временем Раппопорт и его друзья переосмыслили историю его ареста как обряд посвящения и как подтверждение его принадлежности к радикальной революционной интеллигенции. В пересказе Житловского, во время допроса Раппопорт не упустил возможности прочитать жандарму лекцию про новейшие публикации, посвященные вопросам крестьянской грамотности. Из речей жандарма он почерпнул фольклорный сюжет: бедный музыкант встречает в лесу дикого зверя и понимает, что как только он бросит играть на скрипке, тот на него набросится. Лопается одна струна, потом другая, музыкант, объятый ужасом, играет на последней. Жандарм сказал Раппопорту, что новый его бесконечный рассказ о крестьянской грамотности напомнил ему игру этого музыканта — себя он, судя по всему, считал диким зверем 41.

Из этой версии рассказа об аресте можно заключить, что если Раппопорт и представлял угрозу для царской власти, то прежде всего как одаренный наблюдатель и рассказчик. За годы, проведенные в южных губерниях, Раппопорт уверился в том, что, развивая эти таланты и утверждаясь в роли писателя, он сможет разрешить основные свои жизненные дилеммы: место ли ему в деревне, следует ли сохранять традиционный уклад или его нужно реформировать. Перед частным учителем, а иногда и чернорабочим Соломоном Ароновичем Раппопортом стояли вопросы, ответ на которые мог дать в своих русскоязычных произведениях Семен Акимович.

В годы жизни на юге России Раппопорт много и энергично писал, почти исключительно по-русски. При этом у него не было идеологических возражений против публикаций на идише, он пытался достучаться до едва зародившегося издательского мира на этом языке. В августе 1889 г. он встретился с человеком, который впоследствии станет самым знаменитым писателем на идише. Гениальный юморист Шолом Рабинович (более известный как Шолом-Алейхем) жил тогда в Киеве и издавал собственный литературный альманах «Ди идише фолксбиблиотек», прототипом для которого послужили русские «толстые журналы», публиковавшие и художественные произведения, и публицистику. Рабиновича не увлекла идея Житловского издавать на идише мировую классику, которой поделился с ним Раппопорт; не слишком его заинтересовала и рукопись, которую ему принес Раппопорт; на Раппопорта, в свою очередь, Рабинович произвел впечатление не самое приятное: «сухой человек... дельный^16, всё ему некогда» 42.

Вне зависимости от своего отношения к книгоизданию на идише как таковому, видимо, на аскетический вкус Раппопорта богач Шолом Рабинович, который в 1889-м не только много писал, но и играл на бирже, был писателем слишком буржуазным, а его подход к литературе — слишком коммерческим. Серьезные литературные начинания Раппопорта, как и его духовные искания, оставались в сфере русского языка.

Отдельной бурной сферой жизни Раппопорта была его переписка. В 1888 г., через семь лет после отъезда из Витебска, отношения с Хаимом Житловским оставались средоточием его переживаний и страхов. Они с другом обменялись гневными посланиями, которые впоследствии уничтожили, а после примирения Раппопорт высказал в письме всю силу своих неразделенных чувств и отчаяния: «Хаим, Хаим, мне ли тебя не любить, мне ли не желать слиться с тобою в одну душу! Долгое время ты был для меня всё — ты заменял мне семью, бога, жизнь, женщину, и теперь еще ты остаешься и останешься для [меня] ближайшим человеком в жизни. Мне ли тебя не любить. Поэтому-то я и так чувствителен ко всякому твоему оскорблению меня». Его непреходящая любовь к Хаиму только усиливала гнев и ощущение отверженности: «А журить тебя все-таки буду. Не за то, что ты долго не писал, — твоя натура такова, а за то, что у тебя мало чуткости и деликатности по отношению ко мне. Понимал ли ты, знал ли ты, как я ждал твоих ответов на мои последние письма? Нет? Вот это и есть отсутствие чуткости». Заключает он письмо просьбой прислать ему денег — взамен он готов делать переводы 43.

Не меньше чем в доказательствах приязни Хаима, Раппопорт нуждался в признании своих писательских заслуг. Он очень хотел увидеть свои статьи и рассказы опубликованными и боялся, что если его слова не найдут отклика — как у друга, который заменял ему всё, так и у издателей, — жизнь окажется растраченной впустую. Осенью 1886 г. он отправил два коротких рассказа в газету — их не приняли. Осенью 1887-го он был очень расстроен, когда петербургский журнал «Северный вестник» вернул ему статью о шахтерах, на написание которой он потратил полгода. Каждый отказ его обескураживал: «Каждый такой тупой удар по нервам и по душе после нескольких месяцев лихорадочного труда и страстного ожидания, разбивал меня на недели и месяцы, так что я не мог ни за что браться, не знал, что делать. <...> Каждый раз являлась мысль “оставить все это” и направить свою жизнь на иной путь» 44.

В итоге Раппопорт решил сменить тактику: вместо того чтобы посылать рукописи «самотеком» в журналы, он, как и многие русские молодые люди с литературными амбициями, решил сперва отправить их какому-нибудь известному писателю — вдруг тот поможет доработать текст, а потом порекомендует его к публикации? 19 октября 1887 г., через четыре дня после своего 24-го дня рождения, он написал Михайловскому о своем стремлении посвятить жизнь делу народничества и служению народу. Он рассказал известному писателю об успехе «Истории одного семейства» в 1884 г. и обо всех последующих отказах. Теперь он живет на юге, где, по его словам, «не только познакомился с бытом и трудом шахтеров, но и глубоко прочувствовал всю каторжную тяжесть этой жизни и этого труда, все вопиющие, жгучие несправедливости, которыми пропитаны отношения работодателей к рабочим на рудниках». На основании этого опыта он написал очередную статью, но ее отвергли. Он в отчаянии взывает к Михайловскому, признаваясь, что только письменным творчеством может заполнить внутреннюю пустоту, которой боится сильнее всего на свете: «Благодаря многим обстоятельствам, моя жизнь сложилась так, что если исключить из нее писание, в ней образуется такая пустота, которая просто ужасает меня. А последний ответ редакции сильно поколебал мою веру в то, что я могу служить народу пером. Прошу Вас, посоветуйте мне, что мне делать с моей жизнью? Укажите мне поприще, на котором я могу принести еще больше пользы народу». В свое время он учился по произведениям Михайловского и теперь обращается к нему с мольбой: «Не откажите мне в Вашем совете. Пока я находил в себе внутреннюю поддержку, я не просил советов; но теперь мою жизнь окутал тяжелый, гнетущий мрак, из которого не нахожу исхода. Я чувствую, что упаду без нравственной поддержки, без совета кого-либо из тех, на чьих произведениях я развивался» 45. В этом письме Раппопорт пытается представить себя авторитетным источником сведений о шахтерах, преувеличивает период времени, который провел в Донбассе (четыре года, а не два с половиной), и пишет, что лично работал в шахте — в печати он это утверждение не повторит никогда.

Михайловский на письмо не ответил. Прождав почти полгода, Раппопорт решил обратиться к другому своему кумиру и в апреле 1888 г. написал Успенскому. На сей раз он избрал иную тактику, заявив, что отказался от мысли опубликовать что-то из своих произведений о шахтерах, однако ему тягостна мысль, что ужасы, которые он наблюдает вокруг себя, никогда не станут достоянием гласности: «Я так близко видел эту ужасную жизнь нескольких тысяч людей, что меня мучает мысль, что никто не знает о ней... если эта рукопись останется у меня, она меня будет терзать и мучить...» 46 Он передавал рукопись Успенскому, чтобы тот опубликовал ее в том виде, в каком сочтет нужным.

Успенский, в отличие от Михайловского, прислал неизвестному молодому автору ободряющее письмо и согласился посмотреть его рукописи. Раппопорт отправил ему две пространных статьи и одну покороче: о жизни шахтеров, о крестьянах-переселенцах и о еврейском кабаке. Успенский тут же прочитал две из них и одобрительно ответил, что нашел их «положительно прекрасными, умными, дельными и справедливыми. Только местами неправилен язык». Он был согласен с тем, что произведения Раппопорта познакомят читателей с условиями жизни на селе, однако посоветовал переработать их так, чтобы персонажи говорили не на диалекте, а на литературном русском. В рукописи о кабацкой жизни требовалось подробнее прописать фон: «Дополнить необходимо, сказать несколько слов о местности, где стоит этот кабак, о рабочем населении города и о том, каким образом и отчего выходят такие горькие пьяницы». Успенский пообещал поговорить с издателями «Русской мысли», не заинтересует ли их очерк о переселенцах 47.

Раппопорт отреагировал восторженно. Призрак бессмысленной жизни вытеснила мечта о поприще писателя — героя и общественного деятеля. Он пишет Успенскому одно длинное письмо за другим, рассказывает, как много значат его ободряющие слова. Например, Раппопорт сообщает Успенскому, что снова и снова перечитывал его письмо, а потом не в силах побороть волнение вышел на улицу, где как раз светало. Внезапно, пишет он дальше, ему все стало ясно: «Ваше письмо сказало мне, что вот оно “начинается” и начинается серьезно то светлое, райски хорошее, чего я так сильно жаждал и добивался и в осуществлении чего я уже начал было сомневаться... Я глубоко почувствовал, как я далеко еще не заслуживаю Вашего участия, что я порядочно погряз “в тину нечистую” и я далеко еще не так глубоко и страстно, как бы я желал и следовало, люблю народ». Раппопорта охватывает жгучее желание полностью посвятить свою жизнь служению народу, «всецело, всей жизнью, всей душой, всеми помышлениями и этим путем сделать свою жизнь чистой и ясной». Однако чувство блаженного единения с народом оказалось недолговечным, и про следующую часть утра он вспоминает в не столь восторженных тонах. Он услышал шум, зашел в кабак и увидел, что двое пьяных бродяг избивают третьего, послабее. Раппопорт, в толстовском духе, встал на защиту слабого. Драчуны переключились на него. Один сказал: «A-а! А тебя кто сюда звал?» — и сильно ударил его; другой последовал его примеру. «Не знаю, что бы я сделал в другое время, — пишет Раппопорт Успенскому, — но тогда у меня было так светло на душе, что эти удары нисколько не рассердили меня, но мне даже почему-то стало очень смешно» 48.

Все еще пребывая в восторженном настроении, Раппопорт сообщил про письмо Успенского Житловскому. «Что скажешь на это, дорогой, ведь это переворот в моей жизни». На самом деле переворот оказался неспешным. В конце 1880-х у Успенского появились симптомы тяжелого душевного расстройства. Ему внезапно пришло в голову покинуть Петербург и проехать по разным городам России, потом он так же внезапно вернулся домой; кроме того, у него случались приступы депрессии, когда он почти ничего не мог делать. Статью Раппопорта о шахтерах он отправил знакомому, но так и не забрал обратно. В апреле 1889 г. он включил присланные ему Раппопортом шахтерские песни в свою статью — того это обидело; Успенский извинился — он бы якобы никогда так не поступил, «если бы редакция не пристала ко мне с ножом к горлу». Он объяснил, что лечился у психиатра и по состоянию здоровья не мог уделить много времени публикации рукописей Раппопорта. Однако с помощью Успенского очерк о переселенцах все-таки вышел в начале 1890 года под названием «На новые земли», под псевдонимом «С. Видьбин» — его напечатали в, по словам Успенского, «скромном журнальчике “Труд”». Возможно, псевдоним содержит в себе намек на речку Витьбу в Витебске; Раппопорт и до этого экспериментировал с псевдонимами, связанными с его родным городом. А вот Успенский решил, что псевдоним образован от глагола «видеть» — тем самым Раппопорт подчеркивает достоверность своих сведений, полученных из первых рук 49.

Раппопорт понимал, что, если он помышляет о настоящей литературной карьере, нужно ехать на север, в Петербург, центр культурной и издательской жизни. Еще осенью 1886 г. он просил Житловского выяснить, «какие документы и бумаги нужно иметь мне для того, чтобы я имел право жить в Петербурге» 50. Раппопорт не относился ни к одной из категорий евреев, имевших право жительства в столице, но все же мечтал о переезде в Петербург. Получить нужные бумаги так и не удалось, и он решил их не дожидаться. Осенью же 1891 г. он отправился в столицу, чтобы вступить на писательское поприще.

В восприятии Раппопорта этот шаг означал, что он может теперь претендовать на новую героическую роль — такой вывод он сделал, читая произведения еврейских и русских писателей. Как Писарев и Лилиенблюм, он мыслил себя на поприще писателя-аскета, живущего вне традиционного патриархального общества и в принципе способного это общество разрушить. В то же время, как ни парадоксально, он, подобно Михайловскому и Успенскому, порой выступал защитником всего хорошего, что несет в себе традиция, и врагом капиталистической модернизации. Хотя две эти литературные модели и были основаны на разных идеологиях, обе подтверждали, что у врожденной неприкаянности Раппопорта есть свои преимущества. Его чуткость к духовной маяте и шахтеров, и маскилов — моряков, покинувших один берег и не приставших к другому, — возможно, объяснялась тем, что и он нигде не находил себе места, ни среди русских, ни среди евреев. Впрочем, этот промежуточный статус, безусловно, пошел ему на пользу как писателю.

Когда-то он говорил о контрасте между своим подростковым взглядом на мир из витебской бани и более зрелым взглядом из Екатеринославской губернии. Перебравшись из черты оседлости в Петербург, Шлойме-Занвл Раппопорт, по сути, еще больше отдалился от традиционной еврейской территории. Под псевдонимом «Семен Акимович Ан-ский», он готов был начать новый, куда более публичный этап своей жизни. Этот персонаж, понятное дело, был всего лишь художественным вымыслом, созданным из слов, которые Раппопорт произнес или написал. Тем не менее придуманный Ан-ский зиждился на том, как Раппопорт построил и прожил первую часть своей жизни, до того, как взял себе этот псевдоним. Близость Раппопорта к беднякам, надежда на то, что одинокая жизнь поможет великим свершениям, и способность воображать себя то изнутри, то снаружи любой ситуации, как в русской, так и в еврейской среде, — все это стало составными частями его писательского «я», за создание которого он всерьез принялся в конце 1891 года.

Глава 3

У РЕВОЛЮЦИОНЕРА НЕТ ИМЕНИ

Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью — революцией.

М. Бакунин, С. Нечаев. Катехизис революционера

Прибыв в начале зимы 1892 года в Петербург, Раппопорт начал воплощать в жизнь свои мечты. Почти десять лет он пытался опубликовать свои рассказы и статьи в столичной периодике, но ему раз за разом отказывали. Когда Раппопорт попал в столицу, лежавшие без движения рукописи начали выходить в журнале «Русское богатство» — его имя присутствует в семи из десяти номеров за 1892 г. Во главе этого «толстого журнала» только что встал Михайловский, превратив его в рупор народнической интеллигенции. По воспоминаниям Раппопорта, «для всей живой, честной и сознательной России “Русское богатство” было не только органом передовой печати, проводником социал-революционного народничества, но и эмблемой строгой, непреклонной принципиальности, олицетворением высшего гражданского мужества и благородства». До приезда в Петербург Раппопорт мог только мечтать о признании, особенно со стороны своих героев — радикально мыслящих русских писателей. Теперь он близко сошелся с Успенским, Михайловским, издателем Сергеем Кривенко и с их кружком интеллигентов-народников. Житловский считал, что зима и весна 1892 г., которые Раппопорт провел в Петербурге, стали «счастливейшим временем во всей его полной страданий жизни» 1.

После долгих лет неприкаянности он наконец-то оказался среди людей, которые вызывали у него восхищение. Впрочем, найти в Петербурге пристанище оказалось не так-то просто.

Обещание современного города: здесь ты сможешь преобразиться (что Раппопорт уже и проделал несколько раз) — выглядело в Петербурге заманчивее, чем где бы то ни было. Однако город далеко не всегда оправдывал такие ожидания. Жизнь его законных жителей подчинялась четким правилам и иерархиям, а полиция еще напористее, чем где-либо, стремилась искоренить всех, у кого не в порядке документы. Хотя публикации Раппопорта за 1892 г. показывают, что безвестный писатель проложил-таки себе дорогу в круг радикальной интеллигенции, после его отъезда и он, и его друзья рассказывали про этот период его жизни истории, из которых возникает ощущение, что чаемого убежища он в столице все-таки не обрел.

В январе-феврале 1892 года Раппопорт опубликовал в «Русском богатстве» «Очерк каменноугольной промышленности на Юге России». Однако перед публикацией нужно было решить одну техническую проблему — с псевдонимом. Ни «Псевдоним», которым была подписана в 1884 г. «История одного семейства», ни «С. Видьбин», использованный в «Труде» в 1890-м, автора не устраивали. Своему другу Виктору Чернову Ан-ский сказал, что пользоваться своим именем, Соломон Раппопорт, ему было «как-то стыдно», и при публикации «Истории одного семейства» он испытал облегчение, поняв, что сможет заменить его псевдонимом, — тогда он эту идею воспринял буквально и подписал повесть «Псевдоним». Впоследствии он счел такой выбор ошибочным, однако вопрос, что использовать взамен, остался открытым. Ему нравились простота и скромность псевдонимов, которые выбрали для себя его любимые писатели. «Сам подумай: тот же Успенский долго подписывался: то “Г. У.”, то “Г. Иванов”. Или Василий Павлович Воронцов: всю жизнь он был в литературе наипростейший “В. В.”. А Николай Францевич Даниэльсон? Друг-то и долговременный корреспондент самого Карла Маркса? “Николай-он”, и все. А если хочешь, так всех превзошел Добролюбов: что могло быть проще и целомудреннее его подписи: “-бов”?» Кончилось тем, что Успенский лично решил проблему своего протеже. Он выбрал инициалы имени и отчества, которыми Раппопорт пользовался среди шахтеров, «Семен Акимович». А потом «наудачу» написал: «Ан...», — подумал, добавил дефис и закончил: «-ский». «Хотите, ну, вот, хотя бы так?» — спросил он у Раппопорта. Тот вспоминает: «Я обрадовался — страшно мне это понравилось: должно быть, просто потому, что было написано его рукой и его почерком. Так вот, с тех пор и стал я С. А. Ан-ский» 2.

Приняв новое имя, молодой писатель тем самым подтвердил, что принадлежит теперь к новой общности. Когда шахтеры стали называть его «Семеном Акимовичем», это означало, что его приняли за своего; теперь же он был принят в кругу Успенского. Возможно, отказаться от фамилии «Раппопорт» его заставила неприязнь к родному отцу, а Успенский, как отец более ответственный, дал названому сыну имя, рифмовавшееся с собственным. Псевдоним стал паролем, который открыл Раппопорту двери в две новых семьи: семейство самого Успенского и сообщество авторов «Русского богатства». Ан-ский был в литературе новичком, однако, как и в Лиозно, и среди шахтеров, он с легкостью усваивал язык и манеры своего окружения. Он продемонстрировал Чернову, что знаком с русским литературным каноном, перечислив имена писателей, рядом с которыми ощущал собственную ничтожность: «Тургенев, или Писемский, или Островский». Он доказал близкое знакомство с народническим каноном, отметив, что критик Н. Добролюбов публиковался под псевдонимом «-бов», а Василий Воронцов, писавший на экономические темы, использовал аббревиатуру «В. В.». Воспользовавшись предложением Успенского, он явственно продемонстрировал новому наставнику, что разделяет идеологическую установку, заставлявшую революционеров выбирать псевдонимы определенного толка, — она состояла в стремлении не привлекать внимания к себе лично. В 1868 г. Михаил Бакунин и Сергей Нечаев составили «Катехизис революционера», где это стремление было сформулировано в самой крайней форме: «Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью — революцией» 3.

Поскольку и Ан-ский стремился к анонимности, новые товарищи поняли, что он — убежденный революционер.

Хотя писатели пользовались псевдонимами со времен древности, редко это принимало столь массовый характер, как в царской России, где оппозиция «писатель — государство» воспринималась обеими сторонами как нечто само собой разумеющееся. Чтобы не привлекать к себе внимание властей, писатели либо публиковали свои произведения без подписи, либо прибегали к псевдонимам, по которым умный читатель мог угадать, кого он читает: для псевдонимов использовались инициалы, места рождения, имена предков, смешные «иностранные» фамилии, описательные прилагательные (напр., Горький или Бедный) или даже символы (декабрист Гавриил Батеньков использовал математический символ корня из минус единицы). Во второй половине XIX в. почти все авторы радикальных журналов — «Современника» и «Отечественных записок» — печатались под вымышленными именами, которые часто выбирали или придумывали для них друзья или издатели 4. Рассказывая историю своего псевдонима, Ан-ский тем самым демонстрировал свою принадлежность к субкультуре русских литераторов-оппозиционеров.

Ан-скому больше всего нравились псевдонимы, не раскрывающие почти ничего, например, «-бов» Добролюбова, а псевдоним, придуманный для него Успенским, тоже выдавал нежелание раскрывать личность автора. И хотя Ан-ский и сказал Чернову, что буквы «А» и «Н» Успенский выбрал «наудачу», они являются первыми буквами слова «Аноним» — намек, лишь слегка прикрытый добавлением суффикса «-ский»: «Ан-ский» звучало как «господин Аноним». Новое имя полностью стирало принадлежность Раппопорта к еврейству, как, впрочем, и все остальные его свойства. Поскольку «Псевдонимом» он уже подписывался, для него было логично и дальше скрывать свое имя, став «Аноним-ским». Дефис, который он использовал на протяжении всего своего творческого пути и в русской, и в еврейской литературе, подчеркивал искусственность этого имени. Современники Ан-ского отмечали бессодержательность этого псевдонима: в 1910 г. один из авторов антисемитского «Нового времени» в статье, посвященной двадцатипятилетию литературной деятельности Ан-ского, насмешливо отметил, что тот за все эти годы не сумел придумать себе фамилию более содержательную, чем Ан-ский: если, мол, это псевдоним, то в нем чего-то не хватает 5.

При всей своей неполноте, псевдоним открыл Ан-скому доступ в круги петербургской народнической интеллигенции. Своим новым друзьям он импонировал как представитель группы,

вызывавшей у них особый интерес: интеллигенции «из народа» — грамотных полуобразованных провинциалов, которые разделяли убеждения народников-горожан, но умели говорить с крестьянами на их собственном языке и были приняты среди последних. Ан-ский был лишь одним из многих собирателей фольклора среди корреспондентов Успенского; среди них даже было несколько настоящих крестьян. Успенский старался помочь таким начинающим авторам с публикациями, поскольку верил, что нельзя игнорировать эти «небывалые прежде голоса из народной массы». Ан-ский, поначалу представившийся Успенскому рабочим, который лишь недавно начал учить русский язык, являлся именно таким «небывалым прежде голосом». Если судить по тому, с каким энтузиазмом Успенский отнесся к «Видьбину», как к очевидцу, Ан-ский сумел подать себя совершенно правильно 6.

После очерка о каменноугольной промышленности, вышедшего в январском и февральском номерах «Русского богатства», в мартовском — появился очерк Ан-ского, действие которого происходит в еврейском кабаке («Похмелье»), а с июля по октябрь были опубликованы четыре больших статьи о крестьянском чтении (два года спустя они вышли в виде книги «Очерки народной литературы»). Был принят к публикации и очерк о торговле овцами, однако его не пропустила цензура. Все эти произведения написаны в духе народничества. В статье о каменноугольной промышленности подчеркнуто, что шахты развращают наивных крестьян и губят их культуру. В «Похмелье» показано, что спиртное, которое кабатчица-еврейка продает крестьянам, ведет их к нравственной и физической деградации: она видит проблему, но решить ее не может. Книга о крестьянском чтении была посвящена вопросу о поиске подходящего материала для чтения: по мнению Ан-ского, крестьянам нужны были книги, отражавшие их собственные ценности, а не недоступные им умствования и не тексты, которые слишком стремительно увлекли бы их в современный мир. В не пропущенном цензурой очерке о торговле овцами говорится о спекулянтах, которые наживаются на крестьянах 7.

Во всех статьях, опубликованных в 1892 г., Ан-ский внушает своим читателям, что те обязаны содействовать спасению крестьян и их культуры, замедляя по мере сил распространение капитализма в сельской местности.

Статьи Ан-ского в «Русском богатстве», как и его псевдоним, служат свидетельствами успешной ассимиляции; по ним совершенно невозможно сказать, что автором их является еврей, не умевший до подросткового возраста писать по-русски. В частной переписке Ан-ский тоже очень старался представить себя человеком, верность которого делу русского крестьянства не подлежит сомнению. В письме к Успенскому от февраля 1892 г. он намеренно дистанцируется от тех евреев, которые, как подозревали народники, наживались за счет крестьян: «Я вижу одно лишь возможное решение еврейского вопроса: радикальнейшим образом отнять у евреев всякую возможность эксплуатировать население и тем более оградить от них беззащитную деревню, но вместе с этим открыть им двери земледельческого труда. Другого решения, кажется, нет» 8.

Успенскому, не испытывавшему к евреям личной неприязни, идея их перевоспитания, видимо, показалась привлекательной. Он еще раньше с большой теплотой писал о еврее-извозчике, который мечтал купить земельный надел и обрабатывать его, — письмо Ан-ского оказалось созвучно этому представлению о будущем еврее-земледельце, но Ан-ский пошел еще дальше, предлагая дать такую возможность всем евреям. В этом письме Ан-ский старательно демонстрирует Успенскому непреходящий характер своей преданности народу и идеям «Русского богатства».

В том же 1892 году Ан-ский начал работать над своими более зрелыми художественными произведениями; в их числе — «В двадцать лет», очерк о голодающем студенте. Если статьи в «Русском богатстве» свидетельствуют о том, что Ан-ский обрел идеологическое пристанище среди петербургских народников, то этот рассказ подтверждает, что одновременно он пытался вписаться и в литературную традицию Петербурга. Рассказ, по сути, воспроизводит первые главы одного из самых известных литературных произведений, местом действия которых является Петербург: романа Достоевского «Преступление и наказание» (1866). Как и Раскольников, рассказчик — нищий студент, который кормится уроками, однако у него настали трудные времена, постоянных учеников не осталось. Он тоже задолжал квартирной хозяйке и остро нуждается в деньгах — и, подобно

Раскольникову, получив небольшую сумму, немедленно отдает ее больной незнакомой женщине, матери маленьких детей. По примеру Раскольникова, он поначалу думает обратиться за помощью к приятелю-студенту, но потом отказывается от этой мысли. С Раскольниковым его объединяет еще одно: он до болезненности сосредоточен на том, что о нем подумают другие. Раскольников не может смирить гордыню и терзается угрызениями совести, когда узнает, что сестра готова ради него принести себя в жертву; рассказчик Ан-ского тоже страдает от той же гордыни и не желает принимать помощь от молодой женщины:

Несколько раз на языке была фраза: «Аннушка, дайте-ка кстати и мне перекусить», — но фраза не сходила с языка. Именно вот это: «кстати и мне» играло тут главную роль. Пришел я просить хлеба для голодных, а кстати и свой голод утолю. Нет, не могу даже у Аннушки так просить поесть! А она, как нарочно, не догадалась сама предложить мне поесть 9.

Создав героя, который, предчувствуя критику собеседника, отвечает на его воображаемые слова вместо реальных, Ан-ский использовал коронные приемы Достоевского: диалог и внутренний монолог, самообвиняющий тон молодого человека из провинции, доведенного до полубезумия искусами и опасностями большого города. Наверняка, пока Ан-ский всеми силами зарабатывал признание авторов «Русского богатства», он, как и Раскольников, не раз чувствовал на себе чужой взгляд и мучился, так как не мог догадаться, что о нем думают. Рассказ, работа над которым была начата в 1892 г., описывает искушения и невзгоды, которые Шлойме-Занвлу Раппопорту довелось испытать в Петербурге, пока он пытался стать русским писателем С. А. Ан-ским.

Главным препятствием к превращению Шлойме-Занвла Раппопорта в петербургского писателя оставалось то, что он был евреем: ему в принципе запрещено было жить в столице. Он часто рассказывал историю своей первой петербургской ночи. С вокзала он направился прямиком к Успенскому, оба допоздна просидели за разговором. И только выйдя от писателя, Раппопорт сообразил, что без права жительства в гостиницу его не поселят. Он решил до утра гулять по улицам. Около трех часов ночи, уже шатаясь от изнеможения, он вдруг услышал знакомый голос. Оказалось, что Успенский не мог заснуть, обдумывая беседу с молодым литератором, и пошел прогуляться.

— Да чего вы тут ходите? — осведомился Успенский.

— Брожу, — объяснил Раппопорт.

— Почему? Почему вы не дома?

— У меня нет дома.

— А в гостиницу?

— У меня нет права жительства...

Успенский был ошарашен. Пересказывая эту историю, Ан-ский пояснял: Успенский, в принципе, знал, что евреям разрешено жить только в черте оседлости, но впрямую с этой проблемой столкнулся впервые. Он отвел Раппопорта обратно к себе и уложил на своей кровати. Вымотанный долгими блужданиями, Раппопорт заснул, а проснувшись увидел, что Успенский сидит у кровати и плачет. С этого момента Успенский взял на себя ответственность за благополучие и литературное будущее Раппопорта 10.

Слезы Успенского и готовность писателя уступить ему свою кровать, видимо, глубоко повлияли на Раппопорта. На все встречи с людьми он откликался с открытой душой и всегда надеялся, что ответом ему будет та же степень сердечности. Реакция Успенского была для него особенно важна, поскольку его письма когда-то заставили Раппопорта взглянуть на себя по-новому, освободили его, пусть даже ненадолго, от навязчивых внутренних голосов, твердивших, что он — «неудачник, лишний человек». Еще до личной встречи он написал Успенскому: когда у меня появится случай поговорить с вами, зрелым писателем, я смогу устроить свою жизнь так, чтобы она «потеряла свой “временный” характер» 11.

Теперь у него было доказательство того, что и он сам, и его тексты сумели тронуть Успенского — в противном случае тот не предложил бы ему выспаться в своей кровати. Да, родители Житловского и Гуревича когда-то выгнали его из своих домов, но теперь ему открыли двери в куда более значимый для него дом.

На момент их знакомства Успенский был известен как автор проникновенных рассказов о жестокости крестьянской жизни, о разлагающем влиянии города, о лживости обещаний прогресса. Он был известен своим состраданием к угнетенным и воплощал в себе важнейшие достоинства интеллигента — нравственную прямоту и отказ от любых компромиссов. То, как глубоко чужие невзгоды тронули такого человека, видимо, вызвало у Раппопорта очень сильные ответные чувства, укрепив привязанность, которую он и без того испытывал к своему названому отцу. Его привязанность впоследствии распространилась и на жену и детей Глеба Успенского. Уже после того, как Раппопорт уехал из Петербурга, жена Успенского, Александра Васильевна, прислала ему новое издание книги своего мужа «Нравы Растеряевой улицы», и он просидел за чтением до половины третьего ночи, ощущая себя так, «точно приехал после долгого отсутствия в родной город и ищешь увидеть родных, знакомых, места, с которыми связаны дорогие воспоминания». У него был особый альбом с фотографиями членов семьи Успенского, и однажды он написал Александре Васильевне: «И в минуту грустную упадка духа я смотрю этот альбом, и на душе становится легче, лучше, яснее» 12.

И Ан-ский, и его друзья на протяжении многих лет неоднократно пересказывали эпизод со слезами Успенского — в результате история о том, как молодой еврей был принят в круг петербургской интеллигенции, стала общим достоянием. Слезы доказывают, что Ан-ский стал свидетелем проявления одного из самых широко известных свойств Успенского — его меланхолии. С медицинской точки зрения подавленное состояние было одним из симптомов душевной болезни писателя. Ему часто случалось проявлять свои эмоции на людях: в 1887 г., когда праздновали 25-ю годовщину его вступления на литературное поприще, он от избытка чувств не смог прочитать вслух свое последнее произведение, несмотря на громкие аплодисменты собравшейся толпы. Трудно сказать, знали ли друзья Успенского о том, что он страдает душевным расстройством — скорее всего, хронической депрессией, — однако часто упоминали его меланхолию. Впрочем, судя по их записям и опыту общения с ним, особенно на ранних стадиях заболевания, меланхолия не носила патологического характера. В. Г. Короленко писал в «Русском богатстве»: «Может быть, в этой особенной чуткости сказывалась уже близкая болезнь... Но в то время мне это не приходило в голову, тем более, что и эта печаль, и эта чуткость сливались в цельный образ, слишком привлекательный, чтобы казаться болезненным» 13.

Рассказав, как сильно известный писатель взволновался в его присутствии, Ан-ский отчетливо дал понять, что Успенский раскрыл ему свою подлинную сущность.

Эта история также представляет в новом свете «еврейский вопрос». В своих произведениях Успенский прежде всего сострадает тем, кому в России тяжелее всего, в особенности — крестьянам. Заплакав от сочувствия Ан-скому, он символически расширил рамки своей широко известной жалости к угнетенным, распространив ее на новую группу, евреев: символом ущемления их прав стало то, что им не разрешалось жить за пределами черты оседлости. Слезы Успенского поставили знак равенства между евреями и крестьянами, выявив тяготы жизни евреев и сломав стереотип, утверждавший, что евреи и сами являются угнетателями, что они только умножают беды крестьянства. В этом сюжете Ан-ский — еврей, на которого упал печальный взгляд знаменитого писателя, как бы воплощает в себе все еврейство империи. Пересказывая эту историю, Чернов выдвинул на первый план ее политический подтекст, использовав метафору из Нового Завета. Он сравнил Успенского с Фомой Неверующим, а евреев — с распятым и воскресшим Христом; описывая чувства Успенского, встретившего Ан-ского на той темной петербургской улице, Чернов цитирует Евангелие от Иоанна (20:25): впервые в жизни Успенский «вложил персты свои в раны» еврейской жизни. Чернов заканчивает рассказ в момент пробуждения Ан-ского, который видит слезы Успенского и начинает гадать: «И давно ли началось это тихое, безмолвное оплакивание чужой сиротской национальной доли?» 14

В пересказе Чернова эта история выглядит доказательством того, что петербургские народники не просто приняли Раппопорта, но приняли его как еврея, что они не усмотрели противоречия между двумя его идентичностями — еврея и русского революционера. Она отчасти созвучна очерку Раппопорта «Дождь», написанному в 1887 г., где рассказчику сначала кажется, что он никогда не найдет себе место среди крестьян, а потом его слезы смешиваются с каплями дождя, и он осознает свою сопричастность деревенской жизни; слезы Успенского тоже смогли уничтожить этнические преграды.

Кроме того, эта история вписывается и в более общий культурный контекст. Рассказывая о том, как он бродит ночью по улицам российской столицы, Ан-ский невольно ставит свое повествование в один ряд с известнейшими произведениями русской литературы. В «Медном всаднике» Пушкина, в «Шинели» Гоголя, в «Белых ночах» и в «Преступлении и наказании» Достоевского описание красоты Петербурга сочетается с описанием героя, который блуждает ночью по улицам, причем его сознание замутнено того или иного рода безумием, он бросает бессмысленный вызов всемогущему государству. Блуждания, бессонные ночи и изнеможение были подлинной частью жизни Ан-ского — потом он поделится всем этим со своим героем Хононом. При этом его начитанные собеседники, видя знакомые образы и сцены, приходили к выводу, что эта история дает Ан-скому право называться типичным петербургским писателем, то есть представителем русской интеллигенции, противостоявшей режиму и испытывавшей двойственные чувства по поводу европеизации русской жизни, символом которой являлся «град Петров» 15.

Характерно, что Ан-ский испытал отверженность, типичную для петербургских интеллигентов, именно потому, что был евреем, так как история его ночных блужданий, по сути, относится к сюжетам двух разных типов: один — русский, другой — еврейский. Это, с одной стороны, классическая петербургская повесть, а с другой — рассказ о еврее, нелегально проживающем в столице. По разным, прежде всего экономическим, причинам евреи стремились перебраться в те части России, где им запрещено было проживать, особенно в Петербург, и находили множество способов там остаться: оформляли поддельные документы, подкупали швейцаров и городовых, регистрировались как прислуга в еврейских семьях, у которых имелось право жительства, выбирали профессии, представителям которых разрешалось проживать вне черты оседлости; самым действенным способом было изменение своего статуса в глазах закона через крещение (иногда требовалось заплатить профессионалу за подготовку к сдаче положенного экзамена по катехизису) 16.

То, что Ан-ский вынужден был блуждать по улицам, пока сочувствующий нееврей не впустил его в свой дом, причислило его к жертвам царского режима, к бедным евреям, товарищам по несчастью всех бедняков Российской империи. Применявшиеся к евреям ограничения придали петербургскому тексту Пушкина и Гоголя новую окраску, превратив его из современной притчи о неприкаянности в строку из полицейского протокола. Годом ранее, в 1891-м, евреи были выселены из Москвы^17, так что страхи Ан-ского имели совершенно реальное основание. Евреи, которым Ан-ский рассказывал эту историю, наверняка подмечали в ней определенную горькую иронию, как, впрочем, и неевреи, которые — как Успенский — могли таким образом осознать, на что приходится идти евреям, чтобы остаться в столице.

Теперь уже невозможно установить, сознавал ли сам Ан-ский всю множественность смыслов своей полуночной прогулки в начале 1892 г. Упоминание «еврейского вопроса» в письме к Успенскому от февраля 1892 г. наводит на мысль, что во время их встречи несколькими неделями раньше был поднят вопрос о еврействе Раппопорта, однако в письме Ан-ский подтверждает, что евреи действительно представляют собой опасность для крестьян, и это усложняет картину, которая складывается на основании истории со слезами Успенского, а именно картину того, что евреи — прежде всего жертвы режима. Ан-ский на протяжении всей жизни пересказывал эту историю снова и снова и, видимо, постепенно пересмотрел свой взгляд на нее — как и на весь свой петербургский период.

Менялась со временем и история о том, как он выбрал свой псевдоним для «Русского богатства»: если Чернову он объявил, что «Ан-ский» символизирует для него связь с Успенским, то позднее стал утверждать, что это напоминание о его матери, Хане (Анне) Раппопорт. Он часто давал это имя своим героиням, от жалостливой кабатчицы в «Похмелье» («В глубинах») до агуны из повести «В еврейской семье». Имя Хонона из «Дибука» тоже напоминает имя матери автора. В конце концов он и сам назвался материнским именем. Впервые оно прозвучало в печати в 1902 г., когда он начал печатать стихи на идише и революционную пропаганду под новым псевдонимом 3. Синанни, то есть «сын Анны» 17.

Это имя не только объединяло его с матерью, но и указывало на еще одного «альтернативного» отца. Иногда он использовал этот псевдоним с одним «н», «Синани», тем самым напоминая о своем близком друге Борисе Синани, петербургском психиатре караимского происхождения, лечащем враче Глеба Успенского. Этот псевдоним свидетельствует о том, что Ан-ский стал осторожно отмежевываться от того образа, который был им создан в 1892 году.

Он продолжил это отмежевание, рассказывая друзьям, что псевдоним его возник в результате ошибки. Один мемуарист утверждал, что «дефис в Ан-ский — это ошибка наборщика, который принял перекладину в русском “н” за горизонтальную черточку». Эта история об опечатке, которую впоследствии повторяли снова и снова, звучит абсурдом в духе Гоголя. Судя по всему, эта маловероятная история является искаженным вариантом другой, более правдоподобной, а именно, что редакторам «Русского богатства» не понравилась фамилия Раппопорт, и тогда молодой автор предложил вариант «Анненский» — в честь своей матери. «Я хотел, — пишет он другу, — убедить мою мать, которая скорбела из-за моего ухода в чужую среду, что моя связь с нею, олицетворявшей родное еврейское происхождение, не только не порвана, а, напротив, теснее укрепится в моей будущей работе. Но ввиду того, что в “Русском богатстве” уже сотрудничал известный народник Н. Ф. Анненский, прошлось переменить на Ан-ский».

В новой интерпретации получалось, что у Ан-ского не было почти ничего общего с революционными писателями, которые стремились сохранять анонимность, чтобы служить народу и избегать внимания властей; псевдоним начал отражать личные связи, явственно отсылая к семье, а через нее — ко всему еврейскому народу. Возвращение к еврейской культуре после периода отчуждения приводит на ум древний архетип: бал-чуве, раскаявшегося, а буквально — «вернувшегося», то есть блудного сына, человека, покинувшего лоно иудаизма или совершившего грех, а потом через покаяние вернувшегося к традиции 18.

В этой истории Ан-ский изображает себя как «бал-чуве». Связав образ «раскаявшегося» со своим псевдонимом, который он использовал на протяжении всей своей творческой жизни, он утверждает, что все его произведения следует прочитывать как «возвращение» к еврейству, которое началось в 1892 г. с выбора псевдонима. Его псевдоним стал паролем, который сперва открыл ему доступ в круг петербургской интеллигенции, а впоследствии превратился в «шиболет», который давал доступ в еврейский мир.

Рассказы Ан-ского о нескольких месяцах, проведенных в Петербурге, полны и других подобных противоречий. Хотя в письме к Успенскому он и представил евреев эксплуататорами, его история о встрече с наставником говорит скорее о том, что евреи и сами — жертвы режима. Сопоставление различных историй, которые Ан-ский рассказывал о своем псевдониме, указывает на то, что связь псевдонима с именем матери обрела для него значимость в более поздний период, хотя сам он впоследствии утверждал, что видел эту связь уже в 1892 г. В определенные периоды своей жизни, особенно в 1910-х, Ан-ский, рассказывая историю своей жизни, утверждал, что полностью оторвался от еврейских корней, а потом — приблизительно после 1900-го — вернулся к ним снова. Пересказывая эпизоды 1892 г., он впоследствии сдвигал момент «возвращения» к более раннему периоду (несмотря на очевидные свидетельства об обратном) — к тому году, когда он взял себе псевдоним и всерьез вступил на литературное поприще.

Переиначивание дат и фактов свидетельствует о постоянной потребности Ан-ского создавать себя заново, дабы становиться своим все в новых сообществах. В юные годы в Витебске ему не удалось убедительно сыграть роль богатого подростка с Замковой улицы, но все последующие личины — набожный молодой человек в Лиозно, потом — простой русский рабочий в Донбассе, оказались куда удачнее. В Петербурге он смог преобразиться в представителя русской народнической интеллигенции, однако впоследствии, возвращаясь к месяцам, проведенным в столице, он стал представлять себя иначе — как еврея, занимавшегося культурной и политической деятельностью.

Переменчивость его рассказов о Петербурге тоже соответствует традиции этого города. В русской литературе Петербург принято изображать как город бесчисленных масок и фасадов, где всё предстает не тем, чем является на самом деле. Пройдя путь от репрезентации себя как человека, успешно ассимилировавшегося в Петербурге, к утверждению, что уже там он был «бал-чуве», Ан-ский попал в русло традиции, изображающей Петербург как место постоянных внутренних преображений. Собственно, само его заявление о том, что он не чувствовал себя в этом городе дома, ставит его в ряд типичных петербуржцев. В своих воспоминаниях «Шум времени» Осип Мандельштам передает свое ощущение того, что великолепие города — это мираж, «блистательный покров, накинутый над бездной». Те же ощущения можно найти у Пушкина, Гоголя, Достоевского и других писателей, которые описывали свой город как театральную декорацию, которая может в любой момент рассыпаться.

Ан-ский принадлежал к поколению русских и еврейских литераторов, для которых различие между реальностью и искусством, между частной жизнью и политикой было настолько расплывчатым, что едва существовало. Люди из его окружения принимали за данность, что литературные тексты изображают реальную жизнь их автора, а жизнь писателя является иллюстрацией к его произведениям 19.

Ан-ского эти представления характеризовали особенно точно. Как мы помним, он писал Михайловскому: «Благодаря многим обстоятельствам, моя жизнь сложилась так, что если исключить из нее писание, в ней образуется такая пустота, которая просто ужасает меня». В жизни других писателей, как правило, были элементы, выходившие за рамки их литературных и политических идеалов, у Ан-ского же не было ничего, кроме работы — ни семьи, ни дома, ни даже устоявшихся привычек. У него имелись лишь идеалы и истории, которые он о них рассказывал.

Вновь и вновь повторяя рассказ о событиях 1892 года, Ан-ский конструировал свое писательское «я», пользуясь одними и теми же приемами. Подобно двум своим самым известным современникам, писавшим на идише, Шолом-Алейхему и Менделе Мойхер-Сфориму, Ан-ский создал псевдоним, который являлся частью тщательно продуманного творческого образа. Те, кто читал

Ан-ского на русском, отличались от тех, кто читал его на идише, но и в том, и в другом случае одно оставалось неизменным: стремление Ан-ского сохранять пластичность своей творческой сущности 20.

Свой творческий образ Ан-ский создал так же, как создавал литературные тексты, — чередой безжалостных правок. Его литературное творчество никогда не выходило за пределы русской литературной традиции, а собственный образ определялся существовавшими в русской литературе типажами. Образ Ан-ского, созданный его рассказами 1892 г., вписывался в петербургскую традицию, маркируя их автора как типичного русского интеллигента, болезненно осознающего собственную неприкаянность. В то же время истории из его собственной жизни того же периода, которые Ан-ский любил пересказывать, отходят от петербургской традиции, поскольку напоминают слушателям: ущемление прав евреев не было для автора литературной условностью.

Вне зависимости от того, удалось ли Ан-скому стать типичным петербургским писателем, его пребывание в столице оказалось недолговременным. Летом 1892 г. он уехал из города, о котором столько мечтал, — чтобы вернуться только в 1906-м. Момент отъезда позволяет догадаться о его возможной причине: метафора Петербурга как лишающей рассудка бездны материализовалась прямо у него на глазах. Весной 1892 г. психическое состояние Успенского резко ухудшилось. В конце июня Синани сообщил Кривенко, что писатель страдает манией преследования и убежден, что многие его друзья убиты или покончили с собой. «К ужасу моему, исследование и внимательное наблюдение его отняли у меня всякую возможность обманывать себя надеждою на то, что авось болезнь его не так серьезна, как это показалось мне в последний мой приезд в Петербург... Боже мой, как тяжко мириться с этим фактом!» В июле Успенский был помещен в частную петербургскую лечебницу для душевнобольных, где пробыл до сентября — когда у него снова началась депрессия и он попытался покончить с собой. 21 сентября его поместили в Колмовскую психиатрическую больницу под Новгородом; за исключением краткого просветления в следующем году, он оставался в лечебницах до самой своей смерти 24 марта 1902 года 21.

Трагическая разлука с наставником, возможно, повлияла на решение Ан-ского уехать летом 1892-го из столицы.

Были и другие причины. Не исключено, что Ан-ского тревожили возможные проблемы с законом, хотя ордер на его арест будет выписан только в 1894-м, когда полиции станет известно о его деятельности за границей. Некоторым знакомым он говорил, что уехал, потому что хотел познакомиться с жизнью европейских рабочих. Помимо прочего, он хотел повидаться с Житловским, а кроме того, он испытывал романтические чувства к Маше Рейнус, двоюродной сестре Житловского, которая когда-то жила в семье своего кузена в центре Витебска. Теперь она училась в Швейцарии, Ан-ский переписывался с ней.

Проведя несколько недель в Берлине (который ему совсем не понравился), Ан-ский отправился в Берн, где воспоследовала радостная встреча с Житловским. Первые свидания с Машей прошли хорошо, однако дальше все стало развиваться совсем не так, как бы хотелось Ан-скому. В итоге Маша объявила, что по ее письмам у него сложилось превратное впечатление о ее к нему отношении. В очередной раз он попытался добиться признания от обитателя Замковой улицы, и ему в очередной раз указали на дверь 22.

Ан-ский тяжело переживал отказ Маши Рейнус. 2 октября он отправил Житловскому телеграмму с просьбой встретить его на Бернском вокзале, в которой уклончиво написал: «Получил телеграмму с требованием срочно вернуться в Россию. Это мое личное дело». Там, на вокзале, он сказал другу, что намерен вернуться в Россию, чтобы «психологически утопиться в море... бескрайнем море русского народа». Опять он, в своем воображении, уничтожал свое бывшее «я» — на сей раз ничто не должно было ему помешать. Предпосылки были ясны: Маша (а в символическом смысле — и вся семья Житловских) его отвергла, значит, нужно искать утешения в другой среде. Он даже намекал на свою готовность креститься и тем самым снять юридические преграды, отделявшие его от народа 23.

Житловский сумел переубедить Ан-ского, и вместо России тот поехал в Париж. Сам факт, что Ан-ский так легко дал себя уговорить и отправился на запад, а не на восток, удаляясь от России, а не приближаясь к ней, выглядит довольно нелепо, однако все дело в том, что цель путешествия его не очень занимала, главное было бежать. Ан-ский и по другим поводам писал, что, когда его отвергали, он тотчас же обращался в бегство. Примерно через шестнадцать лет в черновике письма к своей жене Эде Глезерман, которая в тот момент путешествовала по Европе, он выскажет те же мысли. От Эди две недели не было никаких вестей, и он написал, что если бы не получил в конце концов от нее письма, то вынужден был бы воспринять ее молчание «как разрыв со мною и уехать... Куда я сам не знал, за границу, на юг, куда-нибудь, чтобы где-нибудь в полном одиночестве переживать это поистине страшное состояние, в котором я находился» 24.

Если в тот день в октябре 1892 года, уезжая с Бернского вокзала после расставания с Рейнус, Ан-ский испытывал те же самые чувства, и если похожие чувства все еще угнетали его после госпитализации Успенского, с которой прошло всего лишь два месяца, можно сделать вывод, что он поехал в Париж в поисках совсем не того, что в этом городе искали другие приезжие. Париж 1890-х гг., на заре «La Belle Epoque», был городом кабаре и канкана, столицей европейской мысли и массовой культуры. Париж предлагал русским эмигрантам возможности заработка, политическую свободу и соблазны буржуазной культуры потребления. Ан-ский искал не этого, ему требовалось духовное пристанище. В этом городе он обрел его, как и многое другое.

Глава 4

ПРОПАГАНДИСТСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ

Если корреспонденция имеет сходство с китом, то я, как пророк Иона, лежу в утробе этого кита.

Письмо С. Ан-ского Хаиму Житловскому, 9 ноября 1898 г.

Ан-ский прибыл в Париж осенью 1892 года. Зима и лето, проведенные в Петербурге под патронажем Успенского, принесли ему долгожданный писательский успех, но Успенский заболел, и Ан-скому предстояло определиться с тем, как он будет теперь жить без наставника, в чужом городе, где у него практически не было знакомых. Он нашел два места работы: рабочим на фабрике и наборщиком в типографии, однако все равно приходилось брать в долг у Житловского. Он сильно тосковал по дому и винил самого себя в своем дурном характере. Однажды, когда настроение у него совсем испортилось, он вспомнил, как гулял по лесу с маленькой девочкой. «Она собирала ягоды и, найдя ягодку, подскакивала, крича мне радостно: “Ягодка, ягодка!” Сорвала она волчью ягодку и тоже обрадовалась. “Эта — скверная, брось!” — сказал я ей. Она посмотрела на меня, посмотрела на ягодку и спокойно ответила: “Это у тебя, брат, глаза скверные”. В том-то и дело, что глаза скверными стали». Депрессия привела к бездеятельности, писать стало трудно; вместо этого он читал, работал и наблюдал 1.

Постепенно Ан-ский вернулся к писательству, его стали печатать, но он стал остро ощущать зазор между своим идеалом писателя-героя, который служит своим пером народу, и «скверной» реальностью Парижа, основанной на конкуренции и потребительстве.

В Париже все оказалось сложнее, чем Ан-ский себе представлял. Как он писал: у каждого русского есть свой идеализированный образ французской столицы 2.

Для радикалов вроде него самого Париж все еще оставался столицей Великой французской революции — местом, где была разрушена Бастилия и восторжествовали идеалы свободы, равенства и братства. Здесь русские писатели, которых в царской России посадили бы за решетку, могли издавать книги и журналы — их потом контрабандой переправляли в Россию. Главным русским революционером в Париже был Петр Лавров: именно он сформулировал идею об обязанности образованных людей улучшать жизнь крестьян, так сильно вдохновлявшую народников. После покушения на царя в 1866 г. Лавров (не имевший к этому никакого отношения) был арестован и сослан в Вологодскую губернию, где написал свои знаменитые «Исторические письма»; потом ему удалось бежать в Западную Европу. С 1870 г. он редактировал эмигрантские журналы и публиковал многочисленные труды по философии, социологии, истории, математике и другим наукам. К моменту прибытия Ан-ского во Францию Лаврову было семьдесят с небольшим, и он был единственным представителем русской эмиграции, которым Ан-ский по-настоящему восхищался. Он, безусловно, был достоин того, чтобы стать новым ментором и покровителем Ан-ского вместо Успенского, что скоро и произошло.

Впрочем, Париж того времени вовсе не был местом торжества свободы и высоких идеалов. К моменту прибытия туда Ан-ского последний отзвук Французской революции — Парижская коммуна — давно смолк. В 1890-е гг. консерватизм французов становился все очевиднее — резонансное дело Дрейфуса полностью разделило парижское общество. И хотя французские власти с терпимостью относились к иностранцам-радикалам, в 1894 г. правительство Третьей республики вступило в союз с Российской империей, что было отмечено визитом Николая II в Париж в 1896-м.

Жизнь в Париже в конце XIX в. била ключом. В 1889 г., к открытию Всемирной выставки, было закончено строительство Эйфелевой башни, которая воплощала в себе мечту о техническом прогрессе. В 1887-м был учрежден финансируемый государством Институт Пастера, одним из директоров которого был И. И. Мечников, русский эмигрант и друг Лаврова. Другой приметой были новые виды транспорта и сообщения: в 1891 г. резко подешевели велосипеды, став по карману среднему классу; за ними последовали автомобили, теперь передвигаться можно было дальше и быстрее. В продаже появились фонографы и восковые цилиндры со звукозаписями, а в 1895 г. в одном парижском подвале было впервые показано кино. Теперь можно было видеть и слышать то, что находится на большом расстоянии, причем это оказалось доступно всем сословиям. Анри Тулуз-Лотрек и другие художники создавали яркие плакаты в технике литографии, с помощью которых заманивали посетителей в парижские кафешантаны и кабаре, где одновременно выпивали рабочие, лавочники и иностранцы. К 1896 г. на швейных машинках Зингера начали изготавливать готовое платье для мужчин, потом — для женщин. Если «современная эпоха» действительно означала уничтожение границ между разными типами людей, доступ к новым способам передвижения в пространстве и к новым слуховым и зрительным впечатлениям, то Париж воистину стал ее столицей 3.

Кроме того, в Париже жили самые разные люди — французы и эмигранты, богачи, рабочие и бедняки — и все они очень занимали Ан-ского. Между 1880 и 1925 г. во Францию прибыло около 100 тыс. евреев — эмигрантов из Восточной Европы; большинство осело в Париже, найдя работу в процветающей швейной промышленности, плотно заселив традиционный еврейский квартал Маре в Третьем округе. Как и в других местах, швейники работали на дому: дети и родители трудились вместе, используя взятые напрокат швейные машинки. Жизнь Ан-ского во многом была такой же, как и жизнь других евреев — иммигрантов из России. Он тоже занимался ручным трудом в арендованной квартире. В июне 1894 г., когда русской полиции стало известно, что именно в его парижской комнате стоит наборная касса революционной газеты «Русский рабочий», на него был выписал ордер — в случае возвращения на территорию Российской империи Ан-ского ждал арест 4.

Ан-ский провел в Париже восемь лет и как минимум десять раз менял место жительства, не покидая при этом Пятого округа на левом берегу Сены, где по четвергам русские студенты и другие эмигранты собирались на квартире у Лаврова по адресу: рю Сен-Жак, 328 — на чай с печеньем и ради длившихся всю ночь дискуссий. Как и другие иммигранты, Ан-ский часто делил свою комнатушку с родственниками, друзьями и друзьями друзей. Его зятю потребовалась операция, и он приехал в Париж; у Ан-ского жила племянница, которая училась во французском университете. То, что квартира его превратилась в своего рода «постоялый двор для знакомцев», Ан-ский окончательно осознал однажды вечером, когда, поздно вернувшись домой, обнаружил, что в его постели спят две «крепкие сибирские девицы», а на столе лежит записка, сообщающая, что они только что прибыли из родных краев. Кто-то из общих друзей сказал им, что Ан-ский всегда рад помочь, вот они и решили, что он переночует где-нибудь в другом месте, а утром придет и поможет им выправить документы, найти жилье и поступить в Сорбонну 5.

Ан-ский жаловался, что Париж его разочаровал. Парижане, с которым его сводила жизнь, не имели почти ничего общего с честным изгоем Жаном Вальжаном из «Отверженных». Его упреки в адрес Парижа лежат в русле всеобщих сетований на то, что блеск французской столицы скрывает нравственную деградацию ее обитателей. Ан-скому многое не нравилось и во Франции, и во французах: любовь к откровенным песенкам, невежество во всем, что касалось Восточной Европы, даже внешность. «Итальянцы несравненно красивее французов, среди которых редко-редко попадаются красивые, а еще реже открытые симпатичные лица». Не слишком вдохновляло и эмигрантское сообщество. «Увы, брат, в заграничной эмиграции “настоящих русских интеллигентов-революционеров” кажется ни одного не найдешь. Я, конечно, не говорю о П. Л, [Петре Лаврове], который недосягаемо высоко сравнительно со всеми, кого я знаю здесь и в России. Это в полном смысле слова святая личность». Ан-ский чувствовал, что тоскует по дому. «В чужом пиру похмелье — вот что эта жизнь для русского. Сидишь и смотришь: веселятся, волнуются, дерутся, двигают историю в некотором роде, а тебе ни тепло, ни холодно». Он чувствовал, что действительно важные исторические события происходят в другом месте, а он упускает возможность на них повлиять 6.

Несмотря на все жалобы, Ан-ский в Париже изменился, отошел как от политической бескомпромиссности, так и от непреложного аскетизма. Он всегда легко приспосабливался к новой обстановке, поэтому, несмотря на внутреннее сопротивление, приноровился и к парижской жизни, понимая, что не может полностью игнорировать здешнюю культуру потребления. Он зовет в гости Житловского, обещая: «И на тур Эйфель^18 поведу тебя, и кафе-шантаны покажу. Только приезжай. А какие здесь ха-арошие сигары есть — ай, ай, ай!» Парижские сигары действительно были куда лучше дешевых папирос, которые Хаим и Шлойме-Занвл когда-то курили на чердаке, а поделиться ими со старым другом Ан-ский хотел, чтобы закрепить прежние связи: потребление становилось для него способом налаживать контакты с людьми. Житловский подвигнул Ан-ского на еще один «буржуазный» поступок, попросив купить ему велосипед (Ан-ский рад был помочь, предупредив, впрочем: «Вообще я в этой материи абсолютно не смыслю»). Он столкнулся и с миром парижской моды, когда ему пришлось сопровождать по Парижу сибирского гостя — Агвана Доржиева, бурятского ламу с бритой головой и в желтом балахоне, который приехал в качестве официального представителя тибетского правительства. Лама спросил у Ан-ского, что ему следует надеть на ужин с членами французского правительства. Ан-ский заверил, что национальный костюм будет совершенно уместен, но лама настаивал на европейском платье, и тогда Ан-ский повел его в магазин готовой одежды. Когда ему надоело ждать, пока лама сделает выбор, он схватил с вешалки черный пиджак примерно нужного размера и приложил его к плечам ламы. Тот отпрянул, а переводчик объяснил, что Ан-ский оскорбил святого человека, поскольку в Тибете черное носят только преступники (в итоге лама купил коричневый костюм) 7.

До приезда в Париж Ан-ский пребывал в убеждении, что и ему, и другим евреям пора отказаться от своего прошлого. В Лиозно он, как мог, убеждал молодых евреев отречься от веры и образа жизни отцов и обратиться к просвещению. Однако, перебравшись в Донбасс и поселившись среди шахтеров, он изменил свои взгляды на современность. Традиционную сельскую жизнь он описывал как более здоровую в физическом и нравственном отношении, чем новое шахтерское существование, а в своей журналистской деятельности вскрывал язвы капитализма, противопоставляя его крестьянскому укладу. В Париже, где у

Ан-ского нашлись новые собеседники и он открыл для себя новый тип современности, пришлось пересмотреть прежние взгляды на новшества в культуре. Он понял, что, дабы достучаться до народа, придется принять некоторые элементы культуры потребления.

Ан-скому было уже почти 29 лет, при этом у него не было никакого формального образования, если не считать хедера. В Париже он познакомился с русскими студентами — в основном это были женщины (в России женщин в университеты не принимали) и евреи, которые не могли поступить в высшие учебные заведения из-за процентной нормы. Получать формальное образование Ан-ский не стал, однако взялся за систематическое изучение политической мысли, читая русские, немецкие, а некоторое время спустя и французские книги. Он познакомился с работами одного из основателей социологии, английского философа Герберта Спенсера, следил за дебатами социалистов о том, подходит ли для преимущественно крестьянской России историческая схема, предложенная Марксом: должна ли страна пройти через индустриализацию и развитие пролетариата, прежде чем там произойдет революция, или крестьяне благодаря своим протосоциалистическим общинным институтам в состоянии проскочить этот этап 8.

Внятные ответы он нашел в «Эрфуртской программе» Карла Каутского. Каутский изложил концепцию «исторического материализма» простым языком, подчеркнув, что двигателем истории являются экономические силы, а не мысли и действия отдельных людей: «Воздействие на экономическое развитие может быть различно; его можно ускорить или замедлить, результаты его могут быть ослаблены или усилены, сделаны более безболезненными или, напротив, более мучительными... Одно только немыслимо: приостановить, а тем более повернуть вспять общественное развитие» 9.

Положение пролетариата неизбежно будет ухудшаться, что приведет к классовой борьбе, а она — к установлению в будущем идеального социалистического общества всеобщего благосостояния.

Убежденность марксистов в том, что история неотвратимо движется к социализму, вне зависимости от действий отдельных личностей, очень раздражала друзей Ан-ского из «Русского богатства». Михайловский опубликовал серию статей, где критиковал марксистов за их самоуверенность: «сам Маркс был далеко не столь уверен в непреклонности исторического процесса, как “марксисты”». Он бранил марксистов за невежество, внутренние распри и равнодушие к человеческим страданиям, ему было глубоко чуждо их скептическое отношение к индивидуальному героизму. Михайловский утверждает, что их философия свидетельствует об искаженном представлении о реальности, о злонамеренном отрицании того факта, что некоторые люди являются «героями», которые ведут за собой, а другие — представителями толпы, которая следует за ними. Ан-ский и его друзья разделяли убеждение Михайловского, что марксисты живут в «фантастическом царстве, где метафизические тени явлений заслоняют от нас сами явления с их цветом и запахом, красотою и безобразием, подлостью и величием». По мнению социал-демократов, язвительно писал Михайловский, «нет и героев, и толпы, а есть только равно необходимые люди, в известном порядке выскакивающие из таинственных недр истории». В понимании Михайловского, понятие «герой» далеко не обязательно имело положительную окраску: на погромы 1881-1882 гг. он откликнулся анализом деструктивной роли «героев», которые стояли во главе распоясавшейся толпы. Тем не менее в своих нападках на марксистов он настаивал на том, что, по этическим соображениям, необходимо реагировать на любую несправедливость, поскольку жизнь — не театр, где можно просто сидеть и смотреть: «Но театральных билетов даром не дают, за них надо платить и, следовательно, нужно так или иначе участвовать в жизни» 10.

Несогласия между Каутским и Михайловским, между социал-демократами и народниками раскололи парижскую эмиграцию на два лагеря. Ан-ский хранил верность Михайловскому, Лаврову, «Русскому богатству», зародившемуся движению социалистов-революционеров (эсеров) и убеждению, что ход истории не является механическим процессом, а действия отдельных личностей играют в нем важную роль. Прибегая к каламбуру, он называл «социал-демократов» «нахал-демократами». Их самоуверенность его раздражала: «Ой, как я их не люблю, прости меня господи! Ну просто давлюсь, когда они начинают изрекать свои вечные истины тоном Моисея с горы... Синай». Ан-ского и его сподвижников отделяла от социал-демократов не только идеология, но и образ мыслей, он презирал последних за отсутствие понятия «честь» и пристрастие к действиям исподтишка 11.

Если социал-демократы считали, что действия отдельного человека не имеют особого значения, Ан-ский, вслед за Михайловским, делил все человеческие поступки на героические и бесчестные, добрые и дурные. Посетив Лувр, Ан-ский убедился, что политика может быть сопряжена с эстетикой. Современные работы не произвели на него особого впечатления, но ему очень понравилась «Крестьянская трапеза» братьев Ленен, на которой сельские бедняки изображены за едой в своей хижине. Такие произведения, по его словам, призывают «зрителя к жизни, поворачивают его лицом к самой страшной из сторон и заставляют его содрогнуться, заставляют его пожить несколько часов чужой жизнью, почувствовав угрызения совести» 12.

Успенский по ходу своего визита в Париж в 1872 году испытал нечто подобное; он пишет об этом в статье 1885 г.: повествователь посещает Лувр и случайно набредает на Венеру Милосскую. Глядя на нее, он претерпевает внутреннее преображение: «До сих пор я был похож (я так ощутил вдруг) вот на эту скомканную в руке перчатку. Похожа ли она видом на руку человеческую? Нет, это просто какой-то кожаный комок. Но вот я дунул в нее, и она стала похожа на человеческую руку. Что-то, чего я понять не мог, дунуло в глубину моего скомканного, искалеченного, измученного существа и выпрямило меня, мурашками оживающего тела пробежало там, где уже, казалось, не было чувствительности...» В середине 1880-х Успенский теми же словами описывал некоторых русских революционеров, образ которых тоже мог превратить «искалеченное, измученное существо» в человека. Его до глубины души потрясла Вера Фигнер, народоволка, участвовавшая в подготовке покушения на Александра II в марте 1881 г. Ее арестовали и судили в 1884-м, и Успенский послал ей во время суда записку со словами, что он ей завидует. Фигнер поняла, что «Глеб Иванович видел во мне в эти минуты цельного, нераздвоенного человека, шедшего определенной дорогой без колебаний и оглядки, имеющего что-то заветное, за что отдает все» 13.

Такое же вдохновение посетило Ан-ского в мастерской скульптора Марка Антокольского. В 1894 г. Ан-ский в письме к Синани высказал свое восторженное, но трудно воплощаемое в слова отношение к творчеству Антокольского: «Часто становится обидно и больно за слово — так оно слабо, бледно, недостаточно, часто фальшиво. Знаете Вы настроение молитвы? Когда душа с болезненным томлением тянется куда-то ввысь и хочется плакать? Разве передать это словами?» В статье 1896 г. для петербургского журнала «Новое слово» он описывает работы Антокольского — знаменитые скульптуры «Мефистофель» и «Спиноза». «Каждая из этих личностей является героем эпической борьбы, в которой, большей частью, на одной стороне — стихийная сила тьмы и застоя, на другой — светлая, только что народившаяся мысль. <...> Они — торжественный гимн бессмертному, непобедимому Духу» 14.

Воздействие живописи и скульптуры на Ан-ского и Успенского было понятно тем, кто разделял представления Л. Н. Толстого о силе искусства. В 1896 г. в статье «Что есть искусство?» Толстой утверждал, что истинное художественное произведение трогает зрителя или слушателя вне зависимости от того, хочет он этого или нет. Искусство «заражает» читателя, сообщая ему эмоции своего творца: «Искусство есть деятельность человеческая, состоящая в том, что один человек сознательно известными внешними знаками передает другим испытываемые им чувства, а другие люди заражаются этими чувствами и переживают их». Услышав, как поют крестьянки, человек мгновенно и неизбежно проникается их переживаниями. В 1890-е гг. Ан-ский считал, что всех читателей, а начинающих в особенности, нужно ограждать от текстов, которые могут привить им чуждые ценности и дурные мысли. В письме к Александре Васильевне Успенской он выражает сожаление по поводу того, что «Русское богатство» отдало свои страницы под рецензию сборника фантастических рассказов символистки Зинаиды Гиппиус. «Представить себе только, если бы подобная фиглярка осмелилась вынести в литературу свои дрянные декадентские выкрутасы во время Добролюбова! Что бы досталось ей! А теперь ничего. Нянчатся с нею. А читатель почитывает, уносится с ее ведьмами и феями к луне, где, конечно, нет голодающих, никакого долга перед народом, ничего». В этом письме Ан-ский все еще предстает петербургским народником 15.

Однако под воздействием Парижа Ан-ский начал меняться. Сильнее прочего его завораживала музыка: народные и уличные песни, песни кабаре, политические куплеты. Живя в Донбассе, он воспринимал песни шахтеров как отчетливое выражение душевной боли певцов, которым пришлось бросить деревенскую жизнь ради сурового существования на шахтах. В Париже рассматривать музыку под тем же углом оказалось невозможно. С одной стороны, уличная музыка звучала отовсюду. Пусть парижане и не были столь этически безупречны, как Жан Вальжан, они оказались такими же музыкальными, как Гаврош. Когда очередной уличный певец опускал шляпу на землю и собирал вокруг себя толпу, между исполнителем и его слушателями начиналось живое общение: «трудно разобрать, где певец, где публика». Ан-ского изумляло, как прохожие внезапно превращались в веселящихся танцоров — можно подумать, они возвращались со свадьбы. С другой стороны, радостная толпа с ее песнями в любой момент могла выказать враждебность. Еще в самом начале своей французской жизни Ан-ский услышал через окно своей съемной комнаты, как кто-то поет: «Франция для французов». Он вышел на улицу, заговорил с певцом. Тот объяснил, что в последнее время пишет песни, направленные против иностранцев, потому что «теперь на это запрос», мол, итальянцев, а в особенности евреев, мы терпеть не можем. То есть речь шла о народной песне, но она отвечала интересам рынка и взращивала ненависть. Рассказ Ан-ского об этом в записной книжке резко обрывается, как будто мир за окном его парижского жилища оказался недоступным для его понимания 16.

Ан-ский слушал известного уличного певца Аристида Брюана на Монмартре, в кабаре «Мирлитон» — тот ему не понравился. «В общем и как резюме можно сказать, что парижская новейшая песня и по содержанию, и по исполнению стоит очень низко и соответствует уровню теперешней французской жизни». Порой он ощущал, что французские народные песни посвящены прежде всего парижским беднякам. «Талантливый народ, — размышлял он, слушая. — Вообще, народ сам гораздо симпатичнее и милее своих представителей, и лучше, и чище, чем его считают». Бывали

моменты, когда в размышлениях Ан-ского об уличных песнях звучало народническое недоверие к культуре потребления. То, что, на его взгляд, являлось порнографией, у французов вызывало лишь «добродушную улыбку»; невинные на первый взгляд песни сопровождались красноречивыми жестами, причем чем больше в этих песнях было сальных намеков, тем сильнее они нравились парижанам. Ан-ский по-прежнему был так же целомудрен, как и в подростковые годы, любые непристойности его смущали. Его беспокоила собственная чувствительность, и он, по собственным словам, даже посетил «кабачок декадентов» в надежде, что с невежеством, которое мешает ему постичь «глубину и прелесть декадентов», в конце концов будет покончено. Однако почти все номера показались ему скучными и грязными, порадовался он только под конец, когда одна песня была исполнена просто и с чувством 17.

Через много лет после отъезда из Парижа Ан-ский часто говорил, что собирает материалы к большой работе, посвященной французским народным и политическим песням, или даже пишет ее 18.

Этот замысел так и не был осуществлен, однако затянувшаяся попытка осмысления этого материала, возможно, изменила представления Ан-ского как об искусстве, так и о самом себе. Французские песни заставили его задуматься о противоречиях между плотскими желаниями, которые воспевались во французской культуре, и культивируемым им образом чистого душой революционера, вынудили по-новому взглянуть на печальный опыт разрыва с Машей Рейнус, на собственную гордыню, вскормленную самоотречением в духе Рахметова. В период пребывания в Париже он постепенно начал осознавать, что искусство и телесность тесно взаимосвязаны и что, если он ставит перед собой задачу стать преуспевающим писателем, придется писать книги, которые будут продаваться.

В 1895 году Ан-ский занялся поиском литературной работы. Созданное в России по инициативе Толстого издательство «Посредник» заказало ему книгу о Франции, и он засел за работу, посещая в поисках материала Национальную библиотеку. Одновременно коллеги из «Русского богатства» попросили дать серию

ио

статей о Франции в только что возникший журнал «Новое слово». Его художественные и публицистические произведения стали выходить в легальных и нелегальных русских изданиях — он описывал парижские улицы, школы и библиотеки, музеи и художественные мастерские, а также жизнь студентов-эмигрантов. По мере продвижения литературной карьеры приходило осознание того, что он работает для рынка и начинает понимать, что нужно потребителю. Это новое самоощущение сосуществовало с желанием служить делу истины и писать о человеческих страданиях. Примирить две этих задачи Ан-скому было так же непросто, как и любому другому русскому писателю. Другой проживавший в Париже русский журналист, Николай Русанов, написал, что газетный бизнес превращает писателей-идеалистов в алчных журналистов, для которых заработок важнее служения искусству: «А тут бросишь взгляд кругом себя, на картину общей грызни в современном обществе: сколько конкурентов находится на кусок хлеба!.. Не всякий из нас герой, не всякий может стоически выносить голод и смотреть, как голодают жена и дети». Ан-ский был согласен с тем, что вне зависимости от личных идеалов писать нужно то, что отвечает интересам читателей и требованиям издателей. Объясняя устройство книжного рынка Житловскому, он называет своего старого друга наивным, поскольку тот верит, что в конечном итоге литературные произведения не являются товаром: «хоть бы сам Бог или даже Белинский издавал журнал — войти в него нельзя иным путем, как чисто коммерческим: вот товар — на, смотри: понравится — бери и делай заказы, нет — не надо. А начать с того, что я “мог бы, если бы”, и никогда конца не будет». Продолжая писательскую деятельность после ухода со сцены Успенского, Ан-ский понял, что на личные связи рассчитывать не приходится. Когда Житловский задал ему вопрос по поводу публикации в уважаемом журнале «Русский вестник», он ответил: «У меня там связей нет... <...> послал я раз статейку о “нем<ецких> библиотеках” — и они через неделю напечатали ее». Однако, когда известный ученый-эмигрант Максим Ковалевский послал туда же материал Ан-ского с личной рекомендацией, ответа пришлось дожидаться пять месяцев. «Вот тебе и протекция», — иронизирует Ан-ский 19.

В конце 1895 года Ан-ский заинтересовался еще одним литературным рынком: прессой на идише. После того как в 1889 г. Шолом-Алейхем обанкротился и его «Ди идише фолксбиблиотек» закрылась, поддерживать серьезную литературу на идише стал в Варшаве Ицхок-Лейбуш Перец: он издавал альманахи «Ди идише библиотек» («Еврейская библиотека», 1891-1895), «Йонтев-блетлех» («Праздничные листки», 1894-1896), а также выпустил сборник «Литератур ун лебн» («Литература и жизнь», 1894). Русское правительство запрещало периодику на идише, но запрет не распространялся на книги, поэтому выпуски «Йонтев-блетлех» были приурочены к еврейским праздникам, и тем самым периодичность издания была замаскирована. Перец был блестящим писателем и колоритной, харизматической фигурой, душой кружка варшавских еврейских писателей, который регулярно собирался в его квартире. Сборники он редактировал с помощью одного из членов этого кружка, Довида Пинского — тот разделял его просоциалистические взгляды. Один такой очерк, «В подвале», Ан-ский прочитал в «Литератур ун лебн» в 1895 г. — и его поразило, что на идише можно создавать серьезную литературу 20.

Это открытие заставило Ан-ского вернуться к мысли писать на идише, и в том же году он отправил Житловскому свои переводы на идиш двух стихотворений Ивана Никитина. Ан-ский предложил Перецу свой ранний роман «История одного семейства», написанный на идише, однако опубликованный в русском переводе. Тут выяснилось, что, поскольку для этого романа нашелся издатель, группа варшавских литераторов из окружения Переца, в том числе, как полагал Ан-ский, и Пинский, уже сделала перевод с русского обратно на идиш, который был опубликован под заголовком «Борьба за жизнь», без упоминания имени Ан-ского (что понятно, поскольку изначально роман вышел за подписью «Псевдоним»). В начале 1896 г. Перец отправил Ан-скому этот пиратский перевод. Пересказывая эту историю Житловскому, Ан-ский не выказывает обиды за то, что его произведение украли: «Видно, это не шарлатан какой сделал, а человек, который просто не знает, что существует “литературная собственность”. Бог с ним». Подобное отношение к «литературной собственности» имело и идеологическую, и политическую

подоплеку — в другом месте Ан-ский цитирует высказывание Лаврова на ту же тему: «Неважно, узнает ли мир о том, что автором некой идеи является именно Лавров; важно, чтобы эта идея, полезная всему человечеству, распространилась как можно шире». При этом авторское самолюбие Ан-ского все же было втайне ущемлено: он называет Переца «прохвостом», который ему не ответил и не опубликовал предложенный ему роман. «А ведь, мерзавец, радикалом когда-то был, пропаганду делал» 21.

Ан-ский не отказался от мысли писать на идише. Рассказ «Ойнег шабес» («Субботний покой»), переведенный с русского на идиш, в результате был опубликован в августе 1896 года в одном из выпусков «Йонтев-блетлех» за подписью Ш. Раппопорт. Похоже, что псевдоним «Ан-ский» в то время предназначался еще только русской аудитории. Кроме того, Пинский заказал Ан-скому брошюру на идише о «бедности и преступности». Хотя Ан-ского и раздражал «самонадеянный тон» заказчика, он, помимо работы над брошюрой, согласился перевести на идиш юдофильский рассказ В. Г. Короленко «Сказание о Флоре» для еще одного издания. В середине 1897 года Ан-ский предложил для публикации крупную повесть «В еврейской семье» — повестей он на тот момент не писал уже несколько лет. В письме Житловскому Ан-ский отмечает: «Я могу им дать рассказ из еврейской жизни “Кухарка Хана”... кажется, им подходит и по тенденции, и по форме. Только... маленькое условие, чтобы они мне раньше заплатили. А дело в том, что рассказ написан по-русски. Мне надо его перевести, обработать, для этого надо время... Если рассказ им не понравится, я им верну деньги» 22.

Ан-ский, который очень часто судил чужие поступки в категориях «хороший — плохой», о своих новых публикациях на идише говорит, не прибегая к этическому лексикону. Вместо этого он ссылается на законы рынка, упоминая, что рассказ должен подходить «и по тенденции, и по форме». Позднее Ан-ский напишет, что он никогда не был, «упаси Бог, противником идиша, не считал этот язык низким или неграмотным. И если бы тогда существовали сегодняшние “языковые тенденции”, я бы наверняка сделался страстным идишистом». Он не имел возражений против идиша как такового и охотно писал на нем, если знал, что написанное удастся опубликовать. Отношение Ан-ского к

из

идишу еще раз демонстрирует понимание сути литературного рынка, которое развилось у него в Париже 23.

Чем дольше Ан-ский жил в Париже, тем больше он находил работы. Когда весной 1895 года у Лаврова случился инсульт и он на некоторое время лишился зрения, он нанял Ан-ского в качестве личного секретаря. Попав на улице под экипаж, Лавров повредил ногу и мог ходить только в сопровождении спутника. Физическая немощь заставила его проводить почти все время в квартире, за диктовкой своих работ. Ан-ский оставался его помощником на протяжении нескольких лет, до середины 1890-х гг. — писал под диктовку, читал вслух, вел личные дела. Он проводил долгие часы в забитой книгами квартире Лаврова, которая служила эмигрантам публичной библиотекой. Работу Ан-ского у Лаврова Чернов охарактеризовал как «шестилетний университетский курс». Общение с Лавровым повлияло на круг чтения Ан-ского, на его интересы и взгляды: вслед за Лавровым, он скептически высказывался о модернизме в искусстве и утверждал, что ни идеализм, ни материализм не в состоянии до конца объяснить историю человечества. Лекции Лаврова сильно действовали на слушателей: один из них вспоминает, что «речи его особым образом воздействовали на больную совесть русского интеллигента». Возможно, тесное общение с Лавровым помогло Ан-скому обрести некоторые навыки публичных выступлений. В 1898 г. он прочитал в одном студенческом обществе лекцию о Виссарионе Белинском, проиллюстрировав ее высокотехнологичным способом — с помощью волшебного фонаря. Лекции Ан-ского становились все успешнее, потом даже стали приносить доход, и он внимательно изучал ораторскую манеру других лекторов 24.

Судя по деятельности Ан-ского в этот период, он целенаправленно приобретал навыки и связи, необходимые революционному вождю. Примерно до 1899 г. его роль в революционной работе оставалась второстепенной, однако в тот год царская охранка — давно уже знавшая о его деятельности — решила, что он заслуживает полномасштабной записи в длинном и подробном списке лиц, находящихся под наблюдением. Именно в этом году в Цюрих прибыл Виктор Чернов, уже зарекомендовавший себя как сотрудник «Русского богатства» и революционер, — с целью организовать публикацию пропагандистских материалов, предназна

ченных для распространения среди крестьян. Чернову было 25 лет, это был импозантный молодой человек, бывший студент юридического факультета, за спиной у которого уже остались тюрьма, ссылка и создание крестьянских организаций в Тамбове. То, что крестьянами он занимался больше, чем рабочими, оттолкнуло от него социал-демократов и привело к конфликту с женевским лидером социал-демократов Г. В. Плехановым. В партии Житловского, Союзе русских социал-революционеров за рубежом, к Чернову отнеслись с большей симпатией, и Ан-ский вызвался ему помочь. Его очень прельщала сама мысль о публикации литературы для крестьян. Он убедил Чернова не ограничиваться сотрудничеством с единомышленниками Житловского, но связаться и с парижскими, и с лондонскими деятелями эмиграции, чтобы получить более масштабную поддержку, выходящую за рамки одной партии 25.

Замысел Чернова строился на любимой идее Ан-ского. Газета «Русский рабочий», которую Ан-ский набирал у себя на квартире в 1894 г., предназначалась не только для рабочих, но и для крестьян; газета агитировала за грамотность и против удушающих налогов — а значит, безусловно, обращалась и к сельским жителям. И после 1894-го Ан-ский продолжал размышлять на эту тему и писал Житловскому о необходимости проводить агитацию среди крестьян. Досада на то, что он находится так далеко от поступательного движения российской истории, заставила Ан-ского всей душой воспринять затею Чернова. Ан-ский пишет Житловскому, что ему удалось убедить революционеров самого разного толка оказать Чернову поддержку: «В настоящее время в наш кружок входят: социал-революционер, народоправцы, либерал, народник. Полагаю, на основании последнего разговора с Т., что и он вступит... тогда будет и народоволец. Я ничего не имел бы против приглашать в него анархиста, человека в высшей степени деятельного» 26.

Возможно, сильнее всего Ан-ского воодушевляло сознание собственной компетентности. Имея за плечами книгу о крестьянах и чтении, он чувствовал право взять руководство на себя.

Пока Чернов с Ан-ским занимались организацией издания литературы для крестьян, Лавров, которому было уже к восьмидесяти, постепенно слабел. У него случился инсульт. Ан-ский попросил Чернова приехать в Париж и помочь в уходе за стариком. 6 февраля (25 января) 1900 г., все еще пытаясь что-то диктовать и чертя что-то рукой в воздухе, Лавров скончался. Ан-ский написал: «Вообще со мной он особенно трогательно прощался, прикладывал мою руку к губам, и за несколько мигов до смерти сказал мне: “Мой завет вам: живите хорошо. Кончается, кончается моя жизнь!”» Ан-ский подчеркивает, что Лавров до конца сохранил верность своей работе и идеалам: «До последних дней жизни он не выпускал из рук перо, продолжая борьбу за дело социализма. Он писал брошюры, давал “письма” и статьи во все русские революционные журналы, сотрудничал с французскими социалистическими журналами». Друзья Лаврова организовали публичные похороны, решив, что демонстрация может принести пользу. В колонне, с цветами в руках, шли 6000 человек; двадцать четыре русских и французских радикальных политика произнесли речи у свежей могилы на кладбище Монпарнас; произошло, что неудивительно, три стычки с полицией 27.

Похороны Лаврова сослужили русским революционерам большую службу. Собравшиеся в Париже лидеры эмиграции приняли совместное решение создать организацию, которая занималась бы изданием пропагандистских материалов для крестьянства. По воспоминаниям Чернова, «траур по Лаврову стал крестинами нашей Аграрно-социалистической лиги. Незримым крестным отцом ее наречен был дорогой покойник, а как бы душеприказчиком его по отношению к Лиге стал Семен Акимович». Организация оказалась весьма дееспособной, что не преминула отметить российская полиция. Лига обращалась не только к русским, но и к крестьянам других национальностей: революционер-украинец Феликс Волховской начал переводить пропагандистские брошюры на украинский; вдохновленный его примером Ан-ский взялся за публикацию материалов на идише 28.

Лавров сильнее, чем любой другой русский социалист его поколения, симпатизировал еврейским рабочим. В марте 1886 г. его избрали президентом Общества еврейских рабочих в Париже. На заседании Общества он произнес речь, в которой обличал антисемитизм, превозносил социалистические чаяния евреев, их выдержку и терпение, их упорное ожидание истинного мессии — свободы. Однако хотя Лавров и хвалил еврейскую культуру, он не верил в ее жизнеспособность. В письме к издателям «Дер векер» («Будильник»), лондонской социалистической газеты на идише, Лавров утверждал, что социалистическая пропаганда на идише «необходима только на нынешнем подготовительном этапе, чтобы ознакомить новоприбывших евреев, которые не знают здешнего языка, с социалистическим движением». Усилия социалистов должны быть направлены на то, чтобы «разделение рабочих по языковому принципу было устранено, так как вреда от него больше, чем пользы». Лавров был противником национализма и выступал за ассимиляцию евреев. Соответственно, работа Ан-ского в Аграрно-социалистической лиге, где идишем он пользовался исключительно в пропагандистских целях, отвечала заветам Лаврова. Впрочем, Ан-ский публиковал на идише не только пропагандистские материалы, но и рассказы, а кроме того, переводил на идиш стихи Никитина 29.

Надо сказать, что Ан-ский был далеко не единственным русским евреем-народником. Несмотря на напрашивающееся предположение, что после погромов евреи Российской империи видели в крестьянах своих врагов, многие евреи считали, что в погромах виноваты не крестьяне, а правительство. Чернов и Лавров сходились в том, что евреи-социалисты должны трудиться на благо общего — то есть крестьянского — дела. И тем не менее в привязанности Ан-ского к крестьянам Чернов усматривал нечто необычное. Успешная деятельность Ан-ского в Аграрносоциалистической лиге свидетельствовала о том, что он — талантливый организатор и умелый руководитель, однако Чернов в своих мемуарах создает куда более колоритно-еврейский образ. Он отмечает контраст между мощным телом и мускулистыми руками Ан-ского, с одной стороны, и его горящими глазами и трагическим выражением лица — с другой. «Этому лицу еще чего-то недоставало. И вдруг меня озарило: если бы к нему придать окладистую седую бороду — какой бы вышел из него величественный раввин! Какой же это Семен Акимович, да еще с неестественной прибавкой — Ан-ский! Оказалось, однако, что природное имя его проще и натуральнее — Соломон Раппопорт». Порой Ан-ский озорничал, как подросток: вскоре после знакомства с Черновым вызвал того на борцовский поединок. (Чернов одержал победу, однако Ан-ский сквитался с ним через неделю, перемазав ему во сне лицо сливочным маслом.) Чернов не единственный «испытывал всю заразительность веселой и шальной ребячливости Семена Акимовича, когда на него “накатывало”». В Ан-ском он видел воплощение парадоксальности, типичной для еврейской натуры. «Живое олицетворение этого комплекса противоречий, Семен Акимович при обсуждении привезенного мною чисто русского, мужицкого дела сам как будто перевоплощался в русского» 30.

Да, Ан-ский восхищался героями, которых запечатлел в мраморе Антокольский, ведь они полностью посвятили себя единственной цели, однако сам отличался многогранностью: умел быть шутливым и серьезным, одновременно и любил, и презирал Париж, писал революционные пропагандистские материалы для крестьян и переводил на идиш меланхолические русские стихи.

Ощущение того, что примирить свое еврейское и русское «я» Ан-скому не удастся, что между евреями и неевреями существуют неизбежные противоречия, а преграды на пути ассимиляции непреодолимы, в 1890-х гг. только нарастало. Сначала в Германии, а потом во Франции и в России произошел всплеск антисемитизма, причем доводы антисемитов строились на том, что евреи принадлежат к иной расе и по самой своей природе враждебны другим народам. Некоторые интеллигенты-народники видели в антисемитизме попытку отвлечь народ от реальных проблем. В октябре 1896 г. Ан-ский прочитал в «Русском богатстве» статью Сергея Южакова, где говорилось, что и автор, и его коллеги считают антисемитизм «не только вредным и несправедливым, но и безнравственным и постыдным» 31.

Южаков знал, что далеко не все русские с ним согласятся: хотя расовый антисемитизм и не достиг в России того же накала, что в Западной Европе, но некоторых русских смогли убедить, что ни просвещение, ни реформы не смогут устранить противоречия между евреями и крестьянами.

Когда грянуло дело Дрейфуса, дебаты об «исконных» различиях между евреями и неевреями выплеснулись со страниц интеллектуальных журналов в газеты и на улицы Франции. В октябре 1894 г. молодой офицер Альфред Дрейфус, состоятельный французский еврей из Эльзаса, был арестован за шпионаж в пользу немцев. Улики против него были неубедительны, однако трибунал вынес суровый приговор, в январе 1895 г. его разжаловали и отправили как изменника родины на Чертов остров. В 1896 г. полковник Жорж Пикар нашел доказательства того, что в шпионаже виноват не Дрейфус, а майор Фердинанд Эстер-гази, и попытался возобновить расследование, однако армейские власти предпочли заткнуть ему рот. Через год брату Дрейфуса, Матье, удалось добиться пересмотра дела. Эстергази предстал перед судом, однако в январе 1898 г. его оправдали, после чего писатель Эмиль Золя опубликовал свою знаменитую статью «Я обвиняю» — открытое письмо президенту Франции, в котором он уличил целый ряд официальных лиц в том, что они, побоявшись уронить престиж французской армии, обрекли ни в чем не повинного человека на страдания. После статьи Золя и воспоследовавшего суда над ним за клевету накал страстей достиг апогея. Французы разделились на дрейфусаров и антидрейфусаров, по всему миру возникли сторонники той или другой стороны, очень многие критиковали действия французского правительства. В сентябре 1899 г. в городе Ренне прошел новый суд над Дрейфусом, его вновь признали виновным, однако через десять дней французский президент Эмиль Лубе помиловал его 32.

Ан-ский, как и читатели во всем мире, следил за делом Дрейфуса по газетным публикациям — они одновременно и вели хронику событий, и определяли их ход. Газеты сильнее, чем когда-либо раньше, влияли на политику, выступая одни в поддержку армии, другие — Дрейфуса. Поначалу голос антидрейфусаров звучал в газетах громче. В 1892 г., когда Ан-ский приехал в Париж, Эдуард Дрюмон, уже успевший использовать идеи новейшего антисемитизма в своей книге «Еврейская Франция» (1886), основал газету «La Libre Parole» («Свободное слово»), которая высказывалась против присутствия евреев в армии и в общественной жизни. Сразу после ареста Дрейфуса в 1894 г. против него выступили не только «La Libre Parole» и католические газеты, такие как «La Croix» («Крест») и «Le Pèlerin» («Паломник»), но и более центристская пресса. В сентябре 1896 г. еще одна антидрейфусарская газета «L’Eclair» («Молния») оповестила о существовании секретного документа, на основании которого Дрейфус и был осужден. После этого открытия жена Дрейфуса Люси направила в правительство петицию с протестом против того, что ни ее мужа, ни его адвоката не поставили в известность о существовании этого документа; ее петиция была опубликована в прессе, и это вызвало сенсацию 33.

После публикации письма Люси пресса стала относиться к защитникам Дрейфуса с большей симпатией. В ноябре 1897 г. «Le Figaro» напечатала обвинение Матье Дрейфуса, брата Альфреда, в адрес Эстергази. Наибольшим весом обладали публикации Золя, который выпустил брошюру в защиту Дрейфуса и поместил статью о нем в «Le Figaro» — еще до того, как брошюра «Я обвиняю» вышла в виде отдельного выпуска журнала «L’aurore» («Рассвет»).

Нельзя сказать, что своим освобождением Дрейфус был обязан только усилиям либеральной прессы. Строго говоря, антидрейфусарские публикации выходили куда более внушительными тиражами. Тем не менее документы, опубликованные в газетах, повлияли на общественное мнение и на действия властей далеко за пределами Франции. Заграничная пресса почти единодушно поддерживала Дрейфуса. В Англии, Бельгии, Швейцарии, США и даже в России суд над Золя в 1898 г. воспринимали как пятно на чести Франции и доказательство того, что эта высокоразвитая страна пришла в упадок. Вердикт, вынесенный в Ренне в 1899-м, стал всемирной сенсацией — в Антверпене, Милане, Неаполе, Лондоне и Нью-Йорке прошли демонстрации в поддержку Дрейфуса; на защиту французских посольств была отряжена полиция, а газеты призывали к бойкоту Всемирной выставки, которая должна была пройти в Париже в 1900 году. Возмущение, в немалой степени подогретое международной прессой, и стало причиной решения помиловать Дрейфуса 34.

Ан-ский тоже заразился «дрейфусовской лихорадкой» и ежедневно читал материалы по этому делу. Когда в 1898 г. к нему в гости приехал Житловский, они засиживались за разговорами до четырех утра, однако в восемь Ан-ский уже вставал, чтобы просмотреть утренние газеты. В отличие от левой интеллигенции, читавшей только газеты, выступавшие в защиту Дрейфуса, Ан-ский покупал и антидрейфусарские издания. Житловский вспоминает, что его одновременно и ужаснул, и восхитил Анри Рошфор, который обнародовал свои фантазии — посадить ядовитых пауков в ореховую скорлупу и привязать ее Дрейфусу к

глазам. Ан-ский и сам писал еженедельные заметки о Париже для газеты «Сын отечества». Его отчеты о деле Дрейфуса были скорее импрессионистическими, чем аналитическими. Ему казалось, что это дело превратило его самого в библейского пророка: «Если писание газетных заметок подобно киту, то я, как пророк Иона, лежу у него во чреве». Он жаловался: «Впрочем, я теперь не я, а “дело Дрейфуса”, обтянутое тонкой кожицей». Он посетил суд над Золя и написал, что обвинительный приговор произвел на него неизгладимое впечатление и что в антиеврейских демонстрациях, проходивших в те дни на улицах, чувствовалось «что-то средневековое» 35.

В отличие от тех еврейских интеллигентов (самым знаменитым примером служит создатель политического сионизма Теодор Герцль), для которых дело Дрейфуса стало разоблачением истинного антисемитизма христианского мира, Ан-ский считал, что оно скорее проливает свет на специфику французской культуры, чем на положение евреев. Он видел в этом деле проявление французской склонности к восхищению физической силой, привычки видеть своего спасителя в армии, которая, в свою очередь, явилась продуктом поражения Франции в 1870 г.: «Победила сила, грубая, дикая, жестокая; победил — штык!» — писал Ан-ский. По его мнению, Дрейфус был осужден не потому, что он еврей, а потому, что в нем усмотрели опасность для армии, которая была, с точки зрения французов, важнее всего, и Золя это прекрасно понимал. Благодаря знанию психологии французов, Золя сумел затронуть верные «струны души», вызвать к жизни «чувствительность и экспансивную жалость к страждущему, которые, наверное, не проснулись бы, не имей дело указанного нами специфического характера». Золя знал, что истинной причиной дела Дрейфуса было «фанатическое поклонение штыку», а потому он решил «прямо, открыто и резко бросить вызов этому штыку во имя правосудия». Ан-ский считал Золя революционером, письмо которого «произвело впечатление брошенной бомбы». Анализ дела Дрейфуса заставил Ан-ского задуматься об общественном мнении и о попытках повлиять на него. «Проходят себе люди спокойно мимо целого моря слез, горя и страданий, не видя, не замечая их. А перед одним каким-нибудь несчастьем остановятся и разразятся целым фонтаном чувств и жалких слез». Гений Золя состоял в умении одолеть равнодушие общественности. «Пришел великий писатель своей страны и сказал это слово громко и смело, на всю Францию, на весь мир» 36.

Ход дела Дрейфуса лишь усилил разочарование Ан-ского во Франции. «Если случится революция и добрый король вновь воссядет на трон, я тебе сообщу. Если начнутся еврейские погромы и вновь учредят Святую Инквизицию, напишу и об этом... от Франции я жду всяческой дряни». В сентябре 1898 г. он написал Кривенко, что надеется передохнуть от «проклятого “дела Дрейфуса”», но понимает, что совершенно необходимо следить за его развитием. Он считал, что это дело угрожает Франции как таковой, подрывая ее престиж: «Положительно трудно рассказать, какой болью сжимается сердце при виде этой долгой агонии великой нации» 37.

В 1898 и 1899 гг. дело Дрейфуса было во Франции основной темой разговоров — семьи, клубы и профсоюзы раскалывались внутри себя на дрейфусаров и антидрейфусаров. Дрейфус стал символом очень многого: прав человека, антиклерикализма, рационализма.

И для Ан-ского образ Дрейфуса, по-прежнему заточенного на Чертовом острове, окрасился личными переживаниями. В феврале 1899 г. он присылает Житловскому письмо, в котором жалуется на работу, а потом резко переключается на любовные неурядицы. Опять в какой-то момент замаячила перспектива женитьбы, и полученный отказ он связывал со своей идеологией:

Палата, суд, лекции, газеты, корреспонденции. <...> Сижу теперь в 12 часов ночи в café, куда побежал писать вам. Дома не мог бы... от газетного мрака, в котором в конце концов задохнусь. <...> Собирался жениться, с венчанием и прочее, да не удалось. «Она» хотела, чтобы я крестился, а я ей сказал: «А что скажет Дрейфус?» Поцеловал ее и au revoir^19 — и пошел писать корреспонденции 38.

До дела Дрейфуса Ан-ский не видел в еврействе ничего героического; его не восхищала показная демонстрация принадлежности к еврейству — он не считал, что таким образом можно сказать что-то внятное или двинуть вперед историю. Но дело Дрейфуса изменило его взгляды. Золя, который интересовал

Ан-ского гораздо сильнее, чем сам Дрейфус, совершил подвиг, публично встав на защиту осужденного. Ан-ский, по сути, повторил тот же героический жест, сравнив себя с Дрейфусом, отказавшись от крещения и продемонстрировав свою верность еврейству, хотя до того не особенно его ценил.

Житловский считал, что дело Дрейфуса превратило Ан-ского, как и Герцля, из космополита-интернационалиста в еврейского националиста, заставило его по-новому взглянуть на антисемитизм и осознать, что «он тоже еврей и “они имеют в виду и меня”». Он понял, что Ан-ский внезапно стал острее ощущать враждебность к евреям со стороны французов и даже со стороны русских эмигрантов — он, используя резкие выражения, обвинил Русанова, автора дрейфусарских статей в «Русском богатстве», в антисемитизме. Однако, хотя он и оскорбил Русанова, которого недолюбливал по целому ряду причин, судя по статьям и письмам, он не чувствовал внутренней близости ни к Дрейфусу, ни вообще к французскому еврейству 39.

На дело Дрейфуса Ан-ский отреагировал скорее как писатель, чем как еврей. Сильнее всего его занимали образы, использовавшиеся в про- и антидрейфусарской прессе, а также ее способность влиять на его настроение, равно как и на настроение толпы. Примером для подражания для него стал Золя, а не Дрейфус.

Ан-ский жил в эпоху фундаментального изменения роли печатного слова. До 1880-х гг. даже во Франции читать ежедневные новости могла лишь немногочисленная элита, теперь же все большее число людей каждый день знакомилось с новостями в массовых периодических изданиях, а общественное мнение начинало формироваться на основании того, как газеты отбирали и представляли информацию 40.

В 1880-е гг., когда Ан-ский жил в Донбассе, он читал вслух неграмотным шахтерам, в кругу которых бытовало прежде всего устное слово, и его потрясало, как слухи способны покалечить человеческую жизнь. Он был убежден, что грамотность способна решить проблемы народа и уменьшить ущерб, который наносит невежество. Несколько лет спустя в Париже, просматривая «La Libre Parole», он понял, что пресса может нести в себе не меньшую опасность, чем слухи. В то же время пример Золя и публикация «Я обвиняю» свидетельствовали о том, что печать в состоянии послужить и хорошему делу. Возможно, что энтузиазм Ан-ского по поводу печатных проектов Аграрно-социалистической лиги возник из погружения в «газетный мрак» по поводу дела Дрейфуса. Это дело укрепило его убеждение в том, что точно подобранные и взвешенные слова могут влиять на чувства и поступки людей. Оно добавило ему уверенности, что написание и обнародование таких слов является героическим поступком, революционной «бомбой», вполне способной бросить вызов «штыку» антидрейфусарской французской армии — или российскому императору Николаю II.

Впрочем, в своих художественных текстах Ан-ский изображал силу печатного слова куда тоньше и ироничнее. Рассказ «Мендель Турок», начатый в 1892 г. и впервые опубликованный в 1902-м, возможно, отчасти навеян делом Дрейфуса. Повествователь — молодой «современный» еврей, он живет в белорусском местечке и дает частные уроки. Идет 1877 г., все хасиды местечка горячо интересуются идущей Русско-турецкой войной. Некоторые считают, что Россия победит, многие поддерживают турок (с евреями это бывало часто) — каждый день между дневной и вечерней молитвой в синагоге не умолкают споры о войне 41.

Мендель, двадцативосьмилетний меламед, сочувствующий туркам, узнаёт, что повествователь в состоянии разъяснить ему историю конфликта, а кроме того, как единственный человек в городе, регулярно получающий газету на русском языке, может держать его в курсе текущих событий. Когда русские берут Плевну, Мендель поначалу огорчается, однако его утешают мистические намеки о конечной победе турок, которые содержатся в Писании.

В раннем рукописном варианте описывалась встреча Менделя с повествователем десять лет спустя — к этому моменту оба, как и Ан-ский, перебрались в Париж. Поначалу Мендель возмущен низменностью (как ему кажется) парижской жизни (особенно не по душе ему статуя с обнаженной грудью — символ Франции на Площади Республики), однако он быстро привыкает к новой обстановке, находит работу на фабрике и начинает учить французский. Через полтора года он уже свободно им владеет, по ночам читает Маркса, Лассаля и Прудона; еще через два года повествователь узнает, что Мендель перебрался в Лондон и стал видным деятелем рабочего движения и популярным оратором. Этот финал демонстрирует веру в идеал революционеров — самопреобразование. Стоит Менделю уехать из местечка и погрузиться в радикальные теории, как он становится другим человеком — признанным лидером, вызывающим уважение масс. Повествователь отмечает, что эти внутренние перемены дались Менделю нелегко, однако он преуспел 42.

Мендель «Турок», не видевший причин идентифицировать себя с русскими, теперь борется за дело международного рабочего класса. В более позднем, опубликованном варианте нет столь однозначного идеологического посыла. Он завершается не речью Менделя в Лондоне, а отъездом повествователя из местечка, где он и оставляет Менделя, а тот, похоже, так и будет до конца жизни грезить о победе турок. В раннем варианте автор утверждал, что еврей может изменить себя через образование, а в опубликованном варианте 1902 г. отношение Менделя к газете повествователя окрашено иронией: он не занимается самообразованием, а ищет подтверждения своим прежним, нелепым взглядам. Менделя, который рвется читать русскоязычную газету, выписанную повествователем, Ан-ский создал по собственному подобию 43.

Симпатии Менделя к туркам показаны в ироническом ключе, однако в его взаимоотношениях с печатным словом можно проследить взгляды самого Ан-ского. Полностью погрузившись в изучение и описание дела Дрейфуса, он переработал начатый в 1892 г. рассказ, посвященный давней Русско-турецкой войне, которая вызывала столь же противоречивые отклики. Казалось бы, Ан-ский, как пропагандист и сторонник распространения грамотности, должен бы был сосредоточиться на том, что знакомство с русской газетой изменило Менделя к лучшему, поскольку печатное слово неизменно несет в себе истину и просвещение. Однако вместо этого рассказ посвящен непросвещенности Менделя, его пониманию того, что русская газета не сообщит ему полную правду, его неспособности найти турецкую газету — в конце Мендель приходит к выводу, что российскую политику проще постичь с помощью каббалистической трактовки библейских стихов, чем через чтение газет.

Дело Дрейфуса продемонстрировало Ан-скому силу и опасность печатного слова, а в 1900 г. ему пришлось столкнуться с другим мощным оружием — музейным экспонатом. Дрейфус помилован. Открылась Всемирная выставка. Российская империя привезла на нее материалы, свидетельствующие о ее богатстве и географическом многообразии. Русский павильон оказался таким большим, что его поместили не на рю де Насьон вместе с другими, а во дворце Трокадеро — «мавританские» и византийские черты этого здания хорошо сочетались с архитектурными экспонатами, которые представляли южные и восточные границы империи (турецкий дворцовый павильон, пагода). Посетители могли посидеть в вагоне, рассказывавшем о строительстве Транссибирской магистрали, которое началось в 1891 г., а завершилось только в 1905-м. За окнами проплывали пейзажи Кавказа, степей и Сибири, выполненные в технике масляной живописи. Один посетитель вспоминал: «Мы пересекали великие реки с точками плывущих бревен, мчались через могучие сосновые и лиственничные леса, проносились по бескрайним пустыням, усеянным монгольскими захоронениями». В конце «путешествия» мальчик-китаец подал пассажирам жасминовый чай и провозгласил: «Пекин!» 44

В создании российской экспозиции приняли совместное участие две противоборствующих силы: правительство, которое стремилось выставить напоказ экономическую и политическую мощь Российской империи, и политэмигранты (за ними по-прежнему пристально следила царская охранка), из которых набрали персонал для обслуживания павильона. Похоже, сотрудников, не состоявших на учете в полиции, в Париже оказался недобор; как бы то ни было, Ан-ский был убежден, что возможностью подработать в российском павильоне он обязан одному либеральному чиновнику. После закрытия выставки Ан-ский нанял группу русских студентов, членов разных революционных партий (они приязненно именовали Ан-ского «наш эксплуататор») паковать экспонаты для отправки на родину. В качестве упаковочного материала студенты использовали смятые революционные газеты и пропагандистские брошюры, в надежде, что хотя бы некоторые из них «попадут в хорошие руки». Поначалу студенты из числа социал-демократов и народников спорили о том, чью революционную литературу использовать для упаковки в первую очередь, однако в итоге оказалось, что места хватит всем 45.

Всемирная выставка имела для Ан-ского и его друзей далеко идущие последствия. Платили там хорошо (300 франков в месяц), а по результатам этой работы нашлась и другая. После выставки в Париже была создана международная школа, в задачу которой входили организация лекций и посещений других выставок; президентом был назначен бывший премьер-министр Леон Буржуа, а Ан-ский стал секретарем русского отдела. В 1901 г., уже после его отъезда из Парижа, школа была реорганизована в Русскую высшую школу общественных наук, где вплоть до 1906 г. читали лекции друзья Лаврова — Мечников, Ковалевский и Чернов 46.

Создание Высшей школы общественных наук говорит о том, что люди самых разных политических убеждений интересовались дальними странами и их обитателями. Дабы продемонстрировать размер и богатство своей страны, русское правительство использовало виды Сибири и Кавказа, тогда как для обществоведов левого толка из окружения Ан-ского народы, населявшие окраины Российской империи (как и других империй), представляли иной интерес: они служили предметом научного изучения, целью которого было отыскать политический смысл в их, на первый взгляд, отсталом общественном устройстве, которое социалисты считали протосоциализмом. Ан-ского, как и его друзей, очень занимали «примитивные» народы и их образ жизни. Он следил за созданием Института социологии Рене Вормсом в 1894 г. и поддерживал тесные отношения с Ковалевским, одним из его соучредителей. Больше всего Ан-ский узнал о «примитивных» народах восточной части Российской империи. Через Лаврова он познакомился с Григорием Потаниным, известным автором книг о Сибири и Средней Азии, видным путешественником и этнографом, — в Париже тот занимался исследованием взаимосвязей между европейской литературой и евразийскими эпосами. Потанин был основателем сибирского областничества, культурным и политическим радикалом, ратовавшим за усиление автономии Сибири. Вскоре после их знакомства Потанин переехал в маленькую квартирку Ан-ского. Его страсть к этнографии произвела на Ан-ского сильное впечатление 47.

Благодаря близкой дружбе с Потаниным Ан-ский с особым вниманием наблюдал за представителями разных экзотических народностей. В 1900 г. в Бордо он оказался в варьете, где, к своему удивлению, увидел людей, которых поначалу принял за своих соотечественников — подданных русского царя: «Эскимосы, мужчины и женщины, в своих шкурах, сидели и внимательно смотрели пьесу». Он попытался заговорить с ними по-русски, однако они его не поняли; на сальные реплики некоторых посетителей-французов они тоже не реагировали. Потом он завел разговор с сидевшим с ними рядом антрепренером «представлений», и тот пояснил, что привез их с полуострова Лабрадор на востоке Канады, вместе с несколькими десятками индейцев, чтобы показывать в Англии, Германии, Австрии и Франции. В труппе «целая эскимосская деревня» с собаками и чумами, инуиты дают представление, демонстрируют, как ходят на лыжах, охотятся на тюленей, играют в мяч, рассекают кнутом монеты и так далее. Владелец труппы жаловался на то, что среди французов интерес к этому зрелищу меньше, чем среди немцев, а еще сознался, что инуиты страшно страдают от жары: двое уже умерли, их тела отправили обратно на Лабрадор. «Знаете, они как дети, — сказал он Ан-скому, — совершенно не понимают, что вокруг них происходит, но очень умные, спокойные, добрые и сердечные. Вымирают. Теперь их всего 3000 человек. У них в языке всего 2000 слов. Но они научились говорить. Только у них путаются английские и французские слова. Видите вот ту девочку? — указал он на ребенка лет трех. — Она дочь офицера-француза и эскимоски. Замечательно способный и умный ребенок». Ан-ский пошел посмотреть представление, оно произвело на него тягостное впечатление. «Тяжело было видеть все это» 48.

Изображая инуитов людьми, в отличие от французов, добродетельными, Ан-ский повторял мысли социалистов, которые полагали, что современный человек станет лучше, если уподобится «примитивным народам». Однако Ан-ский не просто восхитился «наивности» инуитов, но и выяснил, как именно они попали в Бордо, в каких тяжелых условиях им приходится жить, как они страдают от жары — и пришел к выводу, что «все это очень бедно, очень жалко и в конце концов обидно и жестоко». Он отметил, что спектакли с участием инуитов даже не способствуют просвещению: зрителей совсем не интересуют их песни и охотничьи приемы. Ан-скому сразу же бросились в глаза недостатки такого соприкосновения инуитов и французов, которое, в принципе, могло бы нравственно обогатить последних. Он не стал фантазировать о том, что демонстрация обычаев примитивной народности может добавить энергии и чистоты в упадочную западную культуру, его интерес вызвало то, почему это взаимодействие не состоялось или привело к нежелательным результатам. Здесь, как и в других своих сочинениях, он амбивалентно подходит к дихотомии «примитивный — упадочный» и даже ставит под вопрос убежденность своей эпохи в дегенеративности французской культуры. Вместо того чтобы принять на веру антропологические представления своих современников — сторонников теории эволюции — и увидеть в инуитах просто примитивных людей, чей пример способен многое дать представителям более высокоразвитой цивилизации, Ан-ский пытается понять, как это лицедейство выглядит в глазах инуитов 49.

Как и в те дни, когда он читал вслух крестьянам, он прежде всего хотел понять, что бы сделали или сказали его собеседники, если бы перед ними не было этнографа.

Об этнографических исследованиях и их воздействии Ан-ский будет размышлять до конца жизни. Дело Дрейфуса оставило у него ощущение «газетного мрака», разноречивого набора образов самого разного толка — от героизма Золя до уродливой ненависти Рошфора. Но одновременно оно придало ему дополнительную энергию и энтузиазм для его собственных писательских и пропагандистских начинаний. Похожее воздействие произвели работа на Всемирной выставке и этнографические мероприятия — как на самой выставке, так и в других местах. Хотя, рассказывая об инуитах в Бордо, Ан-ский подчеркивает, что демонстрация обычаев докапиталистического «примитивного» общества не произвела на зрителей никакого впечатления, сам он не теряет интереса к событиям, связанным с этнографией. Он работал и на других похожих выставках, а через десять лет после отъезда из Парижа начал думать о том, чтобы собрать собственную коллекцию и поместить ее в музей, который он создаст, — первый еврейский этнографический музей в России 50.

Год Всемирной выставки стал для Ан-ского годом перемен. Через месяц после смерти Лаврова в начале 1900 г. он сообщает в письме к Житловскому об успешном основании Аграрно-социалистической лиги. Простота, с которой удалось этого достичь, вызывает у него странные чувства:

Что же, прекрасно. Даже немножко жутко. Но... и Цезарю, и Наполеону, вероятно, было немного жутко, когда они с одного маху забирали целое царство. О чем-то подобном, т. е. о жуткости быстрых побед, мерещится мне, где-то что-то даже в Талмуде есть? Надо, кажется, бросить что-то в море. Только бы рыба не вынесла обратно^20.

Среди этих эйфорических новостей Ан-ский вдруг сообщает личную новость, подобную разорвавшейся бомбе: «Обнял бы я тебя, м. б. поплакал бы, такое у меня ужасное состояние. У жены уже третий день истерики <...> Хаим, я женат!» После этого он переходит с русского на идиш и пишет в более мрачном тоне: «О, Хаим, несмотря на смех, на душе горько и мрачно. Я смеюсь и кашляю кровью. И что за дьявол затащил меня за хвост под хупу? Может, ты скажешь?» Заканчивает он в более легкомысленном духе и опять на русском:

А на мои тхинес и кинес^21 не обращай внимания — перемелется, мука будет. Ничего, выкарабкаюсь. Знаешь анекдот. Ешувник-сын сообщает отцу в ужасе слух, что «Мешиах^22 идет». Отец — утешая: «Ай-шай, сын. Был Гаман^23, мы от него избавились, — избавимся и от Мешиаха» 51.

В конце письма Ан-ский фактически ставит два события, о которых сообщает, на одну доску. С самого своего приезда в Париж он занимался организацией распространения социал-революционной пропаганды в русской деревне, и эта цель, похоже, почти достигнута. Куда раньше он начал гадать, женится ли когда-нибудь, ухаживал за женщинами (они ему отказывали) — и вот, совершенно внезапно, пересек границу, которая в традиционной еврейской жизни отделяет мальчика от мужчины: вступил в брак. Странно лишь то, что ни одно из этих достижений, похоже, не принесло ему счастья. Анекдотом про еврея-невежду, который даже не знает, кто такой Мессия, он хотел сказать, что, как это ни парадоксально, женитьба представлялась ему скорее Аманом, чем спасителем.

Для русских эмигрантов в Париже брак Ан-ского стал неожиданностью. Близкие друзья знали, что он тайно влюблен в русскую эмигрантку Елизавету Н.; хотя он никогда не высказывал вслух своих чувств, но, когда у нее начался роман с известным эсером Ильей Рубановичем, Ан-ский очень страдал. И тут Ан-ский внезапно пригласил друзей на вечеринку и там объявил, что с этого момента он и некая молодая дама, мадемуазель Жане, француженка, выросшая в России, являются мужем и женой. Не прошло и месяца, а их совместная жизнь уже трещала по швам 52.

Ан-ский в отчаянии обратился к Чернову и попросил его помощи, тот посетил Жане и выслушал ее жалобы: она делает все, что полагается делать хорошей жене, — ведет хозяйство, вкусно готовит, но новоиспеченный супруг отказывается сидеть дома и наслаждаться всем этим; более того, он постоянно заявляет, что ему нужно писать, и уходит со своими бумагами куда-то в кафе. В какое именно, он говорить отказывается, а потому она уверена, что он встречается с другой женщиной.

Чернов успокоил ее — отвел в кафе и показал Ан-ского за работой. Тот сидел за столиком и лихорадочно что-то писал на длинных полосках бумаги, перед ним стояли полная чашка черного кофе и пустая рюмка; пока друг с женой за ним наблюдали, он ни разу не поднял на них глаз. Чернов объяснил Жане, что Ан-ский — такой же, как и все писатели, им лучше всего пишется в публичных местах, когда кругом звучат голоса, а на столе стоят чашка кофе и рюмка спиртного. «Та жизнь, которую она так прилежно и заботливо наладила для мужа, наверное, имеет массу своих преимуществ. Но переход к ней для Семена Акимовича — целая революция». Довольно скоро Ан-ский и Жане решили расстаться. Чернов приписывал это невезению Ан-ского и его неспособности поменять свои привычки. Первая жена самого Чернова, Анастасия Слётова, которая близко знала

Ан-ского, вообще полагала, что тот не предназначен для семейной жизни. По ее мнению, хотя он любил женщин и был многими женщинами любим, но самые сильные свои чувства он приберегал для мужчин. Как вспоминает Чернов, она объяснила ему, что у Ан-ского накоплены «огромные залежи нежности, потребности прилепиться к кому-нибудь всеми силами своего существа». Эту нежность он привносил в дружбу с женщинами, однако любил их всех одинаково, а вот некоторых мужчин любил больше других: «Эта женственная мягкость его собственной натуры заставляет его бессознательно, по закону контраста, избрать какую-нибудь крупную мужскую фигуру, чтобы обвиться вокруг нее всеми своими восторженными мыслями и чувствами, как плющ обвивается вокруг крепкого дуба» 53.

Судя по тому, как Слётова объясняла разрыв Ан-ского с женой, ей представлялось, что в основе его проблем с женщинами лежит подавленная гомосексуальность. В принципе тем же самым обстоятельством можно объяснить то, что всякий раз после утраты мужчины-покровителя в нем пробуждался романтический интерес к женщинам (ухаживание за Рейнус после обострения болезни Успенского; женитьба на Жане после смерти Лаврова). Не исключено, что можно найти психологическое объяснение тому, почему Ан-ский никогда подолгу не жил семейной жизнью; той же причиной можно объяснить тревожность и недовольство собой, которые подпитывали его неуемную энергию и заставляли постоянно отказываться от старого «я» в пользу нового. С другой стороны, в русской революционной культуре аскетизм и асексуальность считались признаками добродетели. Хотя друзья видели, что он несчастлив в личной жизни — то с гордостью говорит о своем одиночестве, то, от внутренней пустоты, бросается в необдуманный брак — доступные нам сведения не дают возможности выявить однозначную причину неудач Ан-ского в любви.

Впрочем, есть сведения, говорящие о том, что разрыв с Жане в 1900 г. повлиял на него совсем не так, как разрыв с Рейнус в 1892-м. После отказа Рейнус он сбежал в Париж залечивать душевные раны и провел там несколько несчастливых лет. В первые три года после разрыва он мало писал, часто жаловался на одиночество и неспособность работать и только потом постепенно вернулся к творчеству. После расставания с Жане Ан-ский тоже сменил место жительства. В середине 1901 г. он отправился в Швейцарию, где прожил до 1905-го. В профессиональном смысле этот переезд произвел на него эффект прямо противоположный переезду в Париж. В Швейцарии Ан-ский писал и публиковался гораздо активнее, чем когда-либо раньше, — из-под его пера постоянно выходили романы, статьи и стихи, на русском и на идише. Возникает искушение связать эту перемену творческих привычек с отношениями с Жане. Возможно, поскольку они с Жане все-таки поженились и сколько-то прожили вместе, это расставание он воспринимал скорее в положительном ключе. Можно предположить, что давно желанная, но в итоге нестерпимая для него семейная жизнь и наличие обязательств перед одним конкретным человеком, в отличие от обязательства революционера служить «народу», стали тем самым ненужным «Мешиахом».

Ан-ский 1900 года сильно отличался от Ан-ского 1892-го. Его, как и героя «Дибука», преобразили годы, проведенные в учении вдали от дома. Парижское образование добавило ему профессионализма и уверенности в себе. На третьем десятке Ан-ский спросил у Михайловского, как прожить жизнь с пользой. Михайловский ничего ему на это не ответил, однако в Париже Ан-ский и сам нашел все ответы. Те виды деятельности, которые впоследствии принесут ему известность — общественный деятель, редактор, издатель, оратор, писатель, организатор помощи пострадавшим, организатор этнографических экспедиций и музейных выставок, — своими корнями уходят в парижский период. Образ писателя-героя, определяющего ход истории, который Ан-ский извлек из чтения работ Михайловского, сохранял свою привлекательность, однако за время жизни в Париже у Ан-ского изменилось представление о том, как именно писатель может стать героем. К восхищению героизмом добавилось осознание, что деятель культуры должен следить за потребностями рынка, предвидеть, как его слова и образы будут истолкованы, и видоизменять свое повествование в зависимости от запросов читателя. Он продолжал верить, что искусство способно задевать самые сокровенные струны души — как это произошло с Успенским при виде Венеры Милосской, однако к этому добавилось понимание, что искусство, подобно костюму или велосипеду, должно подходить потребителю. Представления Ан-ского о читателях изменились одновременно с представлениями о роли писателя в обществе. В то же время изменился и сам мир, и мечта о революции, которая казалась бесплодной, когда Ан-ский покинул Россию, постепенно начала претворяться в жизнь.

Глава 5

КЛЯНЕМСЯ НИЗВЕРГНУТЬ

Клянемся низвергнуть мы темную власть Или в борьбе героической пасть!

3. Синани (Раппопорт). Клятва. 1902

«Черт знает, как мальчишке хочется на волю, так мне хочется в Берн», — писал Ан-ский в январе 1901 года. После восьми с лишнем лет в Париже, где не прекращались эмигрантские склоки и бесконечные споры по поводу Дрейфуса, Ан-ский мечтал оказаться в каком-нибудь швейцарском университетском городе, где обсуждают совсем другие темы. Поскольку в русских университетах существовала процентная норма для евреев, а женщин в них, как правило, не принимали вовсе, евреи и женщины тысячами устремлялись из империи в университеты Западной Европы. Бернский университет охотно их принимал. Владимир Медем, лидер Бунда, с приязнью вспоминает этот немецкоязычный швейцарский город: «На улицах возникало впечатление, что ты вернулся в еврейское местечко, вот только грязи нет, и не ходят старые евреи, одни молодые; их, однако же, много. Еврейские лица, в основном женские, все студенты, с черными клеенчатыми портфелями под мышками». Студентов восхищал живописный городок в окружении гор, узкие средневековые улочки, часовая башня, на которой в полдень являлись движущиеся фигуры, готический собор, река Ааре, вид на дальние Альпы. Студенты из России мало общались со швейцарцами, однако «поддерживали необычайно тесные связи друг с другом, чувствуя потребность держаться вместе... Бездомные, угнетенные, неприкаянные люди находили здесь пристанище» 1.

Берн стал пристанищем и для Ан-ского. Приехав сюда в 1901 г. из Парижа, он с радостью вернулся в орбиту жизни Житловского.

В Швейцарии, как и в Витебске их молодости, Житловский находился в привилегированном положении. Проведя почти десять лет за границей, он защитил докторскую диссертацию по философии и стал центром русского и еврейского эмигрантских кружков; он был членом ЦК Союза русских социал-революционеров и издателем партийной газеты «Русский рабочий». Одновременно Житловский возглавил общество сторонников идиша «Цайт-гайст» («Дух времени»), публиковавшее книги на еврейском языке. Его жена Вера, дочь русского помещика, в свое время совершила отважный поступок, выйдя за границей замуж за еврея. Она держала в Берне дешевую студенческую столовую. Они с Хаимом радушно пригласили Ан-ского в свой дом 2.

Там у Ан-ского появилось множество молодых поклонников, с восторгом слушавших его лекции и разделявших его принципы. Ему было около сорока, но волосы его начали седеть, и выглядел он старше своих лет; бывший протеже сначала Успенского, а потом Лаврова теперь начал искать собственных последователей. Хотя формального образования у него не было, студенты относились к нему, как к ментору. Он писал стихи, которые они пели, положив на музыку; сочинял короткие революционные пьесы на русском и идише и руководил студенческими постановками; помог организовать читальный зал, названный именем Глеба Успенского (тот скончался в 1902 г.), и писал друзьям и издателям в Россию с просьбой передавать туда в дар книги. Студенты знали о его работе среди шахтеров и видели в нем героя предыдущей эпохи, связующее звено с временами «хождения в народ». Власти были проинформированы об успехах Ан-ского в октябре 1903 г., когда Евно Азеф доложил русской охранке, что Ан-ский является центром многочисленного кружка бернских политэмигрантов 3.

Ан-ский ездил в Цюрих и в Женеву — колыбель русского эмигрантского книгоиздания — а летние месяцы проводил в разных горных деревушках, регулярно возвращаясь в Берн, чтобы переночевать у Житловского на диване и поговорить со студентами о политике. В Швейцарии он превратился в видного революционера и плодовитого писателя. В русских крестьянах и еврейских бунтарях он теперь видел такие же беспокойные и творческие натуры, как он сам.

Казалось, что в 1890-е гг. российские власти окончательно задушили революционное движение. В 1899-м Ан-ский писал: «Настроение самое гнусное... Русь — какая-то мокрая курица», однако в том же самом году ситуация начала меняться. В феврале 1899 г., после того как конные казаки нагайками разогнали демонстрацию студентов Петербургского университета, в нем вспыхнули забастовки; их подавление привело к новым забастовкам и к арестам по всей стране. Русские студенты, обучавшиеся в Западной Европе, с восторгом выразили свою солидарность с бастующими. Весной 1901 г. по России прокатилась новая волна демонстраций. В марте Ан-ский, в числе других писателей, поставил свою подпись под письмом протеста против арестов и избиения студентов перед Казанским собором в Петербурге 4.

Похоже, события в России наконец-то начали разворачиваться так, как это представляли в своих планах и теориях Ан-ский и Житловский; при этом последний все сильнее интересовался технологиями мобилизации масс. Наследники народовольческих традиций ратовали за террор, который в русском контексте сводился к прицельному уничтожению чиновников, признанных виновными в преступлениях против народа, — это считалось основным средством мобилизации масс. В брошюре «Наши задачи», вышедшей в 1898 г., эсер Андрей Аргунов писал, что насилие позволяет высказаться громко и эффективно: «Кроме своего главного значения, как средства дезорганизующего, террористическая деятельность послужит вместе с тем средством пропаганды и агитации, как форма открытой, совершающейся на глазах всего народа борьбы, подрывающей обаяние правительственной власти, доказывающей возможность этой борьбы и вызывающей к жизни новые революционные силы, рядом с непрерывающейся устной и печатной пропагандой» 5.

Хотя Житловский много писал и говорил о пользе статей и речей, он тоже придерживался мнения, что убийства и последующее мученичество убийцы способны вдохновить на вступление в ряды революционеров даже тех, кто пока остается в стороне. В 1898 г. он высказался в защиту террора в типичном для него язвительном стиле. Он насмехался над теми, кто считал, что мирная культурная деятельность в рамках существующих законов может привести к социализму и свободе. «Здесь библиотечку сельскую заведешь, там школу земскую откроешь, тут народные чтения с “туманными картинами”[24] сорудуешь, а там и культурный скит (тоже с “туманными картинами”) сорганизуешь — и, глядишь, Россия в каких-нибудь тридцать-сорок веков и без всяких революций дойдет до всеобщего благополучия». Житловский считал это самообманом; что же касается типичного эсера, «область “туманных картин” давным-давно оставлена им позади, и каждый шаг общественной жизни в России убеждает его в том, что даже эта скромная деятельность не может быть плодотворной под отеческим надзором “очей царевых”». Надежды Житловского на то, что молодые радикалы перейдут к насильственным действиям, оправдывались. В феврале 1901 г. студент Петр Карпович (недавно исключенный) убил министра образования Николая Боголепова, который сдал в солдаты 183-х киевских студентов. В апреле 1902 г. студент Степан Балмашёв, член боевой организации эсеров, убил министра внутренних дел Дмитрия Сипягина. Как и выстрел Веры Засулич в генерал-губернатора Петербурга поколением ранее, два этих террористических акта приковали к себе внимание и в России, и за рубежом, напомнив, за что ратуют революционеры, и вызвав волну поддержки революционной деятельности 6.

Людей вроде Ан-ского и Житловского еще больше взбудоражили крестьянские бунты, вспыхнувшие весной 1902 г. в Харьковской и Полтавской губерниях: там случился неурожай, крестьяне стали забирать продукты у помещиков, на подавление бунтов были брошены войска. Социал-демократы скептически относились к агитации среди крестьянства, но социалисты-революционеры полагали, что, если обстоятельства сложатся определенным образом, крестьяне рано или поздно потребуют перемен. В 1902 г. эсеры пришли к выводу, что революции на селе ждать уже недолго 7.

Уверовав в возможность победы, Аграрно-социалистическая лига умножила свои усилия. В 1900 г. в Лондоне начали печататься ее брошюры. В «Очередном вопросе революционного дела» была изложена программа Лиги: отмена частной собственности на землю, право крестьян на борьбу за социализм, необходимость социал-революционной пропаганды на селе. Лидеры Аграрно-социалистической лиги полагали, что, поскольку с отмены крепостного права уже сменилось целое поколение, крестьянство успело обновиться, и хотя государственные репрессии предсказуемо привели некоторых революционеров-интеллигентов к террору, оставшимся надлежит сосредоточиться на пропаганде среди крестьян. В 1902 г. были выпущены новые воззвания — в них использовался крупный шрифт и простой словарь, чтобы их могли читать малограмотные крестьяне. Брошюра «Воры и разбойники на казенной службе» начиналась в народном стиле: «Давно ли, кажется, была тишь да гладь? А теперь везде завопили, и с каждым годом вопят все громче да громче. И не только вопят, но и грозят. И не только грозят, но и действуют». Заканчивался текст хвалой революционному будущему в форме былины:

На рассвете, ранним утречком Вышло солнышко, вышло красное Из-за славных, волжских Жигулевых гор,

Поднималося во поднебесье,

Светлым взором вкруг поглянуло.

Видит — в небе тучки вольные,

Вольны рыбки в волнах плещутся,

И над цветиками, над лазоревыми Нет ни барина, ни указчика...

И глядит на них светло солнышко,

На приволье их улыбается 8.

Брошюры Аграрно-социалистической лиги уже печатались тиражами в 10 тыс. экземпляров. На съезде Лиги ее лидеры дебатировали вопрос, на чем следует сделать акцент — на национализации земли, что было самой насущной проблемой для крестьян, или на призыве к аграрному террору, который, однако, мог выйти из-под контроля; обращаться ли к крестьянам-сектантам^25; использовать ли более широко язык Библии и литургии. Чернов вспоминает, что в 1902 г. Аграрно-социалистическая лига опубликовала 317 тыс. экземпляров воззваний, всего — около миллиона печатных страниц. Ан-ский отметил этот успех как «самый большой личный праздник». Современники считали брошюры Аграрно-социалистической лиги действенным средством, писать их соглашались известные революционеры, и Ан-ский «торжествовал», когда ему стало известно, что этими воззваниями восхищаются социал-демократы и даже распространяют их (сняв обложку, чтобы нельзя было определить, кто их напечатал) 9.

Брошюры продолжали выходить, а социал-революционное движение делалось все сплоченнее и мощнее. Нелегальные группы эсеров уже существовали и на территории Российской империи, и в эмиграции — здесь в их состав вошли старые народники, например Николай Чайковский и Леонид Шишко. В 1899 и 1900 гг. активисты младшего поколения, такие как Виктор Чернов и Григорий Гершуни, приезжали в Швейцарию с тем, чтобы объединить всех эсеров. Им удалось создать Партию социалистов-революционеров, в которую сначала вошли группы из России, а потом и эмигранты. Удалось это благодаря усилиям Ан-ского и Аграрно-социалистической лиги, которая объединила старых народников и молодых эсеров. Ан-ский приветствовал слияние Аграрно-социалистической лиги и Партии социалистов-революционеров, состоявшееся летом 1903 года 10.

Ан-ский сохранил верность Партии социалистов-революционеров в течение обеих революций 1917 г. и до конца жизни не отказался от ее фундаментальных принципов: он считал, что русский крестьянин способен принимать участие в революционной борьбе, что ход истории — это не механическое движение по заранее предначертанному пути, что действия отдельного человека способны изменить мир. Хотя в итоге он перестал ратовать за террор, из его швейцарских публикаций явствует, что в 1900-е гг. он поддерживал этот способ борьбы. И хотя к 1904-му он уже критиковал руководство Партии социалистов-революционеров за недостаточное внимание к проблемам евреев Российской империи, он продолжал участвовать в деятельности партии и в работе ее съездов.

Одновременно он принимал участие в культурных мероприятиях, которые проводили другие организации, в особенности растущие еврейские партии. Хотя сионизм он считал идеологией буржуазной, он общался с молодыми сионистами, которые потом вспоминали его как человека «близкого нам по духу». Кроме того, он был близок и к Бунду — партии еврейских социал-демократов, исповедовавших именно тот тип ортодоксального марксизма, который был Ан-скому особенно не по душе. Медем вспоминает, что Ан-ский «в эти годы проявлял горячую симпатию к Бунду. Он бывший эсер, но отличается широтой взглядов». Вопрос о терроре был, впрочем, серьезным камнем преткновения; Ан-ский сожалел, что Бунд не приемлет эсеровскую тактику террора. Однако в Берне чувствам случалось возобладать над идеологией. Один из руководителей Бунда, Джон (Иосиф) Миль, вспоминает, что Ан-ский и Житловский одобряли деятельность Бунда, несмотря на идеологические разногласия с его лидерами: «Вокруг Бунда сложилась приязненная, дружелюбная атмосфера. <...> Даже многие противники этой партии не могли не выражать своих теплых чувств к ней» 11.

Ан-скому нравился Бунд, а Бунду — Ан-ский. Он свободно владел идишем, и первые лидеры Бунда, выросшие, как, например, Медем, в зажиточных русскоязычных семьях, завидовали ему, так как идиш, по их представлениям, давал прямой доступ к рабочим. Сразу после основания Бунда в 1897 г. там возникла традиция завершать каждое собрание песней, которая называлась «Ди швуе» («Клятва») и гласила о верности идеям партии. Впоследствии ранний вариант «Клятвы» вытеснила песня с тем же названием на стихи Ан-ского. В последующие годы лидеры Бунда искали светские тексты на идише — песни, стихи, рассказы, — которые можно было бы употребить для просвещения и агитации. Они с удовольствием пользовались творчеством писателей на идише, таких как И.-Л. Перец, который не полностью разделял их взгляды: Ан-ский вспоминает: «Редко какой еврейский вечер, сионистский или бундистский (обе партии считали Переца своим), проходил без чтения Переца» 12.

Ан-ский тоже не разделял взгляды Бунда, и все же он внес свой вклад в его литературное наследие. Зимой 1901 г. бундисты устроили вечер, посвященный выходу 25-го номера партийной подпольной газеты «Ди арбетер штиме» («Рабочий голос»), которая была основана в 1897 г. в Вильне. Ан-ский, тихо сидевший в уголке, внезапно объявил, что написал стихотворение, после чего продекламировал его (позднее оно получило название по своему посвящению — «Бунду»): «Ин залцикн ям фун ди меншлихе трерн» («В соленых морях человеческих слез»). Медем вспоминает: «Ан-ский читал одухотворенно и прекрасно, когда же он произнес заключительные строки, хлынул настоящий поток энтузиазма». В феврале 1902 г. в лондонском социалистическом журнале на идише «Дер идишер арбетер» («Еврейский рабочий») было опубликовано два стихотворения Ан-ского: уже упомянутые «Бунду» и «Клятва». Оба были положены на музыку и стали гимнами Бунда — их исполняли на каждом партийном собрании 13.

Публикуя бундистские песни, Ан-ский раздумывал о том, насколько идиш способен передать чувства свободного человека. В апреле 1902 г. он впервые почти за двадцать лет написал Житловскому целое письмо на идише, где говорил о том, что чувствует потребность выражать свои мысли на «бобе-лошн» («бабушкином языке»):

Я едва не написал «на материнском языке», но тут мне пришло на ум, что наш материнский язык — это язык скудный, язык грубый, язык рабов, которые стыдятся того, что вообще созданы Богом. Язык, нашпигованный немецкими ошибками, так, чтобы люди думали, что он — это не он, что это просто немецкий язык, а не, боже упаси, еврейский жаргон^26. Бабушкин язык весь пропах чолнтом, и в нем даже нет таких словечек, как «весна», «грудь» и тому подобное, но все же это язык, с плотью и кровью, на нем можно выражать свои мысли сколько душе угодно, на нем можно петь песенки 14.

Ан-ский тем самым дает определение другому идишу — свободному от позора, способному передать бунтарский смысл бундистской песни. Он отворачивается от идиша, которым пользовались писатели XIX в.: пытаясь легитимизировать язык, они вводили в него немецкие слова и синтаксические конструкции; Ан-ский, судя по всему, предпочитал славянские и семитские элементы в идише. Целительное средство он видел в фольклоре и говорил о том, что идиш способен покончить со своим позорным состоянием, обратившись к народным корням.

Непреходящая популярность песен, написанных Ан-ским для Бунда, говорит о том, что образы, которые влекли его к эсерам, — кровь и мученичество, клятва, честь, героизм — были близки и бундистам. «Клянемся низвергнуть мы темную власть / Или в борьбе героической пасть!» В песне «Бунду» описана бездна, заполненная кровавыми слезами бедняков и рабочих; автор задает вопрос: «Но где же тот славный герой, / Который, не ведая страха, / Шагнет в эту бездну на бой?» Безусловно, эти героические образы куда лучше служили целям пропаганды, чем сухая марксистская догма. Они подвигали рядовых бундистов на то, чтобы бросаться в бездну, — это стало очевидно через три месяца после публикации стихотворений Ан-ского. В мае 1902 г. бундист из Вильны Гирш Леккерт застрелил генерал-губернатора Виктора фон Валя: тот распорядился высечь рабочих, нарушивших запрет на первомайские демонстрации. Леккерт был казнен и тут же стал героем Бунда, несмотря на неприятие руководством партии подобных актов терроризма. В итоге Бунд заявил о своем осуждении поступка Леккерта, однако и после этого бундисты продолжали петь песни, сочиненные Ан-ским 15.

Популярность бундистских стихов Ан-ского свидетельствует о происходившем в начале XX в. слиянии идеологий, стилей и настроений — это помогло Ан-скому добиться успеха не в качестве революционера, а в качестве писателя и общественного деятеля. Его успехи видны особенно отчетливо, если провести неизбежную параллель между ним и его старинным другом Житловским. Житловский был столь же творческим и деятельным человеком, однако редко доводил начатое до конца. Он обещал издателям длинные серии статей, но никогда их не заканчивал, перепоручая работу другим. Житловский был блестящим писателем и великолепным оратором, однако Ан-ский прекрасно знал, что беспокойный ум мешает его другу последовательно вести практическую работу, направленную на конечный результат. «Безусловно, и в убеждениях своих, и в поступках Житловский был демократом — однако и характер его, и устремления несли на себе печать определенного аристократизма. Он недолюбливал “толпу”. Ему было неловко и неудобно, когда он оказывался членом большинства». Ан-ский вспоминает, как на одном собрании кто-то довольно неловко выступил в защиту мнения Житловского, на что Житловский прошептал Ан-скому: «Мы победим: дураки теперь на нашей стороне». Ан-ский, как и Житловский, интересовался приемами мобилизации масс, но если Житловский был прекрасным теоретиком, Ан-ский умел увлекать конкретными примерами. После одного из выступлений в Цюрихе он с удовлетворением отметил, что даже социал-демократы благодарят его за то, «что он хоть на час отвлек нас от одуряющих рассуждений о диалектическом методе, историческом материализме и других теоретических тонкостях в сторону живой русской деревни, которую мы слишком уж забываем». По воспоминаниям Чернова, Ан-ский и Житловский по-разному воспринимали свое положение между двумя культурами: «У Ан-ского обе его сущности [русская и еврейская] были цельными, нераздельными, самостоятельными. Житловский же на протяжении всей жизни часто повторял: “Но две души живут во мне, и обе не в ладах друг с другом”» 16.

И Ан-ский, и Житловский были ассимилированными евреями и эсерами-антидетерминистами; они верили в героизм и свободу воли, при том что оба одобряли деятельность Бунда и чем дальше, тем больше писали на идише. Друзья детства стали редакторами, писателями, ораторами и видными общественными деятелями, однако после бернского периода разные темпераменты потянули их в разные направления. Житловский в 1908 г. переехал в Нью-Йорк, центр его интересов сместился с русского социализма к еврейской культуре. Он навсегда остался бунтарем, чувствовавшим себя неуютно в стане большинства, Ан-ский же постоянно оттачивал свое умение доносить смысл до самых разных аудиторий, объединять представителей разных партий с целью достижения общего практического результата. Если Житловского в Берне чтили как философа и теоретика, у Ан-ского крепла репутация поэта и рассказчика, предпочитавшего конкретные слова и действия абстрактному теоретизированию.

Ан-ский любил рассказывать истории. А еще он слушал, как их рассказывают другие, и размышлял над тем, как эти истории устроены. Сидя в кафе Берна, Цюриха и Женевы, он много писал на эти темы, причем найти издателя оказывалось проще, чем в предыдущие десять лет — его ждали в русских и, все больше, в еврейских изданиях, как раз выходивших из подполья. Ан-ский не первый раз делился воспоминаниями о жизни в Донбассе среди шахтеров и крестьян, однако теперь эти рассказы обрели новый смысл. В октябре 1902 г. он сообщил Александру Иванчину-Писареву, одному из редакторов «Русского богатства», что взялся за анализ легенд и слухов, поставив перед собою цель понять общественно-политические взгляды крестьян «на существующий строй (как они его понимают и как оценивают); какой идеальный строй рисуется в их воображении и, наконец, пути и средства, какими они считают возможным достижение этого строя». Для анализа он использовал материал, собранный в южных губерниях, а также печатные источники. Он сознавал, что книга может оказаться слишком радикальной для публикации в России, однако просил Иванчина-Писарева принять к публикации одну главу, «Народная дума о земле», считая эту тему «щекотливой», но пригодной для печати 17.

Ан-ский так и не убедил «Русское богатство» поместить у себя эту статью, но еще раньше в том же 1902 г. в журнале была опубликована серия его статей: «Народ и книга (из личных наблюдений и впечатлений)» и «Народ о книге» — эта работа стала ядром будущей монографии «Народ и книга: опыт характеристики народного читателя». В этой статье он вновь обратился к темам, поднятым в книге 1892 г. о крестьянской грамотности, причем его представления о народной литературе стали более многогранными. Теперь, находясь на географическом удалении от народников, которые когда-то приняли его в свои ряды, он мог показать крестьян по-новому, не как пассивных жертв угнетения, которых надлежит оберегать от внешних воздействий, но как умелых рассказчиков своих собственных историй, способных реагировать на эти внешние воздействия повествованиями, демонстрирующими их внутреннюю твердость. Ан-ский описывал отклики крестьян на тексты, которые им читали вслух. Если прочитанные истории не совпадали с их собственными убеждениями, они не спорили, но откликались собственными историями, с противоположной моралью, а если были согласны с тем, что слышали, то рассказывали что-то свое в том же духе. «Для меня, по крайней мере, эти “посторонние рассказы” по поводу прочитанного служили лучшим показателем отношения деревенских слушателей к той или иной тенденции» 18.

В изображении Ан-ского крестьяне предстают людьми, способными к творческой деятельности: если им предлагают текст, который им не нравится, для них это служит стимулом создавать собственные тексты.

Чем дольше Ан-ский жил вдали от русских крестьян, тем доброжелательнее он к ним относился. В 1880-е, находясь среди крестьян и шахтеров, он собирал их фольклор, одновременно изумляясь их склонности к саморазрушению, которой были полны слухи, толкавшие крестьян к переселению. Теперь он все упорнее настаивал на том, что единственный действенный способ понять крестьянскую культуру — это стать незримым, подстроиться, как это сделал он сам, под новое окружение: наблюдать, не вынося суждений, как крестьяне воспринимают новые книги и истории, при этом записывая их отклики и впечатления. Он признавал: «чтецу трудно, почти невозможно воздерживаться от объяснений, от выражения своего мнения, от исправления ошибочного понимания того или другого места, положения, типа и т. д.». Задача дополнительно осложняется разницей в культурном и социальном статусе крестьян и этнографа: «интеллигентный чтец влияет на уровень понимания аудитории самим процессом хорошего чтения, давит на нее своей личностью, своим присутствием, которое не позволяет народному читателю высказаться так свободно, как он привык высказываться среди своих». Этнограф должен бороться с предвзятостью, которая может повлиять на его суждения: «Нельзя запоминать и заносить на бумагу каждое слово, каждый жест слушателя. Запоминается только то, что чтецу кажется типичным, интересным». Ан-ский был убежден, что только отрешившись от собственных убеждений, можно собрать материал, который будет иметь «несомненную научную ценность». Эту идею творческого вклада отдельного рассказчика и влияния на него аудитории подхватят около 1908 г. русские фольклористы; постоянное стремление Ан-ского погружаться в «здесь и сейчас», приспосабливаться к новой обстановке и сочувственно выслушивать новых знакомых позволило ему сформулировать взгляды, опередившие свое время 19.

Пытаясь осознать, как добиться взаимопонимания с крестьянами, Ан-ский со все большей уверенностью приходит к тому, что интеллигент обязан признавать и уважать различия между своей культурой и культурой крестьян. Ан-ский знает: представление о том, что крестьяне, по сути, отличаются от образованного сословия, противоречит идее исконного равенства людей. В русском либеральном обществе «укоренился страх перед каким

бы то ни было посягательством на священную формулу: “крестьянин точно такой же человек, как все люди » 20.

Ан-ский полагал: избыточная приверженность идее равенства заставляет интеллигентов считать, что крестьяне не похожи на них исключительно из-за своей отсталости, и предпринимать попытки просвещения крестьян и сближения их с интеллигенцией, при том что задача эта не только бессмысленна с практической точки зрения, но и неуважительна по отношению к крестьянам. В начале 1900-х Ан-ский изображал крестьянскую культуру не только как самобытную, но и как творческую, живую — богатый источник знаний, имеющий полное право на независимое существование.

Было немало причин, которые повлекли за собой изменения в представлениях Ан-ского о крестьянстве. В Аграрно-социалистической лиге его окружали люди, верившие, что русское крестьянство обладает большим творческим потенциалом, способно вообразить себе новый порядок и восстать против существующего строя. Крестьянские восстания в Харьковской и Полтавской губерниях, вспыхнувшие в 1902 г., подтверждали их правоту.

После «университетского курса» у Лаврова Ан-ский стал отчетливее осознавать, что у него как исследователя были определенные предубеждения, и проникся новым уважением к читателям книг, не только русским, но и европейцам. Он писал про библиотеки и культуру чтения во Франции, Голландии и Швейцарии, про другие формы образования для взрослых. Ни Францию, ни Швейцарию он не приводил в качестве примеров, которым следует подражать, однако не был согласен и с теми, кто считал эти страны пришедшими в безнадежный упадок и загубленными капитализмом. Ан-ский скорее считал, что культурная ситуация в каждой из этих стран постоянно меняется 21.

Некоторые свои новые представления об изменениях в области культуры Ан-ский высказал в «Пионерах», двухчастном романе о еврейской молодежи 1870-1880-х гг., о ее отходе от религии и пути к русскому революционному движению. Первую часть романа, «Первая брешь», Ан-ский написал в 1903-м, а вторую, «Разрушители ограды», — в 1905-м; обе вышли под общим названием «Пионеры» в журнале «Восход» 22.

Названия взяты из воинского лексикона: во время боевых действий сперва высылают вперед партию разведчиков-пионеров. Эта партия — маскилы, поборники Просвещения, которые ведут борьбу на два фронта: они пытаются овладеть нееврейскими языками и светскими науками и одновременно стараются донести эти знания до других евреев. В своем романе Ан-ский возвращается к теме постижения новыми читателями новых текстов: но теперь это не русские крестьяне, а евреи, которые начинают читать русскую литературу. Как и в своих статьях о крестьянах, он размышляет о том, следует ли евреям просто перенять русскую литературную культуру или им надлежит создать нечто новое, отвечающее их специфическим нуждам.

«Первая брешь» начинается с того, что Залман Ицикович, молодой человек в европейском платье не по росту, входит в местечко Милославка. Как и многие бывшие ешиботники, он ушел от Талмуда и раввинистических комментариев к светской литературе на иврите и русском. Но его и других вольнодумцев разоблачили, иешива была закрыта, а ему пришлось покинуть город. И вот он появляется в Милославке — так же, как Ан-ский в свое время появился в Лиозно, — и начинает искать работу учителя русского языка, точнее, русского правописания. Жителям местечка он говорит, что хочет преподавать русский язык девочкам. Традиция не предписывала учить девочек Торе, соответственно, у них было больше свободного времени, чем у мальчиков, на овладение нееврейскими языками, кроме того, эти языки могли пригодиться в торговле. На самом деле, у Ициковича другая цель: сеять семена Гаскалы. Выясняется, что и в иешиве Ицикович был посредственным учеником, и светскими предметами, в том числе и русским языком, он владеет довольно слабо. Да и его воля к борьбе не особо сильна. Когда местный раввин, разгадавший намерения нового учителя, делает попытку вернуть Ициковича к вере, тот быстро сдается, сжигает почти все свои светские книги и снова надевает традиционное платье. Раввин скоро понимает, что Ицикович — человек ограниченный, и теряет интерес к изучению с ним Талмуда. Обескураженный Ицикович берет Новый Завет, который одолжил ему местный русский чиновник, и почти сразу же обращается в православие — на этом и заканчивается его мечта о просвещении масс, равно как и первая часть романа.

Однако потом выясняется, что просветительские планы Ициковича все-таки принесли свои плоды. Во второй части романа рассказывается об Элие Эйзермане, подростке из Милославки, который взял у Ициковича почитать «Грехи юности» Лилиенблюма. Прочитав книгу, Эйзерман убегает в город М. (Витебск), где обнаруживает, как и надеялся, много просвещенных евреев — от бывших ешиботников без гроша в кармане, которые живут коммунами, до молодых евреев, которые говорят по-русски и учатся в гимназии. Его начинают учить русскому, втягивают во всевозможные затеи и горячие споры. В конце романа Эйзерман возвращается в Милославку, чтобы продолжить работу, которую начал, а потом бросил Ицикович: просвещение еврейских масс.

В обеих частях романа много эпизодов, в которых евреи учатся читать по-русски. В центре первого — ученики Ициковича из Милославки. В иешиве Ицикович освоил чтение и письмо на кириллице и, «дойдя в грамматике до глаголов», решил, что вполне может преподавать. Его метод преподавания сводится к тому, что он заставляет учеников заучивать тексты на неродном языке, вне зависимости от того, понимают они эти тексты или нет. Этот метод он проверяет на самой многообещающей своей ученице Этл, которая и раньше уже читала по-русски. Ицикович диктует ей басню, она добросовестно ее записывает, а потом просит растолковать некоторые непонятные слова. Поскольку он этих слов и сам не знает, он пытается вывернуться:

— Слова эти — совершенно простые... Объяснить их нетрудно. Но какая польза? На одной странице эти слова, на другой будут другие...

— А как же?

— А так. Вам не следует читать трудных книг.

В результате Этл все-таки убеждает его пояснить два выписанных ею слова, и он говорит, что «горизонт» означает «красивая гора», полагая, что сходство звучания говорит о сходстве значения.

Кстати, в «Пионерах» бывшие ешиботники, пытающиеся выучить русский, подробно обсуждают методику изучения русского языка. Один из них говорит о том, насколько полезно учить грамматические правила; другой предлагает своего рода контекстуальный подход — освоение целого текста, а не грамматических абстракций; третий смотрит каждое незнакомое слово в словаре, четвертый догадывается об их смысле из контекста; один ешиботник заставляет себя читать только по-русски; другой между чтением русских текстов отдыхает, перечитывая Талмуд на знакомом арамейском языке 23.

Эйзерман наблюдает за этими подходами. Сперва он знакомится с Улером, который применяет к своим любимым русским текстам, статьям Писарева, тот же метод, который когда-то использовал при изучении Талмуда. К слову, эти статьи, в которых говорилось, что искусство и философия — нечто несущественное, а значение имеют только естественные науки и материальная культура, предвосхищали, по мнению Ан-ского и Житловского, доктрину социал-демократов, которую они пытались развенчать. Улер называет радикального критика «Писреф» и противится попыткам уговорить его произносить фамилию критика так, как это положено по-русски. Кстати, с точки зрения Улера, статьи Писарева так же слабо соотносятся с живым языком, как и Талмуд. Когда его спрашивают, все ли слова он понимает в знаменитой статье «Пушкин и Белинский», Улер презрительно отвечает:

— Слова! Что слова! Вы вот возьмите в этой статье любое место, какое хотите, и прочтите мне несколько слов, одну фразу, какую угодно...

— Ну, и что будет?

— И ничего! Увидите, что будет! Попробуйте!

Друг Улера обнаруживает, что тот выучил всю статью наизусть, а теперь собирается и вовсе знать ее «на палец». (Это значит следующее: «Вы кладете на стол закрытую книгу, уставляетесь пальцем в какое угодно место и спрашиваете: “На таком-то листе, на первой или второй стороне^27, на том месте, где мой палец — какое слово находится?” И надо сказать это слово») 24.

Эйзерман, изучая русский, пользуется другим способом, заставляющим вспомнить, как юный Шлойме-Занвл писал на чердаке диктанты под руководством своего друга Хаима. Учитель Эйзермана, Каплунер, гимназист, которого русскому обучали с детства, говорит Эйзерману, что на уроках они будут говорить только по-русски. Для начала он заставляет ученика читать ему

вслух и, заметив огрехи в произношении, выбирает текст попроще. Эйзерман получает домашнее задание: десять раз перечитать текст, дважды переписать, а потом пересказать по-русски своими словами.

Эти эпизоды показывают контраст между традиционным еврейским пониманием процесса чтения как религиозной обязанности и современными представлениями о чтении. Ицикович и Улер настаивают на заучивании, на физическом воспроизведении текста — либо переписывании от руки, либо запоминании визуально, что позволяет, изучая Талмуд, знать страницу Геморы «на палец»; то есть русский текст они рассматривают как единый материальный объект. Цель читателя — освоить весь этот объект в совокупности, проглотить почти в буквальном смысле. Совершив это, читатель фундаментально меняется. В классической форме это происходит с Ициковичем: прочитав Новый Завет, он становится христианином, официально отказывается, раз и навсегда, от своей прежней идентичности. В случае с Улером (и другими бывшими ешиботниками) читатель Писарева превращается в фанатичного сторонника его взглядов, прото-социал-демократа, который решительно отвергает любую литературу, не вписывающуюся в его материалистическую идеологию, от Пушкина до Достоевского 25.

Впрочем, не следует проводить непосредственной аналогии между ешиботниками, поклонниками Писарева, и бернскими оппонентами Ан-ского из числа социал-демократов: действиями ешиботников руководит своего рода героическая эстетика, которая являлась движущей силой пропаганды эсеров. Улер заявляет, что нынешнее его просвещение имеет смысл только потому, что раньше он жил по еврейским законам. Улер объясняет Эйзерману, почему Каплунер, воспитанный отцом-маскилом не на еврейских текстах, а на светских науках, не является маскилом:

— Его нельзя назвать маскилом... — ответил, затрудняясь, Улер. — Он, конечно, «современный человек», образованный, по-русски он очень образован, много читал... Но он все-таки не свой человек! Он, прежде всего, ам-гоорец^28, даже плохо понимает по-древнееврейски! Ну, что с таким человеком поделаешь! О чем с

ним будешь говорить? Он может курить в субботу, есть свинину, как всякий простой мужик, не больше! Какое в этом геройство? Какая мудрость? Какое тут Гасколо? 26

Улеру более всего по душе бунтарство как таковое. Для него образование — это не только изучение русской классики, но сопряжение ее со знанием Талмуда; героизм состоит в том, чтобы нарушать еврейский закон, но для этого закон надлежит знать. Как и эсеры-террористы, ешиботники — это пионеры, поступки которых вдохновляют других, поскольку идут вразрез с общепринятыми нормами.

Статьи Писарева подталкивают Улера к разрыву со старой культурой, а не к созданию новой; при этом у ешиботника к этим статьям совершенно такой же подход как к раввинистическим текстам. Используя дрошо, то есть жанр публичной проповеди, основанной на традиционных методах комментирования Писания, Улер пытается доказать, основываясь на произвольных цитатах из Библии, Талмуда или Зогара, что Моисей был сторонником идей Писарева, «реалистом», подчеркивающим значимость физического мира и лицемерие веры. Эйзерман отвечает на это известным библейским стихом: «Внимайте, небеса, я буду говорить, и да услышит земля изречения уст моих» (Втор. 32:1). Хаим Житловский когда-то пригласил Шлойме-Занвла Раппопорта на бар-мицву, где он должен был произносить дрошо^29, и вот теперь, возможно, воздавая должное старому другу, Ан-ский создал еще один пример ловкой манипуляции еврейскими текстами — он заслуживает пространной цитаты. Улер стоит посреди комнаты и говорит нараспев, голосом синагогального проповедника:

Ай! «Внима-айте, небеса, я буду говорит-ить!» Сразу весь этот сти-их совершенно непонятен! Во-первых, чего это Моисей вдруг вздумал обращаться с речью к небу и земле вместо того, чтобы обращаться к евреям? Во-вторых, если он уже обратился к ним, то почему к небесам он обратился непосредственно: «Внимайте», а относительно земли выразился: «да услышит земля»? Почему не сказал: «услышь земля»? В-третьих, зачем он два раза повторяет одно и то же: «буду говорить» и «Изречения уст моих», когда мог бы

сказать короче: «Внимайте, небеса, и да услышит земля изречения уст моих»? И-и-и, в-четвертых, зачем он говорит «изречения уст моих», как будто возможны изречения носа или глаз? Ведь можно было сказать короче: «изречения мои».

Его прерывают восторженные слушатели, однако Улер продолжает:

— Ка-а-ак видите, братья мои, весь этот стих совершенно непонятен и не имеет никакого смы-ыс-ла!.. Но он станет для нас ясным, если мы ему дадим толкования в духе чистого реализма...

Слу-ушайте, братья! Моисей не говорит: «Внимайте, небеса». Он говорит: «Внимайте, о небесах я буду говорить»! А что такое «небеса»? Небеса — это престол Божий, Его опора, то есть — высший закон мироздания. Итак, Моисей говорит: «Внимайте, я буду говорить о законе мироздания. И да услышит земля» <...> А что такое «земля»? Земля — это «хоймер»[30], то есть глина, материя. С другой стороны, «земля» — это прах, а прах — это человек, ибо сказано: «Прах ты и в прах возвратишься» [Быт. 3:19]. Итак, Моисей обращается к человеку и говорит: «Да услышит человек-материя изречения... «фи» (уст моих). Что такое «фи»? «Фи» — это начальные буквы имени Писарева^31. «Фи», кроме того, составляет 90, то есть букву «цадик» (ц)[32], что означает «праведник» <...> Итак, братья мои! Моисей говорит: «Внимайте! Я буду говорить о законе мироздания, и да услышит человек-материя изречения праведника Писарева».

Улер победоносно заканчивает: «Я доказал вам, что Моисей-пророк проповедовал реализм по Писареву! И в награду за это мое деяние — да придет вскоре в Сион избавитель, и скажем: “Аминь”». Каплунер хлопает Улера по плечу, не в силах сдержать свое восхищение. Улер, однако, называет свою виртуозную выкладку «баловством» и говорит Каплунеру, что если что и стоит внимания, так это его комментарии к каббале. «Я однажды целый вечер говорил “дрошо”, доказывая из “Зогара” и других каббалистических книг, что Бога нет. Это было “дрошо”!» 27

Из того, сколько места Ан-ский отводит дрошо Улера, видно, что писателя занимают подходы «пионеров» к различным текстам: их некритическое приятие русских статей Писарева ярко контрастирует со способностью пересказывать своими словами и даже вразрез с традиционными трактовками еврейские тексты. Писарев вдохновил Улера на создание радикально-ревизионистского варианта библейской экзегезы. Восхищенные крики присутствующих возвещают, что зрители, достаточно владеющие и древнееврейским, и русским, чтобы уловить игру слов, оценили его двуязычную дрошо по достоинству. Максим Горький с этим согласен: прочитав «Пионеров», он поразился энергичности и жизненности таких персонажей, как Улер, и хотя «художественные качества» романа оказались, с его точки зрения, «сомнительны», его впечатлило «изумительное напряжение воли к жизни, довольно рельефно, с любовью описанное автором» 28.

Создавая в «Пионерах» образы боевитых молодых евреев, Ан-ский переносил в еврейский художественный контекст те проблемы, к которым уже обращался в публицистике и в русском контексте. Его бывшие ешиботники, читающие по-русски, во многом напоминают его слушателей-крестьян, для которых понимание текста напрямую связано с его запоминанием: главное — это содержащееся в тексте нравственное послание, а то, что отдельные слова непонятны, их совершенно не смущает. Улер, изучающий Писарева «на палец», — типичный пример читателя, полагающего, что текст является неизменяемым трансцендентным целым, способным оказать положительное или отрицательное влияние на читателя, — именно на такое воздействие своей пропаганды словом и делом рассчитывали эсеры. Напротив, когда ешиботники читают традиционные еврейские тексты (пример тому — дрошо Улера) или когда гимназисты читают тексты на русском, они скорее напоминают шахтеров и городских рабочих, о которых Ан-ский писал, что они способны оценить эстетические достоинства текста, а также крестьян, которые откликаются на не понравившиеся им истории собственными повествованиями. Они воспринимают текст как нечто гибкое: его можно пересказать своими словами. Важен не столько текст сам по себе, сколько овладение новым языком. Мы видим здесь разницу между творческим читателем и пассивным читателем. Улер и Ицикович — пассивные читатели на русском, подобно русским крестьянам, которых Ан-ский описывал в 1892 г. Они впитывают новые тексты и «перевоплощаются» под их влиянием. Эйзерман, последователь Каплунера, — более активный и творческий читатель русских текстов, и этим он похож на русских крестьян в описании Ан-ского между 1902 и 1905 г. Познакомившись с текстом, эти читатели начинают его менять. В данном случае не текст перевоплощает читателя, а читатель переписывает текст. Эйзерман в конце концов приходит к пониманию, что такое восприятие текста может очень многое дать человеку. Ан-ский прослеживает, какие мысли приходят Эйзерману за выполнением домашнего задания:

Изложение рассказа... по-русски собственными словами заинтересовало Эйзермана своей огромной трудностью, — и, составляя, с невероятным трудом, «русские фразы», которые, конечно, не были ни «русскими», ни «фразами», он мысленно повторял: «Хорошо! Превосходно!» 29

Ан-ский наводит нас на мысль, что, хотя Эйзерман и не силен в грамматике, в определенном смысле он, безусловно, прав. Ан-скому и в русском, и в еврейском контексте по душе активный, творческий отклик читателя на письменное слово; культуру он воображает себе как нечто изменчивое, активно создаваемое людьми в ответ на их собственные меняющиеся нужды и мысли. И в евреях, и в крестьянах Ан-ский видит то же свободомыслие и творческое начало, что и в самом себе. Будучи человеком, который, оказавшись в новой ситуации, всякий раз разыгрывал новую роль, он все настойчивее описывал и евреев, и крестьян как людей, которых, как и его, отличали стремление к перемене мест и умение приспосабливаться.

Несмотря на сопротивление российских властей, в 1902 г. удалось получить официальное разрешение на выпуск первой ежедневной газеты на идише «Дер фрайнд» («Друг»). Это разрешение стало попыткой ослабить растущее влияние подпольной бундистской прессы на идише. С 1903 по 1909 г. газета выходила в Петербурге, затем переехала в Варшаву. К 1905-му ее тираж достиг 50 тыс. экземпляров. Издатели Шаул Гинзбург и Шабсе Рапопорт публиковали не только новости, но и художественные произведения И.-Л. Переца, Шолом-Алейхема, Менделе Мойхер-Сфорима и Лилиенблюма. Житловский относился к «Дер фрайнд» с уважением, и Ан-ский последовал за ним в новую для себя сферу легальной российской периодической печати на идише. В 1901 и 1902 гг. в подпольных бундовских изданиях «Ди арбе-тер штиме» («Рабочий голос») и «Дер идишер арбетер» («Еврейский рабочий») появилось несколько стихотворений Ан-ского как революционных, так и лирических, а одно стихотворение вышло в одесском сионистском еженедельнике «Дер юд» («Еврей») — однако крупных произведений среди них не было. Но после дебюта в «Дер фрайнд» весной 1904 г. Ан-ский начал создавать новые работы на идише 30.

Его дебютной публикацией в «Дер фрайнд» стало первое длинное произведение на идише, написанное им за двадцать лет. Это была поэма «Ашмедай», повествовавшая о сложных взаимоотношениях между демоном Ашмедаем (Асмодеем) и его наложницей Лилит. Ан-ский написал эту поэму под влиянием И.-Л. Переца, чьи неоромантические, опирающиеся на фольклор произведения он читал с большим энтузиазмом начиная с 1901 г. Первым принесшим Перецу известность сочинением была поэма «Мониш» о юном гениальном талмудисте: слухи о его способностях доходят до демонов Самаэля и Лилит, живущих на горе Арарат. Дьяволы боятся, что добродетель юноши ускорит пришествие Мессии и положит конец их правлению, а потому решают его обезвредить. Перепробовав разные способы, Лилит наконец-то умудряется запятнать добродетель Мониша, послав ему прекрасную девушку (возможно, это сама Лилит в ином обличье), которая убеждает его поклясться именем Божиим в любви к ней. Поэма заканчивается торжеством сил зла после грехопадения Мониша:

Там, вверху, на Арарате Торжество и праздник шумный,

Буйный пир гремит в ковчеге,

Бесшабашный и безумный!

Там цыганские оркестры,

Как в геенне, бьют в тимпаны,

Там шампанское — рекою,

Пляшут демоны канканы...

Там Лилит — царица бала,

Головы всем блеском кружит,

Самаэль несет за нею

Длинный шлейф брабантских кружев... 31

Рифмы и юмор Переца виртуозны, сюжет же достаточно прост: это путь Мониша от добродетели к греху, от торжества к падению. Лилит ловко обводит свою жертву вокруг пальца. В финале она представлена безусловной победительницей, а И.-Л. Перец, как и надлежит маскилу, всецело на ее стороне — он насмехается над традиционалистом Монишем и радуется его низвержению.

В «Ашмедае» Ан-ский тоже обращается к сюжету о дьяволе и его возлюбленной, причем подчеркивает фольклорный характер произведения, выбирая в качестве размера четырехстопный хорей, которым написаны финский эпос «Калевала» и его американская имитация «Гайавата». В своих работах, посвященных изучению крестьянства, Ан-ский отстаивал методы, которые позволяли сохранять крестьянские истории в максимально аутентичной форме, однако в собственной фольклорной стилизации он без зазрения совести прибегает к заимствованиям из самых разных доступных источников, соединяя еврейские легенды с финской фольклорной метрикой. С точки зрения поэтики, стихи И.-Л. Переца разнообразнее, однако сюжет поэмы Ан-ского сложнее. Его Лилит, наложница демона Ашмедая, была раньше девушкой из местечка, которую Ашмедай похитил и соблазнил. Как и в «Монише», Ашмедай у Ан-ского посылает свою Лилит в сны набожных евреев в надежде сбить их с пути истинного, однако богобоязненный линнинский ребе^33 не поддается ее чарам. Более того, ей не только не удается подтолкнуть ребе на путь греха, но, напротив, он убеждает саму Лилит вернуться к еврейской жизни, от которой она отреклась. Она начинает заботиться о сиротах, признаётся ребе, кто она такая, и решает, в качестве покаяния, проводить все ночи в синагоге за чтением тхинес. Ошеломленный ее предательством Ашмедай спрашивает у нескольких чародеев совета, как ему лучше наказать Лилит; одни говорят, что демоны должны разорвать ее на мириады частиц; другие — что у нее должны родиться неудачные дети; третьи — что ее следует превратить в перегруженного работой студента-медика. Ашмедай в качестве наказания позволяет ей остаться такой, какая она есть, — кающейся грешницей, но с «ядом» Ашмедая в сердце. Один из чародеев объясняет, в чем трагедия Лилит:

Знай же, Ашмедай, отныне Быть чужою ей повсюду:

Меж людей и меж нечистых,

Меж дурных и меж безгрешных.

Не видать ей бездны ада,

Не видать ей кущей рая,

Быть для праведных ей — Лилит,

Быть для грешных — покаянной,

Быть для набожных — злодейкой,

Для безбожников — ханжою...

Там — чужая, здесь — чужая;

Так бродить ей бесприютно,

И помимо злобных взглядов Ничего вовек не ведать,

Право, не найдешь на свете Доли тягостней и горше! 32

Наказанная Лилит попадает в то же положение, что и начинающие читатели — русские крестьяне и шахтеры или Улер и другие ешиботники из «Пионеров»: она обречена метаться между двумя берегами, так как ее тянет одновременно и в традиционный, и в светский (дьявольский) мир; найти себе надежное пристанище она не в состоянии. Даже те, кто добровольно оказался в этом промежуточном положении, как сам Ан-ский и русско-еврейские студенты из его швейцарского окружения, могли испытывать жалость к Лилит. Ан-ский, подобно Лилит, жил в разных мирах и легко поддавался на искушения и посулы, исходившие с обеих сторон. Хотя Чернов, читавший Ан-ского по-русски, считал, что двойственность миросозерцания ничем не мешает его другу, поэма «Ашмедай» наводит на мысль, что, начав отдавать предпочтение публикациям на идише, Ан-ский стал демонстрировать неоднозначность своего культурного статуса и соответствующее чувство вины, чего, видимо, и ждали от него его друзья-сионисты и бундовцы.

Ан-ский, как и другие русские евреи, осевшие в Западной Европе, с ужасом и восторгом следил за развитием событий у себя на родине. В феврале 1903 г. неподалеку от Кишинева в местечке Дубоссары было обнаружено тело русского мальчика, убитого, как потом выяснилось, родственниками. В двух кишиневских русских газетах появились заметки, утверждавшие, что мальчика убили евреи с целью использовать его кровь для приготовления мацы. На Пасху, 6(18) апреля, начался трехдневный кишиневский погром. Погиб 51 человек, около 300 пострадали; грабежу или разрушению подверглись около 700 домов. Хотя число жертв было невелико по сравнению с более поздними погромами Первой русской революции, но оно было непривычно большим, гораздо больше, чем число пострадавших во время всех погромов 1881-1882 гг. Европейские и американские газеты поместили подробные отчеты о погроме. В Нью-Йорке, Сан-Франциско и в других городах США прошли акции протеста. Поэт Семен Фруг, обычно писавший по-русски, поместил в «Дер фрайнд» стихотворение на идише «Пожалейте!», где призывал оказывать пострадавшим материальную помощь: «Дайте саваны погибшим, / Дайте тем, кто выжил, хлеба» 33.

Оппозиционная пресса обвинила царское правительство в том, что оно не вмешалось и не попыталось прекратить насилие. Более того, существовало мнение, что правительство само организовало этот погром — в лондонской «Таймс» была опубликована фальшивая телеграмма, в которой Плеве якобы приказывал властям Бессарабии самоустраниться. Бунд усмотрел в кишиневских событиях очередное доказательство того, что революция уже на подходе, его лидеры заявили, что пришло время взяться за оружие: «На насилие мы обязаны ответить насилием: от кого оно исходит — неважно... Долой антисемитизм!.. Да здравствует социализм!..» 34

Самым громким откликом на погром стали стихи писавшего на иврите поэта Хаима-Нахмана Бялика. Вскоре после погрома Союз еврейских писателей откомандировал его в Кишинев с целью опросить выживших и написать отчет. Хотя Бялик и знал, что в некоторых случаях евреи оказывали сопротивление погромщикам, в поэме «Сказание о погроме» («В городе резни») он подчеркнул пассивность жертв. Он считал, что евреи должны дать жесткий ответ на кишиневские события, и посвятил этому горькие строки:

Встань и беги в степную ширь далече:

Там, наконец, рыданьям путь открой,

И бейся там о камни головой,

И рви себя, горя бессильным гневом,

За волосы, и плачь, и зверем вой —

И вьюга скроет вопль безумный твой Своим насмешливым напевом... 35

Эсеры ответили на кишиневские события действием, которое должно было перекрыть бессильные вопли. 15 (28) июля 1904 г. в Петербурге член Боевой организации партии эсеров Егор Созонов бросил бомбу в карету Плеве. Планировал это покушение Азеф, двойной агент: охранка платила ему за то, что он внедрился в Боевую организацию, однако, будучи евреем, он считал, что Плеве заслуживает казни. Степан Слётов вспоминает, как новость об убийстве Плеве дошла до эсеров в Западной Европе — там со всех сторон «кричали здравницы. Каждый за себя и для себя, не слушая других. Как сейчас вижу Н [Азефа]: стоит в стороне, бьет о пол стакан с водой и со скрежетом зубов кричит: “Вот тебе за Кишинев!”» 36

Во Франции прошел съезд Зарубежной организации партии социалистов-революционеров (эсеров). (Эта партия была создана в 1903 г. в качестве продолжателя дела Аграрно-социалистической лиги.) Ни Ан-ского, ни Житловского не избрали в Зарубежный комитет — руководящий орган эсеров в эмиграции, что вызвало у Ан-ского сильную досаду. 1 августа 1904 г. он писал о том, что съезд проходит неудачно: «Меньшинство уходило. Были ссоры, доходило до раскола. В общем, преотвратительную ситуацию вывел, выручил Плеве. Только что принят устав, все... хмурые — вдруг трах: объятия, поцелуи, шампанское, истерика». На следующий день Ан-ский увидел описание этого события в «Journal de Genève»: «дается довольно подробное описание местности, где в эти дни “проходил съезд террористов”... и как они, узнав новость, всю ночь плясали. Черт знает что такое» 37.

Трудно сказать, плясал Ан-ский при известии об убийстве Плеве или нет, однако на протяжении следующих нескольких месяцев он твердо верил в то, что эсеры-террористы — герои, и стремился убедить евреев в правомерности их решительных действий. С ноября 1904 по май 1905-го он редактировал серию брошюр на идише «Кампф ун кемпфер» («Борьба и борцы»), в которых публиковали фотографии и восторженные жизнеописания Созонова, Леккерта, Алексея Покотилова, который погиб в 1904 г. при изготовлении самодельной бомбы, Фрумы Фрумкиной, молодой еврейки, которая в 1903-м, находясь в тюрьме, напала на жандарма. Отдельная брошюра была посвящена Ивану Каляеву, убившему в начале февраля 1905 г.

великого князя Сергея Александровича. В статье без подписи, озаглавленной «Почему мы за терроризм», растолковывалась платформа партии, обоснованная Житловским и другими теоретиками-эсерами. Статья подробно описывала зверства правительства и призывала читателей отвечать на них «как истинным гражданам своей страны, а не как рабам священного семейства Романовых». Да, социал-демократы отрицают террор и, услышав о нем, начинают «квохтать, как несушка на яйцах», однако, по мнению автора, их тактика стачек и демонстраций — это всего лишь «сладкие сны и фантазии», которые неизбежно потерпят крах, стоит властям послать на демонстрантов конных казаков. Поскольку действия потенциальных убийц, таких как Леккерт, вызывают широкое сочувствие, они в состоянии многое сказать массам. Террористические акты — это способ оповещения и просвещения, они учат людей «мыслить политически», дают голос безгласным, громко возвещая о гибели жертв режима. «Один террористический акт способен изменить мнение тысяч людей о революционерах и их деятельности, это куда эффективнее, чем многомесячная устная или письменная пропаганда». При этом террор не может быть единственной тактикой партии; его нужно сочетать с пропагандой и воспринимать не как конфликт между двумя личностями, а как противостояние масс и власти 38.

Но даже если Ан-ский и разделял мнение «Кампф ун кемпфер» на предмет того, что теракты говорят громче слов, сам он старался придать своим словам максимальную выразительность. Он подрядил писателя Йосефа-Хаима Бреннера переводить статьи с русского на идиш; под псевдонимом Йоханан Хаканаи (Йоханан-фанатик) Бреннер появился в нескольких выпусках в качестве соредактора. Ан-скому очень нравился новый сотрудник, он писал Бреннеру: «В нескольких словах, нескольких фразах вам удается выразить больше, чем иным — в длинных письмах». Возможно, именно Бреннера Ан-ский упоминает под именем Натана (или Натанчика), когда говорит о своей работе над «Кампф ун кемпфер»: «Совратил окончательно Натанчика в нашу веру (заявил себя прочно С.Р.-ом) и вместе с ним работаем по 3-4 часа в день над исправлением переводов для сборника. Ну и переводы!.. Над некоторыми фразами мы с Натаном хохочем как сумасшедшие.

Был бы колоссальный скандал, если бы сборник вышел в таком виде. Некоторые места пришлось перевести заново» 39.

В марте 1905 года автор «Почему мы за терроризм» мог с полной уверенностью утверждать, что настал критический момент и несколько убийств способны произвести колоссальный эффект. 10 февраля 1904 г. началась бесславная для России Русско-японская война. К моменту подписания в сентябре 1905 г. Портсмутского мирного договора Россию уже будут сотрясать политические волнения. 9 января 1905 г. священник Георгий Гапон, глава легальной рабочей организации, повел многотысячную толпу рабочих и членов их семей к Зимнему дворцу, дабы вручить Николаю II петицию. Демонстранты не были вооружены, они несли иконы и портреты царя, однако на Дворцовой площади их встретили выстрелами. Свыше ста человек были убиты, несколько сотен получили ранения 40.

Иностранным газетам было сообщено сильно завышенное число жертв: весть о «Кровавом воскресенье» потрясла весь мир. В России за ним последовали беспорядки и забастовки, ставшие началом Первой русской революции. Гапон 9 января не пострадал. Эсер Петр Рутенберг помог ему покинуть Россию. Некоторое время Гапон провел в Швейцарии, где сначала сблизился с социал-демократами, а потом с эсерами.

Ан-ский познакомился с Гапоном в доме у своего друга Бориса Савинкова, одного из руководителей Боевой организации эсеров и зятя Глеба Успенского. Озадачив женевскую эмиграцию, Гапон заявил, что цель демонстрации к Зимнему дворцу состояла в том, чтобы поставить правительство в безвыходное положение. Савинков отнесся к этому скептически. Гапон ответил на этот скепсис в шутливом тоне, будто бы не понимая, какие опасные силы он пробудил. Ан-ский впоследствии виделся с Гапоном в доме другого эмигранта — священник играл с детским ружьем, а хозяева отзывались о нем как о маленьком, «с добродушной незлобивостью, с какой взрослый говорит о шалостях ребенка». Описывая Гапона, Ан-ский то и дело употребляет прилагательные, имеющие тот же смысл: «ребячливый». Плохо понимая, какие теоретические воззрения стоят за взглядами эсеров, Гапон с пылкостью рассуждал о терроре, «постоянно говорил о бомбах, проповедовал массовый и единичный террор, и речь его пестрила отборной руганью по адресу властей и словечками, в которых фигурировало слово “кровь”: “кровосос”, “товарищи, спаянные кровью” и т. д.» 41.

Ан-ского заинтриговал язык Гапона, его мощь. В европейской прессе появлялись совершенно фантастические сообщения о деятельности Гапона, и он просил эмигрантов переводить их для него на русский. В одной бельгийской газете вышла статья, где говорилось, что Гапон якобы произнес речь на студенческом собрании в Брюсселе: он благословил присутствовавших, а потом призвал к революционной борьбе. Журналист утверждал, что смог поговорить с Гапоном, и поражался его прекрасному, почти без акцента французскому языку. По словам Ан-ского, «Гапон был в восторге от этого рассказа и долго после этого вспоминал о своем “благословении молодых революционеров” и “чуть заметном акценте” (он ни слова не знал по-французски)» 42.

Зная, что пресловутая гениальность Гапона держится на слухах и фарсе, Ан-ский тем не менее восхищался его умением общаться с людьми. Он ездил с Гапоном в Лондон и видел там, как тот зашел в магазине и, не моргнув глазом, попросил по-русски:

— Дайте шашечную доску!

— Что вы с ними говорите по-русски? — удивился Ан-ский.

— Ничего, ничего, поймут! Народ образованный! — без тени сомнения ответил Гапон.

После этого он еще раз повторил ту же фразу, показывая руками, как играют в шашки, и через несколько минут сияющий приказчик принес ему шашечную доску. Ан-ский убедился в том, что поп-революционер обладал необъяснимым, почти магическим даром доносить до других свои мысли и убеждать 43.

Гапон был широко известен и как революционер, и как священнослужитель, поэтому евреи-революционеры попросили его написать брошюру, направленную против погромов. Гапон согласился, но попросил Ан-ского стать соавтором. В июне 1905 г. Ан-ский приехал по этому поводу в Лондон, где Гапон в это время работал над своей автобиографией 44.

Ан-ский долго ждал от Гапона черновой вариант брошюры, потом плюнул и написал сам. Свой вариант он показал Гапону, но тот его забраковал, сказав, что такой стиль и тон совсем не подходит для рабочих и крестьян. Гапон взялся править текст и проработал целую ночь над своим вариантом.

Результат, который он вручил Ан-скому, сильно отличался по тону от других пропагандистских материалов эсеров. Ан-ский увидел, что брошюра написана «в поповском духе и в ней имеются такие “божественные” выражения, что Партии издавать ее неудобно было». Его радовало, что брошюра будет издана на частные деньги (хотя эсеры, Бунд и другие партии согласились ее распространять). Начиналась она так: «Люди православные, братья, сестры мои родимые! Прослушайте хорошенько речь мою правдивую, на благо себе великое. Начну с притчи Божией, с притчи Христа Спасителя, о милосердном самарянине так называемой». Стиль был фольклорный — трехстопный хорей с дактилической клаузой. Гапон призывал своих читателей уподобиться доброму самаритянину из Евангелия (Лука 10:30-37), который помог страждущему, не думая о вознаграждении. Гапон подчеркивал, что не евреи являются врагами и эксплуататорами народа, клеймил традицию, которая приписывала евреям пролитие крови Иисуса. По словам Гапона, истинными виновниками народных бедствий были царь и его министры, которых он называл «вампиры ненасытные, расточители, народные предатели», а также «кровососы... воронье лютое» 45.

В брошюре автор использовал библейские образы и церковно-славянские обороты. С их помощью он изобразил евреев как друзей русской бедноты, а слуг режима — как самых опасных врагов рабочих и крестьян. Гапон, по словам Ан-ского, принадлежал к редкому типу пропагандистов, способных облечь свою мысль в слова, которые тронут читателя до глубины души.

Буря, поднявшаяся в Российской империи после «Кровавого воскресенья», продолжала бушевать. 17 (30) октября 1905 г. Николай II, не видя другого способа умиротворить протестующих, выпустил Октябрьский манифест, которым даровал свободу совести, слова, собраний и союзов; тем же манифестом учреждался парламент, Государственная дума, с нечетко прописанными полномочиями. Многие из проживавших в Европе русских революционеров, получив амнистию, захотели вернуться в Россию и участвовать в том, что им виделось фундаментальными преобразованиями. На следующий же день после выхода Октябрьского манифеста Гапон объявил Ан-скому, что возвращается на родину. Ан-ский тревожно спросил:

— С кем же вместе вы теперь пойдете в России?

По его воспоминаниям, Гапон передернулся и ответил с раздраженным смешком:

— С кем?.. Не знаю, не знаю! Там на месте посмотрю!.. Попробую идти с Богом, с Богом... А не удастся с Богом, пойду с чертом, хе-хе, с чертом!.. А своего добьюсь!

Это были последние слова, услышанные Ан-ским от Гапона. В начале ноября Гапон отбыл в Петербург и с головой окунулся в революционную политику. Он вступил в переговоры с Петром Рачковским, сотрудником царской охранки — возможно, в надежде в очередной раз перехитрить правительство, а в марте 1906 г. был убит по приказу Азефа своим спасителем Петром Рутенбергом. Два года спустя, когда Азефа разоблачили и предали (в октябре 1908-го) партийному суду, Гапон был частично реабилитирован в глазах эсеров 46.

Неудивительно, что когда в 1909 году Ан-ский написал воспоминания о Гапоне, то вывел его не героем (каким он казался в январе 1905 г.), не злодеем (как представлялось в марте 1906-го), а трагическим персонажем — человеком одаренным, но небезупречным, раздираемым между божественным и дьявольским. Образ человека, одновременно поклоняющегося и Богу, и дьяволу, будет вдохновлять Ан-ского в его работе над «Дибуком».

Еще в 1905 году Ан-ского сильно заинтересовал талант Гапона к мобилизации масс. Харизматический священник, организовавший демонстрацию, ставшую началом революции, был живым подтверждением того, что голос одного человека способен изменить ход истории. Однако, описывая Гапона как натуру одновременно и героическую, и демоническую, Ан-ский демонстрирует определенное несогласие с самой идеей убеждения и пропаганды, исходящей от харизматического лидера: это несогласие сильно тревожило его в швейцарский период. Дело в том, что в основе огромной плодовитости Ан-ского в 1901 — 1905 гг. лежали две противоположные идеологии. С одной стороны, в его самых заметных произведениях — «Пионеры», «Народ и книга», «Ашмедай» — декларировалась невозможность более или менее кардинально изменить культуру или мировоззрение другого человека. Многие проблемы его героев — бунтарей-ешиботников, только что овладевших грамотой крестьян и Лилит — проистекают из их убеждения, что, восприняв новую идею, человек способен полностью преобразиться; однако в каждом из них сохраняются следы прежнего «я». С другой стороны, Ан-ский был профессиональным революционером, верным эсеровской доктрине пропаганды словом и делом, он создавал и распространял героические образы, которые должны были менять взгляды людей. Похоже, Ан-ского эта непоследовательность не волновала, так как он всегда с легкостью играл разные роли для разных зрителей. Его растущий успех двуязычного романиста, поэта и пропагандиста означал, что он все лучше предугадывает, чего именно ждут от него читатели. По сути, внутренняя гибкость и была главным препятствием к тому, чтобы разобраться в своем творчестве с этим парадоксом.

Весь 1905 год Ан-ский наблюдал за тем, как предмет эмигрантских споров воплощается в реальность, и, несмотря на успехи на литературном и политическом поприщах, в нем нарастало недовольство. Его, как и Гапона, тянуло в Россию, он мечтал о том, чтобы вернуться на родину и посвятить себя делу революции.

В 1904 году Ан-ский выступил режиссером студенческой постановки пьесы Евгения Чирикова «Евреи», написанной как отклик на кишиневский погром. Сам Ан-ский исполнял роль старика Лейзера, а русский студент, эсер Николай Блинов сыграл роль Березина, русского, который погибает, защищая евреев. Через одиннадцать месяцев, в апреле 1905 г., Блинов и сам погиб во время житомирского погрома, защищая евреев, и Ан-ский высказался о нем как о мученике: «Навеки останется для нас святою твоя память, память о человеке, положившем душу свою за други своя. И среди окутывающего нас мрака и ужаса, разыгравшейся вакханалии безумия, позора и человеконенавистничества... твое светлое имя будет для нас залогом и символом будущего братства людей и народов!..» Неловкость заключалась в том, что до этого Блинов и его жена разошлись во мнениях с другими эсерами и были исключены из партии. Ан-ский не стал упоминать об этом в некрологе 47.

Пример Блинова свидетельствовал, что, несмотря на погромы, русское революционное движение смогло воплотить в жизнь мечту о гармонии между евреями и славянами. Встречи лидеров партии эсеров в эмиграции были тем форумом, на котором этнические русские, такие как Чернов, Чайковский или Савинков, и евреи, такие как Ан-ский, Житловский, Осип Минор и Михаил Гоц, единодушно трудились на пользу общего дела. Однако гармония была непрочной. Еврейский писатель Цви Гиршкан вспоминает летнюю ночь 1905 г., когда он видел, как лидеры эсеров — в том числе «медведи русской партии» Чернов, Рубанович, Минор, Ан-ский — вышли из кафе. Революция, судя по всему, разворачивалась именно так, как они хотели: у социал-демократов наметился раскол, волна террора нарастала, поражение в войне с Японией лишило Россию уверенности в себе. Над Женевским озером светила луна. И тут Ан-ский вдруг пригласил Минора:

— Эй, Осип! Пошли спляшем камаринского... душа моя!

Все эсеры встали в ряд, а Ан-ский с Минором пошли плясать

на тихой женевской улице камаринского — но тут Чернов вдруг рассмеялся.

— Ты чего смеешься, Виктор? «Иль мы тебе не нравимся?» — спросил Ан-ский.

По воспоминаниям Гиршкана, Чернов ответил:

— Эй, Семка ты, Семка! Где ты, голубь мой, подсмотрел такого

камаринского? У нас в Тамбове так не танцуют. Это как-то по-хасидски... а не по-русски, не по-тамбовски, мой дорогой 48.

В конце 1904-го, а также летом и осенью 1905 года Ан-ский ощущал, что брешь между ним и другими лидерами эсеров возникла не из-за неправильного камаринского, а из-за погромов, которые толкнули его на то, чтобы использовать свои организаторские способности в помощь евреям, забыв про различия между партиями. В ноябре 1904 г. Ан-ский написал Житловскому (тот тогда сопровождал ветерана партии эсеров Екатерину Брешко-Брешковскую, известную как «бабушка русской революции», в поездке по США с целью сбора средств для партии) о своих попытках объединить силы еврейской самообороны. Он создал редколлегию, в состав которой вошли бундовец, два сиониста, два эсера и представитель группы «Возрождение», сочетавшей социалистическую ориентацию с еврейским национализмом.

Комитет в большом количестве выпускал брошюры на идише, призывавшие к самообороне. Ан-ский тем временем продолжал свою работу в партии эсеров. В феврале и марте 1905 г. он посетил Гейдельберг, Карлсруэ, Дармштадт, Галле, Дрезден, Лейпциг, Фрайбург, Берлин, Мюнхен и другие города с целью сбора средств на нужды эсеров. С помощью видного социалиста Карла Либкнехта Ан-ский познакомился с лидерами немецкой социал-демократии, в том числе с Августом Бебелем и Карлом Каутским. Ан-ский пожаловался им на то, что деньги, которые немецкие товарищи собирают для русских революционеров, полностью уходят социал-демократам. Немецкие лидеры выразили ему свое сочувствие. И все же отчуждение Ан-ского от эсеровского руководства, особенно от женевской группы (Гоц, Минор, Чернов), возрастало. Ан-ский жаловался, что женевские эсеры никак не используют знакомства, которые он завел среди немецких социалистов. Кроме того, женевская группа не разделяла его озабоченности погромами. «Вообще, чувствую себя тяжело в Женеве, чувствую себя чужим, в частности (или в особенности) потому, что до евреев наших женевцам никакого дела нет. Да, брат, пока не будет “Еврейской партии С. Р.”, до тех пор скверно будет» 49.

Весной 1905 года Гапон созвал съезд, который должен был объединить всех революционеров-эмигрантов. Представители эмиграции настороженно относились к попу и его фантазиям, и все же человек пятнадцать, в том числе Чернов, Брешко-Брешковская и Ан-ский от эсеров, Владимир Медем от Бунда и Владимир Ленин и Александр Богданов от большевиков, собрались 3 апреля в доме Шишко в Женеве. Большевики покинули собрание после того, как Ленин устроил склоку по поводу процедуры. Ан-ский отнесся к мероприятию серьезнее, говорил о еврейской автономии и официальном еврейском представительстве внутри партии: евреи должны получить те же права, что и поляки, и народы Кавказа. Другие делегаты, в особенности представитель Польской социалистической партии, сам еврей, возразили на это, что непонятно, являются евреи нацией или нет. Ан-ский рявкнул, что «евреям придется разговаривать с вашим будущим Учредительным Собранием, или Сеймом, языком динамита» и тоже покинул помещение 50.

«Бесхребетная позиция, которую... товарищи приняли... по отношению к еврейскому вопросу» стала для него доказательством того, что необходимо создать еврейскую партию социалистов-революционеров, партию, которая выдвинет свои собственные требования. «И не надо забывать, что в момент революционного подъема можно получить такие права (раз они законны), требование которых в обычное время казалось бы утопией (я говорю о территории, если поставить подобное требование). Чувствуется, что в еврействе “бродит” масса элементов, революционных и социалистических, которые ждут и жаждут такой партии, чтобы пристать к ней». Эта партия, по его мысли, могла бы отвечать чаяниям еврейских трудящихся лучше, чем «марксисты от испуга» — Еврейская социал-демократическая партия «Поалей Цион» («Рабочие Сиона»). Такая партия, по мнению Ан-ского, в состоянии объединить сионистов, бундовцев, эсеров. Знакомые Ан-скому издатели газет ее обязательно поддержат. «И может быть, что теперь именно и есть “психологический момент” — и что потом поздно будет». Однако, пишет Ан-ский, этой партии обязательно понадобится «человек, который стал бы ее “Гершуни”, человек, который собрал бы ее, сплотил, дал бы ей лозунг, программу». Таким человеком, по его мнению, мог стать его старый друг Житловский. Ан-ский и другие справились бы с организационной работой, если бы только Житловский, вооруженный своим архивом полемических текстов, согласился стать во главе новой партии. «Хаим, есть люди, готовые работать, готовые отдаться всецело новому делу (и я в их числе), есть почва, недостает “Слова”, без которого мы можем только говорить, стонать и грызть самих себя». Что до программы этой новой партии, Ан-ский считал, что основывать ее нужно на тех вещах, которые волновали его самого: защита интересов, жизни и чести евреев, «отношение евреев к террору и необходимость, чтобы на насилие над евреями отвечали евреи же и своей организацией». Упоминать в программе впрямую территориальный вопрос не планировалось, «но для него должны быть широко открыты двери» (о какой именно территории шла речь, неясно) 51.

Ан-ский принадлежал к тем радикалам, которые считали 1905 год особым моментом, которым нужно воспользоваться как можно скорее: им представлялось, что, если нужным образом сгруппировать людей и идеи, революция победит. Некоторые думали об объединении разрозненных групп, другие — о расколе. Ан-ский стремился и к тому, и к другому — критиковал своих соратников-эсеров и одновременно искал способы объединиться с бундовцами и сионистами и взывал к территориалистам, идеи которых с 1904 г. поддерживали Житловский и «Возрождение». Хотя отдельной еврейской партии эсеров и не возникло, в апреле 1906 г. Житловский, вернувшись из США, стал во главе возникшей на базе «Возрождения» Социалистической еврейской рабочей партии (СЕРП), программа которой была очень близка к идеям Ан-ского. СЕРП выступала за создание полугосударственного органа («Сейма»), который осуществлял бы руководство еврейской культурой и образованием в России, назначал налоги, координировал эмиграцию и пр. 52.

СЕРП оказалась в одном ряду с Бундом и двумя другими новыми партиями, стоявшими на позициях как еврейского национализма, так и социализма: Сионистской социалистической рабочей партии (СС или ССРП) и «Поалей Цион».

Письма Ан-ского за 1905 год полны нетерпения: он требует от своих корреспондентов незамедлительных действий — прямо сейчас, пока еще не поздно. Он и сам готов к действию, к смене местожительства. Ан-ский всегда был легок на подъем, а сейчас его тяга к перемене мест обострилась, он готов был в любую минуту уехать из Швейцарии. Он ненадолго задержался в Берне, потом пожил «на бивуаках» в Божи, деревне неподалеку от Монтрё. Затем отправился в Германию, Лондон, Женеву. «Все время разъезжаю, до того, что квартиры даже не имею», — докладывает он, отправляясь на месяц-другой в швейцарскую деревеньку, чтобы там писать. Свой обратный адрес он указывает как: «Bern, poste-restante»[34] 53.

Видимо, именно в этот период у него, из-за постоянных переездов и беспорядочного питания, открылся геморрой, который будет мучить его до конца жизни.

Эмигранты еще продолжали отмечать дарование Октябрьского манифеста, а в России уже поднялась новая волна насилия. Через семь дней после выхода манифеста по всей Российской

империи начались нападения погромщиков. Банды черносотенцев избивали студентов и рабочих, однако первыми их жертвами становились евреи — три тысячи человек погибло, гораздо больше пострадали, был нанесен колоссальный материальный ущерб. Не исключено, что некоторые представители высших эшелонов власти были причастны к организации погромов: многие чиновники на местах не препятствовали бандитам и даже подстрекали их. В глазах революционеров-эмигрантов октябрьские события только обострили ощущение кризиса и связанного с ним потенциала. 24 октября Ан-ский писал Аркадию Горнфельду, сотруднику «Русского богатства»: «Поздравляю!.. К несчастию, нельзя после этого поздравления не поставить многоточия. И это многоточие обещает быть длинным и мрачным, как извилистый Готардский тоннель^35, из которого совершенно не знаешь, куда выскочишь» 54.

С помощью этой метафоры Ан-ский отождествил брожение в России и собственные беспокойные блуждания.

Не зная точно, получит ли он помилование, в ноябре 1905 года Ан-ский решил все-таки вернуться в Россию.

Теперь каждый день — год, каждый час — этап, и в несколько недель или месяцев бездеятельности можно проспать положение. <...> Революция будет еще тянуться кровавыми пароксизмами и будет вырывать из окровавленных внутренностей абсолютизма свои права. <...> Как евреи и с. р., мы должны выставить два пункта: широкая национально-культурная автономия (с представительством) еврейской национальности и земля. Земля пахарю, земля еврею.

Вновь он призывает Житловского вернуться в Россию и возглавить еврейскую партию эсеров. Смертельно обидевшись на Чернова, Гоца и Минора (они забыли ему сообщить, что человек, с которым Ан-ский однажды долго беседовал, находится под подозрением как агент-провокатор), он порывает с женевской группой и решает уехать при первой возможности, как только подлечит геморрой. Ан-ский не боится возвращения в Россию, потому что убежден: все изменилось, открылись фантастические возможности. 4 декабря он пишет из Берлина Житловскому:

Во-первых, в России (в русской и еврейской России, которую не могу делить) происходит революция, которую нельзя пропускать. Положение еще не определилось, но именно потому, что оно еще не определенное, необходимо сейчас ехать, чтобы способствовать определению. Потом, когда определится и остынет, трудно будет. <...> Мы живем в один из грандиознейших моментов человеческой истории 55.

Дожидаясь поезда в Россию, Ан-ский написал завещание, назвав своими душеприказчиками Житловского и Гуревича. Он знал, что это «может быть, последнее письмо к тебе, кто знает». Здесь даже громче, чем прежде, звучит язык крови и апокалипсиса:

Для еврейского народа, может быть, предстоит роковая дилемма жизни и смерти. И теперь должно быть одно настроение, одна цель (подчеркнуто в оригинале. — Г. С.). Или умереть великим народом, оставив в истории след упавшего солнца, — или возродиться великим народом. Плачу и рыданиям теперь нет места. Нельзя ослаблять поднятой до кипения народной энергии — иначе нам грозит смерть червей, на чердаках <и в> погребах, смерть на манер ужасов tat и takh^36, когда нас топтали, как червей.

В надежде воодушевить других (а возможно, и самого себя), Ан-ский тем временем перевел в Берлине на идиш «Интернационал» 56.

И все же, полагая, что пришел момент, когда жизнь евреев изменится раз и навсегда, Ан-ский одновременно дистанцировался от мессианизма. Он разделял приверженность Житловского территориализму, однако не верил в то, что получить территорию удастся быстро. Прежде чем обзавестись территорией и жить «нормальной национальной жизнью», евреям предстоит пройти постепенный процесс просвещения.

До сих пор у евреев не было органов для национально-государственной жизни, а была сковывающая национальная идея, не дававшая распасться: Талмуд, мессианизм. Нельзя заменить эту железную рубашку другой, мессианизмом палестинским^37 или идеей территории. Надо воспитать народ к национальной жизни. И тогда, как у здорового организма, у народа сама явится тоска по территории, по государственной жизни, и не отвлеченная, а реальная тоска, и он сам станет искать территории.

Ан-ский всей душой стремился защитить евреев Российской империи, изменить их, сделать из них тех людей, которые ему нужны. Никогда еще в его выступлениях так отчетливо не звучала решимость посвятить себя еврейскому делу. А поскольку он уже видел на примере партии эсеров, как общая работа объединяет русских и евреев, он вообразил себе, что его новая принятая на себя миссия вызовет сочувствие у неевреев. В совершенно мессианской форме он призывает Житловского помириться с женой. Супруги Житловские разъехались, но Вера по-прежнему жила в Швейцарии. «Я много говорил с Верой. Она всецело охвачена мыслью служить еврейству... Протяни ей руку, Хаим! Время теперь большое, время всепрощения. Если Вера виновата перед тобою, она служением еврейскому народу искупит это» 57.

Ан-ский и раньше редактировал и переводил героизированные биографии террористов, писал песни и пьесы, прославлявшие их деяния. Теперь он решил прибегнуть к языку революционного мученичества, описывая самого себя в момент пересечения границы Российской империи. Ан-ский надеялся, что это на первый взгляд незначительное событие, пришедшееся, однако, на исключительный исторический момент, приобретет историческое значение, подтолкнет российских евреев и крестьян к некоему искуплению. Говоря о примирении Житловского с Верой, Ан-ский подчеркивал, что и это событие может оказаться настолько же значимым. И вместе с тем он демонстрировал скептическое отношение к тому, что люди способны меняться, и этот скепсис звучит в «Пионерах», «Народе и книге» и «Ашмедае». В этих сочинениях он прославлял не героическую эстетику эсеров, а постепенный процесс культурной эволюции. Более того, его художественные тексты свидетельствуют о том, что он начал отходить от политической пропаганды. Один из рецензентов его сборника рассказов, напечатанного в 1905 г., похвалил их за сходство с чеховскими, имея в виду, что автор относится к персонажам с иронией и ему «мораль чужда» 58.

Впрочем, Ан-ский менял идеологическое наполнение своих текстов в зависимости от жанра. От одного жанра к другому он переходил даже при описании собственных житейских обстоятельств. Именно такой сдвиг случился после экстатического письма Житловскому от 4 декабря 1905 г. Ан-ский добрался до пограничного Вержболово, и тут же начались неприятности. Ситуации, когда чиновники относились к Ан-скому доброжелательнее, чем можно было бы ожидать, случались неоднократно. Вот и на этот раз жандармский капитан сообщил Ан-скому о том, что выписанный когда-то ордер на его арест по-прежнему в силе. У Ан-ского есть два варианта. Первый — дожидаться под арестом, когда починят сломанную телеграфную линию, после чего ему еще предстоит узнать, какое решение принято по его делу в Петербурге; второй — вернуться в немецкий приграничный город Эйдкунен и самому написать оттуда в департамент полиции. Ан-ский решил поехать на запад, в Кенигсберг. Оттуда он отправил срочное письмо Горнфельду в «Русское богатство» с просьбой, чтобы кто-нибудь из знакомых редакторов, например Леопольд Сев из «Восхода» или Григорий Шрейдер из «Сына отечества», сходил в Сенатскую комиссию по амнистиям и попросил, чтобы там выдали на его имя разрешение на свободный въезд в Россию. Когда документы будут готовы, пусть Горнфельд привезет их в Вержболово и оттуда отправит в Кенигсберг 59.

В письме, написанном Житловскому из Кенигсберга в конце декабря, звучит совсем другая интонация. Пока Ан-ский дожидался решения об амнистии, в Москве вспыхнуло и было жестоко подавлено восстание^38, в стране не прекращались суровые репрессии. Ан-ский с унынием пишет, что в России началась «целая контрреволюция», его друзья и соратники-эсеры арестованы. Он прохлаждался в Кенигсберге, деньги и терпение иссякали, в ресторане, к его досаде, не позволяли курить. Фантазии о широком героическом жесте, о мученичестве были забыты. В результате Горнфельд все-таки выполнил его поручение, и через три недели пришло разрешение на свободный въезд в Российскую империю. Границу в Вержболово Ан-ский пересек 31 декабря 1905 года 60.

Прибыв на место, он обнаружил страну и революцию, сильно отличавшиеся от тех, которые он воображал себе за границей. В течение следующих нескольких лет ему пришлось пересмотреть собственные взгляды на героизм, мученичество и возможность того, что еврею по силам изменить ход русской истории.

Глава 6

ГЕРОЙ ДЕЛА И ГЕРОЙ СЛОВА

Видеть... столько ужасов и не иметь возможности крикнуть... от этого одного можно с ума сойти.

С. Ан-ский о белостокском погроме,

1906 г.

Через месяц после возвращения в Россию Ан-ский защемил дверью палец и раздробил кость. Врачи боялись, что придется прибегнуть к ампутации, но в конце концов рана начала заживать. Постепенно ослабевал и шок от возвращения. В начале февраля 1906 г. Ан-ский писал: «Время теперь в России страшное, но его нельзя пропускать». Не все еврейские писатели разделяли его энтузиазм. Историк Семен Дубнов в декабре 1905 г. опубликовал в «Восходе» статью в двух частях «Уроки страшных дней», посвященную октябрьским погромам. Дубнов наставлял евреев, оказавшихся перед лицом уничтожения: вашими врагами являются как царское правительство, так и русские народные массы. Поскольку русские революционные партии не сделали ничего, чтобы остановить погромы, Дубнов пришел к выводу: хотя среди участников революционного движения много евреев, они занимают подчиненное положение в своих партиях и обречены на «рабство в революции». Он призывал евреев посвятить себя развитию еврейской культуры и борьбе за равноправие вместо того, чтобы участвовать в революции — таково краткое резюме его программы автономизма, или еврейского самоуправления в диаспоре. Некоторые революционеры — друзья Ан-ского — испытывали схожие чувства: Вера Житловская утверждала, что после погромов Россия сделалась для нее чужой и она стала «человеком без родины» 1.

По воспоминаниям Дубнова, Ан-ский утверждал, что когда он читал некоторые фрагменты «Уроков страшных дней», слезы

наворачивались ему на глаза. При этом он не преминул возразить Дубнову в печати, особенно в отношении главы «Рабство в революции». Будучи эсером, Ан-ский «счел своим долгом заступиться за честь еврейских революционеров, которых я упрекал в том, что они ведут борьбу не под еврейским революционным знаменем и ставят классовую политику выше национальной», — писал Дубнов. Конечно, Ан-ский был очень зол на эсеровских лидеров из числа женевских эмигрантов за их «бесхребетную» реакцию на погромы, однако он не мог согласиться с утверждением Дубнова о том, что и он, Ан-ский, и другие евреи-революционеры заблуждались, о том, что русский народ в массе своей враждебен евреям, а революционные партии не сделали ничего, чтобы защитить евреев от погромов. Ан-ский ответил Дубнову статьей в пяти частях «Уроки страшных веков», опубликованной в «Восходе» в феврале-марте 1906 г., в которой сохранил верность революционной догме: вина за погромы в ней возлагалась не на массы, а на центральную и местную власть. Ан-ский считал, что в «Сказании о погроме» Бялик предложил правильный ответ на насилие: «Вместо клича “Назад!”, от общечеловеческой культуры, от революции, раздался боевой клич: “Вперед! К оружию!” для защиты своей жизни, чести и достоинства». Ан-ский призывал всех евреев Российской империи прислушаться к этому призыву и организовать защиту еврейских общин: «Мы не видим иного выхода, иного спасения, как организацию самообороны, более общей, более планомерной и более интенсивной самообороны, которая если и не всюду сможет устоять против громил, вооруженных казенным оружием и пулеметами, то, по крайней мере, не совсем безнаказанно позволит проливать еврейскую кровь и издеваться над еврейским достоинством». К сопротивлению он относил в том числе и теракты, например, поступок Лидии Езерской, которая, стреляя в могилевского губернатора Николая Клингенберга, произнесла: «Это за еврейский погром!» 2

В трактовке Ан-ского убийство Клингенберга, как и действия еврейской самообороны, были совершенно однозначными высказываниями, обращенными к русскому правительству и ко всему миру: тех, кто совершает преступления против евреев, настигнет месть, есть люди, готовые постоять за честь еврейского народа. Ан-ский был согласен с теми, кто утверждал, что самооборона и месть со стороны евреев только осложнят их положение, однако стоял на своем: «Если б даже последние погромы и доказали бессилие и бесполезность самообороны, мы... все-таки должны руководствоваться уроками не этих дней, а предыдущих веков, в течение которых евреи систематически разорялись и избивались самым зверским образом, несмотря на то (лучше сказать: потому), что они не оказывали убийцам и грабителям никакого сопротивления» 3.

Понимать это следует так: символическая ценность вооруженного сопротивления со стороны евреев, цель которого — оставить след в истории, перевешивает опасность сиюминутных неверных толкований.

В личных письмах первой половины 1906 года Ан-ский высказывался о переменах еще с большим восторгом. Он настаивал, что, невзирая на погромы и реакцию, настало время великих возможностей, а потому Житловскому надлежит вслед за ним вернуться в Россию. В стране начались эксперименты в области политических и культурных преобразований, которые раньше были совершенно невозможны. «Здесь жизнь, понимаешь, сама лаборатория... (подчеркнуто в оригинале. — Г. С.) Ты понимаешь разницу между работой в лаборатории и научными прогулками со слушателями». Ан-ский сознавал, что эти эксперименты могут привести к смертельному исходу. «Конечно, мы живем в период революции, завтра может быть кровопролитие, сами события могут тебя вытолкнуть на улицу, и там же ты можешь быть убитым». Однако для евреев важность момента перевешивала все опасности: «Тут теперь дело идет не о “развитии самосознания” национального, территориалистического или социалистического, а об устроительстве всей жизни на новых началах (подчеркнуто в оригинале. — Г. С.). Это начало новой эпохи в истории еврейского народа» 4.

Недовольство Ан-ского полумерами и его убежденность, что настало время кардинальных перемен, отражали в себе стремительность происходивших событий. После Октябрьского манифеста ни правительство, ни революционеры не были готовы идти на компромисс. При том что манифест вроде бы гарантировал гражданские свободы в декабре 1905 г. в Москве было жестоко подавлено восстание, а государственные репрессии против предполагаемых бунтовщиков не прекратились и после. В конце 1905-го и в начале 1906 г. были организованы карательные военные экспедиции, повстанцев арестовывали, пороли или казнили, а их дома сжигали. Правительству удалось задушить массовые протесты, но террор не прекращался: атаки правых и левых радикалов унесли в 1906 г. свыше 1400, а в 1907-м — около 3000 жизней. Гибли чиновники, жандармы и случайные прохожие; революционеры «экспроприировали» банки. Правительство ужесточило цензурное законодательство, закрывало газеты, однако оппозиционеры продолжали выступать с критикой режима.

Основные споры бушевали вокруг нового законодательного органа, Государственной думы. Избирательное законодательство жестко ограничивало состав избирателей — тем самым правительство рассчитывало обеспечить в Думе консервативное большинство. Революционные партии, убежденные, что этот план сработает, бойкотировали выборы. В отличие от большевиков и меньшевиков, эсеры даже не вели пропаганды против Думы — они считали этот орган бессмысленной подачкой, брошенной народу злокозненным режимом. Тем не менее население приняло активное участие в выборах, которые проходили с февраля по июль 1906 г., и уже к марту стало ясно, что большинство получит либеральная кадетская партия, а делегаты, выбранные крестьянами, настроены куда радикальнее, чем рассчитывало правительство.

Ан-ский как эсер считал, что либералы никогда не принесут России реальных перемен. Это свое мнение он поместил в чрезвычайно широкий исторический контекст, настаивая на том, что вот уже четыре века цари занимались только консолидацией своей власти, используя для этого все доступные методы. «Если в критические моменты самодержавная власть делала вид, что готова допустить “послабления”, то в те моменты, когда никакая опасность не грозила ей, она откровенно заявляла, что будет защищать свои неограниченные права всеми силами и всеми средствами, и так же откровенно выполняла свое заявление» (подчеркнуто в оригинале. — Г. С.) 5.

Действия правительства в 1906 году подтвердили обвинения Ан-ского, а вот действия нового законодательного органа продемонстрировали, что он поторопился обвинять либералов в склонности к компромиссам. В канун открытия первого заседания Думы 10 мая 1906 г. царь провел целый ряд законов, которые сохраняли за ним почти всю полноту власти, в том числе право налагать вето на законопроекты и распускать Думу. Первая дума, где большинство составляли либералы, видевшие в Октябрьском манифесте лишь первый шаг к конституционной демократии, которая ограничит права самодержавия, потребовали передачи земли крестьянам и отказались заклеймить террористов. Дума и самодержавие не смогли найти общего языка. Николай II, твердо веривший в святые права помазанника Божьего, вышел из себя, распустил Думу после того, как она проработала всего семьдесят три дня, и назначил новые выборы на следующий год.

Несмотря на все недостатки в работе Думы, Октябрьский манифест сумел создать доселе неведомое ощущение, что граждане могут делать политические заявления, а власти обязаны их выслушивать. Ан-ский ответил Дубнову, подтвердив свою веру в то, что и евреи способны возвысить свой голос, в том числе прибегнув к самообороне и террору. Он много писал и размышлял о том, как именно это может произойти, и в результате стал посвящать еврейским проблемам гораздо больше времени и сил, чем когда-либо раньше. До недавнего времени Ан-ский сотрудничал с «Кампф ун кемпфер», пытаясь привлечь евреев в партию эсеров, и описывал недавнее еврейское прошлое в «Пионерах», теперь же он думал о евреях сегодняшнего дня и об их месте в революционном движении. В результате общения с евреями в России Ан-ский начал постепенно утрачивать веру в террор; его растущий интерес к еврейской культуре и к политике ненасилия шли рука об руку.

В полдень 1 июня 1906 года в Белостоке начался погром. Ан-ский как корреспондент «Дер фрайнд» и «Восхода» вечером 2 июня сел в Петербурге на поезд. Когда он добрался до Белостока, там еще звучали выстрелы, а на улицах не высохла кровь. Уже на подъезде к городу Ан-ский узнал, что после убийства полицмейстера Деркачёва террористом, который, возможно, был евреем, еврейская делегация принесла на кладбище венок, но он был решительно отвергнут приставом Шереметовым — тот недвусмысленно пригрозил евреям погромом. Шереметов, при явном попустительстве гродненского губернатора (который отверг прошение евреев об отставке Шереметова), стал призывать жителей города и солдат гарнизона убивать евреев и уничтожать их собственность. Сигналом к началу погрома стал инсценированный теракт. Во время церковного шествия зазвучали выстрелы, была брошена бомба. «Многие видели, как полицейские бегали и кричали, что бомбы брошены евреями. Сейчас же раздались свистки и крики: “Бей жидов!”» Белостокские революционеры сообщили Ан-скому, что хотя они в принципе не отвергают террор как метод, эту бомбу они не бросали. «Не могли этого сделать в данном случае потому, что знали, что подобный акт вызовет желательный для полиции погром». Впоследствии один крестьянин сознался, что ему заплатили за то, чтобы он сделал несколько выстрелов во время шествия 6.

Погром не стихал трое суток, в результате 82 еврея были убиты, 700 ранены, еврейские магазины разграблены. Еще несколько дней в городе циркулировали упорные слухи о других погромах поблизости. Они действительно произошли в некоторых окрестных местечках (общее число жертв достигло примерно 200 человек), несмотря на то, что премьер-министр Столыпин дал телеграммы всем губернаторам с приказом предотвращать погромы. Сообщения о событиях в Белостоке заполнили газеты как в Российской империи, так и по всему миру. Ежедневно оповещая о развитии событий, газеты впервые в истории иллюстрировали отчеты о насилии тягостными фотографиями трупов 7.

Статьи Ан-ского на идише в «Дер фрайнд», как и сопровождавшие их фотографии, подчеркивали мученичество жертв. В своих статьях, написанных на русском языке на ту же тему, Ан-ский сомневался в том, что власти хоть как-то откликнутся на обвинения со стороны еврейского населения. Дума отправила делегацию для расследования белостокского погрома, а потом посвятила ему несколько накаленных заседаний. Хотя 8 июня Столыпин, выступая в Думе, заверял депутатов в том, что правительство принципиально против погромов, ему не удалось их убедить. Ан-ский сидел в зале заседаний Думы и размышлял про себя о том, что Столыпин, который даже на самые нелицеприятные обвинения реагирует с полной невозмутимостью, похож на восковую фигуру из музея. Невозмутимость Столыпина мучительно контрастировала с потребностью высказаться и заклеймить преступников, которую испытывали жертвы погрома. В Белостоке у Ан-ского создалось ощущение, будто прорвало плотину: пережившие погром буквально бросались к журналистам и умоляли, чтобы их выслушали. Когда он почувствовал эту «лихорадочную жажду высказаться», он понял, что из всего, что им пришлось пережить, «чуть ли не самым страшным было это безмолвие. Видеть... столько ужасов и не иметь возможности крикнуть к человеку, к брату, крикнуть так, чтобы услышали, узнали все, весь город, вся страна, весь мир, — от этого одного можно с ума сойти» 8.

Стремление переживших погром рассказать о своих страданиях «всему миру» напомнило Ан-скому о том, что издания, для которых он пишет, циркулируют и за границами империи, — и он сделал все, что было в его силах, чтобы весть о белостокских бедствиях разошлась как можно шире.

Проходя по улицам Белостока, Ан-ский заметил, что христиане, дабы погромщики их не тронули, рисовали на дверях кресты и выставляли в окна иконы. Он размышляет над трагической иронией этого поступка: «И минутами казалось, что темная неведомая сила пригвоздила здесь к окнам все эти лики христианских святых, заставляя их быть свидетелями тех злодейств и преступлений, которые в течение двух суток совершались на улице христианами, исповедующими их религию, религию “любви и всепрощения”. <...> Может ли быть более мрачное кощунство, более жестокое издевательство над святыней». Через две недели после выступления Столыпина один из думских комитетов представил отчет с заключением, что погром в Белостоке был спланирован властями, а полиция содействовала погромщикам. Дума потребовала наказания для подстрекателей, но практически ничего сделано не было. Через месяц после погрома Ан-ский писал о нескольких случаях, когда христиане из Белостока, спасшие жизнь евреям, публично заявляли, что не делали этого: тем самым он показал, что власти насаждают новую этику со своим неприемлемым сводом правил 9.

По словам Ан-ского, в Белостоке исчез общий язык коммуникации между различными группами населения. Отказ Шереметова допустить на похоронах венок от еврейской делегации; неодолимая потребность переживших погром рассказать о своих муках; невозмутимость Столыпина; иконы, свидетельствовавшие лишь о трусливом лицемерии своих владельцев, — все это говорило о том, что у народов Российской империи больше нет единого смыслового кода — если он когда-то и был. Даже теракты, которые, как подчеркивал Ан-ский в «Уроках страшных веков», могли восстановить попранную честь еврейского народа, теперь утратили смысл. Хотя в июне 1906 г., выводя белостокских провокаторов на чистую воду, Ан-ский еще не отрекся от терроризма, но его все сильнее тревожило то, что подобные действия могут быть интерпретированы неверно. Свои статьи о Белостоке он начал с рассказа об убийстве полицмейстера Деркачёва, с которым, скорее всего, расправились анархисты — у них в Белостоке были сильные позиции, а убийство полицейских было их обычной практикой. Деркачёв, кстати, благоволил евреям, и после его убийства те попытались выразить свое сожаление; многие были злы на анархистов 10.

Тем не менее это убийство дало губернским властям повод организовать погром. Поскольку первая статья Ан-ского о Белостоке начиналась с убийства Деркачёва, он тем самым отошел от аргументов в защиту террора, которых когда-то придерживался. Из этой статьи следовало, что террор может вести не к осуществлению правосудия, а к взаимному непониманию и постоянно возобновляющемуся насилию. После событий в Белостоке Ан-ский уже не испытывал уверенности в том, что слова или террористические действия способны внятно передавать нужный смысл.

В ноябре 1905 года, сразу же после Октябрьского манифеста и погромов, Ан-ский начал работать над повестью о революционерах, которую первоначально назвал «В водовороте». Он продолжал писать ее во время поездки в Белосток, и в тексте отразились некоторые из его впечатлений: опьянение отдельных революционеров властью и вседозволенностью, жажда мщения и героических действий, разногласия между революционерами-евреями, гипертрофированно жестокая реакция властей, ощущение, что насилие выходит из-под контроля. Писать о текущих событиях было сложно. В сентябре 1906 г. Ан-ский жаловался, что недостаточно хорошо знает сложившуюся ситуацию и ему «приходится каждую строчку как из дегтя тащить». Положение менялось слишком быстро, он не успевал его осмыслить и боялся, что в результате получится «одна плоскость, сцены и сцены жизни без глубины, без логически необходимой связи. Не следует писать повестей в стране, где газетам разрешено писать и о расстрелах, и погромах». Повесть была закончена в октябре 1906 г. и в начале 1907-го опубликована по-русски в сборнике произведений на еврейские темы «Новые веяния», а на идише отдельными выпусками — в «Дер фрайнд». Как и в своих стихотворениях, ставших бундовскими гимнами, Ан-ский использовал в названии повести метафору, уподобляющую революционные массы водным потокам: по-русски повесть получила название «В новом русле», на идише — «В потоке: из истории еврейского революционного движения» 11.

Действие повести происходит в городе Н. — явно имеется в виду Витебск, родной город Ан-ского. В самом начале мы узнаём об убийстве Степана Рыжего, ненавидимого населением городового. На протяжении всего повествования не прекращаются попытки выяснить, кто его убил и какие будут последствия. И простые евреи, и члены бундовского комитета подозревают, что виноват кто-то из эсеров. В ночь после убийства полиция обыскивает квартиры революционеров, обнаруживает тайник с оружием и бомбами, арестовывает восьмерых эсеров, однако в итоге выясняется, что преступление совершил бундовец Гершон. На протяжении всей повести в городе ждут новой беды, опасаясь, что убийство полицейского может спровоцировать погром. (Ан-ский уже видел это на примере Белостока.) На последних страницах начинается стихийная демонстрация протеста против закрытия «биржи» — парка, куда рабочие приходят, чтобы обсудить свои дела: прототипом Ан-скому послужил парк в Витебске, в котором он когда-то гулял, обдумывая свои сочинения. Молодые рабочие, по преимуществу — евреи, собираются вместе и запевают гимн Бунда «Ди швуе» (“Клятва”), сочиненный Ан-ским. Повесть заканчивается на зловещей ноте: рабочие видят, что на них надвигаются казаки, и на последних строчках долетающие до окраин звуки стрельбы в центре города обозначают начавшийся погром 12.

В тексте повести Ан-ский сопоставляет разные варианты отношения к еврейской самообороне и еврейской террористической деятельности. Умирающий сойфер Элиокумом в разговоре со своим сыном-революционером Матвеем рассказывает о еврейской самообороне в Гомеле: ее бойцы отдали жизнь, защищая своих собратьев и святую Тору. Он называет их «кдойшим» (в сноске дан перевод: «Святые, погибшие за святое дело») и сравнивает их жизнь с собственной: «я... выполнял точно и строго все повеления, — и Господь не удостоил меня подвигом прославления Его имени^39... защиты Его свитков Завета, которые я всю жизнь писал... Не удостоил!.. А их Он удостоил... Я всю жизнь писал, но ничего не вписал... в великой книге. А они... в один миг... вписали...» 13

Пользуясь лексиконом еврейской мартирологии, Элиокум представляет поступки бойцов самообороны как эффективный способ донести свои убеждения до других. Их действия понятны не только Элиокуму, они производят впечатление даже на Бога: его приговор, по еврейской традиции, представлен в виде книги, в которую вписываются все добрые и дурные дела.

Ан-ский, раскрывая мотивы убийства полицейского, ставит под сомнение осмысленность актов насилия. Гершон рассказывает, что во время разгона полицией рабочей демонстрации был ранен его отец и убита сестра. Когда он сидел над ее телом, ему показалось, что мертвая произнесла: «Месть». На следующий день он взял ее браунинг, стал ходить с ним по городу и при любой возможности стрелять в полицейских. Гершон говорит своей соратнице по Бунду Басе: «Я точно сделался чужим для самого себя. <...> А вчера, только вышел, а этот полицейский идет мне навстречу, и опять все в душе помутилось... Так будет, вероятно, и дальше, пока перед моими глазами будет стоять образ сестры и отца и пока меня не возьмут и не повесят» 14.

Гершон при этом напоминает автомат, совершающий все действия механически. У Гершона много общего с Гиршем Леккертом, молодым евреем, который в 1902 г. застрелил генерал-губернатора Вильны: оба — террористы из Бунда, ими движет жажда мести, их действия вызывают симпатию у других бундовцев, хотя и не совместимы партийной их идеологией. Между

именами «Гирш» и «Гершон» есть фонетическое сходство. Однако Гершон у Ан-ского далеко не столь героичен, как Леккерт. Леккерт вызывал восхищение готовностью пожертвовать своей жизнью, логикой выбора жертвы (чиновник, совершивший несправедливость) и своим мученичеством. То, что Леккерт всего лишь легко ранил свою жертву, сообщало его образу особую проникновенность. Гершон у Ан-ского — персонаж куда менее однозначный. Вместо того чтобы убить известного человека и публично признаться в содеянном, он стреляет во всех встречных полицейских и не проходит при этом через публичное мученичество, которое превратило имя Леккерта в легенду. Поступок Леккерта громко возвестил о том, что поругание чести рабочих-евреев будет отомщено. Гершон ограничивается тем, что в частном порядке разъясняет свои мотивы соратникам по Бунду, на которых это не производит особого впечатления.

Ан-ский знал, что некоторых евреев приводят к террору их собственные душевные смуты. Революционерка Бася встречает старого друга Сендера, бывшего бундовца и бывшего эсера, который признается, что, будучи евреем, он всегда завидовал силе и «здоровой натуре» русских. Лишь раз в жизни Сендер почувствовал, что мощью и героизмом сравнялся с русскими, — когда собирался бросить бомбу. «Держал в руке небольшую коробку и сознавал, что — я полновластный хозяин огромной силы, что достаточно одного движения моей руки, чтобы кругом наступили смерть и разрушение! И мне казалось, что и сам я состою из стали и динамита, и в душе у меня было огромно и спокойно, как никогда! Точно вернул себе нечто такое, что у меня было отнято». У Баси это вызывает ужас, у Ан-ского, судя по всему, тоже. Бомба Сендера имеет мало отношения к террористическому сопротивлению как справедливому возмездию и защите человеческого достоинства. Из повести видно, что те позиции, которые Ан-ский без задней мысли защищал в начале 1906 г., когда дискутировал с Дубновым, к осени уже представлялись ему не вполне однозначными и здравыми 15.

Судя по повести «В новом русле», Ан-ский постепенно переосмысливал свое отношение как к месту евреев в революции, так и к пропагандистской силе террора. Он неоднократно утверждал в публицистике, что идеи можно четко донести до людей с помощью пропаганды, но в литературном произведении, как это часто с ним бывало, отступил от своего убеждения и показал, что люди часто не слышат друг друга.

Хотя вера Ан-ского в террор пошатнулась, он не помышлял о том, чтобы промолчать в ответ на действия правительства, которые считал преступными: «У всякого здорового человека, прежде всего, вся душа должна вспыхнуть жаждой мести, страстным стремлением найти какой-нибудь ответ для завтрашнего дня, найти спасение от повторения этих ужасов». Участвуя в дебатах эсеров, он начал — вместе с другими членами партии — высказываться в пользу новой тактики борьбы. В феврале 1907 г., как раз когда повесть «В новом русле» выходила в свет, Ан-ский принял участие в съезде эсеров в финском городе Таммерфорсе. У эсеров сложившаяся политическая ситуация вызывала тревогу. Их неверие в реформы оправдало себя, когда в июле 1906 г. царь распустил Первую думу, теперь же им нужно было выработать единую позицию по выборам во Вторую думу, а потому было созвано «чрезвычайное партийное собрание». Ан-ский вспоминает, что эсеры утратили веру в неизбежность революции. «Каждый из товарищей привозил с собой безотрадную повесть о разбитой организации, об иссякшей в массах революционной энергии, о потере влияния, о деморализации, у каждого было предчувствие еще более мрачных поражений в грядущем». Однако делегаты съезда продолжали делать хорошую мину при плохой игре, обсуждали индивидуальный и массовый террор, всеобщую стачку, придерживались того же тона, что и в 1904 и 1905 годах. «Никто не решался посмотреть смело в глаза мрачной правды и прямо сказать то, что все уже хорошо знали: что разбитая и обессиленная партия уже не в силах и не во власти декретировать ни массовый террор, ни тем более всеобщую стачку» 16.

На второй или третий день заседаний Чернов представил нового оратора, «товарища Капустина». Собравшиеся в зале эсеры узнали выдающегося террориста Григория Гершуни: он только что бежал из тюрьмы, забравшись в бочку из-под квашеной капусты, отсюда и псевдоним.

Десять лет спустя Ан-ский вспоминал, как подействовали слова Гершуни на собравшихся. Тот признал, что на данный момент революция потерпела поражение, однако при этом говорил без единой ноты отчаяния и слова его были проникнуты верой в грядущую победу. Гершуни упирал на то, что эсерам предстоит особо тяжелая работа: «Он убеждал товарищей не отходить от реальной действительности, не увлекаться революционной фразеологией и серьезно задуматься над ошибками в прошлом, чтобы не повторить их в будущем». Его слова подняли настроение всем делегатам: «Под обаянием простой и спокойной речи... все почувствовали, что дальше не должно быть места ни самообольщению, ни шаблонным лозунгам и что надо приступить к трудной и ответственной творческо-революционной работе». Хотя большинство эсеров сомневалось в том, что парламент способен решить проблемы страны, Гершуни настаивал на необходимости выдвигать делегатов от партии в Думу и кооперироваться с другими прогрессивными партиями ради продвижения революционных идей. При том что Гершуни был террористом, в Таммерфорсе он заявил: пока население убеждено, что Дума способна добиться перемен к лучшему, партия эсеров должна отказаться от традиционной поддержки терроризма и обратиться вместо этого к политической работе 17.

Гершуни использовал свои ораторские способности для описания мирной деятельности, прибегая при этом к вдохновенным призывам, которые обычно ассоциировались с террором. Отстаивая необходимость перехода к политической борьбе, он оперировал выразительными оборотами из лексикона религиозного мученичества, говорил, что готов «броситься в самый огонь прений». Кроме того, он подчеркивал новизну своего подхода, свое «новое слово», резко отличавшееся от «области общих фраз и революционных возгласов». По его словам, отказ от террора сам по себе был тяжелым и героическим поступком: «Твердые, как сталь, и холодные, как камень, да будут сегодня наши сердца, и при решении вопросов подчиним их только голосу рассудка. Чувству мести не должно быть места» 18.

Ан-ский изображает Гершуни революционером, чье оружие — не бомбы и пули, а слова, героем, высказывания которого способны изменять мир. Беглый террорист был харизматическим лидером, поэтом-пророком, который «обаянием простой и свободной речи» творил чудеса.

По настоянию Гершуни эсеры приняли участие в выборах во Вторую государственную думу и получили там двадцать мест. Но Вторая дума оказалась еще более поляризована, чем предыдущая, в ней присутствовало как чрезвычайно консервативное правое, так и чрезвычайно радикальное левое крыло. Дума, собравшаяся в феврале 1907 г., не смогла, как и ее предшественница, найти общего языка с царем, и ее краткая история отмечена лишь дебатами о терроре, об отмене военно-полевых судов и по аграрному вопросу. Ан-ский присутствовал на заседаниях, прислушивался к разговорам в кулуарах и в апреле 1907 г. отметил, что двери Думы того и гляди окажутся «закрытыми навсегда». Впрочем, сознавая, что и Вторая дума вот-вот будет распущена, он тем не менее восхищался делегатами, высказывавшими свое мнение:

И крестьянские депутаты с лихорадочной поспешностью говорят, говорят с трибуны, говорят в кулуарах, говорят всякому, кто к ним обращается с вопросом, даже кто к ним не обращается.

— Зачем эти речи? — спрашивал при мне один корреспондент крестьянского депутата И. Е. Пьяных, одного из членов с.-р.-овской группы. — Зачем эти разговоры? Вы ведь не для разговоров пришли сюда, а для дела. Занимались бы делом, вместо того, чтобы говорить.

— Ничего, — ответил ему Пьяных, — наши слова не напрасные. Они нужные. Они полетят. Далеко полетят. Пусть летят. Где нужно, там они и сядут, кому нужно, тот их и услышит.

Хотя Пьяных был всего лишь малограмотным крестьянином, он смог точно сформулировать свою мысль: крестьянам нужна земля, и если им ее не дадут, они возьмут ее сами, причем слова их «летят» на крыльях, которые им в состоянии дать такие журналисты, как Ан-ский. Однажды, когда Ан-ский выходил из здания вместе с другими журналистами, один из них поинтересовался, не в последний ли раз они здесь оказались. Другой ответил: «Я часто, выходя из Думы, останавливаюсь и гляжу на нее. И минутами мне кажется, что вся эта дума с ее депутатами и дебатами, с ее охраной и потолком — одна только видимость, не больше» 19.

Вторая дума просуществовала недолго, Николай II распустил ее в июне 1907 года. Но Ан-ский описывает ее как «мираж» не поэтому, он хочет сказать: в России надежда на то, что слова человека вроде Пьяных будут услышаны, принадлежит к области фантазии. В то же время Ан-ский очень высоко оценил саму идею Думы — представительной демократии и слов, которые могут лететь именно туда, где они нужны, и превращаться в действия.

Призвав эсеров в Таммерфорсе перейти от терроризма к политической борьбе, Гершуни задал тон, которого Ан-ский будет придерживаться во всех своих статьях о Второй думе, при том что ни тот, ни другой не отказались от террора окончательно. В целом российская общественность, которая приветствовала знаковые убийства 1904-1905 гг., в 1907-м начала отворачиваться от террористов. Свой мартиролог был и у правых, и у левых: революционеры убили Сипягина и великого князя Сергея Александровича, черносотенцы — видного газетного издателя, кадета, депутата Первой государственной думы еврея Г. Б. Иоллоса. Однако Вторая дума, как и Первая, не вынесла однозначного приговора террору. Понятие революционной мести прочно укоренилось в мировоззрении интеллигентов. Даже С. М. Дубнов, призывавший евреев дистанцироваться от русской революции, подтверждал, что убийства помогают донести до властей важную мысль: «...узнал из газет, что в Питере убит пулею террориста главный прокурор военно-полевого суда Павлов. Это был ответ революционной пули на правительственную веревку, “столыпинский галстук”, который завязывался вокруг шеи вешаемых революционеров». Дубнов даже нашел объяснение самого громкому теракту того времени — подрыву дачи премьер-министра Столыпина на Аптекарском острове 12 августа 1906 г., в приемные часы — погибло тридцать два человека, двадцать два получили ранения, при том что сам Столыпин не пострадал. «Августовский взрыв дачи Столыпина был ответом на июльский “взрыв” Думы, произведенный этим фатальным министром» 20.

Поговаривали, что Ан-ский мог заранее знать о готовящихся терактах и экспроприациях, совершенных эсерами-максималистами, например, о взрыве дачи Столыпина или об экспроприации в Фонарном переулке 14 октября 1906 г. — там несколько террористов напали на экипаж, перевозивший деньги из петербургской портовой таможни в банк, и похитили около 600 тыс. рублей 21.

Соколов и его сообщники похитили деньги, чтобы проводить собственную террористическую кампанию. Многие думали, что, как и раньше в Швейцарии, Ан-ский продолжает лично общаться с террористами. Самуил Гуревич вспоминает, что друзья Ан-ского из «Дер фрайнд» предложили ему сходить к Соколову и попросить его оказать газете материальную помощь из экспроприированных денег. Ан-ский публично не клеймил революционный террор, но в 1906-1907 гг. его вера в то, что террор является эффективной формой публичного высказывания, пошатнулась 22.

Возможно, это изменение началось с того, что Ан-ский съездил в Белосток и увидел оборотную сторону терроризма. До конца 1905 г. он жил в Европе и вел дискуссии о революционной тактике, однако видеть своими глазами ее конкретные результаты ему не приходилось. Публичная полемика Ан-ского с Дубновым отражает ту идеологию, которая сформировалась у Ан-ского в Европе. В статьях про белостокский погром он сам ощущает ее противоречивость и непрактичность. В повести «В новом русле» теракты представлены как ненадежный способ высказывания, там же нарисован портрет занятого лишь собственными психологическими проблемами бывшего эсера Сендера — все это демонстрирует растущий скептицизм Ан-ского по поводу того, правильно ли отвечать насилием на насилие царского правительства.

Ночью 4 января 1907 года Ан-ский был арестован жандармами на своей квартире в Витебске. Газеты выдвинули предположение, что это был «предвыборный маневр администрации, опасающейся авторитета и влияния г. Ан-ского на еврейское население». Жандармы дотошно описали все бумаги, которые нашли в его комнате: всего оказалось 42 документа — письма, рукописи и периодические издания. Среди изъятых бумаг имелось несколько весьма подозрительных: 66-страничная рукопись, озаглавленная «Народ и монархизм», еще одна, называвшаяся «В Думе». Поскольку обыск обнаружил «значительное количество рукописей преступного содержания, брошюр и конспиративной переписки», 6 февраля было принято решение отдать писателя под суд. Статьи 128 и 129 Уголовного кодекса предполагали тюремное наказание за оскорбление особы Государя Императора и за призыв населения к восстанию как в устной, так и в письменной форме, а согласно параграфу 1 статьи 132, создание подрывных текстов или изображений с целью их распространения, даже если распространение на деле не было осуществлено, каралось тюремным заключением на срок не менее трех лет 23.

Ан-ский провел в витебской тюрьме всего три недели, после этого его отпустили под залог в 500 рублей (его предоставил брат Самуила Михаил Гуревич). О пребывании в тюрьме Ан-ский пишет как о полевой этнографической работе в среде заключенных и тюремщиков. Методом проб и ошибок он придумал способ общаться с одним из надзирателей, при том что тем не дозволялось разговаривать с политическими заключенными. Однажды на прогулке он подслушал рассказ убийцы: тот заявлял, что не надо бояться, что к тебе явится дух убитого, а также делился опытом, как правильно убивать (действовать стремительно, чтобы жертва не успела опомниться) 24.

Народные поверья и насилие — предметы, которые всегда интересовали Ан-ского, существовали внутри тюрьмы точно так же, как и за ее стенами, а технику «незаметного наблюдения» можно было применять в заключении так же, как и в Донбассе, где он отработал ее, изучая жизнь шахтеров.

В 1907 году, выпущенный на поруки до суда, Ан-ский вел обычную жизнь — участвовал в съезде эсеров, проходившем в Таммерфорсе, публиковал статьи с критикой правительства. «Человек 1870-х», одноактная революционная пьеса, которую он написал в Швейцарии, а в 1906-м издал в России, была «арестована» и запрещена. Суд был назначен на март 1908 г., однако адвокат предложил подать прошение о переносе слушаний, на том основании, что обвиняемому необходимо на месяц выехать за границу для операции. Ан-ский подал прошение, приложив заключение врача, из которого следовало, что ему необходима операция по причине геморроя (и кроме того, у него воспаление аппендикса). За границу он, судя по всему, так и не поехал, однако суд был перенесен на 9 июня. На суде, к величайшему удивлению как самого Ан-ского, так и его петербургского адвоката, с него сняли все обвинения 25.

После этого он на радостях отправил Житловскому статью о том, как ему удалось выкрутиться. Газета «Северо-западный голос», в которой у него были некоторые связи, включила отчет о его деле в свою «Судебную хронику» — в нем были подробно описаны его якобы беззаконные рукописи. В «Народе и монархизме» «путем тенденциозного исторического обзора правления русских государей, начиная с великого князя Владимира Святого, автор пытается доказать, что русское крестьянство не является приверженцем самодержавного монархизма и не питает привязанности к своим царям, а русское общество, держащееся противного убеждения, — заблуждается». Ан-ский утверждал, что «на почве бесплодного ожидания манифеста о даровании крестьянам всей земли возникла легенда о том, что Царь фактически ограничен в своей власти дворянством (Сенатом) и совершенно не знает того, что творится в его государстве. Рядом с темной народной массой среди крестьянства образовалась интеллигенция, уже проявившая себя на деле и встретившая социально-революционную проповедь с открытой душой, горячо, с увлечением». Беззаконная рукопись «В Думе» заканчивалась так:

Еще одно-два таких заседания, таких ответа на вопросы, и сами кадеты, самые умеренные из умеренных, должны будут понять и почувствовать, что с этими тупыми, слепорожденными... надеющимися канцелярскими отписками обмануть революцию нельзя говорить языком парламентских дебатов, что единственный язык, который сделается понятным нашим министрам, заставит их встрепенуться, это язык восставшего народа, язык самой революции 26.

На основании этих рукописей Ан-ский был обвинен в том, что он проявляет неуважение к верховной власти и призывает население к ниспровержению существующего государственного строя. Особенно подозрительными выглядели его высказывания из «Народа и монархизма», где он называл царя «хищником, разоряющим крестьянство и сосущим из него кровь рекрутчиной, угнетающим чиновническим произволом, грабежом и насилием». Ан-ский заявил о своей невиновности на том основании, что не собирался публиковать ни одну из этих рукописей: «Народ и монархизм» представлял собой текст доклада перед студентами в Берне, поначалу Ан-ский намеревался его опубликовать, потом передумал; статья «В Думе» была написана после заседания 3 июля 1906 г., впоследствии он решил ее не обнародовать и положил в ящик стола. Были призваны свидетели, которые подтвердили, что хотя рукописи и выглядят чистовиками, готовыми к изданию, на деле это черновики, пусть они и написаны, как это было свойственно Ан-скому, без помарок и на одной стороне листа. Суд вынес решение, что хотя содержание рукописей является нарушением закона, Ан-ский действительно не планировал их публиковать, а значит, невиновен 27.

Если Ан-ский действительно ставил перед собой цель разжигать недовольство царизмом и призывать население к свержению правительства — а он, безусловно, стремился именно к этому, — то арест и суд этому только поспособствовали. Попытки опубликовать варианты брошюры «Народ и монархизм» он начал предпринимать еще в 1905 г., но напечатать ее можно было только за границей, чтобы потом контрабандой ввезти в Россию 28.

После того как рукопись стала предметом судебного разбирательства, любая газета получила законное право обнародовать ее содержание — в результате подрывные идеи Ан-ского стали доступны куда более широким кругам населения. Цитируя совет, данный эсерам Гершуни, — отказаться от террора и принять участие в выборах в Думу, — Ан-ский пояснял, что высказывать собственное мнение официальным путем есть потенциально героический поступок. По ходу своего судебного процесса и его освещения в прессе он, по сути, сам оказался в этой героической роли: изменял действительность с помощью слов. Ан-ский по-прежнему следовал примеру русских революционеров, которые, совершая террористические акты, на деле ставили перед собой следующую цель: вызвать последующее юридическое разбирательство, которое позволит максимально широко обнародовать их взгляды.

В ожидании суда Ан-ский отстранился от революционной работы. Он не вышел из партии эсеров и продолжал хранить верность ее идеалам, но, как и многие его товарищи, в 1907 г. с какого-то момента просто перестал участвовать в ее деятельности. Вторая дума была распущена в июне 1907 г., избирательное законодательство пересмотрено, чтобы ограничить представительство потенциально опасных групп населения; на столыпинский «переворот» население отреагировало со смесью отчаяния и равнодушия. Эсеры бойкотировали выборы в Третью думу. Летом наблюдалась вспышка террора, к осени она пошла на спад. Самодержавие вновь взяло бразды правления в свои руки, и многие оппозиционеры, разочаровавшись, покинули Российскую империю. Политическая деятельность стала бессмысленной и опасной. При этом в Варшаве, Вильне и Киеве стремительно развивалось книгоиздание на идише, кроме того, книги, написанные на идише, начали переводить на русский. Русская интеллигенция все больше обращала внимание на современную светскую еврейскую культуру, и Ан-ский, разумеется, не остался в стороне от этого процесса 29.

В 1905-1907 гг. возникло множество еврейских партий, сионистских, социалистических и либеральных. Ан-ский был близко знаком со многими их лидерами: Житловским, который теперь руководил СЕРП, библиографом и историком Александром Браудо из Еврейской демократической группы, видными юристами-либералами Максимом Винавером и Генрихом Слиозбергом из Еврейской народной группы, а также Дубновым — его идеи еврейской культурной и политической автономии пропагандировала «Фолкспартей» («Народная партия»). Ан-ский писал на русском и на идише для еврейских организаций самой разной политической ориентации, однако поначалу не вступал ни в какие еврейские партии. Как и многие бывшие революционеры, он обратился к «органической деятельности» — работе на благо общества и культуры. Несмотря на то что власти не сдержали обещания дать своим гражданам свободно избираемый парламент, другие свободы — слова и собраний — оставались в силе, а поэтому повсюду заговорили вслух. Дочь Дубнова Софья Дубнова-Эрлих вспоминает, что «разноголосица была оглушительной. Казалось, рухнула плотина, и многоречие затопило весь интеллигентский Петербург. Шли политические митинги в огромном актовом зале Технологического института, кипели сходки в Университете, читались доклады на собраниях Религиозно-философского общества, а в литературных салонах и скромных интеллигентских столовых за чашкой чая люди засиживались чуть не до рассвета, решая мировые вопросы» 30.

В марте 1907 года Ан-ский писал Житловскому, что ему нравится программа СЕРП, однако заставить себя вступить в эту партию он не может, поскольку считает чисто политическую работу бессмысленной тратой сил, нацеленной на решение одних только «далеких проблем будущего». Еврейская партийная политика оставляла его равнодушным. «Все эти победы, сотни и тысячи, одной группы над другой, весь этот барабанный бой с криками ликования возбуждает у меня чувство томительной тоски и во всяком случае не радости. И от побед иногда устаешь». Вместо этого он хотел использовать для служения еврейскому народу свой опыт издательской работы. «И в душе у меня большая тоска по так называемому реальному делу, может быть маленькому, но общему на пользу моего народа. Вот я принялся и организовал это издание “Еврейская старина”. Средства добыты, собрана группа лиц, которая станет во главе дела» 31.

Ан-ский всегда говорил, что им движет желание служить «народу». Он не объясняет, почему его внимание сместилось с русского народа на евреев, но рассказывает о своих чувствах, о радостях и печалях, о томлении души. Судя по всему, работая над «Еврейской стариной», он пытался обрести то же счастье и ощущение собственной значимости, которые искал, когда делился с крестьянами своими навыками чтения и письма.

К 1909 году Ан-ский вступил в три еврейских культурных организации, и это дало ему возможность в полной мере использовать дар слова, который он развил, пока был эсером. Этими организациями были Еврейское историко-этнографическое общество, Еврейское литературное общество, а также Общество еврейской народной музыки. Несмотря на заявления об усталости от политики, Ан-ский все-таки стал членом «Фолкспартей» и ездил по России, выступая от ее имени. Под его редакцией в новых еврейских журналах Петербурга вышло множество статей на русском и идише 32.

Кроме того, он постоянно публиковал художественные и публицистические произведения в «Дер фрайнд», а также начал писать для журнала «Дос найе лебн» («Новая жизнь»), основанного Житловским в Нью-Йорке.

Когда-то Ан-ский уже писал о том, что народные песни помогали крестьянам, посещавшим кабак, который держала его мать, обрести утешение и покой. Сейчас, оправляясь от душевных травм, нанесенных неудавшейся революцией, он обратился за помощью к тому же источнику. Его статьи все отчетливее сосредоточиваются на еврейской этнографии и фольклоре; большая часть его прозаических и поэтических произведений этого периода являются стилизациями под народное творчество. Ан-ский продолжал ради заработка заниматься масштабными издательскими проектами, адресованными широкой русскоязычной аудитории, — среди них его книга «Что такое анархизм?» и серия «альманахов» — недорогих компилятивных сборников, выпущенных в расчете на начинающих читателей либеральным издательством «Разум», — и при этом активнее, чем когда бы то ни было, занимался исследованиями в области еврейского фольклора. Новая возможность для таких исследований появилась в конце 1907 г., когда богатый еврейский нефтепромышленник Самуил Шриро предложил ему «стипендию» в 100 рублей в месяц. Обеспечив себе существование на полгода, Ан-ский стал собирать песни, поговорки и рассказы среди своих знакомых по Витебску, прочитал несколько сборников хасидских преданий на идише и иврите, книгу Саула Гинзбурга и Пейсаха Марека «Еврейские народные песни в России» (1901) и «Еврейские пословицы и поговорки» Игнаца Бернштейна (1908). Выплаты Шриро прекратились в апреле 1908 г., но Ан-ский продолжал описывать собранный материал — у него возник амбициозный замысел большой статьи, где он хотел синтезировать свои взгляды на библейский и талмудический фольклор, а также на собранный им в Витебске фольклорный, преимущественно хасидский, материал 33.

Собиранием фольклора уже занимались другие представители еврейской интеллигенции — Гинзбург и Марек, Перец, Бернштейн 34.

Ан-ский, обратившись к еврейскому фольклору и этнографии, сохранил верность и своим былым революционным убеждениям, и российскому интеллигентскому мировоззрению. В данном случае вопрос о перерождении, об отказе от своего прежнего «я» не стоял. Скорее справедливо будет сказать, что Ан-ским, как и всегда, двигала потребность найти почву, на которой он сможет чувствовать уверенность в том, что делает полезное дело и меняет жизнь других к лучшему. Свидетельством неизменной верности революционным идеалам служил его подход к еврейскому фольклору. Пересказывая еврейские народные сказки, Ан-ский превращал их в революционную пропаганду и использовал для того, чтобы выражать веру (свою и своей партии) в значимость слова — в противоположность террору, от которого пришлось отказаться.

«Еврейское народное творчество», пространная статья, опубликованная в альманахе «Пережитое» (1908), свидетельствует о том, что, анализируя фольклор, Ан-ский одновременно пытается объяснить столь резкую смену собственной деятельности. Утверждая, что насилие присуще «народам мира», а искусство слова — евреям, и при этом показывая, что второе неизменно торжествует над первым, Ан-ский имеет в виду, что его собственный уход от эсеровской партийной пропаганды к письменной и устной беспартийной еврейской речи связан, прежде всего, с выбором более эффективного способа борьбы за справедливость. Он пересказывает сюжеты еврейских сказок, показывая на этом материале, что еврейское народное воображение прославляет не тех, кто обладает «физической» или «материальной» мощью, но тех, кто наделен «духовной» силой и готов побеждать «словом или духом». Еврейская сказка возвышает человека, поскольку создает его «по образу и подобию Бога, перебросив между ними мост в виде Торы». Пересказав известный эпизод из Талмуда, в котором несколько раввинов утверждают, что они, а не Бог могут точно сказать, что такое справедливость на земле (Вавилонский талмуд, трактат «Бава меция», лист 59Б), Ан-ский переходит к более близким ему по времени рассказам о хасидских ребе. «Как и талмудические мудрецы, герои современных легенд не считают себя обязанными повиноваться небесному гласу и обращаются с Богом запросто, как равный с равным» 35.

Одну легенду он переработал, чтобы показать, что людское правосудие может восторжествовать над божественной волей. Тема тяжбы с Богом часто звучит в хасидском фольклоре. Самая известная история о ребе, который берется судить Бога, связана с Лейви-Ицхоком из Бердичева (1740-1810), хасидским цадиком, прославившимся своей сострадательностью. С его именем связана молитва «Каддиш ребе Лейви-Ицхока», или «Тяжба с Богом», в которой цадик упрекает Бога за то, что Он осудил евреев на тяжкие страдания. Лейви-Ицхок призывает Бога на суд, потому что тот требует от евреев слишком многого. Ан-ский, безусловно, был знаком с этим текстом, однако свое повествование о суде над Богом он строит на куда менее известной легенде о ребе Элимелехе из Лизенска, галицийском цадике XVIII века 36.

В этой последней легенде некий царь издает неправый указ; бедняк приходит к ребе Элимелеху и жалуется на эту несправедливость; ребе Элимелех призывает пришедшего высказать свою жалобу вслух, а потом решает вызвать Бога в раввинский суд; по ходу суда Элимелех и другие раввины признают Бога виновным; после их решения указ отменен.

Искусно переработав сюжет, Ан-ский превратил благочестивый рассказ о ребе-чудотворце в многозначительную притчу. Это видно уже по первым строкам. В оригинальной легенде действие происходит в Галиции, Ан-ский же переносит его в Румынию. Читатели русско-еврейской прессы привыкли к тому, что в статьях, посвященных антисемитизму и антиеврейскому законодательству в Румынии, часто в завуалированном виде освещались проблемы, существующие в Российской империи. Упомянув Румынию, Ан-ский подает знак, что читать эту историю нужно как комментарий к текущей российской действительности. Составитель исходного текста легенды, по всей видимости, ориентировался на благочестивых читателей-хасидов и сосредоточил свое внимание на фигуре ребе. В легенде бедняк, пришедший к Элимелеху с жалобой, описан как «честный богобоязненный человек» 37.

Ан-ский дает ему имя Файвель; именно он, а не ребе Элимелех, сразу обнаруживает доказательство того, что в несправедливости виновен Бог. Ребе же (к которому присоединяются несколько других цадиков) приходит к этому заключению только после долгих дебатов. Прежде чем приговор вступит в силу, его необходимо не только проговорить, но и закрепить на бумаге. Этой новой концовкой Ан-ский показывает, что источник силы лежит не в хасидском ребе и его особых отношениях с Богом, но в словах, которые произносят и записывают и он, и другие. Ребе обладает властью над словом, однако воспользоваться ею может и любой другой человек. В варианте Ан-ского Элимелех говорит Файвелю: «Я тебе повелеваю вновь обресть... силу слова», то есть ребе дает Файвелю доступ к источнику своей собственной силы. Переработав легенду, Ан-ский создал героя, который с помощью слов изменяет мир.

То, как дотошно Ан-ский перерабатывал легенду о суде над Богом, свидетельствует, что эта легенда имела для него особое значение как личное, так и политическое. В первые месяцы 1909 г. он изложил ее в четырех вариантах: по-русски — в стихах и прозе, на идише — в стихах и прозе. При переводе он перерабатывал текст с большей, чем когда-либо раньше, тщательностью, подстраивая каждый вариант под предпочтения соответствующей аудитории. Подал он этот рассказ как лишь один из примеров фольклорной стилизации, которые он способен создавать.

Во всех вариантах повествования о тяжбе с Богом Ан-ский предлагает тем, кто будет читать его на русском и на идише, в России и в США, свой взгляд на еврейский словесный бунт, то обнажая тот факт, что сам придумал эту историю, то отвлекая внимание от собственного вымысла и подавая рассказ как подлинно-фольклорное произведение. Он вложил в эту историю смысл, который получил для него особое значение после завершения революции 1905 года, смысл, который он вычленил из речи Гершуни в Таммерфорсе и который заново осознал, когда в 1908 г. газеты освещали суд над ним самим: слово способно восстановить правосудие. Ребе, который устраивает суд над Богом, возможно, воплощал в себе русских либералов и революционеров — те мечтали отдать под суд царский режим и самого Николая И. В 1912 г. агент охранки услышал, как Ан-ский читает вслух русский вариант поэмы, и написал очень странный рапорт: в поэме «описывается протест рабочих против буржуев и встречаются кощунственные места, как например: рабочий тащит Бога в суд» 38.

Возможно, филер слушал не слишком внимательно, однако верно уловил суть: совершенно неважно, кто является героем поэмы, рабочий или ребе, но этот герой успешно протестует против существующего порядка вещей, автор же призывает своих слушателей последовать его примеру.

Ан-ский считал, что борьба евреев за равноправие и за еврейское культурное возрождение взаимосвязаны. Как и многие русско-еврейские интеллигенты, он полагал, что традиционному иудаизму жить осталось недолго, поскольку урбанизация, ассимиляция и эмиграция разрушают традиционный уклад жизни местечка и еврейской общины. В 1880-е гг. Ан-ский наблюдал

исчезновение традиционного уклада русских крестьян, и это вызывало у него сожаления; теперь он видел, что ту же утрату должны понести и евреи. Ан-ский мечтал спасти и воссоздать еврейскую жизнь в максимально полном объеме и взывал о помощи ко всем евреям, и к религиозным, и к светским. При этом он сознавал сложность своей задачи. «У нас нет никаких значительных культурных учреждений, — писал он в “Еврейском народном творчестве”, — и наша литература на всех трех языках (еврейском, древнееврейском и русском) не имеет под собой никакой материальной почвы». Упоминание почвы свидетельствует о том, что Ан-ский собирается найти новую сферу деятельности.

Еще в 1888 году Ан-ский говорил Житловскому, что если бы в еврейской жизни была хоть какая-то почва для его деятельности, он бы с большим удовольствием трудился на благо не русских, а евреев. И вот, наконец, появилась возможность заняться подготовкой этой почвы. Переход Ан-ского к новой деятельности стал — как и постепенный переход к творчеству на идише, который начался еще во время пребывания в Европе, — прагматическим откликом творческого человека, ищущего новую аудиторию в изменяющемся мире, на новые обстоятельства. Трудиться вместе с эсерами на благо русского народа стало невозможно, и Ан-ский обратился к новым замыслам. Начав пропагандировать новую еврейскую культуру и участвовать в ее развитии, Ан-ский подчеркивал, что строиться она должна на том, что его всегда особенно привлекало: на преданиях и обычаях бедняков. В стремлении переосмыслить еврейскую культуру он был не одинок. Восточноевропейская еврейская интеллигенция еще с начала XX века пестовала то, что она называла новой еврейской светской культурой. Простые евреи как публичным, так и частным образом участвовали в новых светских культурных практиках — читали, беседовали, ставили спектакли и осмысляли свою жизнь в формах, которые были никак не связаны со старыми религиозными нормами; этот процесс начался в 1890-х гг., а события 1905-го его ускорили 39.

Сионист и публицист Ахад га-Ам говорил об обновлении еврейской диаспоры через создание духовного центра в Палестине. Дубнов выступал за национальную автономию и сохранение иден-точности, сложившейся в ходе исторического процесса. Житловский в конце концов пришел к мысли о светском еврейском мировоззрении, в основе которого лежит идиш. Ан-ский же считал, что источником здоровой светской еврейской идентичности может служить фольклор — его точка зрения отражала представления русских интеллигентов о том, что самым прочным фундаментом для нации служит народная культура. Ан-ский настаивал на том, что еврейский народ обретет новые силы, когда прочтет и перескажет свои собственные легенды. Учитывая устремления Ан-ского, неудивительно, что он выбирал именно те предания, в которых утверждалась чудодейственная сила хасидского цадика, и переиначивал их, подчеркивая силу человеческой речи. Он создавал повествования о героях, в которых, с его точки зрения, нуждалась еврейская культура в России: о художниках слова, таких же, как и он сам.

В своем возникшем после революции 1905 года понимании того, что физическое противостояние не является единственной формой борьбы, Ан-ский следовал общей тенденции эпохи. После подавления революции русские интеллигенты вступили в фазу самокритики. В 1909 г. семь литераторов опубликовали сборник статей «Вехи», в котором критиковали представителей революционной культуры за аскетизм, поддержку террора, материализм и нежелание идти на компромиссы, а русскую интеллигенцию призывали к выработке нового курса. Русско-еврейские интеллигенты — даже несмотря на погромы — писали в том же ключе о духовности и ненасильственных, в основном словесных, методах борьбы с режимом 40.

У словесного оружия, которое прославлял Ан-ский, имелся и экстатический потенциал. На идише в легендах о тяжбе с Богом «сила слова», которую Элимелех дарует Файвелю, называется «хислайвес» — это идеальное экстатическое состояние хасида во время молитвы (от ивритского «лахав», пламя). Хислайвес означает «полностью погрузиться в молитву, достичь самозабвения, “освободиться от телесной природы” <...> пылать жаждой Божественного». В своих письмах, написанных по-русски, Ан-ский использовал это слово, когда говорил о необходимом ему для писательской работы вдохновении. В декабре 1908 г. он пишет

Житловскому, что боится, как бы у него не иссякла творческая энергия. «Хочу очень работать с тобою, но будет ли настроение, вдохновение, hislahwes и еще многое, что надо для этого — не знаю». Через два месяца, когда, в приливе вдохновения, он написал «Тяжбу с Богом» и несколько стихотворений, он использует то же слово в своих текстах на идише 41.

Сила слова, в которой Ан-ский видел краеугольный камень еврейского народного воображения и источник своей собственной литературной энергии, была непосредственно связана с хасидским мистицизмом и с экстатическим самозабвением, к которому стремятся верующие, — с тем экстазом, которого достигает Хонон из «Дибука», когда перед самой смертью ему открывается имя Бога.

При том что в своем творчестве Ан-ский отошел от идеологии эсеров, в послереволюционном Петербурге его продолжали воспринимать как эсера. Осип Мандельштам, друживший с сыном Синани, вспоминает, что Ан-ский регулярно бывал у того в доме, где молодым людям прививали представления о славе, чести и эсеровском терроре: «Слава была в ц.к., слава была в б.о., и подвиг начинался с пропагандистского искуса». Софья Дубнова вспоминает, как примерно в 1908 г. Ан-ский пригласил ее на эсеровскую вечеринку в пригороде Петербурга Териоки. В поезде «на частых остановках в вагон вваливались шумные группы молодежи, ехавшей на вечеринку. Бойкие румяные девушки звучно целовались с моим спутником». Дубнова отказалась от предложения Ан-ского выйти из Бунда и стать эсеркой, однако ночная прогулка с ним вдоль берега Финского залива ей очень понравилась 42.

Как в собственных, так и в чужих глазах Ан-ский оставался эсером, хотя и отошел от террористических взглядов; впрочем, силу слова он и теперь прославлял в рамках эсеровской эстетики. Он сохранил народническую веру в то, что именно отдельные люди своими героическими поступками вершат историю. Хотя от воспевания терроризма он перешел к отстаиванию силы слова как главного оружия в борьбе за права евреев, его неизменно волновал один и тот же вопрос: как отвечать на угнетение словами, которые одновременно являются и действиями. По мере того, как революционная работа делалась все менее продуктивной,

Ан-ский все больше погружался в еврейский фольклор, продолжая верить, что с помощью фольклористики можно добиться радикальных политических перемен. Он пытался показать, что еврейские народные сказки содержат в себе ответы на злободневные политические вопросы: например, как евреям надлежит реагировать на погромы; или что лично он может сделать сейчас, в самодержавной России, ради тех идеалов, которые вдохновляли его как эсера в Швейцарии. После поражения революции Ан-ский не просто перешел от поддержки терроризма к его отрицанию, от русского революционного движения к еврейской культуре; он по-прежнему одобрял стремление террористов недвусмысленно высказываться с помощью насилия против несправедливости, однако более не описывал в реалистическом ключе реальные теракты, а записывал народные истории о сопротивлении, которые непременно включали в себя волшебное преображение героя с помощью слов.

Ан-ский обратился к еврейской культуре, когда понял, что она предлагает ему именно то, чего он искал в революционном движении: возможность видеть в себе героя, посвятившего жизнь обездоленным, и самозабвенный экстаз, который он испытывал при общении с людьми.

Глава 7

БЕЗ ОБЩЕГО ЯЗЫКА

И вот теперь нам нужно создать в своих сердцах нечто прочное, что даст нам возможность жить как нации, как народу.

Из речи С. Ан-ского 9 января 1910 г.

К середине пятого десятка Ан-ский, переживший поражение революции 1905 года, успел поседеть и ссутулиться; он устал. В марте 1907 г. он писал: «Мечтаю об отдыхе и квартире. Особенно о квартире». Сознаваясь в том, что ему захотелось буржуазного комфорта, собственного жилья — вместо комнат в пансионах и диванов в домах друзей, на которых он обычно спал, — он, возможно, намекает на то, что у него вновь родилась мечта о романтических отношениях. В августе того же года в письме к Житловскому он переходит с русского на идиш и начинает рассказывать о своей личной жизни. Он влюбился в женщину гораздо моложе себя, красавицу пианистку Эдю (Эстер) Глезерман. Она была дочерью богатого владельца магазина светильников в Витебске. Синани призвал Ан-ского не развивать эти отношения. Ан-ский, живший в пригороде Петербурга, послушался совета и написал Эде в Витебск, «как и надлежит свободному человеку», о разрыве. Она же, к его восторгу, в ответ приехала к нему. К декабрю они уже планировали пожениться и снять квартиру в Вильне. Ан-ский пишет Житловскому: «Она меня безумно любит, а я совсем голову потерял. Чем кончится — не знаю. Пока счастлив». Эдя пишет Ан-скому: «Я жду — не дождусь», а он ей: «моя деточка ясная... Мне трудно и сказать словами, как тоскую по тебе, как хотелось бы поскорее увидеть тебя, услышать твой голос, чувствовать твою близость, твою душу, твое настроение» 1.

Большинство друзей Ан-ского считали, что и с идеологической, и с практической точки зрения этот союз невозможен. Вне зависимости от того, знали они или нет об ошеломительном по своей скоротечности браке с мадемуазель Жане, им трудно было вообразить его счастливым мужем вообще какой бы то ни было женщины, не говоря уж о молодой девушке, привыкшей к размеренной, благоустроенной жизни. Вера Житловская высказалась решительно: «Если б помогло, я бы тебя до гроба держала, чтобы ты только не женился на этой барышне... но разве безумному поможешь». Когда Ан-ский упомянул о сомнениях друзей в разговоре со своей суженой, она тут же воспротивилась: «Неправда, что я не могу отказаться от мелких, жалких интересов!» Эдя настаивала на том, что и она — из революционеров и визионеров, мечтающих о лучшем будущем: «Верю, что удастся вырваться из этих проклятых пут... Если бы Вы знали, как я мечтаю о том, чтобы сбросить с себя всю эту гадость и сделаться совершенно свободной от всех этих мелких, повседневных дрязг жизни — в сущности, совершенно ненужных и ничтожных». Эдя объявила Ан-скому, что для себя лично она связывает эти мечты со сценой и желанием стать актрисой: страсть к театру, музыке и литературе, равно как и охота к перемене мест, были у них общими 2.

Друзья Ан-ского пребывали в убеждении, что складные речи Эди — чушь и самообман. У них не было сомнений в том, что эта избалованная барышня никогда не станет подходящей спутницей для самоотверженного интеллигента-народника, но при этом чувствовалось, что на каком-то глубинном уровне Ан-ского тянет именно к той уютной провинциальной жизни, которой жили в родном доме Эди, очень похожем на дома богатых друзей его детства. Он писал, что после поражения революции еврейские интеллигенты «охладели и к рабочим, и к движению — и ушли в личную жизнь»; безусловно, он, в частности, имел в виду и самого себя. Всю жизнь прожив бродягой, он пообещал Эде, что заведет с ней общее хозяйство: «Я все представлял себе, как я уютно устрою твое гнездышко, чтобы тебе было спокойно, радостно, светло; чтобы ты отдохнула душой... могла отдаться всей душой твоему вдохновению, твоей музыке, твоему призванию. Знаешь — непременное условие — я должен тебя выучить играть в шахматы. Знаешь, помни, что мы с первого дня начнем говорить по-французски и читать Анатоля Франса и Ростана в оригинале. Вопрос, который я до сих пор еще не решил, это какого цвета будут обои в твоей комнате». Житловскому он писал, что новые отношения полностью изменили его жизнь. «Эти 3 месяца, со дня нашей вторичной встречи — вся моя жизнь облита светом, теплом, лаской и счастьем, какого я никогда в жизни не испытал и не ожидал. За такое (подчеркнуто в оригинале. — Г. С.) счастье можно отдать жизнь, поплатиться, если судьба потребует, годами страдания» 3.

Когда в начале 1908 года они переехали в Вильну, Ан-ский и сам осознал, что жизнь его теперь пойдет вразрез с былыми аскетическими идеалами: «взял квартиру и перешел из разряда пролетариев в разряд мелких буржуа». Признавая, что переместился с революционной улицы в стены собственного жилья, Ан-ский выражает мысль, которая после революции 1905 г. мучила многих российских интеллигентов. В «Вехах» Михаил Гершензон призывал интеллигентов вернуться домой, к своим непосредственным обязанностям: «Кучка революционеров ходила из дома в дом и стучала в каждую дверь: “Все на улицу! Стыдно сидеть дома!” — и все создания высыпали на площадь, хромые, слепые, безрукие: ни одно не осталось дома. <...> Дома — грязь, нищета, беспорядок, но хозяину не до этого. Он на людях, он спасает народ, — да оно и легче и занятнее, нежели черная работа дома». Перебравшись с Эдей Глезерман в Вильну, Ан-ский, по сути, начал эксперимент с новым взглядом на свою жизнь и работу. Он откликнулся на максиму Гершензона о том, что нормальная семейная жизнь лучше и здоровее аскетизма революционеров. Кстати, в начале романа с Эдей его перестали мучить многие недуги, возможно, носившие психосоматический характер 4.

Кроме того, он экспериментировал и с новым для него способом жить по-еврейски. Религиозные евреи почти поголовно состояли (и состоят) в браке. А значит, в браке с еврейкой Эстер Глезерман Ан-ский куда сильнее, чем по ходу краткой женитьбы на нееврейке мадемуазель Жане, пытался походить на традиционного еврея 5.

Как деятель еврейской культуры, редактор еврейских журналов и человек, который все активнее выступал в публичных дебатах от лица евреев Российской империи, Ан-ский, возможно, чувствовал подлинную потребность стать более традиционным членом еврейской общины.

Однако по поводу официального вступления в брак он испытывал неоднозначные чувства. Они с Эдей то планировали свадьбу, то отказывались от этой мысли. Житловскому он сообщил, что решился, а потом Эдя ошарашила мать сообщением, что, возможно, свадьбы не будет. Гуревичу он сообщил, что решение принято, а потом обиделся, когда тот поздравил его в письме еще до самого события. В ответ Гуревич мягко намекнул, что, вступив в брак, Ан-ский продемонстрирует, что он настоящий мужчина:

Конечно, стыдно было бы тебе <бояться> такой, можно сказать, обычной вещи, как женитьба. С незапамятных времен, говорят ученые, мужчины женятся, а в настоящее время, говорят, и гимназисты перед этим не останавливаются. Странно было бы, чтобы ты, человек, который и т. д., побоялся бы рискнуть на это. Ну, а если между роз кое-где и шипы найдутся, — мы ведь, мой друг, не бабы, нюнить не будем? Не так ли? Ты ведь от счастья не поглупеешь и от горя, если оно случится, не обдохнешь 6.

В декабре 1907 года Эдя уже жаловалась на подозрения и ревность со стороны Ан-ского, однако в марте 1908 г. они сочетались браком по еврейскому обряду в Вильне, на квартире у раввина доктора Кантора. Как и предчувствовали друзья Ан-ского, идиллия продолжалась недолго. К началу апреля он приехал обратно в Петербург, поселился в дешевом финском пансионе, проводил ночи у друзей на кушетках, а Эдя вернулась в родительский дом в Витебске, где гадала, «устроится» ли их семейная жизнь. Она намекала, что хотела бы завести ребенка: «Доктор подробно спросил, как живу с мужем. А потом сказал, что мне нельзя так жить и что надо иметь ребенка. Как это тебе нравится?.. Ну, к бесу все это!» Судя по тону, она понимала, что следовать предписанию врача ее муж не собирается. По ходу трех следующих лет супруги проводили вместе лишь по несколько месяцев, обычно — в летнее время, в Финляндии или в Витебске; оставшуюся часть года Эдя, у которой в 1909 г. обнаружили туберкулез, лечилась в Швейцарских Альпах (возможно, платить за это помогали ее родители). Она жаловалась на одиночество и скуку, в мае 1910 г. писала: «Так тяжело, что вот уже три года, как мы близки, и за это время так мало были вместе». Она сообщала ему свой вес, температуру и хорошо ли спала, просила денег на одежду и на частые переезды из одного санатория в другой. Писала она обычно каждый день, а если этого не случалось, Ан-ский сердился и грозил в свою очередь тоже пропасть. Трудно сказать, удовлетворял ли его этот брак на расстоянии, однако он явно стремился поддерживать впечатление, что все хорошо. Знакомым он говорил, что они с Эдей страстно любят друг друга 7.

Итак, Ан-ский предпринял отчаянную попытку изменить свою жизнь, ощущая при этом, что и еврейские общины России нуждаются в столь же радикальном преображении. Работая с еврейскими писателями и разговаривая в городах и местечках с евреями, он видел, что их волнуют те же вопросы, которые занимали и его, — как достичь гармонии между личным и политическим, между традицией и ассимиляцией. Его отношениям с Эдей мешали разноречивые побуждения и разница в ожиданиях. В его отношениях с новой еврейской культурой, которая зародилась в России после 1905 г., возникли те же проблемы.

В 1908 году, во время очередного визита в Чашники, он был поражен ощущением культурного застоя как в среде молодых евреев, массово эмигрировавших в Америку, так и в среде тех, кто оставался и пытался понять, что произошло у них дома. Один старик сказал Ан-скому, что прекрасно понимает эмигрантов: «Здесь я человек. Как могу отсюда уехать? А теперешняя молодежь совсем другое дело! Она со всем справилась. Бог? Где там Бог! Какой там Бог! Нет Бога! Тора? Хей, какая Тора? Одни басни, ничего больше! Нет Торы... <...> А когда ничего нет — можно бежать, куда ноги несут. Что, разве не так?» Ан-ский видел в этом подходе долю истины: местечки пустели из-за «отсутствия у современного русского еврейства культурной почвы для жизни в России». Старая культура разрушалась и умирала, а новая пока не возникла: «и жить нечем стало» 8.

Как и Житловский, Ахад га-Ам и Дубнов, Ан-ский начинал видеть в себе еврейского активиста, миссия которого состоит в том, чтобы определить сущность еврейства в пострелигиозную эпоху, создавать и вводить в широкий обиход литературу, драматургию и музыку, которые способны были бы одновременно и подчеркивать принадлежность к еврейству, и удовлетворять эстетическим и духовным чаяниям любого современного человека.

Для него возрождение культуры было связано с поисками ее корней в фольклоре. Он был убежден, что сможет найти и живые истоки еврейского духа, и предпосылки для того, чтобы приспособить его к современным условиям, преобразить, вернуть ему жизнеспособность. Как и в случае Дубнова, его культурный национализм основывался на опыте существования евреев в диаспоре; ставя живой фольклор выше других источников, Ан-ский тем самым ставил настоящее выше прошлого, а нынешний дом евреев в России — выше их исторического дома в Палестине.

Проблема адаптации еврейской культуры к современной жизни осложнялась неприязнью Ан-ского к той модернистской культуре, которую он видел в Петербурге. В сентябре 1908 г. он горько жаловался на положение в литературе: «Книжный рынок страшно убит. Даже порнография перестала идти. Андреев мне с месяц тому назад сказал, что и его перестали печатать. Что читают? Должно быть, надписи на заборах! После Кузмина, Каменского и Ценского только это и осталось читать» 9.

Так же как в парижский период своей жизни, Ан-ский демонстрирует неприятие декаданса и модернизма. Однако теперь, в отличие от парижского периода, Ан-ский женат на молодой женщине, вкусы которой отличаются от его собственных. Он мечтал о том, что они с женой будут вместе читать тех писателей, которыми восхищался он сам, — например, неоромантика Ростана или Анатоля Франса, дрейфусара и стилизатора средневековой литературы, но Эдя предпочитала модную современную литературу. Она прочла нашумевшую книгу выкреста Отто Вейнигера «Пол и характер», который ассоциировал еврейское начало с женственностью и упадком, а христианское — с мужеством и гениальностью. Эде очень понравилась трилогия Мережковского «Христос и антихрист», написанная в 1896-1905 гг., где вопросы духовности рассматривались в контексте европейской истории 10.

Обсуждая с женой современную литературу, Ан-ский наверняка осознал, насколько притягательны для молодого поколения наполнявшие эту литературу мистицизм и эротизм, а потому его собственное отношение к модернизму стало несколько менее однозначным, чем было в Париже.

Впервые столкнувшись с литературным модернизмом — как ни странно, на идише, языке, который он раньше считал инструментом пропаганды, а не словесных экспериментов — Ан-ский отреагировал неодобрительно. В начале 1908 г. группа молодых писателей из Вильны, мечтавших о еврейском культурном возрождении, основала журнал «Литерарише монатсшрифтен» («Литературный ежемесячник»), где печатались эстетские, экспериментальные и откровенно модернистские тексты 11.

Среди издателей «Литерарише монатсшрифтен» были талантливые литераторы: бывший бундовец, драматург А. Вайтер; социалист-сионист, впоследствии самый влиятельный литературный критик своего поколения Шмуэль Нигер; сионист, фельетонист Шмарье Горелик. Как и Ан-ский, они считали, что способствуют культурному обновлению еврейства, однако, с их точки зрения, литературный ренессанс заключался в создании откровенно «высоколобой» литературы, то есть выразительных новых мифов, адресованных не народу, а интеллигенции. В новом журнале были помещены переводы из Кнута Гамсуна и Отто Вейнингера, пьеса Шолома Аша «Шабтай Цви» и хвалебная критическая статья Нигера о ее авторе, а также эротические, написанные в импрессионистической манере тексты Дер Нистера, И.-Л. Переца и других модернистов. Небольшой формат, установка на изящную словесность и литературную критику без всякого политического уклона сближали этот журнал с модернистскими журналами на русском, такими как «Весы», отказавшимися от стереотипа «толстого журнала» вроде «Русского богатства».

Ан-ский знал, что принадлежит именно к тому поколению, на которое обращены нападки Нигера, Вайтера и Горелика, и выступил в Вильне с публичными возражениями против новой литературы на идише, порвавшей с традициями русской реалистической литературы XIX в., а также против утверждения, что литература должна служить эстетическим, а не общественным задачам. Он высоко ценил многие произведения Переца, Нигера и других, однако сам журнал «Литерарише монатсшрифтен» считал декадентским, заумным и «нееврейским». Особенно его возмутило то, что этот журнал рекламировал себя, нападая на «интеллигентов-ассимиляторов», которые отреклись от культуры на идише. Тем не менее в июне, когда журнал едва не закрылся, он попытался его спасти, предложив издателям обратиться за помощью к петербургской еврейской интеллигенции 12.

Осенью 1908 года, через несколько месяцев после закрытия «Литерарише монатсшрифтен», Ан-ский предложил целому ряду известных авторов, писавших на идише, поучаствовать в новом издательском проекте: ежемесячном русскоязычном журнале «Еврейский мир». Сам он стал редактором литературного отдела и поставил себе задачу познакомить евреев, читавших только по-русски, «с лучшими произведениями еврейского художественного творчества, на каком бы языке они ни писались», в том числе с новыми стихами и прозой тех, кто пишет на идише и иврите. Он предлагал по 40 рублей за печатный лист за новые, не публиковавшиеся ранее произведения на идише: редакция бралась организовать и профинансировать перевод, а после выхода на русском автор оставлял за собой право опубликовать текст в оригинале. Эти условия позволили ему привлечь к изданию лучших еврейских писателей своего времени. В первый номер (январь, 1909) вошли мемуары Менделе Мойхер-Сфорима, драматическая поэма И.-Л. Переца «На покаянной цепи» в переводе самого Ан-ского и новый рассказ Шолом-Алейхема о Тевье-молочнике 13.

Ан-ский привлек к работе многих бывших авторов «Литерарише монатсшрифтен», в том числе Вайтера, Нигера, Дер Нистера, Шолома Аша и И.-Л. Переца. Некоторых из них очень смутило то, что их произведения появятся в русском переводе еще до публикации на идише. Дер Нистер объяснил свою реакцию Нигеру в декабре 1908 г., когда Ан-ский предложил ему дать в «Еврейский мир» что-нибудь новое, нежеланием «выпустить сперва по-русски то, что рождено и вскормлено на идише». Дер Нистер написал, что почувствует себя «как человек, который несет крестить своего единственного ребенка», однако при этом сознавал, что иных возможностей у него не так-то много. «Я даже не говорю о деньгах, но где взять место, в котором можно печататься на идише?» Схожие тревоги высказывались и в самом «Еврейском мире». В статье для первого номера 1909 г. критик Аркадий Горнфельд озвучил сомнения по поводу целесообразности перевода литературных произведений с идиша на русский. Да, это поможет осведомить интеллигентов о нынешней жизни в местечке, да, с экономической точки зрения, это хорошо для пишущих на идише, которые хотят, чтобы их произведения стали доступны русскоязычной аудитории, однако, писал Горнфельд, «с моей точки зрения — точки зрения лингвистического национализма... ни одно замечательное произведение не было создано в атмосфере международной безличности, в расчете на разные языки, то есть разный строй мысли» 14.

Впрочем, несмотря на все сомнения, и свои, и Горнфельда, Дер Нистер все-таки послал Ан-скому рукописи; русский, по сравнению с идишем, находился в привилегированном положении, а поскольку Ан-ский предлагал публикацию по-русски, приходилось соглашаться на его условия.

За два года своего существования «Еврейский мир» постепенно сблизился с основными литературными тенденциями Петербурга начала XX века. На обложке январского номера за 1909 г. была использована гарнитура с засечками в стиле «Русского богатства», а на обложке февральского номера уже красовался более современный шрифт без засечек; в 1910 г. еженедельные выпуски оформлялись в стиле модерн. Специальные литературные выпуски за январь-март 1910 г. (Ан-ский выступил в них в качестве редактора) напоминали новые русские литературные журналы, например «Весы»: в них входили рассказы Менделе Мойхер-Сфорима, Бен-Ами, Переца и Дер Нистера, критические статьи Нигера, статья об Аше и поэтические переводы Софьи Дубновой, которая только что вступила на литературное поприще, опубликовав свои оригинальные стихи в журнале «Аполлон» 15.

После полного неприятия «Литерарише монатсшрифтен» в начале 1908 г., оказавшись несколько месяцев спустя на должности редактора «Еврейского мира», Ан-ский уже не мог столь же решительно, как раньше, отвергать новые веяния; он вынужден был признать, что и молодые авторы, и аполитичная позиция этого литературного журнала импонируют читателям.

Ан-ский оказался добродушным редактором, с хорошим чувством юмора. Дубнова писала ему: «Надеюсь еще получить от Вас письмо в стихах по редакционным делам (как видите, я имею тайных агентов, следящих за Вашей деятельностью)». Перец, дружба которого с Ан-ским постоянно крепла, обрадовался возможности обратиться к русской аудитории и регулярно публиковал свои произведения в «Еврейском мире». Ан-ский сблизился со многими авторами, сотрудничавшими в журнале, например с Алтером Кацизне, драматургом и фотографом, — тот дебютировал в «Еврейском мире». Как писатель Кацизне постепенно перешел с русского на идиш. Он перебрался в Варшаву, откуда сообщил Ан-скому, что теперь его опекает сам Перец. Кацизне отметил, что научиться хорошо писать на идише совсем не просто. Ан-ский надолго сохранил тесные отношения с некоторыми из авторов «Литерарише монатсшрифтен», в том числе с Нигером и Вайтером, которые, в свою очередь, отошли от своей первоначальной позиции чистого эстетизма. В 1912 г., после закрытия «Еврейского мира», Нигер стал издателем его литературного преемника, журнала на идише «Дер идишер велт» («Еврейский мир»), выходившего в Вильне 16.

При этом для целой когорты еврейских писателей более воинственного младшего поколения Ан-ский превратился в символ подчиненности еврейской культуры русской, в мишень для критических стрел, направленных против того, в чем они видели ассимиляционизм и предательство. Горелик в оскорбительном тоне описал Ан-ского, который в начале 1908 г. якобы жил в Вильне так, будто был политическим ссыльным где-нибудь в Иркутске: да, это приятный человек, говорящий на очаровательном старомодном идише, но при этом — посредственный писатель, сторонник давно отживших свое идей русского народничества и представитель поколения, «ничего не понимающего в литературе». Александр Мукдойни, близкий к Перецу театральный критик, утверждал, что хотя Ан-ский и обаятельный человек, но «писатель пятого разряда», завоевавший популярность среди евреев лишь тем, что благодаря своим связям с русскими знаменитостями прославился в русской литературе. Поскольку у Ан-ского была молодая жена, усматривать в нем человека старомодного было непросто, но Мукдойни утверждал, что и он сам, и другие члены кружка Переца видят признаки скорого распада этого брака и это не вызовет у них удивления. Он писал (ему в это время было за тридцать, а Ан-скому всего лишь за сорок): «Нам было несколько неловко видеть рядом с согбенным, пожилым Ан-ским такую молодую, все еще красивую жену». Даже когда Ан-ский публично выступал в защиту идиша и еврейской культуры, эти молодые люди заявляли, что он не в состоянии до конца искоренить свой ассимиляционизм 17.

Стать идеальным мужем для Эди было почти невозможно, стать тем еврейским писателем, которого требовало молодое поколение, оказалось куда проще. Разобравшись в мировосприятии людей вроде Нигера и Вайтера, Ан-ский написал «Под маской. Рассказ старого маскила». Этот рассказ был опубликован в июне 1909 г. в «Еврейском мире». Уже само название указывало на привычку Ан-ского скрывать свое подлинное лицо. Он вновь обратился к воспоминаниям о своей жизни в Лиозно, к попыткам увлечь набожных юношей Гаскалой и революцией, однако в этом новом рассказе маскилы показаны совсем не с такой симпатией, как в «Пионерах». Рассказ написан от первого лица. Нарратор (в более поздней версии на идише он получит имя Иосиф Кранц) переезжает из В. (возможно, Витебска) в местечко Бобыльцево, преследуя две цели. Первая — найти работу учителя, чтобы вступить в контакт с молодежью, которую он намерен перевоспитывать. Вторая — убедить Крейну, мать его друга Шехтеля (тоже маскила) в том, что ее сын учится в В. в иешиве и, соответственно, заслуживает ежемесячного вспомоществования. Перед отъездом рассказчика из В. Шехтель объясняет ему, как связаться в Бобыльцево с другими тайными маскилами, особенно с их лидером Хаимом-Волфом, сумевшим внушить жителям местечка мысль о собственной набожности. Приехав в Бобыльцево, рассказчик умудряется убедить Крейну в прилежании Шехтеля, а также устанавливает контакт с Лейвиком, еще одним тайным маскилом. Но план поднять восстание, похоже, не производит на Лейвика особого впечатления. Более того, Лейвик говорит, что не доверяет маскилам из большого города: «Они любят шуметь, показывать геройство, сказать громко при всех какое-нибудь эпикурейское^40 словцо, выкинуть штуку, — а работать тихо и медленно они не умеют. К тому же они любят говорить много, а в особенности писать длинные письма обо всем, о чем следует молчать, и эти письма чаще всего попадают в руки к раввину или рош-ешиботу^41» 18.

Лейвик помогает рассказчику найти уроки, но тот вскоре начинает вести себя именно так, как Лейвик и предсказывал: сидит у себя в комнате с непокрытой головой, курит в Субботу, причем там, где его могут видеть, отпускает скептические замечания о цадике, которого почитают местные хасиды. Хуже того, Крейна, съездив в В., узнает всю правду о своем сыне-вероотступнике, равно как и о рассказчике. Вернувшись в Бобыльцево, она обвиняет рассказчика во лжи. Он сознается, припугнув ее, однако, что, если она обнародует правду, он убедит Шехтеля креститься. Крейна в ужасе отступает — а потом, в финале рассказа, сходит с ума.

Очевидно, что этот рассказ содержит критику мировоззрения и поведения маскилов 1870-1880-х гг. — людей, которые были похожи на самого Ан-ского времен жизни в Лиозно. Иронизируя над рассказчиком-маскилом, Ан-ский иронизирует и над собой, и над своими соратниками — самоуверенными евреями-реформаторами. Признание того, что представители его поколения очень многое понимали неправильно, стало публичным жестом примирения с поколением Нигера, Вайтера и Дер Нистера. Кроме того, в рассказе в форме намека сказано, что на пересмотр взглядов Ан-ского толкнул брак с Эдей. Название вымышленного местечка Бобыльцево образовано от слова «бобыль». Подсмеиваясь над собою прежним, Ан-ский одновременно указывает на то, что теперь он, человек женатый, смотрит на вещи по-иному.

В сюжете рассказа нашли отражение и политические тревоги Ан-ского. В декабре 1908 г. ЦК Партии эсеров признал, что Азеф, один из ведущих членов партии и некоторое время — руководитель ее Боевой организации, на самом деле был полицейским агентом. Азефа разоблачил Владимир Бурцев, издатель журнала «Былое», освещавшего историю революционного движения. Новость эта была обнародована в январе 1909 г., она деморализовала российских революционеров и дискредитировала эсеров. Ан-ский негодовал на лидеров партии. «Идиоты, не способные в течение шести лет отличить провокатора от революционера, не имеют права заниматься политикой». Сразу после этого разоблачения Ан-ский передал в «Русское богатство» свои теплые воспоминания о Гапоне, который был казнен по распоряжению Азефа как двойной агент.

Случай с Азефом был далеко не единичным. Сам Ан-ский вынужден был потратить много сил и потерять большие деньги, чтобы полностью отмежеваться от крупного зарубежного книгоиздателя на русском и на идише Еваленко, которого в 1911 г. разоблачили как полицейского агента 19.

История с Азефом заставила Ан-ского задуматься о героизме и бунте с точки зрения, созвучной критике интеллигентского героизма, которая звучала со страниц «Вех». Философ Сергей Булгаков писал: «Героический интеллигент не довольствуется поэтому ролью скромного работника... его мечта — быть спасителем человечества или, по крайней мере, русского народа. <...> Максимализм есть неотъемлемая черта интеллигентского героизма... <он> вырабатывает фанатизм, глухой к голосу жизни» 20.

Рассказчика «Под маской» очень занимает созданный Булгаковым образ героя-интеллигента: его безжалостность и непродуктивность, одержимость собственным героизмом, любовь к конспирации, чувство собственного превосходства, нетерпеливое отвращение к дотошной продуманной работе. Маска спадает с лица рассказчика потому, что в душе он презирает тех людей, которых собирается переубеждать.

При этом ошибочно видеть в рассказе «Под маской» отказ от главной идеи Гаскалы: еврейский образ жизни нуждается в кардинальном изменении. Булгаков предлагает более привлекательный образ героя-интеллигента: истинный христианин и аскет, который благодаря вере в Бога «освобождается от героической позы и притязаний», причем внимание его «сосредоточивается на сознании личного долга и его исполнении, на самоконтроле» 21.

Альтернативу показному героизму маскилов Ан-ский прорисовывает в образе Хаим-Волфа, скромного мастера конспирации. Назвать Хаим-Волфа традиционным набожным евреем можно не более, чем рассказчика, однако как стратег и пропагандист секуляризации он действует куда успешнее. Критикуя революционную культуру интеллигенции, Булгаков разделял убеждение революционеров в том, что царский режим прогнил в нравственном отношении. Так же и Ан-ский в рассказе «Под маской» исходит из того, что определенные аспекты старого образа жизни вредоносны, однако выступает за осмотрительные, постепенные реформы, которые не поставят под угрозу преемственность еврейской традиции.

Реформа является альтернативой крещению, выгоды которого были очевидны, особенно с точки зрения амбициозных молодых людей. Формально отказавшись от иудаизма, они получали беспрепятственный доступ к высшему образованию и любой профессиональной деятельности, возможность проживания в больших городах. В начале 1910 г. Ан-ский опубликовал статью, где привлек внимание к «эпидемии национальных самоубийств» — имея в виду переход молодых евреев в православие или протестантизм. Он знал, что зачастую эти молодые люди рассматривали смену веры как способ получить доступ «к свету и знанию», ощущая свою связь с иудаизмом как чисто формальную. «Стоит ли из-за этой формальности жертвовать своим стремлением к знанию, к научной дисциплине, к возможности широко развернуть свои интеллектуальные силы?» Как это ни парадоксально, отмечает Ан-ский, смена веры не приводит к желаемому результату. Можно поменять религию, но невозможно сменить «национальную» (то есть этническую) идентичность. «И крещеный еврей, отрекшийся от своего народа, остается вне всякой национальности, вне жизненной связи с главным источником культурного творчества. <...> Из стремления к широкой культурной

жизни и духовному творчеству, люди отрубают себя от своего

22

жизненного корня и остаются одинокими и отверженными» .

Собственно, в финале «Под маской» смена веры приравнивается к смерти и уничтожению. Угрожая тем, что Шехтель крестится, рассказчик добивается лишь сиюминутного, поверхностного торжества. Доведя Крейну до сумасшествия, он перекрывает тот самый источник финансовой поддержки, на который они с Шехтелем и рассчитывали. Помешательство матери говорит о том, что перемена веры как способ решения еврейских проблем тоже является безумием.

Ан-ский писал рассказы, в которых подчеркивал свое единомыслие с еврейскими писателями младшего поколения, однако некоторые вещи, публикуемые этими молодыми людьми на идише, расстраивали его как по идеологическим, так и по личным соображениям. Летом и осенью 1909 г. он принял участие в публичной полемике о том, какое место христианство и его центральный образ, распятие, занимают в культуре и идеологии современных евреев. Незадолго перед тем Житловский опубликовал в своем нью-йоркском журнале на идише «Дос найе лебн» («Новая жизнь») два рассказа, в которых был использован образ креста: «Крест» Ламеда Шапиро и «В ночь карнавала» Шолома Аша 23.

«Крест» — один из типичных для Ламеда Шапиро натуралистических рассказов о погромах. Погромщики на глазах у героя рассказа, эсера, насилуют и убивают его мать — сам он все это время привязан к спинке кровати; потом они вырезают крест у него на лбу. В отместку герой насилует и убивает нееврейку Мину, руководительницу своей эсеровской партийной ячейки. Рассказ представляет собой типичный образец прозы, демонстрирующей отход от эсеровских идеалов после погромов Первой русской революции и разоблачения Азефа.

Куда больше возражений, чем макаберный «Крест» Ламеда Шапиро, вызвал не столь пронзительный рассказ «В ночь карнавала» Шолома Аша. К 1909 году Аш стал очень популярен, читателям нравились его мелодраматические новеллы и пьесы. «В ночь карнавала» повествует о празднестве в средневековом Риме. Евреев, как всегда, преследуют, Иисус сходит с креста и присоединяется к ним, а Мария и праматерь Рахиль шьют саваны для еврейских мучеников. Когда в 1939-1949 гг. Аш опубликует свою «новозаветную» трилогию, его творчество вызовет еще более жаркие споры. Хотя сам Аш считал эти романы попыткой напомнить о еврейских корнях христианства, а значит и всей западной цивилизации, еврейская пресса ополчилась на него за то, что он якобы отвернулся от своего народа и прославляет христианство, причем как раз тогда, когда евреи в Европе подвергаются страшным гонениям. Рассказ «В ночь карнавала», художественно более слабый, чем позднейшая христологическая трилогия, поднимал те же темы, был написан из тех же побуждений и порождал те же возражения.

Полемика началась с того, что Житловский опубликовал статью, в которой хвалил Ламеда Шапиро и Шолома Аша за попытку сближения литературы на идише с нееврейской литературой как с точки зрения качества, так и с точки зрения тематики. Он утверждал, что молодые прозаики стали первыми еврейскими писателями, которые осознали огромные изменения, произошедшие в еврейской жизни за последние сто лет, и подняли запретную тему «мы и крест». Житловский восхищался тем, как Ламед Шапиро описал ответ современного еврея на насилие со стороны христиан (стремление бессильного продемонстрировать свою силу), однако рассказ Аша понравился ему еще больше. В нем он оценил намек на то, что евреям пора отказаться от традиционного подозрительного отношения к Иисусу и признать, что, если они хотят стать современными европейцами и получить полноценный доступ к сокровищам европейской культуры, они должны примириться с центральным образом христианской культуры. «Если нам суждено встать на культурно-исторический путь современного прогрессивного человечества — неважно, где мы станем жить, в диаспоре или в своей собственной стране, — нам придется воспринять не только их сегодняшние заботы, не только их завтрашние надежды, но и все их прошлое в целом» 24.

Житловский без обиняков сформулировал самую радикальную подоплеку своей аргументации (каковая, по его словам, являлась неотъемлемой частью сионистской теории): в пострелигиозную эпоху современный еврей-националист совершенно не обязан исповедовать иудаизм, он вполне может быть христианином.

Прочитав эту статью, Ан-ский пришел в бешенство. Он гневно объявил Житловскому, что, по его мнению, его старый друг отрывается от собственного народа, и не ложился до утра — писал ответ, который, по его настоянию, был немедленно опубликован. Ан-ский рассчитывал, что в ответ Житловский опубликует еще одну статью. «Может быть, переубедишь меня. Не знаю, может быть, ты и прав, может быть, нам предстоит пережить позор, пережитый немецкими евреями после Мендельсона^42, может быть, совсем умереть как евреям, — но мы просто и спокойно не умрем. Мы сумеем тоже побороться за еврейство». Большую часть своей пространной статьи, опубликованной в сентябрьском и октябрьском номерах «Дос найе лебн», Ан-ский посвятил возражениям против примирения евреев с Христом. Ан-ский не приемлет той точки зрения, что современная европейская цивилизация в значительной степени основывается на христианстве, и доказывает, что она во многом является антихристианской 25.

У евреев существует ряд верований и легенд, связанных с Христом, отказ от них вызовет серьезный психологический сдвиг. Ан-ский считает, что вместо того, чтобы претерпевать эти перемены, евреи, дабы оценить христианское искусство, например «Ад» Данте или Сикстинскую мадонну, «могут и должны остаться евреями, они никогда не отрекутся от своей сути даже ради таких сокровищ, как произведения Рафаэля и Бетховена». Впрочем, это и ни к чему: восхищаться христианским искусством они могут своими, еврейскими глазами. Если Успенский мог смотреть на Венеру Милосскую как на памятник духовности (а не языческого материализма), то и евреи могут приспособить христианскую культуру к своим потребностям, преобразив ее так же, как они преобразили европейский фольклор.

Разозлившись на Шолома Аша, Ан-ский обвинил своего младшего коллегу в грехе, в котором часто обвиняли его самого: в ассимиляционизме. Впервые в жизни Ан-ский заговорил с чисто националистических позиций. Он сравнивает Иисуса с другими основателями религий, такими как Будда и Конфуций, — не в пользу первого. Во-первых, именем Христа совершено больше зла, чем именем Будды; во-вторых, и сам Иисус был небезупречен: последователей вербовал с помощью чудес, учение его грешит непоследовательностью, сам он не до конца верит в собственные идеалы (это он продемонстрировал, поддавшись страху на кресте), а кроме того, он совершенно беззастенчиво занимался саморекламой. Ан-ский делает вывод, что евреи никогда не станут чтить имя Иисуса, которое всегда было на устах у их гонителей. «В каждой попытке, в каждом поползновении добиться мира между “нами и крестом” еврейский народ не сможет усмотреть ничего, кроме очередной попытки оскорбить как его, так и суть еврейства и сотни поколений мучеников и жертв, оставивших нам свое трагическое наследие, свою веру, свои победы, свою пролитую без отмщения кровь, свои еще не до конца пролитые слезы и священное имя “еврей”» 26.

Как Ан-ский и рассчитывал, Житловский выступил с ответом. В «Христианском вопросе для образованных евреев» он отошел от некоторых своих более ранних заявлений, а также отметил, что не собирается поощрять переход в христианство. Прибегая к научным терминам, он доказывает, что человечество всегда тянулось к религии и религиозным образам. Образованные евреи более не верят в чудеса, но это не мешает им любить «поэзию религии, вне зависимости от ее формы», и он выступает за красоту креста, а не за веру, символом которой крест является. Житловский пересказывает еврейские легенды, содержащие насмешки над Иисусом, — незаконнорожденным, кудесником, вором, которого ждет вечное наказание в аду, где его варят в котле с нечистотами. Каждый год на Рождество ортодоксальные евреи демонстрируют свое презрение к Иисусу — в этот день вместо изучения священных книг они играют в карты. Житловский подчеркивает, что чисто эстетически христианские легенды о Христе привлекательнее, чем эти неприглядные еврейские россказни 27.

Опираясь на материал своей книги 1887 года «Мысли об исторических судьбах еврейства», Житловский доказывает, что Иисус и его учение уходят корнями в верования «коммунистической еврейской секты ессеев». Иисус, по сути, был первым еврейским социал-революционером, который, возможно, низверг бы Римскую империю, не предай его «Иуда-Азеф». Житловский добавляет, что, если бы он сам жил во времена Иисуса, он вместе с ним сражался бы за революцию в Иерусалиме. Он призывает Ан-ского взглянуть на учение Христа как на нечто, непосредственно связанное с современностью, и увидеть в нем стратега, который умел так вести революционную пропаганду, чтобы она была понятна его неразвитым слушателям, который мирился с неизбежными нестыковками в своем учении и зачастую действовал непоследовательно, потому что как «лидер подпольной организации» просто не видел иного пути. Вместо того чтобы презирать его за страх перед распятием, лучше вспомнить его последние «более характерные» слова прощения, обращенные к мучителям: «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят» (Лука 23:34) 28.

Житловский заявляет, что западноевропейская цивилизация в принципе стоит выше еврейской раввинистической традиции, которая не заслуживает тех «рек еврейской крови», которые были пролиты в ее защиту. Он также настаивает на своем праве увести евреев от этой старой культуры в мир Данте, Рафаэля и Баха, но при этом отмечает, что остается еврейским националистом.

«Если Ан-ский считает, что его взгляд на Христа и христианство является еврейским, национальным, а мой взгляд — гойским, ассимилированным, то он очень сильно ошибается. Я считаю, что на деле все в точности наоборот. Только тот, кто не полностью отбросил идеал ассимиляции, только тот, кто не видит в еврейском народе национальной жизненной силы, живет в постоянном страхе и тревоге за свое бедное окружение» 29.

Житловский не скрывает, что его собственный план культурного возрождения отвергает все, во что верят традиционные евреи, и что он не хочет и не может сотрудничать с консерваторами; одновременно он утверждает, что Ан-ский, оставшийся народником, верит в выдуманную разницу между интеллигенцией и народом, а значит, не осознает подлинной жизнеспособности еврейской культуры, которая не нуждается в защите от внешних влияний. По мнению Житловского, Ан-ский подходит к еврейской культуре как кающийся интеллигент, испытывающий непреходящую вину за неуважение к простому народу, в то время как он, Житловский, гордится своим статусом интеллектуала и без всяких угрызений совести призывает всех следовать своему примеру.

Различия в отношении двух старых друзей к «вопросу о кресте» отражает разницу в их темпераментах. Житловский предпочитает идеологически выверенную полемику, воплощенную в красивые формулировки. Ан-ский скептически относится к наличию прямого соответствия между философскими идеями и реальной жизнью. Взгляды Житловского являлись прямым следствием его лингвистического национализма, его веры в то, что обновленную еврейскую культуру можно создать, опираясь только на идиш, при этом она будет способна вобрать в себя любое содержание. Национализм Ан-ского носил скорее культурный, а не лингвистический характер. Его неприятие призыва Житловского к евреям принять Христа совпадает с его писательской позицией. В своих статьях Ан-ский всегда помещал злободневные проблемы в максимально широкий исторический и культурный контекст: рассуждая о Думе, подчеркивал давнюю привычку самодержавия эксплуатировать либералов, а рассказывая о погромах 1905 г., искал «уроки страшных веков». Соответственно, ему трудно было вообразить себе, что евреи вдруг разом повернутся спиной к «сотням поколений мучеников и жертв». В эти годы Ан-ский погрузился в изучение еврейской народной культуры, эти занятия возродили его народническое уважение к простому народу и не позволили согласиться с идеей обновленной еврейской культуры, основанной исключительно на интеллектуальных предпосылках. Вера Житловского в то, что образованный человек лучше знает, что на самом деле нужно жителям местечка, отдавала для Ан-ского тем же недопустимым самомнением, что и позиция повествователя в рассказе «Под маской».

Возможно, Ан-ский так резко воспротивился призыву Житловского пересмотреть представления о Христе потому, что испытывал потребность как-то сквитаться с собственным радикальным прошлым, в котором русские крестьяне интересовали его больше, чем евреи. В 1909 г., когда он постоянно общался с еврейскими писателями молодого поколения, собственное прошлое вызывало в нем особенно сильное чувство вины. Кроме того, у него сложилось двойственное отношение к этим молодым людям, в том числе и к Шолому Ашу. Аш регулярно сотрудничал с «Еврейским миром» и другими петербургскими еврейскими изданиями. В конце 1908 г. Аш жил в соседнем с Ан-ским номере в гостинице в Териоках. Ан-ский публиковал его произведения и говорил о нем: «Крупная, очень крупная сила!» Однако, когда Аш предложил «Еврейскому миру» «В ночь карнавала», Ан-ский не только раздраженно вернул автору рукопись, но и написал Житловскому, что это «бездарная ерунда», вышедшая из-под пера оппортуниста. «Не можешь себе представить, как противен стал мне этот литературный шнорер^43, который готов молиться какому угодно богу, лишь бы он был в моде и давал бы деньги». Ан-ский и сам перерабатывал свои произведения, откликаясь на меняющийся внешний запрос, однако Аша за то же самое сурово критиковал. По словам Ан-ского, Аш пишет о том, что в моде: о польском национализме, о борделях, о гомоэротизме — обо всем, что способно принести прибыль. «Теперь среди пресытившихся педерастией и лесбосом явился запрос на Христа и Марию, конечно, и все ешивобохуры^44 тоже потянулись туда — но Аш обогнал их. Вытащил траянов-ских мучеников, вытащил старых еврейских мучеников Италии^45, святотатственно навязал им Христа и побежал в лавочку. Тьфу, мерзость!» У Аша было все, к чему стремился сам Ан-ский: он был плодовит, востребован, его печатали и ему хорошо платили. Ан-ский, безусловно, испытывал определенную зависть, потому и утверждал, что Аш добился успеха ценой отказа от идеалов и потворства вкусам читателей — это потворство Ан-ский связывал с эксплуатацией гомосексуальной темы, модной, но лично ему, Ан-скому, неприятной 30.

Раздражение Ан-ского в адрес Аша и его рассказа, безусловно, проистекает из кардинальных идеологических расхождений, но одновременно свидетельствует о том, что Ан-ского тревожило собственное потворство книжному рынку. Не исключено, что другой причиной раздражения стала его новая роль пожилого мужа красивой бездетной молодой женщины. Тут к месту вспомнить Елену, героиню пьесы А. П. Чехова «Дядя Ваня» (1896) — молодую скучающую жену старого больного профессора Серебрякова, развлекающуюся игрой на рояле; все живущие в усадьбе молодые люди испытывают к ней влечение. Когда в 1911 г. Эдя Глезерман, к тому моменту уже живущая отдельно от мужа, решила поступить в театральную школу, она выбрала для экзамена именно роль Елены — возможно, потому, что была подготовлена жизнью к ее исполнению. Друзья Ан-ского с самого начала не скрывали сомнений в том, что он сможет надолго привязать к себе жену, которая настолько его моложе. Вера Житловская даже спрашивала в упор: «Или строишь терем для молодой жены? Или сам сидишь в тереме?» 31

В «Дяде Ване» Елена, утратив любовь к профессору Серебрякову, одновременно осознает, что утратила уважение к его научным трудам: его интеллект и сексуальная витальность оказываются взаимосвязаны. К 1910 г. любовь Эди Глезерман почти угасла. Ан-ский не только утратил любовь жены, но, похоже, еще и боялся, что утратит популярность. Особенно неприятно ему было то, что писатели молодого поколения более чутко реагировали на запросы литературного рынка. Шолом Аш был моложе Ан-ского на семнадцать лет, он написал пьесу «Бог мести» (1907) о лесбийской любви в борделе и очерк о лжемессии Шабтае Цви (1908). Именно такого рода модная литература и нравилась Эде. Вне зависимости от того, свела ли она личное знакомство с Шоломом Ашем в пансионе в Териоках, творческое и романтическое соперничество, которое воплощал в себе Аш (у которого, кстати, была семья в Варшаве), вполне могло спровоцировать Ан-ского на гневную статью, которую он, не ложась спать, писал всю ночь.

Впоследствии Ан-ский остыл и отказался от бескомпромиссного национализма. В конце концов ближайшим друзьям Ан-ского утверждение Житловского о том, что образованные евреи не должны отвергать центральные христианские образы, представлялось убедительным. Самуил Гуревич написал Ан-скому о своем согласии с тем, что современные евреи оказались в трагической ситуации: они ищут духовности, одновременно отрицая иудаизм, но при этом «старая еврейская память» не позволяет им обратиться к христианству. С точки зрения Гуревича, не было ничего страшного в том, чтобы отделить религию от национального самосознания, и тогда смогли бы существовать «русские-лютеране, немцы-буддисты и евреи-христиане». Перечисляя аргументы Гуревича в письме к Житловскому, Ан-ский выражает свое несогласие с ними: «Только имей в виду, что в душе Самуила сидит ассимилятор». Одновременно Ан-ский заявляет своему старому другу о том, что, по сути, между ними не существует никакой непреодолимой духовной пропасти 32.

Примирительная интонация звучит и в некоторых других работах Ан-ского. В 1909-1911 гг. Ан-ский редактировал сборник в трех томах, рассчитанный на массового читателя. Ему платили по 700 рублей за редактуру каждого тома. Этот сборник воплощал в себе толстовскую идею о том, что в обязанность образованных людей входит распространение знаний среди простонародья. Толстой и его соратники открыли издательство «Посредник», в котором выходили дешевые сборники избранных классических произведений для малообразованных читателей. Похожие книги начали выпускать и другие издательства. Статьи, которые редактировал Ан-ский, основывались на толстовской максиме непротивления злу насилием. Один рецензент отметил: «Отличительной чертой этих прекрасных книжек является их гуманное, “разумное, доброе, вечное” содержание, притом изложенное настолько общедоступно, что его поймут и дети, и малограмотный взрослый читатель». Выпуск «За правду божию» (1910) был посвящен крупным религиозным фигурам и философам: они были представлены в толстовском ключе, как рациональные высоконравственные герои. В сборник вошли рассказы о Будде, Конфуции, Сократе, Моисее, Иисусе, Магомеде, Яне Гусе, Галилее и других. Иисус в специальном очерке был представлен примерно так, как его изображал Житловский: гуманист, боровшийся с социальной несправедливостью. Очерк заканчивается словами, которые Житловский считал самым характерным высказыванием Иисуса: «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят» (Лука, 23:34) 33.

Трудно сказать, был ли Ан-ский автором или только редактором этого очерка, однако прозвучавший в нем отзвук слов Житловского говорит о том, что трещина между старыми друзьями постепенно затянулась.

Брак Ан-ского продолжал трещать по швам, а вот в его профессиональной деятельности все шло вполне успешно. Экспериментируя с разными художественными течениями своего времени, Ан-ский постепенно занимал все более значимое место в русской и русско-еврейской литературе, находя и там, и там все новых поклонников. Пользуясь новообретенной свободой слова и собраний, евреи как в провинции, так и в столичных городах стали организовывать культурные общества и приглашать лекторов, в том числе и Ан-ского, на их заседания. Ан-скому очень нравилось ездить по России в лекционные турне, хотя в результате он все меньше виделся с Эдей (что, возможно, его вполне устраивало). Даже те короткие периоды, когда они оказывались вместе, не обходились без трагических происшествий. 12 сентября 1909 г. Ан-ский с женой вышли из гостиницы «Северная» в Териоках и отправились на вечернюю прогулку. Через полчаса, услышав крики «Пожар!», они бросились обратно — и обнаружили, что их пансион объят пламенем. Пропало все, кроме того, что было у них при себе, — рукописи, книги и архив Ан-ского, одежда и драгоценности Эди. Надо сказать, что в этот период Ан-ский как никогда стремился побольше заработать. Когда весной 1910 г. Эдя захотела вернуться из Швейцарии в Россию, Ан-ский написал, что предпочел бы, чтобы она сперва полностью поправилась, а кроме того, первые три недели апреля его не будет в Петербурге — он едет с лекциями в Ригу, Витебск, Ковно, Белосток, Москву и другие города; она, похоже, забыла о том, что в Петербурге ей и остановиться-то негде («Имею ли я квартиру?»). Как и его отцу, ему больше нравилось проводить время в разъездах, чем дома, а восхищение провинциальных слушателей дарило ему чувство удовлетворения, которого не могла подарить молодая жена. В августе 1910 г. Ан-ский написал Житловскому: «В этом году рублей 1000 заработал от лекций. В 16 городах (имею успех моральный и большое удовлетворение), но это капля в море долгов и расходов» 34.

Полиция была совершенно согласна с Ан-ским в вопросе о значимости его лекций. Представителям власти на местах, еще не привыкшим к новым свободам, очень не нравились лекторы, которые ездили с места на место и выступали перед широкими массами. Власть разделяла точку зрения Ан-ского на то, что культурная работа не может не носить политического характера. Как только был основан «Еврейский мир», Ан-ский написал Бурцеву, предложив подписку на свой новый журнал в обмен на подписку на радикальный эмигрантский журнал «Былое». Царская охранка в Париже перехватила это письмо и пришла к выводу, что два этих издания — глашатай новой еврейской литературы и форум для нападок на царскую администрацию — являются функциональными эквивалентами. Хотя Ан-ский писал и издавал только стихи и художественную прозу, власти пытались понять, продолжает ли он активно заниматься политической деятельностью. Петербургская полиция обнаружила свидетельства того, что этот «якобы литератор» служит зарубежным эсерам посредником внутри России, однако парижская охранка отнеслась к этому скептически, так как, по ее сведениям, Ан-ский больше не участвовал в деятельности партии эсеров 35.

14 января 1910 года Ан-ский выступал с лекцией о еврейской литературе на заседании виленского еврейского литературного кружка (необходимое разрешение было получено заранее). В зале присутствовали полицейские — делали записи, а потом составили рапорт. Лектор был взят под наблюдение и в следующем пункте, Двинске. Агенты последовали за ним в Минск. 3 февраля жандарм, наблюдавший за домом в центре Киева, заметил, как туда вошел Ан-ский; зная, что тот — бывший эсер и когда-то на него был выписан ордер на арест, он проследил за ним до гостиницы. 5 февраля Ан-ский вышел из гостиницы и сел с чемоданом, одеялом и подушкой на извозчика; два агента, Моисей Юршенко и Григорий Шевченко, последовали за ним на вокзал и взяли билеты на тот же поезд до Бердичева. Другие агенты следили за ним в Житомире, Луцке и Гродно. В Вильне в конце месяца генерал-майор полиции составил рапорт, где подчеркнул, что Ан-ский представляет значительную угрозу: он является автором опасных публикаций и издателем «Еврейского мира», «девиз которого “борьба за гражданское и национальное равноправие еврейского народа”», а его друг, юрист Михаил Кулишер, ранее заявил, что Ан-ский «первым из еврейских литераторов откликнулся на голос еврейского рабочего и поддержал его в борьбе за свободу». Министерство внутренних дел не оценило жандармского рвения и направило в Киев и Вильну телеграммы с распоряжением прекратить разбазаривание государственных средств на то, чтобы сопровождать Ан-ского в его турне 36.

Ан-ского забавляло, как провинциальная полиция пытается приспособиться к новому порядку вещей. Его поразил «не столько произвол, сколько бестолковость и бессистемность этого произвола в отношении даже такого несложного явления, как публичная лекция». Полиция препятствовала проведению лекций, требовала, чтобы они были прочитаны на русском, а не на идише, или запрещала последующие дебаты. Когда один местный житель из Г. (возможно — Гродно) спросил, почему дебаты запрещены, полицмейстер ответил: «И знаете что? Скажите вашему лектору, чтобы он уехал подобру-поздорову. А не то я его, пожалуй, арестую. — Почему? — Да так, надоело возиться с этими лекциями». Один пристав даже зааплодировал Ан-скому после лекции о литературе и восхитился его прекрасным русским языком, но потом прекратил дебаты, сказав лектору: «Ну где ему [одному из слушателей] спорить против вас! Ведь он даже по-русски говорить не умеет». Когда в ответ на какие-то слова Ан-ского один из слушателей процитировал Талмуд, пристав сразу же вообразил себе, что происходит нечто противозаконное: «Довольно! Вы не по программе говорите. Тут читалась лекция о литературе, а вы вдруг заговорили о Талмуде!» Ан-ский и сам столкнулся с такой же цензурой: исправник обвинил его в том, что он говорит не по программе: «Вы должны читать лекцию, а вместо этого вы излагаете свои мысли». Ан-ский поинтересовался: «Что же, мне ваши мысли излагать?», но исправник стоял на своем: «Не мои и не ваши, а просто читать лекцию» 37.

Полиция была убеждена, что от разговоров о еврейской культуре рукой подать до революционной политики недавнего прошлого.

Вне зависимости от того, бунтарски они были настроены или нет, провинциалы, толпами сходившиеся на лекции Ан-ского, были тронуты и взбудоражены. На него так и сыпались просьбы выступить еще, а после лекций он получал письма от молодых рабочих и приказчиков, где они делились впечатлениями, просили его прочитать их стихи и рассказы и дать совет. Бенцион Балтер из Еврейского общества любителей литературы и искусств в городе Сороки написал: «Вы царите в сердцах всех евреев, особенно любителей еврейской литературы и искусства». Купаясь в этих восторгах, Ан-ский отмечал, что еврейская культурная жизнь в провинции возрождается. Евреи из местечек не ждут указаний из столиц, они сами проявляют активность и инициативу. «Охватившее теперь все еврейство культурное движение зародилось и окрепло в глубине “черты”» 38.

Если в 1908 году Ан-ский сетовал на застой в еврейской жизни черты оседлости, то к 1910-му он начал испытывать оптимизм.

Пусть и более медленно, но Ан-ский отыскивал достойные восхищения вещи и в культурной жизни столицы. В 1908 г. он поддерживал отношения только с одним из полюсов российской культурной сцены: с реалистами, объединившимися вокруг издательства «Знание», лицом которых был Максим Горький. В 1908 г. Горький одобрил «Пионеров» и отметил: «Эта вещь лучше знакомит с евреями, чем плаксивые произведения Айзмана и безалаберщина Юшкевича». (Писатели Айзман и Юшкевич также участвовали в работе «Знания».) Ан-ский был также знаком с прежним соратником Горького Леонидом Андреевым, он порекомендовал Вере Житловской отправить Андрееву написанный ею роман для публикации в издательстве «Шиповник» 39.

В последующие годы литературный пейзаж Петербурга изменился. Андреев разошелся с Горьким, его произведения, особенно драматургические, приобрели отчетливые черты мистицизма и модернизма. Новое поколение писателей-модернистов, например Александр Блок и Вячеслав Иванов, использовало в качестве материала историю, славянский фольклор и народные верования. В 1908 г. Блок написал «На поле Куликовом» — поэтический цикл, в котором события революции 1905 года сопоставлялись с татаро-монгольским игом. В 1910 г. вышел роман Андрея Белого «Серебряный голубь», герой которого, поэт, ищет духовных откровений в мистических обрядах сектантов. Те самые модернисты, которым Ан-ский раньше совсем не доверял, разделяли его убеждение, что в момент кризиса общество должно обратиться за поиском выхода к своему прошлому. Кроме того, отбирая произведения для публикации в «Еврейском мире», Ан-ский поддерживал еврейских писателей-модернистов.

Символом сдвига в литературных пристрастиях Ан-ского стала его новая дружба. Жена модерниста Федора Сологуба Анастасия Чеботаревская, связанная с издательством «Разум», в марте 1910 г. пригласила Ан-ского на ужин. Ан-ский сдружился с Чеботаревской и Сологубом. Как Мережковский и Гиппиус, Сологуб принадлежал к «старшим» символистам, которые еще в конце 1890-х гг. противопоставили эстетизм и индивидуализм своего творчества литературной утилитарности народников. У Сологуба и Чеботаревской проходили литературные собрания, на которых бывали все известные писатели Петербурга: старые друзья Сологуба Мережковский и Гиппиус, «младшие» символисты — Блок и Вячеслав Иванов, а также Алексей Ремизов, Михаил Кузмин, Анна Ахматова и футурист Игорь Северянин. В 1910 г. гости собирались в салоне Сологуба и Чеботаревской в десять-одиннадцать часов вечера и засиживались до четырех-пяти утра; наиболее приближенным подавали завтрак. Здесь ели, танцевали, читали стихи и пьесы, обсуждали политику и философию 40.

Чеботаревская, которая очень избирательно приглашала гостей в свой салон, видимо, привечала Ан-ского как специалиста по еврейскому вопросу, вызывавшему у них с мужем сильный интерес. Вне зависимости от истинных причин ее внимания, оно обеспечило Ан-скому пропуск в «высший свет» русской литературы.

Итак, отношение Ан-ского к модернистам смягчилось, и одновременно стала набирать обороты его литературная карьера. В августе 1910 г. он подписал договор на пятитомное собрание сочинений на идише — его собирался выпустить в свет американский издатель Еваленко. После того как Еваленко обвинили в сотрудничестве с охранкой и Ан-ский расторг договор, публикацию взяло на себя петербургское издательство «Эзро», выпускавшее книги на идише, — первый том вышел, как и планировалось, в 1911 году. В то же время русское издательство «Просвещение» решило выпустить пятитомник сочинений Ан-ского по-русски. В том же 1911 г. в «Аполлоне» появилась рецензия на первый том, «Старые устои», написанная поэтом М. Кузминым, которого Ан-ский еще в 1908-м осуждал за приверженность гомоэротическим темам. Кузмин сравнил книгу Ан-ского с недавно вышедшим сборником Ремизова «Пруд» и высказался об обеих презрительно. Описание местечковых евреев у Ан-ского он счел приторным и банальным: «Там люди все “строгие, набожные, благообразные”; если старики — то все с “большою тщательно расчесанной бородой и густыми, нависшими бровями, из-под которых глядели умные, проницательные глаза”; если молодые люди, то “с тонкими чертами и маленькой острой бородкой, — глубокие вдумчивые черные глаза и резкие морщины на лбу придавали лицу выражение особенной серьезности”; если дети, то “хрупкие, с бледным нервным личиком и живыми черными глазами”». Все это было слишком слащаво, может быть, оно звучало бы естественнее на идише. Впрочем, Кузмин признаёт, что его подкупил «трогательный идиллический оптимизм автора и некоторые бытовые подробности». Осип Мандельштам описывает Ан-ского примерно с той же интонацией. Ан-ский — это персонаж из другой эпохи, комически-неуместный в современном мире. Портрет, созданный Мандельштамом в его воспоминаниях «Шум времени», вероятно, самое известное изображение Ан-ского в русской литературе:

Родным человеком в доме Синани был... Семен Акимыч Ан-ский, то пропадавший по еврейским делам в Могилеве, то заезжавший

в Петербург, ночуя под Щедриным, без права жительства. Семен Акимыч Ан-ский совмещал в себе еврейского фольклориста с Глебом Успенским и Чеховым. В нем одном помещалась тысяча местечковых раввинов — по числу преподанных им советов, утешений, рассказанных в виде притч, анекдотов и т. д. В жизни Семену Акимычу нужен был только ночлег и крепкий чай. Слушатели за ним бегали. Русско-еврейский фольклор Семена Акимыча в неторопливых, чудесных рассказах лился густой медовой струей. Семен Акимыч, еще не старик, дедовски состарился и сутулился от избытка еврейства и народничества: губернаторы, погромы, человеческие несчастья, встречи, лукавейшие узоры общественной деятельности в невероятной обстановке минских и могилевских сатрапий, начертанные как бы искусной гравировальной иглой. Все сохранил, все запомнил Семен Акимыч, — Глеб Успенский из талмуд-торы. За скромным чайным столом, с мягкими библейскими движениями, склонив голову на бок, он сидел, как еврейский апостол Петр на вечери. В доме, где все тыкались в истукана Михайловского и щелкали аграрный орех-крепкотук, Семен Акимыч казался нежной геморроидальной психеей 41.

Были и другие приметы растущей известности Ан-ского. 27 декабря 1909 г. Еврейское литературное общество организовало литературный вечер в ознаменование двадцатипятилетия литературной деятельности Ан-ского, то есть двадцати пяти лет со дня публикации его первого произведения «История одного семейства». Послушать речи в честь Ан-ского и чтение его произведений на русском и идише пришло около 700 человек, среди которых было немало студентов — таких толп в Еврейском литературном обществе никогда не видели. Ораторы подчеркивали как заслуги Ан-ского перед революционным движением, так и его приверженность новейшим течениям в литературе. В отличие от предыдущего поколения еврейских писателей, которые писали по-русски для того, чтобы познакомить русских читателей с еврейским бытом, Ан-ский раскрывал еврейскую духовную жизнь через фольклор, а произведения его отличались не столько тен-

42

денциозностью, сколько художественностью .

У Ан-ского торжества в его честь вызвали двойственное ощущение. В тот вечер, 27 декабря, он остался дома. Самуил Гуревич, специально приехавший по этому поводу из Риги, отправился к Ан-скому в разгар торжества и стал уговаривать его прийти. Увещевания одного из любимых друзей юности тронули Ан-ского, и он согласился пойти на празднование — его встретили продолжительными аплодисментами. Организаторы зачитали десятки поздравительных телеграмм из разных губерний, друзья декламировали его стихи и рассказы. Уже сильно за полночь, когда мероприятие наконец закончилось, Ан-ский выступил с кратким ответным словом. Он попытался объяснить, почему юбилей стал для него сюрпризом, напомнив, что сама мысль о том, чтобы привлекать такое внимание к отдельному человеку, противоречит еврейской традиции. Так это или нет, но его настороженное отношение к этому событию свидетельствует о том, что он продолжал придерживаться характерного для революционеров представления об анонимности писателя, которое взял на вооружение, когда стал «Ан-ским» 43.

Если он действительно стремился к безымянности, превращаясь постепенно из писателя в фольклориста, то растущая слава наверняка вызывала у него тревогу.

Сообщения о праздновании появились в русско-еврейской прессе, и в том же месяце в провинции прошел целый ряд посвященных Ан-скому мероприятий. В Петербурге за литературным вечером последовал банкет в ресторане Михалевича, организованный 9 января 1910 г. коллегами Ан-ского из «Дер фрайнд» и «Еврейского мира», — на него пришли некоторые из его старых русских друзей-народников, а также его коллеги, еврейские писатели. К этому моменту Ан-ский успел сформулировать свое суждение по поводу юбилея и пришел на банкет с заранее написанным по-русски выступлением, в котором явственно проявилось его сложное отношение к еврейской и русской культурам и его собственному в них месту. Эта речь стоит того, чтобы процитировать ее полностью:

Судьба писателя тяжела в принципе, но судьба писателя-еврея — в особенности. Душа его разорвана, он живет на двух улицах, с тремя языками. Жить на такой «границе» — несчастье, но именно это мне и довелось испытать. 25 лет тому назад, когда я впервые вступил на литературное поприще, я ощутил внутреннюю потребность трудиться на благо угнетенных, на пользу рабочих масс: мне тогда представлялось — и в этом была моя ошибка, — что среди евреев я таких не найду. Я считал, что невозможно оставаться в стороне от политики, однако не видел у евреев никаких политических устремлений. У меня же всегда было внутреннее стремление к еврейству, и потому я метался в разные стороны и отдавал свои силы на благо другого народа.

В результате жизнь моя оказалась разбита, расколота, разорвана. Я не принадлежу к тем, кому выпало счастье вырасти в своей собственной среде, кто делал нормальную работу. Много лет я просуществовал на этой «границе», на меже между двумя улицами, — а потому прошу вас из 25-летнего периода моего творчества вычесть 16 лет. Впрочем, и это время, которое не было посвящено литературе, я не растратил впустую. Я много лет прожил среди русского народа, среди самых низших его слоев, однако меня ни разу не оскорбили по причине моей национальной принадлежности, скрывать которую у меня не было ни возможности, ни желания. В годы жизни среди русских я сдружился с представителями русской интеллигенции, и мне выпала редкая честь оказаться рядом с людьми, которых русский народ всегда будет вспоминать с любовью — и во мне жива надежда, что нынешние мрачные времена минуют, поскольку в русском народе нет никакой ненависти к евреям. Тысячи лет назад евреи жили на своей собственной земле. Мы эту землю утратили. Евреи создали себе облачение из законов и традиций. Его мы тоже утратили. И вот теперь нам нужно создать в своих сердцах нечто прочное, что даст нам возможность жить как нации, как народу. Сейчас жизнь наша совсем не такова, как в те дни, когда я написал свой первый рассказ. У нас существуют культурные, политические, литературные движения. Да здравствует еврейский народ, да здравствует еврейская литература, да здравствует все то хорошее, что есть у евреев! Я верю в лучшее будущее и в жизнеспособность еврейского народа! 44

Журналист из Вильны Мойше Шалит полностью записал это выступление и назвал его «видуй»[46]. Шалит, студент консерватории, один из двух выступавших на этом мероприятии на идише, видимо, был тронут признанием известного русского писателя, что он завидует тем, кто пишет только на одном языке и живет в центре своей родной культуры, а не на границе между двумя. Он воспринял речь Ан-ского как отречение от русской культуры, от полутора десятков лет, которые Ан-ский посвятил погружению в нее, от всяческой ассимиляции.

Однако если рассматривать речь Ан-ского в целом, то это не совсем покаяние. Да, он предлагает друзьям, собравшимся в ресторане Михалевича, вычесть 16 лет из общего периода его литературной работы, но это не значит, что можно полностью скинуть со счетов период с 1884 по 1900 г., относительно скудные годы, когда он по большей части писал на русском языке

публицистику на нееврейские темы. Хотя Ан-ский и утверждает, что вся его жизнь была «разбита, расколота, разорвана», он подчеркивает: годы, проведенные сперва среди русских крестьян и шахтеров, а потом среди русских писателей и революционеров, были периодом приязни, востребованности и уважения. Что характерно, свою собственную жизнь Ан-ский рассматривает в исторической перспективе. В 1880-е гг. он поддерживал русских народников, потому что на тот момент еврейские политические движения его не вдохновляли. Теперь ситуация изменилась, возникли новые еврейские движения, и он готов отдавать им все свои силы.

С целью расположить к себе новую аудиторию, Ан-ский подредактировал собственное прошлое. Осенью 1910 г. он опубликовал воспоминания о тех месяцах, которые провел в Лиозно. К этому опыту он уже возвращался не раз, совсем недавно — в рассказе «Под маской». Теперь же он пересказал ту же историю от первого лица, в написанных по-русски «Грехах юности и грехах старости», подводя читателя к мысли, что свои былые убеждения маскила он сменил на более современный культурный национализм. В тот год он много размышлял о Лилиенблюме и его автобиографии: Лилиенблюм скончался в марте 1910 г., и Ан-ский начинает свои воспоминания с восхваления Лилиенблюма и рассказа о том, какое колоссальное воздействие «Грехи юности» оказали на поколение Ан-ского. Труд Лилиенблюма «не читали, а благоговейно изучали, как книгу завета, как символ новой веры. И чем ожесточеннее она преследовалась стариками, тем священнее она становилась для молодежи. <...> Влияние этой книги было положительно магическое. Под ее впечатлением люди иногда в одну ночь перерождались» 45.

Вариант статьи, написанный на идише, Ан-ский озаглавил просто «Грехи юности», тем самым отдавая дань уважения Лилиенблюму и указывая на тесную связь между собой и автором, писавшим на иврите.

Намекая на то, что его юность была похожа на юность Лилиенблюма, Ан-ский прибегает к уловке, которой в свое время воспользовался и сам Лилиенблюм. Отстаивая право автобиографии как жанра на существование, Лилиленблюм сравнивает свое сочинение с другой автобиографией, написанной на иврите, с «Авиэзером» Мордхе-Арна Гинцбурга. Поскольку в «Авиэзере» рассказана история детства и юности писателя, Лилиенблюм заявляет, что его автобиография начнется после завершения отрочества, там, где закончил свое повествование Гинцбург, — напрашивается вывод, что их истории настолько похожи, что для обеих достаточно одного описания. Этот повествовательный прием создает ощущение схожести биографий всех еврейских реформаторов — якобы у них у всех одинаковые переживания и цели, а их биографии разворачиваются по единому сценарию 46.

«Грехи юности» совершены не самим Лилиенблюмом, а его семьей и общиной, вынуждавшими его посвятить всю свою умственную энергию только изучению Талмуда, заставившими его рано жениться и закрывавшими ему дорогу из мира еврейской традиции в современный мир — и те же грехи повторяются в юности Гинцбурга и многих других евреев этого поколения.

На первый взгляд, вроде бы тот же прием срабатывает и в случае Ан-ского. В общих чертах сюжет его жизни в Лиозно повторяет элементы сюжета жизни Лилиенблюма, изложенные в «Грехах юности». Усомнившись в религии, Лилиенблюм начал писать статьи, призывавшие к ее реформированию, а соплеменники в ответ заклеймили его, преподавателя иешивы, безбожником и атеистом. Его преследовали, грозили ссылкой в Сибирь. Кончилось тем, что Лилиенблюм перебрался в более либеральную Одессу, где зарабатывал уроками и переписыванием бумаг. Там он познакомился с творчеством Писарева и других русских радикальных писателей и в результате этого чтения стал еще более непримиримым критиком иудаизма. Он начал писать статьи, в которых утверждал, что одной светской науки недостаточно для того, чтобы решить проблемы еврейского народа: нужно полностью поменять экономический уклад, а молодым людям надлежит вместо пыльных фолиантов изучать полезные ремесла.

Ан-ский тоже восхищался Писаревым и практической деятельностью, его тоже заклеймили безбожником и выгнали из местечка, однако если вглядеться пристальнее, детство Ан-ского сильно отличалось от детства Лилиенблюма. Вряд ли Ан-ский мог посетовать на то, что и его так уж затронули «грехи», которые отравили жизнь Лилиенблюму. У Лилиенблюма не было матери (она умерла, когда он был еще совсем маленьким), а отец растил его в русле религиозной традиции, Ан-ский же рос практически без отца, а мать совсем на него не давила. Лилиенблюм читал только на иврите и идише, Ан-ский же уже в подростковые годы познакомился с русскими романами. У Лилиенблюма особый гнев вызывали ранние браки, он не мог простить своей семье того, что в четырнадцать лет его женили на девочке на три года его моложе, Ан-ский же оставался холостяком не только в юные годы в Лиозно, но и далеко за сорок. Ан-ский прекрасно сознавал, что в культурном смысле между ним и Лилиенблюмом лежит глубокая пропасть. Для Лилиенблюма утрата веры стала тяжелой травмой, и остаток жизни он провел в поисках нового Бога, Ан-ский же во всем обширном корпусе своих работ почти никогда не затрагивает вопросы веры как таковой. Тем не менее, проводя ретроспективную аналогию между своим детством и детством Лилиенблюма, Ан-ский претендует на место в когорте еврейских писателей, в которую входил и Лилиенблюм.

Но если подспудная аналогия, которую Ан-ский проводил между своей жизнью и жизнью Лилиенблюма, и строилась на достаточно зыбком фактическом основании, у нее имелась идеологическая основа, которая в 1910 г. выглядела совершенно очевидной. В конце жизни Лилиенблюм был известен не как гневный автор «Грехов юности», а как активный сионист и автор «Пути искупления» (1899) — повествования о том, как он отверг ассимиляторство. Что касается «Грехов юности» Ан-ского, в них нашло отражение не только неприятие маскилом жестких рамок традиционного еврейского образа жизни, которое описано в первой части воспоминаний Лилиенблюма, но и отход от идеалов Гаскалы в силу осознания иных путей развития для еврейского народа. В «Грехах юности» Ан-ского отчетливо звучит отвержение собственного юношеского идеализма. Представление о коллективной вине общины, за которую она несет общее наказание, раскрыто через древнееврейское слово, использованное Лилиенблюмом: читатель, знакомый с еврейской религиозной традицией, обязательно заметит связь между словом «хатот» («грехи») в названии книги и одной из основных молитв на Йом Кипур, которую молящиеся поют хором — «Хатану» («Мы согрешили»). При этом грехи Ан-ского — это не общие «хатот», в которых еврейская община кается на Йом Кипур, а индивидуальные проступки, которые и подразумевает под собой русское слово «грех», — следует помнить, что в православии существует лишь индивидуальное, а не коллективное покаяние. И если название книги Лилиенблюма «Хатот неурим» («Грехи юности») подразумевает грехи против юноши, в которых повинна вся община, то русское заглавие «Грехи юности и грехи старости» скорее наводит на мысль о прегрешениях, в которых повинен сам молодой человек. А если вспомнить о неудачных попытках героя отлучить своих учеников от еврейской традиции, можно прийти к выводу, что основным грехом, о котором говорится в заглавии, является христианский грех гордыни. Рассказ «Грехи юности» в куда большей степени, чем речь в ресторане Михалевича, стали публичным «видуем», покаянной исповедью, а его автор сыграл роль раскаявшегося, что позволило ему определить свое место среди деятелей еврейской культуры.

Теми же побуждениями Ан-ский руководствовался и когда готовил свои написанные по-русски рассказы для переиздания в собрании сочинений. Некоторые он переделал, например рассказ «В двадцать лет»: работа над ним началась в 1892 г., а опубликован он был только в 1905-м. В 1911 г., в собрании сочинений, вышел новый вариант этого рассказа под названием «Голодный», однако Ан-ский подчеркнул преемственность по отношению к ранним версиям, оставив дату написания — 1892 г. В более поздней версии голодающий герой носит еврейское имя Иоселе, в городе, где он живет, у него есть тетя. Герой переживает по поводу своего еврейства, он постоянно боится, что евреи и не-евреи обратят на это внимание и осудят его. Попросить у еврейки-лавочницы хлеба в долг ему представляется невозможным, потому что: «Она смотрит на меня печальными глазами... Она, конечно, знает, что я еврей, но делает вид, что не догадывается об этом... А в душе, наверное, проклинает меня... Сунься-ка просить у нее в долг! Не только откажет, но еще будет злорадствовать...» Когда отец его друга спрашивает, волнуют ли его, как еврея, проблемы местной еврейской бедноты, Иоселе теряется. «Странное дело: я никогда не скрывал, что я еврей, а между тем каждый раз, когда кто-нибудь громко напоминал мне об этом, я невольно смущался и краснел, точно меня в чем-то обличили».

Он знает, что мог бы обратиться за помощью к родственникам, но удерживается от этого, потому что не хочет общаться с людьми, которых считает «фанатичными» и с которыми не имеет «ничего общего». В итоге, ослабев от голода, он забредает в дом к своей тете Басе и там падает в голодный обморок. Очнувшись, он слышит, как произносят гавдалу, и видит Басю и своих русских друзей. В первый момент его смущает то, что друзья слышат тетин еврейский акцент, но потом он узнаёт, что отец одного из его друзей дружит с Басей, и тогда он «спокойно и радостно» зовет тетю и просит дать ему фаршированной рыбы 47.

После переработки рассказ стал крепче и самобытнее, хотя, парадоксальным образом, изменения только сблизили его со стилистикой Достоевского. И в «Преступлении и наказании», и в «Голодном» огромную роль играют религиозные тексты. На путь избавления от душевных терзаний Раскольников встает после встречи с Соней Мармеладовой, которая читает ему новозаветный текст о воскрешении Лазаря (Иоанн 11:1-45). В финале романа, после болезни в сибирском остроге, Раскольников, начиная свой путь к духовному возрождению, вновь вспоминает Лазаря. Иоселе испытывает схожее облегчение — «как после болезни» (напоминание о болезни Раскольникова), когда, в свою очередь, слышит женский голос, поющий тхину:

Где-то за стеной пел женский голос, очень тихо, молитвенным речитативом, грустным, протяжным, но мягким и примиренным. И вдруг вспомнил: ведь это молитва проводов субботы, начинающаяся словами: «Бог Авраама, Исаака и Якова в величии Твоем!» <...> И как только угадал молитву, тотчас же узнал голос тети Баси. Нисколько не удивился этому, даже не задал себе вопроса, как я попал сюда. Чувствовал себя спокойно и радостно, как после болезни, и пение тети казалось мне ласковым и поэтичным.

Тетя Бася поет тхину «Гот фун Авром», известную народную молитву, опознать которую могли даже обрусевшие евреи 48.

Переработав в своем рассказе сюжетную линию из «Преступления и наказания», Ан-ский указывает на то, что иудаизм, как и христианство, способен исцелить душу современного интеллигента. Однако, в отличие от фрагмента из Евангелия от Иоанна, который зачитывает Соня Мармеладова, тхина тети Баси представляет собой довольно специфическую грань иудаизма. Иоселе откликается не на молитву на древнееврейском, которая воплощает в себе нормативный мужской религиозный опыт, не на раввинистический текст, который несет в себе опыт элиты — образованных мужчин, но на молитву на идише, из тех, которые лежали в основе женской «домашней» религии. Последние страницы рассказа еще сильнее подчеркивают силу женских, домашних практик еврейской жизни: бесед и приготовления пищи. Герой Ан-ского возвращается не к высокой еврейской культуре мужчин, а к женщине, в еврейский дом. Раскаяние Иоселе облегчает немолодая мать семейства. Своей матери у Иоселе нет, и ее место занимает тетя, причем ее роль дублируют другие женские персонажи, например старая еврейка-лавочница с «печальными глазами» и Аннушка, его знакомая, которая берет в свой дом детей бедняков. Она носит то же имя, что и мать Ан-ского, но в русском варианте. Встреча в 1908 г. с новым поколением еврейских писателей подвигла Ан-ского на то, чтобы превратиться именно в такого собеседника, в каком они нуждались. Не исключено, что ради той же цели он переписал свои воспоминания и старые рассказы, восстановив внутреннюю связь с матерью.

Однако при всей своей готовности переделывать старые произведения в соответствии со вкусами новой аудитории, Ан-ский не мог принять некоторые идеи молодого поколения. Речь на юбилейном ужине 1910 г. он начал с самого сложного вопроса, который стоял тогда перед еврейской литературой: на каком языке следует писать. Ан-ский утверждал, что судьба писателя-еврея тяжела в особенности, поскольку он «живет на двух улицах, с тремя языками», а это — «несчастье». Несколько месяцев спустя Ан-ский выступил в защиту еврейского многоязычия. После революции 1905 года споры по поводу «правильного» языка современной еврейской культуры разгорелись с особой силой. В 1908-м и евреи, и неевреи вели публичные дебаты по поводу роли евреев в русской литературе и роли русского языка в еврейской литературе.

Как раз в это время модный литературный критик Корней Чуковский, молодой человек с еврейскими корнями, сформулировавший свои взгляды на еврейскую культуру в беседах с другом своей юности — блестящим журналистом, писателем, переводчиком и будущим лидером сионизма Владимиром Жаботинским, написал первую из целой серии статей, опубликованных как в еврейских, так и в общероссийских газетах, о том, почувствуют ли еврейские писатели когда-нибудь себя дома в русской литературе 49.

Убедительные аргументы в пользу значимости идиша были выдвинуты в конце августа — начале сентября 1908 г. на первой конференции, посвященной идишу, которая прошла в Черновицах. На конференции присутствовало четырнадцать представителей от России, в том числе Перец, Аш и Житловский, который уже переехал в Нью-Йорк, однако числился среди «русских». (Ан-ский очень огорчился, что его не пригласили: он читал о конференции в газетах и собирался туда поехать, но потом отказался от этой мысли, побоявшись «попасть в положение незваного гостя».) Предполагалось, что речь на конференции пойдет о создании нормативного правописания и грамматики, однако в итоге делегаты большую часть времени проговорили о том, как повысить статус идиша, который его противники часто называли «ненастоящим языком». Для этого необходимо было продемонстрировать, что идиш можно использовать в контексте высокой культуры — для создания серьезной прозы и поэзии, для проведения научных конференций. Черновицкая конференция стала отправной точкой для дальнейших споров об идише и его месте в современной еврейской культуре 50.

Статус идиша в культуре осложняла политика. Он оставался родным языком большинства евреев, однако с 1860-х гг. в черте оседлости нарастала тенденция давать детям образование на русском. Для этого приглашали домашних учителей, каким, например, был Ан-ский в Лиозно. В столицах проживало все больше русскоязычных евреев. В то же время, хотя российская власть, начиная с Александра III, стремилась ограничивать развитие нерусских культур, сознавая их потенциально подрывной характер, евреи продолжали издавать светские книги, газеты и журналы на русском, иврите и идише. Еще до 1905 г. правительство пошло на определенные уступки: в 1903-м было дано разрешение учредить в Петербурге ежедневную газету на идише «Дер фрайнд», потом были основаны и другие газеты, проводились публичные лекции. С официальной точки зрения, театр на идише после 1883 г. находился на нелегальном положении, однако в 1900-м последовали некоторые послабления, а после 1905-го еврейский театр пережил свой расцвет 51.

Эти сдвиги заставляли русско-еврейских интеллигентов пристальнее присмотреться к тем возможностям, которые открылись в связи с распространением печати на идише. Черновицкая конференция породила множество дискуссий. Через полтора года ее отзвуки прозвучали в Петербурге: авторы «Еврейского мира» вернулись к обсуждению того, какой язык лучше всего подходит для современной светской еврейской культуры. Начало этих дебатов стало откровенным продолжением аргументов, изложенных в Черновицах. Хотя гебраисты, например Ахад га-Ам, настаивали, что единственным подходящим языком для еврейской культуры является иврит, и презрительно отзывались о евреях, писавших на русском и идише, авторы «Еврейского мира» исходили из того, что иврит доступен только интеллигенции, тогда как русский и идиш способны стать подлинно национальными языками, на которых писатели могут говорить со всеми евреями. В апреле 1910 г. активный сторонник идиша и один из основных организаторов Черновицкой конференции Натан Бирнбаум обвинил Ахад га-Ама в элитарности, пуризме и отрыве от еврейского народа. Бирнбаум утверждал, что национальный характер литературному произведению придает не язык, а тот факт, что оно «создано в ярком сиянии пробудившейся еврейской души, под влиянием подлинного, живого еврейского коллектива» 52.

Определение не включает в себя иврит, поскольку Бирнбаум не видит в нем связи с подлинным еврейским коллективом.

В июле дебаты переместились на новую территорию: идиш против русского — это произошло после того, как в полемику вступил Шмуэль Нигер, один из редакторов «Литерарише монатсшрифтен». Нигер указал на нелепость ситуации: все споры по поводу ценности идиша идут на русском, а защитниками идиша, по словам Нигера, выступили ассимилированные евреи, чья показная любовь к «маме-лошн»[47] есть любовь «платоническая» и «бесплодная». Нигер на литературном русском языке обвиняет своих коллег — русскоговорящих идишистов — в том, что они всего лишь «сочувствующие» и не готовы полностью посвятить себя идишу. Он называет их «марранами наизнанку», поскольку «исторические марраны говорили, что они христиане, но в действительности, то есть в глубине своей души и подвалов, они были евреи, а наши интеллигентские “марраны” говорят с шумом и треском о своем национализме, а в действительной жизни они не меньшие “гои”, чем все прочие ассимилированные интеллигенты» 53.

Ан-ский присоединился к этим дебатам в сентябре, написав статью «Национализм творческий и национализм разговорный», в котором обвинил интеллигентов-идишистов, в том числе и Нигера, в том, что они почти ничего не предпринимают, чтобы изменить ту самую ситуацию, которую критикуют, то есть чтобы вернуть ассимилированных евреев к идишу и еврейской культуре. Поскольку внимание их сосредоточено не на творчестве, а на полемике, они смещают фокус от сути к «борьбе языков». Ан-ский критикует Нигера за то, что он из-за идеологической зашоренности не осознает, насколько сложна жизнь. Пользуясь примерно теми же выражениями, к которым он прибегал в рецензии на «Литерарише монатсшрифтен», Ан-ский призывает писателей вроде Нигера прекратить «охоту» на ассимиляторов и задуматься об образовательных и экономических факторах, которые могли бы создать прочные связи между евреями и нееврейскими языками. Евреи-интеллигенты получали образование в стенах русских учебных заведений и в рамках русской культуры, а потому «этой культурой они и продолжают жить, и не только духовно, но и материально». Кстати, то же самое касалось и идишистов вроде Нигера. «Надо иметь мужество признать, что вся наша интеллигенция в действительной жизни является “марранами наизнанку”», поскольку «удовлетворяет все свои обиходные, культурные, как и высшие интеллектуальные потребности не еврейской, а русской, польской, немецкой и другими культурами». Чтобы вернуться к идишу, еврейская интеллигенция должна сначала вернуться к еврейской культуре, а для этого необходима «культурная почва, где эта интеллигенция могла бы приложить свои силы, свое знание». Да, традиционные евреи действительно живут внутри еврейской культуры, которая включает в себя не только религию, но и свою собственную науку и литературу, искусство, праздники, дни скорби, институты, систему образования, нормы поведения дома и вне его. Ан-ский призывает светских евреев работать на благо создания новой еврейской культуры, которая станет столь же всеобъемлющей и притягательной, с целью искоренения «нашего “марранства”, нашей раздвоенности и непоследовательности» 54.

Нигер ответил Ан-скому в следующем номере «Еврейского мира», предложив новую аргументацию. Он согласен с тем, что поскольку некоторые представители русско-еврейской интеллигенции не владеют идишем (или, как его все еще называли, «жаргоном»), от них невозможно требовать, чтобы они им пользовались. С другой стороны, для большинства этих интеллигентов, пусть даже они говорят, а зачастую и думают по-русски, русский не является подлинно родным языком: «язык есть нечто большее, чем простой конгломерат слов, язык ведь — это что-то органическое, одухотворенное» — а в этом смысле языком их мыслей является идиш. Русско-еврейские интеллигенты поступали бы красивее, «если бы они пользовались им <идишем> не только “во сне”, но и наяву — и не воздвигали бы стены между собой и своим народом». В ответ на второй выпад Нигера издатель Яков Сакер предложил провести более серьезное социолингвистическое исследование причин еврейской языковой ассимиляции. Владимир Медем призвал выделять больше общинных средств на поддержку литературы на идише и положить конец компромиссам, которые допускают существование «всех трех еврейских культур (вернее, одной культуры и двух ассимиляций) под одной кровлей». Ан-ский в статье «Колыбельная ассимиляция» призвал к созданию новой системы образования, которая стала бы альтернативой ассимиляции. В молодости он много учил детей, а потому мог авторитетно высказываться о детском образовании. Эта статья, в которой он критиковал русских евреев из образованного класса — они нанимают в няньки своим детям русских крестьянок и тем самым способствуют тому, что дети их лучше усваивают русские обычаи, чем еврейские, — вызвала целый ряд нападок со стороны «Нового времени» и других правых газет 55.

Эта же статья положила конец дебатам в «Еврейском мире». Сам журнал закрылся несколько месяцев спустя.

При том что и Нигер, и Ан-ский могли внятно сформулировать свои аргументы в пользу того или иного отношения к вопросу существования на стыке языков и культур, последовательно претворить эти взгляды в жизнь им не удавалось. Нападая на Нигера в печати, Ан-ский продолжал посылать ему теплые письма. После того как в 1909 г. он включил Нигера в число авторов «Еврейского мира», Ан-ский писал ему сперва по-русски, а потом по большей части на идише и — возможно, пытаясь загладить враждебность своей рецензии 1908 г. на «Литерарише монатсшрифтен» — высказывал свое уважение к стилю и суждениям молодого критика. Случалось, что он предлагал Нигеру конкретные темы или выбирал писателей или издания на идише, которые стоило отрецензировать; иногда давал целый список тем или просил предложить собственную. Он выражал уверенность не только в правильности суждений Нигера, но и в его языковых способностях. «Напиши что-нибудь и пришли мне, и да благословит тебя Бог, если ты напишешь по-русски, потому что из-за этих погребальщиков-перетаскивателей с идиша на русский я уже подхватил тиф поверх чахотки, а то и чего похуже» 56.

Чтобы воздать по заслугам плохим переводчикам, работавшим для журнала, Ан-ский прибегает к сложной игре слов: еврейское слово «иберзецер» (переводчик, букв. пересаживающий, переселяющий) он заменяет на «ибершлепер» (перетаскивающий, кроме того, тут есть еще один оттенок значения, ибершлепер — это побирушка, таскающийся по дворам, то есть намек на то, что за переводы с идиша берутся всякие неумехи для того, чтобы «зашибить копейку»), а ожидаемое «хевре» (компания, общество) он превращает в «хевре кадише» (погребальное братство), чем хочет сказать, что беспомощность переводчиков довела тексты, с которыми они работали, едва ли не до смерти, а теперь он опасается той же доли и для себя, потому что от чтения их опусов у него расстраивается здоровье. В этой формулировке Ан-ский проводит четкую границу между евреями, плохо владеющими русским, с одной стороны, и между собой и Нигером — с другой, ибо их прекрасное владение русским обеспечивает их текстам жизнеспособность. Вместо того чтобы жаловаться на их с Нигером языковое «разобщение», он превозносит его как источник силы.

Прежде чем выступить против Нигера в печати, Ан-ский предупредил его об этом в письме:

Я сейчас пишу большую статью о национальном вопросе, в которой, в частности, будет содержаться ответ на твою статью. Я, наверное, выскажусь несколько слишком прямолинейно. Надеюсь, ты не обидишься: «снявши голову, по чубу не плачут». В статье я, скорее всего, поставлю вопрос в более общем смысле, и, среди прочего, постараюсь показать, что вы, приверженцы, — почти такие же марраны, только слева, как и «симпатизирующие», потому что вы тоже живете за счет иностранных культур 57.

В письмо на идише Ан-ский вставляет русскую поговорку, тем самым подчеркивая связь между собой и Нигером, то есть безупречное владение русским языком — тот самый марранизм, который отличает их от «погребальщиков-перетаскивателей». Хотя Ан-ский и декларирует, что будет критиковать Нигера и его единомышленников, «приверженцев» идиша, за склонность к нееврейской культуре, выбор слов показывает, что он одновременно хочет убедить Нигера: они оба могут похвастаться владением нееврейским словарем и знакомством с нееврейскими обычаями.

Впрочем, несмотря на все попытки убедить Нигера и других, что он на самом деле — идишист, Ан-ский все еще колеблется в своем выборе между русской и еврейской культурой — это видно из вышедшего в 1910 г. альманаха «Новый журнал для всех. За правду божию». Первый раздел носит название «Веры разные — Бог один» и содержит короткие цитаты из еврейской и греческой Библий, Талмуда и Льва Толстого, а именно: «Одна из главных заповедей, которые заповедал Христос людям, гласит: не делай различия между своим и чужим человеком, ибо все люди — дети одного Бога» 58.

Слова Толстого противоречат позиции Ан-ского, высказанной в статье «Колыбельная ассимиляция». Ан-ский выступал за борьбу с ассимиляцией, за сохранение уникальности еврейской культуры (пусть и в новых, светских, а не старых, религиозных формах), Толстой же утверждал, что национальные и религиозные различия не имеют, по большому счету, никакого значения и о них можно просто забыть. Составляя «За правду божию» в духе толстовского универсализма, Ан-ский поступился представлением об особенности каждой нации, которое отстаивал в «Еврейском мире».

Непоследовательность Ан-ского можно объяснить меркантильными соображениями: возможно, что статьи в «Еврейском мире», где он был сам себе хозяин, отражают его истинные убеждения, тогда как «Новый журнал» он редактировал ради заработка и, соответственно, вынужден был, вслед за издателями, придерживаться толстовских взглядов. Однако этот вывод не учитывает его давнего восхищения Толстым и его принципами. Как и многих людей его поколения, Ан-ского притягивал идеализм Толстого, хотя убеждение последователей писателя в том, что их радикальный аскетизм ставит их выше всех остальных, и казалось ему спорным. После смерти Толстого в 1910 г. между его вдовой и толстовцами вспыхнула яростная война за его наследство. Поначалу лидер толстовцев Владимир Чертков вызвал у Ан-ского сильное неприятие, однако впоследствии, узнав Черткова ближе, он оценил его «огромную интеллектуальность» и «большую духовную силу». (Чертков, в свою очередь, пригласил Ан-ского прочитать толстовцам лекцию о еврейском фольклоре.) Ан-ский, как и Толстой, продолжал придерживаться убеждения, что творчество образованных людей должно оставаться понятным для необразованных. Нигеру он писал, что пытается быть подлинным «интеллигентом». «Толстой именно такой интеллигент. Отличительным признаком такого интеллигента (истинного пророка) является то, что народ его понимает, идет за ним, ценит его» 59.

Призывая в статье «Колыбельная ассимиляция» евреев из образованных классов обеспечивать своим детям доступ к традиционной еврейской культуре, Ан-ский претворял в жизнь установку Толстого: ставить образ жизни простого народа выше образа жизни привилегированных слоев, а народное творчество — выше европейского образования. При этом, настаивая, что евреи Российской империи должны сохранить или создать заново особую, чисто еврейскую культуру, Ан-ский тем самым ратовал за создание текстов, по определению недоступных недавно освоившему грамоту русскому читателю, которому он до этого посвятил столько лет жизни и страниц книг. Хотя в статье «Колыбельная ассимиляция» Ан-ский выступал за создание современной, светской, но при этом чисто еврейской культуры, он чувствовал, что самого его тянет в противоположную сторону, к более широкой и всеохватной культуре, к убеждению, что не следует делать различий между своими и чужими, «ибо, — говоря словами Толстого, — все люди — дети одного Бога».

Личная жизнь Ан-ского, как и его писательство, протекала в мучительных противоречиях между ассимиляцией и традицией, русским и еврейским. Эдя в конце концов не выдержала супружества с человеком, для которого культурная миссия была важнее жены, и завела любовника в Витебске, куда часто ездила в гости к родителям. Весной 1910 г. муж отговорил ее от возвращения в Петербург, а зимой 1910—1911 гг. она приехала к нему беременной. Ан-ский подозревал, что ребенок не его, и, тем не менее, в феврале 1911 г. с энтузиазмом сообщил Житловскому о беременности Эди, выразив радость по поводу своего будущего отцовства. Через три месяца после возвращения Эдя объявила ему, что беременность стала результатом «несчастного случая» — единичной измены с человеком, которого они с Ан-ским называли «П.». Ан-ский, однако, скоро выяснил, что Эдя продолжает общаться с П. — пишет ему письма, принимает от него деньги и подарки. Ан-скому было под пятьдесят, врачи обнаружили у него проблемы с сердцем, о чем Эдя сообщила П., — тот убеждал ее выносить ребенка и рассуждал в письмах о том, как они поступят, если муж ее в недалеком будущем умрет. В итоге Эдя и Ан-ский приняли решение прервать беременность (больные туберкулезом могли сделать это на законных основаниях). После операции Эдя провела две недели в Лиговской больнице. Ан-ский впоследствии написал ей, что никогда не забудет «Голгофу» этих дней, «эту муку делать при чужих вид бедного отца, который решился на тяжелое дело для спасения жизни жены, эту кипящую в душе смесь ненависти, презрения и истекающей кровью любви и жалости к тебе, которую тоже приходилось скрывать». В апреле он написал Житловскому на идише, что они потеряли ребенка, списав это на выкидыш, вызванный болезнью Эди. В том же письме он признаёт, что очень заинтересовался психологией людей, которые не оставили после себя потомства 60.

Аборт стал потрясением для обоих, Эдя объявила, что ей нужно в корне изменить свою жизнь. Ан-ский хотел, чтобы она, в знак своего нравственного «перерождения», начала чему-то серьезно учиться. Однако летом 1911 г. — Эдя находилась тогда в Швейцарии — выяснилось, что она продолжает переписываться с П.; после этого Ан-ский задумался о разводе. Сильнее всего он теперь переживал из-за того, что его семейные неурядицы — его неспособность превратиться в почтенного женатого еврея — получат огласку. «Я почти прошел свой жизненный путь», — пишет он жене.

Жизнь у меня была тяжелая, трудовая. Много было на моем пути камней. И я прошел эту жизнь, ни разу не замаравшись в грязи. Я не хвастун — но я могу с чистой совестью сказать, что то маленькое имя, которое я создал себе, — чисто как алмаз. И вот это мое чистое имя, моя чистая трудовая жизнь, мне дороже всего на свете. И это мое имя я могу отдать только такому человеку, который будет дорожить им, охранять его чистоту.

И я спрашиваю тебя, как перед лицом великого Бога, можешь ли ты стать опять тою женою, которой я со спокойной совестью мог бы доверить самое дорогое и единственное достояние, которое у меня есть, — мое незапятнанное имя, мою чистую жизнь?

За почти пятьдесят лет жизни Ан-ский действительно создал себе известное имя, получил признание как писатель и общественный деятель, и это свое творение он ценил превыше всех остальных. Эдя не смогла должным образом заверить мужа в том, что его имя останется незапятнанным. В конце августа 1911 г. Ан-ский в письме попросил Эдю о разводе, добавив, что и раньше не верил, что ее беременность — всего лишь результат «несчастного случая». Он обещал в течение двух лет помогать ей материально. Она вновь попросила простить ее, однако Ан-ский организовал официальный развод по еврейскому обряду, который провел раввин. В октябре 1911 г. он настаивает на том, что никакие объяснения уже не помогут, что пропасть между ними слишком глубока. «С горечью вижу, что мы говорим на разных языках» 61.

Эта формулировка весьма красноречива, поскольку вопрос языка вызывал особо жаркие споры между мужем и женой. Ан-ский подталкивал Эдю к осуществлению ее мечты — стать актрисой. Им обоим было известно, что на пути на русскую сцену перед актерами-евреями стояли как законодательные препятствия (в связи с ограничениями на жительство за пределами черты оседлости), так и широко распространенные предрассудки.

Зато недавно получивший официальное право на существование еврейский театр открывал широчайшие возможности — если бы только Эдя знала идиш! В мае 1910 г., когда муж предложил ей учить язык, она отреагировала скептически: «Конечно, твоя идея относительно еврейской сцены и мне близка, но где, скажем, я могу выучиться еврейскому языку? Неужели тебе кажется возможным это в Москве?» Потом она все-таки сделала попытку. В августе 1910 г. Ан-ский пишет Нигеру, что, прочитав его статью об идише (по всей видимости, в «Еврейском мире»), Эдя начала учить язык. На следующий год, пытаясь добиться примирения после того, как Ан-ский попросил у нее развод, Эдя написала, что готова играть на сцене на идише и собирается провести три месяца в местечке, чтобы освоить язык. После развода Эдя поступила в Москве в школу актерского мастерства, где изучала русскую и европейскую драматургию. Однако обещания своего она не забыла и пишет Ан-скому: «По-еврейски, честное слово, читаю каждый день» 62.

Пытаясь спасти свой брак, Ан-ский и Эдя, по сути, обсуждали те же культурологические и идеологические вопросы, которые он поднимает в своих работах. Однозначно признавая, что при нынешнем положении вещей вся русско-еврейская интеллигенция увлечена нееврейской культурой, Ан-ский, тем не менее, находил объяснения и оправдания собственным мечтам пожить как буржуа в Вильне с Эдей, играя в шахматы и читая по-французски. Его жена стала тем, кем стала, под влиянием воспитания и экономических факторов, которые не позволяли русско-еврейской интеллигенции нормально функционировать на идише, — Ан-ский сочувственно описывал таких людей в своих статьях в «Еврейском мире». Его мечты о трехъязычной современной еврейской культуре позволяли ему вообразить, что его русскоговорящая жена будет играть в еврейской пьесе. Когда он предложил написать для нее такую пьесу, она потребовала (почти как Нина в чеховской «Чайке»), чтобы он включил в нее любовную историю. «Только вот во всех твоих вещах нет почти романа. Мне кажется, что в пьесе это необходимо. Роман делает пьесу более жизненной, яркой и полной» 63.

Возможно, результатом этого и стал «Дибук», написанный сначала по-русски. Идеал переводимости как языковой, так и культурной, который Ан-ский отстаивал в «Национализме творческом и национализме разговорном», вроде бы указывал на то, что и Эдю, и их брак еще можно исправить, что европеизированная еврейская интеллигенция в итоге сможет и производить, и потреблять еврейскую культуру на своем родном языке — русском.

Однако, даже рассматривая возможность создания современной еврейской культуры на русском, Ан-ский сохранял к вопросу о языке то же двойственное отношение, что и к женитьбе. «Фанатичному» идишисту Нигеру он говорил, что чувствует к нему большую близость, чем к своему коллеге-редактору, русофилу Сакеру. Попытка Ан-ского перевоспитать русскоговорящую жену и превратить ее в актрису, играющую на идише, обнажает зазоры между различными его нереализованными фантазиями — о новой жизни в качестве женатого «мелкого буржуа» в Вильне и о возвращении к традиционному еврейству, которое он ассоциировал с еврейским «пролетариатом» и его языком, идишем, с одной стороны, и своим реальным неприкаянным, одиноким, многоязычным существованием в современном городе, с другой. Его вторая статья, написанная в ходе дебатов о языке, «Колыбельная ассимиляция», в которой он утверждает, что евреи из образованного сословия должны по-иному воспитывать своих детей, возможно, была вызвана к жизни теми же побуждениями, которые заставляли его подталкивать Эдю к изучению идиша. В этой статье он размышляет над процессом воспитания таких вот русскоязычных еврейских барышень и предпринимает попытку исправить положение, если не в жизни, то на бумаге. У Ан-ского и Эди не было детей, однако статья стала своего рода компенсацией за отсутствие традиционной еврейской семейной жизни, которую Ан-ский не мог или не хотел вести. В том же 1910 г. он взялся за еще одно начинание, в центре которого оказались еврейские дети: отправился на северо-западные окраины империи, на свою и Эдину родину, и стал собирать там детские песенки и считалки, которые в итоге были опубликованы; он стал первым еврейским фольклористом, увидевшим в детском творчестве отдельный предмет для изучения 64.

Ан-ский надеялся, что после завершения революции 1905 года его ждут отдых и обновление. Он хотел стать новым человеком, завести квартиру, жену, укрепить связи с русско-еврейской культурой, которая, как ему мнилось, скоро тоже начнет возрождаться. После 1908 г. он радовался становлению новой светской еврейской культуры, в развитии которой и сам играл немаловажную роль. Он спорил с друзьями и коллегами о том, в чем состоит суть этой культуры; в печати он стоял на том, что еврейство основывается не столько на языке, сколько на истории и фольклоре, однако в частной переписке не исключал возможности, что создание крепкой светской еврейской идентичности может потребовать безраздельной приверженности еврейскому языку, то есть идишу, а не русскому. К 1911 г. стало ясно, что счастья, о котором Ан-ский мечтал, ему обрести не суждено. Брак его распадался, и он снова обратился к вопросам, которые занимали его в 1909 и 1910 гг. В письмах, связанных с абортом, он прибегает к христианской образности, сравнивая возвращение Эди из больницы с концом «крестной муки» 65.

С другой стороны, рассказывая о прекращении ее беременности Житловскому, он переходит на язык своего детства — идиш. Хотя на протяжении многих лет он включал в свои написанные по-русски письма к Житловскому фразы и целые абзацы на идише, особенно когда речь шла о его личной жизни, но именно конец отношений с Эдей заставил его искать новой языковой близости со старым другом — он стал регулярно писать ему на идише целые письма (и продолжал в их переписке пользоваться почти исключительно этим языком до самой смерти).

Из работ Ан-ского, написанных после революции 1905 г., видно, что на тревожившие его вопросы не было простых ответов. В 1908 г. он разносил в клочья молодых модернистов из «Литерарише монатсшрифтен», потом привлекал их же к совместной работе и пытался им втолковать, что на деле у него с ними много общего. В письмах ставил под вопрос те положения, которые отстаивал в публичных спорах с Житловским и с Нигером. В рассказах «Под маской», «Грехи юности», «Голодный» и речи во время чествования в ресторане Михалевича Ан-ский отрекся от своего прошлого — а потом стал черпать в нем вдохновение. А болезненнее всего было для него то, что семейная жизнь, которая должна была наполнить его «светом, теплом, лаской и счастьем», каких он до этого «не испытал и не ожидал», оказалась недолговременной. Дубнов с горечью пишет о распаде брака

Ан-ского: «Радостно было думать, что этот вечный скиталец наконец обретет семейный покой, но это длилось недолго. Вследствие ли неравного брака, или по другим причинам, Ан-ский скоро опять остался одиноким. Тогда он задумал свою этнографическую экспедицию по черте оседлости... Это давало еврейскому народнику и собирателю фольклора нравственное удовлетворение, а может быть, и успокоение от житейских невзгод» 66.

На деле, замысел экспедиции возник у Ан-ского еще в 1907 г., а может, и раньше, однако Дубнов, возможно, прав в том, что именно развод с Эдей заставил его воплотить замыслы в реальность, уехать из Петербурга — он и до того не раз уезжал из тех мест, где был несчастен, — и заняться поисками личного и культурного возрождения в других краях.

Глава 8

ДИБУК И ГОЛЕМ

Как будто я лезу на высокую гору, с которой видно все дальше и дальше. Мой взгляд на народ, на нацию обрастает плотью и кровью...

Из письма С. Ан-ского Хаиму Житловскому 26 августа 1913 г.

Когда надежды на семейное счастье начали рассыпаться в прах, мысли Ан-ского обратились к «будущему евреев». После пожара в его финском пансионе в сентябре 1909 г. он пишет об отчаянии и надеждах — как в личной, так и в общественной сфере.

...еврейство лежит в 4000-летней психологии и 4000-летней... культуре. Удастся нам приспособить нашу культуру к жизни — будем жить, не удастся — будем мучиться и задыхаться, пока не умрем. А пришить нам чужую голову и сердце ни одному хирургу не удастся. <...> Последнее несчастье (пожар) прямо точно отрезало ножом полжизни; приходится биться как рыба об лед из-за денег. И тем не менее не теряю бодрости. Хочется работать, и верю в будущее еврейства.

Ан-ский надеялся убедить Петербургское еврейское историкоэтнографическое общество (ПЕИЭО) отправить его собирать еврейский фольклор — по его подсчетам, на это потребуется от 8 до 10 тыс. рублей. «Если удастся — посвящу охотно этому весь остаток жизни. Стоит».

Ан-ский ощущал свою личную боль как зеркальное отражение попыток евреев жить в современном мире, не теряя связей с традиционной культурой. С 1907 г., а то и раньше, он вынашивал масштабный проект: организовать этнографическую экспедицию для сбора еврейских сказок, песен и обрядов по всей черте оседлости. Нужно было только найти для нее финансирование. Эта работа началась после того, как в 1908 г. нефтепромышленник Самуил Шриро выразил готовность профинансировать сбор еврейского фольклора в Витебской губернии, а потом и выпуск статьи «Еврейское народное искусство». Теперь Ан-ский решил полностью посвятить свою жизнь созданию коллекции фольклора — эту задачу он считал «капитально важной для создания еврейской культуры». Осенью 1910 г. он подумывал написать книгу о еврейской этнографии, даже сделал некоторые наброски, однако собирание фольклора влекло его куда сильнее, чем работа над еще одной книгой 1.

Этнографическую экспедицию Ан-ский считал героической миссией, «огромной культурной задачей», которая может помочь и ему, и всему еврейству наконец-то обрести внутреннюю гармонию. Одновременно с тем, как рушился его брак, он с большим рвением занимался подготовкой экспедиции. В апреле 1911 г., сообщив Житловскому о прерывании беременности жены, Ан-ский добавляет: «Ну, а теперь кое о чем повеселее!» — и переходит к своим планам собирания фольклора. Он был убежден, что продуктивнее будет заняться этим в черте оседлости, а не среди эмигрантов в Америке, как предлагал Житловский. «Собиранием фольклора можно заниматься только на месте. Там, где фольклор создается. Будучи оторванным от корней — он теряет свой букет, вкус и смысл. Нет, собирать еврейские сказки, песни и т. д. можно только в маленьких местечках, у стариков, которые носят в себе прошлое нетронутым» 2.

Он видел в этом возможность и личного обновления, и национального возрождения. По ходу подготовки и во время экспедиции — ее прервало печально известное дело Бейлиса — были написаны статьи, рассказы, а потом пьеса «Дибук». В этих произведениях Ан-ский выражал свою сокровенную мечту: обрести спасение в фольклоре, который он сам одновременно спасал от забвения. Однако уже в «Дибуке» звучит сомнение в том, что фольклор способен кого-то спасти.

Ан-ский все активнее отстаивал концепцию, в которой методы современной ему русской этнографии и фольклористики сочетались с убеждением, что традиционная культура в переосмысленном виде может служить материалом для высокого искусства. В 1908 г. в статье «Еврейское народное творчество» Ан-ский призвал своих читателей собирать «драгоценнейшие перлы народного творчества», пока они еще не исчезли — это позволит создать «материальную почву» для современной еврейской культуры и литературы. Его предшественники — еврейские этнографы — были сосредоточены на «оборонительной» задаче: показать, что евреи не представляют опасности для христиан, Ан-ский же сформулировал более масштабную этнографическую программу, в рамках которой ценность собранного материала определялась его способностью просвещать и вдохновлять. Свой опыт и методы он изложил в ряде статей, основанных на собранных в Витебской губернии заклинаниях и заговорах, народных песнях, поговорках и детских считалках. Одновременно с этим Ан-ский критиковал сборники других еврейских фольклористов: собрание еврейских поговорок Игнаца Бернштейна (1908) — за то, что поговорки не вписаны в культурный контекст местечка, а собрание песен Ноеха Прилуцкого (1911) — за включение в него материала, бытовавшего не только устно, но и в печатных источниках 3.

Песни и сказки, по мнению Ан-ского, давали ключ к пониманию внутреннего мира евреев, особенно самых традиционных и бедных, и к истории взаимоотношений евреев с христианами.

Ан-ский выступил с докладом о еврейском фольклоре перед членами Общества еврейской народной музыки и Еврейского историко-этнографического общества, на вечере еврейской музыки и в Русском географическом обществе. Первые попытки систематически изучать еврейскую историю связаны с Историкоэтнографической комиссией при Обществе распространения просвещения между евреями, созданной в 1891 г. После создания в 1908 г. ПЕИЭО архив и обязанности Комиссии были переданы новому Обществу, а коллективные усилия по изучению истории российского еврейства наконец-то стали общественным достоянием благодаря новому журналу «Еврейская старина», который стало издавать ПЕИЭО. Члены общества — историк Дубнов, историк, политический деятель и юрист Максим Винавер, юрист Михаил Кулишер, антропологи Лев Штернберг и Самуил Вайсенберг, равно как и сам Ан-ский, — были по своим убеждениям оппозиционерами, их занятия еврейской историей и этнографией зиждились на убеждении, что перед евреями Российской империи стоят насущные политические задачи. Ан-ский понимал, что деньги на экспедицию логичнее всего попросить у ПЕИЭО, и подталкивал его членов к принятию такого решения. В декабре 1908 г. он выступил на заседании Общества с сообщением о том, что организация масштабной экспедиции является делом срочным, а в октябре 1909-го предложил Обществу профинансировать такую экспедицию. Члены ПЕИЭО приняли вопрос к рассмотрению. О росте авторитета Ан-ского в Обществе свидетельствует то, что в марте 1910 г. он был избран членом его правления. В 1912 г. Ан-ского также избрали в члены правления Общества еврейской народной музыки 4.

Планы Ан-ского делались чем дальше, тем амбициознее. В 1909 г. он считал, что ему хватит 8-10 тыс. рублей, и собирался отправиться собирать фольклор в одиночку, как он это делал и раньше. К 1911 г. Ан-ский уже ставил себе цель найти 30 тысяч и надеялся провести полномасштабную современную фольклорную экспедицию по образцу экспедиций исследователей народов Дальнего Востока Владимира Тан-Богораза и Владимира Иохельсона или фольклористической Белозерской экспедиции 1908-1909 гг., организованной братьями Соколовыми. В состав каждой входило несколько человек, они располагали фотоаппаратом и фонографом. Богораз и Иохельсон были приглашены Францем Боасом и Американским музеем естественной истории для Джесуповской северотихоокеанской экспедиции. Ан-ский надеялся найти столь же щедрое финансирование и организацию-покровителя; он рассчитывал не только собрать большое количество материалов, но и опубликовать их 5.

Описывая планы экспедиции, Ан-ский подчеркивает ее масштаб и широту охвата. В его планы входило посетить 300 населенных пунктов в десяти губерниях. Он намеревался вести запись «преданий, легенд, сказок, притч, песен, пословиц, поговорок, присловий, загадок, особенностей местных диалектов и т. п.» — всеохватный, очень впечатляющий проект. Он также хотел заниматься фиксацией «обычаев, поверий, заговоров, примет, лечебных средств и т. п.» и сбором «исторических материалов, касающихся каждой местности, — пинкосов, документов, старинных бумаг, мемуаров, рассказов очевидцев и проч.». Имея в виду последующее создание музея, он считал необходимым приобретать «старинные книги, рукописи, документы, предметы еврейского искусства: «Misrachim»[48], поройхесы, резьбу на амвоне^49, менойры, украшения свитков Завета^50, предметы культа, старинные женские украшения, старые костюмы, реликвии, предметы, связанные с памятью выдающихся лиц или выдающихся событий», а также делать фотографии «типов, сцен, исторических мест, памятников, старинных или замечательных зданий». Он настаивал на том, что красота этнографического материала сообщает ему политическую и культурную ценность. «Если антисемитские теории основываются на клеветническом определении вредной экономической роли еврейства, то необходимо быть вооруженными теми материалами, ярче всего рисующими облик еврейского народа, его воззрения, верования, надежды и чаяния, которые нам дает непосредственно народное творчество» 6.

Ан-ский был убежден, что народное творчество вдохновит современных еврейских художников на создание произведений, равно значимых и для евреев, и для христиан — и это искусство самим своим существованием способно будет защитить и обновить еврейскую культуру.

Самым влиятельным человеком, откликнувшимся на его призыв, стал состоятельный киевский негоциант барон Владимир Гинцбург. Он был сыном известного финансиста и филантропа барона Горация Гинцбурга. Владимир Гинцбург закончил Петербургский университет, в петербургском доме его отца бывали многие русские писатели. Следуя семейной традиции, Владимир Гинцбург поддерживал многочисленные общественные начинания — как еврейские, так и нееврейские: он финансировал лечебницу, синагогу, библиотеку и Высшие женские курсы. Ан-ский познакомился с ним в Киеве в начале 1912 г. и нашел, что он «милый, очаровывающий, с большой душой» 7.

Ан-ский убедил барона выделить на нужды экспедиции 10 тыс. рублей изначального капитала и помочь со сбором недостающих средств.

Ан-ский организовывал встречи с евреями в больших городах по всей стране, разъяснял задачи экспедиции, просил делать пожертвования. Владимир Гинцбург, с которым Ан-ский обсуждал план экспедиции, также помогал в сборе средств: он и сам беседовал с состоятельными евреями, прибегал к услугам посредников. Например, барон уговорил Генриха Слиозберга, известного адвоката, работавшего на его семью, попросить денег на экспедицию у «порт-артуровского Гинсбурга», то есть Моисея Гинсбурга, петербургского купца, который осуществлял снабжение русского тихоокеанского флота. Чтобы продемонстрировать благотворителям связь между экспедицией и еврейской элитой Российской империи, Ан-ский решил назвать ее в честь недавно скончавшегося отца Владимира Гинцбурга барона Горация Гинцбурга. Тактика сработала. Хотя Ан-скому и не удалось собрать все 30 тысяч, на которые он рассчитывал, все же было собрано 23 тыс. рублей — то есть в два с лишним раза больше, чем первый взнос Владимира Гинцбурга, и почти в три раза больше, чем то, на что сам Ан-ский рассчитывал в 1909 году 8.

Финансисту Гинцбургу и мечтателю Ан-скому случалось спорить по поводу методов сбора денег. Ан-ский собирался превратить экспедицию в постоянно действующую независимую организацию, тогда как барон считал, что жертвователи скорее согласятся профинансировать конкретный, имеющий строгие временные рамки проект на базе уже существующей организации. При этом Владимир Гинцбург последовательно оказывал экспедиции и финансовую, и моральную помощь: весной 1913 г., когда Ан-ский, раздраженный поведением людей, которые обещали помочь со сбором денег, но не сделали этого, пригрозил отменить экспедицию на очередной сезон, Гинцбург настоял в письме, чтобы Ан-ский следовал изначальному плану. Угроза отмены экспедиции, писал Гинцбург, — это «хороший маневр, чтобы пугать вялых жертвователей, но довести дело до харакири нельзя. Это абсолютно недопустимо. Вы должны выехать в назначенное время, сколько бы ни было денег в кассе. И программу работы надо все время выполнять полностью, не сокращаясь за неимением требуемых по смете средств, словом, действовать так, как было решено». Если с уже намеченных жертвователей всю необходимую сумму собрать невозможно, нужно искать другие источники. Именно такая твердая поддержка со стороны основного благотворителя и была Ан-скому необходима; в ответ он пишет: «Не могу и высказать, какое огромное, радостное и бодрящее впечатление произвело на меня Ваше доброе и сердечное письмо! Вы, конечно, представляете себе, что одно только отдаленное представление о возможности отложить Экспедицию до будущего года было для меня положительно трагедией» 9.

Часть средств, предоставленных Гинцбургом, Ан-ский потратил на организацию в марте 1912 г. совещания, посвященного будущей экспедиции. Он пригласил поэта Хаима-Нахмана Бялика, написав ему, что намерен собрать специалистов трех категорий: тех, кто «1) работал в области еврейской этнографии, 2) работал в качестве русского этнографа и готов при этом начать работать в еврейской этнографии (выкрестов не берем), 3) тех, кто материально помогал организовать экспедицию». В итоге в совещании участвовали пятнадцать представителей петербургской еврейской интеллигенции и трое гостей из Москвы, в том числе собиратель народных песен Пейсах Марек, композитор и этномузыколог Юлий Энгель, а также врач и антрополог из Елисаветграда Вайсенберг 10.

На совещании Ан-ский представил свой план как единственно верный путь еврейского культурного возрождения. «Собирание фольклора — для нас задача не только научная, но и национальная и злободневная. Чтобы воспитать наших детей в национально-еврейском духе, надо дать им народную сказку, песни, короче то, что лежит в основе воспитания детей у других народов». Участники совещания отнеслись к этому скептически. Лев Штернберг заявил, что физическая антропология, а именно решение «вопроса о еврейской расе» гораздо важнее, чем фольклор, а московский врач Самуил Вермель высказал мнение, что важнее всего демографические сведения. Вайсенберг и Иохельсон утверждали, что достичь того, чего Ан-ский надеялся достичь, с помощью фольклора невозможно, историк Саул Гинзбург, когда-то редактировавший статьи Ан-ского для «Дер фрайнд», согласился с ними: «Сколько бы сказок мы ни собрали, от них не уменьшится эпидемия крещений. Ведь даже язык еврейского фольклора нашим детям недоступен». Ан-ского не смутили разногласия среди специалистов. Владимиру Гинцбургу он отчитался, что собрание высказалось против сбора информации экономического характера, поскольку это слишком объемная и слишком далекая от этнографии задача 11.

Однако, несмотря на разницу в оценке целей экспедиции, участники совещания, явно впечатленные количеством собранных средств, поддержали ее в принципе. Дубнов, Кулишер, Слиозберг, Штернберг, Саул Гинзбург и Леопольд Сев, а также историк и библиограф Александр Браудо вошли в состав организационного комитета 12.

Некоторые из них, например Штернберг, оказали экспедиции значительную профессиональную помощь своими консультациями. Другие давали советы по конкретным вопросам — например, Пейсах Марек предложил начать экспедицию с Волыни, с первых еврейских поселений на территории Российской империи, которые возникли еще в XV веке. В связи с этим изменением планов Ан-ский решил перенести штаб-квартиру экспедиции из Вильны в Киев, тем самым сместив фокус с евреев-литваков, окружавших его с детства, на экзотических (для него) и более эмоциональных хасидов Украины.

Этнографы XIX века, как правило, просили информантов заполнять длинные опросники, пытаясь выявить географическое распространение тех или иных народных верований и практик; еще в 1907 г., когда Ан-ский впервые поделился с Самуилом Гуревичем своей мечтой об экспедиции, тот настойчиво посоветовал организовать дело так, чтобы все отвечали на одни и те же вопросы. Теперь, когда экспедиция вот-вот должна была состояться, Ан-ский понял, что ему необходим такой опросник, и создал комитет для его разработки; в состав комитета вошло семь человек: Штернберг, Иохельсон, Кулишер и Дубнов занимались общими вопросами; Юлий Энгель, Зиновий Кисельгоф и Давид Маггид — музыковедческими. Ан-ский объяснил Гинцбургу, что этот опросник, или «Программа для собирания материалов по еврейской этнографии», будет представлять собою пространный и сложный документ. «Чтобы дать представление о нем, скажу, что одно только слово “Синагога” потребовало более 100 вопросов. Слово “Ешибот” столько же. Я начал с “зарождения плода” и провожу жизнь человека до смерти. Смерть, загробная жизнь, демонология. Праздники, быт, отвлеченные понятия. Короче — наберется более 10 000 вопросов, которые охватят все стороны быта и верований народа» 13.

Миссия была амбициозная и впечатляющая, для проведения опросов требовалось набрать еврейских студентов-историков. Энтузиазм Ан-ского был безграничен.

Несмотря на то что Ан-скому удалось обеспечить своему проекту широкую поддержку, отклики, которые он услышал на совещании, продемонстрировали, что далеко не вся еврейская интеллигенция разделяет его уверенность в том, что собирание фольклора способно вызвать обновление еврейской культуры. Поэтому Ан-скому было важно сохранить полный контроль над своим начинанием, он не хотел, чтобы экспедиция официально подчинялась ПЕИЭО. Однако в итоге он, пусть и неохотно, но все же согласился с мнением Владимира Гинцбурга о том, что создание отдельной организации сопряжено со слишком большими трудностями: придется нанимать отдельного бухгалтера, а кроме того, это отрицательно скажется на поступлении денег 14.

На бланках, которыми пользовался Ан-ский, проект именуется Этнографической экспедицией имени барона Горация Осиповича Гинцбурга, а в скобках — Отделением Еврейского историко-этнографического общества. Эта двойственность свидетельствует о том, что Ан-ский хотел единолично руководить экспедицией, поскольку только так, по его мнению, можно было добиться чаемого им личного и национального обновления.

В своей статье 1908 года «Еврейское народное творчество» Ан-ский писал, что «нет народа, который бы так много говорил о себе и так мало знал бы себя, как евреи», что «в еврейской печати уже много лет идут нескончаемые дебаты и страстные споры о сущности еврейства, о народности, о национализме, о великом духовном наследии, о культурно-национальных ценностях и т. д., а между тем на деле мы не встречаем у евреев ни серьезного интереса к еврейской культуре, ни заботы о ее сохранении и дальнейшем развитии, ни сколько-нибудь сознательного стремления к изучению народного миросозерцания и национальных особенностей еврейского народа». На деле еврейские ученые в России уже пятьдесят лет изучали традиционную еврейскую культуру. Ученый еврей при департаменте духовных дел иностранных исповеданий — так официально называлась эта должность — Моисей Берлин в 1861 г. опубликовал труд по еврейской этнографии, юрист Илья Оршанский в 1870-е выпускал очерки, посвященные еврейской жизни, в том числе народным песням. В 1891 г. Дубнов призвал евреев России собирать и сохранять пинкасы и надгробные надписи: он учредил ряд изданий для публикации этих материалов. В 1901-м Саул Гинзбург и Пейсах Марек опубликовали большой сборник народных песен на идише. Ан-скому было известно об этих работах, однако он считал их слишком слабыми, узкими и оторванными от практических задач. Они не привели к обновлению современной еврейской культуры, поскольку речь шла не об искусстве, которым могла пользоваться здоровая еврейская община, а о полемике, целью которой было защитить евреев и их образ жизни от нападок. Ан-ский же смотрел не в прошлое, а в будущее.

Его предшественники — исследователи народной еврейской культуры, такие как Берлин и Оршанский, находились под влиянием свойственного маскилам неприятия иррационального, а потому считали еврейский фольклор «примитивным». Они полагали, что вместо дискриминирующего законодательства российским властям следовало бы предложить евреям равные права и поощрять их к принятию русской культуры. Оршанского как юриста особенно сильно занимал правовой статус евреев. У Ан-ского оказалось не так уж много союзников даже среди представителей его собственного поколения. Дубнов был согласен с тем, что собирание фольклора является «священной задачей», однако Ан-ский жаловался на то, что родной дочерью ПЕИЭО является история, а этнография приходится ему лишь падчерицей. Дубнов использовал фольклорный материал для создания очерков еврейской истории, которые поддерживали его политическую концепцию еврейского культурного автономизма 15.

В своем стремлении организовать экспедицию с целью обновления еврейской культуры Ан-ский был уникален.

Убеждение, что собирание фольклора есть путь к личному и коллективному очищению, Ан-ский позаимствовал у своих русских наставников — Глеба Успенского, Лаврова и других народников, которые верили, что образованные люди в долгу перед простонародьем. В своих «Исторических письмах» Лавров призывает читателей возвращать долги крестьянам, трудясь для их блага на селе, а Успенский исходит из того, что соприкосновение с почвой целительно — как это происходит в истории про Микулу и мать сыру землю: дотрагиваясь до нее, Микула обретает волшебную силу. Ан-ский писал, что фольклор необходимо собирать именно там, где он создан, у «стариков, которые несут в себе неискаженное прошлое» и заявлял, что фольклорные экспедиции, безусловно, принесут ему «бесконечное счастье». Тем самым он своим личным примером подтверждал веру Лаврова и Глеба Успенского в то, что отлученные от земли интеллигенты жаждут воссоединиться с ней. Ан-ский шел по стопам нескольких поколений представителей русского образованного сословия, которые противопоставляли свой якобы ненатуральный образ жизни образу жизни крестьян. Он — не в первый раз — воображал, что, найдя благожелательный прием в очередном сообществе, наконец-то обретет радость. Убежденность Ан-ского в том, что еврейский фольклор является продуктом постоянного, непрекращающегося общения евреев с христианским окружением отражала широту его гуманистического мировоззрения, что тоже сближало его с его русскими учителями 16.

Насколько естественно ему удавалось совмещать социалистический интернационализм с националистическими симпатиями, настолько же искренне он не видел никакого противоречия между своими экуменическими взглядами на фольклор и убеждением, что народное творчество может дать духовный толчок специфическому еврейскому возрождению.

Вера Ан-ского в культурную ценность фольклора была близка представлениям И.-Л. Переца, который не только сам собирал песни и истории варшавских евреев, но и призывал своих последователей присылать ему материал. Перец использовал фольклорные мотивы в своем творчестве и недвусмысленно высказывался о важности фольклора для создания современной еврейской культуры, чем вдохновил целое поколение «замлеров»[51]. Через Переца у Ан-ского установились дружеские отношения и с некоторыми польскими собирателями еврейского фольклора, особенно с Пинхасом Граубардом 17.

Взгляды Ан-ского на природу устного народного творчества были близки к идеям современной ему исторической школы в русской фольклористике. Он видел в преданиях прежде всего разрозненные фрагменты исторической памяти, достойные того, чтобы их собирать и восстанавливать. Ан-ский боялся, что еврейские предания будут утрачены. В «Еврейском народном творчестве» (1908) он призывает читателей заняться собиранием фольклора, прежде чем тот исчезнет. С самого начала экспедиции Ан-ский, следуя актуальным веяниям в русской фольклористике, сосредоточился на преданиях, основанных на местной исторической памяти. Ан-ский настаивал, что фольклор надлежит собирать в месте его бытования, и порицал своих предшественников за то, что они не поясняли смысла пословиц в контексте их использования. Он разделял социологический подход членов Московской комиссии по народной словесности, которые считали, что устная традиция видоизменяется в зависимости от окружающих условий 18.

Рост интереса к «изучению индивидуальности сказителя» (то есть к личности исполнителя фольклора, к тому, как он отбирает материал, его мировоззрению и персональному стилю), возникший еще в 1860-х гг. в связи с собиранием былин, определил лицо русской фольклористики. Фольклор начали воспринимать не как способ осмысления прошлого, а как способ постижения настоящего. Этот подход, несомненно, повлиял на Ан-ского, который именно в период проведения своей экспедиции начинает считать еврейство выбором, а не наследием и проявляет особый интерес к людям, добровольно перешедшим в иудаизм. В написанном на идише в 1912 г. рассказе «А гойишер коп»[52] он рассказывает о революционерке Анастасии Степановой: она пробралась из Швейцарии в Россию по фальшивому паспорту, в котором записана еврейкой. Выяснив, что полиция не позволяет Степановой как еврейке жить в Петербурге, товарищи предлагают ей «креститься» и тем самым получить право жительства в столице. Она отказывается, мотивируя это тем, что креститься из корыстных соображений бесчестно, даже для человека, который на самом деле не является евреем. В том же году Ан-ский написал по-русски очерк о герах в Царицыне. Геры (букв. прозелиты) — русские крестьяне, чьи предки перешли в иудаизм в конце XVIII — начале XIX веков. Это была достаточно многочисленная группа, в том числе широко представленная в Нижнем Поволжье. Для Ан-ского геры служили доказательством того, что еврейская культура может быть притягательна и для неевреев. «Эта мимолетная встреча с иудействующими, раскрывшая предо мною одну из характернейших черт простого русского человека — страстное богоискательство и жажду подвига, — заставила меня взглянуть на иудаизм не только как на национальную, но и как на мировую, общечеловеческую ценность» 19.

Именно в 1912 году, когда Ан-ским двигала надежда на обновление еврейской культуры, его начали особенно занимать люди, добровольно объявившие себя иудеями. Его взгляд на фольклор как на творческую деятельность заставил его с особым вниманием отнестись к прозелитам. Он собирал их предания как образцы живого, хотя и необычного еврейского фольклора. Призывая других помогать ему в его собирательской деятельности, Ан-ский постоянно использовал слово «спасение», которое, безусловно, находило широкий отклик в эпоху, когда еврейство находилось под давлением эмиграции, ассимиляции, массовых крещений, погромов и кровавых наветов. При этом Ан-ский осмыслял принадлежность к еврейству как продукт выбора, сделанного в настоящем, как сознательное приобщение к культуре, у которой достаточно привлекательных черт.

От его предшественников — еврейских этнографов и фольклористов — Ан-ского отличали идеология, темперамент и методология. Если Дубнов, Перец, Гинзбург и Марек просили присылать им образцы фольклора, то Ан-ский напрямую общался с его носителями: читателями, слушателями лекций в провинции, благотворителями, к которым он обращался за финансовой помощью, и, главное, местечковыми евреями, от которых он записывал фольклорные материалы. Сам масштабный замысел экспедиции уже позволил ему пообщаться с очень многими людьми, а экспедиция как таковая расширила этот круг общения еще больше. Совершенно однозначно: то, что Ан-ский преуспел в организации этнографической экспедиции в 1912-1914 гг., можно объяснить теми же его личными качествами, которые помогли ему в 1899-1903 гг. организовать Аграрно-социалистическую лигу и ее масштабную деятельность по изданию революционных брошюр для крестьян, а именно: его умением заручиться финансовой поддержкой; вниманием к деталям; открытостью новым техническим веяниям; настойчивостью; ораторским искусством; верой в то, что его начинание выведет ситуацию из тупика; положением вне ядра крупных партий или организаций; и главное — способностью воодушевить людей самого разного положения и идеологических взглядов, привлечь их к работе над конкретной задачей, которая сама по себе способствует сплочению.

Особую роль играла и личность Ан-ского. Когда он занимался изданием революционных брошюр в Париже и в Швейцарии, друзья не раз отмечали его доступность, ребяческий энтузиазм, теплоту. Ан-ский знал, какое производит впечатление, знал, что оно является составной частью его успеха — отсутствие у него «аристократизма» Житловского делало его более результативным организатором. Когда он занялся собиранием еврейского фольклора, демократизм вновь сослужил ему добрую службу. Хотя взгляды Ан-ского на роль еврейского фольклора были близки взглядам И.-Л. Переца, он никогда не пытался подражать своему варшавскому другу, причем его особое неодобрение вызывала именно аристократическая поза Переца. В 1911 г. он описал десять дней, которые Перец провел в Петербурге, — тот собирал средства на развитие театра на идише и в ходе визита умудрился обидеть почти всех, кто пытался ему помочь: «Мудрейший человек, известный писатель, но с мозгами набекрень. Избаловала его варшавская еврейская молодежь. Считает себя божеством и носит широченный варшавский дождевик» 20.

Самому Ан-скому нравилось думать, что он исполняет роль «Аноним-ского», скромного интеллигента, отдавшего себя служению народу. Переца же он критиковал за его позу угрюмого романтического художника, гениальность которого проистекает из его отличия от прочих.

Стиль исследовательской работы не менее важен, чем методологические нововведения. Да, Ан-ский первым высказал мысль, что евреи Российской империи достойны изучения ничуть не меньше, чем русские крестьяне или народы Сибири; что для этого нужна группа исследователей, которые несколько сезонов подряд будут выезжать в поле, вооружившись современным оборудованием. Его методы позволяли получить более ценную информацию, чем использовавшиеся ранее, например, призыв к читателям из провинции присылать свои записи. Однако Ан-ский подчеркивал не столько качество собранных им материалов, сколько их объем, а кроме того, он снова и снова писал об этнографической работе в поле как о пути к национальному обновлению и личному преображению, равно как и о восхитительном переживании 21.

Экспедиция позволила Ан-скому свести воедино разные векторы своей жизни: преданность еврейской культуре и идеям народничества, стремление демонстрировать на публике самоотречение и героизм, потребность чувствовать себя «своим» и умение вдохновляться радостями общения. Отправившись наконец в начале июля 1912 г. в экспедицию, Ан-ский писал Владимиру Гинцбургу, что боится одного: неоправданности своих ожиданий. «Сильно волнуюсь, как перед большой неизвестностью. Как-то пойдет дело? Сумею ли приобрести доверие тех бедных и темных, из среды которых сам вышел, но от которых так далеко ушел за эти годы? Моментами даже жутко делается. Но, вместе с этим, в душе огромное радостное чувство, что начинается осуществление заветнейшей мечты целой жизни» 22.

Отправляясь в местечки Киевской губернии, Ан-ский думал о том, что сможет перекинуть мостик через пропасть, отделявшую образованных людей от простонародья, а его самого — от его корней. Связывая этнографическую работу с мечтой «целой жизни», он пытается представить ее как попытку возвращения в собственное детство, во времена родительской бедности и семейного разлада — чтобы положить конец душевной смуте.

Ан-ский боялся, что ни он, ни двое его сотрудников, его двоюродный племянник, юный фотограф Соломон Юдовин и музыковед Энгель, не смогут завоевать доверия информантов. Ан-ский свободно говорил на идише, а борода делала его похожим на традиционного еврея. Что же касается его коллег, они бород не носили, а Энгель с трудом изъяснялся на еврейском языке. Понятно, что у обитателей местечка эти пришельцы, явившиеся невесть откуда с какими-то диковинными устройствами и странными предложениями, например спеть песню, вызвали сильнейший скептицизм. В первый день экспедиции, 1 (14) июля 1912 г., опасения вроде бы начали оправдываться, причем прямо на железнодорожной станции местечка Ружин, где они наняли извозчика по имени Генех. Когда с ним заговорили на идише, он тотчас же опознал в пассажирах жителей большого города и, к величайшему их смущению, начал отвечать на суржике, типичном для Киевской губернии. Впрочем, вскоре Генех почувствовал к новоприбывшим расположение и заговорил о себе, на идише. Он рассказал, что когда-то был очень беден: «Теперь у меня кроме куска хлеба ничего нет, а тогда и этого не было. А тут жена, дети». Он продал за рубль последние вещи и на эти деньги отправился в Сквиру, где сделал пожертвование сквирскому ребе, который на это сказал: «Иди, Бог тебе поможет». Генех понял, что «Бог помог ему, а не мне: он получил мои последние 50 коп., а мне стало еще хуже. С той поры я к ребе ни ногой» 23.

Перестав быть благочестивым хасидом, Генех, однако, сохранил страстную любовь к религиозной музыке. Как вспоминает Энгель: «Оказалось, что синагогальное пение его страсть, да и у самого у него есть голос. Он тут же решил, что сегодня больше не поедет на вокзал (хотя было утро), чтобы послушать хазана. Вообще он оказался очень увлекающимся человеком и артистом в душе». Генех был в восторге от того, что кто-то приехал из самого Петербурга, чтобы записывать песни в их местечке, и что эти специалисты разделяют его любовь к религиозным мелодиям. Энгеля поразил накал его эмоций: страсть, энтузиазм, то, что он был «в восторге от фонографа». В этом извозчике он обнаружил именно то, что и надеялся найти в хасидизме: радость, превосходящую ту, которую может дать современная жизнь. Говоря о хасидских напевах, Энгель сосредотачивается именно на радости: «Бог в радости, учил Бал-Шем-Тов, и вся жизнь должна быть радостной, ибо дает возможность познавать Бога. <...> Необходимо, чтобы молящийся пришел в экстаз (hislayves), оторвался от сознания самостоятельного существования и почувствовал себя слитым с Божеством. <...> Такому экстазу помогают некоторые особые средства... особенно же пение». Энгель пересказывает историю ребе Пинхаса из Кореца, хасидского цадика,

который запел вслед за маляром его песню, потому что, как он объяснял своим последователям: «Этот мужик так поет, что перед ним открывается небо. Слепые, вы того не видите». Ан-ский тоже определял хасидизм как «стремление к таинственному и чудесному». По его словам, Бешт «выступил... против раввинистского аскетизма, выражавшегося в умерщвлении плоти, проповедуя восторженно-радостное общение человека с Богом, как милосердным отцом» 24.

Встречаясь с местечковыми хасидами, Ан-ский и Энгель искали свидетельства именно этой экстатической радости.

Вырабатывая методику сбора материала, Ан-ский, Энгель и Юдовин постепенно выясняли, какие приемы работают лучше всего. Они провели эксперимент: платили детям по пятаку за песню, и скоро выяснили, что ради заработка те начинают придумывать собственные песни, родителей же раздражает то, что, крутясь около фольклористов, мальчики пропускают занятия в хедере. Оказалось, что, если вынести фонограф на улицу, вокруг него собирается такая толпа, что невозможно сдвинуться с места. Когда им однажды понадобилось куда-то пойти с фонографом, Энгель попросил Юдовина «для отвода глаз выйти на улицу с большим фотографическим аппаратом. Толпа тотчас отвалила к нему, а я покуда по задворкам тайком пошел к шойхету» 25.

Работа собирателей оказалась тяжелой и нервной. В их гостиничных номерах с самого утра толпились разносчики со своим товаром; туда же являлись за подаянием старые нищие и иногда оставались, чтобы рассказать историю. Многие обитатели местечек жили в беспросветной нищете: в одном месте Ан-ский видел сорок ребятишек (тридцать пять мальчиков и пять девочек), набившихся в хедер «как сельди в бочку», хотя официально детей в классе должно было быть не больше двадцати. Ан-ский знал, каково жить в бедности, и шутил: «Носить одну и ту же рубаху только первый месяц тяжело, как говорит пословица. А потом у тебя с твоей рубахой образуется “внутренняя связь”». Однако в экспедиции он встретил людей, которые жили куда хуже, чем он когда-то. Среди информантов оказалась семидесятилетняя женщина, у нее не было ни рубахи, ни носков, только рваные башмаки. Осложняло ситуацию еще и то, что недоверчивые жандармы хотели в точности знать, что именно Юдовин фотографирует и зачем 26.

В дневнике Ан-ский отмечал, что между его сотрудниками и жителями местечка порой возникало недопонимание. Информанты проявляли подозрительность. Хая-Гита, «типичная бабушка... заговоры знает, но говорить отказывается». Другая женщина начала произносить заговор, потом, когда Ан-ский попросил ее повторить одно слово, испугалась, отказалась продолжать и сказала, что, если ему нужно вылечиться, пусть он лучше пойдет в аптеку. Люди соглашались на то, чтобы их сфотографировали, расспросили, записали на фонограф, а потом передумывали. Легенды, которыми обрастала экспедиция, свидетельствовали о том, что жители местечек, как и жандармы, подозревали этнографов в дурных намерениях. Они считали, что «этот барон Гинцбург очень богатый, дает деньги на покупку старинных еврейских вещей, потому что хочет быть этаким Иисусом или Магометом. Чтобы потом все это напечатали и сказали, что это он сам все придумал, а там уж скажут, что он и вовсе бог» 27.

Ан-ский не сообщал про эти сложности Гинцбургу и Житловскому, не упомянул он и о скверных условиях жизни, которые отпугнули Бялика, — он с ними не поехал. (В октябре 1912 г. Бялик писал, что, как он слышал, «там можно и сгинуть — такая там глубокая грязь».) Описывая экспедицию, коллеги Ан-ского постоянно подчеркивают его харизматическую способность расположить к себе людей, чтобы они заговорили, спели, рассказали историю, продали ценный предмет. Энгелю представлялось, что в целом жители местечек, подобно извозчику Генеху, отнеслись к экспедиции с энтузиазмом: «ходили ли они в пиджаках, в пейсах или без оных, повсюду <мы> встречали безусловное сочувствие и нередко самоотверженную помощь» 28.

Надо сказать, что реальной была не только нищета, которую описывал в своем дневнике Ан-ский, но и энтузиазм, о котором вспоминает Энгель. В июле-сентябре 1912 г. экспедиция, двигаясь на северо-запад, проделала путь от Ружина, Паволочи и Сквиры в Киевской губернии до Бердичева, Полонного, Славуты и Новоград-Волынского на Волыни. Сделав перерыв на осенние праздники, экспедиция, теперь в составе только Ан-ского и Юдовина, посетила Корец, Ровно, Острог, Заслав, Мирополь, Острополь, Староконстантинов, Кременец, Шепетовку и Луцк. Этнографам помогали местные учителя и учащиеся, многие из них потом поддерживали контакты с Ан-ским, продолжали собирать материал и отсылать ему. Молодежь, юноши и девушки, мечтавшие стать писателями, обращались к Ан-скому за помощью точно так же, как он когда-то обращался к Михайловскому и Успенскому: просили дать совет, не только как опубликовать свои произведения, но и чему посвятить свою жизнь. М. Зильберман из Кореца писал Ан-скому неоднократно, посылал этнографический материал, поясняя, что не ждет оплаты, но хочет приносить пользу: «При моем положении и моих плохих обстоятельствах только на Вас, мой друг, я возлагаю исполнение моего великого идеала и желаю Вам удачи в Вашем большом национальном еврейском предприятии» 29.

Впрочем, содействовать этнографам были готовы не только местечковые интеллигенты. Некий человек по фамилии Лабунский пишет Ан-скому, используя религиозную образность, что приезд экспедиции в Ружин «был как шабес!» Даже религиозным деятелям льстило внимание Ан-ского. Шмуэл Кауфман, раввин из Мирополя, внук прославленного хасидского ребе Шмуэля Каминкера, написал в завещании, что уверен в ценности религиозных книг, которые оставляет своим детям, потому что сам Ан-ский предложил ему заплатить за каждую немыслимые деньги — две тысячи рублей. Ан-ский в очередной раз сумел принять соответствующее случаю обличив: «с его почтенным видом, соблюдением обрядов и уменьем говорить со стариками» он помогал коллегам завоевать доверие информантов. Местечковые евреи знали, что этнографы — чужаки, жители далекой столицы, и их гостеприимство отчасти этим и объяснялось: им льстило, что эти образованные люди, а в особенности — широко известный Ан-ский, тратят время и деньги на изучение того, что известно каждому жителю местечка 30 .

Во время вынужденного бездействия в период осенних праздников Ан-ский записал, что их попытка оказалась удачной. Посетив двенадцать населенных пунктов, они собрали больше материала, чем ожидали: записали около 300 историй, 500-600 песен и 100 хасидских нигуним. Было сделано 400 фотографий, для музея приобретены рукописи и 200 других экспонатов. Объем собранного материала мог служить обоснованием для продолжения исследований: с ним можно было искать деньги для следующего этапа экспедиции 31.

Для экспедиции 1913 года Ан-ский набрал более многочисленную команду: в качестве фотографа опять поехал Юдовин; музыковед Кисельгоф, владевший идишем лучше, чем Энгель, отвечал за фонограф; приехали также три студента, обучавшихся в созданной бароном Давидом Гинцбургом Школе востоковедения в Санкт-Петербурге, — Авром Рехтман, Ицхок Фикангур и Шмуэл Шраер. Работа началась 9 июня, а к концу осени экспедиция успела посетить одиннадцать городов в Подолии и семь — на Волыни, Тетиев и Бердичев в Киевской губернии, а кроме того, Ан-ский съездил один с фотоаппаратом в несколько местечек в Витебской и Могилевской губерниях. Добровольных помощников оказалось даже больше, чем в 1912 г. В июле Ан-ский опубликовал заметки про экспедицию в новых большетиражных варшавских газетах на идише «Гайнт» («Сегодня») и «Дер момент» («Момент»). Он призывал читателей собирать и присылать ему материал. В ответ пришло столько писем с просьбой выслать инструкции для сбора, что у Лейви-Ицхока Вайнштейна, петербургского секретаря Ан-ского, кончились экземпляры инструкций. Местечковые евреи, проникнувшиеся идеей собирательства, писали про особенно красивые деревянные синагоги, дарили старые ермолки, предлагали купить двухсотлетние талесы или спрашивали, где им лучше приобрести фонографы, чтобы самостоятельно записывать песни 32.

Во второй экспедиции Ан-ский уже знал, какие приемы работают. Как и во времена своей революционной юности в Лиозно, он устанавливал контакт с общиной во время молитвы. Каждый раз, прибыв в новое местечко, члены экспедиции шли в шул и молились. Разумеется, после службы местные жители подходили к незнакомцам поговорить, и тогда этнографы приглашали мужчин выпить с ними в гостиничном номере. Там появлялась возможность задавать вопросы, выслушивать подробные ответы, делать записи. Члены экспедиции собирали рассказы о синагогах, о взаимоотношениях между евреями и помещиками, о местных цадиках, их могилах и других почитаемых захоронениях, записывали песни и мелодии, выслушивали повествования о свадьбах и связанных с ними конфузах, о взаимоотношениях между живыми и мертвыми. Некоторые легенды им рассказывали снова и снова: в двенадцати местечках им показали огороженный участок рядом с синагогой, где были похоронены жених и невеста, убитые гайдамаками; часто повторялся рассказ о том, как, играя на пустыре, дети начали копать ямку и откопали целую синагогу. Читая впоследствии лекции про экспедицию, Ан-ский подчеркивал взаимосвязь между легендами, историей места, где они были записаны, и локусами такими, как кладбища и синагоги; он показывал на слайдах здания и надгробия, пинкасы и синагогальное убранство 33.

Еврейский фольклор представлялся Ан-скому явлением многогранным и динамичным, включавшим в себя элементы европейского фольклора, песни и поговорки на нескольких языках. Некоторые сказки и песни были религиозно-дидактическими, в них говорилось о духовном совершенстве праведников и грядущем приходе Мессии, другие отражали юмористически-скептическое отношение к религии. Ан-ского очень занимали народные верования, далекие от нормативного раввинистического иудаизма и близкие к местным славянским практикам: доброе и злое колдовство, народная медицина. Он начал собирать заговоры и заклинания против дурного глаза еще в Витебской губернии и в 1909 г. опубликовал заговоры И. Азарха, человека, который «пользовался этими заклинаниями 50 лет». Теперь он вернулся к этой теме, стал разыскивать в каждой общине народных целителей и, пользуясь всякими хитроумными уловками, записывать их заговоры 34.

Участники экспедиции собирали истории о переходе из мира живых в «истинный мир» мертвых и обратно. Им удалось записать рассказы о людях, которые умирали и возвращались к жизни, а также легенду о человеке, который оказывается в «земле Кораха»[53], женится там, а после бросает свою иномирную супругу ради обычной женщины, которой обещался раньше. Их завораживали рассказы о дибуках — душах мертвых, которые вселяются в тела живых. В одной истории, которую отыскал Ан-ский, умирает старый кантор, терзаемый завистью к своему преемнику, его душа вселяется в молодого человека и вынуждает того петь молитву на Йом Кипур голосом старика, на его любимый мотив 35.

Заговоры целителей и экзорцизм раввинов существовали в мире, в котором слово, письменное или устное, наделялось магической силой. Магической была и музыка. Реб Гохберг, 55-летний кларнетист, музыку которого записали члены экспедиции, сказал Энгелю, что «истинный еврейский музыкант вытаскивает из вас душу, вытаскивает из вас жизнь. Он играет для всего мира». Этнографы изучали и обсуждали отношение хасидов к музыке — они узнали, что ребе Шнеур-Залман из Ляд сказал: «Песня — это язык души и ангелов-хранителей», а также что песня, спетая с подлинной «кавоне»[54], способна передавать послания из мира живых в «истинный мир» 36.

Не утратят ли заклинания и мелодии своей силы, если их собрать, каталогизировать, изучить и выставить на обозрение — что и надеялся сделать Ан-ский? Этот вопрос встал в связи с фонографом. Местечковые евреи слышали про фонографы, которые называли «Эдисонами»[55], но видеть их в действии доводилось немногим. Тогда участники экспедиции стали в каждом местечке устанавливать фонограф после молитв в синагоге и проводить демонстрацию. Кто-то из членов экспедиции пел песню, специально смеялся в середине, а потом ее проигрывали с цилиндра. Изумленные зрители понимали, что на запись попало именно то исполнение, которое они только что слышали, восхищались фонографом, называли его «одним из семи чудес света». Аппарат нравился даже раввинам, и они охотно отправляли самых сладкоголосых своих прихожан записать на нем песню 37.

Так, в Коростышеве уже успели прослышать о странном аппарате. Этнографов пригласили ко двору местного ребе, внука цадика ребе Мойшеле из Коростышева из Чернобыльской династии. Пожилой синагогальный служка реб Авром Блох знал много песен, в том числе и старые чернобыльские застольные. Фольклористам очень хотелось их записать. Однако на их просьбу он ответил историей о ребе Мотеле, отце нынешнего ребе. Лет двадцать назад, видимо, в 1890-е гг., когда фонографы впервые появились в продаже, некие люди привезли в Коростышев эту замечательную новинку. Ребе Мотеле приложил ухо к трубе фонографа и стал слушать, потом внезапно отдернул ее и вскочил, будто его укусила змея. Он повернулся к Блоху и сказал: «Авром! Попробуй спеть молитву или нигун в эту машинку. Пой с чувством, от всей души, с высочайшей святостью!» Испуганный Блох отказался, и ребе Мотеле сказал, покачав головой: «Увы мне! Где нам взять большого человека?» Потом ребе Мотеле разъяснил эти слова, рассказав еще одну историю. Однажды Бешт вошел в молельню и воскликнул: «Увы нам, евреи! Молельня полна молитв, тут задохнуться можно!» Молитвы от чистого сердца восходят на небо, объяснил Бешт, а запятнанные молитвы не могут оторваться от земли и застревают в доме учения. В этом, сказал Блоху ребе Мотеле, и скрыт секрет «эдисона»: машинка способна уловить только простые слова и запятнанные песни. Он попросил Блоха спеть в раструб, чтобы проверить свою догадку, а потом воскликнул, что необходимо отыскать большого человека, поскольку только слова большого человека способны вознестись над миром 38.

Впрочем, то поколение местечковых евреев, с которым работали члены экспедиции, похоже, не разделяло страхов ребе Мотеле по поводу того, что фонограф не сохранит истинную силу песни. Как правило, мужчины вполне охотно приходили в гостиничный номер, чтобы спеть под запись. Женщины, опасаясь нарушить религиозное правило: не петь в присутствии мужчин, соглашались неохотно, а кроме того, отказывались заходить для этой цели в номер, где живет мужчина. Однако участники экспедиции выяснили, что женщины помоложе готовы петь под запись в общественном месте, например в школе. Ан-ский убедил одну пожилую женщину из Кременца спеть в одной комнате с другими женщинами, мужчины же слушали из соседней и вели, без ее ведома, запись 39.

Однако каким бы, простым или сложным, ни был процесс собирания фольклора, он доставлял Ан-скому огромное удовольствие. Фикангур вспоминает: когда Ан-скому удалось уговорить одну семью продать ему ценную древнюю рукопись, радость его «не имела границ». В конце лета 1913 г. Ан-ский писал Житловскому, что прекрасные вещи, которые они нашли на Волыни, окончательно убедили его в необходимости организовать выставку и с ее помощью собрать дополнительные средства, чтобы продолжить работу. Процесс собирательства он описывает в мистическом ключе: «Экспедиция... принимает форму изучения всего еврейства или даже чего-то большего... Написать тебе про экспедицию просто невозможно. Столько впечатлений — это неописуемо. Как будто я лезу на высокую гору, с которой видно все дальше и дальше. Мой взгляд на народ, на нацию обрастает плотью и кровью...» Дальше от откровений он переходит к статистике. Было записано 1 000 рассказов и 1 500 песен, сделано 1 000 фотографий, приобретено для музея 400 предметов, в том числе 20 рукописей. «Счастье, которое я испытываю от этой работы, не имеет границ». Ан-ский наконец-то достиг того экстаза, который изначально потянул его к украинским хасидам 40.

Энтузиазм, который вызвала у Ан-ского традиционная еврейская культура, отчетливо прозвучал в лекции, прочитанной им в Киеве в апреле 1913 г. в похвалу хедерам. Критик и журналист социалистического направления Мойше Литваков разнес лекцию в пух и прах, обозвав Ан-ского реакционером. Ан-ский с сухой иронией изложил этот инцидент в письме к Бялику, упомянув о том, что Литваков назвал его «ренегатом, обскурантистом и сионистом». При этом Ан-ский признаёт, что его взгляды действительно меняются. Статьи Житловского, посвященные еврейской эмиграции, как сообщает Ан-ский в письме к их автору, превратили его, Ан-ского, в «территориалиста (почти сиониста)». Симпатии Ан-ского к сионизму, точнее, к вере в то, что еврейские проблемы требуют политического решения, предоставить которое нееврейские революционные партии не в состоянии, крепли в последующие годы, хотя Ан-ский никогда полностью не отказывался от революционных взглядов. Кроме того, не отказывался он и от романтических увлечений; весной 1913 г. он пишет: «Вчера в 7 часов вечера влюбился в 23-летнюю девушку, а сегодня уже написал ей пылкое письмо. Впрочем, ничего из этого не выйдет» 41.

Вне зависимости от романтических увлечений Ан-ский придерживался прежнего образа мыслей. Как И.-Л. Перец и Мартин Бубер, он был сторонником «неохасидского» движения, то есть избирательно использовал в своем творчестве легенды и верования хасидизма, но при этом сам вел нерелигиозный образ жизни и был твердо привержен светской культуре.

Ан-ский то и дело соизмерял дистанцию между собой и своими информантами — это проявлялось в методах сбора фольклорного материала и в его отборе. Он без зазрения совести обманывал информантов — например, народных целителей, которым представлялся бывшим богачом, ныне ослепшим и впавшим в бедность: ему, мол, нужно «взять взаймы» заговор для личного пользования, так пусть двоюродный брат его запишет. Еврейский религиозный закон требует немедленного захоронения умершего и запрещает живым контакт с телами мертвых, однако Ан-ский, пренебрегая этими запретами, собирал человеческие останки — тогда считалось обычным делом включать их в материалы этнографической экспозиции. В Проскурове участники экспедиции нашли старика, которому еще в детстве отрубили палец, чтобы спасти от призыва в армию. В семьях, где над сыновьями совершали эту операцию, пальцы сохраняли, чтобы в итоге захоронить вместе с владельцем, однако Ан-ский убедил старика продать свой палец музею Еврейского историко-этнографического общества. О том, что ему удалось приобрести еще более древние останки, Ан-ский с гордостью писал Гинцбургу: «В одном местечке мне удалось достать из старого кладбища (времен Хмельницкого), находящегося во владении помещика, который роет на этом месте канавы, — два черепа, из них один, по-видимому, проломленный орудием. Я сам вынул из земли этот череп, на глубине аршина, вынул его руками, так что пролом, несомненно, старый» 42.

Если бы местечковые евреи узнали, что этнографы бессовестно выкапывают останки и увозят их в Петербург на выставку, они бы, безусловно, возмутились. То, что Ан-ский был коэном, которому запрещено прикасаться к трупам, еще сильнее усугубило бы в их глазах его вину. Каждый раз, когда Ан-скому нужно было посетить кладбище, ему приходилось прибегать ко лжи, говоря, что хотя Раппопорты в большинстве своем и коэны, но лично он — нет: ему дали материнскую девичью фамилию, чтобы спасти от призыва^56. Эта уловка была в духе общего подхода экспедиции к делу. Ее участники собрали множество историй про могилы и надгробия, в основном — хасидских цадиков. Их очень заинтересовали «квитлех», которые оставляют на могилах знаменитых ребе: их авторы не сомневались в силе письменного слова, которое способно дойти до праведника, пребывающего в ином мире, и обеспечить его вмешательство в происходящее в мире живых. Этнографы собирали «квитлех» для своего музея, совершенно не переживая по поводу того, что послание не дойдет до потустороннего адресата и магический контакт будет нарушен 43.

Ан-ского вообще очень интересовала магия, которой пользовались жители местечка, и их вера в то, что душа способна пересекать границу между миром живых и миром мертвых, однако верований их он не разделял. Он не собирался использовать заклинания или «квитлех» для того, чтобы упросить покойных вмешаться в дела живых, но приберегал их для совершенно иной аудитории. Ан-ский рассчитывал, что, выставив в музее свои находки — раввинистические книги, фотографии, «квитлех» и череп времен восстания Хмельницкого — он сотворит волшебство иного толка: подтолкнет ассимилированных евреев к созданию светского еврейского искусства. Какую бы радость ни доставлял ему процесс собирательства, фольклорный материал являлся для Ан-ского не самоцелью, а средством достижения цели — создания новой светской еврейской культуры. В письме к Житловскому, написанном в 1914 г., хваля одного молодого художника, он пишет: «Можно же поменять могилу Бешта на хорошего еврейского Леонардо да Винчи. Верно?» 44

Пока Ан-ский с коллегами занимался еврейской этнографией, в русском обществе тоже обсуждали еврейские обычаи, но совсем в ином ключе. В конце XIX — начале XX в. в Восточной Европе вновь активизировалось вера в то, что евреи используют для выпекания мацы кровь христианских младенцев. После погромов 1903-1906 гг. легенда о ритуальных убийствах продолжала гулять по Российской империи, чему активно способствовали ультранационалистические организации, такие как Союз Михаила Архангела и Союз русского народа, возникшие в ходе революции 1905 года.

В канун Пейсаха 1910 года издатель черносотенной газеты «Русское знамя», лидер смоленских ультраправых Александр Дубровин обвинил евреев в убийстве христиан в ритуальных целях. Издатель местной либеральной газеты «Смоленский вестник» Соломон Гуревич попросил своего друга Ан-ского помочь: найти видного петербургского адвоката, который выступил бы против Дубровина — нужно было привлечь к ситуации как можно более широкое внимание. В декабре 1913 г. Дубровину и его единомышленникам был вынесен обвинительный приговор 45.

Однако итог рассмотрения дела уже не привлек к себе особого интереса: в нем было куда меньше драматизма, чем в другом «кровавом навете», который начался в 1911 году.

События, результатом которых стало дело Бейлиса, начались 12 марта 1911 г.: по дороге в школу пропал 13-летний мальчик Андрей Ющинский, а потом было обнаружено его тело с многочисленными колотыми ранами. 21 июля в связи с этим убийством был арестован Менахем-Мендель Бейлис, приказчик с кирпичного завода Зайцева. Киевская полиция два года готовила дело против Бейлиса — его обвиняли в убийстве Ющинского с целью использовать его кровь в ритуальных целях. Одновременно еврейские и русские либералы готовились к защите. Интеллигенция считала, что дело Бейлиса — это развернувшаяся в печати война между нею и правыми. Говоря словами адвоката Грузенберга, «вопрос об его оправдании стал вопросом национального достоинства» 46.

Пока Ан-ский готовил и проводил два первых полевых сезона этнографической экспедиции, ему и его сотрудникам постоянно приходилось отвлекаться на дело Бейлиса.

В. Г. Короленко, часто выступавший в защиту национальных меньшинств, попросил Ан-ского подготовить для «Русского богатства» статью о еврейских народных преданиях, которые возникли как отклик на «кровавые наветы», и в декабре 1911 г. Ан-ский, работая по шестнадцать часов в день, написал ее за неделю. В этой статье, опубликованной в первом номере журнала за 1912 г., он в очередной раз подчеркивает, что материалы еврейского фольклора отражают в себе долгую историю взаимоотношений между евреями и неевреями. Он объясняет, что народные предания о «кровавых наветах» воплощают в себе «оптимизм народного творчества, свидетельствующий о глубокой вере народной массы в торжество правды и справедливости». Фольклор «требует, чтобы навет был раскрыт, невинные освобождены, а виновные понесли заслуженную кару». Ан-ский пересказывает предания об Иуде-Ливе бен Бецалеле из Праги, раввине XVI в., известном под акронимом Магарал, и о его изобретении, големе. Голем представлял собой огромного вылепленного из глины слугу, который ради спасения евреев от кровавых наветов совершал сверхчеловеческие подвиги: не давал христианам подбрасывать трупы в еврейские дома, обличал тех, кто это все-таки сделал, указывал свежие могилы на кладбище, из которых выкопали трупы, чтобы тайно пронести их в дома ни в чем не повинных евреев. При том что сам образ голема присутствует еще в Талмуде, легенда, связывающая его с Прагой, Магаралом и кровавыми наветами, родилась только в первой половине XIX в. (тогда же, когда Мэри Шелли написала своего «Франкенштейна»). Однако Ан-ский, судя по всему, был убежден, что эта история возникла в Праге в XVI веке. Как объясняет Ан-ский, легенды о големе были естественным откликом на кровавые наветы: «Сказочное творчество изобретает совершенно исключительные обстоятельства, при которых истина проявляется в особенно торжественной и особенно неопровержимой форме. <...> Гойлем обладает как раз всеми качествами, которые нужны для предупреждения и раскрытия кровавых наветов. Сколько глубокого отчаяния должно было накопиться в душе народа, чтобы он мог додуматься до такого Гойлема!» 47

По мере того как разворачивалось дело Бейлиса, Ан-ский, как и многие другие евреи, испытывал почти такое же отчаяние. Иона Маховер, секретарь барона Владимира Гинцбурга, пишет Ан-скому в январе 1912 г., что с большим удовольствием прочитал его статью в «Русском богатстве» и надеется, что для «нашего дела» будет найден грамотный адвокат. Он добавляет: «Я называю его “нашим”, так как по существу ведь обвиняют не Бейлиса, а всех евреев». Так оно и было. Весь 1912-й и половину 1913 г. киевская полиция собирала материал против Бейлиса, хотя и обвинению, и защите было совершенно ясно, что Ющинского убила шайка воров (в которую входила мать его приятеля Вера Чеберяк), боясь, что он выдаст их властям. Настойчивость, с которой киевские власти продолжали это безнадежное дело, создавала впечатление, что они следуют указаниям самого царя, хотя на деле киевская полиция и монархисты действовали по собственному почину и разжигали ненависть к евреям ради достижения своих целей 48.

Наконец в сентябре 1913 года был назначен суд; со стороны защиты выступало пятеро адвокатов, все бесплатно. Группу защитников возглавлял Оскар Грузенберг, адвокат, добившийся в 1903 г. оправдания Блондеса в деле о ритуальном убийстве в Вильне. В нее также входили один из кадетских лидеров Василий Маклаков, прославленный Николай Карабчевский, Александр Зарудный и киевский адвокат Дмитрий Григорович-Барский. Профессиональные показания в защиту Бейлиса дали три известных семитолога: профессор Петербургской духовной академии Иван Троицкий, академик Павел Коковцов и профессор Киевской духовной семинарии Александр Глаголев. Московский раввин Мазе выступил с опровержением обвинения в том, что еврейский обряд требует использования крови.

Ан-ский счел для себя необходимым присутствовать на суде. В сентябре он прервал экспедиционную работу и написал издателю петербургской кадетской газеты «Речь» с просьбой обеспечить ему журналистскую аккредитацию на суде. Издатель ответил с некоторым раздражением: вы, мол, «до последнего момента не подавали признаков жизни», а тут вдруг просите об одолжении, и предложил Ан-скому пользоваться аккредитацией совместно с Я. Б. Лифшицем, репортером «Речи», получившим задание регулярно писать депеши о ходе суда. Ан-скому дали задание посылать в газету более пространные, основанные на личных впечатлениях статьи о настроении в городе и в зале

суда 49 .

Получив аккредитацию, Ан-ский попал на суд и просидел «с десяти утра до полуночи в аду». В день, когда выбирали присяжных, город будто был населен призраками:

И над широкими элегантными улицами с их палаццо и памятниками вырисовываются призраки страшного времени гетто, подземелий инквизиции, пыток и костров. <...>

И в то же время, как здесь, в большом зале, сотни людей, сдержанных и наружно-холодных, с трепетным чувством ловят каждый шорох приближающейся драмы, в другой части города, на глухих улицах Подола и Слободки, в старых синагогах и молельнях, десятки и тысячи евреев, окутанных в талесы, совсем по-старому, совсем по-средневековому читают рыдающим напевом созданные в дни мрака и ужаса «селихот»: «Господи, сжалься над народом, загнанным и замученным, усталым, как затерянная овца, преследуемая хищниками» 50.

Глядя на Киев в сентябре 1913-го, Ан-ский видел Прагу XVI века: пражские евреи знали, что угроза кровавого навета нависла над каждым, и просили Бога о чудодейственном избавлении. Как и четверть века тому назад, когда он работал среди шахтеров, источники его революционной и этнографической активности — архаический политический строй, который он ненавидел, и архаическая культура, которую он любил, — сплелись для Ан-ского воедино.

«Речь», по большому счету, не нуждалась в статьях Ан-ского, зато его впечатления от судебного процесса с удовольствием публиковали газеты на идише. В статьях для «Дер лоджер тогблат» («Лодьзская ежедневная газета»), одной из самых влиятельных еврейских провинциальных газет, он пишет о слабости позиции обвинения и о явной виновности Чеберяк: ее причастность к преступлению проступала по ходу суда все отчетливее. Ан-ского приводили в ужас мракобесные высказывания многих свидетелей обвинения. Когда он слушал Иустина Пранайтиса, ксёндза из Ташкента, который выпускал брошюры, где доказывал реальность кровавого навета, Ан-скому казалось, что перед ним — живой осколок страшного средневекового прошлого 51.

Риторические способности адвокатов Ан-ский критиковал даже сильнее, чем их аргументацию. «Какими бы они ни были талантливыми ораторами, защитникам Бейлиса недостает чувства и красивых жестов», — жаловался он в начале октября. Арнольд Марголин, член комиссии, созданной киевской еврейской общиной для защиты Бейлиса, выступал красноречиво, но не нашел «нужного слова, крика... который поменял бы ход всего этого ужасного судилища!» Первым оратором, получившим полное одобрение Ан-ского, стал Евгений Павлов, профессор хирургии, который дал профессиональные показания о том, что убийство не имело ритуального характера, то есть не преследовало цели извлечь максимум крови из тела жертвы. Павлов стал первым свидетелем, который, по словам Ан-ского, «издал крик встревоженной души и возмущенной совести». Заключительные дебаты дали Ан-скому возможность восхититься адвокатом Зарудным, который сумел отстоять «революционную честь» и «честь народа»: из высказываний Зарудного было ясно, что для него этот судебный процесс — это дуэль между властью и народом, представителями которого являются либералы-защитники. Зарудный говорил «почти молитвенным голосом», а потом «голос его окреп, нота молитвенного экстаза зазвучала еще отчетливее... Неважно, о чем он говорил, — в его тоне, твердости и уверенности читался чистейший идеализм, истинный рыцарь правосудия!» Маклаков выступал пылко, Ан-скому это понравилось: «В тот момент перед судом стоял не юрист, а художник!» 52

Однако вне зависимости от красноречия адвокатов, трудно было сказать заранее, подействуют ли их слова на присяжных, большинство из которых были простыми крестьянами. Глядя на присяжных, Ан-ский вспомнил анекдот про хитреца Гершеле Острополера. Раввин, слушая, как Гершеле разглагольствует, сказал: «Ты можешь не бояться смерти — с таким языком ты и в ином мире придумаешь, что ответить даже самому строгому ангелу!» Гершеле ответил: «Я боюсь одного — что мне придется отвечать глухому ангелу». Если человеческие слова не способны тронуть киевских присяжных, то все усилия защиты бессмысленны — причем Ан-ский боялся, что приговор будет вынесен не только Бейлису, но и всему еврейскому народу. В конце суда Бейлис произнес: «Я устал».

И показалось, что эти тихие, страшные слова были произнесены не Бейлисом, а его замученным, неприкаянным, преследуемым и оскорбленным народом...

Я устал!.. 53

Суд над Бейлисом завершился на неопределенной ноте. Присяжные пришли к выводу, что хотя сам Бейлис и невиновен, ритуальное убийство все-таки имело место — имелось в виду, что, несмотря на все доказательства противоположного, несмотря на пылкие речи адвокатов и показания свидетелей-специалистов против кровавого навета, некие евреи, проживающие где-то в Российской империи, все же повинны в том, что убили Ющинского

и выцедили его кровь. Международная пресса, пристально следившая за ходом процесса, сосредоточилась на оправдательном приговоре, в России же итоги суда выглядели не столь однозначно. К концу разбирательства Ан-ский с ужасом написал Александру Измайлову, редактору петербургской газеты «Биржевые ведомости»: «Здесь атмосфера такая, какой не было совершенно при допросе свидетелей. <...> Козел отпущения, Мен-дел Бейлис, Пранайтис и кровь, кровь, кровь в самых подлых сочетаниях. Знаете, нисколько не удивлюсь, если после этого процесса с его кошмаром крови явятся какие-нибудь сумасшедшие покалечиватели детей» 54.

Писавшему на идише Янкеву Динезону Ан-ский сообщил, что больше всего его расстроил не сам кровавый навет, но понимание того, что новостями о нем самым жестоким образом манипулируют. Даже некоторые из обвинителей «в глубине души знали, что Бейлис невиновен, что евреям не нужна никакая кровь, и все же продолжали клеветать, продолжали лить помои». После окончания суда Ан-ский признался Бялику, что скверный осадок остался у него и в отношении евреев.

В былые годы, если случалось у евреев какое несчастье — дурной декрет, чума, клевета и так далее, деды наши первым делом обращались к своим собственным делам: за какой грех им такое? <...> А теперь, если случается такое несчастье, первым делом вылезает пара дюжин Яцканов и начинают орать к народу: ты — самый лучший и самый прекрасный, без единого изъяна! — А весь остальной мир перед тобой виноват. И целый миллиард людей — жидоеды и кровопийцы... Только попробуй в такой момент, когда все Яцканы так и щекочут народ, сказать такие слова: «Давайте очистимся». Будет смута. И, право же, нельзя в такой момент говорить с народом на таком языке. Возможно, в этом и состоит самая трагическая сторона всех наших бед. От еще одного кровавого навета народу хуже не станет. Но то, что интеллигенция не в состоянии исполнить свой долг, крикнуть народу прямо в глаза про свои недостатки, просто ужасно 55.

Слова Ан-ского заставляют вспомнить получившую широкую огласку острую критику Бялика в адрес жертв кишиневского погрома. Ан-ский погрузился в изучение еврейского фольклора, посвященного кровавым наветам, с надеждой на то, что отчаяние, которое вызывает кровавый навет, вдохновит на героизм и принесет избавление. Приехав в Киев, он был уверен, что увидит на улицах евреев, облаченных в молитвенные покрывала и произносящих молитвы покаяния, созданные в Средние века. Он хотел, чтобы на суде над Бейлисом кто-нибудь произнес волшебные слова (вроде тех, которые позволили пражскому раввину создать голема), чтобы слова эти тронули бы даже глухих присяжных и выявили бы истину «в ее особенно победоносном и непререкаемом виде». И он, и его друзья в начале дела Бейлиса были убеждены, «что правда восторжествует, должна восторжествовать» 56.

Но даже яростный пыл Павлова, артистизм Маклакова и «чистейший идеализм» Зарудного не помогли добиться однозначного приговора. Хитроумные аргументы Грузенберга не «положили конец» кровавому навету. У Ан-ского осталось ощущение упущенной возможности, и, как и Бялик в своей поэме о погроме, он заговорил голосом библейского пророка, чей гнев обращен на самих евреев.

Сходство между процессами Дрейфуса и Бейлиса было Ан-скому очевидно: «“государственная тайна”, “секретные документы”, обвинения в адрес свидетелей защиты — как все это напоминает суд над Дрейфусом!» Вот только на сей раз не было героя, вроде Золя, чтобы отпраздновать победу, да и ощущения торжества не было. Средневековая парадигма, в которой еврейская община, претерпевая несчастье, обращает покаянный взгляд на саму себя и в награду получает чудо, была сломана. Ан-ский в отчаянии искал, на кого бы возложить за это вину, и называл имена виновников в печати. Черносотенцы распространяли в своих газетах слухи, в которые и сами не верили, а еврейская периодика, в лице самого влиятельного своего представителя, Шмуэля-Янкева Яцкана, главного редактора очень популярной газеты «Гайнт», отговаривала евреев от таких архаических жестов, как покаяние 57.

Неоднозначное решение по делу Бейлиса говорило о том, что будут новые кровавые наветы. Через несколько месяцев после оправдания Бейлиса в местечке Фастов под Киевом было найдено тело подростка. Его опознали как еврея Йоселя Пашкова, и вроде бы сразу стало понятно, что убил его ранее судимый Иван Гончарук. Тем не менее местные власти попытались слепить дело о ритуальном убийстве на том основании, что якобы это тело русского мальчика Бориса Тараненко, а Пашков бежал в Америку, убийца же — отец Пашкова. Дело подробно освещалось в либеральной и оппозиционной прессе. Полицейский, занимавшийся слежкой за Ан-ским и Рехтманом во время их приезда в Бердичев и Житомир в феврале 1914 г., с неудовольствием отмечает, что у писателя имеется «какой-то нелегальный журнал, в котором помещена статья Бурцева по поводу убийства мальчика в м. Фастов, Киевской губернии, утверждающая, что убит еврейский мальчик — Йосель Пашков». Такой круг чтения вкупе с поездками и встречами Ан-ского выглядел подозрительным. «Были приняты меры в целях перехода границы Раппопортом: в Радзивил и Волочиск было сообщено, а также приняты меры к обнаружению его пребывания в губернии». На деле, Ан-ский собирал материалы по фастовскому делу для «Речи». В итоге выяснилось, что Тараненко жив, дело развалилось, виновным признали Гончарука, однако мрачные предчувствия Ан-ского по поводу взаимоотношений между русскими и евреями, появившиеся после суда над Бейлисом, оказались далеко не безосновательными 58.

Среди всех терзаний, вызванных киевским судом по поводу кровавого навета, Ан-ский вчерне написал пьесу, основанную на его впечатлениях последних лет. 11 января 1914 г. он поделился этой хорошей новостью со своим другом. Он радостно сообщает Житловскому: «Хаимке! Я написал драму в 3 актах: “Дибук”. Втайне... от Шмуэля [Гуревича]. Он мне настоятельно советовал не писать на эту тему. Мне не терпится тебе ее прочитать. Читал Мареку — на него произвело сильное впечатление». Ан-ский осведомился у Владимира Гинцбурга, не хочет ли тот прочитать текст, барон немедленно согласился, приписав: «Не могу не высказать моего крайнего удивления Вашей безграничной подвижности» 59.

Ан-ский до конца жизни будет дорабатывать эту пьесу, читать вслух и просить у слушателей совета, переделывать, переводить с русского на идиш и организовывать перевод на иврит, пытаться поставить ее на сцене. Все эти усилия дадут свои плоды только после его смерти, когда пьеса прославится и ставить ее на идише и иврите начнут чаще, чем любую другую пьесу еврейского репертуара.

В окончательном варианте пьеса состоит из четырех действий, и в ней рассказывается история Хонона и Лии: их отцы, хасиды, последователи ребе Азриэля из Мирополя, обручили их еще до их рождения. Отец Хонона Нисон умер рано, а отец Лии Сендер разбогател и позабыл о данном другу обещании. Хонон учится в иешиве и столуется в доме Лии и ее отца. Души молодых людей связаны мистическими узами, их неодолимо тянет друг к другу. Первое действие происходит в местечке Бриница, Сендер ищет дочери богатого жениха, а Хонон экспериментирует с «практической каббалой», еврейской магией, пытаясь добиться руки Лии. Соблазняемый видениями власти и богатства, Хонон призывает дьявола и умирает. Второе действие происходит накануне свадьбы Лии. Она по обычаю посещает кладбище и приглашает на свадьбу свою умершую мать и Хонона. Под свадебным балдахином она издает крик: «Не ты мой жених!», и собравшиеся понимают, что в нее вселился дибук — душа Хонона. Третье действие происходит при дворе ребе Азриэля. Сендер умоляет ребе изгнать дибука, однако тот выясняет, что отец Хонона, покойный Нисон, требует Сендера к суду, а потому откладывает обряд изгнания. Четвертое действие начинается с тяжбы между живым и умершим. Нисон обвиняет Сендера в том, что тот не сдержал слова, тем самым погубил Хонона и пресек род и память Нисона. Суд раввинов частично оправдывает Сендера, однако присуждает ему раздать половину состояния бедным и читать молитвы за упокой душ Нисона и Хонона. После этого ребе изгоняет дибука, однако Лия вместо замужества по собственному выбору воссоединяется с Хононом в смерти.

Черновик пьесы не сохранился, однако из подробного отзыва на него Владимира Гинцбурга видно, что он содержал очень многое из того, что вошло в окончательный вариант. Действие происходит в местечке. Гинцбург пишет: «Я в ней нашел то, чего я искал, яркую вдохновенную картину духовного быта народа, изучению которого Вы посвятили столько лет своей жизни. <...> “Дибук” представляет для меня изложенное на нескольких страницах выражение в художественных, поэтических, но реалистических красках всего того, что последние два или три года так живо нас с Вами интересует». Персонажи в пьесе показаны доброжелательно — даже, по мнению Гинцбурга, слишком доброжелательно: «в смысле отношения к отдельным лицам, вещь мне кажется несколько односторонней и представляет слишком цельную, почти ничем не нарушенную апологию. <...> Если к описанию жизни Вы прибегаете, как к инструменту для создания художественной картины, то, как всякий инструмент, и жизнь должна показать свои отрицательные стороны». По-иному реагирует Гинцбург на образ цадика: «Вашему цадику я не верю. Ваше изложение не оставляет сомнения в том, что окружающие преисполнены веры в его сверхъестественное могущество, но ничто не указывает на его честность, искренность и веру. Я, с его стороны, вижу умение пользоваться состоянием умов паствы и желание, сохранив свой авторитет, уладить дело в интересах тех лиц, с которыми ему еще придется быть в сношениях, для каковой цели он готов на несправедливость по отношению к пострадавшим, мертвым» 60.

Гинцбург советует Ан-скому изобразить цадика с большей симпатией и вообразить себе, что тот, как и его последователи, искренне верит в собственную магию. Сомнения Гинцбурга показывают, что в первом варианте Ан-ский еще не решил, каково его собственное отношение к еврейской магии, которая ему, безусловно, очень интересна: следует ли изображать ее «изнутри», как часть мистического мировоззрения, присутствующего во всей пьесе, или «снаружи», как явление, которое пристало препарировать этнографу?

Осенью 1915 года Ан-ский представил вариант «Дибука» (в трех действиях, на русском языке) в театральную цензуру, потом добавил новое второе действие (свадьбу), которое написал по совету людей из театрального мира, чтобы повысить сценическую привлекательность пьесы. Если не считать этого нового действия, текст 1915 г., сохранившийся полностью, по всей видимости, очень похож на тот вариант, который он показывал Владимиру Гинцбургу 61.

В нем чувствуется отчетливое влияние этнографических штудий. Как и каждое посещение этнографами любого местечка, первые три действия в варианте 1915 г. начинаются с того, что некий старик рассказывает историю, в надежде, что его накормят и напоят. В этом же варианте появился пролог, в котором блудная дочь, сбежавшая с мужчиной, а теперь вернувшаяся к отцу, молит о прощении, а он в ответ рассказывает ей историю про дибука. По всему тексту персонажи просят друг друга разъяснить тот или иной обычай или рассказать о той или иной достопримечательности, спеть песню, станцевать, провести обряд — и, в отличие от застенчивых информантов, на которых Ан-ский жаловался в своем дневнике, все с радостью это выполняют. Реальный сюжет пьесы — это, по сути, сюжет самой этнографической экспедиции: на сцене то и дело разыгрывается диалог между разговорчивым рассказчиком и заинтересованным слушателем.

Героям пьесы доступно то, к чему стремились члены этнографической экспедиции: паранормальный опыт. Когда в Лию вселяется дибук, а Хонон взывает к потусторонним силам, оба этих молодых бунтаря экспериментируют с формами измененного сознания, существовавшими в среде восточноевропейских евреев. Дибук, как правило, вселялся в женщин, возможно, потому, что у евреев, как и у других народов, состояние одержимости позволяло людям, игравшим в обществе подчиненную роль, выйти за пределы своего обычного положения. В транс без одержимости, который в еврейском контексте, как правило, представлен в форме разговора с посланцем из иного мира, дарующим сверхъестественное озарение, чаще впадали мужчины-книжники, специально готовившие себя к этому, как и Хонон, постом и другими аскетическими практиками 62.

Когда Лия начинает говорить голосом Хонона, когда Хонон в момент смерти произносит: «Теперь мне все ясно!», оба они выходят за пределы своей обычной человеческой сущности. Ан-ский радовался тому, что экспедиция подарила ему «бесконечное» счастье и мистический взгляд на еврейскую жизнь, будто бы с вершины горы. Герои «Дибука» тоже стремятся испытать то, что в рамках обычного существования испытать невозможно, и в конце пьесы Лия, отрекаясь от своего тела и соединяясь с Хононом в смерти, похоже, достигает этого.

Писавший на иврите поэт Авраам Шлёнский презрительно назвал окончательный вариант пьесы «этнографическим музеем, где повсюду раскиданы фрагменты народных преданий, религиозных обрядов и пр. — все это без всякой литературной или драматургической надобности». Редактируя «Дибука», Ан-ский сокращал объем такого материала, но пьеса так и осталась этнографическим музеем, текстуальным аналогом музея, который он планировал создать в Петербурге. Лия ведет себя совсем как посетительница музея, когда просит показать ей старинный паройхес, а ее тетя Фрада тут же рассказывает ей две истории, которые этнографы много раз слышали в местечках, — про синагогу, которую обнаружили под землей, и про могилу, где похоронены жених и невеста, убитые в день свадьбы. Центральная тема пьесы — дибук — почерпнута из собранных экспедицией многочисленных легенд о дибуке. Тема поруганной свадьбы тоже звучала во многих историях, записанных экспедицией. Как и музей, который воображал себе Ан-ский, пьеса, особенно в ранних редакциях, была скорее описанием, чем нарративом, скорее учебником, чем озарением, скорее компендиумом подлинных артефактов, чем их интерпретацией. Как и музей, она предназначалась не столько местечковым евреям, сколько их ассимилированным собратьям и неевреям из столиц. Ан-ский даже жаловался на то, что неевреям его пьеса понятнее, чем евреям 63.

В «Дибуке» Ан-ский сумел, в большей степени, чем в любом другом своем произведении, приблизиться к цели, которую ставил перед всяким еврейским писателем: создать новое светское искусство, основанное на традиции, новую культуру, столь же привлекательную, как и старая религиозная культура, от которой евреи постепенно отказываются. Он хотел, чтобы современная еврейская культура дарила ту же радость, которую он обрел среди хасидов: «Нация живет не страданиями, а восторгом сознания своего “я”, радостным творчеством, гордостью своей культуры, поэзией своего быта. Только этим. Не будь этого, еврейского народа давно бы не существовало. <...> На возвращение к еврейству можно и должно смотреть поэтому не как на подвиг, не как на самоограничение, а как на “ввод в наследство”, как на приобщение к огромному богатству, которым можно радостно и гордо жить» 64.

«Дибук» стал попыткой создания этой гордости и радости.

Дибук, вселившийся в тело Лии, напоминает самого Ан-ского, который на протяжении своей беспокойной жизни неоднократно менял обличье, становясь то одним человеком, то другим. Не исключено, что досада подростка Шлойме-Занвла на друга Хаима, который заявил в бане, что женится на девушке из богатой семьи, проистекала не только из простой дружеской привязанности, а возникший в его воображении образ мужчины, поселившегося в женском теле, возможно, стал отражением его неоднозначной сексуальности. Кроме того, в пьесе явственно всплывают вопросы бедности и богатства, остро стоявшие перед Ан-ским в детстве: до изгнания из тела Лии дибук живет в ее доме и наслаждается всеми благами жизни у богатого торговца, которых не знал, будучи бедным ешиботником, — эта ситуация тоже имеет параллели в биографии Шлойме-Занвла, на будущее которого оказала сильное влияние дружба с Хаимом и Шмуэлем, — при том что вход в их дома на Замковой улице Витебска часто оказывался для него закрыт. Возможно, что в образе Лии, девушки из богатой семьи, которой не суждено стать невестой Хонона, нашли отражение несчастная любовь Ан-ского к Маше Рейнус и распад его брака с Эдей Глезерман — классовые отношения в пьесе основаны на тех, которые существовали и в жизни ее автора 65.

В сюжете пьесы обыграно и достижение мужчиной материального благополучия через брак: когда-то в среде восточноевропейских евреев это было обычным явлением — по крайней мере, об этом часто рассказывали. Обеспеченные люди обращались в местную иешиву с просьбой порекомендовать лучших студентов в мужья их дочерям — таким образом юноша из бедной семьи мог стать богатым. Именно в такой брак по расчету вступил в свое время отец Хаима Житловского. В конце XIX — начале XX в. этот обычай стал отмирать; тем не менее надежда Хонона (он уповает на то, что имеет право на Лию как лучший ешиботник в местечке) выглядела, в обстоятельствах того времени, совершенно реалистично 66.

Ан-ский и сам, как Хонон, ухаживал за женщинами, которые были его богаче, — и каждый раз терпел фиаско. Как социалист, он не мог признаться, что мечтает о невесте, которая подарит ему материальное благополучие, и тем не менее в пьесе возникает нестыковка между желанием утвердиться через аскезу и нормальным человеческим стремлением к комфорту и упорядоченной жизни.

Обществоведы-современники Ан-ского считали брак социальным институтом. В 1884 г. Фридрих Энгельс писал о том, что эволюция семьи от матриархата и общинности к патриархату и капитализму превратила женщин из ценных работников в бесправных рабынь, принадлежащих своим мужьям. Его книга «Происхождение семьи, частной собственности и государства» повлияла на русских антропологов, таких как коллега Ан-ского Лев Штернберг. Штернберг отбывал ссылку среди гиляков^57 на Сахалине и, изучая их термины родства, обнаружил, что у них до сих пор существуют особого рода брачные отношения: браки между двоюродными братьями и сестрами, при которых дети еще до рождения (или при рождении, когда становится ясно, мальчик это или девочка) назначаются в мужья или жены своим двоюродным. В описании Штернберга возникала картина общества, в котором притязания групп (или семей) имеют больший вес, чем притязания отдельных личностей, а личное богатство никак не влияет на человеческие судьбы. Брачные практики гиляков дали Штернбергу и его читателям надежду на то, что, поскольку такие общественные институты все еще существуют, пусть и в отдаленной части мира, люди и в других местах когда-нибудь, возможно, вернутся к этому куда более добродетельному образу жизни 67.

Ан-ский читал Энгельса в Париже в 1890-е годы, а кроме того тесно сотрудничал со Штернбергом при подготовке экспедиции. Из «Дибука» следует, что и Ан-ский занимался поиском живых примеров архаичной общинности, дающих надежду на ее возрождение в будущем. Так, любовный сюжет пьесы строится вокруг обещания, которое дают друг другу Сендер и Нисон, а именно: если у одного из них родится девочка, а у другого — мальчик, дети эти вступят в брак; в этом звучат отголоски идей Энгельса и Штернберга. Хотя было известно, что восточноевропейские евреи заключают браки по сговору и предпочитают ранние браки (за это их сильно критиковали), тема сговора до рождения детей, которую Ан-ский включил в свой опросник, возникала редко или вообще никогда 68.

Сделав эту практику центральным вопросом своей пьесы, Ан-ский представил евреев неким подобием гиляков, описанных у Штернберга: они тоже предназначают своих детей друг другу еще до рождения. Это сопоставление позволяло представить прошлое евреев в свете фантазии социалистов о первобытном прошлом, в котором таился зародыш древней общинности, дающей надежду на коммунистическое будущее. Бунт Лии и Хонона свидетельствует об их потенциальном радикализме (пусть он и подан в виде традиционализма), а их тоска по древней системе, по прежнему «первобытному коммунизму» вместо нынешнего капитализма, равно как и неприятие Лией жениха, выбранного ей отцом, осмысленны в свете теории Энгельса.

Как Штернберг, сам того не сознавая, исказил брачные обычаи гиляков — ему хотелось показать, что где-то еще существует «первобытный коммунизм», в который верили Энгельс и его последователи, — так и Ан-ский, обрисовывая традиционную еврейскую культуру, внес в нее изменения, которые сблизили ее с идеалом докапиталистического, протосоциалистического общества. Показывая богача Сендера как новый, по большому счету инородный для местечка элемент, Ан-ский создал сюжет, который позволял ему разоблачить стереотипное представление о том, что евреи по сути своей являются капиталистами и эксплуататорами — это представление, похоже, стало ему особенно ненавистно после окончания суда над Бейлисом. Изображая традиционных евреев антикапиталистами и одновременно описывая сговор неродившихся детей, Ан-ский выбирает именно те элементы еврейской традиции, которые подтверждают его идеи. В первом действии окончательного варианта пьесы мужчины, собравшиеся в синагоге, рассказывают истории о хасидских цадиках, известных своим богатством, в том числе о ребе Довиде Талненском и Исроэле Ружинском: «Святой раби Исроэл Ружинский вел себя истинным монархом. За его столом постоянно играла капелла из двадцати четырех музыкантов. Выезжал он не иначе, как на шестерке лошадей цугом». На это Прохожий Старик отвечает: «А святой раби Зуся Анопольский всю жизнь был нищим, собирал милостыню, ходил в сермяге, опоясанный веревкой, а все-таки творил не меньше чудес, чем Талненский или Ружинский цадики».

Во всех случаях персонажи Ан-ского описывают реальных исторических персонажей и пересказывают истории, которые слышали члены экспедиции. Ан-скому, похоже, скромный Зуся

Анопольский милее богача Исроэла Ружинского, да и зритель постепенно понимает, что Прохожий Старик — это голос самой хасидской традиции.

Ан-ский не называл свое произведение откровенно политическим. В письме Житловскому от 1920 г. он не может определиться с тем, кто, по его мнению, показан в пьесе нравственным победителем. «В конце побеждают Хонон и Лия. Но разве не прав цадик?» 69

Если Хонон и Лия воплощают в себе как примитивное прошлое, так и революцию, получается, что Ан-ский высказывает определенный скептицизм по поводу революции как избавления. Вопреки собственной надежде на то, что фольклор спасет евреев, он создал произведение, не содержащее четкой идеологической доминанты: в нем звучит сомнение в том, что примитивное прошлое может указать выход.

Радикализм Ан-ского нашел в «Дибуке» иное отражение. Одним из прототипов Хонона вполне мог послужить Гапон. В 1909 г. Ан-ский описывал Гапона как человека, обладающего почти магической силой убеждения и при этом по-детски беспечного, забавляющегося с силами, которые он не способен полностью себе подчинить, так что рано или поздно они его уничтожат. Когда в 1905 г. Гапон уехал обратно в Россию, Ан-ский при прощании спросил, с кем священник пойдет, оказавшись на родине, и тот ответил, что он попытается пойти с Богом, но если понадобится, пойдет и с дьяволом. Через четыре года после того, как вышли в свет его воспоминания о Гапоне, Ан-ский вложил почти те же слова в уста Хонона. Чтобы перехитрить Сендера, Хонон обращается к практической каббале — мистической системе магических имен и чисел. Однако считается, что каббала опасна для тех, кто ею занимается, именно поэтому ее не преподают людям младше сорока лет. Соученики Хонона напоминают ему об этой опасности. В варианте на идише Энех спрашивает Хонона, что заставляет его поститься, читать заклинания и погружаться в микву.

ХОНОН (точно отвечая себе): Хочу... Хочу добыть яркий алмаз, растопить его, превратить в светлые слезы и впитать в свою душу! Хочу привлечь к себе лучи из «Третьего Чертога», третьей ипостаси Бога. Хочу... (Вдруг очень беспокойно.) Да! Еще одно! Хочу иметь два бочонка золотых червонцев... для человека, который только и умеет что считать червонцы.

ЭНЕХ (с испугом): Вот оно что... Поберегись, Хонон, ты встал на скользкую дорожку... Святым путем таких вещей не достигнешь.

ХОНОН (дерзко глядя на него): А если не святым? Если не святым?

ЭНЕХ (в ужасе): Страшно мне с тобой говорить! Страшно стоять с тобой рядом! 70

Очевидно, что Хонон собирается обратиться за помощью к дьяволу. Чуть выше он говорит Энеху, что в сатане следует видеть лишь одно из проявлений Бога: «Надо не бороться с грехом, а исправлять его. Как золотоделатель очищает огнем золото от шлака, как земледелец отделяет полновесное зерно от пустого, так надо очистить грех от его скверны и оставить в нем только искру святости. <...> А сатану кто создал? Тоже Бог! Сатана есть оборотная сторона Божества. И раз он — сторона Божества, в нем должна быть святость». Энех растерян, испуган, и обоснованность его испуга подтверждается к концу первого действия, после того, как ешиботники узнают, что Сендер обручил Лию с богатым молодым человеком. Сперва Хонон ошарашен, а потом впадает в экстаз. Он восклицает: «Великое, дважды провозглашенное имя открылось мне! Я... вижу! Я... Я... Победа!»— после чего падает бездыханным. В русском тексте 1915 г. призыв Хонона к дьяволу выражен еще однозначнее. Он говорит Энеху, что секрет его счастья скрыт в правильном каббалистическом истолковании имени «Лия», численное значение которого — 36. Перед самой смертью он восклицает: «Что означает имя Лия — Ло-ha. He-Бог, не через Бога» 71.

В следующем действии Хонон возвращается, уже вселившись в тело Лии в качестве дибука.

Хонон похож на Гапона, и не только потому, что он как священник-революционер готов обратиться к дьяволу, если не сможет получить желаемое от Бога. Хотя в Хононе абсолютно нет присущего Гапону цинизма, он наделен теми свойствами, которые восхищали Ан-ского в Гапоне. Гапон беззаботно играл со словом, точно ребенок с опасным оружием, и владел им столь виртуозно, что любой подчинялся его власти. Обращаясь к каббале, Хонон пытается в мистическом еврейском ключе совершить тот же подвиг, который совершил революционер Гапон: он пользуется словами, чтобы менять мир и сражаться с несправедливостью.

Хонон, как и Гапон, уверен, что для борьбы со злом можно прибегать к силам зла.

В «Дибуке» Ан-ский сополагает фольклорные образы с насущными проблемами начала XX века. Отсылки к Талону заставляют вспомнить печальные исповеди потерпевших нравственный крах молодых идеалистов, адептов радикальной идеологии и насилия, которые были опубликованы в 1909 г. после дела Азефа. Среди них и рассказ Ламеда Шапиро «Крест», который Ан-ский обсуждал в ходе дебатов об изображении распятия в еврейской литературе, и роман Бориса Савинкова «Конь бледный», героя которого подталкивает к терроризму не столько приверженность делу революции, сколько циничный авантюризм. Эсер-террорист в этих произведениях, как и Хонон у Ан-ского, изображен играющим с опасными силами, контроль над которыми он может утратить в любой момент. Он наделен мощью, которую он обращает против других, хотя она может впоследствии обратиться и против него самого.

В «Дибуке» видны следы нравственной неприкаянности и беспокойного нетерпения, которые роднят Хонона с Гапоном и их обоих — с самим Ан-ским. Однако хотя в пьесе и чувствуется влияние революционного опыта ее автора, сама она написана не для пропаганды радикальных идей. Она возникла не из стремления Ан-ского мобилизовать массы, обратившись к ним с нужным словом, а скорее из его неверия в то, что революционные лозунги смогут изменить людей и общество к лучшему. Хонон пытается стать тем самым героем-бунтарем, который всегда вызывал восхищение и у Ан-ского, и у других эсеров, однако судьба его свидетельствует о том, что подобное геройство может и погубить — как это стало с Гапоном. Ан-скому не удалось изобразить свою веру в могущество ребе; эта неудача указывает на то, как велика была на самом деле дистанция между этнографом и его объектом. Кроме того, Ан-ский не смог превратить в положительных героев Лию и Хонона, бросивших вызов древнему порядку вещей. Хотя пьеса основана на собранных Ан-ским фольклорных сюжетах, в ней нет того, что сам Ан-ский в статье про голема определил как «оптимизм народного творчества, свидетельствующий о глубокой вере народной массы в торжество правды и справедливости» 72.

Возможно, высказанный в пьесе пессимизм стал отражением впечатлений Ан-ского от суда над Бейлисом. В Киеве он еще надеялся на то, что горячие молитвы еврейской общины и пылкие речи адвокатов вызовут к жизни если не современного голема, то хотя бы «особые обстоятельства, в которых истину удастся выявить в особенно триумфальной и непререкаемой форме». Неоднозначное решение суда показало: этого не произошло. Переживая по этому поводу, Ан-ский написал пьесу, посвященную персонажу, который является противоположностью голема. Если голем есть порождение горестей общины и служит ее спасению, то дибук возникает из душевного кризиса отдельного человека и губит Лию, а с ней, по словам раби Азриэля, «живую ветвь... на плодоносном древе народа Израиля» 73.

В Киеве Ан-ский еще надеялся на то, что своим упованием и отчаянием община сотворить чудо, в пьесе же, написанной вскоре после этого, он размышляет об индивидуальном уповании и отчаянии и о том, какой хаос способны создать эти переживания.

Один из самых запоминающихся голосов в пьесе — это голос самой Лии, которая в конце второго действия, то есть в кульминационной точке повествования, вскрикивает мужским голосом: «Не ты мой жених!» Ее одержимость можно трактовать самыми разными способами. Ученые считают, что через одержимость — как дибуком у евреев, так и бесом у славян — женщины, которым обычай предписывал безгласность, обретали голос, а с ним — внимание и авторитет. Получившая традиционное воспитание Лия может выразить свое недовольство своим отцом и его выбором, только заговорив чужим голосом. Сам Ан-ский считал пьесу не столько мистической, сколько реалистической, он всегда выступал против патриархального представления, что жениха для дочери должен выбирать отец. Одному другу он сказал, что толчком для написания пьесы стала встреча в Ярмолинцах, в Подолии, с девочкой-подростком — она страдала из-за того, что отец выдает ее за богатого соседа, а она влюблена в ешиботника 74.

Сам Ан-ский, безусловно, встал бы на сторону взбунтовавшейся Лии.

Однако зрители, наоборот, считали пьесу не столько реалистической, сколько мистической, и Ан-ский это понимал. К. С. Станиславский, обсуждая возможность постановки «Дибука»

в Московском художественном театре, похвалил пьесу именно за мистицизм, объявив его более оригинальным, чем мистицизм Мориса Метерлинка, а символист Ф. Сологуб увидел в ней новую, подлинную и уникальную форму театральной мистерии 75.

В рамках мистического миросозерцания Лия — не бунтарь, а жертва. Мистическая способность Хонона жить после смерти достигается ценой отказа Лии от нормальной жизни — а потом и отказа от жизни вовсе.

Возможно, Ан-ский был очарован историями про дибуков, в которых голос продолжает жить после смерти его обладателя, еще и потому, что они напоминали его собственную полевую работу с фонографом. Фантазия о победе над смертью была важным элементом ранней истории звукозаписи, и Ан-ский, записывая обитателей местечек — с их согласия или без оного, — сохранял для будущего их голоса 76.

Ребе Мотеле из Коростышева говорил от лица тех традиционных евреев, которые с опаской относились к звукозаписи из-за того, что фонограф вносит в молитвы и песни изъян и не сохраняет подлинный дух слова. Судя по письмам и заметкам Ан-ского, он не обращал ни малейшего внимания ни на сомнения ребе Мотеле, ни на то, что собирание голосов, «квитлех» и человеческих останков нарушало религиозные законы, а подчас и права его информантов. Не исключено, однако, что в «Дибуке» нашли свое отражение его сомнения в нравственной чистоте работы этнографа. Когда Лия говорит голосом Хонона, она напоминает фонограф, а он — певца, чей голос записан на восковой валик, однако процесс возвращения голоса к жизни после смерти оказывается фатальным для обоих.

Итак, в пьесе, которая столь многим обязана этнографическим штудиям Ан-ского, выражено двойственное отношение к экспедиции и к ее методам, и одной из причин этого, возможно, служит то, что после суда над Бейлисом благоговение Ан-ского перед фольклором несколько пошатнулось. В конце концов кровавый навет и сам является элементом фольклора, широко распространенным как в устной, так и в письменной традиции и оказавшимся чрезвычайно устойчивым. Как отмечал Оскар Грузенберг, покончить с этим не смогут никакие судебные разбирательства: «Если талантливые, сведущие писатели не сумели на

ЗОО

протяжении многих лет убить злостную легенду об употреблении евреями христианской крови, то неужели допустимо обращать в судей над наукою темных обывателей?» Кровавые наветы привели этнографов к неутешительному выводу, что фольклор способен порождать ненависть и разрушения 77.

В Российской империи одни периодические издания распространяли веру в ритуальные убийства, другие — ее разрушали. Однако после суда над Бейлисом гнев Ан-ского вызывали не только черносотенные газеты, но и «яцканы» из прессы на идише, которые отказывались критиковать евреев за их собственные проступки. Под конец пребывания в Киеве у Ан-ского накопилось раздражение по отношению ко многим проблемам, причем некоторые из них были ему особенно близки, например возможность возрождения еврейства через возвращение к фольклору. «Дибук» стал драматургическим воплощением фольклора, который не столько ведет общину к спасению, сколько ставит под вопрос ее жизнеспособность.

Если спасти общину средствами театра невозможно, может быть, ее сможет спасти музей? Весной 1914 года, как раз тогда, когда Ан-ский пригласил друзей на чтение пьесы, он работал над созданием еврейского музея. На раннем этапе планирования фольклорной экспедиции Ан-ский думал прежде всего про устный фольклор, однако, по ходу работы в поле, начал испытывать все больший интерес к материальной культуре и народному искусству. Его сотрудники собирали амулеты и лубки, приобретали книги, ритуальные предметы и элементы традиционного костюма. Юдовин фотографировал памятники архитектуры. Ан-ский быстро понял, что для экспонирования всех этих материалов нужен музей. ПЕИЭО находилось в здании еврейской богадельни, построенной Моисеем Гинсбургом на 5-й линии Васильевского острова. В 1913 г. в том же здании было решено устроить музей, и Ан-ский начал размещать там свои коллекции. На экспозиции — людей религиозных это бы, безусловно, шокировало — находились и череп жертвы хмельнитчины, и свиток Торы, разорванный во время киевского погрома 1881 года. 19 апреля 1914 г. состоялось открытие временной выставки, которая должна была предшествовать созданию постоянной экспозиции. Сам музей открылся только в 1916-м. На открытии выставки перед журналистами и гостями выступил Ан-ский. 14 мая 1914 г. во время своего последнего визита в Петербург экспозицию посетил Шолом-Алейхем, была записана на фонограф его приветственная речь, в которой высоко оценил идею создания еврейского музея 78.

Весной 1914 года Ан-ский планировал следующий экспедиционный сезон, однако начало работ было перенесено с 1 июня на 1 июля, чтобы собрать побольше средств. Владимир Гинцбург, хотя и неохотно, выделил дополнительные две тысячи рублей. Однако впереди ждали худшие беды. Нарастала угроза войны, полиция все пристальнее следила за евреями на западных окраинах страны. В марте 1914 г. Юдовин и Рехтман были арестованы в Житомире как шпионы, их этнографические материалы конфисковали. Ан-ский обратился за помощью к Штернбергу, тот подготовил документы, подтверждающие, что молодые люди являются сотрудниками Музея антропологии Академии наук. Получив письмо из музея, житомирская полиция их отпустила, а один из друзей упаковал собранные материалы и отправил в Петербург 79.

Сотрудники Ан-ского решили подстраховаться от таких инцидентов в летний сезон. Путевые документы Рехтмана, в которых он значился как официальный представитель ПЕИЭО, были готовы только 13 июня 1914 года. 1 июля экспедиция выехала в Киев, а оттуда в местечко Ступицы. Однако 19 июля по Старому стилю (1 августа по Новому) немцы объявили России войну и путешествовать по западным губерниям стало невозможно. Ан-ский вернулся в Петербург, только что переименованный в Петроград. Формально экспедиция в этот момент завершилась, хотя Ан-ский продолжал собирать материалы для музея все военные годы 80.

Ключевым моментом для Ан-ского было превращения фольклорно-этнографической работы из научного исследования в общественное движение. Чтобы это произошло, необходимо было дать в руки будущим «замлерам» соответствующий инструмент — опросник. Ан-ский составил два таких опросника, которые он называл «программами», то есть программами исследований. В 1912 г. Ан-ский (при участии А. Юдицкого) подготовил «Историко-краеведческую программу», которая была опубликована в 1913 г. и содержала 173 вопроса. Эти вопросы были посвящены локальной истории городов и местечек, структуре и прошлому их еврейских общин, городским знаменитостям и городским памятникам старины. Так, например, выглядят вопросы о синагогах:

11. Сколько в вашем городе синагог?

12. Когда каждая из них была построена? И кто ее построил?

13. Как называется каждая из них?

14. Какие из них не хасидские, какие хасидские и каких хасидов?

15. Какие истории и легенды ходят у вас о старых синагогах?

16. Назовите число синагог, которые сгорели 81.

Осенью 1914 года в Петрограде Ан-ский закончил первую часть давно запланированной большой «Еврейской этнографической программы». Составить эту программу ему помогла группа студентов Курсов востоковедения барона Гинцбурга (торжественно поименованных на титульном листе Еврейской академией). Среди этих студентов были в том числе участники его экспедиции в 1913-1914 гг.: Авром Рехтман, Ицхок Фикангур и Шмуэл Шраер. Научным редактором издания выступил Л. Я. Штернберг. Эта первая часть называлась «Дер менч» («Человек») и была посвящена жизненному циклу человека от зачатия до попадание души в загробный мир. По сообщениям мемуаристов известно, что Ан-ский вместе с тем же творческим коллективом успел закончить и вторую часть программы, посвященную циклу года. Она называлась «Субботы и праздники». К сожалению, эта вторая часть не была опубликована, а рукопись не сохранилась. Программа «Человек» содержит разделы, посвященные всем этапам жизненного цикла, а также основным обрядам перехода. Задача состояла в том, чтобы установить, бытуют ли в данном месте определенные практики и верования, известные этнографу. Программа «Человек» отчетливо корреспондирует с тем этнографическим материалом, который попал в «Дибук». Вот, например, перечень вопросов, которые соответствуют сюжетной канве «Дибука»:

2014. Есть ли представление, что мертвые слышат, как живые, все, что им рассказывают, когда приходят к ним на могилы? <...>

2016. Знаете ли вы истории о том, как два покойника судились у раввина? <...>

2034. Не знаете ли вы историй, что душа умершего, которая не знала покоя, стала дибуком и вошла в другого человека?

2035. Что обычно говорит и кричит дибук?

2036. За какие грехи дибук входит в человека?

2037. Бывает ли, что дибук из мужчины вошел в женщину и наоборот?

2038. В кого главным образом входит дибук: в мужчину или в женщину, в старого или молодого человека?

2039. Какие средства применяют в таком случае?

2040. Бывает ли, что дибук причиняет вред человеку?

2041. Какие цадики были известны тем, что изгоняли дибуков? 82

Всего программа «Человек» включает 2087 вопросов, а не 10 000, как когда-то мечтал Ан-ский. Но ведь это только первая часть. Программа «Человек» была опубликована в начале 1915 г. Ее составители обратились к своим читателям с призывом собирать фольклор — по их мнению, перемены в еврейской жизни, случившиеся за последние полвека, грозили вымиранием народному творчеству.

Смерть каждого старика, каждый случившийся пожар, каждое новое изгнание уносит часть нашего прошлого. Исчезают прекрасные вещи. Старинные поэтические легенды, песни и мелодии скоро будут забыты. Время и пожары превращают в руины прекрасные древние синагоги, а бесценные религиозные украшения утрачиваются или продаются — как правило, неевреям. Надгробные памятники наших великих и набожных предков уходят в землю, надписи на них стираются почти подчистую. Короче говоря, наше прошлое, освященное кровью и слезами стольких невинных мучеников, исчезает и вскоре будет забыто.

Составители программы поясняют: дабы предотвратить трагедию забвения, они создали программу, охватывающую «все стороны еврейской жизни» — с ее помощью можно собрать подробную информацию о верованиях и обычаях. Амбиции Ан-ского были беспрецедентны: он был убежден, что сможет сохранить традиционную еврейскую жизнь во всей целокупности, вернуть ее, точно дибука, из мира мертвых. «После того, как весь этот материал будет собран, можно будет восстановить образ жизни еврейских национальных общин во всей полноте и представить его на обозрение в историческом контексте» 83.

Если в 1912 году Ан-ский говорил и писал о необходимости собирать материал, который вдохновлял бы художников на создание светской еврейской культуры, способной заместить религию прошлого, то в 1914 г. он все сильнее упирает на необходимость спасти то немногое, что еще сохранилось. Впечатления прошлого 1913 г. не прошли даром. В Киеве в ходе суда над Бейлисом Ан-ский убедился в том, что ни молитвы религиозных евреев, ни аргументация светских не способны доказать ложность кровавого навета. Несмотря на все усилия писателей, журналистов и адвокатов, несмотря на газетные статьи, рассказы и пьесы, на устное и печатное слово, многие продолжали распространять слухи о том, что евреи совершают ритуальные убийства. Теперь, в 1914 г., когда русская и германская армии сошлись в бою на территории черты оседлости, а власти предъявили евреям не менее тяжкое обвинение — в предательстве, Ан-скому предстояло предпринять новые героические усилия. В свое время мысль об экспедиции пришла Ан-скому после того, как сгорел его архив в Териоках. В «Историко-краеведческой программе» он написал об опасности пожаров для деревянных синагог и других материальных символов еврейской старины. В августе 1914 г. занимался куда более страшный пожар.

Глава 9

ТЯГА К КРОВОПРОЛИТИЮ

Держусь за край саней, стараюсь разглядеть сквозь мутную темь дорогу, — а в душе, в мыслях ощущение какой-то огромной нелепости: зачем плетусь я в мороз, вьюгу и тьму по чужой галицийской степи, в папахе и с шашкой?

Из письма С. Ан-ского Розе Моносзон 29 декабря (11 января) 1917 г.

В печальный праздник Тишебов, выпавший в 1914 году на 20 июля по русскому календарю и на 1 августа по западному, через три дня после того, как была объявлена мобилизация русской армии, Семен Дубнов записал в дневнике: «Ум мутится перед ужасом предстоящей резни народов, перед самоистреблением Европы». Возвращаясь с финского курорта в Петербург, Дубнов случайно встретился на железнодорожном вокзале в Або со Львом Штернбергом, и они вместе наблюдали за поездами, переполненными солдатами («пушечное мясо», подумал Дубнов), которым предстояло в ближайшее время отправиться на фронт. Солдаты кричали: «Прощайте!», а Штернберг и Дубнов отвечали: «Счастливо вернуться!» Дубнова удивило, что «старый революционер Штернберг, узник Сахалина, восторженно кричал им: счастливо!» В поезде Дубнов прочитал в газете, испытав при этом глубокий стыд, что евреи присоединились ко всеобщим изъявлениям патриотизма, даже молились о победе русского оружия перед памятником Александру III, гонителю евреев. Евреи возвращались из стран Европы и США, чтобы вступить добровольцами в русскую армию, еврейки записывались в медсестры; всего в армии служило около 500 тыс. евреев, примерно 10% от всего еврейского населения страны 1.

Одновременно Дубнов был потрясен зверствами немцев, потерями русских, пониманием того, что евреи, находясь в составе воюющих армий, сражаются друг с другом; он надеялся, что наградой за участие в войне на стороне России станет для евреев расширение гражданских прав в ней, и одновременно страшился, что дальше будет только хуже.

Постепенно, по крупицам собирая на протяжении следующих нескольких месяцев информацию, Дубнов, Ан-ский и другие представители петроградской еврейской интеллигенции выяснили, насколько ухудшилось положение евреев как в России, так и в оккупированных русской армией районах Австро-Венгрии. Самуил Гуревич, вернувшийся перед самым началом войны из Германии, был на три месяца посажен в тюрьму российскими властями. Люди, привыкшие ежедневно получать письма от находящихся за границей коллег, почувствовали себя отрезанными от мира. Свободный обмен информацией прекратился: оставалось лишь выискивать хоть какие-то сведения в подцензурной прессе и расспрашивать тех, кто вернулся с фронта. В Минске, запруженном беженцами и ранеными солдатами, информацию черпали отнюдь не из газет. Ан-ский видел это своими глазами: «Чтобы узнать новости, едут на вокзал к прибывающим из Варшавы поездам. Город живет слухами». На вокзале он услышал, что евреев, на которых смотрят как на неблагонадежный элемент, высылают из приграничных районов. В ноябре Дубнов узнал, что когда евреев из местечек Скерневице и Гродзиска заставили идти пешком 80 км до Варшавы, они воззвали о помощи к евреям — солдатам русской части, которую встретили по пути. Те плакали, но ничем не могли помочь. В ноябре в московском госпитале Ан-ский пообщался с ранеными солдатами-евреями, которые только что вернулись из окопов в Галиции — к декабрю 1914 г. она почти полностью находилась под контролем русской армии. Они рассказали ему, как встретили Йом Кипур в галицийских местечках. Перед солдатами предстали дымящиеся руины — сохранилась лишь горстка домов. Из всего населения осталось лишь несколько человек: двое в одном местечке, десять в другом — и солдаты-евреи молились вместе с ними в полуразрушенных синагогах. Ан-ский спросил: «Пробовали вы расспрашивать их, говорить с ними?» Солдат ответил: «Говорить с ними я не мог. Я мог только с ними вместе плакать» 2.

Из рассказов еврейских беженцев и солдат у Ан-ского и других петроградских евреев начала складываться картина происходившего в Галиции. Ее восьмимиллионное, этнически пестрое население состояло из 3,4 млн поляков-католиков, 3,7 млн русинов-униатов и 900 тыс. евреев. Среди галицийских русинов было много крестьян, которые неприязненно относились к более зажиточным полякам и евреям. Эти русины-«москвофилы» приветствовали приход русских в 1914 году. Российское правительство считало их русскими, не обращая внимания на языковые и религиозные отличия. Главнокомандующий, дядя царя великий князь Николай Николаевич, и начальник штаба Николай Янушкевич, оба убежденные антисемиты, видели задачу российской армии в освобождении русинов от польских, а в особенности — еврейских землевладельцев, которых они считали такими же врагами России, как и немецкую и австро-венгерскую армии. Военная статистика поделила население на группы по принципу их лояльности в военный период. Считалось, что наиболее лояльно этнически однородное население, меньшинства представляют опасность. Русские статистики еще с 1885 г. предсказывали, что в случае войны евреи предадут Российскую империю. Армейское руководство было убеждено, что не только австровенгерские, но и российские евреи являются врагами и сделают все от них зависящее для поражения Российской империи. То, что евреи, проживавшие в Австрии, пользовались гражданскими правами во всей их полноте, делало предположение об их нелояльности российской власти вполне логичным. Германское командование исходило из той же логики и выпустило призыв к российским евреям поддерживать немцев именно по причине российского бесправия 3.

В случае если Галиция оказывалась — как надеялись в правящих кругах России — под властью Российской империи, то проживавшим там евреям предстояло смириться с катастрофическим снижением статуса. В Ставке евреев называли «жидами» и исходили из того, что управление Галицией потребует решения «еврейского вопроса». Янушкевич писал: «Нам предстоит весьма трудная борьба с еврейством. Казалось бы необходимым использовать для этой цели возможности, которые даются нам военным положением». Он знал, что условия войны позволяют применять куда более жестокие методы, чем те, к которым допустимо прибегать в мирное время. Слухи об измене евреев расползались повсюду, и когда русская армия занимала галицийские города, солдаты, в особенности казаки, жгли, насиловали и грабили: подавляющее большинство среди жертв составляли евреи, хотя доставалось и полякам, и немцам 4.

Чтобы посеять страх и очистить территорию от населения, которое им представлялось опасным, командование русской армии все чаще депортировало евреев — иногда только мужчин призывного возраста, чаще вообще всех поголовно — на восток, в Россию.

Еще до того как столичная еврейская общественность получила полное представление о зверствах, которым подвергалось гражданское население в зоне боевых действий, она уже занималась организацией помощи солдатам-евреям и их семьям. 18 августа на встрече представителей петроградской еврейской общины Генрих Слиозберг предложил создать организацию помощи, и в сентябре был официально зарегистрирован Еврейский комитет помощи жертвам войны (ЕКОПО). 2 октября губернатор Петрограда Иван Толстой подписал распоряжение, дававшее комитету право на оказание помощи. Поначалу среди организаций, финансируемых русским правительством, не было таких, которые помогали евреям, однако Слиозберг убедил правительство выделить средства и ЕКОПО. В 1915 г. ЕКОПО объединил еврейские комитеты помощи, возникшие в других местах, и, с учетом международного финансирования, в августе 1914 — июне 1917 г. его общий бюджет составил свыше 31 млн рублей. Как и все официальные русско-еврейские организации того времени, ЕКОПО был тесно связан с относительно консервативным семейством Гинцбургов, однако среди его сотрудников было немало радикальных оппозиционеров, в том числе Ан-ский 5.

С конца августа 1914 года Ан-ский пытался пробраться через Минск или Киев на оккупированную русскими войсками австрийскую территорию. Он подозревал, что там срочно требуется помощь, его возмущало то, что поначалу состоятельные русские евреи не проявляли к Галиции никакого интереса. Он хотел разобраться в ситуации с галицийскими евреями, составить описание «фактов» и «событий», которые убедят в необходимости организовать помощь, а также положить конец кампании по раздуванию антиеврейских слухов, которая, по его убеждению, проводилась специально для того, чтобы спровоцировать насилие.

Он стучал во все петроградские двери, пытаясь получить разрешение на поездку на фронт. Руководители ЕКОПО относились к его планам со все большим сочувствием. 20 ноября директор ЕКОПО Генрих Слиозберг и секретарь ЕКОПО Леонтий Брамсон официально попросили Ан-ского заняться на территории оккупированной Галиции сбором сведений об экономическом положении евреев, а также налаживанием контактов с местными еврейскими организациями. Выбор кандидатуры Ан-ского представлялся совершенно логичным, причем не только потому, что он сам взялся за эту работу. Ан-ский уже имел опыт этнографической работы в соседних с Галицией Волыни и Подолии. Поскольку и он сам, и его произведения пользовались большой популярностью в среде русской интеллигенции, он мог рассчитывать на сотрудничество с либералами, руководившими официальными организациями помощи беженцам 6.

Холостой и бездетный Ан-ский охотнее, чем многие другие, был готов участвовать в этом опасном предприятии, а кроме того, ему, как журналисту, очень хотелось написать о войне.

В зоне боевых действий Ан-ский обнаружил мешанину из устрашающих слухов, апокалиптических легенд и нескончаемого насилия. Он честно пытался осмыслить ужасы войны и отличить правду ото лжи и друзей от врагов. Ан-ский как никогда раньше много и откровенно писал об антисемитских действиях и настроениях русской армии. Но даже теперь, когда российское правительство ограничило для евреев свободу передвижения и практически задушило все издания на идише^58, он мечтал о том, чтобы использовать для защиты евреев слово — для этого он создавал подробную летопись бесчинств и выступал за сионистский идеал еврея, держащего в руках винтовку.

21 ноября 1914 года, назавтра после получения письма от руководства ЕКОПО, Ан-ский отправился в Варшаву, к тому моменту переполненную выселенными евреями и беженцами. И.-Л. Перец и Я. Динезон, оставшиеся из-за закрытия еврейской печати совсем без средств к существованию (они были признательны за те 20 рублей, которые Ан-ский прислал им в начале войны), пытались помочь пятидесяти с лишним тысячам евреев, наводнивших Варшаву^59. Русское наступление на севере захлебнулось отчасти потому, что немцам стали известны планы противника. Русские солдаты были плохо подготовлены и зачастую неграмотны, им трудно было освоить системы шифрования, которые использовались для передачи телеграфных и телефонных сообщений, а потому русское командование передавало приказы «в открытую». Немецкие связисты, подключившись к линии, попросту прослушивали сообщения и докладывали обо всех шагах российского верховного командования в свой штаб. Что касается русских, то они, понятия не имея о технических проблемах своей армии, приписывали осведомленность противника шпионажу, причем чаще всего шпионами называли именно евреев. На протяжении месяца, который Ан-ский провел в Варшаве, до него постоянно доходили слухи о еврейской измене. Горничная в гостинице сказала ему, что евреи звонят немцам по телефону и говорят, куда сбрасывать бомбы; медсестра-еврейка сообщила, что директор госпиталя выгнал ее с работы, потому что евреи отправляют золото в Германию; еврея, который чихнул, когда в небе пролетал немецкий аэроплан, обвинили в том, что он подает летчику сигналы 7.

Ан-ский был убежден, что именно эти слухи и являются причиной беспощадного обращения русских солдат с еврейским населением. В то, что русские жестоки по своей природе, он не верил. В 1908 г. Ан-ский писал в «Еврейском народном творчестве», что существуют воинственные нации, но евреи к ним не относятся. Через два года, в 1910-м, он не захотел обвинить любимый им русский народ в склонности к насилию. В статье «Народ и война» Ан-ский утверждает, что если судить по русскому фольклору, то русские испытывают фундаментальную антипатию к войне. Хотя в «искусственных» солдатских песнях русский солдат бесстрашно крушит врага, которого при этом презирает, из «настоящего» фольклора видно, что «русская народная муза не вдохновляется войной. <...> Солдат, как и крестьянин, видит в войне только ее ужасы, кровь и стоны, горе и лишения». Сколько бы усилий ни прикладывали власти к распространению пропаганды, «солдат в разгар войны совершенно не охвачен яростной злобой к неприятелю». Ан-ский, как и Л. Н. Толстой, считал, что по сути своей русский крестьянин привержен ненасилию, а значит приписываемая ему агрессия и ненависть к врагу — это порождения лжи, которую распространяют безнравственные чиновники. Тех же представлений Ан-ский придерживался и в 1914 г., когда переиздал «Народ и войну» 8.

И вот теперь, находясь в Варшаве и ежедневно становясь свидетелем ненависти русских солдат к евреям, он делал все, что мог, чтобы эту ненависть объяснить. Он пытался отыскать источник «выдуманных» легенд, от которых у людей мутился разум. Он возлагал вину на издания правого толка, такие как «Новое время», имевшее сильное влияние на офицеров, а также на поляков, которые распространяли слухи о неверности евреев царю, чтобы отвлечь внимание от своей собственной неверности. Скоро антиеврейские сплетни начали доходить до Ан-ского и от его собственных знакомых — русских либералов. Писатель Виктор Муйжель, когда-то сотрудничавший, как и Ан-ский, с «Русским богатством», сказал ему, что слышал следующее: обнаружили старика-еврея, который нес через Двину беглого немца-военнопленного и 2,5 тыс. немецких талеров. Бывший священник и либерал Григорий Петров поведал Ан-скому ту же историю, только действие происходило на Висле. Через несколько недель Ан-ский подметил тревожную перемену: «Либералы начали проявлять равнодушие к страданиям евреев. Они стали внимательнее вслушиваться в лживые рассказы, а потом и повторять их в частных разговорах и даже в своих статьях». Больше всего Ан-ского потрясло то, что Василий Маклаков, один из защитников Бейлиса, заявил, что антиеврейские чувства вполне можно понять, поскольку евреи стреляли в русских солдат во Львове — Ан-ский был убежден, что история эта вымышленная. «Вот так один из умнейших русских интеллигентов подхватил идиотскую выдумку, которую распространяли определенные польские круги. Чего же приходилось ждать от остальных?» 9

Слухи об измене евреев вызвали, как и кровавые наветы, отклик со стороны самих евреев. Описывая фольклор, связанный с кровавыми наветами, Ан-ский подчеркивал оптимизм народного творчества, в котором опасные слухи опровергались «в особенно победоносном и непререкаемом виде». На протяжении всей войны он собирал еврейские народные рассказы, выдержанные в том же духе: в них евреи брали верх, поскольку в шпионаже, в котором их обвиняли, оказывались повинны поляки. В одном из рассказов евреев из Замостья обвинили в помощи австрийцам, но приговорить к смерти не успели: честные русские отвели судей к дому местного польского помещика графа Замойского. У него в подвале и была обнаружена подлинная злодейка — графиня, которая разговаривала с австрийцами по тайному телефону.

Прислушиваясь к еврейским рассказам о чудесном разоблачении слухов о шпионаже, Ан-ский размышлял про другие способы борьбы с наветами — в лживости последних он не сомневался. В январе 1915 г. он вместе с Перецем и Динезоном призвал евреев собирать сведения о том, каковы они сами и их традиционный образ жизни, как уничтожают этот образ жизни и их самих, — и тем самым хоть как-то управлять если не собственной судьбой, то хотя бы тем, как ее истолковывают. «Мы должны стать летописцами своего участия в этом процессе. Мы и вы, переживающие это прямо сейчас, должны сохранить для ближайшего и далекого будущего каждый знак, который исторический процесс ставит на нашем народе. В противном случае свидетельства наши будут беспочвенны, ни люди, ни история ничего не окажутся нам должны, а имя наше будет стерто со страницы, на которой мир записывает этот страшный и мучительный процесс для прославления в лучшие времена». В этом «Призыве к сбору материалов о Мировой войне» отчетливо звучит отчаяние авторов: «Наш враг не остановится ни перед чем: нет таких средств, которые не оправдывали бы очернение имени евреев». Ранее Ан-ский критиковал Яцкана за слишком рьяную защиту евреев, но теперь такая защита была необходима. Перед лицом антиеврейских слухов и порождаемых ими человеческих страданий писатели призывали евреев воспользоваться правом писать о самих себе, чтобы в какой-то момент — если не сейчас, так в будущем, — правда восторжествовала над ложью. И как когда-то евреи откликнулись на призыв Ан-ского собирать этнографические материалы, так и теперь они не остались глухи к призыву присылать ему материалы о войне. Его военный архив включал в себя 1371 документ: письма об «административной высылке» в Сибирь евреев, которые летом 1914 г. отдыхали на курортах Германии, копии декретов и армейских циркуляров с нападками на евреев, свидетельства об арестах, официальные письма о взятии заложников, копии рапортов тайной полиции, разоблачения, материалы военных трибуналов, доклады о вынесении смертных приговоров. Случалось, что те же люди, которые собирали для него этнографический материал, например писатель Аба Лев, слали ему сообщения об издевательствах над евреями в военное время 10.

В течение месяца, проведенного в Варшаве, Ан-ский стучался в самые разные двери, пытаясь выполнить возложенную на него ЕКОПО задачу и прорваться в зону боевых действий. Он хотел, чтобы его приписали к одной из благотворительных организаций, которыми руководили Всероссийский союз городов (ВСГ) и Всероссийский земский союз (ВЗС) — обоим с самого начала войны было разрешено печься о раненых «под шапкой» российского Красного Креста. Среди руководителей этих организаций было много русских либералов, чаще всего — кадетов, с которыми у Ан-ского имелись личные связи. Оба союза работали в тесном сотрудничестве с военным командованием — оно было радо, что благотворители обеспечивают бойцов баней и чистым бельем, а также оказывают медицинскую помощь. Однако платой за тесные взаимоотношения с военными властями стало попустительство в области антиеврейской политики, многие руководители ВЗС и ВСГ обязались не брать евреев на работу в прифронтовой зоне 11.

Ан-ский стал работать на ВЗС в Варшаве в надежде завести связи, которые помогут ему попасть в Галицию. После бесконечных отказов начальник одного из отделений ВЗС наконец-то согласился взять его на работу: это был кадет, депутат Думы и писатель Игорь Демидов — вместе с женой они руководили санитарным отрядом. Демидов попросил Ан-ского сопроводить груз лекарств и перевязочных материалов на запад, из Москвы через Броды, где этот груз понадобится перегрузить с поезда, рассчитанного на широкую российскую колею, на поезд для узкой австрийской колеи до Тарнова в глубине Галиции, на самом краю оккупированной русскими территории.

Получив в январе 1915 года это задание, Ан-ский сразу же бросился обратно в Петроград, чтобы поделиться с руководством ЕКОПО своими впечатлениями от Варшавы. По его глубокому убеждению, помощь нужно было оказывать с таким расчетом, чтобы, по возможности, перевести беженцев на самообеспечение. Для надзора за ее раздачей нужно было направить в Варшаву двух-трех человек. Кроме того, в Варшаве необходимо было открыть русскоязычную газету, которая противостояла бы антиеврейским слухам 12.

Когда груз Демидова отбыл из Москвы в Гомель, Ан-ский сел в поезд до Киева, где барон Владимир Гинцбург выдал ему три тысячи рублей для раздачи галицийским евреям. Ан-ский рассчитывал встретить груз в Радзивилове и сопровождать его оттуда дальше.

К тому моменту, когда Ан-ский отбыл в Галицию, карательная политика российской армии в отношении евреев ужесточилась еще больше. Янушкевич приказал массово выселять евреев из прифронтовых районов, еще сильнее обострив ситуацию с беженцами в Галиции и создав логистический кошмар для самой русской армии — и без того ненадежные линии коммуникации и обеспечения оказались забиты беженцами и насильственно выселяемыми. Свидетельства об антиеврейской деятельности военных встречались повсюду. Американский журналист Джон Рид, который проехал по Галиции весной 1915 г., видел разрушенные деревни «черные от пожарищ — особенно те, где раньше жили евреи. Они несли на себе следы сознательного уничтожения — боев здесь явно не было: вывороченные двери, выломанные окна, повсюду обломки нехитрой мебели, разорванная одежда». Ближе к границе Ан-ский мог наблюдать то же самое в местечках на российской территории. В начале войны казачий батальон, стоявший под Радзивиловом уже 12 лет и поддерживавший теплые отношения с горожанами, внезапно вошел в город, чтобы грабить и разорять еврейские лавки. Ан-ский выяснил, что несколько сотен евреев — подданных Российской империи — укрылись от казаков в синагоге. «Казаки хотели ворваться туда, но один христианин, кажется, сторож, вышел, заслонил грудью дверь и стал укорять казаков, что они нападают на беззащитных бедняков» 13.

Ан-ский прибыл в Радзивилов 16 января; с этого момента он, вместе со своим спутником-юристом, начал по несколько раз в день ходить на станцию в надежде отыскать медикаменты, отправленные Демидовым. После пятидневных расспросов выяснилось, что груз задержан между Здолбуновом (под Ровно) и Бродами. 21 января 1915 г. груз отыскали в Озерянах и доставили в Броды. Через неделю его удалось отправить в Дембицу, неподалеку от Тарнова. На открытой платформе, загруженной медикаментами, Ан-ский 31 января прибыл в Волю-Жендзинску, пригород Тарнова. На то, чтобы груз, отправленный Демидовым, преодолел 400 км от Ровно до Тарнова, потребовалось 15 дней и все дипломатические способности Ан-ского. Но даже и это можно было считать достижением, учитывая, какой хаос царил в обеспечении прифронтовой полосы. Тогда же у Джона Рида ушло 14 часов на то, чтобы проехать 70 км. Он видел «батальон, на целый день застрявший на запасных путях без питания, при том, что немного дальше в огромных палатках портились тысячи порций еды, предназначавшихся так и не явившимся военнослужащим. Нетерпеливо посвистывали паровозы, дожидаясь, когда освободятся пути... Было общее ощущение того, что могучие силы бездумно кидают то туда, то сюда, ощущение всеобщего безразличия и грандиозного расточительства». Джон Рид встретил в поезде офицеров, которые разыскивали 17 млн мешков с мукой — они затерялись где-то между Киевом и Тернополем 14.

Так же как Джона Рида, Ан-ского раздражала неразбериха на прифронтовых железных дорогах, однако он рад был возможности поговорить с другими пассажирами. Несмотря на боязнь шпионажа, все высказывались без обиняков. За 15 дней перевозки демидовского груза Ан-ский успел пообщаться с солдатами и медсестрами, с врачами, которых знал в Швейцарии еще студентами, с людьми, с которыми общался по ходу этнографических экспедиций, со старым крестьянином из-под Уфы, который безуспешно пытался доставить на фронт вагон подарков, собранных в его приходе; с двадцатью четырьмя евреями-заложниками, которых в неотапливаемом вагоне депортировали из местечка в Галиции — куда именно, не знали ни они, ни их конвоиры; со священниками, которые рассуждали, происходит ли слово «жид» от слова «Иуда»; с офицером, который откровенно поведал о своем страхе получить от собственных солдат пулю в спину, и с еще одним офицером, который сказал, что у русской армии три врага: «вша, немцы и наши генералы» 15 .

В поезде всегда можно было прикинуться кем-то другим. Как и персонажи «Крейцеровой сонаты» Толстого и «Железнодорожных рассказов» Шолом-Алейхема, Ан-ский выслушивал людей, которых, казалось, поезда особенно располагали к откровенности. Работа на Демидова дала ему доступ на территорию, оккупированную русской армией: в середине февраля он достиг договоренности с еще одним русским либералом, князем Павлом Долгоруковым, директором отделения ВСГ в Тарнове, что поедет в Галицию за жизненно необходимой сапожной кожей 16.

Выданные Долгоруковым документы предоставили Ан-скому свободу передвижения и возможность узнать о положении евреев. Он, по сути, жил теперь под чужой личиной, понятия «принадлежности» и «лояльности» ощущались им с особой остротой. Он знал: вне зависимости от того, предавали русские евреи свою страну немцам или нет, многие из них были тесно связаны с немецкой культурой. 20 января он случайно встретился со своим старым другом Константином Рабиновичем, который теперь служил в должности военного врача. Рабинович рассказал, что несколькими неделями раньше, когда его подразделение стояло в Пруссии, они заметили немецкого офицера, который шел к ним с белым флагом в руках — было ясно, что он хочет что-то сказать. Поскольку Рабинович оказался единственным офицером, который говорил по-немецки (как и большинство врачей-евреев, он в свое время учился в Германии), он вызвался переговорить с немцами. Как оказалось, те предлагают следующее соглашение: если русские не будут открывать огонь во время немецкого Рождества, то немцы не будут стрелять во время православного. Немецкий офицер, с которым он говорил, пригласил его к себе на Рождество: «Мы вам завяжем глаза, приведем к нам. Проведете с нами вечер очень хорошо. Потом доставим вас обратно». Рабинович признался Ан-скому, что у него было «жгучее желание» согласиться, однако ему не разрешили 17.

Многие русские евреи, как и Рабинович, свободно общались с немцами; кроме того, всем было известно, что к западу от российской границы с евреями обращаются лучше. В ноябре 1914 г. Дубнов писал о «германофильстве» евреев, Ан-ский же настаивал на том, что все слухи о евреях-изменниках — ложь. Себя самого он изображал даже более русским, чем армию, которая использовала имена великих русских писателей в самых низменных целях. В Галиции он видел, как в одном местечке за другим русские солдаты сначала жгли дома, а потом приколачивали к стенам руин металлические таблички, переименовывая улицы в честь Пушкина, Гоголя, Лермонтова. «Цинизм переименования этих страшно изувеченных улиц в честь светочей русской культуры от победителей ускользал; они не понимали, какое оскорбление наносят памяти наших великих русских писателей. Таблички производили почти то же впечатление, что и иконы, которые христиане выставляли в окнах во время погромов» 18.

Во время странствий по Галиции Ан-ский стал свидетелем страшных сцен. Однажды он провел утро в домишке портного в Тарнове, болтая с хозяином, который чинил ему шинель. В обед он услышал грохот — оказалось, что в домик портного попала бомба, его подмастерье, невестка и племянник погибли. В тот же день в госпитале Ан-ский увидел второго, выжившего племянника портного — руки у него были перевязаны, он не понимал, где находится, что случилось с его матерью и братом. Ан-ский забрал брошенного ребенка к себе в комнату, накормил, уложил спать, потом отыскал его родственников. Он тоже чувствовал, что жизнь становится непостижимой: «Держусь за край саней, стараюсь разглядеть сквозь мутную темь дорогу, — а в душе, в мыслях ощущение какой-то огромной нелепости: зачем плетусь я в мороз, вьюгу и тьму по чужой галицийской степи, в папахе и с шашкой?» «Нет дров, — отмечает он в своем дневнике, — нет в городе сахара к чаю, но вчера был кинематограф». В жизни оккупированной Галиции, как и в фильме, один эпизод стремительно сменялся другим. Утром 8 февраля 1915 г. он осмотрел оскверненную синагогу в Тухове, которую русские солдаты разгромили и превратили в уборную. В тот же вечер он слушал пение солдат полковника Нечволодова и отметил по поводу одного из них, Хаюта, недавно крестившегося: «Конечно, этот выкрест не мог отказать себе, чтобы не покривляться насчет евреев» 19.

Прекрасно сознавая, что именно русская армия ответственна за разрушение еврейской жизни в Галиции, Ан-ский, тем не менее, сохранял свою исконную веру во врожденную доброту русского крестьянина. Русских солдат он описывал как «славных малых», сочувствовал их страху, восхищался их мужеством и поднимал тосты вместе с их офицерами. В солдатах он прежде всего видел ни в чем не повинных землепашцев, которых обманом заманили на войну, однако с сочувствием выслушивал и офицеров. Ан-ского коробило, когда русские повторяли антиеврейские слухи — это часто случалось в поездах. В один из моментов, когда у него было плохо на душе, он вообразил себе: крестьяне разных национальностей, сорванные войной со своих мест, когда-нибудь объединятся в труде и в радости и «припомнят своего соседа, еврея, который никогда против них не сражался, не убивал их братьев, они все равно скажут в один голос, что именно “жид” ответственен за всеобщие несчастья» 20.

Тем не менее Ан-ский никогда не утверждал, что все русские — антисемиты.

Да и евреев ему доводилось встречать самых разных. Он слышал про солдат-евреев, которые участвовали в погромах, но слышал и про тех, которые помогали галицийским евреям, распределяя финансовую помощь. Один такой солдат, Срулик Вайсброд, так активно помогал евреям из Сухостава, что галицийские евреи уверовали, будто он — скрывающий свое истинное лицо пророк Илия. Однако те люди, которые были ближе Ан-скому по культурному уровню, военные врачи-евреи, демонстрировали, за редким исключением «пугающее равнодушие к своим братьям-галицийцам... некоторые даже скрывали свое еврейство и проглатывали всю антиеврейскую ложь и оскорбления, которые слышали». С кем бы Ан-ский ни встречался, с христианами ли, с евреями, представителей низших классов он всегда судил не слишком строго, зато к высшим классам относился с подозрением, отмечая, что, даже в положении беженцев, бывшие состоятельные галицийские евреи ожидают, что с ними будут обращаться лучше, чем с их соседями-бедняками 21.

Общаясь с русскими солдатами и своими коллегами — сотрудниками благотворительных организаций, Ан-ский пытался разобраться в том, кому можно доверять по части сведений о галицийских евреях, а кто просто верит слухам. В июне 1915 г. он так отозвался о медсестре Александре Кистяковской, которая руководила Первым летучим отрядом Государственной думы: «Это редко интеллигентная, серьезная и симпатичная женщина. Она все 10 месяцев работала без устали на передовых позициях, прошла туда и обратно весь крестный путь и теперь, совершенно измученная, едет отдохнуть». Он призывает Сологуба и Чеботаревскую познакомиться с ней и выслушать ее рассказ о Галицийской кампании, хотя и не может поручиться за ее полную откровенность: «Мне не пришлось говорить с нею специально о евреях, очень возможно, что она, как принадлежащая к высшей аристократии по происхождению, (кажется) заражена антисемитизмом. Но она производит впечатление слишком честного и порядочного человека, чтобы говорить неправду. А больше и не надо» 22.

Ан-ский честно признает, что Кистяковская, возможно, антисемитка. Всю свою жизнь этот народник верил в то, что русские, в большинстве своем, благорасположены к евреям, а во всех проявлениях враждебности к евреям следует винить правительство и его политику, а не народ. В Галиции он начал понемногу отходить от этого убеждения. Он по-прежнему связывал антисемитизм с действиями властей и был уверен в том, что если Кистяковская и придерживается антисемитских взглядов, то только по причине своего аристократического воспитания, однако его желание выяснить, как она на самом деле относится к евреям, показывает, что в нем нарастали опасения, как бы люди, которым он доверял, не оказались его врагами.

Зимой и весной 1915 года, продолжая разбираться в ситуации с галицийскими евреями, Ан-ский совершил несколько поездок в Киев и Петроград, чтобы собрать там деньги для пожертвований в Галиции. В середине февраля он взял с собой в такую поездку экземпляр плаката, который развешивали в Тарнове военные власти. Там было написано, что евреи — изменники, поэтому некоторые из них взяты в заложники. Ан-ский хотел всенепременно донести до евреев в столицах весть о тяжелейшем поло-

жении в Галиции, хотя и сомневался в том, что заступничество влиятельных евреев как-то смягчит политику российских властей. Он был убежден, что ни военные, ни гражданские власти не верят слухам об измене; они просто цинично распространяют эти сплетни, чтобы лишить евреев аннексированной Галиции гражданских прав.

В мае 1915 года в армейской газете «Наш вестник», а также в «Правительственном вестнике» появились статьи о наглом предательстве евреев из литовского местечка Кужи. Якобы они еще до прихода русских войск спрятали у себя в подвалах немецких военных, а потом по команде подожгли местечко со всех сторон. Все местные жители, принимавшие участие в этом вероломстве, предстали перед трибуналом, зачинщиков сослали в Сибирь. Историю подхватили другие газеты. В результате три депутата Государственной думы поехали в Кужи разбираться. Выяснилось, что в Кужах проживает всего шесть еврейских семейств, причем все они, кроме одного, ютятся в домишках без подвалов. В единственном еврейском подвале в Кужах просто невозможно было спрятать столько немцев, чтобы они уничтожили целый русский полк. Более того, все евреи покинули Кужи накануне немецкого наступления. В брошюре, опубликованной Американским еврейским комитетом, пояснялось: «Ни один еврей не был в Кужах предан суду, признан виновным и казнен; короче говоря, вся эта история сфабрикована от начала до конца» 23.

Случай в Кужах стал доказательством того, что правительство распространяет лживые слухи о евреях, причем они начинают вызывать недоверие как в России, так и за рубежом.

Осенью 1914 года Ан-ский переживал из-за того, что русские интеллигенты повторяют слухи о предательстве евреев, его расстраивало, что русские евреи не проявляют солидарности с евреями Галиции. Однако через год ситуация переменилась. Весной 1915 г. Янушкевич начал массовое выселение евреев из городов и местечек Северо-Западного края: 200 тыс. евреев из Ковенской и Курляндской губерний получили распоряжение немедленно покинуть свои дома и были насильственно выдворены на восток. Перспектива появления новых масс еврейских беженцев во внутренних губерниях повергала гражданские власти в ужас. Весной и летом 1915 г. общественное мнение повернулось против армейского командования и его действий. Евреи и неевреи, чьи точки зрения в мирное время различались, теперь единодушно разоблачали слухи. Социал-сионисты, Бунд и Американский еврейский комитет публиковали материалы, опровергающие выдумку про Кужи. В августе этого же года депутат Государственной думы меньшевик Николай Чхеидзе выступил в Думе с открытой критикой правительственной газеты, напечатавшей лживые сведения про евреев из местечка Кужи. Русские и еврейские интеллигенты постоянно выступали против антиеврейской клеветы. В марте 1916 г. группа думских депутатов-кадетов, среди которых были не только еврей Фридман, но и Милюков с Маклаковым (он когда-то повторял слухи о евреях, стрелявших во Львове по русским войскам), жестко раскритиковала полицию за распространение слухов о том, что евреи способствуют инфляции. Депутаты сочли преступлением полицейский документ, натравливающий одну часть населения на другую 24.

В прифронтовой полосе евреи все больше страдали от армейской практики взятия заложников и массовых депортаций. В это же время Ан-ский начал замечать сдвиг в общественном мнении российских столиц. Вернувшись в Петроград в мае 1915 г., он услышал новые слухи об измене — русских немцев, генералов, царицы, но не об измене евреев. У Ан-ского накапливалось все больше подтверждений его веры в порядочность русской интеллигенции. Еще осенью 1914 г. некоторые русские интеллигенты выражали свое несогласие с массовыми антисемитскими заявлениями в прессе. В ноябре 1914 г. Леонид Андреев опубликовал в журнале «Утро России» статью «Первая ступень», в которой утверждал, что, издеваясь над евреями, русские выставляют себя варварами. «Да, мы еще варвары <...> мы еще темный страх для Европы, неразгаданная угроза ее культуре, но мы больше не хотим ими быть <...> Еврейской трагической любви к России соответствует наша столь же трагическая в своей верности и неразделенности любовь к Европе, — ведь мы сами евреи Европы, наша граница — та же черта оседлости нашей, своеобразное российское Гетто <...> вот та кара, которою справедливая жизнь мстит русским за страдания евреев!» Хотя Ан-скому случалось неодобрительно отзываться о рассказах и пьесах Андреева, он дружил с ним и с его семьей. Когда в феврале 1915 г. Ан-ский уезжал из Петрограда, сестра Леонида Андреева, Римма, попросила Ан-ского передать деньги брату писателя Андрею Андрееву — тот служил офицером в Галиции. Ан-ский разыскал Андрея и выслушал от него рассказ о том, с какой жестокостью его командир выполнял приказы о взятии евреев в заложники 25.

Ан-ский полнее, чем любой другой русско-еврейский писатель его поколения, воплощал в себе то, что Леонид Андреев называл «трагической по своей верности любви евреев к России». Честно пытаясь переубедить русского читателя, с подозрением относившегося к евреям, Андреев писал в том же ключе, что и Ан-ский, с той же верой в силу слова.

К концу года с критикой правительственной антиеврейской политики выступили и другие видные русские писатели. Горький, Сологуб и Андреев, занимавшие противоположные эстетические позиции, в декабре 1914 г. вместе встали во главе Русского общества для изучения еврейской жизни, которое также часто называли Лигой борьбы с антисемитизмом. В марте 1915 г. Дубнов посетил одно из собраний Лиги, на котором председательствовал «ветеран революции» Николай Чайковский, а в зале находилась пожилая Вера Засулич. Дубнова впечатлило то, что русские писатели сказали «много смелого» в защиту евреев. Общество стало известно прежде всего тем, что в 1915 г. выпустило сборник «Щит», в который вошли произведения целого ряда русских писателей, высказывавшихся в защиту евреев 26.

В своих рассказах, стихах и статьях эти писатели изображали евреев как российских подданных, невинных детей и стариков, честных солдат и медсестер; они клеймили антисемитизм и жестокое обращение с евреями в прифронтовой зоне.

Ан-ский тоже защищал евреев в своих статьях для газет «День» и «Речь» (некоторые из этих статей пострадали от цензуры). Пресса на идише была запрещена, поэтому во время войны Ан-ский почти не публиковался на этом языке. В 1915 г. он вчерне написал по-русски одну статью о войне. В январе 1916 г. текст попал в руки полиции, та сочла, что описание «переполнено явно невероятными примерами зверства русских солдат и героизма евреев и вообще проникнуто враждебным России специфическим еврейским духом» 27.

В 1917-1920 гг. Ан-ский переработал свой написанный по-русски военный дневник, равно как и собранные в этот период многочисленные документы, в трехтомные мемуары на идише «Уничтожение евреев Польши, Галиции и Буковины, из дневника 1914-1917 годов» (изданы посмертно в 1920 г.) — это произведение больше известно под названием «Гибель Галиции».

Во многих своих произведениях военного периода Ан-ский анализировал причины жестокого обращения военных с евреями, ссылаясь на два знаковых случая: погромы в Бродах и во Львове в начале войны. Броды — торговый галицийский город у самой границы, в восьми километрах от Радзивилова, на российской территории, неподалеку от многих местечек, в которых Ан-ский побывал в 1913 году 28.

Две трети из 17 тысяч жителей Бродов составляли евреи. 14 августа 1914 г. казачий патруль вошел в Броды и обнаружил, что австро-венгерская армия покинула город. После этого русские обстреляли Броды, разрушив здание одного из банков. Несколько дней спустя казаки вернулись в город и принялись систематически грабить и жечь дома евреев, не давая им при этом вынести имущество. Это было представлено как наказание. Будто бы, когда русские в первый раз вошли в город, один из офицеров был убит снайперской пулей, выпущенной из окна гостиницы. Оказалось, что стреляла еврейка, дочь владельца гостиницы. Ее в отместку убили, а вместе с ней и еще восьмерых евреев.

История про еврейку, стрелявшую из окна гостиницы, звучала неправдоподобно. Советник по правовым вопросам дипломатической канцелярии при Верховном Главнокомандующем Владимир Грабарь скептически записал в дневнике, что на самом деле конфликт, скорее всего, вспыхнул потому, что офицер оказывал еврейке неуместные знаки внимания. Военные власти вообще не нашли никаких доказательств стрельбы, никаких докладов о гибели офицера в тот момент, когда она якобы произошла, не поступало. Тем не менее, когда армейские власти завершили расследование, эта история была опубликована в газете «Русское слово». Похожая история произошла в столице Галиции Львове. Один из свидетелей описывает ее так: однажды после полудня посреди еврейского квартала прозвучал выстрел.

Тут же стрельба началась по всему городу. Погибло 17 евреев и двое христиан, было разрушено два еврейских дома. Сразу после погрома были взяты еврейские заложники. После этого в газете «Прикарпатская Русь» появилась заметка о толпе евреев, стрелявших во Львове в русских солдат 29.

Перерабатывая свои военные записи в книгу, Ан-ский взял бродский и львовский погромы за два обрамляющих события, на протяжении всего текста он снова и снова возвращается к мысли, что и тот, и другой были якобы спровоцированы одним-единственным выстрелом. Когда Ан-ский сопровождал груз, посланный Демидовым, ему пришлось проехать через Броды, и он смог расспросить выживших очевидцев погрома. Как и в случае с белостокским погромом, расследованием которого он занимался в 1906 г., Ан-ский пришел к выводу, что вспышка насилия была заранее спланирована властями, а потом инициирована провокатором. По мнению Ан-ского, историю про девушку, стрелявшую из окна, власти выдумали, чтобы оправдать погром в Бродах, поскольку на тот момент люди еще не привыкли к зверствам военных. Впоследствии похожие выдумки про девушек, стрелявших из окон, распространялись накануне других погромов в Галиции 30.

По ходу следующих нескольких месяцев Ан-ский обсуждал бродский и львовский погромы со многими людьми. Он обрадовался, узнав, что Демидов не верит слухам — тот сказал: «Я прекрасно понимаю, что это значит, когда почти в каждом городе девушка-еврейка стреляет из окна в русского военного, причем стреляет именно из того дома, где есть богатые магазины и квартиры» 31.

Возможно, особый интерес Ан-ского к истории двух этих погромов проистекал из сильного впечатления, которое произвели на него разрушенные Броды — первый город Галиции, который он увидел. Однако не исключено, что причиной стал вывод, к которому он пришел как фольклорист: повторяющиеся легенды имеют особую значимость. Эти погромы и связанные с ними легенды превратились для него в своего рода лакмусовую бумажку, с помощью которой он отличал русских вроде Маклакова, введенных в заблуждение военной пропагандой, от русских вроде Демидова, все еще способных распознать, где правда, а где ложь.

Как и Исаак Бабель, который впоследствии напишет о военном походе по тем же местам в рядах Первой конной армии, Ан-ский был евреем, умевшим сойти за нееврея, — это было полезно с житейской точки зрения, но доставляло психологический дискомфорт. Как и все сотрудники Земского союза, он ходил в военной форме цвета хаки. Слиозберг вспоминает: «Высокий, но сутуловатый, Ан-ский, с лицом, отражавшим невозмутимое благодушие, превратился по наружности в офицера русской армии». Поскольку его принимали за русского офицера, а не за еврея, его собеседники часто позволяли себе антисемитские высказывания. Иногда он решал «притворяться» и дальше, чтобы лучше понять, что происходит, но потом писал, что из-за этого решения чувствовал себя «таким обиженным и подавленным, будто бы совершил кражу»; впрочем, довольно часто он не выдерживал притворства. Одному пожилому профессору в поезде он бросил: «Вы распространяете слухи; вы сплетник!» То, как Ан-ский анализирует в воспоминаниях о войне свои чувства, придает книге особую мощь. Как отметил в своей рецензии в 1921 г. историк Янкев Шацкий, сила «Гибели Галиции» состоит в изображении отношения русских к евреям и в освещении сложных переживаний автора, «субъективного взгляда еврейского интеллигента» 32.

Если сравнивать опубликованные воспоминания Ан-ского с его военными письмами и дневниками, становится ясно, что в опубликованном варианте двойственная самоидентификация автора и с жертвами насилия, и с их гонителями упрощена за счет придания ей нарративной формы. В воспоминаниях автор меньше симпатизирует русской армии, чем в дневнике, его сильнее возмущают издевательства над евреями. Впрочем, несмотря на то, что Ан-ский в окончательном варианте мемуаров приглушил свои симпатии к русским, сам отбор материала призван подчеркнуть сходство между галицийскими евреями и русскими солдатами. Автор не только разоблачает антиеврейские слухи, но и анализирует мотивы тех, кто их распространяет. Сами слухи он рассматривает то как пропаганду, создававшуюся в определенных целях, то как фольклор, зарождающийся естественным образом в определенных обстоятельствах. Он подчеркивает искренность людей, которые передавали ему фантастические россказни про евреев: например, один русский врач настаивал на том, что суд над Бейлисом проходил под тайным контролем садагорского ребе. Ан-ский не сомневался в том, что «этот пожилой, образованный русский искренне верил в это идиотскую сказку» 33.

Больше многого другого Ан-ского занимали апокалиптические легенды о тайных знаках. Чтобы хоть как-то осмыслить разгул насилия, собеседники Ан-ского включали современный момент в более пространный сюжет, который завершался концом времен и рождением лучшего мира. Ан-ский заинтересовался апокалиптическими текстами задолго до Первой мировой войны. Начиная с 1911 г. он постоянно возвращался к рукописи своего сочинения «Десять знамений Мессии», представлявшего собой переработку еврейской апокалиптической книги «Сефер Зэрубавэль» («Книга Зоровавеля», VII в.). Ан-ский перевел два библейских апокалиптических фрагмента: Иезекииль, 34 и Исаия, 6 на русский язык, а в декабре 1914 г. написал статью «Книга знамений (еврейский апокалипсис)» 34.

Находясь в прифронтовой зоне, Ан-ский часто подмечал в рассказах своих собеседников апокалиптические мотивы. Этнограф, который недавно путешествовал по черте оседлости, отыскивая предания и артефакты, увидел в прифронтовой зоне пространство для изучения человеческой природы и общества. Чаще всего попадались истории о сокрытии и последующем обнаружении: русские и поляки рассказывали про евреев, которые прятали золото в пустых гробах и в тушках гусей, а немцев — в мешках; в еврейском фольклоре польские и немецкие шпионы скрывались в подвалах, переодевались евреями или поливали ядом овес на гумне. И евреи, и русские рассказывали про разоблачение и наказание злодеев — иногда это были поляки, пытавшиеся переложить свою вину на евреев, иногда — генералы или члены царской фамилии, оказавшиеся изменниками.

Попадались и откровенно мессианские сюжеты. В Хоросткове кантор рассказывал Ан-скому истории о приходе Мессии. Была среди них и такая: когда ребе Исроэл из Ружина был арестован, один из его последователей выразил надежду на то, что страдания ребе — это знак скорого начала мессианской эпохи. Когда ребе освободили, этот хасид расстроился: «Я был уверен, что наш ребе и есть Мессия. Когда его арестовали, я очень обрадовался и подумал, что вот-вот начнутся страдания, предшествую-

щие приходу Мессии. И я сказал себе: “Пусть нарыв прорвется! Пусть прорвется!” Только нарыв не прорвался. Ребе освободили, все опять, как было. И с чего мне радоваться?» С точки зрения этого хасида, человеческие страдания объяснимы, если представить их себе как часть последовательности событий, ведущих к наступлению мессианской эры. Русский кучер-старовер пересказал Ан-скому пророчество, которое предсказывало, что после войны будет голод, а потом настанет «очень урожайный год, только когда дойдет дело до жатвы, станет ясно, что все колосья состоят наполовину из крови, наполовину из песка, и после этого погибнет вторая половина людей». Ан-ский слышал эту историю в ноябре 1916 г. в Москве, однако в воспоминаниях анахронично пересказывает ее, обсуждая настроения в Петрограде в мае 1915 года 35.

Впрочем, как правило, Ан-ский подчеркивает, что фольклор зарождается в определенное время как отклик на определенные явления — в этом он был верен фольклористической школе, сформировавшей его научные взгляды.

Ан-ский вспоминал о встрече с образованным человеком, который тоже надеялся на то, что вызванные войной разрушения поспособствуют приходу новой, лучшей жизни. В конце января, вскоре после приезда в Галицию, он встретил в поезде «молодого офицера с умным лицом» — тот рассказал, что раньше вел жизнь рассеянную и изнеженную, но, случайно прочитав трактат Л. Н. Толстого «В чем моя вера?», стал другим человеком, сторонником ненасилия и вегетарианства. Ан-ский, на которого толстовская теория непротивления злу насилием тоже оказала сильное влияние, поддел офицера:

— И все же вы едете на войну и убиваете людей, — сказал я. < ...>

Некоторое время он сидел с опущенной головой, глубоко уйдя в свои мысли. А потом произнес, тихо и медленно, с глубокой убежденностью:

— Война — это другое дело. Эта война обновит мир, смоет с людей всю грязь. Ради такой цели не жалко принести самую тяжелую жертву. 36

Вскоре после этого Ан-ский встретился с Демидовым и его женой Екатериной («женщина очень интеллигентная, образован

ная, жизнерадостная, активная, краснощекая, совсем не подходит для мистика. А она оккультистка, теософка»). Как многие добровольцы, эти двое были аристократами, испытывавшими потребность служить беднякам и крестьянам и подражать их образу жизни: «Все эти титулованные молодые люди и женщины держались совсем просто... ели ту же снедь, что и солдаты, теми же деревянными ложками». Мистик и юдофил Демидов «почти слово в слово повторял» то, что сказал в поезде офицер-толстовец, — Ан-ский и на этот раз прореагировал со скепсисом: «Вот уже три месяца как я нахожусь в самой гуще войны. За это время перевидал многих военных. Видел людей, не раз ходивших в бой, смотревших смерти в лицо, убивавших других и получавших ранения. Но я не видел среди них ни одного “обновленного человека”. <...> Нет, Игорь Платонович, через кровопролитие людям не обновиться». Демидов молча выслушал его, а потом спросил: «А как вы можете доказать, что кровопролитие — грех, а не акт высочайшего героизма?» Ан-ский пишет: «Способность войны к “очищению человечества” и “обновлению душ” проявилась в погромах и прочих зверствах. Встречаясь с военными и с представителями благотворительных организаций, я видел, что даже они дичают с каждым днем и утрачивают нравственные основы» 37.

Ан-ский дистанцировался от тех, кто стремился видеть в кровопролитии военного времени некую исконную ценность как для отдельных людей, так и для всего человечества. Он считал себя одиноким голосом разума среди всеобщего безумия и кровожадности, человеком, который не позволит никакой философской фантазии затмить реальность человеческих страданий. Но в то же время его не оставляло его обычное желание постичь смысл человеческих поступков, и он писал:

Я не раз замечал, что те офицеры, которые принимали непосредственное участие в боевых действиях, встречались лицом к лицу с противником, проливали кровь и смотрели смерти в глаза — эти офицеры ведут себя с каким-то... мистическим спокойствием. Говорят тихо, медленно, не теряя хладнокровия. Сразу видно, что эти люди отличаются от других, они постигли некую великую истину, которая и придает им это спокойствие. Мне пришло в голову, что именно они-то и прошли через то «обновление», о котором говорил Демидов. Позже я пришел к другому заключению... У человека есть характерная

черта, которая передается из поколения в поколение, еще с тех пор, когда человек был зверем: это непреодолимая тяга к кровопролитию. Кто знает, не присуща ли эта тяга человеку изначально, не мучает ли она его и не нервирует ли, — так, что он вынужден постоянно ее смирять? И, возможно, странное спокойствие людей, проливших кровь, проистекает именно из того, что они удовлетворили эту тягу к кровопролитию? Эта мысль меня ошеломила. Однако, чем больше я встречался с боевыми офицерами, тем отчетливее убеждался в том, что мысль эта далеко не беспочвенна... 38

Позднее Ан-ский признал, что и сам иногда испытывал ту же тягу к кровопролитию, которую видел в военных. Попав в Черновицы, почти не затронутые войной, он почувствовал непонятное недовольство: «Я испытал странное, пугающее чувство: поймал себя на том, что мне не хватает сожженных, изувеченных домов и лавок. Мои глаза инстинктивно отыскивали их. А дома с целыми окнами, открытые лавки, спокойные улицы — эта повседневная жизнь показалась мне ненормальной! Впоследствии я узнал, что людям, много времени проведшим на войне и повидавшим изувеченные трупы и реки крови, тоже их не хватает. Повседневная жизнь кажется им пресной и ненормальной... без стонов и без криков...» 39

Собственная реакция помогла ему понять чувства солдат, для которых зрелища и звуки войны стали привычными.

Нечто подобное он испытал позднее в Хоросткове, где встретил букиниста Липе Швагера: его книжная лавка погибла во время погрома. Швагер был родственником и последователем копычинского ребе. Он рассказал Ан-скому, что когда ребе, находясь на отдыхе в Гамбурге, услышал, что русские вошли в Галицию, он попросил Швагера съездить в Копычинцы и спасти два ценных старых письма — одно написанное Бал-Шем-Товом, другое за его подписью. Швагер поехал в Копычинцы, отыскал письма, положил их в металлическую шкатулку, закопал ее у ребе в подвале и тут же уехал. Несколько месяцев спустя он вернулся в Копычинцы, вырыл шкатулку и обнаружил письма в целости и сохранности — вот только с того, которое было написано Бал-Шем-Товом, таинственным образом исчезли все буквы. Швагер показал Ан-скому эти письма и сказал: «Говорят, что буквы исчезли от сырости и их можно восстановить химией. Но мы, хасиды, смотрим на это иначе... иначе». Глядя на письмо, Ан-ский написал: «Я помню обрывок Десяти Заповедей, который обнаружил в оскверненной, порушенной синагоге в Дембице. На странице осталось два слова: “убий” и “прелюбодействуй”. Два символических факта образовывали фразу: “разбитые скрижали и разлетевшиеся буквы”. Два этих символа, “разбитые скрижали” и “разлетевшиеся буквы”, воплощали в себе жизнь галицийских евреев» 40.

Полемизируя с Демидовым, Ан-ский настаивал на том, что война не может принести очищения, но впоследствии он признал, что она, возможно, обнажила страшную истину: люди испытывают потребность в кровопролитии. Выслушав историю Липе Швагера, Ан-ский понял, что «разлетевшиеся буквы» из письма Бал-Шема напоминают хасидам один из эпизодов в Талмуде. В трактате Авода Зара (18а) описано, как римляне во II в. казнят раби Ханину бен Терадиона, предав огню его и свиток Торы, по которому он учил. Охваченный огнем раби провозглашает, что видел, как строки со свитка вознеслись на небо. Если слова Бешта так же вознеслись из тайника в подвале копычинского ребе, это чудо устанавливает мистическую связь между Торой, писаниями Бешта и хасидами, которые удостоились чести это чудо наблюдать. Более того, оно устанавливает связь между галицийскими евреями и раби Ханиной бен Терадионом, делает мученичество этих хасидов частью еврейского представления об истории, согласно которому угнетение будет повторяться снова и снова, пока не завершится с приходом Мессии. Для Ан-ского исчезнувшие буквы тоже стали выразительным символом, но напоминали не о святости Бешта и не о хасидской надежде на мессианское воздаяние, а служили трагической метафорой беженцев, которые окружали его в Галиции. «И все эти живые трупы тащились мимо меня не в виде “разбитых скрижалей”, но как скрижали, с которых “улетели все буквы”; они лишились самого святого — собственного достоинства» 41.

После разговоров со Швагером и Демидовым Ан-ский по-своему истолковал их рассказы. Вместо того чтобы проводить различия между апокалиптическими преданиями русских и евреев, он представляет их как равно замечательные, но ошибочные, а себя — как интерпретатора, который способен отыскать в преданиях смысл, ускользнувший от рассказчиков. Если рассказчики видят смысл своих историй в том, что насилие способно привести к обновлению и наступлению утопии, то, по мнению Ан-ского, из историй, навеянных военными событиями, видно, насколько хрупка человеческая цивилизация и какой под ней кроется нравственный хаос.

К весне 1915 года еврейская помощь жертвам войны значительно расширилась — деньги для исстрадавшегося еврейского населения Галиции собирали как в Российской империи, так и за рубежом. Главная задача Ан-ского на месте теперь состояла не в том, чтобы собирать сведения, а в работе с местными общинами по созданию комитетов для раздачи денег. Вскоре, однако, положение на фронте изменилось. 2 мая (по новому стилю) австрийские и немецкие войска перешли между Тарновом и Горлицей в совместное наступление на слабо укрепленные русские окопы. Они проделали брешь в обороне русских, бросили в нее большие силы и заняли Тарнов 42.

После этого поражения организационные проблемы, которые Ан-ский наблюдал, сопровождая груз, отправленный Демидовым, стали очевидны всем — русская армия начала отходить из Галиции. Кульминацией стало Великое отступление — опасаясь окружения, русская армия стала откатываться на восток и к сентябрю оставила почти все завоеванные австро-венгерские территории.

Отступая, военные продолжали выселение австро-венгерских и русских евреев. После нескольких спорадических эпизодов насильственного выселения из прифронтовой зоны осенью 1914 г., Ставка безжалостно депортировала 100 тыс. мужчин, женщин и детей из окрестностей Варшавы (в конце января) и 150 тыс. человек из Курляндии (в мае). Депортированные наводнили шоссе и железные дороги, гражданские власти районов, откуда их переселяли, и тех, куда их направляли, отчаянно протестовали, так как переселение грозило экономической катастрофой. Сотни тысяч евреев загоняли во все сужавшуюся часть черты оседлости, расположенную вне театра военных действий. В мае и июне 1915 г. русская армия сменила тактику: вместо того чтобы перемещать целые еврейские общины, от каждой стали брать заложников, на условии, что если евреи будут замечены в государственной измене, заложников казнят. Были арестованы, по подсчетам, тысячи раввинов и глав общин. Летом 1915 г. многих заложников отправили под конвоем в тюрьмы отдаленных губерний; впоследствии их стали оставлять на месте, по-прежнему предупреждая, что в случае измены в их общине они понесут наказание.

Беспорядочная политика выселения и взятия заложников на фоне неразберихи отступления приводила к чудовищным злоупотреблениям. Казаки устраивали погромы — убивали и насиловали, врывались в дома, издевались на дорогах над депортированными. Еврейские лавки, уже пережившие русское вторжение, были окончательно разграблены и сожжены по ходу отступления. Военные власти требовали взяток в обмен на обеспечение безопасности общины или освобождение отдельных лиц; политика в отношении заложников была прикрытием для мздоимства — богатых евреев брали под арест и угрожали с ними расправиться, если семья не заплатит выкуп 43.

В ЕКОПО знали, что после ухода русских евреи Галиции получат помощь от австрийского правительства и венских соплеменников. В этой связи в начале июня Ан-ский сообщил главам львовской общины, что они должны вернуть выданные им ЕКОПО деньги. Сохранив в своем распоряжении суммы, необходимые для обеспечения работы полевых кухонь, детских садов и школ до конца месяца, Львовский комитет согласился вернуть оставшееся, хотя деньги были уже разменяны на монеты для раздачи. Ан-ский получил двадцатикилограммовую коробку, где находилось 20 тыс. рублей мелочью — ее предстояло доставить обратно в Киев. Он тревожно распрощался с теми, с кем сотрудничал во Львове. Весь комитет помощи был в списке заложников, которых русские собирались забрать с собой при отступлении, поэтому его члены попытались скрыться. 6 июня Ан-скому удалось присоединиться к группе сотрудников ВЗС из Бессарабии — они на собственном поезде направлялись в Броды. В Бродах он с несколькими медсестрами на несколько минут вышел из вагона. Когда они вернулись, поезда не было — как они в итоге выяснили, его отправили в Дубно. Ан-ский вскочил в первый же поезд до Дубно, где обнаружил и свой вагон, и коробку с деньгами — на удивление, она была цела 44.

Следующие два месяца Ан-ский пытался хоть как-то облегчить страдания евреев в прифронтовой зоне. Он брал на хранение ценные ритуальные предметы; записывал истории, героем которых явно был он сам: «Офицер-еврей останавливал прохожих, расспрашивал их на идише. Угощал чаем, давал детям конфеты, выдавал деньги». Каждую ночь Ан-ский наблюдал вдали зарево пожаров — горели города. В Сокале он видел следы погрома, а под Кристинополем пожар, полыхавший рядом с еврейским кладбищем. Огонь озарял сотни надгробных памятников, отражаясь в еврейских буквах. «Картина была невообразимая, фантастическая. Как будто десятки поколений живших на протяжении веков евреев мистической лунной ночью возвратились из прошлого и смотрят пылающими глазами на ужасы, которые все ближе и ближе подползают к их местечку». На следующий день Ан-ский отправился в Кристинополь, где как раз шел погром: он смог остановить разграбление нескольких лавок — в одном случае схватил казака за ухо и пригрозил пристрелить. К величайшему его расстройству, главы общин повадились просить у него денег на взятки; он при малейшей возможности отказывал.

В конце июля Ан-ский отправился в Киев, на съезд сотрудников организаций помощи, на пути ему встречались лагеря голодающих беженцев. Вице-председатель Земского союза Михаил Кишкин пригласил его выступить на съезде. «Когда я произнес слово “еврей”, все так и уставились на меня, как будто я произнес что-то запретное», — писал Ан-ский 45.

На съезде было решено организовать в городах, где находятся высланные евреи, пункты выдачи питания. В помощи сверх той, которую получали другие беженцы, евреям было отказано. Требовать отмены черты оседлости съезд тоже отказался. Это ярко продемонстрировало остроту противоречий между российскими либералами и еврейскими активистами.

После 30 июля 1915 года Ан-ский примерно неделю сопровождал свою группу оказания помощи на восток; они двигались впереди отступающей армии от Брест-Литовска через Кобрин и Пинск на Гомель. Всё население Бреста — как евреев, так и христиан — эвакуировали, отчего беженцев на дорогах стало еще больше. Евреи шли пешком, так как в поезда их почти не сажали. В кобринской синагоге Ан-ский обнаружил множество голодных беженцев, на полу вперемешку лежали здоровые и больные холерой, в том числе и новорожденные близнецы — отец их куда-то пропал, а мать скончалась от холеры. Ан-ский сделал что мог: посадил 128 человек в вагоны до Гомеля, по дороге кормил их (а заодно и некоторых беженцев-христиан), организовал похороны человека, умершего в пути. Потом он отвез в Кобрин четыре тысячи фунтов хлеба, там раздал его беженцам (и оголодавшим солдатам, которых встретил на вокзале), а вот отыскать кормилицу, несмотря на все усилия, не удалось, близнецы не выжили 46.

Ан-ский видел, как среди этого хаоса рушится всякая власть, несмотря на то, что в августе 1915 г. Николай II сместил Николая Николаевича с поста главнокомандующего и сам занял этот пост. Офицеры не доверяли собственным солдатам; Ан-ский встретил умирающего солдата, которого офицер приказал высечь за то, что тот пожаловался на нездоровье. Офицеры и врачи высказывались в поддержку революции, не заботясь о том, что солдаты их слышат. Разменная монета исчезла из обращения, и все подозревали в этом евреев. После депортации большой массы евреев в Центральную Россию соблюдать законы о черте оседлости стало невозможно, и в августе 1915 г. ее, наконец, упразднили, однако евреям по-прежнему запрещалось жить в столицах: Ан-скому и Дубнову, как и раньше, было непросто получить право жительства в Петрограде. Все округа Галиции, за исключением двух (Тернопольского и частично — Чортковского), австрийцы себе вернули. Казалось, что и два оставшихся удержать будет невозможно. Первое русское вторжение в Галицию завершилось. Ан-ский покинул прифронтовую зону, увозя в памяти всеобщее опьянение кровопролитием и насмотревшись на ужасы жизни русских солдат и австрийских евреев.

Забыть увиденное в прифронтовой зоне Ан-ский не мог, хотя с сентября 1915 г. по декабрь 1916-го вернулся к тем своим начинаниям, которые ему пришлось бросить из-за войны. Барон Владимир Гинцбург просил его довести этнографическую работу до логического завершения, «остановиться на точке, а не на запятой» — и Ан-ский делал что мог 47.

Так и не получив права жительства, Ан-ский вернулся в Петроград и поселился в богадельне Моисея Гинсбурга на Васильевском острове, в помещении этнографического музея ПЕИЭО.

Когда к нему зашел писатель Марк Ривесман, Ан-ский «лежал на чем-то, едва напоминавшем кровать», и спал допоздна, как «истинный “сын богемы”». В этот период он продолжал работать над «Дибуком». Зимой 1914-1915 гг. Ан-ский подружился с Розой Моносзон. Ей был 21 год, и она работала на добровольных началах в конторе ЕКОПО. Роза убеждала Ан-ского побольше гулять, а не сидеть в прокуренной комнате за огромным письменным столом, заваленным книгами, бумагами, бесчисленными окурками и заставленным стаканами с чаем. Роза вспоминала, что и здесь Ан-ский жил будто на бивуаке, то есть так же, как жил везде. Совместно с руководителем архива ПЕИЭО Сильвианом Голдштейном и архивариусом Исааком Лурье он работал над созданием музея, размещая в витринах тысячу экспонатов, собранных во время экспедиций на Украину и пребывания в Галиции. Он надеялся опубликовать материалы экспедиции, посвятив по отдельному тому каждому фольклорному жанру: сказкам и преданиям, песням, изобразительному искусству и фотографии. Кисельгоф занимался нотной записью музыкального материала, Юдовин — каталогизацией изобразительного, но работа по изданию не продвигалась до конца 1916 г., когда Ан-ский наконец получил финансирование и начал готовить первый том по изобразительному искусству 48.

Ан-ский при малейшей возможности заводил речь о «Дибуке», часто читал пьесу вслух, прося при этом слушателей вносить свои предложения, продолжал перерабатывать ее. 5 октября 1915 г., после чтения в доме у Владимира Жаботинского, Ан-ский записал в дневнике: «Кажется, понравилась. А. Р. Кугель высказал, что она для сцены не годится. Это литературное, а не сценическое произведение». В 1915-1917 гг. Ан-ский читал свою пьесу в Петрограде в домах Винавера и нефтяного магната Савелия Поляка, в Одессе — в доме Менделе Мойхер-Сфорима, в Киеве — на съезде еврейских общин, в Москве — в доме Гилеля Златопольского. Читал на русском и на идише, отзывы были неоднозначными, зачастую критическими 49.

Ан-ский мечтал о том, чтобы пьеса была поставлена на сцене; еще до отъезда в прифронтовую зону он писал об этом своим знакомым из театрального мира. Он хотел, чтобы она увидела свет на русском; в условиях жесткой военной цензуры о постановке на идише речь не шла вовсе. Задача оказалась непростой. Литературовед Семен Венгеров сказал Ан-скому: чтобы написать пьесу, нужно быть талантом, чтобы добиться ее постановки — гением. Ан-ский сосредоточил свои усилия на Московском художественном театре: его руководители, К. С. Станиславский и В. И. Немирович-Данченко, были известны своими симпатиями к евреям. Осенью 1914 г. пьесу по поручению Художественного театра прочел режиссер Леопольд Сулержицкий, он внес ряд предложений автору. В сентябре 1915 г. Сулержицкий одобрил новый вариант, хотя ему по-прежнему казалось, что любовная линия между Хононом и Лией должна быть прописана выразительнее, а тяжба между живым и мертвым — реалистичнее. Одновременно Ан-ский пытался добиться того, чтобы пьесу пропустила цензура. После переговоров с цензором драматических сочинений при Главном управлении по делам печати бароном Дризеном, который попросил Ан-ского отчетливее отграничить духа-дибука от понятия духа, как оно используется в Новом Завете, в октябре 1915 г. пьеса была допущена к постановке. Сулержицкий порекомендовал Ан-скому дописать еще одно действие, сцену свадьбы, — его предполагалось вставить после первого действия. В ноябре цензор одобрил это дополнение. В декабре 1915 г. Станиславский согласился лично прочитать пьесу и внести свои предложения. После многомесячных переработок в ноябре 1916 г. Ан-ский написал, что Станиславский почти доволен, особенно ему нравится новый персонаж — Прохожий Старик. Совет Художественного театра единогласно проголосовал за постановку пьесы; предполагалось начать репетиции сразу после завершения работы над «Зеленым кольцом» Зинаиды Гиппиус. В Москве Ан-ский пригласил Моносзон на ужин с режиссером Художественного театра Борисом Сушкевичем, композитором Юлием Энгелем, писавшим музыку к постановке, и известными актерами Михаилом Чеховым, которого планировали на роль цадика, и Григорием Хмарой, единственным евреем в труппе — ему дали роль Хонона 50.

В этот же период в Петрограде Ан-ский принял участие в сборе денег для еще одного еврейского начинания. Он все еще ходил в полувоенной форме — она делала его не похожим на еврея и свидетельствовала о том, что он все еще занимается военными делами. Дубнов отметил, что Ан-ский, который «насмотрелся ужасов немало... заразился романтизмом Жаботинского» 51.

Речь шла о Еврейском легионе, дерзкой идее Владимира Жаботинского. В сентябре 1914 г. Жаботинский, находясь в Бордо, узнал, что Османская империя вступила в мировую войну на стороне Четверного союза и теперь сражается против Англии и России. Жаботинский понял, что этот шаг приведет к поражению турок, что, в свою очередь, может проложить для евреев путь в Палестину. В ноябре он стал призывать к созданию подразделения из еврейских добровольцев, которое сражалось бы на стороне Англии в Палестине. Когда турки изгнали из Палестины 12 тыс. евреев и отправили их в Александрию, Жаботинский понял, что это и есть будущие солдаты его легиона. Он организовал ряд встреч с британскими чиновниками в надежде убедить Великобританию принять его план, а также с главами еврейских общин для того, чтобы заручиться моральной и финансовой поддержкой евреев стран Антанты и США. Лето 1915 г. Жаботинский провел в России, где большинство сионистов приняло его идею в штыки.

Ан-ский познакомился с Жаботинским весной 1914 года: тогда Жаботинский пригласил Ан-ского на встречу, посвященную созданию Еврейского университета в Иерусалиме. Однако решение принять участие в сборе средств для Еврейского легиона Ан-ский, по всей видимости, принял только летом 1915 года. В речах, обращенных к потенциальным благотворителям, он утверждал, что все вокруг «будут волноваться и приучаться к мысли, что евреи могут выступать с оружием в руках для защиты своих национальных прав». Энтузиазм Ан-ского по поводу создания Еврейского легиона удивляет, поскольку он никогда не был сионистом. В 1901 г. в поэме «К Бунду» он в типичных для него резких выражениях заклеймил сионизм как буржуазную идеологию, нацеленную на то, чтобы изолировать евреев от поступательного движения мировой истории: «Нас маскилы, ребе, сынки богатеев / Зовут непрестанно в Сион. / Враги нам твердят, голосов не жалея: / “Еврей — он для гетто рожден”». Однако взгляды Ан-ского поменялись после 1905 г.: он, по собственным наблюдениям, испытывал все большую симпатию к сионизму, все меньше веря в то, что революционные партии способны решить проблемы русских евреев. Страдания евреев в Галиции продемонстрировали ему, что выход нужно искать на международном уровне, а невероятная враждебность русской армии к евреям в зоне военных действий — даже при том, что главную вину Ан-ский возлагал на государственную пропаганду, — пошатнула его веру в то, что освобождение России повлечет за собой освобождение евреев. Впрочем, в дневниках и письмах он впрямую этого не высказывает. Судя по всему, в 1915 г. его совсем не смущало, что образ Палестины как новообретенного дома для всех евреев диаспоры носит достаточно отвлеченный характер. Не волновало Ан-ского и то, что его собственный диаспороцентричный культурный национализм вступает в откровенное противоречие с политической программой Жаботинского, направленной на будущее евреев в Палестине. Однако какие бы отрицательные коннотации ни возникали у него раньше в связи с сионизмом, они не имели никакого отношения к Еврейскому легиону 52.

Напротив, Ан-ский с гордостью пишет в дневнике, какое сильное впечатление на слушателей произвели его слова о том, что евреи возьмут в руки оружие.

Надо сказать, что новообретенный энтузиазм Ан-ского в отношении сионизма свидетельствует скорее о постоянстве, чем об изменчивости. Как в 1905 г. он призывал дать решительный силовой ответ на погромы, так и в 1915-м его отклик на план Жаботинского был обусловлен прежде всего его представлением о еврейской самообороне. О политике сионистов Ан-ский говорил исключительно на языке чувств и образов. Финансовую помощь нефтепромышленника Шриро он назвал жестом «положительно красивым», а описывая отклик слушателей на свои речи, упирал на то, что поддержка Еврейского легиона не несет в себе идеологического противоречия между социалистическим интернационализмом и национализмом, а направлена на создание образа еврея, способного постоять за себя 53.

Сионизм, который клеймил Ан-ский в 1901 году, был не публичным жестом, который явственно увидит весь мир, а, наоборот, уходом от такого жеста. Напротив, сионизм, который он защищал в 1915-м, выглядел как выход из гетто на мировую арену. Подобное внимание к коммуникативной эффективности идеологии было очень характерно для Ан-ского. Еще в 1908 г., отойдя от радикальной пропаганды и занявшись деятельностью в области еврейской культуры, он писал, что слово зачастую может оказаться действеннее самого жестокого дела, а в 1915-м поддерживал сионизм Жаботинского как идеологию, способную вызвать симпатию.

Сделанный Ан-ским акцент на визуальной привлекательности легиона напоминал об идеях, высказанных Жаботинским в его статьях. На протяжении всей своей сионистской карьеры Жаботинский лелеял мысль полностью видоизменить традиционного восточноевропейского еврея: создать нового, исполненного мужества еврея-солдата, не помнящего и не знающего о жизни в гетто. Этот еврей, «джентльмен и офицер», должен был производить впечатление своим чувством собственного достоинства, дисциплинированностью, великодушием 54.

И Ан-ский, и Жаботинский демонстрировали все подвиги Еврейского легиона как символы, имеющие единственное, самоочевидное для всех значение: евреи способны стать бойцами. Оба верили в то, что такие жесты могут тронуть человеческие сердца и тем самым изменить ход истории. Оба знали, что идея Еврейского легиона должна очень сильно импонировать публике военного времени. В отличие от евреев Галиции, загнанных в угол казаками и умоляющих дать им денег на выкуп заложников, евреи-легионеры представали несгибаемыми и самодостаточными. Идеи Жаботинского позволяли вообразить евреев, которые будут понятны внешнему нееврейскому наблюдателю и смогут, как и русские солдаты, которыми восхищался Ан-ский, демонстрировать отвагу, стойкость и силу. В Российской империи в 1915 г. слишком многие полагали, что евреи ведут себя подозрительно и предательски: прикидываются верноподданными, а сами посылают сигналы немцам. На этом фоне Ан-ский и Жаботинский видели нечто особенно притягательное в евреях, которые открыто, на глазах у всего мира сражаются за Палестину в составе Еврейского легиона, завоевывая себе право говорить от своего собственного имени.

Поддержав создание Еврейского легиона, Ан-ский испортил отношения с некоторыми из еврейских лидеров, зато сблизился с русскими писателями, например с членами Российского общества по изучению еврейской жизни, филосемитской организации,

во главе которой стояли Леонид Андреев, Федор Сологуб и Максим Горький. Многих русско-еврейских интеллигентов раздражали покровительственный тон и филантропический пыл этой организации. Ан-ский, однако, ценил ее усилия и пытался ей содействовать. Еврейский легион стал для них точкой соприкосновения. В августе 1915 г. Жаботинский написал Горькому письмо с просьбой привлечь к Легиону внимание российской общественности, пообещав, что Ан-ский посетит Горького и объяснит все подробнее. По ходу встречи Горький уточнил, что сам он не сионист. Как марксист он выступает против любого национализма и даже радуется тому, что Болгария выступила в войне против России, продемонстрировав тем самым несостоятельность панславянской идеи. Тем не менее сама идея Легиона Горькому понравилась, и он охотно оказал Жаботинскому содействие, рассказав европейским писателям о Легионе в письмах. В 1916 г. Общество опубликовало воспоминания полковника Джона Генри Паттерсона, который командовал еврейским подразделением в боях под Галлиполи. То, что Горький высказался в поддержку Легиона, свидетельствовало, что эта идея близка и нееврейской интеллигенции. Сионизм Ан-ского и Жаботинского, в основе которого лежало понятие человеческого достоинства, был концепцией еврейского обновления, понятной и неевреям 55.

В декабре 1915 года Ан-ский отправился в Москву на Съезд деятелей народного театра, где выступил с докладом о введенном во время войны запрете на театральные постановки на идише: «И если эта преграда была нелепа, несправедлива раньше, то теперь, во время войны, когда другие народности России получили хоть некоторые облегчения в области культурного творчества, она является особенно непонятной и вопиющей». Агент московской полиции вел записи выступления, в котором Ан-ский напрямую связал театр с социализмом и пацифизмом, одобрительно отзываясь о громких «речах молодого народничества, зовущего не создавать театр для народа, а идти в народ и побуждать его самого творить новые ценности» и радуясь тому, что «съезд собрался в военное время, и в этом его заслуга, ибо он показывает, что культурное развитие дороже для народа кровавой бойни» 56.

Ан-ский видел прямую связь между народным театром, войной и Еврейским легионом. В течение первого года войны самой насущной проблемой оставались волны беженцев и их материальные потребности. Теперь же интеллигенцию больше тревожили культурные запросы как беженцев, так и свои собственные. «И никогда ни в столичных, ни в провинциальных центрах театры не были так полны, как теперь, никогда спрос на новую книгу не достигал таких размеров». Читатели не хотели читать про войну, а писатели еще не были готовы писать про нее, зато большим успехом пользовались мессианские сюжеты, а равно надежды на обновление. «В том, что ни на один момент еврейский народ не расстался с этой мечтой [о собственном государстве], в том, что эта мечта красной нитью проходит через его религию, культуру, легенды — во всем этом есть что-то, к чему необходимо... прислушиваться» 57.

Ан-ский понимал, что в военное время люди нуждаются в новом образе будущего, и обратился мыслью к мечте сионистов с ее древними корнями, равно как и к попытке Жаботинского вывести эту мечту на мировую сцену.

Несмотря на весь свой политический запал, оставаться в центре событий Ан-ский не мог. В июне 1916 г. киевский комитет оказания помощи попросил его срочно вернуться в Галицию, мотивировав это так: «Вопрос об организации помощи не терпит отлагательства». И все же Ан-ский вынужден был отложить отъезд. У него обнаружили диабет, и ему пришлось отправиться на лечение в Ессентуки. Друзья шутили, что при дороговизне сахара в военное время действительно лучше без него обойтись. Ан-скому шел пятьдесят третий год, организм начал давать сбои, Ан-ский же снова влюбился, причем в совсем молодую женщину, — в Розу Моносзон. Через несколько месяцев после знакомства они случайно оказались в одном трамвае, и Ан-ский пригласил ее на чтение «Дибука» в доме Савелия Поляка. После этого они встречались у нее дома и в его неприбранной комнатке на Васильевском острове, гуляли по городу, беседовали. Он начал писать ей письма, рассказывая о своих наблюдениях и переживаниях, касаясь и их отношений: «В моей пьесе старуха-нищая восклицает: “Сорок лет, как я не плясала”. Я мог бы сказать: “Добрых десять, пятнадцать лет, как не писал писем”, кроме деловых. Вам хочется писать. Но пишу с каким-то неловким чувством, как ощупью идущий... А может быть, так лучше» 58.

Судя по тону, Ан-ский даже острее, чем в прошлые разы, осознает те черты собственного характера, которые не позволили ему обзавестись семьей. Он пишет к Моносзон о потребности и в обществе, и в одиночестве. «Был в театре — весь день провел с одним собой. В такие редкие дни чувствую себя возвышеннее, лучше. Мягкая грусть одиночества сливается с особенной сосредоточенностью и примиренностью...» 59

До встречи с Моносзон Ан-ский описывал свою жизнь, проведенную в странствиях и самоотречении, либо как трагедию, либо как пример политической самоотверженности — подтверждение того, что он относится не к человеческому большинству, занятому лишь собой и своими семьями, а к меньшинству, способному истинно служить человечеству. В письмах к Моносзон он представляет себя в ином ключе, признавая, что, хотя он иногда и мечтал о семейном гнездышке, его всегда манили одиночество и странствия.

В начале декабря 1916 года он сообщил Моносзон о поездке к сестре, ее детям и внукам. «Стали меня закармливать, осматривать белье и платье, нашли десятки изъянов и охали по этому поводу. Тут же я узнал все мельчайшие детали о семье сестры, о каждом в отдельности, о родных, о местечковых знакомых. Сразу погрузился в какую-то мягкую перину местечковой обывательщины». Ан-ский признаётся, что ему это пришлось по душе: понравилось сплетничать и вспоминать детство, они даже несколько часов играли с сестрой в карты. Снова оказавшись в поезде, он начал размышлять о том, насколько он сам далек от подобной тихой жизни: «как много поэзии, истинной, заправской, глубоко человеческой в этом “мещанстве”, где люди живут, тесно притулившись душой друг к другу. И какое право имею я и мне подобные брюзжать, гордо отворачиваться, как от чего-то низшего, от этой мещанской жизни?» Однако мысли эти оказались мимолетными: «утром, когда проснулся, подъехал к Киеву — забыл про эти мысли, ощущения и снова вернулся “к себе”».

Сами странствия были Ан-скому необходимы, и он это знал.

Люблю часы дальних поездок. Лихорадочная сутолока всех дел, забот и мелких хлопот сразу обрывается, остаешься вдруг наедине

с самим собою, точно встречаешь себя после долгой разлуки, и начинается незаметно интимная работа души. Происходит как бы обновление жизни. И достаточно одного дня такого одиночества и молчаливого самосозерцания, чтобы почувствовать себя как бы возрожденным и просветленным. Говорят, врачи советуют даже здоровым людям время от времени воздержаться в течение целого дня от пищи, чтобы организм отдохнул и чтобы залежавшиеся жировые частицы сгорели. Следовало бы, по тем же мотивам духовного характера, советовать человеку время от времени хотя бы в течение одного дня оставаться в полном одиночестве и молчании 60.

Похоже, любовь к Розе Моносзон удовлетворяла Ан-ского в куда большей степени, чем его предыдущие любови — к Маше Рейнус, мадемуазель Жане и Эде Глезерман. Судя по сохранившимся письмам, он очень ценил их эпистолярную дружбу и то, что Роза вдохновляла его на переписку, однако предложения руки и сердца так и не сделал. В зрелые годы он не раз высказывал сожаление, что у него нет детей: он писал Моносзон о том, как играет с детьми знакомых, пересказывал свои фантазии, что, если бы удалось спасти новорожденных близнецов, которых он отыскал среди беженцев из Брест-Литовска, он мог бы их усыновить 61.

В то же время в некоторых письмах к Моносзон он говорит о том, что давно сжился со своим одиночеством.

В мае 1916 года русские войска под командованием генерала Брусилова перешли в наступление, захватили большую часть Буковины и вернули себе некоторые территории в Галиции, в том числе и Броды. Российское правительство твердо вознамерилось не повторять ошибок первого вторжения: отказаться от провозглашаемого освобождения русинов от австрийского гнета, поддерживать порядок, а не натравливать военных на отдельные группы местного населения, а также взять на себя ответственность за благополучие проживающих на оккупированной территории. От политики депортаций практически отказались: по ходу первой оккупации из Галиции было депортировано 100 тыс. человек, а по ходу второй — всего 393 семьи 62.

При новой русской администрации евреи могли почти не опасаться жестокости военных, однако это не избавило их от нищеты. Сто тысяч депортированных галицийских евреев, которые до этого были высланы в Россию, согнали на территорию вновь образованных губерний: Тернопольской и частично — Чортковской. Жить им было не на что. Существовали они исключительно за счет пожертвований русских евреев. Киевляне, военные врачи Ф. Е. Ландер и С. Гомельский, создали в обоих губернских городах комитеты и следили за тем, чтобы деньги выдавались регулярно. Ан-ский пишет: «Это были не беспорядочные разовые раздачи, которые я, как и другие, мог случайным образом распределять в том или ином городе, а систематическая помощь, которая спасла много сотен или даже тысяч еврейских душ от голодной смерти» 63.

Однако регулярные пожертвования из Киева и Петрограда, на которые рассчитывали Ландер и Гомельский, постепенно иссякали, а просьб о помощи становилось все больше. Именно поэтому Киевский еврейский комитет по оказанию помощи попросил Ан-ского вернуться в Галицию и пересмотреть схему оказания помощи, чтобы оптимальным образом использовать имеющиеся средства и помочь галицийским евреям вернуть себе экономическую самостоятельность. В декабре 1916 г. состояние его здоровья улучшилось и Ан-ский вернулся в оккупированную зону и снова погрузился в море кровавых картин и апокалиптических историй — это еще больше обострило как его мучительную потребность оберегать евреев, так и его ненависть к царскому правительству.

Края, по которым он путешествовал, все еще несли на себе тяжелые следы погромов. В Буковине он видел обгоревшие остовы еврейских домов, обрывки разодранных свитков Торы на полу в синагогах, иконы, так и стоявшие в окнах у христиан. При дворе ребе в Садгоре, под Черновицами, большую синагогу превратили в больничную палату, Ан-ский с болью увидел, что в ковчеге для Торы стоит икона. В его глазах это было «страшным кощунством... деградацией обеих религий. Рука дикаря, неотесанного солдата, наказала и Бога, и человека». Деградировали и люди. Русское командование закрыло школы, в Тернопольской губернии дети-евреи уже полтора года болтались на улице. Многочисленные группы беженцев отправляли в города, которые были не в состоянии их принять: четыре тысячи евреев из Подволочиска и Гусятина направили в Скалат, еврейское население которого в тот момент составляло всего тысячу человек: в одну комнату селили четыре-пять беженских семей. Скученность и недоедание приводили к эпидемиям, а долгие месяцы жизни на вспомоществование изменили психологию галицийских евреев. Если по ходу первого завоевания их страдания носили характер «эпической трагедии», то теперь Ан-ский видел другое: «люди привыкли к постоянному голоду, к лохмотьям, к многочасовым очередям в пунктах раздачи еды. Они бродили по улицам, никому не нужные, молчаливые, отчаявшиеся, безразличные к своему ужасному положению» 64.

Духовный упадок можно было воочию наблюдать в Сухоставе: во время погрома русские разорили прекрасную старую деревянную синагогу и превратили ее в уборную. Ан-ский с душевной болью отметил, что хотя с тех пор уже прошло много месяцев, местные евреи не удосужились привести синагогу в порядок.

Ан-ский писал Моносзон, насколько мучительно постоянно слышать просьбы о помощи, как его смущает необходимость вторгаться в жилища беженцев, ютящихся в жутких условиях. Однажды в Скалате Ан-ский, проснувшись, обнаружил в своем гостиничном номере просителей. Низкорослый еврей с «неприятным пронзительным взглядом» требовал, чтобы Киевский комитет вернул беженцев, жителей Подволочиска, домой — при этом он считал, что скалатские евреи, которые живут на деньги, поступающие в город на нужды беженцев, этого не допустят. Его слова продемонстрировали, что хотя местечки вроде Скалата, куда переселили беженцев, получали от этого экономическую выгоду, между местными и беженцами не прекращались трения, которые только усиливались за счет скученности. Ан-скому были глубоко противны беженские свары, особенно когда в них втягивали неевреев, представителей местной власти. Он очень обрадовался, когда один из беженцев, в отличие от других, пришел не с мольбой, а «с требовательным криком» — ему нужны были дрова и молоко для жены и новорожденного ребенка 65.

У этого человека сохранилось чувство собственного достоинства, которого Ан-ский к своему глубокому сожалению не находил в других.

Однако Ан-ский видел в Галиции и Буковине не только трагические, но и обнадеживающие картины. Его молодой возница явно радовался, мчась в санях во весь опор по залитому солнцем снегу под Чортковом. Ан-ский восхищался возницей, а также зайцем и лисой, которых они миновали, и на какой-то миг ощутил тот самый восторг, к которому всегда стремился в своих этнографических экспедициях: «Сердце пело, что я жив, что я присутствую при этом изумительном зрелище, и я почувствовал глубинное единение с бескрайней, непостижимой жизнью мироздания» 66.

В Снятыне его квартирной хозяйкой оказалась 28-летняя еврейка, которую выселили из родной деревни на позднем сроке беременности. Она прошла 30 км до Чорткова с четырьмя своими старшими детьми, родила, переболела тифом. Вернувшись в Снятын, она зарабатывала детям на пропитание тем, что сдавала комнату и пекла хлеб. Ан-ский изумлялся ее энергии и жизнеспособности. Он не преминул отметить и другие добрые знаки: священник сохранил имущество выселенных евреев, русский командир с уважением относился к религиозным чувствам подчиненных-евреев, русский солдат написал трогательное письмо ребенку-еврею. Оптимизм, на котором строился его отчет о взаимной терпимости христиан и евреев, пытавшихся восстановить нормальную жизнь, лег в основу рекомендаций, данных им Киевскому комитету: направить как можно больше средств и усилий на возвращение беженцев по домам и возрождение галицийских общин.

В феврале 1917 года Ан-ский занялся организацией Пейсаха в оккупированной зоне. Евреям нужна была мука для мацы, однако военный генерал-губернатор оккупированного района антисемит Федор Трепов отказывался дать разрешение на доставку муки в отдаленные местечки. 28 февраля 1917 г. Ан-ский обратился к Брусилову, известному своим гуманным отношением к евреям, и получил разрешение на доставку муки. Ан-ский заметил, что сотрудники штаба чем-то взволнованы, но не сразу понял, что они, видимо, уже знали про революцию в Петрограде. Наконец, узнав новости, Ан-ский и сам начал рваться в Петроград, «центр, где разворачивались важнейшие исторические события», однако он понимал, что сперва необходимо доставить деньги на закупку припасов к Пейсаху в несколько отдаленных местечек 67.

Перемещаясь на товарных поездах, телегах и грузовиках, он как можно быстрее развез деньги, чтобы наконец принять участие в революции, которой так долго ждал.

Глава 10

ВСЯКАЯ ПЛОТЬ — ТРАВА

Я Сам буду пасти их и Сам буду покоить их, изрек Господь Бог. Потерявшуюся сыщу, угнанную возвращу и раненую перевяжу, больную подкреплю, а тучную и сильную буду уничтожать.

Иезекииль 34:16 (перевод Ан-ского)

Ан-ский прибыл в Черновицы 1 марта 1917 года. На следующий день к нему подбежал военврач, с которым он когда-то был знаком, — он размахивал документом, полученным в штабе, и кричал:

— Поздравляю, поздравляю! Видите?

— Что это? — спросил Ан-ский.

— То, чего Россия ждала триста лет! Николая скинули! Отрекся от престола! 1

После двух недель стачек и демонстраций в голодающем Петрограде, 2 марта, Николай II отрекся от престола в пользу своего брата великого князя Михаила. Михаил тоже в свою очередь отрекся. Кадеты, либеральные депутаты Государственной думы, сформировали Временное правительство и призвали к созыву Учредительного собрания, избранного всеобщим голосованием. До проведения выборов власть в стране переходила к Временному правительству, и одновременно, против его воли — к Советам рабочих и солдатских депутатов. Объединенный Петроградский совет выпустил «Приказ № 1», согласно которому солдаты, в частности, были обязаны отдавать честь офицерам только в строю и при исполнении служебных обязанностей, офицерам же воспрещалось грубое обращение с солдатами.

В губернии новости доходили постепенно. «Киевская мысль» в конце концов опубликовала тексты отречения Николая и Михаила, однако то ли реакторы, то ли цензоры все еще не хотели раскрывать всю правду — в частности, из названия Совета рабочих и солдатских депутатов было изъято слово «солдатских». Однако в других частях мира издатели газет обрадовались возможности заработать на желании своих читателей узнать подробности внезапного падения династии Романовых. В Бруклине один из друзей Ан-ского видел, как новостные листки, посвященные развитию революции, выходят каждый час. «Весь Нью Йорк с ума сходит от радости... — пишет он, — улицы переполнены народом, митинги, речи, демонстрации с пением... Трогательные сцены, встречаются и целуются, плачут. Ох, Семен Акимович! Неужели все это правда?» 2

Друзьям Ан-ского революция казалась осуществлением мечты. Русские офицеры и солдаты, с которыми он встречался в те дни, похоже, были с этим согласны, а вот галицийские евреи, проживавшие в оккупированной зоне, тревожились о том, что революция сделает русских только сильнее, и спрашивали Ан-ского: «Что происходит? Скоро ли настанет мир?» Ан-ский был убежден, что перемены спровоцируют взрыв патриотизма, который только затянет войну, однако местным евреям, чтобы их не расстраивать, говорить об этом не хотел.

Многие официальные лица не собирались менять линию поведения только потому, что в газетах напечатали объявление об отречении Романовых. Через неделю после отречения Ан-ский из чистого любопытства еще раз сходил к генерал-губернатору Трепову — ему хотелось узнать, как тот отреагирует на новую просьбу о придании официального статуса еврейским комитетам оказания помощи: оказалось, что атмосфера в кабинетах совершенно не изменилась. Отказ Трепова Ан-ский воспринял как «предсмертный укус змеи, которая хочет, чтобы мы еще хотя бы день почувствовали на себе ее власть». Ан-ский хотел защитить Россию от этой змеи, а кроме того, впервые в жизни, он мог напрямую обратиться с просьбой к руководству своей страны. Проведя всю жизнь в оппозиции, сейчас, в марте 1917 г., Ан-ский внезапно оказался вхож даже не в одну, а во все партии, которые боролись за власть. Эсеры, под контролем которых находились Советы, были его друзьями со времен швейцарской эмиграции и его членства в этой партии. С кадетами, составлявшими большинство во Временном правительстве, он после возвращения из эмиграции работал над несколькими культурными проектами, а во время войны — в благотворительных организациях. Его коллеги, редакторы и журналисты из еврейских и общероссийских газет и журналов, внезапно оказались во главе правительственных учреждений. Для всех людей, обладавших весной 1917 г. в Петрограде каким-то влиянием, Ан-ский как писатель, редактор, оратор и сотрудник благотворительных организаций, а также друг Успенского и Лаврова был авторитетным общественным деятелем. Князь Георгий Львов, Павел Милюков и Александр Керенский, занимавшие теперь посты премьер-министра, министра иностранных дел и министра юстиции соответственно, были друзьями Ан-ского, «его людьми». Он решил при первой же возможности поехать в Петроград, чтобы доложить о ситуации в Галиции и Буковине, потребовать изменения политики в прифронтовой зоне и замены Трепова 3.

Ан-ский прибыл в Киев в середине марта, сдал отчет о работе. На встрече с политическими заключенными, только что вернувшимися из Сибири, он был тронут идеализмом выступавших, но услышал в их речах «такую непрактичность и беспомощность», что ему «стало страшно не только за них, но и за страну, которой они теперь управляют». Партией эсеров, наконец-то перешедшей на легальное положение, теперь руководили ее умеренные члены, вроде Ан-ского, которые остались в России после революции 1905 года. Они организовывали собрания, выбирали комитеты, учреждали собственные легальные газеты и радовались хлынувшим в их ряды новым членам. На встрече двух тысяч эсеров в Киеве' Ан-ский заявил, что революционная борьба еще только началась; самое время мобилизоваться и вступить в бой с врагами революции. (Кроме того, он предложил перезахоронить Лаврова в России — раздался гром аплодисментов.) Однако еще до посадки в поезд на Петроград он услышал, как один из ораторов, только что вернувшийся с фронта, сформулировал основную проблему, стоявшую перед новым правительством:

Когда я ехал сюда, — говорил он, — у меня было ощущение, что у дверей дома меня встретит ликующая радостью мать. <...> И нашел я дом свой, украшенный цветами, но радости там не было, ибо там лежал покойник. Этот покойник — война. Пока она не закончена, пока гремят орудия, и каждый день приносит сотни и тысячи жертв,

нет места празднику и ликованию. Великий праздник свободы мы устроим потом — когда закончится кошмар 4.

Несмотря на свою убежденность в том, что революция только укрепит боевой дух, Ан-ский пишет статью для центрального органа партии эсеров «Дело народа» о все более настойчивых призывах прекратить войну.

Из Киева Ан-ский двинулся дальше на север и успел в Петроград как раз вовремя, чтобы ощутить биение пульса революции. 23 марта 1917 г. 184 жертвы столкновений на улицах Петрограда были торжественно захоронены на Марсовом поле в центре города. Миллионная толпа прошествовала через огромную площадь, распевая революционные, а не религиозные гимны. Среди них не было церковников — в знак того, что революция должна изменить повседневный уклад и отношение к религии. При подходе к могиле Софья Дубнова увидела невдалеке седые кудри Ан-ского. Он, заметив ее, вышел из колонны, и пожилая женщина, шедшая рядом с Дубновой, тихо сказала: «Впустим седого». Дубнова вспоминает: «Мы с Ан-ским взялись за руки, как дети, и зашагали под мартовским ветром в толпе незнакомых, но близких людей; этот ветер “на всем божьем свете” показался нам тогда вестником весны» 5.

Ан-ский стал одним из членов новой администрации. К концу марта он выполнял работу, которая требовала регулярных посещений Государственной думы, а в дальнейшем круг его обязанностей постоянно расширялся, поскольку он пользовался доверием представителей разных правительственных фракций. В мае Временное правительство откомандировало его обратно в Галицию — собирать сведения; в июле Чернов, ставший министром сельского хозяйства, попросил его съездить в Румынию и изучить тамошние аграрные реформы. В том же месяце Ан-ский стал лектором в Военно-образовательном комитете. Весной и летом 1917 г. на политической арене городов доминировали эсеры: их избирали городскими головами, они получали большинство в городских думах. Петроград не стал исключением. 20 августа Ан-ский был избран в новую Петроградскую городскую думу, где начал работать вместе с новым городским головой, Григорием Шрейдером, своим бывшим редактором в «Сыне отечества». Ан-ский представлял Городскую думу в комитете по составлению нового архивного законодательства и в Особом совещании по общим вероисповедным вопросам. В то же время он печатался в «Деле народа», «Воле народа» и в новой петроградской газете на идише «Ундзер тогблат» («Наша ежедневная газета»); так как пресса на идише, принужденная в 1914 г. к молчанию, внезапно обрела свободу 6.

Петроградские впечатления заставляли Ан-ского усомниться в способности его друзей управлять государством. Когда он при личной встрече изложил Милюкову, что происходит в Галиции и Буковине, тот выразил сочувствие, но оказался бессилен что-либо немедленно предпринять. Все же впоследствии Милюков сумел заменить Трепова на украинского социалиста историка Дмитрия Дорошенко. Дорошенко назначил уполномоченным по делам евреев в Галиции доктора Ландера, который в свое время занимался вместе с Ан-ским распределением помощи. Другие действия Временное правительство отложило на потом. Отсутствие у него реальной власти было более чем очевидно: распоряжения Дорошенко касательно евреев не выполнялись. Местные власти не позволили евреям-заложникам вернуться по домам. Офицеры продолжали попустительствовать своим солдатам, устраивавшим погромы. Уполномоченный по делам евреев доктор Ландер и сам едва не погиб во время погрома в Тернополе 7.

Ан-ский видел, с каким нетерпением в стране ждут созыва Учредительного собрания. Однако выборы сперва отложили до окончания войны, потом назначили на 12 ноября. «Народ, только что сбросивший цепи рабства Египетского и устремившийся к Земле обетованной, собрался у подножия Синая, на вершину которой взошел Великий избранник и Вождь, чтобы принести оттуда Закон и Уставы на поколения и тысячелетия. Толпа людей — мужчин и женщин, стариков и детей, ожидала, когда произнесут слово, которое превратит их в великую нацию, “царство священников и народ святых” (Исх. 19:6)». Однако пока народ ждал, недовольство его нарастало 8.

Главным предметом недовольства была война. Почти все руководители Временного правительства понимали, что Россия устала от войны, однако расходились в вопросе о том, как из нее выйти. Союзники требовали от Временного правительства начать новое наступление на Восточном фронте. Либералы, которых в правительстве было большинство, сохраняли лояльность Франции и Великобритании, боясь лишиться финансовой помощи, которую получали от союзников, и в принципе не одобряя идею сепаратного мира. Солдаты с этим были не согласны. В конце апреля была обнародована нота Милюкова к союзникам, в которой он давал обещание, что Россия продолжит войну, — после этого его вынудили уйти в отставку. Левые эсеры и меньшевики, отвергая какие бы то ни было сделки с врагом, требовали немедленно начать мирные переговоры. Пока шли всеобщие дебаты, война продолжалась и одновременно росла поддержка большевиков — те с самого начала были против войны. Их руководители один за другим возвращались в Россию, например, Ленин прибыл из Швейцарии 3 апреля 9.

Весной 1917 года Ан-ский твердо поддерживал позицию кадетов и правого крыла эсеров: нужно продолжать войну. Сепаратный мир, к которому призывали большевики, он считал постыдным. Как бы плачевно ни выглядела ситуация на фронтах, Россия поступит бесчестно, если бросит Францию и Британию, — заявил он в мае 1917 г. на съезде партии эсеров. Русские революционеры не должны забывать о том, что Франция давала им приют и вдохновляла их идеей прав человека. Если Россия отвернется от Франции, Британии и Бельгии, заявлял Ан-ский, представители этих народов воспримут это как «нож в спину» и никогда больше не вступят в союз с Россией. «Интернационал восстановится, в него войдут Германия, Австрия, Франция, и только Россия не войдет. Вот к чему ведут нас при помощи пассивного сепаративного мира». Другие эсеры обзывали Ан-ского и его единомышленников русскими националистами, «социал-шовинистами» и «социал-патриотами». Ан-ский возражал, заявляя, что оскорбительные прозвища — это низменная тактика социал-демократов, однако сокрушенно признавал, что его слова вряд ли имеют хоть какое-то значение: авторитет его фракции был настолько низок, что к ним не прислушивались 10.

Сидя поздно ночью в своем гостиничном номере, после пятидневных дебатов на партийном съезде эсеров, продолжавшихся с десяти утра до полуночи, Ан-ский переживал из-за расхождений с однопартийцами и страшился за собственное будущее. Он написал Моносзон о том, что перестал понимать, место ли ему на съезде. Все остальные «верны присяге и готовы положить живот и свой, и всей России за торжество и чистоту партийного принципа. Я их отлично понимаю, понимаю, потому что сам себя ловил на этом же гипнозе. Ведь мы на съезде Партии, свели нас вместе не интересы страны, а программа Партии». Однако для самого Ан-ского партия эсеров значила куда меньше, чем судьба страны. «Россия идет ко дну. И самое страшное — это сознание, что ничего не поделаешь» 11.

В июне Керенский в ответ на требования союзников пообещал, что Россия начнет новое наступление, хотя генерал Лавр Корнилов и Борис Савинков (теперь товарищ военного министра) докладывали ему, что солдаты измучены и деморализованы. Как вспоминает Ан-ский, Керенский «с нечеловеческой энергией» и оптимизмом рвался в бой. По просьбе Станиславского Ан-ский ходатайствовал перед Керенским об освобождении от призыва нескольких наиболее видных актеров Московского художественного театра, на что Керенский попросил его передать Станиславскому, чтобы тот не беспокоился: после нынешнего наступления война сразу же завершится победой России, актеров не станут призывать вовсе. Наступление началось в середине июня, первые победы вызвали в Петрограде оптимизм — сопровождавшийся, как с тревогой отметил Ан-ский, разговорами о погроме. Однако через три недели русская армия начала беспорядочно отступать, полностью оставив Галицию и Буковину и по пути учинив кровавую расправу над евреями Калиша, Судилкова и Тернополя 12.

По ходу отступления распался первый коалиционный кабинет Временного правительства, а в Петрограде прошли массовые демонстрации. Начались так называемые июльские дни: после того как большевики призвали передать всю власть Советам, вооруженные солдаты и матросы окружили Таврический дворец, в котором заседали Временное правительство и исполнительный комитет Совета рабочих и солдатских депутатов, и не выпускали никого из здания. Чернов дал изнутри телеграмму о том, что ситуация серьезная, после чего Ан-ский и еще двое эсеров решили отправиться к нему на выручку. В итоге один извозчик согласился доставить их на место за непомерную плату в 25 рублей. Всю дорогу он крестил лошадь. Ан-ский, который и в этой ситуации остался этнографом, спросил, почему он осеняет крестом лошадь, а не себя, и извозчик ответил: «Я не боюсь — вернулся с войны». Возле Таврического дворца Ан-ский увидел, как Чернов, спровоцированный большевиками, обратился к демонстрантам с речью и был схвачен большевиками. Ан-ский вцепился в матроса, который держал Чернова, и тут же почувствовал, что сзади его схватил за шею другой матрос. Когда Ан-скому удалось высвободиться, Чернова уже усадили в машину. Ан-ский вошел во дворец, чтобы рассказать о его задержании. Вскоре появился Троцкий и распорядился — «несколько театрально», по словам Ан-ского, — чтобы матросы освободили Чернова 13.

Краткое июльское восстание, ставшее для большевиков неожиданностью, продемонстрировало, что они, по сути, готовы выступить против Временного правительства, что только усилило неприязнь Ан-ского к большевизму. Большевики, писал он, пачкают все, к чему прикасаются, подобно Передонову, антигерою романа Федора Сологуба «Мелкий бес», который плевал на стены в собственном доме. Реакция правых на «июльские дни» только усилила тревогу Ан-ского за будущее революции. Правое крыло партии эсеров было почти готово отречься от социализма, поэтому Ан-ский присоединился к фракции, во главе которой стоял Николай Авксентьев, занимавший с июля по сентябрь должность министра внутренних дел. Ан-ский выступал против правых, которые настаивали на том, что «ради спасения России... надо заклать, как искупительную жертву, и свободу, и революцию». Он предупреждал либералов: присоединиться к антиреволюционным силам — это то же самое, что вступить в ряды опричников 14.

Осмысляя впоследствии революционные события, Ан-ский пришел к выводу, что причиной постепенного падения Временного правительства стали не большевики, не правая оппозиция и не война, а слабость партии эсеров. «Вся Россия слепо следовала за нашей партией. Не нашлось великого человека, который смог бы подняться над происходящим». Он сетовал на руководство эсеров, описывал Керенского как «истерического человека, страдающего мегаломанией», а Чернова — как одержимого, загипнотизированного Керенским и деградировавшего по ходу революции. По мере того как распоряжения Временного правительства делались всё менее действенными, у Ан-ского возрождалась вера в террор как инструмент пропаганды — причиной этой перемены стал не только идеологический кризис, но и то, что Ан-ский, как и раньше, не мог донести до других свою мысль. Он предпочел бы видеть во главе Временного правительства людей, которые десятилетием ранее приобрели известность благодаря своим террористическим действиям: «единственного сильного человека» Савинкова, подготовившего убийства Плеве и великого князя Сергея Александровича, и Марию Спиридонову, прославившуюся убийством советника тамбовского губернатора Луженовского и тем, что она была зверски, до полусмерти избита при аресте. Ан-ский считал ее «воистину великой фигурой», но, к сожалению, она солидаризировалась с левыми эсерами, которые официально откололись от партии в ноябре 1917 года 15.

Летом 1917-го Ан-ский испытывал ностальгию по эпохе терроризма в истории эсеров. Он посвятил стихотворение «Бунт бунтов: Псалом» «Светлой памяти Е. С. Созонова» — молодого эсера, убившего в 1904 г. Плеве. Пользуясь архаической русской образностью из книг библейских пророков, Ан-ский ведет речь от лица «Лазаря Смердящего», христианского мученика, символизирующего собой революцию. Лазарь бичует своих соседей, которые сперва «свергли оковы свои и сбросили с плеч ярмо рабское», а потом «принялись умножать земли свои и нарощать богатство свое», не освободив, однако, своих рабов. Теперь, предрекает Лазарь, новая битва развеет богатства его соседей, воздвигнутые «на крови и слезах». Лазарь готов биться с «великанами земли», взяв в качестве оружия лишь «Слово мое мятежное»:

И вот бросил я Слово мое в мир... И сыны мужей, напоенные вином изумления, остановились, пораженные... Кто сражен: Я ль, поднявший бунт бунтов, или мир, изгнивший в язвах беззакония? <...> Свершился Суд последний над сынами человеческими 16.

Беды грозили революции и справа, и слева, и в связи с этим Ан-ский вспоминал славные для эсеров дни 1904 и 1905 г., когда казалось, что достаточно одного слова или одного дела, чтобы вспыхнуло восстание, которое изменит весь мир. Лазарь Смердящий, равно как и Созонов, Савинков и Спиридонова, стал символом возможности донести важное послание с помощью героического действия. С революционного февраля прошел уже не один месяц, эта возможность выглядела все менее реалистичной, но Ан-ский не прекращал ее искать.

Лидеры партии эсеров, запуганные давлением со стороны большевиков и левого крыла собственной партии — и те, и другие требовали немедленного выхода из войны и раздела помещичьих земель между крестьянами, — внесли в списки кандидатов в Учредительное собрание от своей партии людей умеренных. Ан-ского предложили в качестве представителя от Могилева: больше половины населения этого города составляли евреи. Это была трудная позиция, поскольку могилевские крестьянские советы, под влиянием левых эсеров, уже начали раздел земли. В ходе предвыборного визита в город в октябре 1917 г. Ан-ский, по всей видимости, отстаивал идеи эсеров-центристов, однако радикальное крыло было ему ближе по убеждениям. Ан-ского разочаровали молодые эсеровские организаторы, с которыми он познакомился в городе: своей недальновидностью и наивностью они напоминали людей 1860-х гг. Однако, выступая на съезде местных крестьянских и солдатских советов, Ан-ский увидел в депутатах подлинно революционный дух: «Видно было, что здесь для слушателей слово было делом, воспринималось как прямое указание как действовать» 17.

Ан-ского по-прежнему восхищал героический образ слова, способного изменить мир.

После краха революции 1905 года, когда легальная деятельность партии эсеров стала невозможной и многие ее члены покинули Российскую империю, Ан-ский решил остаться и, вместо политической работы, погрузился в изучение еврейской культуры. Теперь ему предстояло придумать, как совместить политическую деятельность с национально-культурной работой. Принятые им решения устраивали далеко не всех. Дубнов его критиковал: по его представлениям, Ан-ский сперва попал под влияние революционных волнений, а потом «кошмара большевизма и его антипода, Черной Польши», в результате чего «он одновременно ушел от “Фолкспартей” к сионистам и от кадетизма к эсерам, своим старым друзьям». Каковы бы ни были симпатии Ан-ского, но в 1917 г. он посвящал все свое время партии эсеров и работе на

Временное правительство, сионизм отошел для него на второй план. В мае 1917-го он все же посетил в Петрограде Седьмой всероссийский съезд сионистов, эпохальное собрание, которое продемонстрировало, что сионизм пользуется широкой поддержкой российских евреев. Некоторым российским сионистам даже показалось логичным пригласить Ан-ского стать лидером движения, но он не мог изменить партии эсеров. Конечно, Ан-скому очень нравился созданный Жаботинским образ бравого еврейского солдата, однако его симпатии к сионизму были весьма ограниченными. В ноябре 1917 г. он с энтузиазмом писал о Декларации Бальфура, но в том же году так высказался про сионистские группы: «В конце концов, все это чисто буржуазные партии — нет никакого смысла о них говорить». В тот год Ан-скому было не до русских сионистов 18.

Впрочем, у Ан-ского нашлось время писать про погромы, и он сознавал страшную правду: новая революционная армия, как и царская армия до нее, притесняет евреев в Галиции. При этом Ан-ский продолжал верить, что антисемитизм русских — явление неестественное, он обязательно отомрет. В середине июля Ан-ский писал, что хотя Россия, в силу трагической необходимости, не может выйти из войны, пора признать «кошмар позора и безумия», которым сопровождалась первая русская кампания в Галиции: сожженные дома, казни без суда и следствия, изнасилования. Он призывал читателей посетить его новый Еврейский музей в Петрограде, где они наглядно убедятся в том, как вели себя русские, когда увидят сапоги и кисеты, которые солдаты изготавливали из пергамента свитков Торы. Негодуя против погрома в Тернополе, он говорил не только о его жертвах, евреях, но и о том, какой позор эти зверства могут навлечь на революционную армию 19.

У Ан-ского также хватало времени на то, чтобы думать о том, как улучшить жизнь народов в революционной России. Ан-ский в очередной раз призвал к созданию автономной еврейской партии эсеров (что вызвало недовольство у некоторых других эсеров-евреев). Он вступил в эсеровский комитет, занимавшийся вопросами национальной политики. По его мнению, было бы ошибкой создавать отдельные страны (кроме Польши и Финляндии) для народностей бывшей Российской империи: по политическим и экономическим соображениям они должны оставаться единым целым, при условии предоставления им культурной и определенной административной автономии. Оборону, почтовую службу и высшее образование они должны финансировать коллективно, однако каждая народность должна иметь свои начальные школы, больницы и налоговые органы. При этом совершенно необходимо защитить права народов, не имеющих собственной территории, таких, например, как евреи 20.

В новой революционной России евреи должны были наконец-то получить культурную автономию, что позволило бы им добиться того, на что Ан-ский всегда надеялся: создать настоящую культуру. В свете этих упований он включал в свой плотный график политической работы еще и культурные начинания. В мае он писал Моносзон: «Организовал в Москве и Киеве подписку на Альбом Евр. Художественной Старины, которая почти обеспечена, занимался галицийскими делами, писал и заканчиваю программу “Лиги национально-социального объединения”, работал по партийным с.-р. делам в Москве и здесь, продал еще не написанную книгу о Галиции, продал право перевода моих рассказов на древнееврейский язык. И еще другими делами занимался». Темп был совершенно лихорадочный, однако Ан-ский, видимо, радовался возможности вынырнуть из бесконечных политических баталий ради культурной деятельности. Культура оставалась своего рода нейтральной территорией. На одной из еврейских конференций в Киеве едва не разразился скандал: раввин из Бердичева предложил всем встать, дабы почтить Тору, однако бундовцы остались сидеть. Ан-ский указал на то, что Тора — «не только религиозный символ, но и символ вековой еврейской культуры» и почтить следует именно последнюю — тогда бундовцы встали 21.

В промежутке между Февральской революцией и приходом к власти большевиков расцвело еврейское книгопечатание на идише, иврите и русском. Ан-ский спешил выпустить материалы экспедиций, которые, по его замыслу, должны были уложиться в 40 томов, а печать обойтись в 30 тыс. рублей. В декабре 1916 г. он надеялся собрать в Москве и Киеве необходимую сумму. Весной 1917 г. Ан-ский сосредоточился на поиске средств не на все собрание, а на один высококачественный альбом с репродукциями произведений традиционного еврейского искусства. Он учредил подписку на будущее издание, которая должна была покрыть часть расходов. Весь следующий год он редактировал альбом, в котором должны были быть представлены иллюстрированные обложки пинкасов, страницы из испанской агады XIV в., которую он взял на время у Бялика, итальянские Ктубот XVII и XVIII вв., лубочные картинки на библейские темы, мизрахи с Украины XIX в., страницы из каббалистических книг. Статьи были заказаны критику И. Элиашеву (Бал-Махшовесу), искусствоведу Максимилиану Сыркину и художественному критику Абраму Эфросу 22.

В 1917 году публикации на иврите стали многочисленнее и разнообразнее. Ан-скому, который всегда старался пользоваться новыми издательскими возможностями и придавал большое значение еврейскому литературному многоязычию, очень хотелось, чтобы его произведения вышли в свет на этом языке. Ивритский издательский мир с радостью ухватился за эту возможность: издатель Авраам Штыбель и писатель Давид Фришман пригласили его в дорогой ресторан на Невском проспекте, где Ан-ский, дабы поддержать свое реноме революционера-аскета, заказал только суп с хлебом и настоял на том, чтобы заплатить за себя 23.

До февраля 1917 года он и помыслить не мог о том, чтобы легально выпустить в свет книгу, в которой критиковалась политика русских оккупационных властей в Галиции и Буковине; теперь же удалось организовать у Штыбеля издание «Гибели Галиции» в переводе на иврит.

Еще в 1916 году Ан-ский обратился к Бялику с просьбой найти кого-нибудь, кто перевел бы «Дибука» на иврит, — в надежде, что поэт сам возьмется за эту работу. Приступить к осуществлению этого замысла удалось однажды вечером, в Москве, — скорее всего, дело было в ноябре 1916-го. Актер Менахем Гнесин вспоминал, как Ан-ский прочитал свою пьесу в доме Гилеля Златопольского, богатого промышленника и сиониста-филантропа, на деньги которого финансировались школы, издательские проекты и новый театр на иврите, в котором Гнесин надеялся получить работу (будущая «Габима»). Златопольский пригласил к себе в дом группу еврейских писателей и молодых актеров и перед чтением угостил их ужином. На столе стояла единственная лампа, рядом со стулом Ан-ского; некоторые слушатели расположились на диване, другие сидели на ковре. Во тьме голос писателя казался потусторонним, и Гнесину показалось, что Ан-ский, подобно хасидскому ребе и Прохожему Старику, излучает мистическое очарование хасидизма и каббалы. Когда чтение закончилось, Ан-ский не услышал привычной ему критики, жалоб на то, что в пьесе слишком много символизма, фольклора, литературности и для постановки она не пригодна. Все молчали, пока сам Златопольский не запел тихонько «Ми-пней ма» («Отчего?»), хасидский нигун, которым начинается и завершается пьеса, и к нему не присоединились все слушатели. Пение смолкло. Златопольский взял Ан-ского за руку и увел его из комнаты. Вернулся он через несколько минут и объявил, что приобрел у Ан-ского пьесу на двух условиях: первое, что Бялик согласится перевести ее на иврит, а второе, что новый театр «Габима» поставит ее на сцене 24.

Гнесин вспоминает, что на переводе Бялика настоял именно Ан-ский, а Златопольский заявил, что хотя затея с театром «Габима» еще находится на стадии обсуждения, он обязательно будет создан и поставит пьесу. Задача Ан-ского состояла в том, чтобы привлечь к переводу самого значительного поэта своей эпохи, писавшего на иврите, и он ловко подключил к делу Златопольского, одного из самых влиятельных людей в нарождающемся светском книгоиздании на иврите. Златопольский попросил Шмуэля Черновица, ивритского писателя и журналиста, передать Бялику его предложение взяться за перевод. Черновиц в письме к Бялику подчеркнул, что пьеса станет краеугольным камнем репертуара «Габимы», поэтому очень важно, чтобы в новом театре звучал безупречный иврит, иврит «лучшего стилиста нашего поколения». В одном из немногих писем, написанных им на иврите, который он успел подзабыть, Ан-ский тоже просит Бялика об этом одолжении. «Я спешу добавить свою просьбу к просьбе наших друзей и в том числе дома Гилеля [Златопольского][60], чтобы Вы лично перевели мою пьесу. Для меня будет радостью и праздником увидеть “Дибука” на языке нашей души. Праздник и радость умножатся стократно, если перевод будет сделан Вашей рукой. Отвечайте, мой друг!» 25

Златопольский, Черновиц и Ан-ский знали, что уговорить Бялика будет делом непростым, поскольку всем было известно, что пьеса ему не нравится. Неприятие проистекало из убеждения, которое поэт разделял со своим идейным наставником Ахадом га-Амом: светские евреи должны создавать новую высокую культуру, основанную на рафинированном дистилляте текстуальной традиции, доступной владеющей ивритом элите, а не на творчестве говорящих на идише масс.

После того как Ан-ский прочитал пьесу в Киеве, Бялик сравнил Ан-ского с мусорщиком, который «собирает клочки фольклора и складывает один к одному». Фольклор, утверждал Бялик, отличается от «произведений национального искусства», поскольку «подлинно великое произведение национального искусства — это плоть и кровь, тогда как фольклор — ногти и волосы. Да, они тоже часть тела, выдирать их мучительно и горестно, а вот подстригать совсем не больно. Напротив... время от времени их необходимо укорачивать». Бялик напомнил Ан-скому, что согласно еврейской религиозной традиции срезанные ногти полагается сжигать, а не выбрасывать. Душа умершего, выбрасывавшего при жизни свои ногти, должна собрать их, иначе она рискует оказаться после смерти в «мире забвения»[61]. Бялик продолжал: «Ваше воображение — из этого мира забвения, Ан-ский! Всю свою жизнь вы работали на гоев, а под конец жизни, уже полумертвым вернулись к нам, евреям, и вас приговорили блуждать по мусорной свалке и собирать фольклор. “Дибук” — плод того, что вы насобирали». И все же Ан-ский, Черновиц и Златопольский были правы, предполагая, что Бялика удастся убедить, и он возьмется за перевод «Дибука». Когда Бялик письменно подтвердил свое согласие, Ан-ский очень обрадовался. В феврале 1917 г., как раз, когда в Петрограде разразилась революция, «Еврейская неделя» официально объявила о том, что Бялик согласился перевести пьесу для «Габимы» 26.

Сдавшись, Бялик, который как раз переживал период творческого «молчания»[62], решил воспользоваться этой просьбой, чтобы выполнить еще одно свое обязательство: дать какой-нибудь текст Фришману для первого номера нового литературного журнала на иврите «Га-Ткуфа» («Эпоха»). Создание иврита, пригодного для сцены, было непростой задачей, если учитывать, что в светском контексте этот язык не использовался почти два тысячелетия. Бялик отнесся к делу ответственно. По ходу работы он просил Давида Варди, будущего ведущего актера «Габимы», читать ему отрывки вслух, чтобы услышать, как слова прозвучат со сцены. В июле 1917 г., вручая готовую рукопись Фришману, Бялик пояснил, что выбрал «литературный язык набожных людей, который удобно воспринимать на слух, его, как мне кажется, поймет даже извозчик. Именно такой язык и подходит для фольклорной драмы, учитывая как ее содержание, так и исполнение со сцены». Когда персонажи пьесы Ан-ского выражали печаль или восторг, которых много в лирических стихах Бялика, он прибегал к тому языку, который разработал для своих произведений. В переводе постоянно слышны отзвуки его поэзии. При переводе Бялик пользовался двумя текстами пьесы — на русском и на идише: в варианте Бялика много мелких отличий от варианта на идише, опубликованного в 1919 году. Ан-ский, который при переводе и сам любил отступать от оригинала, пришел в восторг от результата. Когда пьеса была опубликована в «Га-Ткуфе», он написал Бялику: «Что я могу Вам сказать: перевод я прочитал, ночью, в одиночестве, и на глаза мне навернулись слезы радости. Такой удивительно проникновенной и поэтичной стала вся пьеса, сделалась тоньше и музыкальнее... благодарю Вас от всего сердца, мой дорогой» 27.

Когда в «Габиме» начались репетиции и Бялик их увидел, он согласился, что перевод удался; жене он сказал, что пьеса «просто замечательная!». Самого Ан-ского постановка его пьесы на иврите воодушевляла куда меньше, чем перевод. Его сионизм, близкий к воззрениям Жаботинского, зиждился на стремлении делать широкие жесты, которые заметит весь мир, а исполнение на иврите выглядело элитарным мероприятием для очень ограниченной аудитории. Уговаривая Бялика сделать перевод «Дибука», Ан-ский даже не упомянул, что в «Габиме» собираются его поставить; то, что в итоге его пьеса дошла до широкого ивритоговорящего зрителя и легла в основу современной драматургии на иврите, его бы наверняка удивило. Договариваясь с Бяликом о переводе на иврит, Ан-ский одновременно пытался добиться постановки на русском. Однако весной 1918 г. ему сообщили, что руководители Московского художественного театра, обещавшие поставить «Дибука» в этом сезоне, решили перенести его в репертуар следующего года. Сушкевич почти в слезах сообщил Ан-скому, что пьеса всем понравилась, однако труппа пришла к выводу, что ее постановка «требует такого напряжения, какого мы не можем дать теперь при наших расшатанных нервах», что пьеса «очень... тяжела и грозна», а значит, не понравится театралам, которые приходят отвлечься и развлечься. Ан-ский пишет Моносзон: «Грустно, но ничего возразить не мог». А после этого добавляет, что в еврейском театре репетиции начнутся на днях 28.

25 октября Ан-ский вернулся из Могилева в Петроград и не обнаружил на Царскосельском вокзале ни одного извозчика — ему тут же рассказали, что большевики устроили на улицах стрельбу. Он направился в Городскую думу, мимо проносились машины, набитые вооруженными солдатами и матросами. Еще один депутат Думы, Сакер, с которым Ан-ский в свое время вел в «Еврейском мире» дискуссию о еврейской языковой политике, спросил его, почему Временное правительство разом не разберется с большевиками, и очень удивился, когда Ан-ский ответил: «А может, солдат, верных режиму, уже не осталось?» В шесть вечера депутаты Городской думы узнали, что большевики окружили Зимний дворец, где проходило заседание министров Временного правительства. Обсудили вопрос, стоит ли туда пойти — на выручку министрам или хотя бы для того, чтобы продемонстрировать большевикам свое неодобрение. Следующие несколько часов перспектива стычки с большевиками заставляла депутатов нервничать все сильнее, хотя все как могли скрывали свой страх, произнося речи, звучавшие, по мнению Ан-ского, «очень революционно, но без необходимого внутреннего огня».

В час ночи он, под мелким дождем, двинулся в путь примерно с тремястами депутатами Городской думы — вел их седобородый городской голова Шрейдер с фонарем в руке. Они не прошли по Невскому проспекту и квартала, когда их остановили матросы — большевистский патруль. Джон Рид видел, как дюжие матросы встали перед пожилыми невооруженными депутатами в деловых костюмах. Наконец Шрейдер спросил: «Вы нас расстреляете? Что вы собираетесь делать?», на что один из матросов ответил: «Мы вас высечем! А понадобится, так и расстреляем». Новость эта покатилась по процессии и, наконец, достигла Ан-ского: большевики собираются стрелять. Депутаты взвесили все возможности, а потом развернулись и двинулись обратно к Думе, «с ощущением, — вспоминает Ан-ский, — что намеченное нами героическое деяние превратилось в глупейший фарс» 29.

В тот же вечер меньшевики и эсеры, протестуя против нападения на Временное правительство, отказались участвовать в съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, тем самым невольно отдав в руки большевиков всю полноту власти. В два часа ночи большевики арестовали министров Временного правительства (за исключением Керенского, который покинул Зимний дворец, чтобы попытаться собрать верные правительству войска). На следующее утро противники однопартийного большевистского правления организовали Всероссийский комитет спасения Родины и революции — его созвала Петроградская городская дума. Ан-ский оказался в самой гуще антибольшевистского сопротивления, вокруг него документировали зверства, выпускали бюллетени, мешали большевикам экспроприировать деньги из банков. На первое время большевики оставили Городскую думу в покое, опасаясь, что, если ее распустить, в городе прекратится снабжение. 29 октября Викжель (Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза) потребовал, чтобы большевики, дабы избежать гражданской войны, начали переговоры с другими социалистическими партиями о создании коалиции, а большевики, сознававшие, что железнодорожники могут прервать все сообщение, и опасавшиеся, что в Москве и в других местах возникнет сопротивление их перевороту, согласились. Ан-ский и еще один эсер были делегированы на это собрание в качестве представителей Петроградской городской думы 30.

Собрание в помещении Викжеля было назначено на восемь часов того же вечера, однако прежде чем двинуться в путь из Городской думы, делегаты запросили у руководителей эсеров и меньшевиков, хотят ли те включить еще кого-то в состав делегации. К моменту, когда партийное руководство постановило, что никого дополнительно включать не надо, было уже четыре утра. На собрании делегатам пришлось иметь дело с видными революционерами, в том числе с умеренными большевиками Львом Каменевым и Давидом Рязановым, меньшевиками Федором Даном и Марком Либером, а также приятелем Ан-ского Юлием Мартовым из фракции меньшевиков-интернационалистов 31. Многих из них Ан-ский знал еще по эмиграции. Каменев был «холодным немногословным человеком с холодными, умными серыми глазами», который прославился в Швейцарии своей привычкой к строгой конспирации. Мартов, говоривший стремительно и нервно, был «еврейского типа, занудой», а Рязанов «еврейского типа, быстро все схватывающим» — в Париже он считался энциклопедически образованным партийным теоретиком, но редко выступал публично. Месяцем раньше им с Ан-ским удалось встретиться и посплетничать. Рязанов критиковал Юрия Стеклова, еще одного еврея-большевика, за его крещение, а кроме того, признавался, что скучает по спокойной академической обстановке Западной Европы.

Впрочем, на этот раз личное знакомство не помогло Ан-скому найти общий язык с собеседниками. Рязанов, всегда отличавшийся спокойным характером, был настроен «истерично» — его переполняли чувства, он ничего не слышал и слышать не желал. Впоследствии Каменев сказал Ан-скому: Рязанов был вне себя, потому что, как представитель правого крыла большевиков, раньше отстаивал в партии позицию, близкую к позиции социалистических партий. Эсеры и меньшевики выдвинули заведомо неприемлемые для большевиков требования: отпустить арестованных министров Временного правительства, объявить перемирие с войсками Керенского, образовать новое правительство, куда войдет Керенский, но не войдет Ленин. Ан-ский запомнил лишь, что предложил от лица Городской думы разумный, по его мнению, компромисс, на что получил гневную отповедь Рязанова. Собрание закончилось в восемь утра, на шесть вечера назначили новое.

Вскоре после того, как оно наконец-то началось с большим опозданием (около полуночи), в зал ворвалось полсотни рабочих. Их вожак осведомился у собравшихся, почему они до сих пор не пришли к компромиссу, который позволит предотвратить гражданскую войну. «Мы требуем, чтобы вы положили конец этим беспорядкам. А если нет, мы сами с вами разберемся!» Рязанов откликнулся на это очередным истерическим выступлением, обвинив эсеров и меньшевиков в нежелании идти на компромисс. Ан-ский встал на защиту умеренных, после чего раздосадованные рабочие удалились. Тут пришли новости о неудачах Керенского на фронте, что усилило переговорные позиции большевиков. По воспоминаниям Ан-ского, наконец была достигнута договоренность о перемирии между отрядами, сражавшимися на подступах к Петрограду. Ан-ского и еще одного участника переговоров уполномочили передать эту новость на фронт 32.

В два часа ночи делегаты отправились из помещения Викжеля в штаб большевиков в Смольном, чтобы получить у военных властей официальное разрешение на поездку на фронт. В здании царило оживление, все помещения были освещены. У входа Ан-ский увидел еще одного старого знакомого, Владимира Бонч-Бруевича, писателя-толстовца и этнографа, который недавно примкнул к большевикам и с тех пор избегал Ан-ского. Бонч-Бруевич явно изумился, увидев Ан-ского со спутником в Смольном, однако велел постовому пропустить их в военный штаб — там все говорило о недавно закончившемся собрании: пол был усыпан окурками и клочками бумаги. Трое молодых людей в военной форме сидели за столом, на котором стоял чайник и стаканы, забитые окурками, лежали ломти черного хлеба. Когда Ан-ский объяснил одному из них, зачем они пришли, и добавил, что им нужно видеть командующего, молодой человек глянул на него с усмешкой и сообщил, что это невозможно — а кроме того, перемирие уже никому не нужно, поскольку войска Керенского окружены, а его самого вот-вот возьмут в плен. Ан-ский вышел из Смольного в угнетенном состоянии. На следующее утро сведения о поражении Керенского подтвердились. Ан-ский доложил об этом в Городской думе, где Шрейдер выдвинул предположение, что собрание в Викжеле было, по всей видимости, уловкой большевиков с целью потянуть время. Абрам Коральник, молодой эсер, для которого Ан-ский был человеком ушедшей эпохи — слишком мягким, поэтичным, ученым для беспощадного двадцатого столетия, — увидел в его рассказе о визите рабочих на собрание в Викжеле знак того, что большевики победили. «Он выглядел утомленным и старым — старше, чем казался мне ранее, — и сломленным. О провале своей миссии он читал нараспев, будто молился; всех собравшихся охватило чувство беспросветности. Мы поняли: все потеряно» 33.

Даже неутомимый Ан-ский признал, что больше не видит смысла в переговорах. Вымотанный двумя бессонными ночами, он отказался возвращаться на переговоры в Викжель. Впрочем, опыт участия в длинных ночных собраниях у Ан-ского имелся, недаром он чувствовал себя своим в эмигрантских колониях, где студенты собирались по ночам, чтобы поспорить. В своем переложении легенды «Тяжба с Богом» Ан-ский пишет о том, что группа страстных оппонентов в состоянии изменить мир к лучшему, заставив выслушать себя самого Бога. В марте 1917 г. ему казалось, что он наконец-то может заставить правительство прислушаться к себе, может использовать свои связи среди кадетов и эсеров, чтобы его услышали, однако в октябре ему стало ясно, что новое правительство, по сути, заткнуло ему рот: ни в Викжеле, ни в Смольном большевики не желали слышать то, что он говорит.

Переговоры в Викжеле провалились несколько дней спустя, и большевики приступили к постепенной нейтрализации Думы. Они распустили ее через три недели после переворота, однако депутаты продолжали тайно проводить собрания. У Шрейдера отобрали машину, был выписан ордер на его арест, однако он сумел скрыться. По воспоминаниям Ан-ского, даже тогда депутаты не теряли оптимизма, в надежде, что после созыва Учредительного собрания большевикам придется отступить. Несмотря на Октябрьский переворот, выборы в Учредительное собрание начались, как и было запланировано, 12 ноября. Эсеры получили большинство — 38%: одним из эсеровских депутатов стал Ан-ский, он представлял Могилев. Украинские эсеры получили 12%, кадеты — 5%, меньшевики — 3%. Большевики получили 24% и тут же объявили выборы нелегитимными. Они отложили созыв Собрания, которое должно было начать свою работу в Петрограде 28 ноября. В этот день 45 депутатов во главе со

Шрейдером прорвались через большевистские пикеты перед Таврическим дворцом и начали выбирать своих лидеров. На следующий день дворец окружили большевистские войска. Ленин заявил, что после провозглашения советской власти надобность в «буржуазно-демократическом» Собрании отпала и его нужно распустить. Большевики и левые эсеры его поддержали 34.

Ан-ский тем временем продолжал писать, явно с расчетом на то, что большевистские лидеры, многие из которых раньше были членами дружественных, по преимуществу русско-еврейских эмигрантских общин в Швейцарии, рано или поздно обратят на него внимание. В декабре Троцкий выступил с нападками на Учредительное собрание, на что Ан-ский ответил статьей, в которой вспомнил события начала века. Троцкий был известен как прекрасный оратор, однако его часто критиковали за привычку искажать смысл высказываний оппонента и вырывать их из контекста. Однажды ему на это ответили шуткой:

— Однажды благочестивый старец, творивший великие чудеса, соблазнившись, сел играть с двумя иноками в карты. И вдруг у благочестивого старца оказались четыре туза. Иноки переглянулись. Через некоторое время у старца снова оказались четыре туза. Иноки заерзали на месте, но смолчали. Когда же у благочестивого старца в третий раз оказались четыре туза, один из иноков не вытерпел и, вскочив с места, воскликнул:

— Святой отец! Пожалуйста, без чудес! Мы на деньги играем!

И оппонент закончил:

— Тов. Троцкий, пожалуйста, без чудес! Мы на деньги играем.

В настоящее время г. Троцкий играет уже не на деньги, а «на великую кровь», но «чудеса» продолжает творить по-прежнему... 35

Как всегда, проявляя особый интерес к магии слова, Ан-ский привлекает внимание не только к вероломству большевиков, но и к пугающей эффективности их пропаганды. Называя подтасовку Троцким слов своих оппонентов и неожиданные атаки большевиков «чудесами» монаха-картежника, Ан-ский облекает Октябрьский переворот в фольклорную форму — в нечто, что он сам мог записать, проанализировать, поставить под контроль.

Между тем о контроле не могло быть и речи. 5 января 1918 г. в четыре часа дня наконец-то открылось Учредительное собрание. В первой половине дня началась мирная демонстрация в его поддержку. Большевики открыли по ней огонь. Большевистские солдаты стояли в зале заседаний у задней стены и выкрикивали оскорбления, когда пытались выступать депутаты-эсеры. Депутаты-большевики внесли некое предложение; когда его не приняли, они заявили, что Собрание попало в руки контрреволюционеров, и демонстративно покинули зал. Левые эсеры их поддержали. Большевики на несколько часов дали Чернову и другим эсерам возможность выступать, а потом заявили, что заседание окончено. В 4:40 утра 6 января Таврический дворец был заперт. Когда на следующий день делегаты пришли на работу, им сообщили, что Учредительное собрание распущено 36.

Лишив своих оппонентов слова в Учредительном собрании, большевики вернули цензуру — высказывать критику стало почти невозможно. В 1917 г. в России выходило 4000 периодических изданий, а в 1918-м уже только 2800. Наследники социал-демократов, которых Михайловский высмеивал за нежелание поверить в то, что один-единственный человеческий голос способен изменить ход истории, в определенном смысле признали его правоту, когда в середине года закрыли журнал, редактором которого он когда-то был: осенний номер «Русского богатства» был подготовлен, но печатать его запретили 37.

Ошеломленный Ан-ский в отчаянии наблюдал, как большевики, его бывшие приятели и приятельницы, затыкают рты ему и его друзьям даже надежнее, чем это раньше удавалось царскому правительству.

Находиться в Петрограде Ан-скому, видному эсеру, становилось все опаснее. В марте 1918 г. он, проведя 32 часа в неотапливаемом вагоне, добрался до Москвы. Он обнаружил там настроение «спокойного маразма, хотя здесь дышится легче, чем в Петрограде: выходят несколько газет, даже с объявлениями, нет уличных расстрелов, хотя грабежи настолько часты, что после 9-ти вечера очень немногие решаются ходить и ездить по улицам». Цены оказались высоки, но, по крайней мере, было что покупать. «Разговоры всюду на ту же тему, все проникнуты злобою бессилия и пессимизмом обреченных». Однако и в Москве большевики уже начали наседать на эсеров. Через несколько недель после прибытия в Москву Ан-ский писал Розе Моносзон, что

чувствует себя умирающим и его раздражают люди, которые все еще тешатся иллюзией, что он выживет. Он извинялся за горький тон своих писем: «Ведь не всякому дано счастье иметь родного человека, кому можно было бы крикнуть: “Как я одинок!”»

Ан-ский видел, как политические начинания, которым он посвятил всю жизнь, одно за другим терпят крах и уничтожаются. Казалось, выхода нет. «И все это постепенно претворяется в безнадежность, отчасти в отвращение... Каждый день какая-нибудь новая гнусность, большая, маленькая, которая уже не трогает, не волнует. Закрыли “навсегда” “Русские ведомости”, осудили “контрреволюционера” Мартова, разгромили с.-ровский клуб и т. д. Нисколько не трогает это» 38.

На протяжении всей своей карьеры писателя и оратора Ан-ский с большим пылом откликался на все увиденное: его творчество строилось на сострадании, гневе, энтузиазме, восторге. Теперь, когда большевики заткнули рты оппозиции и взяли всю власть в свои руки, он утратил доступ к интеллигенции, взгляды и упования которой разделял, а значит, утратил смысл жизни. Без этой аудитории чувства его застыли.

Ан-ский продолжал по мере сил противостоять большевикам. Одно время у него скрывался Чернов, которого разыскивала ЧК. 10 апреля 1918 г. некий однофамилец Ан-ского, бывший резник, а теперь большевистский комиссар Раппопорт, захватил музей Еврейского историко-этнографического общества на Васильевском острове и отправил Дубнову письмо с разъяснением, что он пытается сохранить коллекцию — в ответ на слухи о краже экспонатов. Дубнов возмутился, а потом перепоручил этот вопрос Ан-скому, который вернулся из Москвы и обнаружил, что и музей, и его собственная комната опечатаны. Он сорвал печать со своей комнаты, пошел к комиссару и потребовал наказать тех, кто якобы ограбил музей; в противном случае он пригрозил отдать Раппопорта под суд как лжеца и клеветника. Ошарашенный Раппопорт снял с помещения музея печать, вернул ключи и пообещал опубликовать заявление, что обвинения в краже явились следствием недопонимания, а клеветники будут наказаны. Тем не менее Ан-ского не переставала тревожить мысль, что большевики предпримут новые попытки реквизировать его бесценную коллекцию 39.

Опровергая сфабрикованные большевиками слухи по поводу музея, Ан-ский вынужден был одновременно опровергать куда более опасные слухи, касавшиеся евреев. Он постоянно слышал, что евреев обвиняют в злодеяниях большевиков. Даже представители интеллигенции заявляли, что развал страны стал результатом еврейского заговора — евреи отомстили России за дурное обращение. В ответ на просьбу представить доказательства перечисляли имена известных большевиков-евреев: «А Троцкий? А Стеклов? А Зиновьев? А Каменев?» Вспоминая антиеврейские гонения последних лет — дело Бейлиса и фронтовые истории о евреях-шпионах, — Ан-ский видел, что новые слухи фабрикуются по тому же шаблону. Как всегда, он боролся с ними письменным словом. В июле 1918 г. Ан-ский отметил, что евреи были среди лидеров всех революционных партий, и те, что входят в большевистское руководство, не представляют собой все еврейство. Ан-ский протестовал: «Все они, за исключением, может быть, одного или двух, выделяются именно тем, что всегда отбивались от всего еврейского, отрекались от своего рода и племени, от своей национальности, меняя для этого и религию, и фамилию. И этих-то ренегатов-отщепенцев нации выдвигают как представителей нации, творящих ее волю!» 40

Ан-ский призывает своих читателей не разделять образа мыслей, порождающего эти слухи. Царское правительство считало, что русский народ слаб, потому и боялось представителей других народностей, в том числе и евреев. Оно видело единственный способ спасти русский народ в «ограждении его от посягательств более сильных и культурных национальностей». Ан-ский считает подобный ход мысли порочным: «Пора покончить с этим национализмом, приведшим русское государство к краю гибели. Пора перестать искать виновника всех бед во внешних влияниях, необходимо раз и навсегда проникнуться сознанием, что единственное спасение народа в его внутреннем самоукреплении, а не в ограждении его от дуновения всякого ветерка извне» 41.

Защищая евреев, Ан-ский пишет: все, кто вешает на них вину за поведение большевиков, — предатели русского народа. Утверждение, что русские являются жертвами, — это опасный миф. Он хотел спасти евреев от мстительного гнева людей, винивших их в злодеяниях большевиков, но говорил об этом языком русской чести.

Одновременно с написанием статей и брошюр, призванных положить конец насилию над евреями, в своем художественном творчестве Ан-ский возвращается к образу гибели своего народа. В марте 1918 г. он сообщает Розе Моносзон, что пишет «большую еврейскую сказку». Еще в 1916 г. Ан-ский задумал «Страшную и удивительную историю про четырехвратную башню в городе Риме, про корону железную, про неувядаемые травы и про кесаря Нерона». Русский вариант он закончил в Петрограде в апреле 1918 г. и посвятил его Федору Сологубу; вариант на идише был посвящен Перецу 42.

Если сравнивать эту сказку с апокалиптическими произведениями, которые он писал с 1911 г., — «10 знамений Мессии», «Книга Знамений», переводы из Иезекииля и Исаии, очерки, вошедшие в «Гибель Галиции», недавний «Бунт бунтов», — можно увидеть, что эта вещь гораздо дальше отстоит от этнографического коллажа и ближе к единому последовательному повествованию.

«Страшная и удивительная история...» — самая длинная из апокалиптических фантазий Ан-ского и одновременно самый загадочный его текст. Римский император входит в заколдованную башню, полную таинственных явлений, символов и существ, в их числе — руки, протянутые к озеру крови, и ожившие мертвецы. Император требует от волхвов, чтобы они под страхом казни истолковали эти видения. Старший из волхвов открывает ему, что явленные в башне знаки повествуют о Нероне, былом императоре Рима. Нерон хотел надеть железную корону царя Нимврода и править всей землей, но корона оказалась неподъемной. Таинственный свиток повелел ему призвать в Рим царей и властелинов всех семидесяти народов и племен мира, чтобы они попробовали вместе поднять корону, но у них ничего не получилось, поскольку евреи отказались прийти. Египетские волхвы повелели Нерону собрать евреев, чтобы они помогли поднять корону, но они вместо этого стали молиться о пришествии Мессии. Потом волшебная отрубленная голова еврея изрекла, что своей цели Нерон сможет достичь, если истребит всех евреев, тем самым изъяв их из списка народов мира, но для этого нужно сорвать все травки их жизни — и тут Нерон потерпел поражение и погиб при попытке истребить евреев. Закончив рассказ, волхв говорит императору, что если тот развяжет пучки, в которые связаны травы жизни сынов Израиля, он погубит их и тогда получит железную корону. Однако при попытке совершить это римский император лишается жизни — его убивает страшный двуглавый телец. Смерть императора служит прологом к приходу Мессии.

Уподобившись тем, с кем он встречался в прифронтовой зоне, Ан-ский использует древние апокалиптические образы, чтобы залечить собственную травму. Центральная метафора рассказа: человек хрупок, как травинка, — почерпнута из Второй книги Исаии: «Всякая плоть — трава, и вся красота ее — как цвет полевой. Засыхает трава, увядает цвет, когда дунет на него дуновение Господа» (Исаия 40: 6-8). Этот библейский образ не впервые связывался с пролитием еврейской крови в XX в. — Бялик использовал его в своей знаменитой поэме «Сказание о погроме»: «Мой народ стал мертвою травою. И нет ему надежды на земле». Сюжет Ан-ский в значительной степени позаимствовал из «Книги Зерубавеля», написанной в контексте войн VII в., которые — как и Первая мировая война — сопровождались всплеском насилия над евреями и ответного всплеска еврейского мессианизма 43.

В книге VII в. описаны видения Зерубавеля бен Шалтиэля, правителя Иудеи, который слышит, как ангел предрекает тысячелетие разрушения и идолопоклонства, правление сына Сатаны, воскресение мертвых, землетрясения, войну и пришествие Мессии. Как и «Страшная и удивительная история...», «Сефер Зерубавель» описывает сперва триумф лжемессии, а потом его падение и явление истинного Мессии.

Ан-ского, как и других русских и еврейских писателей той бурной эпохи, привлекали апокалиптические литературные модели, однако если в древних апокалипсисах присутствуют факты, которые, будучи правильно истолкованными, раскрывают будущее, в сказке Ан-ского волхвы, а равно загадочные сцены и символы, способны лишь сбить императоров с толку и в итоге погубить их 44.

На фоне древних текстов сказка Ан-ского служит примером того, что откровение не способно никому помочь. В этом тексте

Ан-ский выражает то же отношение к апокалиптической легенде, что и в «Гибели Галиции», где пересказаны апокалиптический русский и еврейский фольклор, но то, какой именно смысл встреченные им люди отыскивают в разрушении, выглядит с его точки зрения неубедительно. Впрочем, отвергая их логику, Ан-ский тут же предлагает собственные апокалиптические интерпретации, отыскивая иной смысл в кровопролитии, а именно, оно указует не на грядущее спасение, а на пугающую хрупкость цивилизации. Глядя, как большевики арестовывают его друзей, Ан-ский, должно быть, раздумывал о том, приведет ли свершавшееся на его глазах кровопролитие к чему-то лучшему, — и, видимо, опасался, что не приведет. Построив «Страшную и удивительную историю...» вокруг ложных сведений, которые получают императоры, Ан-ский — даже завершая повествование приходом Мессии — подводит читателя к мысли, что вера в искупительный смысл насилия беспочвенна.

У Дубнова тоже появлялись апокалиптические мысли: в июне 1917 г. он предсказал, что Россия вступает в эпоху голода, озверения и смертей, а 7 января 1918-го, через день после разгона Учредительного собрания, мрачно отметил: «Кровь, голод, холод, тьма — вот под каким знаком вступаем в новый год» 45.

В беспросветные годы, последовавшие за 1917-м, читатели могли усмотреть в «Страшной и удивительной истории...» перевод в мистический регистр ужасных впечатлений от погромов — реальных отрезанных голов и рек крови. В сказке Ан-ского евреи отказываются присоединиться к другим народам и протянуть руки к железной короне власти: религиозный долг для них важнее, чем мировая политика. Как и те евреи, которых Ан-ский описывал в своих статьях 1918 г. (и в отличие от евреев-большевиков), они всего лишь свидетели и жертвы борьбы за власть, которая разворачивается вокруг. История римских императоров, которые пытаются уничтожить евреев, а в итоге уничтожают самих себя, воспринималась как метафора гибели русского императора Николая II (который будет убит 17 июля 1918 г.). Враждебность большевиков ко всему тому, ради чего Ан-ский трудился всю жизнь, воплотилась в попытке его однофамильца Раппопорта захватить Еврейский музей в Петрограде. Показывая, что смерть Нерона влечет за собой смерть еще одного римского императора, Ан-ский хочет сказать: как цари, которые пытались уничтожить евреев, а в итоге уничтожили самих себя, так и новые правители-большевики с их лжемессианским пафосом тоже сгинут в свое время.

Каким бы тяжелым ни выглядело в глазах Ан-ского положение весной 1918 года, дальше оно только ухудшалось. В июне он вернулся из Петрограда в Москву и обнаружил, что его комнату реквизировали — в ней поселился какой-то большевик. Он снова и снова слышал про аресты и расстрелы без суда. К августу репрессии, голод и тревожные слухи еще больше набрали силу, многие друзья Ан-ского покинули страну. Сам он, однако, продолжал работать: редактировал альбом «Еврейская художественная старина», писал статью о политических песнях в революционной Франции для «Русского богатства» (она так и не будет опубликована) и трудился над «Гибелью Галиции» — книга «разрослась в капитальный труд, который потребует много месяцев усидчивой работы». Первый том был закончен уже к апрелю; Ан-ский планировал написать еще три. Он был не единственным творческим деятелем, оставшимся в голодной, тревожной Москве: еврейская культурная жизнь не замерла, и Ан-ский продолжал в ней участвовать. Он посетил Всероссийский съезд еврейских общин — важное, по большей части сионистское мероприятие. Скончался организатор серии «Дешевая еврейская библиотека», Ан-ского попросили занять его место. 25 августа он произнес вступительное слово на выставке работ еврейских художников и скульпторов 46.

Но вскоре подобные появления на публике стали слишком рискованными. 30 августа, когда Ленин возвращался с митинга на заводе Михельсона, в него было произведено три выстрела. Несостоявшейся убийцей оказалась эсерка Фанни Каплан. Она, впрочем, настаивала, что действовала не по поручению партии, а по собственной инициативе. Ленин получил тяжелые ранения, однако выжил. Для большевиков выстрелы Каплан стали доказательством того, что они находятся в кольце врагов, стремящихся уничтожить новую власть. После этого покушения красный террор усилился: чекисты арестовывали и расстреливали эсеров, офицеров, представителей буржуазии 47.

Ан-ский все лето продержался в Москве, хотя большевистские газеты призывали наказать эсеров; он мог в любой момент оказаться под арестом. Очень многих эсеров арестовали столь стремительно, что он даже не мог выяснить, кто спасся, а кого расстреляли. Его друзья по еврейским культурным организациям были среди тысяч «буржуев», которых сажали под арест в качестве заложников, — в их числе был и Гуревич. В августе Ан-ский укрылся у друзей в Подмосковье. Его поразило отличие тамошней жизни от московской: пруд с лебедями, павлины в парке, хлеба за ужином столько, что остатками кормят собак: «чувствовал себя как на Марсе», а не в России 1918 года. Однако в сентябре дом его друзей опустился с Марса обратно на Землю: в нем начались обыски. Ан-ский понимал, что необходимо уезжать. Он бросил все: русский текст «Дибука», дневники, которые перерабатывал в «Гибель Галиции», гранки альбома «Еврейская старина», а в Петрограде — 40 томов материалов, собранных по ходу этнографической экспедиции. Ехать на юг, в Киев, ему показалось слишком опасно, поэтому шесть дней он добирался поездом через Псков и Двинск в Вильну, находившуюся на тот момент в руках у немцев. В Вильне его встретили старые друзья и убедили остаться. «Здесь густо-еврейская атмосфера. И то, что здесь придушено и безжизненно, и что у меня здесь никого нет близкого, пожалуй, более соответствует моему теперешнему настроению. Таким образом, на ближайшее время, по крайней мере, пока получу из Москвы материалы для работы, останусь здесь» 48.

И город, и его интеллигенция были словно специально созданы для того, чтобы дать приют Ан-скому как деятелю культуры. В Вильне к концу XIX в. проживало 100 тыс. евреев, составлявших около 40% населения. Это был центр миснагедской мысли, маскильской литературы, книгоиздания на иврите и идише, сионизма и еврейских социалистических движений. Поскольку здесь сосредоточилась критическая масса населения, говорящего на идише, а также целый ряд видных писателей и издателей, занимавшихся серьезной современной литературой на этом языке, Вильна была известна как «столица идиша» 49.

Ан-ский прибыл в Вильну больным и измученным: первые дни он провел в больнице. Несколько дней спустя он перебрался в собственную комнату, заполнил ее книгами, блокнотами и папиросной бумагой, украсил портретом Лаврова (судя по всему, его, вместе с военными дневниками, прислали из Москвы). Работая над своими сочинениями, он одновременно все больше включался в кипевшую вокруг еврейскую культурную и политическую жизнь. Как и в Берне, и в этнографических экспедициях, он жил бок о бок с людьми, которые по большей части были его моложе, прислушивались к нему, восхищались им, просили совета и приглашали выступать. Почти 10 лет назад Ан-ский, в качестве редактора «Еврейского мира», стал для некоторых виленских писателей на идише проводником в мир русского книгоиздания. Многие из них рады были его возвращению, памятуя о его посредничестве и почитая все еще исходившее от него сияние народнического героизма. В Вильну Ан-ский прибыл в состоянии ступора, однако чувства его скоро возродились к жизни — он нашел друзей среди сионистов и социалистов, гебраистов и идишистов, врачей и драматургов. Особая близость возникла у него с двумя еще относительно молодыми людьми, бывшими редакторами «Литерарише монатсшрифтен»: Вайтером, который пятью годами раньше вернулся из сибирской ссылки, и Нигером, который тоже бежал из Москвы. С варшавскими друзьями он тоже общался теснее прежнего: в октябре 1918 г. Ан-ский связался с Динезоном — впервые после того, как в 1915-м их разлучила война, — чувствуя, что его тянет к нему «как брата к братскому сердцу». В ноябре Ан-ский сообщает новой молодой подруге, Любови Либовиц, что «с головой ушел в общественные дела», и дает обещание, что только на следующей неделе прочтет три лекции. «Немножко много», — добавляет он, однако с явным удовлетворением 50.

Не вмешиваясь в партийную политику, которая разделяла виленских евреев на враждующие лагеря, Ан-ский пытался сплотить их под эгидой новых организаций: Виленского еврейского историко-этнографического общества, демократически избранного Совета старейшин кегилы (общины), отделения ЕКОПО Виленской губернии, Культур-лиги, Союза журналистов. Самой насущной задачей было создание кегилы: виленские евреи хотели провести выборы до того, как немцы уйдут из города и начнется борьба за него между русскими и поляками. Уже в ноябре 1918 г. Ан-ский участвовал в организационных собраниях. При наличии такого количества фракций споры разгорелись нешуточные. Тридцатилетний писатель и редактор книг на идише Мойше Шалит стал генеральным секретарем кегилы. Впоследствии он вспоминал, с какими опасениями организационный комитет относился к тому, чтобы вынести на обсуждение вопрос об избирательных плакатах: печатать ли их только на идише или еще и на иврите? Ан-ский, который в тот момент уехал с лекциями в Белосток, писал Шалиту: нужно добиться, чтобы президиум принял решение, а не разводил дебаты. В постскриптуме он добавляет: «Здесь [в Белостоке] афиши будут напечатаны на обоих языках». Виленский комитет понял его намек, напечатал афиши на двух языках, и таким образом удалось избежать кризиса. Ан-ский прекрасно знал, насколько обидчивы могут быть интеллигенты, и старательно пытался сглаживать острые углы после каждого собрания. На одном из них он произнес довольно резкую речь, а потом писал Шалиту: «[Цемах] Шабад мне сказал, что у вас тоже якобы сложилось впечатление, что я выступаю против вас. Клянусь вам именем Моисея, да еще и Маркса в придачу, что у меня и в мыслях не было ничего говорить против вас». Такое высказывание — вполне в духе его вольнодумства. Правым Ан-ский говорил, что революция сделала возможными выборы, а левым напоминал о том, что ортодоксальные массы сохранили еврейскую культуру. С его легкой руки возникла новая община, в состав которой входили сионисты, бундовцы, ортодоксы и представители профсоюзов. До ее раскола (после выхода левых) важной скрепой оставался личный пример Ан-ского 51.

Но его «любимым детищем» — по словам Хайкла Лунского, библиографа виленской Библиотеки Страшуна — была отнюдь не многоликая кегила, а Еврейское историко-этнографическое общество. Оно было основано на заседании, состоявшемся в феврале 1919 г. в Дворянском собрании, куда в годы царизма евреев не допускали в принципе. Это общество заняло в сердце Ан-ского место Петербургского историко-этнографического общества; при всякой представлявшейся возможности он собирал для него деньги и добавлял экспонаты в его музейное собрание. Еще одним очень важным для Ан-ского начинанием была деятельность виленского отделения ЕКОПО, которое было тоже создано в феврале 1919 г. Опыт работы в Галиции и Буковине придавал авторитет его словам о том, что с бездомными беженцами нужно обращаться с величайшей деликатностью и уважительностью. Он даже попросил многочисленных местных этнографов-любителей не приставать к ним с вопросами о фольклоре. Ан-ский участвовал в деятельности ЕКОПО, ездил по окрестностям Вильны, собирал сведения об условиях жизни беженцев 52.

Даже в Вильне, в окружении бундовцев и сионистов, Ан-ский хранил верность сильно потрепанной партии эсеров: он вступил в местный клуб правых эсеров и оказывал им финансовую помощь. Своим коллегам по еврейской общине Ан-ский объяснял, что идеология эсеров совместима с сионизмом, поскольку эсеры признают силу национализма и не отказывают буржуазии в праве занять свое место в революционном будущем, каким они его себе представляют. В конце февраля 1919 г. он должен был произнести в клубе речь памяти Каляева, убийцы великого князя Сергея Александровича. Уже были вывешены соответствующие афиши, однако большевики (к тому времени захватившие Вильну) отменили мероприятие, опечатали двери клуба и отказались впускать туда Ан-ского. Однажды вечером, зайдя в комнату к Ан-скому, Шалит обнаружил там группу молодых людей: они говорили про новую партию, которую Ан-ский собирался основать, — в ней должны были объединиться социализм и национализм, все, что он находил притягательным в идеалах социал-революционеров, и то, что привлекало его в сионизме Жаботинского 53.

Впрочем, продолжая строить планы «красивой» революции, Ан-ский не мог укрыться от жестокой реальности. В конце 1918 г. немцы оставили Вильну, стало понятно, что большевики вот-вот возьмут город. Ан-ский задумался о бегстве. Красная армия вступила в город 5 января 1919 г. Ан-ского не арестовали, однако он видел, как с новыми хозяевами в город пришли инфляция, дефицит и террор. В середине марта к нему с необычной просьбой пришли три школьных учителя. Большевики арестовали восьмерых местных жителей, обвинили их в изготовлении фальшивых денег и приговорили к смерти — наказание куда более суровое, чем полагалось за такое преступление в царские времена. Среди приговоренных оказался Стоцкий, талантливый гравер, попавший, как было известно, в тяжелейшее материальное положение. Жена Стоцкого попросила заступиться за мужа и убедить большевиков, чтобы его освободили, — было решено позвать Ан-ского на роль «штадлана». Ан-ский очень удивился оказанному ему доверию, однако отказать не счел возможным. Всего за день до того, как приговор должны были привести в исполнение, он отправился спасать жизни фальшивомонетчиков 54.

Он переходил из кабинета в кабинет, все к более высокому начальству и в конце концов вместе со своим соседом по дому Цемахом Шабадом отправился на встречу с Мицкевичем-Капсукасом, председателем местного Совнаркома. Перед ними предстал дружелюбный, усталый человек с лицом рабочего, который напомнил Ан-скому, что они уже встречались дважды: двадцатью годами раньше — в Берне, а недавно — в Петроградской городской думе, членами которой оба являлись. Ан-ский сказал Капсукасу: «Теперь мы так далеки друг от друга, что, можно сказать, говорим на разных языках. Но некоторые слова и понятия мы понимаем оба. Одно из них — “человеческая жизнь”. Не проливайте кровь. Это не усилит ваших позиций и не прославит вашу программу». Шабаду слова Ан-ского показались сильными и доходчивыми, «можно было подумать, что Мицкевич-Капсукас — обвиняемый, а Ан-ский — карающий его пророк». Комиссар признал, что и сам был недоволен смертными приговорами, о которых утром узнал из газет. Он согласился лично рассмотреть дело и подписал распоряжение о том, чтобы отложить казнь. Позднее Ан-ский узнал, что казнены были только два человека. Остальных, в том числе и Стоцкого, посадили в тюрьму, откуда их несколько месяцев спустя выпустили новые хозяева города, поляки, которые заняли Вильну в конце апреля 1919 года 55.

Победа поляков спровоцировала погром. В Вильне это был первый случай массового насилия над евреями начиная с XVII в. Польские солдаты грабили еврейские дома и синагоги, избивали евреев; сотни человек были арестованы, около 65 погибли. Когда Ан-ский с Шабадом попытались выглянуть из окна на улицу, где шли стычки, польские солдаты открыли по ним огонь — не попали, но пуля вошла в стену комнаты. Польские легионеры ворвались в квартиру, где проживали Вайтер, Нигер и Лейб Яффе (последний когда-то редактировал статьи Ан-ского для сионистского литературного журнала на русском языке «Сафрут»). Вайтера обвинили в том, что он — большевик (что было неправдой), и застрелили на месте. Ан-ский и другие друзья Вайтера похоронили его еще до того, как беспорядки утихли, — они были слишком ошеломлены, чтобы произносить речи. Нигера и Яффе арестовали и отправили в концентрационный лагерь под Лидой. Ан-ский с Шабадом снова выступили в роле штадланов, посетили Юзефа Пилсудского, главнокомандующего польской армией, с просьбой отпустить обоих писателей. После вмешательства американского посла (которому сообщил об этой истории брат Нигера, известный американский журналист и социалист Борух Чарный) писателей освободили. Вскоре оба они уехали в Нью-Йорк 56.

Той осенью Ан-ский нашел нужные слова, чтобы откликнуться на гибель Вайтера: в заглавии статьи «Немое отчаяние» он соединяет название пьесы Вайтера «Немой», судьбу ее автора и еврейские погромы, бушевавшие тогда на Украине. Когда-то, писал Ан-ский, евреи думали, что никто не станет их слушать, и на крестовые походы откликались немыми жестами: массовыми самоубийствами. В последнее время евреи сблизились с другими народами и уверовали в то, что могут воззвать к ним в минуту нужды, — однако страшные погромы 1919 г. доказали лживость этой надежды, превратив безмолвные фигуры модернистской литературы на идише (от рассказа Переца «Бонче-молчальник» до пьесы Вайтера) и самого онемевшего Вайтера в трагические символы реальной еврейской жизни 57.

Еще до наступления виленских кровавых «апрельских дней» состояние здоровья Ан-ского сильно ухудшилось. Помимо диабета и подагры, от которой болели ноги, он уже десять лет мучался болями в груди, и теперь они усилились. Его друг доктор Яков Выгодский диагностировал у него атеросклероз и стенокардию. Работать в Вильне было тяжело, однако Ан-ский продолжал ходить на собрания и помогать с решением проблем, возникших после погрома. Он мучительно переживал гибель Вайтера, а память о насилии, которому он стал свидетелем, только обостряла физическое недомогание. В середине июня он уехал из Вильны в Отвоцк, курортный городок под Варшавой, и лег там в клинику. Приятно было вновь повидаться с варшавскими друзьями: с Динезоном, Кацизне, писателем и редактором, сионистом Ицхоком Гринбоймом — однако и здесь настигали вести о смертях. Зимой 1919 г. Цитрон удивился, увидев, что Ан-ского равно опечалила гибель молодого виленского коммуниста Иегуды Шимилевича, которого застрелили польские легионеры, и сиониста Нохума-Мойше Сыркина. Его старинный друг Перец скончался в 1915 г. в возрасте 62 лет; на похороны его пришло 100 тыс. человек, а над его могилой был возведен памятник, охел Перец^63. В августе 1919 г. в Варшаве умер Ди-незон, которому тоже было за шестьдесят; его похоронили рядом с Перецом, и на траурной церемонии в шлойшим (30 дней со дня смерти) Ан-ский произнес речь 58.

Пока он скорбел по этим отдельным утратам, в газетах писали об утратах куда большего, почти немыслимого масштаба. Между 1917 и 1921 г. гражданская война, террор, голод и болезни унесли в бывшей Российской империи около 10 млн жизней. С 1918 по 1921 г. газеты на идише, в которых Ан-ский работал, во всех безжалостных подробностях описывали, как многочисленные вооруженные антибольшевистские формирования устроили целую серию еврейских погромов на Украине и в Белоруссии. Число погибших евреев оценивалось в 250 тыс. человек, а количество раненых, изнасилованных, осиротевших и обнищавших было намного больше. Действия и поведение участников этой волны погромов были очень похожи на то, что Ан-ский наблюдал в Галиции и Буковине, только масштабы жестокости были иными 59.

Ан-ский посвящал этим разросшимся до масштабов геноцида погромам гневные статьи. В начале зимы 1920 г. у него состоялся разговор на эту тему со старыми друзьями-эсерами, Савинковым и Чайковским. Оба они успели повоевать против большевиков в армии Деникина. Разочаровавшись в Белом движении, они собирались вернуться в Россию в надежде собрать новую армию, свергнуть большевиков и установить демократический режим. В Варшаву они приехали, чтобы обсудить свои планы с польским правительством. Чайковский заявил Ан-скому, что считает погромы прискорбным, однако неизбежным явлением; он отрицал, что в них повинны командиры Белой армии, в особенности Деникин. Ан-ский заметил, что если то, что русские армии, сражаясь на Украине, систематически убивают евреев, неизбежно, то чем же объяснить, что Красная армия этим не занимается, однако Чайковский (несправедливо) настаивал на том, что Красная армия ведет себя ничем не лучше, чем Белая. Впоследствии Чайковский написал Ан-скому письмо, где еще раз повторил, что единственный способ обеспечить безопасность евреев — это создать для них собственное государство. Ан-ского очень огорчило, что даже эти образованные и когда-то очень близкие ему люди с таким безразличием относятся к неизбывной трагедии — страданиям евреев 60.

В 1920 году в Варшаве Ан-ский заявил о том, что большевики, от которых он недавно был вынужден бежать, ведут себя менее жестоко, чем политические союзники его старых друзей-эсеров, а также выразил уверенность, что погромы не являются неизбежностью. Это показывает, что его верность партии эсеров и делу сионизма имела свои границы. Ан-ский не терял веры в то, что русский антисемитизм не есть явление неизбежное, что евреи могут построить в России собственное будущее, и готов был восхищаться даже собственными смертельными врагами, когда видел, что они предпринимают к этому усилия.

В отличие от Савинкова и Чайковского, Ан-ский отнюдь не рвался в бой, однако война, которая в 1919 г. настигла его в Вильне, грозила добраться до него и в Варшаве. В августе 1920 г. большевики, тесня польскую армию, едва не вошли в Варшаву. Ан-ский покинул клинику в Отвоцке всего за день до того, как большевики заняли город. Там вспыхнули бои, но потом большевики отступили. Ан-ский остался в Варшаве и продолжал работать над проектом, которому полностью посвятил себя после отъезда из Вильны: он обеспечивал будущее своих произведений. Еще весной 1919 г. он начал писать завещание. Своим душеприказчикам (Житловскому и Гуревичу, а в случае их отсутствия — Шабаду, Гринбойму и Кацизне) он оставил подробные инструкции. «Моя горячая воля, чтобы все, что я написал и что имеет более или менее продолжительную ценность, было издано в томах, как мои собрания сочинений, на idish и hebraisch языках.

Если я этого не выполню при моей жизни, обращаюсь с горячей просьбой к моим друзьям Х.-Н. Бялику и Ш. Нигеру, чтобы они взяли на себя труд редактировать издание, заботиться о нем и следить, чтобы моя воля была исполнена». Он просит Розу Моносзон сходить в Публичную библиотеку в Петрограде и снять копии с его статей в газетах и журналах, чтобы у будущего издателя собрания его сочинений был как можно более полный материал. Исходя из того, что его письма, скорее всего, тоже будут опубликованы, он просил, чтобы они были тщательно отредактированы, «чтобы в них не было бы интимных переживаний и вообще таких мест, которые могут причинить боль или обиду тем, о которых писано» 61.

Задача была грандиозной, однако, если свести ее только к публикации собрания сочинений на идише, выполнимой. Самое пространное сочинение Ан-ского «Гибель Галиции» было написано на идише, а «В новом русле», «Дибук» и одноактные пьесы уже перевели с русского. Еще в Вильне он начал переводить другие свои русскоязычные рассказы и статьи, публикуя их по ходу дела в основном в варшавской газете «Дер момент». Он подписал договор на собрание своих сочинений на идише и подготовил первые тома. В то же время он пытался осуществлять и другие начинания. Он все еще мечтал увидеть «Дибука» на сцене. После отъезда из России он больше думал о постановке на идише, вел переговоры с молодой и талантливой виленской труппой и просил Житловского организовать спектакль в Нью-Йорке. Работу над «Гибелью Галиции» он закончил в феврале 1920 г. — сильно устал и, сообщая эту новость в письме Житловскому, впервые перешел на русский после того, как девять лет честно писал другу на идише. Поскольку издательство Штыбеля, с которым Ан-ский подписал договор о публикации на иврите до того, как книга выйдет на идише или русском, находилось в советской Москве, его очень тревожила ее судьба. Он предпринял попытку напечатать ее отдельными выпусками в газете 62.

Несмотря на нелады со здоровьем, Ан-ский не упускал ни одной возможности достучаться до новой аудитории — причем не только до своих традиционных читателей. В октябре 1920 г. он объяснил Житловскому, почему, как ему представляется, одну из выходящих в Нью-Йорке газет на идише может заинте-

ресовать «Гибель Галиции»: «Несколько месяцев назад здесь снимали типажи и сцены из еврейской жизни, чтобы показать американцам их родственников и соотечественников. Моя книга — тоже своего рода moving pictures^64, с описанием 200 городов и местечек в Польше, Галиции и Буковине, где говорится, что там произошло, и упомянуты сотни местных евреев». Ан-ский переживал за судьбу оставшейся в Петербурге этнографической коллекции и делал все, что мог, чтобы она попала в музейную экспозицию, объяснял, какие именно предметы он, опасаясь революционных беспорядков, передал на хранение Русскому музею в 1917 г. Половину своих денег Ан-ский оставил по завещанию сестрам и двоюродному племяннику Юдовину, а половину — трем этнографическим обществам: в Петрограде, Вильне, а также «аналогичному учреждению этнографии или археологии в Иерусалиме (или в другом месте в Палестине)». Он обращается к этим организациям с просьбой опубликовать собранные им материалы, а если останутся какие-то деньги, то употребить их на приобретение новых экспонатов для еврейских музеев. Портрет Лаврова на смертном одре он завещал Короленко, с просьбой передать «в какой-нибудь музей революции» 63.

Пусть Ан-ский и утратил доступ к российской интеллигенции, ему было очень важно, чтобы его наследие нашло свою аудиторию — будь то тексты, спектакли или музейные экспонаты, в Европе, Нью-Йорке или Палестине, на еврейских или европейских языках.

Одновременно он и собственную жизнь воображал в форме музейного экспоната. Он считал, что «смерть не есть отрицание жизни, а ее завершение». Он писал: «Смерть не касается жизни, а дает ей законченную и цельную форму, последний штрих, последнюю точку художественного произведения. Если что страшно до безумия, то это не смерть, а время, в его текучей бесконечности. Оно-то уничтожает все, заносит пылью дней и веков, удаляет, суживает, уменьшает, подтачивает, пока не обращает в ничто». В Варшаве, уже глядя в лицо смерти, он изо всех сил старался сделать так, чтобы его собственные труды не обратились в ничто, трудился над тем, чтобы придать собственной жизни «законченную и цельную форму», написать последнюю строку и донести ее до как можно более широкой аудитории. Работая над переизданием старых статей и рассказов, он наставлял читателей изучать не его произведения, а его биографию, полагая, что в его действиях содержится более внятный смысл, чем в его словах. Вскоре после отъезда из Вильны он, похоже, осмыслил пределы совершённого и написанного и отметил в письме к Житловскому, что не боится смерти. «Если подвести итог, у меня нет претензий ни к Богу, ни к людям. Я, конечно, мог бы прожить жизнь умнее, счастливее, продуктивнее. Однако я не чувствую стыда за свою жизнь и каяться мне не в чем... Я получил дар от Бога — он подарил мне удачливость и мечты. Плохо ли, хорошо ли, а я написал 14-15 томов. Теперь мечтаю опубликовать их все на идише или на иврите. Вот таков краткий итог моей жизни» 64.

Ан-ский хотел, чтобы последний этап его жизни и его смерть выглядели в глазах тех, кто станет им свидетелями, столь же благородно, как выглядела в его глазах смерть Лаврова в 1900 г. Когда, как ему представлялось, счет пошел на месяцы, он стал даже ревностнее, чем раньше, соблюдать кодекс чести. До того он писал в Нью-Йорк Нигеру и Житловскому о своих финансовых проблемах, просил распродать его рукописи, организовать постановку его пьес, заставить газету «Тог-вархайт» («Ежедневная правда») выплатить деньги, которые она ему задолжала. Друзья откликнулись, Ан-ский начал получать деньги из США — их переводили в разные варшавские издательства. Он радовался этому «золотому дождю», однако очень обиделся, когда какой-то американец оставил ему в Варшаве без объяснений 25 долларов. «Американцы уже так привыкли подавать нам милостыню, что не считают нужным спрашивать разрешения». Если это — подаяние, он считал нужным его вернуть. «Я уже давно категорически отказался от вспомоществования» 65.

Ан-ский писал новые произведения и переводил старые, возвращаясь к темам, которые его всегда вдохновляли: в мае 1920 г. он сочинил стихотворение на идише «Новая песня», свой самый откровенно-сионистский текст, гимн в стиле «Клятвы», а в сентябре 1920-го написал статью «Отец и сын» о мученике-эсере — в стиле биографий террористов, которые он когда-то публиковал в «Кампф ун кемпфер». Именно о чести и мщении он размышлял в поезде по дороге из Варшавы в Отвоцк. Когда сидевший рядом раввин высунулся в окно, вслед за поездом припустили солдаты, крича, что хотят дернуть его за бороду. Ан-ский быстро поменялся с раввином местами, а впоследствии написал статью, где настаивал, что на проявления антисемитизма евреи должны отвечать отказом терпеть оскорбления — но потом сам устыдился собственных слов. Он знал, что без всякого риска занял место раввина — не потому, что храбрее других, а потому, что внешне не похож на еврея. «И если я, в определенном смысле, нахожусь в привилегированном положении, разве есть у меня право давать советы тем, кто носит бороды, призывать их к геройству?» Похоже, для нерелигиозных евреев пришло время носить, в знак солидарности, бороды. Михайловский когда-то сказал: «Пусть нас секут! Мужика секут же», но если антисемиты начнут донимать сильных евреев, им предстоит узнать, что за антисемитизм бывает расплата 66.

Говоря в Варшаве о еврейском культурном возрождении, Ан-ский продолжал пользоваться стилистикой эсеровской героики.

Несмотря на физическую немощь, Ан-ский продолжал заниматься этнографической работой — что само по себе свидетельствует о его доблести. Бежав после прихода большевиков из Отвоцка, Ан-ский нашел в Варшаве небольшую комнату и заполнил ее книгами и блокнотами. В девять вечера 7 ноября 1920 г. он провел организационное собрание нового Еврейского этнографического общества. Он был печален, поскольку только что узнал о смерти Пейсаха Марека, и казался бледным, однако Шабад, тоже присутствовавший на собрании, поразился его энергии. Кто-то спросил у Ан-ского, действительно ли сбор фольклорных материалов является наилучшим использованием ресурсов, учитывая, насколько сложна еврейская жизнь. В ответ он рассказал анекдот, в котором, как и во многих его работах, объединились и русский, и еврейский смысл. Крестьянина порют, а он при этом ест бублик. Его спрашивают — как же это он ест, когда его порют, а он отвечает: «А если меня весь день будут пороть, так что же, теперь и не есть?» После этого Ан-ский задал вопрос: «Если погромы и война растянутся еще на много лет, неужели мы перестанем заботиться о сокровищах нашей культуры?» 67

Из этого анекдота видно, что Ан-ский по-прежнему мыслит, как народник. В тот момент, когда в украинских местечках проливается еврейская кровь, он советует своим слушателям-евреям бороться с угнетением и искать самообновления через самоидентификацию с русским крестьянином.

Следующий день, 8 ноября, Ан-ский провел за столиком в своей варшавской комнате — он вспоминал парижские дни 1890-х гг. Он закончил работу над эссе «У нас не проливают крови» воспоминаниями о необычайных гостях из Сибири, которых к нему когда-то прислал Потанин: это были тибетский лама Агван Доржиев и его переводчик-бурят Буда Рабданов. Ан-ский, Доржиев и Рабданов гуляли по парижским улицам, и разговор их обратился к юридическим вопросам. Лама спросил у Ан-ского, как «у вас» (то есть за пределами Тибета) обращаются с преступниками, и Ан-ский, как ученый-социолог, пустился в рассуждения о западном уголовном праве, завершив свою речь описанием гильотины. Ответ ламы, в переводе Рабданова, очень его удивил:

— Хамба-лама очень удивлен тем, что у вас проливают человеческую кровь!

Должен сказать, что я слегка смутился. По ходу всего своего общения с ламой, я ощущал себя представителем более развитой культуры. А тут он, ни с того, ни с сего, задает мне такой вопрос. Полудикий азиат не в состоянии понять, как это люди могут проливать человеческую кровь. Я принялся объяснять ламе, что в Европе набирает силу движение против смертной казни, что в некоторых странах это варварство уже искоренено и есть надежда, что через некоторое время от него откажутся и во Франции. Однако моя речь не произвела на ламу ровным счетом никакого впечатления, и он, через Буду Рабданова, повторил свой вопрос:

— Хамба-лама очень удивлен тем, что у вас проливают человеческую кровь.

Тут мне пришло в голову задать ламе вопрос.

— А что у вас, в Тибете, делают с опасными преступниками? Как их наказывают?

Буда Рабданов перевел мой вопрос. Лама выпрямил спину и гордым голосом ответил:

— Хамба-лама говорит: у нас в Тибете не проливают человеческую кровь! У нас преступников удушают! 68

Эта причудливая концовка написана в максимально ироническом для Ан-ского тоне. Он провел всю жизнь среди утопических идеологий; свои энергию и талант посвятил вере в то, что когда-нибудь, после революции, станет возможной более праведная жизнь. А теперь все, во что он верил, оказалось под сомнением. Право на использование слова забрало себе Белое движение, представить себе мирное сосуществование евреев и славян после погромов стало невозможно, большевики присвоили себе революцию. Последнее его значительное художественное произведение, «Страшная и удивительная история...», полно образами искалеченных еврейских тел, которые он видел в Галиции. В Варшаве, на пороге смерти, Ан-ский продолжает писать в героическом ключе — однако восхищение героизмом и утопией несколько приглушено предупреждениями о том, что образ лучшего послереволюционного будущего может оказаться фантазией. Современники Ан-ского, скорее всего, прочитали «У нас не проливают крови» как намек, адресованный не Тибету, а большевистскому режиму, который, несмотря на утопические заявления, залил Россию кровью. Впрочем, настороженное отношение Ан-ского к большевизму можно приложить к любой утопии, к любым компромиссам, на которые люди идут ради нее, равно как и к тому, что ложь в красивой упаковке может выглядеть очень убедительной 69.

Несмотря ни на что, Ан-ский продолжал писать, выступать, разбирать этнографические коллекции — делать работу, которая помогала ему чувствовать свою востребованность. 8 ноября 1920 г. он написал три письма — в каждом из них с радостью сообщается об основании нового Варшавского еврейского историко-этнографического общества. Сообщая Лунскому, что чувствует себя неплохо, он использует распространенный еврейский фразеологизм: «Здоровье мое лучше, хотя я и не Самсон-богатырь». Всю свою жизнь Ан-ский пытался быть богатырем, столь же самоотверженным и доблестным, как Самсон, однако сейчас, несмотря на всю энергию, с которой он продолжал служить еврейской культуре, былые его амбиции потускнели. Да и ощущение, что здоровье пошло на поправку, оказалось обманчивым. В половине восьмого вечера того же дня, в возрасте 57-ми лет, Ан-ский скоропостижно скончался от инфаркта 70.

В завещании Ан-ский просил, чтобы на его похоронах не произносили речей. «Пусть кто-нибудь из моих друзей “opsogen

Kadisch”* и пусть прочтут краткую биографию мою, только факты, как я прожил свою жизнь». Лишенные возможности говорить друзья возместили отсутствие речей зрелищностью. Похороны в те времена были массовым событием, они давали возможность сделать масштабное политическое заявление. В похоронах Ан-ского приняли участие тысячи человек. Гроб несли еврейские писатели и политические деятели, в том числе Алтер Кацизне и Владимир Медем. За гробом шли делегации от Союза еврейских писателей и Союза еврейских художников, редакция газеты «Дер момент» и актеры виленской труппы. Делегации несли транспаранты: «Нашему товарищу Ш. Ан-скому», «Вильна — Ан-скому, от Союза журналистов — его создателю, от Союза художников — его другу». На транспаранте виленской труппы было написано: «На пути между двумя мирами, последнее приветствие Ш. Ан-скому». Еще на одном транспаранте значилось: «От еврейской народной песни великой душе еврейского народа». Следом двигался катафалк, потом — группа друзей, в числе которых было двое бундисток — Софья Дубнова и жена Медема Гина; они несли транспарант от Семена Дубнова. Дальше в колонне шли политические делегации, представлявшие собой, как отмечал Шабад, изумительное смешение союзов и партий, социалистов и сионистов всевозможных мастей, где «переплелись черно-красные и черно-белые траурные ленты». Замыкали шествие ученики старших классов еврейских школ 71.

Ан-ского похоронили на варшавском еврейском кладбище, под охел Перец, надгробием, под которым уже покоились Перец и Динезон. На протяжении всей свой жизни Ан-ский постоянно приспосабливался то к одному, то к другому новому окружению, находя друзей и последователей в самых разных местах. Всплеск чувств, которым сопровождались его похороны, стал знаком того, что он сумел добиться этого в очередной раз. Евреи Вильны и Варшавы приняли его в том обличии, в котором он прибыл в эти города — в обличии деятеля еврейской культуры и даже «великой души еврейского народа». Если бы этому человеку с беспокойной душой удалось увидеть собственные похороны, он бы, возможно, впервые испытал полное удовлетворение.

Произнесет кадиш (поминальную молитву) (идиш).

эпилог

Мы можем только удивляться тому, сколь многие из начинаний, которые Ан-ский оставил незавершенными, в итоге были доведены до конца и как много достаточно замысловатых пожеланий из его завещания оказались исполнены. «Дибук», так ни разу и не сыгранный на сцене при его жизни, был 9 декабря

1920 г., в его шлойшим^65, представлен в Варшаве на идише в исполнении виленской труппы и в постановке Довида Германа, очень нравившегося Ан-скому режиссера, — тем самым труппа отдала дань памяти автора. Ко всеобщему удивлению, спектакль ждал головокружительный успех: он оставался в репертуаре многие годы и, по сути, создал труппе ее репутацию. Два года спустя в Москве студия «Габима» показала премьеру пьесы на иврите — режиссером-постановщиком стал Евгений Вахтангов. И в этом случае спектакль ждал неожиданный успех: на него ходили даже те, кто не понимал иврита. Эта постановка стала визитной карточкой труппы во время заграничных гастролей, а впоследствии и в Палестине, куда труппа переместилась в 1926 г. За первыми постановками последовали экранизации, оперы, балеты, сценические версии на самых разных языках. Алтер Кацизне дописал незаконченную пьесу Ан-ского «День и ночь». Полный текст «Гибели Галиции» был опубликован на идише в

1921 г., а на иврите — в 1929-м, причем именно издательством

Штыбеля, к тому моменту перебазировавшимся в Берлин. Житловский подготовил Полное собрание сочинений на идише, о котором Ан-ский пишет в завещании, и издал его в 1920-е годы в 15 томах 1.

В большевистской России Ан-ский, как и все эсеры, был предан забвению, однако, когда СССР начал разваливаться, ученые, переводчики и музейные хранители снова обратились к его начинаниям, вернув его, будто дибука, обратно из мира мертвых. Часть предметов и документов, привезенных из экспедиций, была обнаружена в Российском этнографическом музее в Санкт-Петербурге и экспонируется с 1992 г. Каталог этого собрания неоднократно переиздавался. Ан-ский почти завершил работу над альбомом еврейской народной графики, хотя и вынужден был прервать ее осенью 1918 г., так и не вернув Бялику его агаду. Гранки этого альбома были обнаружены и опубликованы сначала в 1994-м, а потом в 2001 г., вместе со статьей Эфроса. Музыкальные записи на восковых цилиндрах, сделанные в экспедициях, были найдены в Киеве и каталогизированы; некоторые из них оцифрованы и доступны на компакт-дисках. Фотографии из экспедиций, найденные в 2001 г. в одной из петербургских квартир, были представлены на выставке, а потом опубликованы. Еврейские этнографы нового поколения перевели на русский язык опросник Ан-ского и пользовались им, когда продолжили работу в тех же местах, где когда-то работал он сам. Ан-ский нашел читателей и за пределами России: с 1992 г. начали появляться переводы основных его произведений на английский язык 2.

На протяжении всей жизни Ан-ский формировал свой облик писателя и общественного деятеля, заимствуя образы из фольклора, а после его смерти друзья и исследователи довершили эту работу. Любимым его фольклорным персонажем был раввин, который препирается с Богом; он и сам до последнего дня жизни пытался с помощью письменного и устного слова бороться с несправедливостью, прибегая то к одному, то к другому аргументу 3.

Чаще всего — как, например, в тех случаях, когда он пытался разоблачать антиеврейские слухи — попытки эти были тщетны. Лишь время от времени — пример тому история с фальшивомонетчиками, за которых он заступился перед виленскими большевиками, — ему удавалось предотвратить зло.

Другим близким ему фольклорным персонажем был пророк Илия. У восточноевропейских евреев бытовало поверье, что всякий путник может оказаться Илией-пророком в чужом обличье, и тех, кто проявит к нему доброту, он вознаградит подарками или добрыми вестями. Как Илия перемещается из «истинного мира» в мир людей, так и Ан-ский, в самых разных обличиях, перемещался между мирами. Его принимали как своего революционеры-террористы, либеральные интеллигенты, галицийские евреи и русские солдаты, которых эти евреи страшно боялись; сам же он показывал свое истинное лицо только тогда, когда хотел. Жизнь в одиночестве, которую он иногда выставлял доказательством безоглядной преданности революции, иногда — личной трагедией, тоже свидетельствовала об иномирном статусе. После успеха пьесы «Дибук» Ан-ского стали сравнивать с ее персонажем, Прохожим Стариком — своего рода Илией; в нем стали видеть посланника, который несет подарки и добрые вести из «истинного мира» прошлого, делая зримым исчезнувший жизненный уклад. Именно этому обличию Ан-ский обязан всплеском интереса к своей фигуре с начала 1990-х гг., поскольку и он, и его произведения позволяют увидеть мир дореволюционного еврейства 4.

Увлечение ученых и художников постсоветского периода фигурой Ан-ского превратило его в фольклорный персонаж третьего рода. Ему довелось пережить множество неудач: неразделенные любови, утрату рукописей, пожизненную приверженность обреченной политической партии. Даже в воспоминаниях самых близких друзей звучит нотка презрения к его талантам и снисходительная насмешка над тем, как сильно его трогали всякие любительские затеи, вроде солдатского спектакля. Подобно Иванушке-дураку, Ан-ский все делал не так — вот только в конце выясняется, что все как раз было совершенно правильно. Именно он, а не его умники-братья, получил в награду царство и прекрасную царевну 5.

Свои чувства Ан-ский претворял в литературные произведения и с их помощью обращался к читателям, которых сам никогда не видел. Его стремление быть всем и для всех, которое и заставляло его постоянно перерабатывать тексты и переформатировать свою идентичность, дало ему возможность обратиться к куда более широкой аудитории, чем может показаться на первый взгляд.

Ан-ский с полной самоотдачей отстаивал интересы и идеологии самых разных групп и партий: русских крестьян и хасидов, кадетов и эсеров, социалистов-интернационалистов и еврейских националистов, сионистов и автономистов. Как писатель он состоялся на русском, идише и даже иврите. Современники поражались разнообразию его круга общения и видели в нем — во многом благодаря его всем известному обаянию — связующее звено с теми сферами жизни, куда сами они попасть не могли. С помощью Ан-ского им удавалось проникнуть в мир шахтеров Донбасса, хасидов Волыни и Подолии, крупнейших русских издательств Петербурга и даже большевистских комиссаров. В этом страннике-непоседе читатели видели своего рода окно поезда, за которым, благодаря его прозрачности, открываются все новые удивительные виды.

И сам Ан-ский, и другие представляли его разнообразную деятельность в форме литературного нарратива о «возвращении». Отправившись на юг России, чтобы работать среди крестьян и шахтеров, он воплотил в жизнь народнический сюжет о раскаявшемся интеллигенте, который уезжает на село, чтобы погасить свой долг перед народом. Начав печататься на идише, редактировать еврейские журналы, организовывать этнографические экспедиции, а впоследствии еще и помогать пострадавшим от войны евреям Галиции, Ан-ский воплотил в жизнь сюжет еврейского национализма о раскаявшемся ассимиляторе, который понимает, что истинное его призвание — быть рядом со своим народом. Ан-ский понимал значимость этих нарративов о возвращении. Он использовал оба, несмотря на многочисленные свидетельства того, что редко отказывался от прежних убеждений в пользу новых. Периодические попытки вести жизнь, отличную от существования неприкаянного космополита, которым он был на самом деле, оказывались, подобно его бракам, половинчатыми и недолговечными.

В роли пропагандиста-эсера, оратора-сиониста и еврейского общинного деятеля Ан-ский вдохновлял слушателей образами революции и возрождения, которые объединят людей традиции с интеллигенцией. Как редактор, писатель и лектор, говорящий о литературе и фольклоре, он пытался помочь народу и интеллигентам (как русским, так и еврейским) понять друг друга, тем самым способствуя их постепенному сближению. В ходе этнографических экспедиций он пытался восстановить связь с народом через восторженное отношение к народному мистицизму. Но в лучших своих произведениях Ан-ский признаёт, какие противоречия лежат в основе фантазии о примирении. Всем было известно, что большинство его прозаических текстов написаны второпях и без стилистических изысков; они создавались в кафе, были плохо отредактированы и публиковались фрагментами в газетах, однако в некоторых своих произведениях — в «Менделе Турке», «Пионерах», «Ашмедае», в романе «В новом русле», в «Страшной и удивительной истории...», в «Дибуке» и «Гибели Галиции», он создает западающие в душу описания людей, которые, подобно персонажам Чехова, не способны играть героические роли, они толком не понимают ни других, ни самих себя. Его литературные произведения, с их отсутствием однозначных выводов, демонстрируют противоречивое отношение к самому понятию «возвращение».

На всех своих поприщах Ан-ский оставался верен определенным принципам. Он всегда хотел обращаться к максимально широкой аудитории, «сеять» свои слова в «почву», на которой они дадут наилучшие всходы. Предмет своих исследований он всегда рассматривал со стороны, в исторической перспективе, а себя считал посредником — между читателями-горожанами и крестьянами или между русскими и евреями. Он стремился как можно активнее публиковать свои произведения, во всех возможных местах, на всех доступных языках. Если, переведя тексты на идиш (или иврит), выпустив старые произведения в новой редакции или поместив их одновременно в нескольких газетах можно было расширить читательскую аудиторию, Ан-ский неизменно этим пользовался. Он охотно экспериментировал с новыми техническими средствами — фотографией, фонографической записью, «волшебным фонарем» (диапроектором). Не довольствуясь прозой, он обращался к театру и музейным выставкам. Пропагандистское стремление достучаться до максимально широкой аудитории вызвало к жизни его еврейский национализм, движущей силой которого было стремление создать новую еврейскую культуру, понятную и привлекательную и для евреев, и для других народов. Кроме того, его отличала откровенно героическая эстетика. Он верил, что вдохновлять других способны только люди, чья готовность бросить вызов несправедливости достойна подражания. Но при этом он болезненно воспринимал недостатки, присущие пропаганде и героическим жестам, и не знал, как удостовериться, что его слова доходят до слушателя, как опознать истинного героя.

Ан-ский считал, что людей к активным действиям подталкивают не столько идеологические убеждения, сколько эмоциональные побуждения. Его собственные действия и взгляды, при всем своем ошеломительном разнообразии, свидетельствуют о верном чутье, а его непоследовательность приоткрывает двери в интеллектуальную жизнь эпохи, когда поступки людей были гораздо менее однозначными, чем нам сейчас кажется. Однако, будучи типичным представителем своего времени, Ан-ский оставался аномалией. Современников он видел — такое название он дал одному из своих сборников — «со стороны», как еврей, наблюдающий за русскими, как бродяга, наблюдающий чужую оседлую жизнь 6.

Пылкость натуры не давала Ан-скому усидеть на одном месте, в новых обстоятельствах он умел принимать новый облик, угадывать предпочтения новых собеседников и говорить с ними так, как им этого хотелось. Однако, как бы внимательно они ни вслушивались в его слова, ему этого было мало; он постоянно искал одобрения со стороны новых покровителей, друзей, протеже, издателей и информантов, со стороны благодарных получателей благотворительной помощи, со стороны все увеличивающихся толп поклонников. Накал внутренних страстей заставлял его, как и его героя, Хонона, принимать все новые обличил, и в этих обличиях голос его продолжает жить и после смерти.

СПИСОК АРХИВОВ И СОКРАЩЕНИЙ

Архивы

Где возможно, ссылки на архивные цитаты даны следующим образом: номер фонда:номер описи, номер дела, номер страницы; или: номер фонда:номер дела, номер страницы.

ГАРФ

Государственный архив Российской Федерации (Фонд департамента полиции), Москва

ИРЛИ

Институт русской литературы (Пушкинский Дом), Санкт-Петербург

ИР НБУВ

Институт рукописей Национальной библиотеки Украины им. Вернадского (отдел иудаики), Киев

РГАЛИ

Российский государственный архив литературы и искусства, Москва

РГИА

Российский государственный исторический архив, Санкт-Петербург

РНБ

Российская национальная библиотека (отдел рукописей), Санкт-Петербург

ЦГИАУ

Центральный государственный исторический архив Украины, Киев

Bet Bialik

Bet Bialik Archives, Tel Aviv

Hoover

Hoover Institution Archives (Nikolaevsky and Paris Okhrana Collections), Stanford, Calif.

JNUL

Jewish National and University Libraries (Shvadron Collection), Jerusalem

YIVO

YIVO Institute for Jewish Research, New York

Другие сокращения

Цитируя письма, я использую имя Раппопорт, цитируя работы на идише — Ан-ский, цитируя труды на русском — Ан-ский.

Бялик

Переписка Раппопорта с Хаимом-Нахманом Бяликом; цит. по (если не указано особо): Унгерфелд М. Цум хундертстн гебойрн-тог фун Ш. Ан-ский (Ш. Рапопорт) (К столетию Ш. Ан-ского (Ш. Раппопорта)) // Голдене кейт. 48. 1964

Гинцбург

Переписка Раппопорта с Владимиром Гинцбургом; цит. по: Архівна спадщина Семена Ан-ського у фондах Національної бібліотеки України імені В. І. Вернадського. Ред. Ірина Сергеева. Київ, 2006

Гуревич

Житловский, Хаим. Ш. 3. Ан-ский ин дер характеристике фун зайн фрайнд, Шмуэл Гуревич (Ш. 3. Ан-ский в отзывах его друга Шмуэла Гуревича). Машинопись в: YIVO, 208

ГШ

Ан-ский Ш. Гезамелте шрифтн ин фуфцен бендер (Собрание сочинений в пятнадцати томах). Нью Йорк, 1920с (в библиографических описаниях датируются 1920, 1928, 1922-1925 и 1925-1929)

Динезон

Переписка Раппопорта с Янкевом Динезоном; цит. по (если не указано особо): Фун Янкев Динезонс архив: Брив фун идише шрифтштелер цу Янкев Динезон (Из архива Янкева Динезона: письма еврейских писателей к Янкеву Динезону). Ред. Ш. Розенфелд. Варше (Варшава), 1921

Дневник 1 Дневник 2 днлДФЕМЕОЕСЕЭЖ

Раппопорт Ш. Дневник. 1/1-3/8/1915. РГАЛИ 2583:1:5 Раппопорт Ш. Дневник. 9/9-10/10/1915. РГАЛИ 2583:1:6 Дос найе лебнДер фрайндЕврейский мирЕврейское обозрениеЕврейская старинаЕврейская энциклопедия. СПб., 1906-1913Письма Раппопорта к Житловскому, все хранятся в YIVO 208; некоторые опубликованы в: Брив фун Ш. Ан-ский цу Хаим Житловский (Письма Ш. Ан-ского Хаиму Житловскому). Ред. М. Крутиков. ИВО-блетер 2. 1922; одно

опубликовано как: One of the most magnificent moments in human history: S. An-sky’s Return to Russia in December 1905. Ed. by Gabriella Safran, Irina Denischenko // Sankritos: Studies in Russian and Eastern European Literature, Society and Culture: In Honor of Tomas Venclova. Ed. by Robert Bird, Lazar Fleishman, Fedor Poljakov. Frankfurt am Main, 2008

ЗФМЛ

Житловский, Хаим. Зихройнес фун майн лебн (Воспоминания о моей жизни). Нью Йорк, 1935

ИРлтм

Институт рукописейЛоджер тогблатПисьма Раппопорта к Розе Моносзон; цит. по (если не указано особо): Роза Николаевна Эттингер (Иерусалим, 1980) и Новый журнал. № 87, 89. 1967

ПССРБРОСАА

Полное собрание сочиненийРусское богатствоРукописный отделСемен Акимович Ан-ский или Ш. Ан-ский (для опубликованных материалов)

ССУспенскийШЗР

Ан-ский С. А. Собрание сочинений. СПб., ок. 1911-1913 Письма Раппопорта к Глебу Успенскому; цит. по: ИРЛИ 3 Шлойме-Занвл Аронович Раппопорт (для архивных материалов)

IYP

Index to Yiddish Periodicals. URL: http://yiddish-periodicals. huji.ac.il/

Pogroms

Pogroms: Anti-Jewish Violence in Modern Russian History. Ed. by John Klier, Shlomo Lambroza. New York, 1992

РР

Frankel, Jonathan. Prophecy and Politics: Socialism, Nationalism, and the Russian Jews, 1862-1917. New York, 1981

Worlds

The Worlds of S. An-sky: A Russian Jewish Intellectual at the Turn of the Century. Ed. by Gabriella Safran, Steven J. Zipperstein. Stanford, Calif., 2006

YE

The YIVO Encyclopedia of Jewish Life in Eastern Europe. New Haven, Conn., 2008

ПРИМЕЧАНИЯ

Пролог

1 Этим зачином, равно как и многим другим, я обязана Стивену Циперштейну. См.: Zipperstein S. J. Introduction: An-sky and the Guises of Modern Jewish Culture //Worlds. № 1.

2 Дневник 1. 07.02-08.02.1915; ГШ. Б. 4. 3. 187, 190.

3 Дневник 1. 08.02.1915.

4 ГШ. Б. 4. 3. 190-191.

5 Свидетельства Ан-ского служат подтверждением недавних выводов историков и теоретиков-антропологов о том, что географически протяженная Российская империя с ее многовековой историей взаимоотношений между разными народами и ее антропологической наукой, частично созданной интеллигентными радикалами, сосланными на окраины, создали традицию этнографического описания, отличную от западноевропейской. Описывая других людей, Ан-ский особенно часто прибегал к самоуничижению, причем это чаще проявлялось в его трудах, посвященных крестьянской грамотности и его благотворительной деятельности в Галиции во время Первой мировой войны, чем в более традиционной этнографической работе в еврейских местечках Украины. См.: Clifford J. The Predicament of Culture: Twentieth-Century Ethnography, Literature, and Art. Cambridge, Mass., 1988; Writing Culture: The Poetics and Politics of Ethnography / Ed. by Clifford and George Marcus. Berkeley, 1986; Fabian J. Time and the Other: How Anthropology Makes Its Object. New York, 1983; Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca, 2005; Prescott H. D. The Development of Soviet Folkloristics. New York, 1992; Kan S. Lev Shternberg: Anthropologist, Russian Socialist, Jewish Activist. Lincoln,

Nebr., 2009; Kirshenblatt-Gimblett B. Destination Culture: Tourists, Museums, and Heritage. Berkeley, 1998; Knight N. Constructing the Science of Nationality: Ethnography in Mid-Nineteenth-Century Russia. PhD Dissertation. Columbia, 1994; Могильнер M. Homo imperii: История физической антропологии в России. М., 2008; Slezkine Y. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca, 1994; Ssorin-Chaikov N. Political Fieldwork, Ethnographic Exile, and State Theory: Peasant Socialism and Anthropology in Late-Nineteenth-Century Russia // A New History of Anthropology / Ed. by Henrika Kuklick. Malden, Mass., 2008; Stocking G. Victorian Anthropology. New York, 1987. Вопросы, стоявшие перед Ан-ским, и сегодня стоят перед сотрудниками организаций, оказывающих гуманитарную помощь. Ан-ский верил в способность языка дарить свободу, хотя и знал, что слова в той же мере служат и угнетателям; хотел быть героем, но страшился самообмана; болезненно ощущал ограниченность своих возможностей и особенно радовался тогда, когда удавалось выйти на прямой контакт. См.: Dawes J. That the World May Know: Bearing Witness to Atrocity. Cambridge, Mass., 2007. P. 119.

6 Цит. по: Шаргородская Ф. О наследии Ан-ского // EC. 1924. № 11. С. 306.

7 Чаадаев П. ПСС. М., 1991. T. 1. С. 323-324.

8 Завещание Ан-ского. ЕС. 1924. № 11. С. 312-313. Тем, кого интересует более подробный анализ этого текста, я могу порекомендовать другие свои литературно-критические статьи: An-sky in Liozno: ‘Sins of Youth’ and the Archival Diary // Jews in the East European Borderlands: Essays in Honor of John D. Klier / Ed. by Eugene Avrutin, Harriet Murav. Brighton, 2012; ‘Reverse Marranism,’ Translatability, and the Theory and Practice of Secular Jewish Culture in Russian // Jewish Literatures and Cultures: Context and Intertext / Ed. Anita Norich, Yaron Eliav. Providence, 2008; Revolutionary Rabbis: Hasidic Legend and the Hero of Words // Sacred Stories: Religion and Spirituality in Modern Russia / Ed. by Mark D. Steinberg, Heather J. Coleman. Bloomington, Ind., 2007; ‘The Trace of a Falling Sun’: S. An-sky on Zionism and Apocalypse // The Russian Word in the Land of Israel, the Jewish Word in Russia. Vol. 17. Jews and Slavs / Ed. by Vladimir Khazan, Wolf Moskovich. Jerusalem, 2007; Jews as Siberian Natives: Primitivism and S. An-sky’s Dybbuk // Modernity/Modernism. 2006, November. Vol. 13 (4); An-sky in 1892: The Jew and the Petersburg Myth // Worlds; Зрелище кровопролития: С. Ан-ский на границах //Мировой кризис 1914-1920 годов и судьба восточноевропей-

ского еврейства / Под ред. О. Будницкого. М., 2005; S. An-sky and Father Gapon: On the Russian Revolutionary Origins of The Dybbuk // Word, Music, History: A Festschrift for Caryl Emerson / Ed. by Gabriella Safran, Lazar Fleishman, Michael Wachtel. Stanford, 2005; Dancing with Death and Salvaging Jewish Culture in Austeria and The Dybbuk // Slavic Review. Vol. 59 (Winter 2000). №. 4.

9 Ш. Ан-ский: Ойсгеклибене шрифтн (Избранные произведения) / Ред. Шмуэл Рожанский. Буэнос Айрес, 1964. 3. 18; Goldberg S. A. Paradigmatic Times: An-sky’s Two Worlds //Worlds. № 45; cp.: Шацкий Я. С. Ан-ский дер мешулех фун фолклор (С. Ан-ский — популяризатор фольклора) // Jewish Book Annual (1950-1951). 3. 9.

Глава 1. ДУРНОЕ ВЛИЯНИЕ

1 Подлипский А. Евреи в Витебске. Витебск, 2004. С. 19; Житловский М. Бе-вейт хораи (В отцовском доме) // Витебск / Под ред. Баруха Кару. Тель Авив, 1957. А. 147. О витебской бане см.: Chagall В. Burning Lights. New York, 1946. P. 25-39; Ж. 28.04(10.05). 1891.

2 Miron D. The Literary Image of the Shtetl // The Image of the Shtetl and Other Studies of Modern Jewish Literary Imagination. Syracuse, New York, 2000. P. 38; Chagall В. P. 25-39.

3 Шагал M. Моя жизнь / Пер. с франц. H. С. Мавлевич. М., 1994. С. 6; Витебск //ЕЭ. Т. 5. С. 640-647; ЗФМЛ. Б. 1. 3. 152; Harshav В. Marc Chagall and His Times: A Documentary Narrative. Stanford, Calif., 2004. P. 26ff; Подлипский A. C. 14; Chagall M. Chagall’s First Autobiography // Harshav В. P. 87.

4 Подлипский A. C. 38; Шварцман Ф. Моя судьба: Воспоминания. Париж, 1964. С. 19; Житловский M. С. 147, 154; ЗФМЛ. Б. 1.3. 153; Shatskikh A. Vitebsk: The Life of Art / Trans. K. Foshko Tsan. New Haven, Conn., 2007. P. 3, 251.

5 Chagall B. Ch. 1; Чашники // ЕЭ. T. 15. C. 814; Freeze Chae Ran Y. Jewish Marriage and Divorce in Imperial Russia. Hanover, 2002. P. 242; Житловский M. C. 151.

6 ЗФМЛ. Б. 1. 3. 18, 249; T. 2. 3. 18-19; ШЗР — Глебу Успенскому. 02.05.1888.

7 САА. В омуте //СС. Т. 5. С. 3, 31.

8 СС. Т. 5. С. 43-44.

9 ЗФМЛ. Б. 1. 3. 237-241; Т. 2. С. 18; Ж. 17.10.1887; Самуил Гуревич — ШЗР. 30.06.1910; ИР НБУВ. 339:389; Мария-Марьяся Зе

велева-Рейнус родилась в 1866 г., согласно: Алфавитный указатель к розыскному списку и циркулярам департамента полиции. 2 июля 1900. СПб., 1900 //Hoover Okhrana. XIIId (1): 158:5.

10 ЗФМЛ. Б. 1. 3. 187-190; Шварцман Ф. Указ. соч. С. 18, 25; Ж. 17.10.1887; Зельцер А. Евреи советской провинции: Витебские местечки, 1917-1941. М., 2006. С. 9, 277; Дело... по наблюдению за формальным дознанием о мещ. Шлиоме Раппопорт, об. по 132 ст., 01.26.1907 //ГАРФ. 102(ДП):7:102:82, 3.

11 ЗФМЛ. Б. 1, 3. 142, 240; Лилиенблюм Л. Ктавим отобиографим (Автобиографические сочинения). Иерушалаим, 1970. А. 1; Фришман Д. Мойше-Лейб Лилиенблюм // Але верк (Полное собрание сочинений). Нью Йорк, 1938. Б. 4. 3. 43.

12 ЗФМЛ. Б. 1. 3. 151-152, 205; САА. Еврейское народное творчество //Пережитое. 1908. № 1. С. 276.

13 Писарев Д. Базаров //ПСС. М., 2000. Т. 3. С. 201.

14 ЗФМЛ. Б. 1. 3. 17 н.

15 ЗФМЛ. Б. 2: 3. 20; Ж. 16.06.1888.

16 ЗФМЛ. Б. 1. 3. 14-16, 25, 250-252; Б. 2. 3. 19; эта пьеса была написана между 1879 и 1883 гг., когда театр на идише еще легально существовал. Fishman D. The Politics of Yiddish in Tsarist Russia // The Rise of Modern Yiddish Culture. Pittsburgh, 2005; Klier J. Exit, Pursued by a Bear: Russian Administrators and the Ban on Yiddish Theater in Imperial Russia //Yiddish Theater: New Approaches / Ed. by J. Berkowitz. Oxford, 2003. P. 159-174.

17 ЗФМЛ. Б. 1. 3. 254, 255. Б. 2. 3. 19.

18 ЗФМЛ. Б. 1.3. 249; возможно, Арон и Хана развелись; о разводе у евреев см.: Freeze Chae Ran Y. Op. cit.; ШЗР. Брат гвира; Задача; Лавочка. ИР НБУВ. 339:54, 61; Псевдоним; История одного семейства //Восход. 1884. № 9-12 .

19 САА. В еврейской семье // РБ. 1900. № 6. С. 125-163; САА. Хане ди кехин (Кухарка Хана) // ГШ. Б. 7. З. 7-58; САА. В мещанской семье //СС. T. 1. С. 117, 118; Freeze Chae Ran Y. P. 158, 161, 232-234.

20 Впоследствии отношения Ан-ского с отцом Хаима Житловского улучшились. ЗФМЛ. Б. 1. 3. 240; Ж. 16.06.1888, 1899 («Откладывал я писать тебе»), 1899 (на писчей бумаге Grande taverne du crocodile).

21 Гуревич С. 3. 15.

22 ЗФМЛ. Б. 1.3. 139-142; Б. 2. С. 20; Волфсон И.-З. Идише институциес ун ционистише бавегунг // Витебск амол: Гешихте, зихройнес, хурбн (Еврейские организации и сионистское движение // Былой Витебск: история, воспоминания, гибель) / Ред. X. А. Абрамсон. Нью Йорк, 1956. 3. 106-107, 129-130; ЕЭ. Т. 5. С. 645.

23 САА. Мендель Турок. СС. T. 1; ГШ. Б. 7.

24 О роли Хабада в юности Шлойме-Занвла см.: Wertheim A. Law and Custom in Hasidism / Trans. Shmuel Himelstein. Hoboken, N. J., 1992. P. 340-341; Ehrlich, Avrum M. Leadership in the HaBaD Movement: A Critical Evaluation of HaBaD Leadership, History, and Succession. Northvale, N. J., 2000. P. 211-235.

25 Об этом эпизоде из жизни Шагала см.: Harshav В. Р. 22, 23-24; О Меклере см.: Wullschlager J. Chagall: A Biography. N. Y., 2008.

26 ШЗР. Дневник Меламеда. ИР НБУВ. 339:73, 15об, 16об; Лиозно // ЕЭ. Т. 10. С. 316.

27 САР. Дневник Меламеда. 10, 10об. См.: Safran G. An-sky in Liozno; часть дневника опубликована как: Фун Ш. Ан-скийс тогбух (Из дневника Ш. Ан-ского) / Ред. Михаил Крутиков // Форвертс. 27.05.2005. 3. 12.

28 Дневник Меламеда. 11, 11 об.

29 Там же. 11 об-12.

30 Марек П. Борьба двух воспитаний. Из истории просвещения евреев в России (1864-1873) //Пережитое. T. 1. С. 125; Дневник меламеда. 12об.

31 САА. Грехи юности и грехи старости // ЕМ. 1910. № 10-11; Грехи юности. СС. Т. 2; Хатос неурим (Грехи юности) //ГШ. Б. 10; СС. Т. 2. С. 247.

32 Rogger Н. Conclusion and Overview // Pogroms. P. 328; Эрих Хаберер утверждает, что к 1884 г. подстрекательство к погромам стало считаться дурным вкусом (Haberer Е. Cosmopolitanism, Antisemitism, and Populism: A Reappraisal of the Russian and Jewish Response to the Pogroms of 1881-1882 //Pogroms. P. 125); cp.: Aronson I. M. The Anti-Jewish Pogroms in Russia in 1881 //Pogroms; Mishkinsky M. Black Repartition and the Pogroms of 1881-1882 // Pogroms; Из горьковской биографии: Письма к Волховскому и Житловскому // Материалы по истории русской и советской культуры из архива

Гуверовского института / Под ред. Лазаря Флейшмана. Стэнфорд, 1992. Т. 5. С. 124.

33 Simon L. Moses Leib Lilienblum. Cambridge, 1912.

34 Витебск амол (Былой Витебск). 3. 226; Гуревич С. 3. 5.

35 Рейзен 3. Ш. Ан-ский. Биографише нотицн (Ш. Ан-ский. Биографические заметки) //Лебн. 7-8 (12/1920). 3. 44; ЗФМЛ. Б. 1.3. 32; Рокер, Рудольф. Ин штурем (В бурю). Лондон, 1952. 3. 39.

36 Гуревич С. 3. 21, 22; ЗФМЛ. Б. 1. 3. 25-26; История одного семейства //Восход. № 9. С. 136; № 10. С. 7, 11-12; САА. Пасынки. СС. Т. 1.

37 История одного семейства //Восход. № 11. С. 68.

38 Шульман А. Глеб Успенский из Талмуд-Торы // Мишпаха. 1999. № 5. С. 41; Цинберг С. К юбилею С. А. Ан-ского // ЕМ. 01.08.1910. С. 60; Quint A. “Yiddish Literature for the Masses?” A Reconsideration of Who Read What in Jewish Eastern Europe // AJS Review. 2005. № 29 (1). P. 79, 81, 82-83; она цитирует: Шомер. Ди зисе фрой одер дос фаркойфте кинд: эйн вундершейнер роман (Очаровательная женщина, или Проданное дитя: чудесный роман). Вилне, 1882; цит. по: Пинес Мейер-Иссер. Ди гешихте фун дер юдишер литератур бизн йор 1890 (История еврейской литературы до 1890 года). Варше, 1911.

39 ЗФМЛ. Б. 1. 3. 33.

40 ШЗР — Гуревичу. 16.12.1883 (хранится в YIVO с Ж); ЕЭ. Т. 12. С. 144.

Глава 2. НА СОЛЯНОЙ КОПИ

1 Лазарев М. Н. Литературная летопись: Задачи и значение русско-еврейской беллетристики. Критический эскиз // Восход. 1885. № 6. С. 11.

2 К 1885 г. Ханы Раппопорт уже не было в живых (Шалит М. Найе протим вегн Ш. Ан-ский (Новые подробности о Ш. Ан-ском) //Литерарише блетер (Литературные страницы). № 340. 3. 838. В рассказе Раппопорта 1884 г. упомянута смерть матери: «Ой, мамаша! Встань из гроба и посмотри, до чего мы дошли!» (ШЗР. Лавочка // ИР НБУВ. 339:39). Его племяннице Анне, по всей вероятности, получившей имя в честь бабушки, в 1902 г. было 17 или 18 лет, то есть она родилась в 1885-м или 1886-м; если Хана скончалась

в 1884-м, скорее всего, Анна стала первой внучкой, родившейся после смерти бабушки (Преступная пропаганда рабочим и распространение среди них преступных восстаний на Орловской губернии // ГАРФ. 102:00(1898): N5:42Б, 46; ЗФМЛ. Б. 1. 3. 36).

3 Витебск амол (Былой Витебск). 3. 249; Шалит М. Найе протим (Новые подробности). 3. 839.

4 Weinberg D. Between Tradition and Modernity: Haim Zhitlowski, Simon Dubnow, Ahad Ha-Am, and the Shaping of Modern Jewish Identity. New York, 1996. P. 89-90. О родственниках из Тулы Житловский говорит в: ЗФМЛ. Б. 1.3. 269-271; ЕЭ. Т. 15. С. 44.

5 ЗФМЛ. Б. 1. 3. 40; Frierson С. Peasant Icons: Representations of Rural People in Nineteenth-Century Russia. New York, 1993; Burds J. Peasant Dreams and Market Politics: Labor Migration and the Russian Village, 1861-1905. Pittsburgh, Penn., 1998.

6 Pipes R. Narodnichestvo: A Semantic Inquiry //Slavic Review. 1964, 1 September. № 40 P. 450, 458; ЗФМЛ. Б. 1. 3. 13; Walicki A. The Controversy over Capitalism: Studies in the Social Philosophy of the Russian Populists. Oxford, 1969; Wortman, Richard. The Crisis of Russian Populism. London, 1967; Field D. Peasants and Propagandists in the Russian Movement to the People of 1874 // Journal of Modern History. September 1987. P. 59.

7 РР. P. 259; Ж 06.16.1888; ЗФМЛ. Б. 1. 3. 39; Naimark N. Terrorists and Social Democrats: The Russian Revolutionary Movement under Alexander III. Cambridge, Mass., 1983. P. 5, 47.

8 Naimark N. Terrorists... P. 39.

9 Rogger H. Jewish Policies and Right-Wing Politics in Imperial Russia. Berkeley, Calif., 1986. P. 6-7.

10 Aronson I. Michael. The Anti-Jewish Pogroms. P. 46; Гессен Ю. Граф H. П. Игнатьев и «Временные правила» о евреях 3 мая 1882 года //Право. 1908. № 30. С. 1632; Mishkinsky, Moshe. Black Repartition. P. 64; РР. P. 99; Haberer Е. Cosmopolitanism, Antisemitism and Populism: A Reappraisal of the Russian and Jewish Response to the Pogroms of 1881-1882 //Pogroms. P. 103, 124.

11 Михайловский N. К. ПСС, СПб., 1909. T. 3. С. 692.

12 Успенский Г. И. Власть земли //ПСС. Т. 8. С. 25, 27; САА. Очерки народной литературы. СПб., 1894. С. 143-144; Ivanits Linda J. Russian Folk Belief. New York, 1989. P. 15.

13 ЗФМЛ. Б. 1. 3. 40-41.

14 16 марта 1885 г. Раппопорт находился на станции Изюм Донецкой губернии; 31 марта — на станции Лозовая-Павловск. ШЗР. Повесть и пьеса в 5 актах. ИР НБУВ. 339:62, 66; Wynn Ch. Workers, Strikes, and Pogroms: The Donbass-Dnepr Bend in Late Imperial Russia, 1870-1905. Princeton, N. J., 1992. P. 59-62, 112.

15 Ж. 09.11.1886, 17.10.1887, 16.06.1888.

16 ШЗР. На соляной копи //ИР НБУВ. 339:87, 2, 3; Чехов А. П. Перекати-поле. ПСС. М., 1974. Т. 6. С. 263.

17 На соляной копи. С. 12-13, 14-15, 16-17, 25.

18 САА. Ин залц-гробн (На соляной копи). Т. 2 //Грининке беймелах (Зелененькие деревца). 1920. № 1. 3. 92. Это единственная сохранившаяся публикация Ан-ского, посвященная работе на соляной шахте.

19 Успенский Г. И. Новые народные стихи // Русские ведомости. № 110 (23 апреля 1889); перепечатано в: Успенский Г. И. СС. М., 1957. Т. 8. С. 562-564.

20 Видьбин С. Темная сила. ИРЛИ. 313:4:59; Прутсков Н. И. В поисках путей в будущее //Вопросы методологии историко-литературных исследований / Под ред. Н. Прутского. Л., 1981. С. 220.

21 САА. Очерк каменноугольной промышленности на юге России // РБ. 1892. № 11. С. 1-2, особ. № 2. С. 9-11; Фенин А. И. Воспоминания инженера. Прага, 1938. С. 57.

22 САА. Очерк каменноугольной промышленности //РБ. 1892. № 1. С. 9, 18; № 2. С. 10-11.

23 САА. Ди эрште швалб (Первая ласточка) // ГШ. Б. 12. 3. 19.

24 См.: Sunderland, Willard. Peasants Pioneering: Russian Peasant Settlers Describe Colonization and the Eastern Frontier, 1880s-1910s // Journal of Social History. 2001. № 34 (4). P. 895-922; Видьбин C. На новые земли // Труд: Вестник литературы и науки. 1890. № 1-2. С. 35.

25 Видьбин С. На новые земли. С. 35-36; ср.: Львов А. Эмиграция иудействующих в Палестину //Еврейский музей. Под ред. В. Дымшица, В. Кельнера. СПб., 2004.

26 Видьбин С. На новые земли. С. 37-38, 39, 40-41, 43-44, 46, 158; ср.: Burds J. Op. cit. P. 117.

27 Видьбин С. На новые земли. С. 157.

28 Ж. 09.11.1886; САА. Народ и книга: Опыт характеристики народного читателя. М., 1913. С. 65-66; Howell D. Р. The Development of Soviet Folkloristics. New York, 1992. P. 19.

29 Eklof B. Russian Peasant Schools: Officialdom, Village Culture, and Popular Pedagogy, 1864-1914. Berkeley, Calif., 1986; Brooks J. When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Culture, 1861-1917. Princeton, N. J., 1985. P. 295-356.

30 Ж. 09.11.1886, 07.04.1888; cp.: Успенский — ШЗР. 03.05.1889 // ПСС. T. 9. C. 556, 738; ЗФМЛ. Б. 1.3. 43-52; Очерки народной литературы. С. 8.

31 Там же. С. 37, 38.

32 Там же. С. 149.

33 Ж. 09.11.1886; Толстой Л. Н. ПСС. М., 1957. Т. 23. С. 39-40.

34 Ж. 13.07.1888; Чернов В. М. В партии социалистов-революционеров. Воспоминания о восьми лидерах / Под ред. А. П. Новикова, К. Хузера. СПб., 2007. С. 1. Эттингер Р. Роза Николаевна Эттингер. Иерусалим, 1980. С. 11.

35 ЗФМЛ. Б. 1. 3. 51; Ж. 16.06.1888; РР. Р. 267-268.

36 Ж. 16.06.1888.

37 САА. Дождь //СС. Т. 5. С. 186-187.

38 Five Sisters: Women against the Tsar / Ed. by Barbara Engel, Clifford Rosenthal. New York, 1974. P. 71, 109, 211; Brooks J. Op. cit. P. 347; ЗФМЛ. Б. 1. 3. 39, 52.

39 ШЗР — Успенскому, 09.01.1889 // Успенский. ПСС. T. 14. С. 664; Дело Д. П. о мещанине Шлеме Аронове Раппопорте //ГАРФ 102:1902: 782(724/907): 1, 2, 3; ГАРФ. 102:3( 1890):328, 2об., 18-20.

40 Дело Д. П. о мещанине Шлеме Аронове Раппопорте. 6, 4, 18; Naimark N. Terrorists... P. 28, 188, 200-201.

41 ЗФМЛ. Б. 1. 3. 52-53.

42 Ж. 29.08.1889.

43 Ж. 16.06.1888.

44 Ж. 09.11.1886, 17.10.1887; ШЗР — Успенскому. 02.05.1888.

45 ШЗР — Михайловскому. 19.10.1887 //ИРЛИ. 181:1:578, 1-4.

46 ШЗР — Успенскому, 04.1888. Цит. по: Алексеева Н. В. Г. И. Успенский, русская народная песня и ее собиратели //Ученые записки ЛГУ. Серия филологических наук. Л., 1949. № 16. С. 208-209.

47 Успенский — ШЗР. 26.05.1888, 18.04.1888 //ПСС. Т. 14. С. 133, 121.

48 ШЗР — Успенскому. 11.06.1888.

49 Ж. 16.06.1888; Генриетта Мондри в: Mondry Н. Gleb Ivanovich Uspensky // Russian Literature in the Age of Realism / Dictionary of Literary Biography / Ed. by Alyssa Dinega Gillespie. Detroit, Mich., 2003, P. 277, пишет, что речь шла о шизофрении; Аптекман О. Глеб Иванович Успенский. М., 1922. С. 89-91; Успенский. ПСС. Т. 14. С. 181, 264, 372; Успенский Г. И. Новые народные песни (Из деревенских заметок) //Русский вестник. 23.04.1889. С. 110; позднее опубликовано как: Новые народные песни (Из деревенских заметок). Собр. соч. Т. 8; Успенский извинился 09.06.1889 (ПСС. Т. 14. С. 313); Успенский — ШЗР. 09.12.1889 //ПСС. Т. 9. С. 605, 606; Видьбин С. На новые земли. В 1885 г. Раппопорт попробовал использовать псевдоним «Николай Витебинский»; ШЗР. Пьеса в пяти актах. ИР НБУВ. 339:66; Алексеева Н. В. С. 205, сн. 1.

50 Ж. 09.11.1886; Nathans В. Beyond the Pale: The Jewish Encounter with Late Imperial Russia. Berkeley, Calif., 2002. Ch. 2; Ж. 31.08.1891.

Глава 3. У РЕВОЛЮЦИОНЕРА НЕТ ИМЕНИ

1 САА — издателям РБ (Юбилей «Русского богатства» в 1918 г.) / Под ред. К. Шмидта //Минувшее. 1986. № 1. С. 304; ЗФМЛ. T. 1. 3. 58.

2 Написано в 1890 г. ШЗР — Успенскому. 26.04.1891; Чернов В. М. В партии... С. 123-124.

3 Шилов А. Катехизис революционера (к истории «нечаевского дела») //Борьба классов: Исторический журнал. 1924. № 1-2. С. 260.

4 Дмитриев В. Г. Скрывшие свое имя: Из истории псевдонимов и анонимов. М., 1970. С. 27, 36, 37, 38, 55, 106.

5 Там же. С. 150; Новое время. 22.01.1910. Цит. по: Шалит М. Ш. Ан-ский лойт зайн бух фун ди цайтунгс-ойсшнитн (Ш. Ан-ский в свете его альбома газетных вырезок) // Фун нойентн овер (Из недавнего прошлого). Варше. 1937. № 1.3. 232, н.

6 Успенский — В. А. Гольцеву [1889]. Цит. по: Алексеева. Г. И. Успенский, русская народная песня и ее собиратели. С. 195; ШЗР — Успенскому. 16.04.1888.

7 Ан-ский Ш. // Райзен 3. Лексикон фун дер идишер литератур, пресе ун филологие (Словарь еврейской литературы, прессы и филологии). Вильне, 1928. Б. 1.3. 129; ЗФМЛ. Б. 1. 3. 69; САА. Очерк каменноугольной промышленности. № 2. С. 9-11; САА. Похмелье // РБ. 1892. № 3; Очерки народной литературы // РБ. 1892. № 7-10; Цит. по: САА. Очерки народной литературы. СПб., 1894; видимо: САА. На торгах //СС. С. 5.

8 ШЗР — Успенскому. 27.02.1892.

9 САА. Рассказы. СПб., 1905. С. 271.

10 ЗФМЛ. Б. 1.3. 57; Чернов В. М. В партии... С. 122; Минор С. О. Семен Акимович Раппопорт (С. Ан-ский) // Воля России. Прага. 1920, 17 ноября. № 55. С. 4.

11 ШЗР — Успенскому. 16.04.1888; 02.05.1888 //ИРЛИ. 313:3:254, 6, 4, 7, 13.

12 ШЗР — Успенской, 21.12.1898; без даты // ИРЛИ. 313:7:90, 9об, 23об.

13 Чешихин-Ветринский В. Е. Глеб Иванович Успенский: Биографический очерк. М., 1929; Wortman. The Crisis of Russian Populism. P. 61-100; Короленко В. О Глебе Ивановиче Успенском // Отошедшие. СПб., 1908. С. 13-14; Кубиков И. Н. Глеб Успенский. М., 1925. С. 105. Ср.: Мондри Г. Писатели-народники и евреи. СПб., 2005.

14 Чернов В. М. В партии... С. 122.

15 Более подробный анализ см. в: Safran G. An-sky in 1892...

16 Nathans В. Beyond the Pale. Esp. p. 104-107.

17 Синанни 3. Ди швуе (Клятва); Цум Бунд (К Бунду) //Дер идишер арбетер (Еврейский рабочий). 1902. № 2. 3. 13 (14 рев.); Синани 3. Ди унтертениге (Покорная). Женев, 1904; Кампф ун кемпфер (Борьба и борцы) / Ред. 3. Синан, Йоханан Хаканаи (Бреннер). 1905. № 3, марс; Он же //Кампф ун кемпфер / Ред. 3. Синанни, Й. Хаканаи. 1905. № 4; Синани С. На конспиративной квартире // Hoover. Nicolaevsky, Sér. 54, 88-32, 1.

18 Рейзен 3. Ш. Ан-ский (биографише нотицен) (Ш. Ан-ский. Биографические заметки). С. 43, н. 2; Эттингер P. С. 12; Roskies D. S. An-sky and the Paradigm of Return // The Uses of Tradition: Jewish Continuity in the Modern Era / Ed. by Jack Wertheimer. New York, 1992.

19 Krutikov M. The Russian Jew as a Modern Hero: Identity Construction in An-sky’s Writings // Worlds.

20 Miron D. A Traveler Disguised: The Rise of Modern Yiddish Fiction in the Nineteenth Century. Syracuse, New York, 1996; Miron D. Sholem Aleykhem: Person, Persona, Presence. New York, 1972.

21 Борис Синани — Сергею Кривенко. 27.06.1892. РНБ, отдел рукописей. 1029:95, 1; Prutskov N. I. Gleb Uspensky. New York, 1972. P. 16.

22 Дело департамента полиции о мещанине Шлеме Аронове Раппопорте. ГАРФ. 102:00(1906): 1:782, 32 (04.07.1894); Цинберг. С. Ан-ский // ЕЭ. Т. 2. С. 617; Рейзен. Лексикон. 3. 130; ЗФМЛ. Б. 1. 3. 71-72.

23 Ж. 02.10.1892; ЗФМЛ. Б. 1. 3. 90-91.

24 ШЗР — Глезерман. Без даты. ИР НБУВ. 339:980.

Глава 4. ПРОПАГАНДИСТСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ

1 Буква «я» в слове «январь» в газете «Русский рабочий» перевернута вверх ногами, из чего следует, что Ан-ский был не особенно умелым наборщиком (Рейзен. Ш. Ан-ский. Биографише нотицен (Ш. Ан-ский. Биографические заметки). 3. 48; Рокер, Рудольф. Ин штурем (В буре). 3. 39; Ж. 04(16).12.1892; 01.03.1893; 17.04.1893; 07.11.1893; 05.1894; 21.05.1894, 05( 17).01.1895.

2 Столица мира. ИР НБУВ. 339:86, 3.

3 Green Nancy L. The Pletzl of Paris: Jewish Immigrant Workers in the Belle Epoque. New York, 1986. P. 33; Weber E. France, Fin de Siècle. Cambridge, 1986; Kittler F. Gramophone, Film, Typewriter / Trans. Geoffrey Winthrop-Young, Michael Wutz. Stanford, Calif., 1986; Harvey D. Paris, Capital of Modernity. New York, 2003.

4 Ковенская губерния: Агентурные сведения. ГАРФ. 102:00(1911): 9:34, Б35857; Дело Д. П. о мещ. Шлеме Аронов. Раппопорт. ГАРФ. 102(1902):782, 724/907, 5, 8.

5 Rappoport Ch. The Life of a Revolutionary Emigré // YIVO Annual of Jewish Social Science. 6 (1951). P. 218; Ж 23.01.1900; 01.11.1895; 02.07.1897; ГШ. T. 10. 3. 113.

6 САА. Парижский блокнот, Путевые заметки: Италия. ИР НБУВ. 339:85, 67об-71; 339:55, 2, 15; Ж. 09.09.1893; ШЗР — Успенской. 08.01.1896 (27.12.1895) //ИРЛИ. 313:7:90, 1; cp.: Н. К. Михайлов

ский — Н. С. Русанову. Июнь-июль 1898, «Задача наша трудная»: Переписка H. С. Русанова. 1898-1907 гг. Под ред. О. С. Кащавцевой //Исторический архив. 1998. № 2. С. 14.

7 Ж [1894/1895?] (Абсолютное молчание), 22.4(3?]. 1899; ГШ. Б. 10. 3. 117-118.

8 Gutnow D. A. L’école russe des hautes études sociales de Paris (1901 — 1906) //Cahiers du Monde Russe. 43 (2-3) (4-9/2002). P. 380, 385; Ж. 09.09.1893; 24.10.1896.

9 Ж 29.01.1893[ 1894?]; Каутский К. Эрфуртская программа. Штутгарт, 1903. С. 53.

10 Михайловский Н. Литература и жизнь //РБ. 1894. № 1. С. 100, 111, 114, 120.

11 Ж. 26.05.1895; 27.07.1895; Gutnow D. A. Op. cit. Р. 385.

12 САА. Парижский блокнот. С. 22.

13 Успенский Г. И. Выпрямила //ПСС. Л., 1953. Т. 10. С. 262-263; Вересаев (Смидович) В. Воспоминания. М., 1946. С. 406-409; Mondry Н. With Short Cropped Hair: Gleb Uspensky’s Struggle against Biological Determinism //Russian Review. 2004. № 7. P. 63; Patyk L. ‘The Double-Edged Sword of Word and Deed’: Revolutionary Terrorism and Russian Literary Culture. Stanford University. PhD Dissertation. 2006.

14 ШЗР — «Б.Н.» ИР НБУВ. 339:56, 31, 31об; САА. В мастерской Антокольского //Новое слово. 1896. № 2, ноябрь. С. 2. Цит. по: СС. Т. 5. С. 274.

15 Михайловский разделял некоторые взгляды Толстого на искусство. Толстой Л. Н. Что такое искусство?; Walicki А. Р. 63-66; Михайловский Н. К. Жестокий талант //Отечественные записки. 1882. № 9-10; ШЗР — Успенской. Без даты (адресовано на рю Жак). ИРЛИ. 313:7:90, 32.

16 САА. Уличная песня // ИР НБУВ. 339:26; Парижский блокнот. С. 23об.

17 САА. Парижский блокнот. С. 28, 28об, 29, 30, 33, 44, 67, 70об; Ж. 27.07.1895.

18 Ж. 27.07.1895; Парижский блокнот. С. 47, 49об, 58, 59; М. 02(15).08.1918.

19 Ж. 05(17).01.1895; 02(14).07.1895; 25.11.1895; без даты (Поздравляю я тебя, дорогой, с новым годом...); САА. Уличная песня; Жизнь и мытарства парижского рабочего; Улица в песне; САА — издателю «Русских ведомостей». 2/1894. ИР НБУВ. 339:26, 52, 69, 80; ШЗР — Кривенко. 28.02(11.03). 1896; 17(29). 06. 1898. РГАЛИ. 2137:1:192, 2, 9; Дело Д. П. о мещ. Шлеме Аронов. Раппопорт. ГАРФ. 102(1902):782, 724/907, 5, 8; Куприн Н. К. (Русанов H. С.). Французская пресса // Очерки современной Франции. СПб., 1904. С. 340 (первая публикация — РБ. 1896).

20 Wisse Ruth. I. L. Peretz and the Making of Modern Jewish Culture. Seattle, 1991. P. 40-42; Рейзен. Ш. Ан-ский. 3. 48; САА. Ицхок Лейбуш Перец //ГШ. Б. 2. 3. 151.

21 Ж. 25.11.1895; 10.01.1896; 21.05.1896; САА. Дер кейвер (Могила) //ГШ. Б. 8. 3. 148; Рейзен. Ш. Ан-ский. 3. 48, 49; РР. Р. 261. Я признательна Дэвиду Роскису, который отметил, что это свидетельствует об изменении литературной моды на идише; S. A. Pierre Lavroff //Le Mouvement Socialiste. 28 (15.02.1900). P. 197; cp.: ГШ. Б. 2. 3. 153.

22 Раппопорт Ш. Ди ксовим (Сочинения). Ойнег шабес (Субботний покой) (23.08.1896); Ж. 05.09.1896; 02.07.1897, 01 (07).09.1897; ШЗР — Пинскому (1896-1898). YIVO 204:84; РР. Р. 271.

23 ГШ. Б. 2. 3. 151; Fishman D. The Politics of Yiddish in Tsarist Russia...; Abraveya Stein S. Making Jews Modern: The Yiddish and Ladino Press in the Russian and Ottoman Empires. Bloomington, Ind., 2004. Ch. 1.

24 Pomper P. Peter Lavrov and the Russian Revolutionary Movement. Chicago, 1972. P. 223; о помощи Ан-ского семье Лаврова см.: Дело о Марии Негрескул (1/1903). ГАРФ. 102:7; Tchernoff J. Dans le creuset des civilisations. Paris, 1937. V. 2. P. 35; Чернов. В партии... С. 131; САА. Идеализм и материализм в истории //Новое слово. 1896. № 1; 1896. № 3. С. 4, 6; САА. П. Л. Лавров //ГШ. Б. 10. 3. 70; ШЗР — Успенской. 11.04.1898. ИРЛИ. 313:7:90, 6; ШЗР — Пинскому. 10.07.1897.

25 Список лиц, разыскиваемых по делам Департамента Полиции. СПб., 1899. С. 601-602; Hoover. Okhrana. XlIId(l): 157:4; Чернов. В партии... С. 126.

26 Русский рабочий. 1894. № 1. С. 1, вкладка 1. Ж. 17.02.1897; Без даты (На ваши письма надо было отвечать подробно).

27 Чернов. В партии. С. 130; Ж. 07.02.1900; [САА]. Последние дни П. Л. Лаврова //Памяти Петра Лаврова. Женева. Июнь 1900; S. А. Pierre Lavroff. Pt. 2. P. 284; Pomper. P. 224-225.

28 Чернов. В партии... С. 130, 140; О государственном преступнике Николае Карловиче Паули, апрель 1903 г. ГАРФ. 102:00; видимо, это из серии «Кампф ун кемпфер» («Борьба и борцы»).

29 Lavrov Р. Peter Lavrov and the Jewish Workers // Tcherikower E. Peter Lavrov and the Jewish Socialist Emigres. YIVO Annual of Jewish Social Studies. 1952. № 7. P. 142, 143; cp.: Green. The Pletzl. P. 97; Lavrov P. The Jewish Question and Socialism // Tcherikower E. P. 145; Чернов. В партии... С. 137.

30 Евреи составляли 13,5% от всех членов партии эсеров и при этом 4% от населения империи, в рядах руководства партии процент евреев был еще выше (Perrie М. The Social Composition and Structure of the Socialist Revolutionary Party before 1917 // Soviet Studies. 1972. № 24, October. P. 2, 236; Haberer. P. 275; Чернов. В партии... С. 113-114, 115, 125.

31 Ж. 24.10.1896; Южаков С. Н. Дневник журналиста //РБ. 1896. № 8. С. 157.

32 Bredin J.-D. The Affair: The Case of Alfred Dreyfus / Trans, by Jeffrey Mehlman. New York, 1986.

33 Ibid. P. 79, 163-169, 517.

34 Ibid. P. 272, 430, 518, отсылка к: Baumont M. Aux sources de l’affaire. Paris, 1959. P. 194ff; cm.: Mandell R. Paris 1900: The Great World’s Fair. Toronto, 1967.

35 ЗФМЛ. Б. 1.3. 103; Tchernoff. V. 3. P. 26; Ж. 27.02.1898; 09.11.1898; 07.06.1898; ШЗР. Ехидные уловки. ИР НБУВ. 190:79, 1.

36 САА. Переходный момент в жизни современной Франции // Сибирь. 1898. № 9. С. 2-3, 4.

37 Ж. 27.02.1898; 07.06.1898; ШЗР — Кривенко. 11(23).09.1898. РГАЛИ. 2137:1:192, 11-11об.

38 Ж. 03.02.1899.

39 Возможно, Ан-ский испытывал зависть к Русанову, который писал про Париж для «Русского богатства». ЗФМЛ. Б. 1. 3. 110, 111-112; Чернов. В партии... С. 134-135; Русанов Н. В эмиграции. М., 1929. С. 225-227; Русанов Н. Из моих воспоминаний. Берлин, 1923. С. 294.

40 Weber. Р. 240.

41 САА. Мендель Турок // Книжки Восхода. 1922. № 22, декабрь. С. 22; ГШ. Б. 7; здесь цит. по: СС. Т. 1; Rappoport Ch. Р. 207.

42 САА. Рассказ из жизни русских евреев в Париже. ИР НБУВ. 339:90, 10, 25, 45, 50.

43 ЗФМЛ. Б. 1. 3. 108-109.

44 Morand Р. 1900 A. D. / Trans, by Romilly Fedden. New York, 1931. P. 103; Mandell. P. 79.

45 САА. Эхт францейзиш (Подлинно французский) //ГШ. Б. 10. 3. 55; Розенбойм M. М. Эринерунген фун а социалист-револуционер (Воспоминания эсера). Нью Йорк, 1924. 3. 156.

46 Ж 03.09.1900; Брюс С. Интернациональная школа //Южное обозрение. 04.09.1900. 1249:2; Гутнов Д. Русская высшая школа общественных наук в Париже (1901-1906 гг.). М., 2004.

47 Ssorin-Chaikov N. Political Fieldwork, Ethnographic Exile and State Theory: Peasant Socialism and Anthropology in Late-Nineteenth-Century Russia // New History of Anthropology / Ed. by Henrika Kuklick. Malden, MA, 2008; САА. Парижский блокнот. С. 10; ГШ. T. 10. 3. 112-113.

48 САР. Путевые заметки. ИР НБУВ. 339:92, 12об-14об.

49 См.: Barkan Е., Bush R. Introduction //Prehistories of the Future: The Primitivist Project and the Culture of Modernism. Stanford, Calif., 1995. P. 14; САА. Вырождается ли современная Франция? // Образование. 1903. № 12, апрель-май. С. 4-5; САА. Идеализм и материализм в истории; см.: Кап. Р. 85.

50 Он работал на выставке в Руане и получил предложение поработать в Глазго (Ж. 01.06.1901).

51 Ж. 09.03.1900.

52 Кириллицей ее фамилия пишется «Жане», французское написание доподлинно неизвестно. Ни в одном из парижских округов брак зарегистрирован не был. Вопрос исследовала Клэр ле Фоль, 2004.

53 Чернов. В партии... С. 144, 149.

Глава 5. КЛЯНЕМСЯ НИЗВЕРГНУТЬ

1 Ж. 06.01.1901; Medem V. The Life and Soul of a Legendary Jewish Socialist / Trans, by Samuel Portnoy. New York, 1979. P. 217, 219.

2 Hildermeier M. The Russian Socialist Revolutionary Party Before the First World War. New York, 2000. P. 37; РР. P. 267, 270-287; Michels T. A Fire in Their Hearts: Yiddish Socialists in New York. Cambridge, 2005. P. 125-178; Чернов В. M. В партии... С. 99-100.

3 САА. Жертва вечерняя: Памяти Николая Ивановича Блинова // СС. Т. 4; САА. На конспиративной квартире. СПб., 1906; САА. Семидесятник. СПб., 1906; САА. Отец и сын (бытовые сцены в одном действии) // СС. Т. 4; Синани С. На конспиративной квартире; Старик. Hoover. Nicolaevsky. Sér. 54, 88—32, 88-33; Синани. Ди унтертениге: а драме ин эйн акт (Покорная. Драма в одном акте). Женев, 1904; Житловский и ШЗР от лица бернской колонии русских студентов — Успенской. 01.03.1903. ИРЛИ. 313:7:90,15; ШЗР — Иванчину-Писареву. 03.02.1903. ИРЛИ. 114:2:379, Зоб; Кауфман А. Хозе иехуди йашиш // Геавар (Старый еврей-прорицатель // Былое). 1964. № 11. А. 55; Minor. Р. 4; Иван [Евно Азеф] — Л. А. Ратаеву. 24.10.1903 //Письма Азефа, 1893-1917. М., 1994. С. 93.

4 Ж. [1899] (рю де Андриетт). 07.05.1899; Kassow S. Students, Professors, and the State in Tsarist Russia. Berkeley, Calif., 1989; ШЗР — Марии Петровне. 18.03.1901. ИРЛИ. 114:3:52.

5 РР. P. 271; Будницкий О. В. Терроризм в российском освободительном движении: Идеология, этика психология — Вторая половина XIX — начало XX вв. М., 2000; Григорович С. [Житловский X.]. Социал-демократы и Социалисты-революционеры. Послесловие к: [Аргунов А. А.]. Наши задачи: Основные положения программы Союза Социалистов-революционеров. Лондон, 1900. С. 62.

6 Григорович [Житловский X.]. Социализм и борьба за политическую свободу: Историко-критический очерк. Лондон, 1898. С. 11-12, 52-66; Naimark N. Terrorism and the Fall of Imperial Russia // Terrorism and Political Violence. 1990. Vol. 2. № 2. P. 185; Geifman A. Thou Shalt Kill: Revolutionary Terrorism in Russia, 1894-1917. Princeton, N. J., 1993. P. 18.

7 Hildermeier M. P. 48.

8 [Чайковский H.]. Очередной вопрос революционного дела. 1900; Hildermeier M. P. 39; Шишко Л. Голод и самодержавие, или По чьей вине голодает русский народ. 1902; Сказание о несправедливом царе и как он в разум вошел и какой совет людям дал. 1902; Шишко Л. Рассказы о русской истории. Часть первая и вторая. 1902; Некрасов С. Воры и разбойники на казенной службе. 1902; Долой полицию! 1902; Воля царская и воля народная. 1902.

9 Первый съезд Аграрно-социалистической лиги. 1902; Чернов В. П. Перед бурей. М., 1993. С. 125, 156; см. цифры на задней стороне обложки книги: К крестьянскому вопросу (обзор текущей литературы). Без даты.

10 Hildermeier M. P. 38, 46-47, note 58; Чернов В. M. Перед бурей. С. 155.

11 Кауфман А. Указ. соч. Р. 55; Цитрон Ш.-Л. Драй литерарише дойрес: Зихройнес вегн идише шрифтштелер (Три литературных поколения: Воспоминания о еврейских писателях). Варше, 1920. 3. 75; Medem V. Р. 240; Миль Дж. Пионерн ун бойер: Мемуарн (Первопроходцы и строители: Воспоминания). Нью Йорк, 1949. Б. 2. З. 23.

12 Fishman D. The Rise of Modern Yiddish Culture. P. 50; Tobias Henry J. The Jewish Bund in Russia from Its Origins to 1905. Stanford, Calif., 1972. P. 44-45; ГШ. Б. 10. 3. 54.

13 Медем В. Из моей жизни / Пер. с англ. О. В. Борисовой. М., 2015, С. 208; Ди швуе (Клятва); Цум Бунд (К Бунду) //Дер идишер арбетер (Еврейский рабочий). 1902. № 13 (14). З. 113, 140.

14 Дата проставлена по христианскому летоисчислению, но еврейскими буквами: алеф априль таф таф куф бет, то есть 1 апреля < 1 >902 <года>. Еврейские буквы обычно не используются для обозначения дат григорианского календаря, такой способ датировки выглядит странно.

15 Tobias H. J. Р. 152; Geifman A. Op. cit. Р. 10-103; Janklewicz L. Bundism and Terrorism // Shmate (01.1982) 1:4:16-17, 21.

16 Чернов B. M. В партии. С. 100-101; САА. Хаим Житловский алс менш ун гезелшафтлихер туэр (Хаим Житловский как человек и общественный деятель) //ГШ. Б. 10. 3. 196; ШЗР — Успенской. 30.12. Без года. ИРЛИ. 313:7:90, 27; Чернов В. М. Идише туэр (Еврейские деятели). 3. 197; цит. по: РР. Р. 287. Строка — из «Фауста» Гёте. Перевод Б. Пастернака.

17 Ж. 25.06.1904; ШЗР — А. И. Иванчину-Писареву. 11.10.1902. ИРЛИ. 114:2:379, 1-2.

18 САА. Народ и книга (из личных наблюдений и впечатлений) //РБ. 1902. № 6-8; САА. Народ и книга: Опыт характеристики народного читателя. М., 1913. С. 106-107.

19 САА. Народный читатель как особый социально-психологический тип //Русская школа. 1905. № 2-3; № 3. С. 152-153; Howell D. Р. Р. 13-34.

20 САА. Народный читатель. № 2. С. 112.

21 См.: САА. Народ и книга; САА. Народные библиотеки Парижа // Новое слово. 1897. № 1. 2:4; САА. Культурное движение на почве внешкольного образования во Франции //Журнал для всех. 1902.

№ 2-3. С. 7-8; САА. Земледельческое образование во Франции // Русская школа. 1903. № 3. С. 4; САА. Народные библиотеки в Голландии //Русская школа. 1903. № 12. С. 12; см.: Fabian J. Time and the Other.

22 Первая брешь; Пионеры // СС. С. 2-3; Пионерн (Пионеры) // ГШ. 3. 12-13.

23 СС. Т. 2. С. 23, 84, 100, 101; Т. 3. С. 62-64.

24 Ж. 17.05.1905; СС. Т. 3. С. 22, 24, 25.

25 Veidlinger J. Jewish Public Culture in the Late Russian Empire. Bloomington, Ind., 2009. P. 67-77; СС. T. 3. C. 41.

26 СС. T. 3. C. 29, ЗО.

27 СС. T. 3. C. 216-218.

28 Горький — К. П. Пятницкому. 7(20).03.1908 //Горький М. ПСС. М., 2000. Т. 6. С. 198-199; ср.: Элиз. Абр. Литературная летопись //Еврейская жизнь. 1907. № 1.

29 САА. Народ и книга. С. 84, 106 и далее, 168-169, 170-176; СС. Т. 3. С. 177.

30 Исключение составляли два еженедельника на идише: «Кол мевасер» («Глас провозглашающий», Одесса, 1862-1871) и «Дос юдишес фолксблат» («Еврейский народный листок», СПб., 1882-1890); Fishman D. Р. 24, 13; Cohen N. The Yiddish Press and Yiddish Literature: A Fertile but Complex Relationship // Modern Judaism. № 28. P. 152-153; о «Дер фрайнд» («Друг») см.: Цитрон. Драй литерарише дойрес (Три литературных поколения). 3. 81; САА. Дос элнт (Одинокий) // Дер юд (Еврей). 21.11.1901. 3. 46; САА. Дер кейвер из фартик... (Могила готова...) //Дер идишер арбетер (Еврейский рабочий). 1901. № 12; САА. Цум Бунд (К Бунду) // Ди арбетер штиме (Рабочий голос). 1902. № 1. 3. 26; Цум Бунд; Ди швуе (Клятва) //Дер идишер арбетер. 1902. № 14; Некрасов Н. А. Ди мутерс (Матери) / Пер. САА // ДФ. 17(30).03. 1904. 3. 63; САА. Виглид (Колыбельная) // ДФ. 11(24).04.1904. 3. 81; САА. Ди луфт из клор... (Воздух чист...) //ДФ. 28.03(10.04). 1904. 3. 69; Никитин И. Дер кейвер (Могила) //ДФ. 07(20).09.1905. 3. 198.

31 САА. Ашмедай //ДФ. 16(29).09.1904. 3. 210 — 19.11(02.12)1904. 3. 203; ГШ. Б. 8; САА. Ангел смерти (Из поэмы «Асмодей») // ЕМ. 11-12.1909; САА. В царстве мрака (Из поэмы «Асмодей») // ЕМ. 01-03.1909; Рейзен 3. Ш. Ан-ский. С. 50.

32 ГШ. Б. 8. 3. 76.

33 Judge Edward H. Easter in Kishinev: Anatomy of a Pogrom. New York, 1992. P. 72-73, 84-91. Фруг Ш. Хоб рахмонес (Проявите жалость) //Але шрифтн (Полное собрание сочинений). Нью Йорк, 1910. Б. 1. 3. 4. Цит. по: ДФ. 04.1903. 3. 82.

34 Прокламация Центрального комитета Бунда, цит. по: The Literature of Destruction: Jewish Responses to Catastrophe / Ed. by David G. Roskies. Philadelphia, 1988. P. 156.

35 Бялик X. H. Кол шире (Собрание стихотворений). Тель Авив, 1960. А. 366. Перевод В. Жаботинского.

36 Цит. по: Naimark N. Terrorism and the Fall... P. 185.

37 Hildermeier M. P. 111; Ж. 01.08.1904.

38 Кампф ун кемпфер (Борьба и борцы). Лондон. 1904, ноябр. № 1; Кампф ун кемпфер. Без места и даты; Кампф ун кемпфер. Т. 3. 3. Синан и Йоханан Хаканаи. Лондон, 1905; 3. Синанни и Йоханан Хаканаи. Без места, 1905; см.: Бакон И. Бренер ха-цаир (Молодой Бреннер). Исроэл, 1975. Почти все статьи являются переводами из газеты эсеров «Революционная Россия»; см.: Verhoeven С. The Odd Man Karakozov: Imperial Russia, Modernity, and the Birth of Terrorism. Ithaca, New York, 2009; Варум штейн мир фарн терористишн кампф (Почему мы выступаем за террористическую борьбу) //Кампф ун кемпфер. Лондон. 1905, марс. 3. 27-39.

39 ШЗР — Бреннеру. 20.11.1905. Цит. по: Bakon. Vol. 2. Р. 194; Bakon. Vol. 2. Р. 192; Ж. 24.11.1904. О его связи с эсерами см.: Bakon. Vol. 2. Р. 183-197; Frankel J. Yosef Chaim Brenner, the ‘Half-Intelligentsia,’ and Russian-Jewish Politics, 1899-1908 //Culture Front: Representing Jews in Eastern Europe / Ed. by Benjamin Nathans and Gabriella Safran. Philadelphia, 2008.

40 Sablinsky W. The Road to Bloody Sunday: Father Gapon and the St. Petersburg Massacre of 1905. Princeton, N. J., 1976. P. 263-268.

41 Savinkov B. Memoirs of a Terrorist. Trans. by Joseph Shapeln. New York, 1931. P. 124; САА. Мое знакомство с Г. Гапоном // СС. T. 5. C. 331-333, 334, 338; А. С. Из заграничных встреч //РБ. 1909. № 1. С. 173-196; САА. Дер эрштер онзогер фун дер русишер революцие (Первый глашатай русской революции) // Момент. 22.09.1920. 3. 241; 29.10.1920. 3. 247; 05.11.1920. 3. 253.

42 СС. Т. 5. С. 347, сн. 1.

43 СС. Т. 5. С. 359-360.

44 Ж. 03.07.1905; 01.09.1905; Гапон Г., Рутенберг П. История моей жизни: Убийство Гапона. Харьков, 1994.

45 Ж. 01.09.1905; СС. Т. 5. С. 352, 353; Гапон Г. Послание к русскому крестьянскому и рабочему народу. Без места, 1905. С. 6, 15-16, 21-22.

46 СС. Т. 5. С. 357; Заметка без названия //Былое. 1909, июль-август. № 11-12. С. 121.

47 САА. Фельетон: Николай Иванович //Восход. 1905. 26 мая. № 21. С. 48; переработан как «Жертва вечерняя»; Ж. (1904) (Мое письмо от 17/V).

48 Хиршкан Ц. Дер русиш-идишер йид (Ш. А. Ан-ский) (Русско-еврейский еврей (Ш. А. Ан-ский)) //Унтер эйн дах (Под одной крышей). Варше, 1931. 3. 73-74.

49 Ж. 24.11.1904; [1904] (Мое письмо от 17/V); 17.05.1905; РР. Р. 280-283.

50 Medem V. Р. 330-333; Sablinsky. Р. 297.

51 Ж. 18.08.1905.

52 Michels Т. Р. 135.

53 Ж. [04 сентября]; 24.11.1904; [1904] (Мое письмо от 17/V); 03.07.1905; 15.08.1905; 18.08.1905.

54 Ascher A. The Revolution of 1905. Stanford, Calif., 1988. Vol. 1. P. 255, 257-262; Lambroza S. The Pogroms of 1903-1906 // Pogroms; ШЗР — Горнфельд. 24.10(06.11).1905. РНБ. 211:912.

55 Ж. 03.11.1905; 04.12.1905.

56 Текст находится в: YIVO 208:1491; см.: Dos Oyfkumen (Взлет) / The Upward Flight //Worlds. P. 24.

57 Ж. 04.12.1905.

58 Бронштейн E. Бытописатели еврейской массы: С. А. Ан-ский // Книжки Восхода. 1905, октябрь. С. 109, 110. В «Менделе Турке» (вариант 1905 года) содержится критика «фатализма и узколобого национализма» меламедов, однако из более поздних вариантов Ан-ский убрал такие выражения (САА. Рассказы. СПб., 1905. С. 326).

59 ШЗР — Горнфельд. 08.12.1905. РНБ. 211:912.

60 Ж. 23.12.1905; Дело... по наблюдению за формальным дознанием о мещ. Шлеме Раппопорт (26.01.07). ГАРФ. 102 7:102:82, 3.

Глава 6. ГЕРОЙ ДЕЛА И ГЕРОЙ СЛОВА

1 Ж. 03.02.1906; 16.02.1906 (отправлено Вере Житловской в Швейцарию, она добавила постскриптум и переслала Хаиму Житловскому в Нью-Йорк); Дубнов С. М. Уроки страшных дней // Восход. 1905, 1 декабря. Т. 25, № 47-48, С. 1-10 (цит. со с. 5-6); 1905, 16 декабря. № 49-50. С. 1-12; САА. Уроки страшных веков // Восход. 1906, 23 февраля. Т. 26, № 8. С. 6-9; 1906, 2 марта. № 9. С. 11-16; 1906, 9 марта. № 10. С. 5-13; 1906, 16 марта. № 11. С. 9-15; 1906, 30 марта. № 13. С. 9-14.

2 Дубнов С. М. Книга жизни: Материалы для истории моего времени — Воспоминания и размышления. СПб., 1998. С. 275; САА. Уроки. 8:8, 9:15, 10:8, 11:14.

3 Geifman А. Р. 35, 104, 105; САА. Уроки. 11:14.

4 Ж. 05.19(26).1906.

5 САА. Либеральная земщина в своей борьбе с бюрократией // Современность. 1906, март. № 1. С. 14 (2-я пагинация).

6 САА. Варфоломеевские дни в Белостоке //Восход. 1906, 10 июня. Т. 26, № 23, С. 5, 9, 18; САА. Фельетон: Из погромных впечатлений // Восход. 1906, 24 июня. Т. 26, №. 25. С. 48-56; САА. Ди бялистокер шхите (Белостокская резня) //ДФ. 06( 19).06.1906. 3. 124; 08(20.06.1906. 3. 125; 09(22).06.1906. 3. 126; Ascher A. The Revolution of 1905. Stanford, Calif., 1992. Vol. 2. P. 150.

7 Ibid. Vol. 2. P. 149; Abraveya Stein S. Making Jews Modern. P. 113— 119.

8 Ibid. P. 117; САА. В государственной думе //Мысль. 1906, 23 июня. № 4. С. 2; САА. Из погромных впечатлений.

9 Там же; Ascher A. Vol. 2. Р. 150-154; САА. Погромная мораль // Мысль. 1906, 2 июля. № 12. С. 1.

10 Geifman А. Р. 132; РР. Р. 153.

11 Ж. 03.11.1905; 06.09.1906; 15(28) 09.1906; В новом русле // Новые веяния: Первый еврейский сборник. М., 1907; СС. Т. 4; Ин штром (В потоке) //ДФ. 03(16).01.1907; ГШ. Б. 9; см.: Frankel J. ‘Youth in Revolt’: An-sky’s ‘In shtrom’ and the Instant Fictionalization of 1905 //Worlds.

12 Krutikov M. Yiddish Fiction and the Crisis of Modernity, 1905-1914. Stanford, Calif., 2001. P. 79; СС. T. 4. C. 136, 198-199, 210; Ж. 15 (28).09.1906.

13 СС. Т. 4. С. 88, 89.

14 Там же. С. 163-164.

15 Там же. С. 170-172; см.: Frankel J. ‘Youth in Revolt’...

16 САА. Погромная философия г. Жаботинского // Восход. 1906, 17 июня. Т. 26, №. 24, С. 14; Hildermeier М. Р. 140-168; САА. Завет //Воля народа. 1917, 4 июня. № 31. С. 1.

17 Завет; Протоколы второго (экстренного) съезда социалистов-революционеров (12-15.02.1907 г.); Четвертое заседание (13 февраля, вечером с 4 ч. дня до 12 ч. ночи) //Партия социалистов-революционеров: Документы и материалы. М., 1996. Т. 1. С. 524-534; Hildermeier М. Р. 165-166; Rice С. Russian Workers and the Socialist-Revolutionary Party through the Revolution of 1905-1907. London, 1988. P. 179.

18 Hildermeier M. P. 43. Ан-ский перевел революционное стихотворение Гершуни на идиш: Гершуни Г. Разрушенный мол (Фантазия). Берлин, 1906; САА. Дер цушметертер ям-цойм (Разрушенный мол) //ГШ. Б. 8. 3. 135-144; Протоколы... С. 524, 525, 534.

19 Ж. 01.05.1907; САА. В государственной думе //Народное знамя. 1907, 19 апреля. № 1. С. 4-5.

20 Naimark N. Terrorism and the Fall. P. 171; Дубнов С. M. Книга Жизни. С. 279, 285.

21 Гуревич. 3. 6; Geifman А. Р. 81.

22 Эттингер Р. С. 20.

23 Арест писателя //Век. 1907, 12 января. № 8. С. 5; там процитирован «Смоленский вестник», где друг Ан-ского Соломон Гуревич работал редактором; Дело по наблюдению за формальным дознанием о мещ. Шлеме Раппопорт, об. По 132 ст. 26.1.07 // ГАРФ. 102(ДП)7:102:82, 17; Новое уголовное уложение, высочайше утвержденное 22 марта 1903 года: Издание неофициальное. СПб., 1903. С. 70-74.

24 САА. За высокой стеной (очерк) //СС. Т. 5; САА. Хинтер а штумер ванд (За глухой стеной) //ГШ. Б. 11; САА. Хинтер дер хойхер вант (а фрагмент) (За высокой стеной (фрагмент)) //ДНЛ. 1909. № 7.

25 О «Семидесятнике» и «На конспиративной квартире» см.: РГИА. 776:34:21. №. 12247, 264 (11.12.1907), 23, № 11271,85 (28.08.1912). О том, что витебскому прокурору было об этой революционной пьесе известно см.: Дело по наблюдению... 26.1.07, С. 10, 11, 14;

Моисей Гольдштейн — ШЗР. 13.03.1908. ИР НБУВ. 339:343; Ж. 15(28).07.1908.

26 «Северо-западный голос» рекламировал себя в «Еврейском мире». Ан-ский получал на адрес «Северо-западного голоса» свою корреспонденцию (Ж. 25.12.1908 (08.01.1909)); Судебная хроника. Составление рукописей как преступление // Северо-западный голос. 1908, 1 июля. № 781. С. 5.

27 Там же.

28 Ж. 17.05.1905; 19(26).05.1906.

29 Estraykh G. In Harness: Yiddish Writers’ Romance with Communism. Syracuse; New York, 2005. P. 18-26.

30 Gassenschmidt C. Jewish Liberal Politics in Tsarist Russia, 1900-14: The Modernization of Russian Jewry. London, 1995. P. 45, 71; Klier J. The Jews // Critical Companion to the Russian Revolution, 1914— 1921 / Ed. by Edward Acton, Vladimir Iu. Cherniaev; William G. Rosenberg. Indianapolis, Ind., 1997. P. 694; Дубнова-Эрлих С. Хлеб и маца: Воспоминания, стихи разных лет. СПб., 1994. С. 126.

31 Ж. 07.03.1907.

32 Zemtsovsky 1. The Musical Strands of An-sky’s Texts and Contexts // Worlds; Бейзер M. Евреи в Петербурге. Иерусалим, 1990. С. 300-310; Дубнов С. М. Книга жизни. С. 145; Ж. 21.01.1908; Еврейская старина (1909-1918); Пережитое (1908-1913); «Еврейский мир» или «Еврейское обозрение» (1909-1911), в 1912 г. превратилось в «Ди юдише велт» («Еврейский мир») на идише, с которым Ан-ский тоже сотрудничал; Cohen N. The Yiddish Press and Yiddish Literature: A Fertile but Complex Relationship // Modern Judaism. 2008, May. Vol. 28. № 2. P. 56.

33 Статьи Ан-ского о фольклоре см.: Библиография: Игнац Бернштейн, «Еврейские пословицы и поговорки»... // ЕМ. 1909, февраль; Дер грунд-мотив фун дем идишен фолкс-шафн (Основной мотив еврейского народного творчества) // ДНЛ. 1909, марс; Из легенд о Мстиславском деле //Пережитое. 1910; Народные детские песни //ЕС. 1910, июль-сентябрь; Еврейская народная песня //ЕМ. 1911, 18 марта. № 11; Хад-гадьо (Козочка) //ЕМ. № 13 (31.03.1911); Ритуальные наветы в еврейском народном творчестве //РБ. 1912, январь. № 1; ГШ. Б. 15. Путевые заметки Ан-ского: Провинция: Вопросы дня. Парадоксы жизни и смерти //ЕМ. 1910, 8 января. № 1; Среди иудействующих. Из путевых заметок // СС. Т. 4; Ин дер Пейсах-нахт (В пасхальную ночь) //ДНЛ. 1910, октобер; Кто?

(Из пасхальных мистерий) //ЕМ. 1911, 24 апреля; Пасхальная мистерия (1910) // СС. Т. 4. Стилизации Ан-ского в фольклорном духе: Ад (1909) // СС. Т. 1; Мешочек муки (народная легенда) (1909) //СС. Т. 1; Над чем рыдает он... //ЕМ. 1909, март; Легенда (Из Д. Айнхорна) //ЕМ. 1909, апрель; Ангел смерти (Из поэмы «Асмодей») // ЕМ. 1910, январь-март; Дер гехинем (Преисподняя) //ДНЛ. 1910, новембер, ГШ. Б. 1. Другие крупные публикации Ан-ского: САА. Что такое анархизм? СПб., 1907; Всюду жизнь: Сборник рассказов и стихотворений / Под ред. САА. СПб., 1909; За правду божию: Сборник рассказов и стихотворений. № 2 / Под ред. САА. СПб., 1910; Смех и слезы: Сборник рассказов и стихотворений с рисунками. № 1 / Под ред. САА и Стеллина. СПб., без даты; о его желании заняться этнографией: Ж. 31.08.1908.

34 Gottesman I. N. Defining the Yiddish Nation: The Jewish Folklorists of Poland. Detroit, Mich., 2003. P. xx.

35 САА. Еврейское народное творчество //Пережитое. 1908. С. 298, 300.

36 The Hasidic Anthology: Tales and Teachings of the Hasidim / Ed. by Louis Newman. New York, 1934. P. 56-59; Dresner S. The World of a Hasidic Master: Levi Yitzkhak of Berdichev. Northvale, N. J., 1994. P. 86-87; Дем бердичевер ровс кадиш (Кадиш бердичевского раввина) // Treasury of Jewish Culture in Ukraine. Kiev, 1997; Chasidic Chant. Paul Robeson. Live at Carnegie Hall. New York, 1985; Зеев Шеломо Гавриэль бен Мордехай. Сефер хитгалут ха-цадиким: ве-сипурим мораим у-мафли пелаим (Книга откровения праведников и страшные рассказы и чудесные чудеса). Варше, 1901, 1905; Цит. по: Розентал Ш. Хитгалут хацадиким: Тиферет ха-цадиким (Откровение праведников: Краса праведников) / Ред. Гедалья Нигал. Иерушалаим, 1996. А. 81-83; Райзе Е. С. Еврейские народные сказки, предания, былички, рассказы, анекдоты / Под ред. В. Дымшица. СПб.: Симпозиум, 1999.

37 Розентал Ш. 3. 81.

38 Виленская губерния: Агентурные сведения. ГАРФ. 102 1912:6-11-6, 2384/913.

39 Moss К. В. Jewish Renaissance in the Russian Revolution. Cambridge, Mass., 2009. P. 8; Veidlinger J. Jewish Public Culture in the Late Russian Empire.

40 Horowitz B. Spiritual and Physical Strength in An-sky’s Literary Imagination //Worlds.

41 Jacobs L. Hasidic Prayer. New York, 1973. P. 93ff; Ж 17(30). 10.1908; САА. А дин-тойре мит гот (Тяжба с богом). 3. 152.

42 Мандельштам О. Э. Шум времени / / Собр. соч. / Под ред. Г. Струве и Б. Филиповой. М., 1991. Т. 2. С. 97; Дубнова-Эрлах С. Хлеб и маца. С. 146.

Глава 7. БЕЗ ОБЩЕГО ЯЗЫКА

1 Ж. 07.03.1907; 10(23).08.1907; 25.12.1907 (08.01.1908); Глезер-ман — ШЗР. 12.10.1907. ИР НБУВ. 339:1032; ШЗР — Глезерман. 27.12.1907. ИР НБУВ. 339:967.

2 Житловская — ШЗР. 02.02.1908. ИР НБУВ. 339:782; Глезерман — ШЗР. Без даты. ИР НБУВ. 339:1268.

3 САА. Жить нечем //СС. Т. 4. С. 254-255; ШЗР — Глезерман. Без даты. ИР НБУВ. 339:981; Ж. Без даты (Что же от тебя так и не будет письма?).

4 ШЗР — Горнфельду. 04.02.1908. РНБ. 211:912; Гершензон М. Творческое самосознание // Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. Свердловск, 1991. С. 78; Ж. 04.09.1907; Ж. Без даты (Что же от тебя так и не будет письма?).

5 Petrovsky-Shtern Y. ‘We Are Too Late’: An-sky and the Paradigm of No Return //Worlds. P. 87.

6 Ж. 25.12.1907 (08.01.1908); Глезерман — ШЗР. 22.10.1907. ИР НБУВ. 339:1038; Гуревич — ШЗР. 12.12.1907. ИР НБУВ. 339:303.

7 Глезерман — ШЗР. 21.12.1907; 03.04.1908; 08.04.1908; 02.05.1910. ИР НБУВ 339:1042, 1043, 1047, 1168; Лунский Хайкл. А халб йор зихройнес (Воспоминания за полгода). 3. 20; ШЗР — Глезерман. Без даты. ИР НБУВ. 339:980; Ж. Без даты. (Их хоб зих аропгейен фун зинен (Я сошел с ума)). 29(16).04. [1909?]; 10.08.1910.

8 САА. Жить нечем. С. 257, 265.

9 Ж. 6(19).09.1908.

10 Глезерман — ШЗР. 17.02.1910. ИР НБУВ. 339:1302.

11 Moss К. Jewish Culture Between Renaissance and Decadence: Di Literarishe Monatsshriften and Its Critical Reception // Jewish Social Studies. 2001, Fall. Vol. 8. No. 1. P. 160.

12 Ibid. P. 169-170, 178, note 46; САА. А найер юдишер журнал («Литератише монатсшрифтен», эрштес бух, фебруар 1908) (Новый еврей

ский журнал («Литературный ежемесячник», первый выпуск, февраль 1908)) // Ди штиме: Замелбух (Голоса: Сборник). 1908. Б. 2. 3. 190-192.

13 В 1909 г. журнал выходил ежемесячно. Первый пятнадцать выпусков его еженедельной газетной версии вышли как «Еврейский мир» (08.01-06.05.1910), «Еврейское обозрение» (05-08.1910) и «Еврейский мир» (10.09.1910-30.04.1911); Иваск У. Г. Еврейская периодическая печать в России. Таллинн, 1935. С. 55-66; ШЗР — Динезону. 20.11.1908; ШЗР — Бен-Ами (Марку Яковлевичу Рабиновичу). 27.11.1908, цит. по: Сальмон Л. Глас из пустыни: Бен-Ами: история забытого писателя. СПб., 2002. С. 100-101; Менделе М.-С. История одной жизни (воспоминания писателя); Перец И.-Л. На покаянной цепи: Драматическая поэма в трех частях; Шолом-Алейхем. Тевье-молочник уезжает в Палестину // ЕМ. 1909, январь.

14 Первая страница обложки выходившего раз в три месяца приложения к ЕМ (01-03.1910); Дер Нистер — Нигеру. 13.12.1908 // Игротав шель Дер Нистер аль Шмуэль Нигер (Письма Дер Нистера Шмуэлю Нигеру) / Ред. Авраам Новерштерн // Хулиот (Звенья). 1993. № 1. А. 179; Горнфельд А. Жаргонная литература на русском книжном рынке //ЕМ. 1909, январь. № 1. С. 74.

15 Обозначено как «При ближайшем участии С. А. Ан-ского» // ЕМ. 1910, январь-март. С. 1; Д-ва С. Из Бялика: Стихотворение // ЕМ. 1909, март.

16 Дубнова — ШЗР. Без даты. ИР НБУВ. 339:435; Динезон в письме к ШЗР (08.07.1910) спрашивает, как Перец мог бы публиковаться по-русски (Шалит М. Найе протим вегн И.-Л. Перец: Лойт ди материалн фун Ан-ский архив (Новые сведения об И.-Л. Переце: По материалам архива Ан-ского) // Литерарише блетер (Литературные страницы). 1929, 24 април. № 6. 3. 332; Niborski Y. Alter-Sholem Kacyzne //YE. Vol. 1. P. 839-841; Кацизне — ШЗР. 23.02.1910; 04.1913 // Шалит M. Найе протим вегн И.-Л. Перец. 3. 330; Moss К. Jewish Culture... Р. 182.

17 Горелик Ш. Эсейен (Эссе). Лос Анджелес, 1947. 3. 336-339; Мукдойни А. И.-Л. Перец ун дос идише театр (И.-Л. Перец и еврейский театр). Нью Йорк, 1949. 3. 252-253; Гиршкан Ц. Дер русиш-идишер йид (русско-еврейский еврей). 3. 73-74; Переписка Гиршкана с ШЗР хранится в: ИР НБУВ. 339:1013-1025; Гиршкан — ШЗР. 30.04.1910. Цит. по: Шалит М. Найе протим вегн И.-Л. Перец. 3. 330.

18 Ж. 31.06(13.07). 1909; САА. Под маской (рассказ старого маскила) //ЕМ. 1909, июнь; Под маской //СС. Т. 2. С. 73, 85.

19 Ж. 02. (1909?) (Очень обрадовало меня твое письмо); САА. Из заграничных встреч //РБ. 1909, январь; Ж. 10.08.1910; 05.09.1910; 25.10(07.11). 1910; 24.02.1911; Житловский X. Ш. Ан-ский ун дер провокатор Еваленко (Ш. Ан-ский и провокатор Еваленко) // Момент. 1910, 9 децембер. № 17; Hoover Okhrana XIIIf: 14.

20 Булгаков С. Героизм и подвижничество //Вехи. С. 40-41.

21 Там же. С. 49.

22 Jewish Apostasy in the Modern World / Ed. by Todd Endelman. New York, 1987; САА. Вопросы дня: парадоксы жизни и смерти //ЕМ. 1910, 8 января, № 1. С. 18, 19, 20.

23 Шапиро Л. Дер цейлем (Крест) //ДНЛ. 1909, май. 3. 6; Аш Ш. Ин а карнавал нахт (В ночь карнавала) //ДНЛ. 1909, юни. 3. 7.

24 Житловский X. Шолом Ашс «Ин а карнавал нахт» ун Л. Шапирос «Дер цейлем» («В ночь карнавала» Шолома Аша и «Крест» Л. Шапиро) //ДНЛ. 1909, юни. № 7. 3. 413, 416. Статья допечатывалась в № 8 (1909, август).

25 Ж. 07. или 08.1909 (на ЕМ); САА. Ди цейлем фраге (Ан энтфер др. X. Житловски) (Вопрос о кресте (Ответ доктору X. Житловскому)) //ДНЛ. 1909, септембер. № 11. 3. 613; 1909, новембер. № 12.

26 Ibid. № 11. 3. 614-615; № 12. 3. 665, 666, 671.

27 Житловский X. Ди кристентум-шайле фар гебилдете идн (ан энтфер херн Шми ун Ан-ский) (Проблема христианства для образованных евреев (ответ господам Шми и Ан-скому)) // ДНЛ. 1909, октобер. № 11, допечатывалось в № 12 (1909, новембер), цитаты из: № 11. 3. 623, 629, 631; см.: Hoffman М. From Rebel to Rabbi: Reclaiming Jesus and the Making of Modern Jewish Culture. Stanford, Calif., 2007. P. 4-5; Wex M. Born to Kvetcb: Yiddish Language and Culture in All of Its Moods. New York, 2005. P. 18-23.

28 Житловский X. Мысли об исторических судьбах еврейства. М., 1887; Житловский. Ди кристентум-шайле (Проблема христианства). № 12. 3. 731, 735, 738, 741.

29 Ibid. 3. 743, 745.

30 Hoffman М. Р. 81; Ж. Без даты (Несколько дней тому назад получил твое сердечное письмо), 31.06(13.07). 1909; САА. Ди цейлем фраге. № 11. 3. 616.

31 Глезерман — ШЗР. 06.12.1911. ИР НБУВ. 339:1240; Житловская — ШЗР. 22.12.1907. ИР НБУВ. 339:760.

32 Гуревич — ШЗР. 12.08.1909. ИР НБУВ. 339:385; Ж. Без даты [09.1909] (Твое письмо меня глубоко-глубоко обрадовало).

33 Ж. 10.08.1910; Brooks J. When Russia Learned to Read...; Сергеев Ю. Альманах для всех //Новый журнал для всех. 1912, декабрь. № 12. С. 133; Йизус Кристос // За правду божию: Сборник рассказов и стихотворений / Под ред. САА. СПб., 1910. С. 46.

34 Глезерман — ШЗР. 8-16.04.1910. ИР НБУВ. 339:1160-1166; ШЗР — Глезерман. 16.03.1910; 21.03.1910, а также без даты. ИР НБУВ. 339:969, 970, 982; Ж. 10.08.1910.

35 Помощник главы Иностранного агентства — директору департамента полиции, 9(22).02.1909. Hoover Okhrana. XVIId: 197: 1A, исходящее, 107/1909; министерство внутренних дел — директору Иностранного агентства, 25.09.1912. Hoover Okhrana. XVIb(3), входящее, 1504/1912; Иностранное агентство директору департамента полиции, 10(23). 11.1912. Hoover Okhrana. XIIIb( 1): 123:1Н, исходящее 1475/1912.

36 Дело по наблюдению за писателем Раппопорт Ш. А... 3-5.II. 1910. ЦГИАУ. 275:2069, 1747.

37 САА. Новые побеги //СС. Т. 4. С. 271-273.

38 ИР НБУВ. 339:116, 141, 180, 245, 457, 891; Бен-Цион Балтер — ШЗР. 17.02.1910. ИР НБУВ. 339:866; САА. Новые побеги. С. 268.

39 Горький — К. П. Пятницкому. 7(20).03.1908 //Полн. собр. соч. М., 2000. Т. 6. С. 198; Ж. 6(19).09.1908.

40 ШЗР — Чеботаревской. 17.03.1910. ИРЛИ. 289:5:225;

Северянин И. Салон Сологуба //Даугава. 1989. № 7. С. 86-88.

41 Ж. 10.08.1910; 24.02.1911; САА. Гезамелте шрифтн (Собрание сочинений). Петерсбург, 1911; САА. Собрание сочинений. СПб., ок. 1911 — 1933; Кузмин М. Заметки о русской беллетристике // Аполлон. 1911. № 9. С. 74; Мандельштам О. Шум времени. С. 95.

42 Цу Ан-скис юбилеум (К юбилею Ан-ского) // ДФ. 27.12.1909 (09.01.1910); Ш. Ан-скис юбилеум (Юбилей Ш. Ан-ского) // ДФ. 30.12.1909 (12.01.1910); И. Ч. Отчет о заседаниях: Чествование С. А. Ан-ского //ЕМ. 1910, 8 января. С. 1.

43 И. Ч. Отчет о заседаниях; Гуревич. 3. 19.

44 Шалит М. Ш. Ан-ский лойт зайн бух фун ди цайтунгс-ойсшнитн (Ш. Ан-ский по своему альбому газетных вырезок). Б. 1.3. 230, 231; Ср.: Г. Банкет в честь С. А. Ан-ского //Новый Восход. 1910. № 2. С. 23-24, включена фотография, на которой есть В. Воронцов (В. В.). Поскольку речь Ан-ского сохранилась только в записи Рейзена на идише, здесь приводится обратный перевод.

45 САА. Грехи юности и грехи старости. С. 243.

46 Лилиенблюм Л. Ктавим отобиографим (Автобиографические сочинения). Иерушалаим, 1970. В. 1. А. 95; Mintz A. “Banished from Their Father’s Table”: Loss of Faith and Hebrew Autobiography. Bloomington, Ind., 1989. P. 29.

47 Впервые опубликовано как: САА. В двадцать лет (очерк) // Рассказы. СПб., 1905; цит. по: САА. Голодный //СС. Т. 3. С. 234, 245, 236, 237-238, 259.

48 Там же. С. 257. Ноех Прилуцкий опубликовал «Гот фун Авром» («Бог Авраама») в: Идише фолкслидер (Еврейские народные песни). Варше, 1910-1911. Б. 1.3. 15-19. В ЕС (1911. С. 591) Ан-ский критиковал Прилуцкого за то, что он путает печатные издания тхинес (молитв на идише для женщин) с подлинным фольклором, на что Прилуцкий ответил в: Прилуцкий Н. Полемик: А чуве айнем а рецензент (Полемика: ответ одному рецензенту) // Ноех Прилуцкис замелбихер фар идишен фолклор, филологие ун култургешихте (Собрание работ Ноеха Прилуцкого по еврейскому фольклору, филологии и истории культуры). Варше, 1912. Б. 1. 3. 154-166; ср.: Weissler С. Voices of the Matriarchs: Listening to the Prayers of Early Modern Jewish Women. Boston, 1998. P. 209-210, note 28.

49 См.: Чуковский и Жаботинский: История взаимоотношений в текстах и комментариях / Под ред. Е. Ивановой. М., 2005.

50 Fishman J. Yiddish: Turning to Life. Philadelphia, 1991. P. 262; Ж. 23.08(05.09). 1908; King R. The Czernowitz Conference in Retrospect //Politics of Yiddish: Studies in Language, Literature, and Society, Winter Studies in Yiddish. Vol. 4 / Ed. by Dov-Ber Kerler. Walnut Creek, Calif., 1998; Goldsmith E. Architects of Yiddishism and the Beginning of the Twentieth Century. Cranbury, N. J., 1976; Ди эрште идише шпрах-конференц: барихтн, документн ун опкланген фун дер Черновицер конференц, 1908 (Первая еврейская языковая конференция: доклады, документы Черновицкой конференции, 1908, и отзывы на нее) / Ред. Макс Вайнрайх, Залмен Рейзен, Хаим Бройде. Вилне, 1931; Fishman J. Ideology, Society, and Language: The Odyssey of Nathan Birnbaum. Ann Arbor, Mich., 1987.

51 См.: Rappoport S. Jewish Education and Jewish Culture in the Russian Empire, 1880-1914. PhD Dissertation. Stanford, 2000; Fishman D. The Politics of Yiddish...; Klier J. Exit, Pursued by a Bear...

52 Н-ский E. К вопросу о языке //ЕМ. 1910, 15, апреля. №. 15-16. Ан-ский и другие отвечали на статью: Ахад га-Ама «Рив лешонот» («Спор языков») //Хашилоах. 1910, февраль; см.: Ахер. К спору о языках (Возражение Ахад-Гааму) //ЕМ. 1910, 29 апреля (6 мая). № 17; Еврейский язык и его критик //ЕО. 1910, 26 мая. №. 1; Там же. 1920, 3 июня. № 2. Судя по всему, эта серия является переводом написанной на немецком статьи Натана Бирнбаума: Birnbaum N. Zum Sprachenstreit: Eine Entgegnung an Achad Haam // Ausgewahlte Schriften zur judischen Frage. Czernowitz, 1910. B. 2. Z. 52-74. Цит. в: Fishman J. Ideology, Society, and Language. P. 37; ЕО. № 19. C. 13-14.

53 Нигер С. О сочувствующих // ЕО. 1910, 8 июля. № 7. С. 8, 9. ШЗР — Нигеру. 09.08.1910. YIVO. 360:57.

54 САА. Национализм творческий и национализм разговорный //ЕМ. № 19-20 (10.09.1910). С. 14, 16, 17, 18.

55 Нигер С. Еще о «сочувствующих» //ЕМ. 1910, 16 сентября. №. 21. С. 4-5; Сакер Я. Ответ на предыдущую статью //ЕМ. 1910, 16 сентября. С. 21; Медем В. Письма без адреса //ЕМ. 1910, 7 октября. № 23-24. С. 14; САА. Колыбельная ассимиляция //ЕМ. 1910. 7 октября. С. 23-24; Новое время. 1910, 22 января. Цит. по: Шалит М. Ш. Ан-ский вегн зайн бух фун ди цайтунгс-ойсшнитн (Ш. Ан-ский по своему альбому газетных вырезок). Нот. 232.

56 ШЗР — Нигеру. 01.02.1909. YIVO. 360:57.

57 ШЗР — Нигеру. 09.08.1910.

58 За правду божию: Великие основатели религии — борцы за свободу веры и мысли / Под ред. САА. СПб., 1910. С. 5. ср.: ШЗР — Динезону. 15.03.1912; подробнее см.: Safran G. Reverse Marranism. Р. 189-191.

59 М. 04.12.1916; ШЗР — Нигеру. 28.08.1909.

60 Ж. 24.02.1911; 11(24? 27?).04.1911; ШЗР — Глезерман. Без даты. ИР НБУВ. 339:983.

61 ШЗР — Глезерман. Без даты; 22.08.1911; 12.10.1911. ИР НБУВ. 339:983, 973, 978.

62 Левитина В. Русский театр и евреи. Иерусалим, 1988. С. 151-204; Глезерман — ШЗР. Штемпель от 01.05.1910; 24.09.1911; 24.10.1912. ИР НБУВ. 339:1167, 1128, 1180; ШЗР — Нигеру. 09.08.1910.

63 Глезерман — ШЗР. 07.05.1912. ИР НБУВ. 339:1247.

64 САА. Народные детские песни //ЕС. 1910. № 3.

65 Глезерман — ШЗР. Без даты. ИР НБУВ. 339:983.

66 Ж. Без даты (Что же от тебя так и не будет письма); Дубнов С. М. Книга жизни. С. 311.

Глава 8. ДИБУК И ГОЛЕМ

1 Гуревич —ШЗР. 30.08.1907. ИР НБУВ. 339:388; Ж. 17(30).12.1909; Без даты (Твое письмо меня глубоко-глубоко обрадовало); 10.08.1910. О книге см.: Шаргородская Ф. О наследии Ан-ского.

2 Ж. 11(27).04.1911.

3 САА. Еврейское народное творчество. С. 276; САА. Заговоры от дурного глаза, болезней и несчастных случаев среди евреев северо-западного края //ЕС. 1909. № 1; О еврейской народной песне; Народные детские песни; Поговорка //ЕЭ. Т. 12; САА. Библиография: Игнац Бернштейн. С. 74; рецензия на Прилуцкого // ЕС. 1911. № 4. С. 591-594; Gottesman I. Defining the Yiddish Nation: The Jewish Folklorists of Poland. Detroit, 2003. P. 39-43.

4 САА. Доклад о еврейском фольклоре // Новый восход. 1912, 11 мая. С. 19; САА. Еврейская народная песня; Veidlinger J. The Historical and Ethnographic Construction of Russian Jewry // Ab Imperio. 2003. Vol. 4. P. 166-169; Лукин В. От народничества к народу: С. Ан-ский — этнограф восточно-европейского еврейства //Евреи в России: История и культура — сборник научных трудов / Под ред. Д. А. Эльяшевича. СПб., 1995. С. 128-129 — процитированы протоколы заседаний ЕИЭО от 03.12.1908 и 11.10.1909. ЦГИАП. 2129:1:54, 4, 34; Сергеева И. Этнографические экспедиции Семена Ан-ского в документах // Параллели: Русско-еврейский историко-литературный и библиографический альманах. 2003. № 2-3. С. 113.

5 Lukin V. ‘An Academy Where Folklore Will Be Studied’: An-sky and the Jewish Museum //Worlds. P. 289; Freed S., Freed R., Williamson L. Capitalist Philanthropy and Russian Revolutionaries: The Jesup North Pacific Expedition (1897-1902) // American Anthropologist. New ser. 1988, March. Vol. 90. № 1; Drawing Shadows to Stone: The Photography of the Jesup North Pacific Expedition, 1897-1902 / Ed. by Laurel Kendall et al. New York, 1997; ШЗР — Нигеру. 01.03.1913; Sokolov В. M.; Sokolov Ju. M. In Search of Folktales and Songs (from

Travel Impressions) // The Study of Russian Folklore / Ed. and trans, by Felix J. Oinas and Stephen Soudakoff. Paris, 1975; ШЗР — Нигеру. 25.03.1913.

6 Документ без даты из частного архива; цит. по: Сергеева И. «Хождение в еврейский народ»: Этнографические экспедиции Семена Ан-ского в документах // Ab Imperio. 2004, апрель. С. 401-402; Сергеева И., Канцедикас А. Альбом еврейской художественной старины Семена Ан-ского. М., 2001.

7 Слиозберг Г. Б. Дела минувших дней: Записки русского еврея. Париж, 1933. Т. 3. С. 332-333; Дневник 1. 14.01.1915.

8 ШЗР — Бялику. 26.02.1912; ШЗР — Гинцбургу. 20.01(02.02).1912; Гинцбург — ШЗР. 27.01(09.02).1912; САА. Письмо в редакцию (о работах Этнографической экспедиции). 07.05.1915 // ЕС. № 8. С. 2; Шацкий Я. Ш. Ан-ский дер фолклорист (Ш. Ан-ский-фольклорист) //Витебск амол (Былой Витебск). 3. 270.

9 Гинцбург — ШЗР. 30.05(12.06).1912, 29.05(11.06).1913; ШЗР — Гинцбургу. Без даты, ссылка на 6(19).06.

10 ШЗР — Бялику. 26.02.1912; ШЗР — Динезону. 04.03.1912; ШЗР — Гинцбургу. 13(26).04.1912.

11 О Вейсенберге см.: Efron J. Defenders of the Race: Jewish Doctors and Race Science in Fin-de-siecle Europe. New Haven, Conn., 1994; Фрагмент протокола совещания еврейских ученых по организации Еврейской этнографической экспедиции от 24-25.03.1912 //Центральный архив истории еврейского народа (Иерусалим). Ru. 11. Цит. по: Лукин В. От народничества. С. 132; ШЗР — Гинцбургу. 13(26).04.1912.

12 Сергеева И. Этнографические экспедиции... С. 101-102.

13 Гуревич — ШЗР. 30.08.1907. ИР НБУВ. 339:388; Об известном опроснике 1897 г. см.: Быт великорусских крестьян-землепашцев: Описание материалов этнографического бюро князя В. Н. Тенишева / Под ред. Б. М. Фирсова, Г. Киселева. СПб., 1993. С. 7-11; Лукин В. От народничества. С. 133. ШЗР — Гинцбургу. 13(26).04.1912.

14 Гинцбург — ШЗР. 30.05(12.06). 1912.

15 Дубнов С. М. Из воспоминаний С. М. Дубнова / Под ред. В. Кельнера // Архив еврейской истории. 2007. № 4. С. 22; Винавер М. Как мы занимались историей //ЕС. 1909. С. 42; Rabinovitch S. Positivism, Populism, and Politics: The Intellectual Foundations of Jewish Ethnography in Late Imperial Russia // Ab Imperio. 2005.

№ 3. Р. 250; Nathans В. On Russian-Jewish Historiography // Historiography of Imperial Russia: The Profession and Writing of History in a Multinational State / Ed. by Thomas Sanders. Armonk; New York, 1999. P. 417-418.

16 Ной Д. Мекомо шель Ш. Ан-ский ба-фолклористика ха-йехудит (Место Ан-ского в еврейской фольклористике) //Jerusalem Studies in Jewish Folklore. 1982. № 2. P. 106; cp.: Ной Д. Ан-ский ха-ме-шулах: бейн ха-шмиати ве-ха-хизиони ба-тарбут ха-амамит (Ан-ский-посланник: между словом и образом в народной культуре) //Беха-зара ле-айара: Ан-ский ве-хамишлахат ха-этнографит ха-ейхудит, 1912-1914 (Возвращение в местечко: Ан-ский и еврейские этнографические экспедиции, 1912-1914) / Ред. Ривка Гонен. Йерушалаим, 1994.

17 Kiel М. Vox populi, vox dei: The Centrality of Peretz in Jewish Folkloristics //Polin. 1992. P. 7; Idem. A Twice Lost Legacy: Ideology, Culture, and the Pursuit of Jewish Folklore in Russia until Stalinization (1930-1931). PhD Dissertation. New York, 1991. P. 400; Граубард П. Ан андер лебн (Другая жизнь). Варше, 1928. 3. 5-7, 108-110; Граубард — ШЗР. ИР НБУВ. 339:353-354.

18 Cocchiara G. The History of Folklore in Europe / Trans. John N. McDaniel. Philadelphia, 1981; Dundes A. The Devolutionary Premise in Folklore Theory // Analytic Essays in Folklore. New York, 1975; Ben-Amos Dan. Jewish Folk Literature //Oral Tradition. 1999. T. 14. №. 1. P. 201-207; Idem. Context in Context //Western Folklore. 1993, April. P. 53; Howell. P. 12; Study of Russian Folklore...

19 САА. А гойишер коп (Нееврейская голова) //ГШ. Б. 14; САА. Среди иудействующих //СС. Т. 4. С. 306, 305; Krutikov М. The Russian Jew as a Modern Hero: Identity Construction in An-sky’s Writings // Worlds.

20 Ж. 11(24).4.1911; Roskies D. G. S. Ansky and the Paradigm of Return. P. 254. N. 28.

21 Kugelmass, Jack. The Father of Jewish Ethnography? //Worlds.

22 ШЗР — Гинцбургу. 30.06 (13.07). 1912.

23 Сергеева И. О Юлии Дмитриевиче Энгеле // Параллели. 2004. № 4-5; О Юдовине см.: ШЗР — Иехуде Пену. Shvadron Collection, JNUL; Энгель Ю. Еврейская народная песня: Этнографическая поездка //Apxiвна спадщина Семена Ан-ського у фондах Нацiональноi бiблiотеки Украiни iменi В. I. Вернадського / Ред. 1рина Сергеева. Киiв, 2006. С. 467-468.

24 Там же. С. 464, 467, 469; САА. Цадик Залмен Шнеерсон: биографический очерк. 1-2. ИР НБУВ. 339:10.

25 Энгель Ю. Еврейская народная песня. С. 469.

26 САА. Фрагменты из дневника экспедиции. 9 и 12 июля (1912? 1913?). YIVO. 3:53:3260, 112022, 112028, 112030; Ж. Канун Йом Кипура. 1912.

27 Фрагменты из дневника экспедиции. 112031, 112022, 112030.

28 Бялик — ШЗР. 17.10.1912; Энгель Ю. Еврейская народная песня. С. 473.

29 Сергеева И. Этнографические экспедиции. С. 105-108; Зильберман — ШЗР. 07.05.1914. ИР НБУВ. 339:469.

30 Лабунский — ШЗР. ШЗР. 04.06.1912. ИР НБУВ. 339:591; Завещание Самуила Кауфмана, раввина из Мирополя. 1935. С. 2. Его родственники считают, что раввин, известный своей скромностью, послужил прототипом для цадика в «Дибуке» (интервью автора с Аделаидой Гудмен Шугармен, 20.05.2003); Энгель Ю. Еврейская народная песня. С. 468; Рехтман А. Идише этнографие ун фолклор (Еврейская этнография и фольклор). Буэнос Айрес, 1958. 3. 37.

31 Ж. Канун Йом-Киппура. 1912; об этом материале см.: Альбом еврейской художественной старины / Под ред. И. Сергеевой и И. Канцедикаса; Tracing An-sky: Jewish Collections from the State Ethnographic Museum in St. Petersburg / Ed. Mariella Beukers, Renee Waale. Amsterdam, 1992; Бехазара леайара (Возвращение в местечко); Photographing the Jewish Nation: Pictures from S. An-sky’s Ethnographic Expeditions / Ed. Eugene Avrutin, Valerii Dymshits, A. Ivanov, Alexander Lvov, Harriet Murav, Alla Sokolova. Brandeis, Mass., 2009.

32 Лукин В. От народничества. С. 137; Экспедиция посетила Николаев, Тульчин, Немиров, Хмельник, Шаргород, Богополь, Летичев, Меджибож, Сатанов, Могилев-Подольский и Проскуров в Подолии, Олыку, Ковель, Триск (Турийск), Заслав (Изяслаль), Кременец, Полонное, Дубно, Ровно, Корец, Деражню, Луцк, Судилков, Муравицу, Шепетовку, Славуту, Аннополь и Владимир-Волынский на Волыни; см.: Сергеева И. Этнографические экспедиции. С. 114-117; ШЗР. А идише этнографише экспедицие (Еврейская этнографическая экспедиция) //Гайнт. 19.06 (02.07).1913. 3. 140; Момент. 1913, 13 юли. № 4. 3. 149, 4; Вайнштейн — ШЗР. ИР НБУВ. 339:197, 200, 203 (20.06, 19.07, 24.09.1913); Ошер и Сося Манусович — ШЗР. ИР НБУВ. 339:678 (31.07.1913).

33 Рехтман А. 3. 37; САА. Алте шулн ун зейере легенде (Старые синагоги и их легенды) //ГШ. Б. 15; Шалит М. Ш. Ан-скис реферата (Лекции Ш. Ан-ского) // Фун нойентн овер (Из недавнего прошлого). № 4 (1938). С. 312; ШЗР — Гинцбургу. Без даты (Глубокоуважаемый... Все это время мы беспрерывно...); Программа 2-й лекции, «Легенды и верования евреев в юго-западном крае» [1912-1913, Киев]. ИР НБУВ. 339:91.

34 Еврейское Историко-этнографическое Общество в зале Тенишевского училища: Состоится в пользу Общества публичная лекция Ш. А. Раппопорта (Ан-ского) на тему «Еврейское народное творчество». 25.02.1913. РНБ. 352:1561; САА. Заговоры от дурного глаза. С. 75, 77; Рехтман. 3. 291-292.

35 Рехтман А. 3. 123-124, 130-131, 136-139, 175-178, 275-277; ср.: Граубард. 3. 108-111.

36 Энгель Ю. Еврейская народная песня. С. 472; Рехтман. 3. 243, 249.

37 Там же. 3. 247, 248.

38 Там же. 3. 250-251; этой цитаты («Дибрей адам гадол селкин ле-елиех» («Слова великого человека поднимаются на небо»)) на деле в Зогаре нет.

39 Энгель Ю. Еврейская народная песня. С. 471; Гур-Арье И. Ан-ский, ха-иш у-мифаль хайав (Ан-ский, человек и дело его жизни) // Иеда-Ам (Фольклор). 2. А. 177.

40 Там же. А. 116; Ж. 28.08(08.09). 1913; О фольклористах и собирателях-энтузиастах см.: Dundes A. On the Psychology of Collecting Folklore //Analytic Essays in Folklore. New York, 1975.

41 Лиров M. (Литваков M.). Реакционная муть //Киевская мысль. 1913, 6 апреля. С. 2; См. визитную карточку «Киевской мысли» с пометкой Литвакова. ИР НБУВ. 339:649; ШЗР — Бялику. Без даты (Голдене кейт (Золотая цепь). 3. 204); Ж. 28.05(10.06). 1913.

42 Kugelmass J. Р. 351-352; Рехтман. 3. 47, нот.; ШЗР — Гинцбургу. Без даты (Очень извиняюсь, что так долго).

43 Шрира Ш. Им Ански бе-маасотав (С Ан-ским в его работе) // Давар. 1904, 8 ноября. С. 3; Рехтман. 3. 120.

44 Ж. 9(22).05.1914.

45 Соломон Гуревич — ШЗР. 23.07.[ 1910?]. ИР НБУВ. 339:410; Смоленск // Электронная еврейская энциклопедия. URL: www.eleven. co.il/article/13861.

46 Грузенберг О. Вчера: воспоминания. Париж, 1938. С. 111.

47 ШЗР — Короленко. 08.12.1911. ИРЛИ. 266:3:225; САА. Из народных легенд о «Гойлеме» // Новый восход. 1912, 19(26) января. С. 3-4; САА. Ритуальные наветы в еврейском народном творчестве //РБ. 1912. № 1. С. 57-60, 61.

48 Иона Маховер — ШЗР. 04.01.1912. ИР НБУВ. 339:698; Маховер И. Ш. Ан-ский: Зихронот (Ш. Ан-ский: воспоминания) // Хаолам. 1930, 25 ноября; Rogger Н. Anti-Semitism and Politics in the Reign of Nicholas II // Slavic Review. 1966, December. № 25. P. 4; Резник Г. M. Суд над М. Бейлисом и миф о ритуальном убийстве // Дело Менделя Бейлиса: Материалы чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства о судебном процессе 1913 г. по обвинению в ритуальном убийстве / Под ред. Р. Ш. Ганелина, В. Е. Кельнера, И. В. Лукоянова. СПб., 1999. С. 48.

49 Нрзб. — ШЗР. Бланк «Речи». 21.09.1913. YIVO. 3:54:3269, 112614.

50 Ж. 9(22).10.1913; САА. Впечатления //Речь. 26.09(09.10). 1913, 26 сентября (9 октября). № 263. С. 3.

51 Свои статьи о деле Бейлиса Ан-ский отправил в 28 провинциальных газет (Ж. 09(22). 10.1913). По ходу 34-дневного процесса в «Лоджер тагеблат» их было опубликовано 14 (САА. Штрихи ун айндрукн (Штрихи и впечатления) //ЛТ. 1913, 7 (20) октобер. № 230. С. 2, 8 (21) октобер. № 231. С. 3, 14 (27) октобер. № 234. С. 2, 16 (29) октобер. № 236 (10). 3. 2; Дос энде фун герихтс-ойсфоршунг (Конец судебного разбирательства) //ЛТ. 1913, 18 (31) октобер. № 238. 3. 2; Штрихи ун айндрукн (Штрихи и впечатления) // ЛТ. 1913, 20 октобер (2 новембер). № 239. 3. 2, 22 октобер (4 новембер). № 241. 3. 2, 23 октобер (5 новембер). № 242. 3. 2, 25 октобер (7 новембер). № 244. 3. 3, 27 октобер (9 новембер). № 245. 3. 3, 29 октобер (11 новембер). № 247. 3. 2, 31 октобер (13 новембер). № 249. 3. 2, 1 (14) новембер. № 250. 3. 3, 4 (17) новембер. № 251. 3. 3; О ЛТ см.: Cohen N. The Yiddish Press... P. 155; ЛТ. № 244.

52 ЛТ. № 230. 3. 1, № 234. 3. 1, № 241, № 250, № 247, № 249.

53 ЛТ. № 242, 251.

54 См.: Trying a Man for ‘Ritual Murder’ and in 1913 // New York Times. 1913, 7 September; Many Divines Rejoice. Philadelphians of All Faiths Pleased with Kieff Verdict //New York Times. 1913, 11 November; ШЗР — Александру Измайлову. 20.10.1913. ИРЛИ. 115:3:271.

55 ШЗР — Динезону. 18.11.1913; ШЗР — Бялику. 13.11.1913.

56 Aberbach D. Bialik. New York, 1988; неизвестный — ШЗР. 30.01.1912. ИР НБУВ. 339:931.

57 ЛТ. № 239; Cohen N. The Yiddish Press... P. 153-155.

58 Волынская губерния, наружное наблюдение. ГАРФ. 102 1914: 9-15-в, 4591; Граубард П. 3. 116; САА. Фастовская трагедия. РГАЛИ. 1666:1:2097; Маневич И. Фастовское дело //Шабат Шалом. 2003, июнь. URL: http://jew.dp.ua/ssarch/arch2003/06/sh2.htm.

59 Werses S. S. An-ski’s “Tsvishn tsvey veltn (Der Dybbuk)” / “Beyn shney olamot (hadybbuk)” / “Between Two Worlds (The Dybbuk)”: A Textual History // Studies in Yiddish Literature and Folklore. Jerusalem, 1986. P. 113-114, датирует первоначальный замысел пьесы 1912 г., вслед за: Цитрон Ш.-Л. Цу дер гешихте фун «Дибек» (К истории «Дибука») // Алманах цум 10-йорикн юбилеум фун «Момент» (Альманах к 10-й годовщине «Момента»), Варше, 1920. 3. 166; ср.: Цитрон. Ш. Драй литерарише дойрес (Три литературных поколения). Вилне, 1922. 3. 85; Ж. 11.01.1914; Гинцбург — ШЗР 13(26).01.1914. Видимо, текст пьесы был на русском, поскольку Владимир Гинцбург на идише не читал.

60 Гинцбург — ШЗР. 24.01 (06.02). 1914; Ivanov V. An-sky, Vakhtangov, and The Dybbuk / Trans. by Anne Eakin //Worlds. P. 362-363.

61 Владислав Иванов обнаружил русский текст в Театральной библиотеке в Санкт-Петербурге в 2001 г. САА. Меж двух миров (Дибук) / Под ред. В. Иванова //Полвека еврейского театра, 1876-1926 / Под ред. Б. Энтина. М., 2003.

62 Bilu У. Dybbuk and Maggid: Two Cultural Patterns of Altered Consciousness in Judaism // AJS Review. 1996. Vol. 21. № 2. P. 346-347; Chajes J. H. Judgments Sweetened: Possession and Exorcism in Early Modern Jewish Culture // Journal of Early Modern History. 1997. № 1. P. 2.

63 Мишпат ха-дибук: дин ве-хешбон стенография (Суд дибука: стенография приговора). Тель Авив, 1925. С. 63; цит. по: Werses S. Р. 105; Цитрон Ш. Цу дер гешихте (К истории...). 3. 168.

64 М. 18.02.1916.

65 В теле Лии дибук находит своего рода женскую одежду, или «дрэг». Seidman N. The Ghost of Queer Loves Past: Ansky’s “Dybbuk” and the Sexual Transformation of Ashkenaz // Queer Theory and the Jewish Question / Ed. by Daniel Boyarin, Dan Itzkovitz, Ann Pellegrini. New York, 2003. P. 236; Petrovsky-Shtern Y. “We are too late”...

66 Klibansky B.-T. The Lithuanian Yeshivot in Eastern Europe between the Two World Wars (in Hebrew). PhD Dissertation. Tel Aviv, 2009.

67 Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. Нью-Йорк, 1942. С. 50; Кап. Ch. 2; подробнее см. в: Safran G. Jews as Siberian Natives... P. 4.

68 Ж. 29.03.1894; 21.05.1896; вопрос 938: Известны ли вам случаи или истории, что в прежние времена сватали детей еще до того, как они родились?» (Дер менч: дос идише этнографише програм (Человек: еврейская этнографическая программа) / Под ред. Л. Штернберг. Петроград, 1914; практика заключения сговоров по поводу неродившихся детей отражает слова из Талмуда о том, что за сорок дней до рождения ребенка божественный голос возвещает, с кем он или она вступят в брак (Талмуд, Сота 2а; Санхедрин 22а) (из личной беседы с Шаломом Сабаром, Еврейский университет Иерусалима, 24.10.2005).

69 Ж. 30.8.1920 //Литерарише блетер. 1924. № 11.

70 САА. Цвишн цвей велтн (Дер дибек) (Между двух миров (Дибук)) //ГШ. Б. 2. 3. 32-33.

71 ГШ. Б. 2. 3. 25-26, 36-37; САА. Меж двух миров (Дибук). С. 343.

72 САА. Ритуальные наветы. С. 57-60, 61.

73 ГШ. Б. 2. 3. 73.

74 Bilu Y. Dybbuk and Maggid...; Worobec Ch. Possessed: Women, Witches, and Demons in Imperial Russia. DeKalb, Ill., 2001; Цитрон Ш. Драй литерарише дойрес (Три литературных поколения). 3. 85.

75 Ж. 30.08.1920.

76 Kittler F. Gramophone, Film, Typewriter.

77 Грузенберг О. Указ. соч. С. 107; Луис Гинцберг, автор вышедших в 1911 г. «Еврейских легенд», представляет кровавый навет как постоянный мотив в фольклоре (Dundes A. The Blood Libel Legend. P. 360).

78 Ной. Ан-ский хамешулах; Lukin V. ‘An Academy’. Р. 297-300; после начала Первой мировой войны было открыто для общего доступа; речь Шолом-Алейхема представлена на компакт-диске: Treasures of Jewish Culture in Ukraine. Kiev, 1997.

79 ШЗР — Гинцбургу. Без даты (453); Гинцбург — ШЗР. 21.06(04.07)4914; Лукин В. От народничества. С. 140; Рехтман. 3. 15; Моисей Соломонович Либенсон — ШЗР. 03.05.1914. ИР НБУВ. 339:631.

80 Письмо Кулишера на бланке ЕИЭО, 13.07.1914; цит. по: Рехтман. 3. 24; Сергеева И. Этнографические экспедиции... С. 119; Рехтман. 3. 15-16; Трунк И. И. Хомер билти ядуах шель «мислахат Ан-ски» бешаним 1912-1916 (Неизвестные материалы «Экспедиции Ан-ского» в 1912-1916 гг.) //Gal-Ed: On the History of the Jews in Poland. 1982. P. 6.

81 Артиге хисторише программ фарпаст фун Ш. Ан-ский (Историкокраеведческая программа, составленная Ш. Ан-ским). Петерсбург, 1913. Составить опросник помогли А. Рехтман, Д. Шрайер и И. Фикангур, студенты, участвовавшие в экспедиции; в число составителей вошли также Ш. Вайнштейн, А. Юдицкий, Ш. Лакшин, Ю. Лурье, Я. Неусихин, Я. Киммельман и И. Равребе.

82 Артиге хисторише программ фарпаст фун Ш. Ан-ский. Петерсбург, 1913.

83 Рехтман. 3. 17; САА. Дос идише этнографише програм. Тейл 1. Петерсбург, 1914. 3. 10-12.

Глава 9. ТЯГА К КРОВОПРОЛИТИЮ

1 Дубнов С. М. Книга жизни. С. 334, 336, 337; Altshuler М. Russia and her Jews — the Impact of the 1914 War //Wiener Library Bulletin. 1973-1974. Vol. 27. P. 13.

2 САА. Три недели в плену в Ростоке. ИР НБУВ. 339:76; ГШ. Б. 4. 3. 13, нот. 8; САА. Путевые заметки // Речь. 16 (22?).10.1914. № 279; Дубнов С. М. Книга жизни. С. 342; [САА]. В еврейском лазарете //День. 1914, 28 ноября. № 324. С. 3.

3 Holquist Р. “In the Russo-Turkish War of 1877-78 Russian Forces Conducted Themselves Differently — But That Was a Different Era”: Forms of Violence in the First (1914-1915) and Second (1916-1917) Russian Occupations of Galicia and Bukovina. Unpublished paper; Сергеев E. Ю. «Иная земля, иное небо», Запад и военная элита России (1900-1914). М., 1991. Цит. по: Гольдин С. Русское командование и евреи во время Первой мировой войны: Причины формирования негативного стереотипа // Мировой кризис 1914-1920 годов и судьба восточно-европейского еврейства / Под ред. О. В. Будницкого, О. В. Беловой, В. Е. Кельнера, В. В. Мочаловой. М., 2005. С. 36; ср.: Holquist P. Les violences de l’armée russe à l’encontre des juifs en 1915: Causes et limites // Vers la guerre totale: Le tournant de 1914-15 / Ed. by John Horne. Paris, 2010; Szajkowski Z.

The German Appeal to the Jews of Poland, August 1914 // Jewish Quarterly Review. 1969, April. № 59. P. 4; Szajkowski Z. The German Ordinance of November 1916 of the Organization of Jewish Communities in Poland // Proceedings of the American Academy for Jewish Research. 1966. P. 34.

4 Holquist P. In the Russo-Turkish War. P. 17, 23; Янушкевич — Горемыкину. 19.09.1914. РГИА. 1276:10:895, 29-31об; воспроизведено в: Международные отношения в эпоху империализма. III, 6, 1, док. 349; по мнению Клира, казакам проще было осуществлять антиеврейское насилие: Клиер Дж. Д. Казаки и погромы: чем отличались «военные» погромы? // Мировой кризис 1914-1920 годов и судьба восточноевропейского еврейства.

5 Zipperstein S. J. The Politics of Relief: The Transformation of Russian Jewish Communal Life during the First World War // Studies in Contemporary Jewry: An Annual, IV: The Jews and the European Crisis, 1914-1921. New York, 1988. P. 25; ЕКОПО — ШЗР. 20.11.1914. ИР НБУВ. 339:441; Гинцбург M. Первые шаги //Восход. 1914, 8 сентября. С. 31; Слиозберг Г. Дела минувших дней. Т. 3. С. 331; Altshuler М. Russia and Her Jews. P. 15; Гинцбург — ШЗР. 18(31).10.1914; 22.11(05.12).1914.

6 Об этих слухах он писал в сентябре 1914 г.; Шаргородская Ф. О наследии Ан-ского. С. 309; ГШ. 3. 4. 3. 16, нот. 9; ЕКОПО — ШЗР. 20.11.1914. ИР НБУВ. 339:441; в 1918 г. Ан-ский все еще занимался гуманитарной помощью; Ф. Ландер — ШЗР. 02.01.1918. ИР НБУВ. 339:597; Эттингер P. С. 15-16.

7 Динезон — ШЗР. 06.08.1914; цит. по: Шалит М. Найе протим вегн И.-Л. Перец (Новые подробности о И.-Л. Переце). 3. 331; Griffiths W. R. The Great War. Wayne, N. J., 1986. P. 44; с медсестрой Региной Маркович Ан-ский потом поддерживал переписку: см.: Маркович — ШЗР. 12.05.1916; 15.02.1916; 03.12.1915; 20.10.1915; 12.02.1917. ИР НБУВ. 339:680, 687-690.

8 САА. Народ и война //Вестник Европы. 1910, март-апрель. Т. 45. № 3-4, № 4. С. 142, 150; см: Королицкий М. С. А. Ан-ский, «Народ и книга», 1914 // Литература, искусство, наука: Бесплатное приложение к № 341 газеты «День».

9 ГШ. Б. 4. 3. 29, 38; секц. 4.

10 Перец И.-Л., Динезон Я., Ан-ский-Раппопорт С. Ойфруф (Призыв) // Гайнт (Сегодня). 1914, 19 децембер (1915, 14 януар). № 292. 3. 3; САА. Воззвание о помощи беженцам. ИР НБУВ. 339:3;

Шаргородская Ф. О наследии Ан-ского. С. 309-311; Аба Лев — ШЗР (1912-1916). ИР НБУВ. 339:608-617, 619-624; Лев А. Разгром галицийских евреев в кровавые годы войны: отрывок из дневника //Еврейская летопись. 1924. № 3. С. 169-176.

11 Gatrell Р. A Whole Empire Walking: Refugees in Russia during World War I. Bloomington, Ind., 1999. P. 37, 39; Оболенский В. А. Моя жизнь: мои современники. Париж, 1988. С. 484-494.

12 Дневник 1. 06.01.1915.

13 Holquist Р. In the Russo-Turkish War. P. 34fî; Reed J. The War in Eastern Europe. N. Y., 1916. P. 132-133; Дневник 1. 16.01.1915.

14 Дневник 1. 28.01.1915; Reed J. The War... P. 159, 219.

15 Дневник 1. 16-20.01.1915; 22.01.1915; 29.01.1915.

16 Дневник 1. 09.02.1915; 13.02.1915.

17 Дневник 1. 20.01.1915.

18 Дубнов С. М. Книга жизни. С. 341; Александр Ирусин пишет, что евреи сотрудничали с немецкой и австро-венгерской армиями в: Prusin A. Nationalizing a Borderland: War, Ethnicity, and Anti-Jewish Violence in East Galicia, 1914-1920. Tuscaloosa, Ala., 2005. P. ix-x; ГШ. T. 4. 3. 131.

19 Розалия Моносзон (в замужестве Эттингер), дочь ювелира, получила университетский диплом по психологии, помогала беженцам в Гомеле и Киеве. В описываемый период она была не замужем. В своем завещании Ан-ский называет ее Моносзон. ГШ. Б. 4. 3. 187, 190, 195-202; М. 20.01.1917; ШЗР — Сологубу и Чеботаревской. 18.03.1915. ИРЛИ. 289:5:225.

20 ГШ. Б. 5. 3. 8-9.

21 ГШ. Б. 4. 3. 153, 155-156; Янкев Шацкий пишет, что данное Ан-ским описание галицийских евреев «насквозь фальшиво» в: Шацкий Я. Ш. Ан-ский (Шлойме-Занвл Рапопорт), Гезамелте шрифтн (Собрание сочинений) //Бихер-велт (Книжный мир). 1922, № 2. 3. 171.

22 «Скорбь и обида»: письмо Ан-ского Сологубам / Под ред. В. Кельнера // Вестник Еврейского университета в Москве. 1995. Т. 3, № 10. С. 210-211 (неправильно датировано: 3 июня 1916 г., речь идет о событиях июня 1915 г.).

23 The Jews in the Eastern War Zone. New York, 1916. P. 48-49.

24 Holquist P. Les violences de l’armée russe à l’encontre des juifs en 1915: Causes et limites; Косовский Вл. Разгром евреев в России. 1915,

июль. С. 32-33; ср.: Из «черной книги» российского еврейства // ЕС. 1918. № 10. С. 223; From the Debate on the Jewish Question in the Duma, August 16, 1915 // The Jews and the War: Memorandum of the Jewish Socialist Labor Confederation Poale-Zion. The Hague, 1916. P. 53; Interpellation on the Illegal Measures of the Authorities towards the Jewish Population // The Jews and the War. P. 48.

25 Gatrell P. Op. cit. P. 22; Колоницкий Б. Евреи и антисемитизм в делах по оскорблению членов российского императорского дома (1914-1916 гг.) //Мировой кризис; Андреев Л. Первая ступень // Щит: Литературный сборник / Под ред. Л. Андреева. М. Горького и Ф. Сологуба. М., 1915. С. 9; ср.: Дубнов С. М. Книга жизни. С. 342; Дневник 1. 01.03.1915.

26 Kelner V. The Jewish Question and Russian Social Life during World War I //Russian Studies in History. 2004, Summer. Vol. 43, № 1. P. 2; Дубнов С. M. Книга жизни. С. 347; среди 36 авторов сборника были символисты — Бальмонт, Брюсов, Вяч. Иванов, 3. Гиппиус и Мережковский; реалисты — Максим Горький, Короленко и Бунин; политики — П. Милюков и граф Иван Иванович Толстой; ученые — Д. Овсянико-Куликовский и И. Бодуэн де Куртене.

27 Дневник 1. 16.01.1915; Город Москва: Переписка по разным предметам. ГАРФ. 102:00( 1916):48:46 (29193), 72об. Полицейские отметили, что рукопись распространялась неким учреждением с целью сбора сведений о враждебном отношении правительства к евреям. Возможно, речь идет о русском конспекте первых двух разделов «Гибели Галиции», опубликованном как: Ан-ский. Разрушение Галиции / Под ред. И. А. Сергеевой // Архив еврейской истории. 2006. № 3.

28 Радзивилов указан на карте городов, посещенных Ан-ским, которую подготовил Вениамин Лукин: Lukin В. //Worlds. P. xiv.

29 Дневник Грабаря. 14.10.1914. Отдел рукописей библиотеки Тартуского университета. Ф. 38 [В. Е. Грабарь]. С. 50, 44об. (Благодарю Питера Холквиста, указавшего мне на этот источник); Прусин А. С. 28, 30-44; Письма из Галиции (анонимный отчет еврейского активиста, служившего врачом в русской армии, ок. середины 1915). PRO FO. 371 (1915). Vol. 2445. File 155. Doc. 124265, 381-382. Цит. no: Holquist P. In the Russo-Turkish War...

30 ГШ. Б. 4. 3. 132-136; Б. 6. 3. 185.

31 ГШ. Б. 4. 3. 170; это одна из немногих прямых цитат в «Гибели Галиции» (с. 19).

32 Слиозберг Г. Дела минувших дней. Т. 3. С. 333; Дневник 1. 27.01.1915, 02.03.1915; ГШ. Б. 4. 3. 91; Б. 5. 3. 52; Шацкий Я. Указ, соч. С. 171. Шацкому не понравились вставные рассказы, он счел мемуары плохо отредактированными, а Бер Карлинский (Б. Карлиниус) согласился, что там полно ошибок. Карлиниус Б. Ш. Ан-скис шрифтен (нотицен) (Сочинения (заметки) Ш. Ан-ского) //Момент. 1912, 11 децембер. № 280. 3. 5. YIVO. 3:53:3274,112670. В сокращенном переводе Нойгрошеля учтены некоторые из этих претензий.

33 ГШ. Б. 6. 3. 133-134.

34 Sefer Zerubbabel / Trans, by Martha Himmelfarb // Rabbinic Fantasies: Imaginative Narratives from Classical Hebrew Literature / Ed. by David Stern; Mark Jay Mirsky. Philadelphia, 1990. P. 67; ШЗР. Перевод Иезекииля, 34 и Исаии, 6. ИР НБУВ. 339:34, 44; ШЗР. Книга знамений (еврейский апокалипсис). 20.12.1914. ИРЛИ 289:1:44; САА. Ten Signs of the Messiah; Лев — ШЗР. Без даты. ИР НБУВ. 339:624.

35 ГШ. Б. 5. 3. 43-44; Б. 6. 3. 56; ШЗР — Моносзон. 12.11.1916.

36 ГШ. Б. 4. 3. 165; Дневник 1. 30.01.1915.

37 Дневник 1. 07.02.1915; ГШ. Б. 4. 3. 167, 172-173. Ср.: Poole Р. А. Religion, War, and Revolution: E. N. Trubetskoi’s Liberal Construction of Russian National Identity, 1912-1920 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006, Spring. № 7. P. 2.

38 ГШ. Б. 4. 3. 175; Дневник 1. 01.02.1915. Подробнее см.: Сафран Г. Зрелище кровопролития...

39 ГШ. Б. 6. 3. 113-114.

40 ГШ. Б. 6. 3. 61-61.

41 Дэвид Роскис отмечает, что хотя Ан-ский и отрицает древние еврейские легенды о разрушении Храма, он использует их отдельные элементы. Roskies D. Against the Apocalypse: Responses to Catastrophe in Modern Jewish Culture. Syracuse; New York, 1999. P. 54; русские апокалиптические легенды Ан-ский использует аналогичным образом; Бар-Йосеф X. Мистика бешира ха-иврит бе-меа ха-эсрим (Мистицизм в еврейской поэзии XX века). Тель Авив, 2008.

А. 297-298; ГШ. Б. 6. 3. 63.

42 См.: An Inventory to the Records of the Central Relief Committee 1914-1918. Yeshiva University Archives. New York, 1986; Griffiths. P. 55.

43 Lohr E. Nationalizing the Russian Empire: The Campaign against Enemy Aliens during World War 1. Cambridge, Mass., 2003. P. 137— 150.

44 ГШ. Б. 5. Секц. 7, 8.

45 ГШ. Б. 5. 3. 102, 129.

46 ГШ. Б. 5. Секц. 15-17.

47 Гинцбург — ШЗР. 22.11(05.12). 1914.

48 Ривесман М. Воспоминания и встречи // Еврейская летопись. 1924. № 3. С. 84; Эттингер P. С. 15; Трунк. Хомер билти вадуах. (Неизвестные материалы). А. 42; М. 04.12.1916; Альбом еврейской художественной старины Семена Ан-ского; Юдовин — ШЗР. 25.02.1917. ИР НБУВ. 339:669; Кисельгоф — ШЗР. 23.09.1916; 31.01.1917. ИР НБУВ. 339:548-549.

49 Левин Г. Зихройнес вегн Ан-ский (Воспоминания об Ан-ском) // Литерарише блетер (Литературные страницы). 1929. № 6. 3. 934-935; цит. по: Werses S. Р. 109, 118-120; Дневник 2. 05.10.1915; Эттингер P. С. 14.

50 Берхифанд А. Меж двух миров (Новая пьеса С. А. Ан-ского) // Еврейская неделя. 1916, 25 декабря. № 52. С. 49-52; Дневник 2, 12.09.1915; 20.09.1915; 01.10.1915; Ivanov V. The Dybbuk: Censored Version; M. 12.11.1916; Эттингер P. C. 17.

51 Дубнов С. M. Книга жизни. С. 355.

52 Жаботинский — ШЗР. 12.05.1914. ИР НБУВ. 339:447; Schechtman J. The Life and Times of Vladimir Jabotinsky: Rebel and Statesman, The Early Years. Silver Spring, Md., 1986. P. 210, 216; Дневник 2. 02.09.1915, 27.09.1915; Доклад о еврейском легионе // День. 1915, 28 мая. № 267. С. 3. Подробнее см.: Safran G. The Trace of a Falling Sun; ГШ. T. 8. 3. 156; Ж. 04.12.1905; 28.05(10.06). 1913; Kolonitsky

B. Antibourgeois Propaganda and Anti-“Burzhui” Consciousness in 1917 //Russian Review. 1994, April. P. 53; Clark K. Petersburg, Crucible of Cultural Revolution. Cambridge, Mass., 1995.

53 Гилель Златопольский был обвинен в сионизме в 1916 г. Ан-скому это напомнило суд над Бейлисом (САА. Из зала суда. ИР НБУВ. 339:5); American Jewish Yearbook. Philadelphia, 1899-, 1918-1919. P. 300; Дневник 2. 13.09.1915.

54 Stanislawski М. Zionism and the Fin de Siècle: Cosmopolitanism and Nationalism from Nordau to Jabotinsky. Berkeley, Calif., 2001. P. 219-221.

55 Kelner V. P. 27, 36; он цитирует «Еврейскую мысль» (1916. № 1.

С. 8-10). Письмо В. Жаботинского М. Горькому, авг. 1915 г. // Вестник Еврейского университета в Москве. 1992. № 1; Дневник

2. 20.09.1915; Horowitz В. Russian-Zionist Cultural Cooperation, 1916-1918; Leib Jaffe and the Russian Intelligentsia // Jewish Social Studies: History, Culture, Society. 2006, Fall. Vol. 13. №. 1. P. 101-102.

56 САА. Еврейский народный театр //Еврейская неделя. 1916, 10 января. № 2. С. 50; Город Москва, переписка по разным предметам, 09.01.1916. ГАРФ 102 (DP):00(1916):48:46; ШЗР — Сологубу. 30.12.1915. ИРЛИ. 289:5:225.

57 А. Ар. О настроении интеллигенции // Одесские новости. 1916, 28 января. № 9960. С. 3.

58 Общество для оказания помощи еврейскому населению — ШЗР. 12.06.1916. ИР НБУВ. 339:821; Бялик — ШЗР. Лето 1916; Исак Лурье — ШЗР. 29.06.1916; 09.08.1916; 17.09.1916; 12.11.1916. ИР НБУВ. 339:662, 663, 666, 668; М. 16.01.1916.

59 М. 08.01.1916.

60 М. 04.12.1916.

61 Лия Меламуд — ШЗР. 03.09.1915; 28.01.1916; без даты. ИР НБУВ. 339:721, 725, 729, 732, 737.

62 Holquist Р. In the Russo-Turkish War... P. 40.

63 ГШ. Б. 6. 3. 8; о Ландере см.: Heifetz Е. The Slaughter of the Jews in the Ukraine in 1919. New York, 1921. P. iii.

64 ГШ. Б. 6. 3. 63, 134-135.

65 M. 28.01.1917; ГШ. Б. 6. 3. 38-39, 42.

66 ГШ. Б. 6. 3. 83; cp.: M. 04.02.1917.

67 ГШ. Б. 6. 3. 151.

Глава 10. ВСЯКАЯ ПЛОТЬ — ТРАВА

1 ГШ. Б. 6. 3. 147.

2 ГШ. Б. 6. 3. 147; Д. Зуссман — ШЗР. 03.03.1917. ИР НБУВ. 339:479.

3 ГШ. Б. 6. 3. 150; Б. 6. 3. 158.

4 ГШ. Б. 6. 3. 166; Melancon М. The Socialist-Revolutionary Party // Critical Companion to the Russian Revolution, 1914-1921 / Ed. by Edward Acton, Vladimir Cherniaev, William Rosenberg. Indianapolis, Ind., 1998; С. А. [САА]. Из жизни партии c.-p. Киев: Первый митинг социалистов-революционеров в Киеве (от нашего корреспондента) //Дело народа. 1917, 22 марта. № 7. С. 3. В мемуарах приведена более ранняя дата (ГШ. Б. 6. 3. 164-166), но, скорее всего, верна она именно в газете.

5 Stites R. The Role of Ritual and Symbols // Critical Companion. P. 567; Figes O., Kolonitsky В. Interpreting the Russian Revolution: The Language and Symbols of 1917. New Haven, Conn., 1999. P. 46-48; Дубнова-Эрлих С. Хлеб и маца. С. 167-168.

6 Удостоверение № 7269, 29.03.1917, выданное комендантом Таврического дворца С. А. Раппопорту (Ан-скому) на право свободного посещения Таврического дворца. ИР НБУВ. 190:83; Журнал заседаний временного правительства, 1917, 25 мая; Расследование злоупотреблений старой власти в Галиции // Армейский вестник. 1917, 26 мая. № 543. С. 3; Министерство земледелия — румынским властям (по-французски). 1917, 12 июля. ИР НБУВ. 190:97; Удостоверение №. 6, 1917, 29 июля, выданное Семену Акимовичу Раппопорту в том, что он является лектором Культурно-просветительного отделения при штабе Петроградского военного округа. ИР НБУВ. 190:84; Melancon. The Socialist-Revolutionary Party; Удостоверение, выданное Семену Акимовичу Раппопорту Ан-скому в том, что он является членом Петроградской центральной городской Думы. ИР НБУВ. 190:87; письмо от Петроградского городского секретаря. 1917, 28 августа. ИР НБУВ. 190:90; Гардзонио С. Материалы к биографии Григория Ильича Шрейдера // From the Other Shore: Russian Writers Abroad Past and Present. 2004. № 4. P. 35-48; уведомление от Думы. 1917, 3 октября. ИР НБУВ. 190:92; уведомление от Временного правительства. 20.10.1917. ИР НБУВ. 190:94; В IYP перечислены 14 статей Ан-ского в «Ундзер тогблат» («Наша ежедневная газета»). 1917, май — 1918, июнь.

7 ГШ. Б. 6. Кап. 18, 19; Будницкий О. В. Российские евреи. С. 307, 347.

8 Наш Синай. ИР НБУВ. 190:82:1.

9 Figes. A People’s Tragedy. P. 407; Rabinowitch. Ch. 2.

10 САА. Лозунги мира //Воля народа. 1917, 6 июня. № 32. С. 1; Протоколы. 28.05.1917 //Политические партии России. Т. 3, № 1.

С. 275, 277; Наш Синай. С. 2; САА. Непомнящие... // Воля народа. 1917, 25 мая. № 22. С. 2; САА. Характерный документ // Воля народа. 1917, 18 мая. № 17. С. 3; М. 30.05.1917.

11 М. 30.05.1917.

12 САА. Керенскис офенсиве (Наступление Керенского) // ГШ. Б. 11.

3. 73, 74.

13 САА. Дер эрштер ништ-гелунгенер болшевистишер ойфштанд (Первое неудачное восстание большевиков) // ГШ. Б. 11.3. 64, 65, 67.

14 Наш Синай. С. 2; Корниловс форшверунг (Заговор Корнилова) // ГШ. Б. 11; Ж. 06.08.1919; САА. Спасители России //Дело народа. 1917, 13 август. № 126. С. 1; САА. Опричнина, земщина и «безумные фанатики» //Дело народа. 1917, 30 августа. № 141. С. 1.

15 Ж. 06.08.1919.

16 САА. Бунт бунтов //Дело народа. 1917, 16 июля. № 102. С. 1.

17 ЕИ. Т. П.С. 153-160; Melancon. The Socialist-Revolutionary Party; M. (черновик). 03.10.1917. ИР НБУВ. 190:99.

18 Дубнов также был против выхода России из войны (Дубнов С. М. Книга жизни. С. 414, 487; Dubnov-Erlich, S. The Life and Work of S. M. Dubnov: Diaspora Internationalism and Jewish History. Bloomington, Ind., 1991. P. 171; Российская сионистская организация — ШЗР. 20.05.1917. ИР НБУВ. 190:101; Маор И. Ха-тенуа ха-ционит бе-Русия (Сионистское движение в России) / Пер. О. Минц. Йерушалаим, 1977. URL: http://www.il4u.org.i1/il4u/history/maor/4/ 4-2.html; С. И. Мильнер — ШЗР. 04.05.1917. ИР НБУВ. 339:739; Я. Генс — ШЗР. 10.10.1916. ИР НБУВ. 339:282; черновики без названия. ИР НБУВ. 190:82, 2об, 190:80; Ж. 06.08.1919.

19 САА. Призрак кошмарного прошлого //Дело народа. 1917, 14 июля. № 100. С. 1-2; САА. Письмо в редакцию // Воля народа. 1917, 23 августа. № 99. С. 4.

20 Политические партии России (октябрь 1917-1925). Т. 3, № 2. С. 181 — 182, 222, 223; Ж. 06.08.1919; САА. Как народы России должны устроить свою совместную жизнь (Автономия и федерация). Петроград, 1917.

21 М. 05.05.1917; Гольденвейзер А. А. Из киевских воспоминаний // Архив русской революции. № 5-6. С. 184-185. Цит. по: Будницкий О. Российские евреи. С. 74.

22 М. 04.12.1916; Бялик — ШЗР. 1917; ШЗР — Бялику. 23.04.1918 (агада попала в РГАЛИ вместе с его дневниками 1915 г.); САА. Альбом еврейской художественной старины / Под ред. А. Канцедикаса, И. Сергеевой. С. 80-85; ср. более раннее издание: САА. The Jewish Artistic Heritage: An Album / Ed. by V. Rakitin, A. Sarabianov; Trans. by Alan Myers. Moscow, 1994.

23 Дубнов С. M. Книга жизни. С. 411; Moss. Jewish Renaissance. Esp. ch. 1; Ж. 06.08.1919; Werses S. P. 121; Horowitz B. Russian-Zionist Cultural Cooperation; Штыбель А. Зихройнес вегн Ан-ский (Воспоминания об Ан-ском) //Гайнт (Сегодня). 1930, 15 август. № 189. 3. 7.

24 Бялик — ШЗР. Начало лета 1916; объявление о том, что Бялик будет переводить пьесу, было опубликовано в феврале 1917; с декабря 1916 по март 1917 г. Ан-ского в Москве не было. Гнесин М. Даркеай им хатеатрон хаиври, 1905-1926 (Моя карьера в театре на иврите, 1905-1926). Тель Авив, 1946. А. 119-121.

25 Гнесин М. А. 121; см. Рубинштейн С. Шрифтн фун а идишн фолклорист (Записки еврейского фольклориста). Вилне, 1937. 3. 100— 101; цит. по: Werses S. Р. 133; Шмуэль Черновиц — Бялику, 01.1917 (12.1916 вычеркнуто). Бейт Бялик (благодарю Шмуэля Авинери из Бейт Бялик, нашедшего это письмо); ср.: Унгерфельд М. Бялик весофрей доро (Бялик и писатели его поколения). Тель Авив, 1974. А. 24; ШЗР — Бялику. 1917 (Иедиди ве-хавиви ке-нефши) (Мой друг, дорогой, как моя душа).

26 См.: Zipperstein S. J. Elusive Prophet: Ahad Ha’am and the Origins of Zionism. Berkeley, Calif., 1993. Esp. ‘The Politics of Culture’; Бялик X. H. Даркей хатеатрон хаиври (Пути еврейского театра) // Дварим шебеалпе (Выступления). Тель Авив. 1935. А. 112-113; Rubin A. Hebrew Folklore and the Problem of Exile // Modern Judaism. 2005. Vol. 25, № 1. P. 62-83; Kiel M. A Twice Lost Legacy. Jewish Theological Seminary of America, 1993. P. 208, note 232; Варди Д. Ш. Ан-ский ве-хадибук тело (Ан-ский и его дибук) //Хеавар. 1964; ср.: Он же. Воспоминания об С. Ан-ском //Рассвет. 1922, 24 декабря. С. 37; С. Т. (Черновиц). Хадибук (ке-хацагах бе ‘ТА”И’) (Дибук (о представлениях в ивритском театре)) //Гаарец. 1929, 9 февраля. А. 2; Габима //Еврейская неделя. 1917, 26 февраля. С. 9.

27 Гнесин M. С. 121; Бялик — Фришману. 07.1917 // Игрот Бялик (Бялик. Письма). 2:179. Цит. по: Werses S. Р. 145; Варди Д. Ш. Ан-ский вехадибук шело (Ан-ский и его дибук). А. 79-80; Werses S. Р. 140-149; про легенду о том, что Бялик серьезно переработал текст Ан-ского, а потом Ан-ский перевел его обратно на идиш см.: Цитрон Ш.-Л. Аль давар хатаргум хаиври шель хахезион «бейн шней оламот» (К вопросу об ивритском переводе пьесы «Меж двух миров») // САА. Коль китве (Собрание сочинений) / Ред. Ш.-Л. Цитрон. Вилне, са. 1921); САА. Цвишн цвей велтн (дер дибек) — а драматише легенде (Между двух миров (дибук) — драматическая легенда) / Ред. Израэл Квят. Вилне, 1919; ШЗР — Бялику, 23.04.1918.

28 Бялик — Мане Бялик. 20.03.1921. Игрот Бялик (Бялик. Письма). 2:204. Цит. по: Werses S. Р. 137; М. 8(21 ).03.1918; см.: Ivanov V. An-sky, Evgeny Vakhtangov, and The Dybbuk. P. 254.

29 Возможно, в Петроград он прибыл раньше, так как пишет о том, что выехал из Могилева 22-го в: САА. Пожалуйста, без чудес! // Дело народа. 1917, 20 декабря. № 237. С. 1. Reed J. Ten Days that Shook the World. New York, 1934. P. 58; САА. Майн багегениш мит Каменев (Моя встреча с Каменевым) //ГШ. Б. 11.3. 93, 94. Частично опубликовано как: После переворота 25-го октября 1917 г. //Архив русской революции. 1923. № 5; в книге: Кручковская В. М. Центральная городская дума Петрограда в 1917 г. Л., 1986 — дана ссылка на Ан-ского; Figes. A People’s Tragedy. P. 487-488.

30 Оповещение о том, что ШЗР был делегирован на собрание Викжеля. 29.10.1917. ИР НБУВ. 190:86; Кручковская В. М. С. 104, 106.

31 Штыбель. Зихройнес (Воспоминания).

32 Майн багегениш (Моя встреча). 3. 103-112; Figes. Р. 498.

33 Майн багегениш. 3. 112-115; Coralnik A. Anski: Russia’s negotiator // Across the Great Divide: The Selected Essays of Abraham Coralnik. New York, 2005. P. 1.

34 Figes. P. 499, 507-513; Майн багегениш. 3. 115-122; записка от Учредительного собрания о том, что ШЗР имеет право входить в Таврический дворец. 29.11.1917. ИР НБУВ. 190:89; Редакторы справочника по Учредительному собранию — ШЗР. 16.12.1917. ИР НБУВ. 190:96; Политические партии России (октябрь 1917-1925). Т. 3, № 2. С. 251, 262; М (черновик). 03.10.1917. ИР НБУВ. 190:99.

35 САА. Пожалуйста, без чудес!

36 Figes. Р. 513-517.

37 Юбилей «Русского богатства» / Под ред. К. Шмидта. С. 303.

38 М. 8(21).03.1918, 23.03(05.04).1918.

39 Чернов В. М. В партии... С. 143; Дубнов С. М. Книга жизни. С. 437-438; ШЗР — Бялику. 23.04.1918.

40 Комитет еврейских делегаций // The Pogroms in Ukraine under the Ukrainian Governments (1917-1920) (n.p. 1927). P. 11-12; САА. Третий навет // Сын отечества. 1918, 3 июля; перепечатано в: Еврейская газета. 1918, 12 марта. С. 7; ср.: САА. О евреях (без места, без даты).

41 САА. Третий навет.

42 М. 23.03(05.04). 1918; САА. Дер турем ин Ройм (Башня в Риме) // Вайтер-бух / Ред. Ш. Нигер, 3. Рейзен. Вилне, 1920; русская машинописная рукопись хранится в: РГАЛИ. 2583:1:1; под названием «Великая и страшная история с тельцом (из еврейских народных сказок)» — в ИР НБУВ. 339:2; а также в: Shvadron Collection. An-ski II. JNUL.

43 Бялик Х.-Н. Коль шире. Р. 362; пер. Вл. Жаботинского (1904) ср.: САА. Эмигрантн-лид (Песня эмигрантов) //Ундзер тогблат. 1918, 28 юни (11 юли). № 101. 3. 3; Вухин (Куда). 1911, новембер. № 1. 3. 5-6; The Book of Legends: Sefer ha-Aggadah, Legends from the Talmud and Midrash / Ed. by Hayim Nahman Bialik, Yehoshua Hana Ravnitzky; Trans. by William G. Braude. New York, 1992. P. 390; Biale D. Counter-History and Jewish Polemics Against Christianity: The Sefer toldot yeshu and the Sefer Zerubavel // Jewish Social Studies: History, Culture, and Society. 1999, Fall. № 6. P. 1; Horowitz E. “The Vengeance of the Jews Was Stronger than Their Avarice”: Modern Historians and the Persian Conquest of Jerusalem in 614 // Jewish Social Studies. 1998, Winter. № 4. P. 2.

44 Gerould D. The Apocalyptic Mode and the Terror of History: Turn-of-the-Century Russian and Polish Millenarian Drama //Theater. № 29. P. 3; Bar-Yosef H. The Zionist Revolution as an Apocalypse in the Poetry of H. N. Bialik and N. Alterman //Trumah. 2000. № 10. P. 46; Bethea D. The Shape of Apocalypse in Modem Russian Fiction. Princeton, N. J., 1989; подробнее см. в: Safran G. The Trace of a Falling Sun... P. 317-337.

45 Дубнов С. M. Книга жизни. С. 492.

46 ШЗР — Бялику. 23.04.1918; выходил частями в «Ундзер тогблат» (06-12.1917) (см. IYP); Штыбель. Зихройнес; М. 15.08.1918; 06.06.1918; Эстрайх Г. Еврейская литературная жизнь в послереволюционной Москве // Архив еврейской истории. 2005, № 2. С. 191.

47 Figes. P. 629-632.

48 Werses S. P. 141-142; Шабад Ц. Ш. Ан-ский (штрихи ун эринерунген) (Ш. Ан-ский. Штрихи и воспоминания) //Лебн: хефтен фун цайт цу цайт (Жизнь: тетради время от времени). 1920, децембер. № 7-8. 3. 16; Моносзон пишет, что дело происходило в Малаховке, однако, возможно, речь идет о даче Авраама Штыбеля в Корзинкино (см.: Salys R. Leonid Pasternak: The Russian Years, 1875-1921: A Critical Study and Catalogue. Oxford, 1999. Vol. 2. P. 52, cp.: Vol. 1. P. 46-47); M. 2( 15).08.1918; 27.09.1918; ШЗР — Динезону. 01.10.1918; Яффе Л. Аль кивро шель Ш. Ан-ский (На могиле С. Ан-ского) //Хацефира (07.01.1921). А. 6; ШЗР — Л. И. Либовиц. 24.09.1918. Shvadron, JNUL; Тодер Ш. Ш. Ан-ский хафолклорист (Ш. Ан-ский-фольклорист) // An-sky, Jewish Folklorist: Memorial Exhibition. Tel Aviv, 1971. P. 33.

49 Estraykh G. Yiddish Vilna: A Virtual Capital of a Virtual Land // Zutot. 2003.

50 Snyder T. The Reconstruction of Nations: Poland, Ukraine, Lithuania, Belarus, 1569-1999. New Haven, Conn., 2003. P. 52; Лунский X. А халб йор зихройнес вегн Ан-ский (Воспоминания об Ан-ском за полгода) // Лебн. № 7-8. 3. 20; Рейзен 3. Ш. Ан-ский. 3. 48, нот. 7; военные дневники в РГАЛИ совпадают с первым томом «Гибели Галиции»; отсутствие последующих дневников наводит на мысль о том, что они были отправлены в Вильну; ШЗР — Динезону. 01.10.1918; 01.01.1919; Notes. An-sky files. Shvadron, JNUL; ШЗР — Либовиц. 24.11.1918. Shvadron, JNUL.

51 Антовил Ш. Ш. Ан-ский беВилна (Ан-ский в Вильне) // Хеавар. 71; ШЗР — Шалиту. Без даты //Шалит М. Цу дер характеристик фун Ш. Ан-ский (К характеристике Ш. Ан-ского) // Лебн. 1920, децембер. № 7-8. 3. 58; Там же. 3. 60; Выгодский Я. Ш. Ан-ский. Зихройнес (Воспоминания) // Лебн. 1920, децембер. № 7-8. 3. 42; Шабад Ц. Ш. Ан-ский //Лебн. № 7-8. 3. 15.

52 Лунский X. А халб йор зихройнес. 3. 21-22; ШЗР — Нигеру. 28.10.1919; 28.12.1919; Kuznitz С. Е. An-sky’s Legacy: the Vilna Historic-Ethnographic Society and the Shaping of Modern Jewish Culture //Worlds. P. 320-321; Шалит M. Ш. Ан-ский алс митглид фун гегнт-комитет «Екопо» ин Вилне (Ш. Ан-ский как член районного комитета «Екопо» в Вильне) // Аф ди хурвес фун милхомес ун мехумес: пинкес фун гегнт-комитет «Екопо» ин Вилне (На руинах, оставленных войнами и сумятицей: хроники районного комитета «Екопо» в Вильне) / Ред. М. Шалит. Вилне, 1931.

53 Мих. Семен Акимович Ан-ский: а капител зихройнес (Семен Акимович Ан-ский: глава воспоминаний) //Театр ун кино. 1922, 1 децембер; Лунский X. 3. 21, 23; S. Ansky (Shloyme-Zanvl Rappoport), 1863-1920: His Life and Work, Catalog of an Exhibition / Ed. by Eleanor Mlotek. New York, 1980. P. 18; Шалит M. 3. 62-63.

54 Выгодский. Ш. Ан-ский. 3. 41; САА. Штадлонус бай ди болшевикес (Заступничество перед большевиками) //ГШ. Б. 11.3. 125-127.

55 Шабад Ц. 3. 15; САА. Штадлонус. 3. 129-132; Ж. 01.08.1919.

56 Лунский X. 3. 23; См.: Horowitz В. Russian-Zionist...; САА. Байм кейвер фун а койдеш (У могилы мученика) // Вайтер-бух; Антовил Ш. 3. 73; См.: Гордон-Млотек X. Дер тойт фун А. Вайтер ун зейер нохфолгн (Смерть А. Вайтера и ее последствия) // ИВО блетер. Найе сер. 1994. 3. 2.

57 САА. Дер штумер июш (Немое отчаяние) // Момент. 1919, 21 новембер. № 265. 3. 5.

58 Выгодский. 3. 41; ШЗР — Лейбовиц. 01.03.1919; 14.06.1919, 24.10.1919; Шалит М. Ш. Ан-ский алс митглид; Ж. 01.08.1919; Динезон — ШЗР. 10.05.1919; А брив фун И. Динезон цу Ш. Ан-ский (Письмо И. Динезона Ш. Ан-скому) //Бихер-велт. 1923, септембер-октобер. № 5. 3. 413-416; САА. А найе дершайнунг ин ундзер литератур: Алтер Кацизне, «Дер гайст дер мелех», драматише поэмэ, Варше 1919 (Новое явление в нашей литературе: Алтер Кацизне, «Дух-властелин», драматическая поэма, Варшава 1919) // Момент. 1919, 24 октобер. № 241. 3. 5; 1919, 31 октобер. № 247. 3. 5; Цитрон Ш. 3. 76-77; Цу Динезонс онденкунг: ди реде ойфн файерлихн тройер-овнт цу шлошим нох Динезонс тойт (Памяти Динезона: речь на торжественном траурном вечере в тридцатый день после смерти Динезона) //Момент. 1919, 7 октобер. № 230. 3. 4.

59 Figes. Р. 773; Kenez P. Pogroms and White Ideology in the Russian Civil War // Pogroms; Российские евреи. С. 299.

60 САА. А пор вертер вегн артикл фун X. В. Боград (Несколько слов о статье X. В. Бограда) //Момент. 1919, 23 октобер. № 292. 3. 3; Петлура ун Марголин (Петлюра и Марголин) // Момент. 1919, 16 септембер. № 214. 3. 3; Николай Чайковский ун Борис Савинков ин Варше (Николай Чайковский и Борис Савинков в Варшаве).

61 ШЗР — Нигеру. 10.9.1920; Лунский X. 3. 22; Завещание Ан-ского. С. 312-323. Редактура была проведена только в переписке с Моносзон.

62 В IYP перечислены 62 статьи Ан-ского в «Дер момент» за 1919 и 1920 гг., а также 33 статьи в других газетах на идише за тот же период. Ан-ский сказал Динезону в 1919 г., что у него готовы семь-восемь томов собрания сочинений (ШЗР — Динезону. Без даты (Их шрайб бехипозен (Я пишу второпях)); ШЗР — Нигеру. 08.05.1920; 09.10.1920 и позднее; Завещание; Ж. 11.10.1920; интервью с Любой Кадисон Булофф // New York Public Library (NYPL) Theater Division Archive; Steinlauf. “Fardibekt!”; Цитрон. Аль давар хатаргум; Ди лецте фун ди драй (Последний из троих); ШЗР — Бялику. 23.04.1918; Ж. 27.02.1920; 20.07.1920; 11.10.1920.

63 Ж 11.10.1920; Завещание.

64 М. 08.01.1916; Лунский X. 3. 22; Ж. 06.08.1919.

65 ШЗР — Нигеру. 05.09.1920; 09.10.1920; Ж. 24.04.1920; 31.05.1920; 20.07.1920; 11.10.1920; телеграмма Чарни. 13.04.1920. YIVO. 360:57.

66 ГШ. Б. 8. 3. 169-171; САА. Отец и сын //Еврейское слово. 1920, 8 сентября. № 6. С. 14-15; САА. Дер фотер мит зайн зун (Отец со своим сыном) //Лебн. 1920, юни. 3. 3-4; САА. Солидаришкайт (Солидарность) //Момент. 1919, 15 юли. № 161. 3. 2.

67 Шабад Ц. 3. 16-19.

68 САА. Бай ундз фаргист мен нит кейн блут (У нас не проливают кровь) //Лебн. 1920. № 7-8. 3. 8; ГШ. Б. 10. 3. 111-122.

69 САА. Зейер «Хагада шель Пейсах» (Их «Пасхальная агада») // Момент. 1920, 2 април. № 79. 3. 5; ГШ. Б. 8. 3. 123-131.

70 ШЗР — Лунскому. 8.11.1920 //Лебн. № 7-8. 3. 10;

Рейзен 3. Ш. Ан-ский. 3. 56.

71 Завещание. С. 313; Сегалович 3. Тломацке 13 (фун фарбрентн нехтн) (Тломацкая 13 (из сгоревшего прошлого)). Буэнос Айрес, 1946. 3. 86-87; Шабад Ц. 3. 19; Протим вегн Ан-скис левайе (Подробности о похоронах Ан-ского) //Идише штиме. Кейн дате (вырезка в: Shvadron, JNUL).

Эпилог

1 См.: Steinlauf. “Fardibekt!”; ШЗР — Нигеру. 09.10.1920; Zemtsovsky. Appendix: Musical Productions of The Dybbuk // Worlds. P. 229-231; Тог ун нахт (День и ночь) //ГШ. Б. 2; The Devil’s Sabbath. NYPL Theater Division archive; Дервиши и дансинги (по поводу пьесы Ан-ского «День и ночь») // За свободу. 1925, 11 октября.

№ 235. С. 2-3; Алперин. Дер Ал-хет // Театер ун кунст (Театр и искусство). 1922, 30 новембер. №1.3. 2; Карлиниус. Ш. Ан-скис шрифтн (нотицен) (Труды (записки) Ш. Ан-ского) //Момент. 1921, 11 децембер. № 280. 3. 5; Ж. 27.02.1920; САА. Дер идишер хурбн (Гибель евреев); САА. Хурбан хаехудим (Гибель евреев); Чернов. В партии... С. 151. Цитрон отредактировал один том собрания сочинений на иврите: САА. Коль китве (Собрание сочинений) / Ред. С. Л. Цитрон. Вилне, 1921.

2 Бехазара леаяра; Tracing Ansky; The Jewish Artistic Heritage; Шолохова Л. В. Фоноархiв еврейськоi музичноi спадщини. Kiев, 2001; Дос ойфкумен; Treasure of Jewish Culture in Ukraine. Kiev, 1997; Materials of J. Engel Ethnographic Expedition 1912. Vol. 1. Kiev, 2001; Historical Collection of Jewish Musical Folklore 1912-1947. Vol. 2 Kiev, 2004; Photographing the Jewish Nation; The Dybbuk and Other Writings; The Dybbuk and the Yiddish Imagination; The Enemy at His Pleasure; The Worlds of S. An-sky; Deutsch N. The Jewish Dark Continent: Life and Death in the Russian Pale of Settlement. Cambridge, MA, 2011 (это издание включает перевод на английский программы «Дер менч»); Pioneers: A Tale of Russian-Jewish Life in the 1880s. / Trans. Michael Katz. Bloomington, Indiana, 2014; Pioneers: The First Breach / Trans. Rose Waldman. Syracuse, 2017.

3 Лунский X. 3. 21.

4 Бродерзон M. Вегн Ш. Ан-ский (О Ш. Ан-ском). Вырезки. YIVO. 3:53:3274, 112670; Safran G. Dancing with Death.

5 Благодарю Валерия Дымшица за эту метафору.

6 СС. Т. 5.

БЛАГОДАРНОСТИ

Среди исследователей, трудами которых я пользовалась, некоторые заслуживают большего внимания, чем то, которое я могла уделить им, излагая биографию Ан-ского. Меня сильно вдохновило замечание Сета Волица, что Ан-ский, как и другие дореволюционные русско-еврейские писатели, подгонял свои описания евреев под нужды более широкой аудитории Российской империи. Давид Роскис, пользуясь опубликованными источниками на идише, прекрасно изложил биографию Ан-ского в том же ключе, который предлагает и сам писатель: уход от еврейства в юные годы и последующее покаяние и возвращение; хотя архивные источники и русскоязычные материалы не подтверждают созданного самим Ан-ским образа блудного сына, вклад Роскиса как исследователя, расположенного к своему герою, остается неоценимым. Книга Джонатана Франкеля «Пророчество и политика» помогла мне разобраться с русско-еврейской революционной историей — я пользовалась его описанием единой для русских и евреев атмосферы мессианства и ужаса, существовавшей на рубеже веков, и многое почерпнула из подробных биографий отдельных лиц, жизненные траектории которых пересекаются с жизнью других представителей того же поколения. Беседы с Валерием Дымшицем об Ан-ском и революционной культуре служили неизменным источником вдохновения. Я не раз возвращалась к статье Стива Ципперштейна, моего коллеги и соредактора, «Ан-ский и обличия современной еврейской культуры»: ее темы — предрасположенность Ан-ского к смене обличий и его тоска по любви — звучат и в этой книге.

Я многим обязана Закари Бейкеру, Натаниэлю Дейчу, Валерию Дымшицу, Лазарю Флейшману, Джозефу Франку, Майклу Кагану,

Бенджамину Натансу, Мишель Оберман, Алексу Орбаху, Давиду Роскису, Барри Шеру и Стивену Ципперштейну, которые любезно прочитали рукопись целиком и помогли мне профессиональными советами. Линн Каули, Амир Эшель, Григорий Фрейдин, Моника Гринлиф, Хезер Хадлок, Питер Холквист, покойный Джон Клиер, Эндрю Косс, Михаил Крутиков, Джесси Лабов, Линн Патык, Саша Сендерович, Марси Шор, Крис Струп, Сара Панкеньер Велд, Дебора Ялен, Юджин Зеликман и участники конференций и коллоквиумов в Стэнфорде, Центре высших исследований по иудаике Университета Пенсильвании и в других научных учреждениях высказывали замечания по поводу отдельных глав и вариантов. Майкл Альперт, Израэль Бартал, Кэрил Эмерсон, Эдвард Франкель, покойный Джонатан Франкель, Амелия Глейзер, Брюс Грант, Брайан Хоровиц, Натан Макбрайан, Эдвард Мануэлян, Инесса Меджибовская, Дэн Мирон, Кен Мосс, Норманн Наймарк, Абрахам Новерштерн, Ада Рапопорт-Алберт, Дэвид Шнеер, Майкл Стейнлауф, Нэнси Унгер, Джефф Вайдлингер, Юлия Верхоланцева и Сет Волиц отвечали на мои вопросы и оказывали поддержку.

Питер Холквист, Брайан Хоровиц, Михаил Крутиков, Аделаида Гудман Шугарман и Ирина Сергеева делились со мной архивными материалами, а Юджин Зеликман, дальний родственник Ан-ского, показывал фотографии и рассказывал фамильные предания. Сотрудники архивов и библиотек, в которых я работала, неизменно оказывали содействие, особенно — Ирина Сергеева и Анна Ривкина из отдела иудаики Библиотеки Вернадского, Кэрол Лиденэм из Хувера, Шмуэль Авинери из Бет-Бялика и Закари Бейкер и Карен Рондестведт из Библиотеки Грин в Стэнфорде. Роберта Ньюман подыскивала для меня иллюстрации в YIVO. Марианн Бассет, Ирина Денищенко, Амелия Глейзер, Илья Груэн, Марта Келли, Мэтью Клейман, Ольга Кочурова, Клэр Ле Фолл, Ханна Меклер, Лорен Нельсон, Том Робертс, Натали Руланд и Марго Уотсон проверяли источники и помогали иным образом. Ускорить мои исследования помогли два биографических источника: справочник периодических изданий на идише из Еврейского университета и Бет-Шалом-Алейхем и подробный каталог архивов Ан-ского в Библиотеке Вернадского; я очень признательна их составителям. Кроме того, благодарю Хаима и Веру Житловских, Розу Моносзон-Эттингер, Шмуэля Нигера, Мойше Шалита, Глеба и Александру Успенских, Хаима-Нахмана Бялика, других друзей и корреспондентов Ан-ского, а также советских архивариусов, сохранивших его письма и рукописи, хотя порой это было и рискованно, потому что они верили, что когда-то кто-то захочет о нем написать.

Я благодарна Джойс Зельцер и ее ассистентке Жаннетте Эструт из «Гарвард юниверсити пресс», которые помогли мне доработать рукопись. Мне очень помог опыт редактора Пат Каттани, корректора Ребекки Ритке и составителя указателя Барбары Роос.

И, наконец, хочу поблагодарить своих родных: родителей, Уильяма и Марианн Сафран, мужа Майкла Кагана и дочерей Еву и Фриду за то, что они так долго выносили общество Ан-ского. Я благодарна им за терпение и надеюсь, что теперь он наконец-то оставит нас всех в покое.

Г. С.

АННОТИРОВАННЫМ УКАЗАТЕЛЬ

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

АБРАМОВИЧ, ШОЛОМ-ЯНКЕВ (см. Менделе Мойхер-Сфорим)

АВКСЕНТЬЕВ, НИКОЛАЙ ДМИТРИЕВИЧ (1878, Пенза — 1943, Нью-Йорк) — один из лидеров ПСР.

Учился на юридическом факультете Московского университета, в университетах Германии, получил степень доктора философии. С 1905 г. член ПСР, с 1907 г. — член ЦК партии. Участник революции 1905-1907 гг., возглавлял фракцию эсеров в Петербургском совете рабочих депутатов. Был сослан в Сибирь, бежал за границу. В 1907-1917 гг. — в эмиграции, редактировал эсеровскую газету «Знамя труда». Был лидером правых эсеров, выступал за легальные формы борьбы с императорским режимом. В годы Первой мировой войны — оборонец. После Февральской революции — член Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, председатель Всероссийского совета крестьянских депутатов, министр внутренних дел во Временном правительстве, председатель Всероссийского демократического совещания и избранного на нем Временного совета Российской республики (так называемого Предпарламента). Депутат Учредительного собрания. После Октябрьской революции по решению ЦК ПСР в конце мая 1918 г. выехал в Сибирь для организации сопротивления большевикам. В сентябре 1918 г. был избран председателем Государственного совещания в Уфе и возглавил Директорию (Временное правительство), объединившее разрозненные антибольшевистские силы востока России. В ноябре 1918 г. был арестован колчаковцами и выслан за границу.

Первая жена Авксентьева — эсерка Мария Самойловна Тумаркина. Она была первой в мире женщиной, занявшей кафедру профессора философии, и доброй знакомой Ан-ского по Берну. Вторым

браком вышла замуж за Михаила Осиповича Цетлина, одного из наследников чайной фирмы 3. К. Высоцкого. Цетлин, как и прочие потомки Высоцкого, был эсером, а, кроме того, поэтом (псевд. «Амари»), меценатом, сыгравшим большую роль в поддержке русских писателей и поэтов в послереволюционной эмиграции.

Вторая жена Авксентьева — эсерка Берта Михайловна Маркушевич, была секретарем В. А. Маклакова.

- 355

АЗЕФ, ЕВНО (ЙОНА) ФИШЕЛЕВИЧ (Евгений Филиппович; 1869, Лысково, Гродненская губ. — 1918, Берлин) — один из руководителей ПСР, секретный сотрудник Департамента полиции.

После ареста Г. А. Гершуни в 1903 г. возглавил БО ПСР. Выдал полиции весь первый состав ЦК ПСР и некоторых эсеров-боевиков. Одновременно организовал более 30 террористических актов, осуществил убийства министра внутренних дел В. К. Плеве, московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, петербургского градоначальника В. Ф. фон дер Лауница, главного военного прокурора В. П. Павлова. Возможно, инициировал ликвидацию Г. А. Гапона как «провокатора». В 1908 г. был разоблачен публицистом В. Л. Бурцевым. На внутрипартийном разбирательстве ЦК ПСР приговорил Азефа к смерти, однако тот сумел скрыться. Разоблачение Азефа вызвало сильнейший кризис в ПСР, заставило многих эсеров отойти от революционной деятельности.

- 136, 160, 165, 216, 217, 219, 222, 298

АЙЗМАН, ДАВИД ЯКОВЛЕВИЧ (1869, Николаев, Украина — 1922, Детское Село (в наст. время — Пушкин)) — русско-еврейский прозаик и драматург.

Родился в ассимилированной семье. В 1905-1907 гг. примыкал к издательству «Знание». Критики называли Айзмана «специалистом по еврейскому вопросу» и «еврейским Чеховым».

- 230

АЛЕКСАНДР II НИКОЛАЕВИЧ (1818, Москва — 1881, Санкт-Петербург) — император Всероссийский с 1855 г.

Провел широкий круг реформ, в числе которых была «выборочная эмансипация» евреев, что, наряду с экономическими преобразованиями, привело к быстрой модернизации еврейского населения России.

- 44, 55, 107

АЛЕКСАНДР III АЛЕКСАНДРОВИЧ (1845, Санкт-Петербург — 1894, Ливадия, Крым) — император Всероссийский с 1881 г.

Придерживался консервативно-охранительных, националистических взглядов и проводил политику контрреформ, русификации национальных окраин и урезания прав еврейского населения. В частности, при нем была введена «процентная норма».

- 55, 56, 74, 242, 306

АЛЧЕВСКАЯ, ХРИСТИНА ДАНИЛОВНА (урожд. — Журавлева; 1841, Борзна, Черниговская губ. — 1920, Харьков) — русский и украинский педагог, просветитель, жена предпринимателя и мецената А. К. Алчевского.

С 1860-х гг. возглавляла харьковскую воскресную школу. По инициативе Алчевской был издан указатель книг для народного и детского чтения «Что читать народу?» (3 тома, 1888-1906), заключающий библиографию и рецензии, в том числе простонародных читателей. Автор методики обучения грамоте взрослых.

Ее муж, финансист, промышленник и меценат А. К. Алчевский учредил в 1879 г. Алексеевское горнопромышленное общество, владевшее богатейшими залежами антрацита в Славяносербском уезде Екатеринославской губ., как раз там, где Ан-ский в 1887 г. занимался просвещением крестьян и шахтеров.

- 67, 69

АНДРЕЕВ ЛЕОНИД НИКОЛАЕВИЧ (1871, Орел — 1919, Нейвола, Финляндия) — популярный прозаик, драматург, публицист.

Приветствовал первую русскую революцию; сочувствовал эсерам. В 1905 г. написал рассказ «Губернатор», ставший откликом на убийство 17 февраля эсером И. Каляевым московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Также казни эсеровских боевиков посвящена известная повесть «Рассказ о семи повешенных», основанная на реальных фактах. Занимал активную правозащитную позицию в еврейском вопросе. Герои нескольких его произведений — евреи. Вместе с Горьким и Федором Сологубом принял участие в создании Российского общества по изучению еврейской жизни (1915). Общество издало сборник «Щит», посвященный защите гражданских прав еврейского населения России. Пьесы Леонида Андреева переводили на идиш и иврит и охотно ставили в еврейских театрах.

- 210, 231, 322, 323, 341

АННЕНСКИЙ, НИКОЛАЙ ФЕДОРОВИЧ (1843, Санкт-Петербург — 1912, Куоккала, под Петербургом) — экономист, статистик, публицист-народник, общественный деятель.

Влиятельный деятель либерального народничества. Внес большой вклад в формирование систематических статистических исследований в России. Взгляды Анненского сформировались под влиянием Н. К. Михайловского и Г. Успенского. Тесно сотрудничал с В. Г. Короленко в редакции органа либерального народничества журнала «Русское богатство». С 1904 г. председатель редакционной коллегии этого журнала. В 1905 г. принял, в качестве представителя «Русского богатства», участие в съезде ПСР, однако не вошел в партию, считая ее взгляды слишком радикальными. Один из основателей партии народных социалистов. Старший брат поэта Иннокентия Анненского, на формирование которого оказал серьезное влияние.

- 94

АНТОКОЛЬСКИЙ, МАРК МАТВЕЕВИЧ (Мордух Матысович; 1843, Вильна — 1902, Франкфурт-на-Майне) — знаменитый скульптор. В 1871 г. закончил Академию художеств, профессор скульптуры с

1880 г. Прославился скульптурными изображениями деятелей русской истории. В то же время создавал работы на еврейскую тему. Публиковал статьи по вопросам искусства. В «Вестнике Европы» в 1887 г. опубликована его «Автобиография», незадолго до смерти написал роман «Бен-Изак» — хронику из еврейской жизни.

- 108, 118

АРГУНОВ, АНДРЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ (Воронович) (1866, Енисейск, Енисейская губ. — 1939, Прага) — один из лидеров ПСР.

Исключен из юридического факультета Московского университета в 1890 г. за участие в студенческих волнениях. В 1896 г. организовал в Саратове Союз социалистов-революционеров, стал одним из основателей ПСР. Издавал эсеровскую нелегальную газету «Революционная Россия». В 1901 г. выслан в Восточную Сибирь на 8 лет. В 1905 г. бежал из ссылки за границу. На 1-м съезде ПСР в 1906 г. избран членом ЦК. Один из редакторов эсеровской газеты «Воля народа». Депутат Учредительного собрания. С 1920 г. — в эмиграции.

- 137

АХАД ГА-АМ («Один из народа», наст. имя — Ашер-Гирш Гинцберг; 1856, Сквира, Киевская губ. — 1927, Тель-Авив) — еврейский публицист и философ. Писал преимущественно на иврите.

Получил традиционное еврейское образование. С 1884 г. — в Одессе, где вошел в палестинофильскую группу «Ховевей Цион» («Любящие Сион»). Критиковал политический сионизм. Вместо призыва к немедленному переселению в Палестину предлагал воспитательную работу, которая приведет к более сознательной и целеустремленной

деятельности по заселению страны. После Первого сионистского конгресса возглавил движение «духовного сионизма». После кишиневского погрома выступил за создание еврейской самообороны. Боролся против «плана Уганды» (создания еврейских колоний в британской Уганде). С 1907 г. в Лондоне, с 1922 г. в Палестине. Был высокопоставленным служащим чайной фирмы «Высоцкий», основанной 3. К. Высоцким. Его внуки были видными членами ПСР.

- 201, 209, 243, 362

АХМАТОВА, АННА АНДРЕЕВНА (наст. фамилия — Горенко; 1889, Одесса — 1966, Домодедово, под Москвой) — великий русский поэт.

В конце жизни много переводила с идиша (по подстрочникам).

- 231

АШ, ШОЛОМ (1880, Кутно, Царство Польское — 1957, Лондон) — популярный и плодовитый писатель и драматург. Писал на идише.

- 211, 212, 213, 219, 220, 221, 224, 225, 226, 242

БАБЕЛЬ, ИСААК ЭММАНУИЛОВИЧ (1894, Одесса — 1940, Москва) — выдающийся писатель, переводчик, сценарист и драматург.

Его прославленная «Конармия» перекликается с «Гибелью Галиции» Ан-ского. Переводил с идиша, был редактором перевода со

чинений Шолом-Алейхема на русский.

- 326

БАКУНИН, МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ (1814, Прямухино, Тверская губ. — 1876, Берн) — русский мыслитель и революционер, теоретик анархизма.

Идеи Бакунина повлияли на становление революционного народничества. Хотя анархизм был широко распространен в среде еврейских рабочих, однако Бакунин из-за своей антисемитской позиции не пользовался в их среде популярностью.

- 82, 84

БАЛ-МАХШОВЕС (букв. «Властитель дум», наст. имя и фамилия — Исидор (Исроэл) Эльяшев; 1893, Ковно — 1924, Каунас) — литературный критик, публицист, литературовед, переводчик. Писал в основном на идише.

Получил медицинское образование, во время Первой мировой войны был мобилизован как врач в русскую армию. Один из первых еврейских профессиональных литературных критиков.

- 360

БАЛМАШЁВ, СТЕПАН ВАЛЕРИАНОВИЧ (1881, Архангельск — 1902, Шлиссельбург) — студент Киевского университета, убийца министра внутренних дел Сипягина. Повешен по приговору военного суда.

В связи с террористическим актом Балмашёва возникла полемика между социал-демократической «Искрой» и эсеровской «Революционной Россией» по вопросу о принадлежности Балмашёва к ПСР и по существу вопроса о терроре.

- 138

БАЛТЕР, БЕНЦИОН МАРКОВИЧ ([?] Сороки, Бессарабская губ. — 1944, Новосибирск) — фармацевт, владелец самой большой аптеки в Сороках. Корреспондент Ан-ского. Умер в ссылке в Новосибирске.

- 230

БАЛ-ШЕМ-ТОВ («Добрый знахарь», акроним — Бешт, наст. имя — Исраэль бен Элизер; 1698, Окопы, Галиция — 1760, Меджибож, Подолия) — основатель хасидского движения.

Один из любимых персонажей еврейского фольклора. Экспедиция Ан-ского побывала на могиле Бешта в Меджибоже и записала много легенд о нем.

- 270

БАТЕНЬКОВ, ГАВРИИЛ СТЕПАНОВИЧ (1793, Тобольск — 1863, Калуга) — офицер, декабрист, писатель.

- 85

БЕБЕЛЬ, АВГУСТ (1840, Дейц, Германия — 1913, Пассугг, Швейцария) — деятель германского и международного рабочего движения, социал-демократ, один из основателей и руководителей СДПГ. Депутат рейхстага. Автор знаменитой книги «Женщина и социализм».

- 168

БЕЙЛИС, МЕНАХЕМ-МЕНДЛ (МЕНДЕЛЬ ТЕВЬЕВИЧ) (1862, Киев — 1934, Нью-Йорк) — приказчик кирпичного завода, обвиненный в ритуальном убийстве киевского мальчика Андрея Ющинского (1911).

В ходе громкого судебного процесса, известного как дело Бейлиса, был полностью оправдан. После освобождения из-под стражи

эмигрировал в США.

- 20, 256, 281-288, 295, 299, 300, 301, 305, 312, 327, 372

БЕЛИНСКИЙ, ВИССАРИОН ГРИГОРЬЕВИЧ (1811, крепость Свеаборг, Финляндия — 1848, Санкт-Петербург) — выдающийся русский литературный критик и радикальный мыслитель.

- 57, 111, 114, 150

БЕРЛИН, МОИСЕЙ ИОСИФОВИЧ (1821, Шклов, Могилевская губ. — 1888, Санкт-Петербург) — этнограф, историк, публицист.

Слушал лекции в университетах Кенигсберга и Бонна. Один из первых русских евреев, получивших университетское образование. В 1849 г. занял место учителя в казенном еврейском училище в Могилеве, а в 1853 г. был назначен ученым евреем при белорусском генерал-губернаторе; в 1856 г. — ученым евреем при департаменте духовных дел иностранных исповеданий. Оппонировал А. Н. Аксакову по «еврейскому вопросу». Его «Очерк этнографии еврейского населения в России» заложил основы изучения этнографии евреев Восточной Европы.

- 264

БЁРНЕ, КАРЛ-ЛЮДВИГ (наст. имя — Иуда-Лейб Барух; 1786, Франкфурт-на-Майне — 1837, Париж) — немецкий публицист и писатель.

Лидер немецкой революционной эмиграции. Несмотря на то что Берне крестился в лютеранство, он был борцом за еврейскую эмансипацию и воспринимался как еврейский писатель. Сатирические фельетоны Берне были популярны не только в Германии, но и в

России.

- 23, 32, 41

БЕРНШТЕЙН, ИГНАЦ (1836, Винница — 1909, Брюссель) — собиратель еврейских пословиц.

В 1908 г. издал отдельным сборником около 4 тыс. пословиц и поговорок.

- 197, 257

БЕШТ — см. Бал-Шем-Тов

БИРНБАУМ, НАТАН (1864, Вена — 1937, Схевенинген, Нидерланды) — еврейский публицист, философ.

В 1882 г., во время обучения на юридическом факультете Венского университета, создал еврейскую студенческую организацию «Кадима» («Вперед»). В 1885 г. основал журнал «Автоэмансипация» на немецком языке, который пропагандировал палестинофильские идеи. В этом журнале Бирнбаум впервые ввел в употребление термин «сионизм». Некоторое время был секретарем Всемирного сионистского движения. Разочаровавшись в сионизме, Бирнбаум боролся за признание идиша полноправным языком. Был одним из инициаторов Черновицкой конференции по идишу (1908). Впоследствии примкнул к еврейскому ортодоксальному движению, стал одним из его идеологов и лидеров.

- 243

БЛИНОВ, НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ (1881, Житомир — 1905, Житомир) — член ПСР.

Учился в Киевском университете, после участия в студенческих волнениях эмигрировал в Швейцарию, где продолжил обучение на инженерном факультете Женевского университета. Вступил в БО, участвовал в изготовлении бомб. В 1904 г. в Женеве играл в самодеятельной труппе под руководством С. А. Ан-ского в пьесе Е. Чирикова «Евреи», в финале которой персонаж Блинова погибает, спасая от погрома невесту. Вернулся в Житомир. Пытался остановить еврейский погром и был убит погромщиками.

- 166, 167

БЛОК, АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ (1880, Санкт-Петербург — 1921, Петроград) — великий русский поэт.

- 231

БЛОНДЕС, ДАВИД АБРАМОВИЧ — фельдшер, виленский еврей, обвиненный в 1900 г. в попытке убийства полячки для использования ее крови в ритуальных целях.

На первом процессе в 1900 г. Блондес был осужден, а затем на кассационном рассмотрении оправдан. Его адвокатами выступили выдающиеся юристы: Петр Миронов, его ученик Оскар Грузенберг и Владимир Спасович. Выбор адвокатов носил символический характер: православный Миронов, иудей Грузенберг, католик Спасович.

- 283, 464, 476, 496

БОАС, ФРАНЦ (1858, Минден, Германия — 1942, Нью-Йорк) — американский антрополог, этнолог и лингвист.

Основатель американской школы исторической антропологии, один из создателей дескриптивной лингвистики. Был крупнейшим исследователем культуры и языков американских индейцев. В 1899 г. под руководством Боаса была организована Северо-тихоокеанская экспедиция, целью которой было выявление связи между народами Азии и Америки. В этой экспедиции приняли участие русские этнографы В. Богораз, В. Иохельсон и Л. Штернберг. В своей общественной деятельности Боас постоянно выступал против расовой дискриминации, а в последние годы жизни — против гитлеровского нацизма.

- 258

БОГДАНОВ, АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ (наст. фамилия — Малиновский; 1873, Соколка, Царство Польское — 1928, Москва) — большевик, мыслитель-утопист, писатель.

С 1905 г. член ЦК Партии большевиков. Организатор группы «Вперед» и партийных школ РСДРП на Капри и в Болонье. В 1911 г. отошел от активной политической деятельности и сосредоточился

на разработке своих научных идей. В 1918-1920 гг. — идеолог Пролеткульта. Врач по образованию. С 1926 г. — организатор и директор Института переливания крови.

- 168

БОГОЛЕПОВ, НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ (1846, Серпухов, Московская губ. — 1901, Санкт-Петербург) — правовед.

Министр народного просвещения (1898-1901), ректор Московского университета.

- 138

БОГОРАЗ, ВЛАДИМИР ГЕРМАНОВИЧ (литературный псевд. «Тан»; 1865, Овруч, Волынская губ. — 1936, Ростов-на-Дону) — писатель, этнограф.

Родился в еврейской семье, крестился. Учился на физико-математическом факультете Петербургского университета. В 1889 г. за участие в народовольческих кружках был сослан в Якутскую губернию, где стал заниматься этнографией и изучением народов севера. Создал классические труды по этнографии чукчей. Один из создателей Трудовой группы. После революции — профессор Ленинградского университета. Его ученики заложили основы еврейской этнографии в СССР. Создатель и первый директор Музея истории религии.

- 258

БОНЧ-БРУЕВИЧ, ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ (1873, Москва — 1955, Москва) — большевик, советский государственный деятель, этнограф, религиовед, историк.

С 1895 г. участвовал в работе социал-демократического кружка. В 1896 г. эмигрировал в Швейцарию. Стал активным сотрудником «Искры». Участвовал в революции 1905 г. В 1917 г. возглавлял комендатуру Смольного. Был управляющим делами Совета народных комиссаров до октября 1920 г. В декабре 1917 — марте 1918 г. председатель Комитета по борьбе с погромами, в феврале — марте 1918 г. член Комитета революционной обороны Петрограда. Создатель и первый директор Государственного литературного музея в Москве (1933-1945). Директор Музея истории религии и атеизма в Ленинграде (1945-1955). Был видным исследователем сектантства. Осенью 1898-1899 гг. участвовал в организации переселения духоборов с Кавказа в Канаду. Издавал «Материалы к истории и изучению русского сектантства» и «Материалы к истории и изучению религиозно-общественных движений в России». В 1909 г. опубликовал собранные им псалмы духоборов «Животная книга духоборцев».

- 367

БРАМСОН, ЛЕОНТИЙ МОИСЕЕВИЧ (1869, Ковно — 1941, Марсель) — политик, общественный деятель, адвокат.

Автор статей по вопросам просвещения и эмансипации евреев. Организовал перепись еврейского населения России. В 1893 г. участвовал в составлении «Систематического указателя литературы о евреях на русском языке». В 1894—1899 гг. — заведующий в Санкт-Петербурге училищами ОПЕ, затем инспектор школ ОПЕ. С 1904 г. деятель ОРТ. В 1905 г. вошел в бюро Еврейского клуба литераторов и журналистов. Депутат от Трудовой группы в Первой государственной думе, автор программных документов и член ЦК трудовиков. Во время Первой мировой войны занимался организацией помощи еврейским беженцам. После Февральской революции уклонился от ответственных постов в правительстве, работал в Центральном бюро Совета рабочих и солдатских депутатов. Вместе с Г. Б. Слиозбергом разработал для Временного правительства закон о политическом равноправии всех народностей России. В 1921 г. в Берлине основал Всемирный союз ОРТ и стал председателем его ЦИК.

- 310

БРАУДО, АЛЕКСАНДР ИСАЕВИЧ (1864, Вилькомир (ныне — Укмерге), Ковенская губ. — 1924, Лондон) — историк, библиограф, общественный деятель.

Сотрудник Императорской публичной библиотеки: с 1902 г. — заведующий отделением «Rossica», с 1918 г. — зам. директора библиотеки. Член ОПЕ, ЕКО, Бюро политической защиты, ЕИЭО, Еврейской демократической группы. Руководил деятельностью «Бюро печати» — нелегальной организации, занимавшейся сбором и публикацией сведений о погромах, о политике царизма по отношению к евреям. Принимал участие в выяснении обстоятельств убийств членов Государственной думы Иоллоса и Герценштейна, в разоблачении Азефа, организатор протестов за границей против дела Бейлиса. Инициатор издания «Материалов по истории контрреволюционного движения в России». Входил в редколлегии журналов «Восход» и «Еврейский мир». В годы Первой мировой войны участвовал в работе ЕКПО и ОЗЕ.

- 195, 262

БРЕННЕР, ЙОСЕФ-ХАИМ (1881, Новые Млины, Черниговская губ. — 1921, Яффо, Палестина) — прозаик. Писал преимущественно на иврите.

Активный член «Поалей Цион». В 1909 г. переселился в Палестину, участвовал в периодических изданиях еврейского рабочего

движения. Бреннер перевел на иврит «Преступление и наказание» Достоевского, чье творчество оказало на него влияние. Убит в 1921 г. во время арабских волнений.

- 161

БРЕШКО-БРЕШКОВСКАЯ, ЕКАТЕРИНА КОСТАНТИНОВНА (урожд. — Вериго; 1844, Иваново, Витебская губ. — 1934, Хвалы-Почернице, Чехословакия) — народница, одна из основателей и лидеров ПСР, а также БО. Получила почетное прозвище «бабушка русской революции».

В 1874 г. приняла участие в «хождении в народ». Была арестована и сослана в Сибирь. Амнистирована в 1896 г. Вместе с Г. А. Гершуни создала БО ПСР. В 1903 г. эмигрировала в Швейцарию, где вошла в руководящие органы ПСР. В октябре того же года вместе с Хаимом Житловским совершила поездку в США для сбора средств. Участвовала в революции 1905 г. В 1910-1917 гг. в ссылке. С конца 1918 г. в эмиграции.

- 167, 168

БРУСИЛОВ, АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ (1853, Тифлис — 1926, Москва) — военачальник.

Во время Первой мировой войны главнокомандующий Юго-Западным фронтом, в 1916 г. под его командованием был осуществлен Брусиловский прорыв австро-германских позиций. Несет ответственность за массовые депортации еврейского и немецкого населения из Галиции. После революции — главный инспектор кавалерии РККА.

- 344, 347

БРЮАН, АРИСТИД ЛУИ АРМАН (1851, Куртене — 1925, Париж) — французский поэт, певец, комедиант и владелец кабаре.

- 109

БУБЕР, МАРТИН (1878, Вена — 1965, Иерусалим) — философ, писатель. Писал на немецком и иврите.

В 1898 г. присоединился к сионистскому движению. В 1924— 1933 гг. профессор этики и философии иудаизма и этики в университете Франкфурта-на-Майне. В 1960-1962 гг. первый президент Академии наук Израиля. Собиратель, переводчик и популяризатор хасидского фольклора. Его экзистенциальная философия основана на адаптации учения ранних хасидских цадиков.

- 278

БУЛГАКОВ, СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ (1871, Ливны, Орловская губ. — 1944, Париж) — русский философ, богослов, православный священник, экономист, теолог, депутат Второй государственной думы.

В юности увлекается марксизмом. В 1890-е гг. — представитель легального марксизма.

- 217

БУРЖУА, ЛЕОН ВИКТОР ОГЮСТ (1851, Париж — 1925, Париж) — государственный деятель, юрист, лауреат Нобелевской премии мира в 1920 г. Премьер-министр Франции (1895-1896).

В 1902-1904 гг. — председатель Национального собрания Франции. В 1905 г. вошел в состав руководства Республиканской партии радикалов и радикал-социалистов, теоретик социальной доктрины радикализма. Его политическая программа «Солидарность» представляла собой синтез либерализма и социализма.

- 127

БУРЦЕВ, ВЛАДИМИР ЛЬВОВИЧ (1862, Форт-Александровский, Закаспийская обл. — 1942, Париж) — революционер, публицист, издатель, историк русского революционного движения.

В 1886 г. сослан в Сибирь за участие в народовольческом движении, откуда бежал в Швейцарию. С 1900 г. издавал журнал «Былое», посвященный истории русского освободительного движения. В 1908-1909 гг. разоблачил многих агентов Департамента полиции, засланных в революционные партии, в том числе Азефа. В 1917 г. был арестован за резкую критику большевиков. Эмигрировал во Францию. В 1930-е гг. боролся с фашизмом и антисемитизмом. Выступил на Бернском процессе 1934-1935 гг., доказавшем подложность «Протоколов сионских мудрецов».

- 216, 288

БЯЛИК, ХАИМ-НАХМАН (1873, Ивница, Волынская губ. — 1934, Вена) — великий еврейский поэт, историк литературы, переводчик. Писал стихи преимущественно на иврите, а также на идише.

Жил в Одессе. В 1902 г. вышел в свет первый сборник его стихов. Посланный в 1903 г. Одесским общественным комитетом в Кишинев, чтобы собрать материал о погроме, написал поэму «В городе резни». В 1921 г. эмигрировал. Поселился в Тель-Авиве. Перевел на иврит «Дибука» С. А. Ан-ского для постановки Е. Б. Вахтанговым на сцене театра «Габима». Именно с этой постановки начинается слава «Дибука» и «Габимы».

- 31, 159, 177, 272, 278, 286, 287, 360, 361, 362, 363,

364, 374, 385, 393

ВАЛЬ, ВИКТОР ВИЛЬГЕЛЬМОВИЧ, фон (1840, Кергель, Лифляндская губ. — 1915, Петроград) — генерал, член Государственного совета Российской империи (1904).

В разные годы губернатор Гродненской, Харьковской, Витебской, Подольской, Волынской, Курской и Виленской губерний, Санкт-Петербургский градоначальник, товарищ министра внутренних дел и командир Отдельного корпуса жандармов (1902-1904). В 1902 г., будучи виленским губернатором, приказал высечь заключенных в виленскую тюрьму участников первомайской демонстрации. За это член Бунда сапожник Гирш Леккерт совершил покушение на фон Валя. Генерал был только ранен. Леккерта повесили.

- 143

ВАЙНШТЕЙН, ЛЕЙВИ-ИЦХОК — секретарь бюро Этнографической экспедиции им. барона Г. И. Гинцбурга при ЕИЭО, фактически выполнял обязанности секретаря и помощника Ан-ского.

- 274

ВАЙСЕНБЕРГ, САМУИЛ АБРАМОВИЧ (1867, Елисаветград — 1928, Зиновьевск, ныне — Кропивницкий, Украина. До 1924 г. — Елисаветград, до 1934 г. — Зиновьевск, до 2016 г. — Кировоград) — антрополог, фольклорист, этнограф.

Окончил медицинский факультет Гейдельбергского университета, получив в 1890 г. диплом врача, позже — степень доктора медицины. Изучал физическую и культурную антропологию различных еврейских этносов. Ряд его исследований посвящены еврейскому фольклору.

- 257, 261

ВАЙТЕР, А. (наст. имя и фамилия — Айзик-Мейр Девинишский; 1878, Бенякони, Виленская губ. — 1919, Вильно) — драматург. Писал на идише.

В начала 1900-х гг. активный участник Бунда. После поражения революции 1905 г. отошел от революционной работы, стал драматургом. Один из ярких представителей модернизма. Убит польскими солдатами во время погрома, устроенного ими при взятии Вильны.

- 211, 212, 214, 215, 216, 378, 381, 382

ВАРДИ, ДАВИД (наст. фамилия — Розенфельд; 1893, Волочиск, Волынская губ. — 1973, Тель-Авив) — актер, режиссер.

Актер театра «Габима» с момента его основания в 1917 г., один из первых учеников Е. Вахтангова, входил в режиссерскую группу.

- 363

ВАХТАНГОВ, ЕВГЕНИЙ БОГРАТИОНОВИЧ (1883, Владикавказ — 1922, Москва) — режиссер, актер, театральный педагог.

Во время событий 1905-1907 гг. участвовал в студенческом революционном движении, примыкал к ПСР. Весной 1911 г. был принят в труппу МХТ. Основал в 1921 г. Третью студию МХТ, с 1926 г. — Театр им. Вахтангова. В 1922 г. в еврейской студии МХТ «Габима» поставил спектакль по пьесе «Дибук».

- 392

ВЕЙНИНГЕР, ОТТО (1880, Вена — 1903, Вена) — философ.

Выпускник философского факультета Венского университета. Еврей, крестился в лютеранство. В 1902 г. опубликовал очень популярную, в том числе в России, книгу «Пол и характер». В главе «О еврействе» Вейнингер противопоставил «женский» еврейский тип, склонный к хаосу, «мужскому» арийскому, который является носителем культуры. Его взгляды впоследствии широко использовались идеологами национал-социализма.

- 211

ВЕНГЕРОВ, СЕМЕН АФАНАСЬЕВИЧ (1855, Лубны, Полтавская губ. — 1920, Петроград) — литературный критик, историк литературы, библиограф.

Родился в купеческой еврейской семье, сын известной мемуаристки Паулины Венгеровой, брат переводчицы Зинаиды Венгеровой. В 1872 г. после окончания гимназии крестился. В 1880 г. закончил историко-филологический факультет Юрьевского университета. Взгляды Венгерова складывались под влиянием народников П. Лаврова и Н. Михайловского. Внес крупнейший вклад в изучение биографий и библиографии русских писателей.

- 337

ВЕРМЕЛЬ, САМУИЛ СОЛОМОНОВИЧ (1860, Шклов, Могилевская губ. — 1940, Москва) — врач, литературовед, публицист, переводчик.

В 1904 во время Русско-японской войны — военный врач, в годы Первой мировой войны работал в психиатрической клинике в Казани. Литературную деятельность начал в 1882 г. в журнале «Недельная хроника Восхода». В 1904-1905 гг. редактировал педагогический журнал «Еврейская школа». Автор биографии писателя-просветителя И. Б. Левинзона. Перевел с французского языка «Историю еврейской литературы» М. И. Пинеса (1913).

- 261

ВИНАВЕР, МАКСИМ МОИСЕЕВИЧ (1863, Варшава — 1926, Ментон-Сен-Бернар, Франция) — юрист, историк, общественный и политический деятель.

Один из основателей и руководителей КДП и депутат Первой государственной думы. Возглавлял Историко-этнографическую комиссию, которая собирала исторический материал о евреях России, редактировал журналы «Восход» и «Еврейская старина». После Февральской революции вошел в комиссию по подготовке выборов в Учредительное собрание. После Октябрьской революции эмигрировал во Францию, где принимал деятельное участие в русских и еврейских эмигрантских организациях. Автор публицистических и научных работ.

- 195, 257, 336

ВОЛХОВСКОЙ, ФЕЛИКС ВЛАДИМИРОВИЧ (1846, Полтава — 1914, Лондон) — революционер, поэт, журналист.

В 1870-х гг. участник народнического кружка «чайковцев». Был сослан в Сибирь, бежал в США. С 1893 по 1914 г. редактировал в Лондоне журнал «Free Russia». Большое внимание уделял вопросам национального и религиозного угнетения. Примкнул к ПСР. В 1905 г. вернулся в Россию для участия в революции. В 1907 г. снова эмигрировал в Лондон. Член ЦК ПСР.

- 116

ВОРМС, РЕНЕ (1869, Ренн — 1926, Париж) — социолог.

Проводник позитивистских взглядов в социологии. В 1893 г. основал «Международный социологический журнал», затем издательскую серию «Международная социологическая библиотека», Международный институт социологии и Парижское социологическое общество.

- 127

ВОРОНЦОВ, ВАСИЛИЙ ПАВЛОВИЧ (1847, Екатеринославская губ. — 1918, Петроград) — экономист, социолог, публицист.

Один из идеологов либерального народничества и «теории малых дел». Исследователь развития капитализма в России.

- 83, 84

ВЫГОДСКИЙ, ЯКОВ ИЕХИЛЬЕВИЧ (1857, Бобруйск, Минская губ. — 1941, Вильнюс) — врач, еврейский общественный и политический деятель.

Родился в хасидской семье. Окончил Военно-медицинскую академию. Занимался общественной деятельностью, был одним из основателей еврейского врачебного кружка в Вильне. Один из лидеров еврейской общины Вильны. В 1918-1919 гг. входил в литовское правительство как министр по еврейским делам. В 1922 г. был избран в польский Сейм от блока национальных меньшинств, переизбран в 1928 г. Погиб в Виленском гетто. Автор мемуаров на идише. Отец писательницы А. Бруштейн, выведен ею под именем доктора Яновского в мемуарной книге «Дорога уходит вдаль».

- 382

ГАМСУН, КНУТ (наст. имя и фамилия — Кнуд Педерсен; 1859, Вого, Норвегия — 1952, Гримстад, Норвегия) — норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1920 г.

В 1890-1900-е гг. был одним из самых популярных в мире писателей и драматургов. Особенный интерес к Гамсуну проявили в России. Его много переводили, пьесы не сходили с подмостков русских театров.

- 211

ГАПОН, ГЕОРГИЙ АПОЛЛОНОВИЧ (1870, с. Белики, Полтавская губ. — 1906, Озерки, окрестности Санкт-Петербурга) — священник, политический деятель и профсоюзный лидер.

Создатель и руководитель рабочей организации «Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга», организатор январской рабочей забастовки и массового шествия рабочих к царю с петицией, закончившегося расстрелом (9 января 1905 г., Кровавое воскресенье). После этих событий — деятель русской революционной эмиграции, организатор Женевской межпартийной конференции, основатель революционной организации — Всероссийский рабочий союз. В марте 1906 г. убит эсерами по обвинению в сотрудничестве с охранкой.

- 162, 163, 164, 165, 166, 168, 216, 296, 297, 298

ГЕЙНЕ, ГЕНРИХ (1797, Дюссельдорф — 1856, Париж) — великий немецкий поэт.

Был необыкновенно популярен в России, в том числе в еврейской среде. Оказал существенное влияние на русскую поэзию, а также на поэзию на иврите и идише.

- 32

ГЕЛЬФМАН, ГЕСЯ МИРОВНА (МЕЕРОВНА) (1855, Мозырь, Минская губ. — 1882, Санкт-Петербург) — российская революционерка, агент Исполнительного комитета «Народной воли», одна из первомартовцев.

В первой половине 1870-х гг. участвовала в народнических кружках. В конце 1879 г. Гельфман вступила в партию «Народная воля»,

занималась пропагандой среди студентов и рабочих, содержала вместе с В. Иохельсоном конспиративные квартиры. На одной из них шли последние приготовления к покушению на Александра II (1 марта 1881 г.). На процессе первомартовцев за соучастие в царе-убийстве приговорена к повешению. Умерла в тюрьме.

- 44

ГЕРМАН, ДОВИД (1876-1937, США) — режиссер и продюсер.

Поставил в 1920 г. «Дибука» на сцене «Вилнер трупе» («Виленская труппа»). Этот спектакль пользовался большим успехом, с ним театр гастролировал по Европе.

- 392

ГЕРЦЕН, АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ (1812, Москва — 1870, Париж) — русский революционер и великий писатель.

Заложил теоретические основы народнического социализма.

_ 34, 54

ГЕРЦЛЬ, ТЕОДОР (1860, Будапешт — 1904, Эдлах, Австрия) — журналист, писатель, основатель политического сионизма.

- 121, 123

ГЕРШЕНЗОН, МИХАИЛ ОСИПОВИЧ (1869, Кишинев — 1925, Москва) — историк русской литературы и общественной мысли.

Окончил Московский университет, но как еврей не был оставлен при кафедре. Его основные работы посвящены истории русской духовной жизни XIX в. Был издателем коллективного сборника «Вехи», где была помещена его полемическая статья о русской интеллигенции. Писал также о современной литературе на иврите, в частности о Бялике.

- 207

ГЕРШУНИ, ГРИГОРИЙ (ГЕРШ) АНДРЕЕВИЧ (1870, Таврово, Ковенская губ. — 1908, Женева) — один из создателей ПСР, руководитель БО.

По образованию провизор. Первоначально занимался легальной общественной деятельностью. Открыл в Минске школу для еврейских детей и вечерние курсы для взрослых, организовал народные чтения, создал передвижной музей школьных пособий. В революционном движении с 1899 г. Под влиянием Брешко-Брешковской увлекся идеями «Народной воли». В 1901 г. в Женеве участвовал в переговорах о создании ПСР. Член ЦК ПСР. Под его руководством осуществлено несколько успешных терактов. Стал настоящей иконой революционного террора. Арестован в 1903 г., приговорен к смерт

ной казни, замененной пожизненной каторгой. Бежал из Сибири через Японию в США. Участвовал в сборе средств в США на дело революции. В 1907 г. принимал участие в работе Второго съезда ПСР, проходившего в Финляндии. Автор мемуаров «Из недавнего прошлого» (1908), переведенных в том числе на иврит и на идиш. Умер в санатории в Швейцарии.

- 140, 169, 187, 188, 189, 190, 194, 200

ГИНЗБУРГ, САУЛ МОИСЕЕВИЧ (1866, Минск — 1940, Нью-Йорк) — фольклорист, историк, журналист, издатель. Писал на идише и на русском.

Получил традиционное еврейское образование, закончил гимназию и юридический факультет Петербургского университета. Был участником «Ховевей Цион». С 1892 г. сотрудничал в журнале «Восход», где вел постоянную рубрику «Обзор еврейской прессы». Вместе с П. Мареком издал сборник «Еврейские народные песни» (1901), первую серьезную работу, посвященную еврейскому фольклору. В 1903 г. Гинзбург вместе с Ш. Рапопортом основал в Петербурге первую в России ежедневную газету на идише «Фрайнд». В 1920-х гг. был профессором еврейской истории в Институте высших еврейских знаний в Петрограде. В 1922-1928 гг. редактировал сборники «Еврейская мысль» и «Еврейский вестник». Опубликовал сборник очерков по истории евреев в России «Минувшее» (1923). В 1928 г. эмигрировал в США. Автор мемуаров «Амолике Петербург» («Былой Петербург») о еврейской культурной жизни в Петербурге.

- 155, 197, 261, 262, 264, 267

ГИНСБУРГ, МОИСЕЙ АКИМОВИЧ (1851, Радзивилов, Волынская губ. — 1936, Париж) — коммерсант, благотворитель.

В 1866 г. эмигрировал в США, оттуда в Японию. Создал торговый дом «М. Гинсбург и К», обеспечивавший всем необходимым Русскую тихоокеанскую эскадру. Один из создателей Порт-Артура. Действительный статский советник. После Русско-японской войны поселился в Петербурге и занялся благотворительностью. Построил богадельню для престарелых евреев (5-я линия Васильевского острова, д. 50), которой было дано его имя. Щедро жертвовал на нужды еврейской общины Петербурга. После революции — в эмиграции.

В здании богадельни размещались Еврейское историко-этнографическое общество и его музей, основу которого составила коллекция Ан-ского, редакция журнала «Еврейская старина», Еврейское общество поощрения художеств.

- 260, 301, 335

ГИНЦБУРГ, ВЛАДИМИР ГОРАЦИЕВИЧ, барон (1873-1932) — промышленник, благотворитель.

Женился на дочери сахарозаводчика Бродского. Жил в Киеве. Основной спонсор экспедиций Ан-ского.

- 259, 260, 261, 263, 269, 272, 282, 288, 289, 290, 302, 315, 335

ГИНЦБУРГ, ГОРАЦИЙ ОСИПОВИЧ (ГЕРЦ ЕВЗЕЛЕВИЧ), барон (1833, Звенигородка, Киевская губ. — 1909, Петербург) — финансист, благотворитель.

Один из создателей ОПЕ. Именем Горация Гинцбурга была названа этнографическая экспедиция 1912-1914 гг., которую субсидировал его сын Владимир и возглавлял Ан-ский.

- 259, 260, 263

ГИНЦБУРГ, ДАВИД ГОРАЦИЕВИЧ, барон (1857, Каменец-Подольский — 1910, Петербург) — финансист, благотворитель, востоковед.

Изучал иудаику и арабистику. Опубликовал ряд научных работ. Участвовал в жизни петербургской еврейской общины, которую возглавил после смерти отца, в работе ОПЕ, ЕКО, ОРТ. Был также председателем Общества любителей иврита и учредителем Общества востоковедения. Основал в Петербурге в 1907 г. Курсы востоковедения, первую негосударственную школу академической иудаики. Студенты курсов принимали активное участие в экспедициях Ан-ского.

- 274, 303

ГИНЦБУРГ, МОРДХЕ-АРН (1795, Саланты, Ковенская губ. — 1846, Вильна) — писатель, просветитель. Писал преимущественно на иврите.

Перевел целый ряд исторических и популярных сочинений с немецкого на иврит. Основал первую светскую еврейскую школу в Вильне.

- 237

ГИППИУС, ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА (1869, Белёв, Тульская губ. — 1945, Париж) — поэтесса, писательница, драматург и литературный критик. Жена писателя Д. С. Мережковского.

В 1906 г. в Париже сблизились со многими членами ПСР, в частности с Фондаминским и Савинковым.

_ 211, 337

ГИРШКАН, ЦВИ (Цви-Гирш Каган; 1886, Чашники, Витебская губ. — 1938, Нью-Йорк) — прозаик, публицист. Писал на идише.

В 1921 г. эмигрировал в Германию, позже переехал в США. В 1908 г. дебютировал «Этюдами из еврейской скитальческой жизни»

в журнале Житловского «Дос найе лебн» («Новая жизнь»). Написал биографии ряда еврейских писателей и общественных деятелей.

- 167

ГЛАГОЛЕВ, АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ (1872, Покровское, Тульская губ. — 1937, Киев) — протоиерей, богослов.

Профессор Киевской духовной академии. В 1905 г. противодействовал еврейскому погрому в Киеве. В 1909 г. опубликовал работу «Ветхий Завет и его непреходящее значение в христианской церкви», в которой резко критиковал попытки антисемитов дискредитировать Ветхий Завет. Был привлечен в качестве эксперта по делу Бейлиса. Его экспертиза подтвердила доводы защиты. Погиб в 1937 г. в тюрьме НКВД.

Его сын священник Алексей Глаголев участвовал в спасении евреев в Киеве во время Великой Отечественной войны.

- 283

ГНЕСИН, МЕНАХЕМ (1882, Стародуб, Черниговская губ. — 1952, Тель-Авив) — актер, режиссер, один из основателей театра на иврите.

В 1907 г. основал любительскую труппу в Палестине. В 1912 г. вместе с Н. Цемахом создал в Белостоке театр на иврите, из которого вырос театр «Габима». В 1924 г. вернулся в Палестину. В 1928 г. присоединился к приехавшей на гастроли «Габиме».

- 360, 361

ГОГОЛЬ, НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (1809, Сорочинцы, Полтавская губ. — 1852, Москва) — великий русский писатель.

- 92, 93, 94, 96, 318

ГОМЕЛЬСКИЙ, С. — врач, киевлянин, представитель ЕКОПО в Галиции.

- 345

ГОРЕЛИК, ШМАРЬЕ (1877, Лохвица, Полтавская губ. — 1943, Палестина) — публицист, переводчик, историк литературы. Писал в основном на идише.

Свою деятельность начал в конце 1890-х гг. как русский журналист. В 1908 г. выпустил книгу на идише «Письма к другу». В том же году вместе с А. Вайтером и Ш. Нигером основал журнал «Литерарише монатсшрифтн» («Литературный ежемесячник»). В 1910 г. был редактором сборника «Дер идишер альманах» в Киеве. В годы Первой мировой войны жил в Швейцарии, где печатался в пацифистской газете. С 1933 г. — в Палестине, где печатался в периодических изданиях на иврите и идише.

- 211, 214

ГОРНФЕЛЬД, АРКАДИЙ ГЕОРГИЕВИЧ (1867, Севастополь — 1941, Ленинград) — влиятельный литературный критик, литературовед, переводчик.

Окончил юридический факультет Харьковского университета. В Петербурге входил в состав редакции журнала «Русское богатство», был помощником В. Г. Короленко по отделу беллетристики и критики. Писал на еврейские темы в журналах «Восход», «Свобода и равенство», «Еврейский мир», «Новый восход», а также в русских изданиях. Был членом редколлегии «Еврейской энциклопедии». После 1917 г. продолжал участвовать в выходивших в Советском Союзе русско-еврейских изданиях.

- 171, 174, 212, 213

ГОРЬКИЙ, МАКСИМ (наст. имя и фамилия — Алексей Максимович Пешков; 1868, Нижний Новгород — 1936, Горки, Московская обл.) — великий русский писатель, общественный деятель.

В 1901 г. возглавил издательство «Знание», в котором печатались писатели-реалисты, отражавшие в своих произведениях оппозиционные настроения русского общества. Со «Знанием» сотрудничали многие еврейские писатели, например, Д. Я. Айзман, С. С. Юшкевич. В творчестве и общественной деятельности многое сделал для защиты евреев.

- 59, 60, 85, 154, 230, 231, 323, 341

ГОЦ, МИХАИЛ (МОЙШЕ) РАФАИЛОВИЧ (1866, Москва — 1906, Берлин) — один из основателей и руководителей ПСР, брат А. Гоца, внук 3. К. Высоцкого.

В 1885 г. вошел в московскую народовольческую группу, был арестован по делу В. Богораза. Военным судом в 1889 г. был приговорен к «бессрочным каторжным работам». В 1899 г. в связи с ухудшением состояния здоровья получил разрешение поселиться в Одессе, откуда эмигрировал в Европу. Играл выдающуюся роль в создании ПСР. Член ЦК ПСР и редактор центрального органа партии журнала «Революционная Россия». Являлся представителем БО за границей.

Ан-ский посвятил памяти М. Гоца свою повесть «В новом русле» (1906).

- 167, 168, 171

ГРАБАРЬ, ВЛАДИМИР ЭММАНУИЛОВИЧ (1865, Вена — 1956, Москва) — юрист, специалист по международному праву, историк права. Брат художника Игоря Грабаря.

В 1907-1908 и 1915-1916 гг. декан юридического факультета Юрьевского университета. В 1914 г. был откомандирован в ставку

Верховного главнокомандующего советником по правовым вопросам. С 1922 г. юрисконсульт Народного комиссариата внешней торговли. Профессор юридического факультета МГУ.

- 324

ГРАУБАРД, ПИНХАС (1895, Сохачев, Царство Польское — 1953, Нью-Йорк) — фольклорист, книгоиздатель.

Во время революции 1905 г. член «Поалей Цион». В Варшаве организовал группу фольклористов под руководством Ноеха Прилуцкого. В 1923 г. в Варшаве издал сборник городского еврейского фольклора «Бай унз идн» («У нас евреев»), посвященный памяти С. Ан-ского.

- 265

ГРИГОРОВИЧ-БАРСКИЙ, ДМИТРИЙ НИКОЛАЕВИЧ (1871, Киевская губ. — 1958, Чикаго) — адвокат.

Окончил юридический факультет Киевского университета. Был одним из защитников на процессе Бейлиса в 1913 г. В 1917 г. стал председателем Всеукраинской партии конституционных демократов. В 1922 г. эмигрировал в Германию, затем в США.

- 283

ГРИНБОЙМ, ИЦХОК (1879, Варшава — 1970, Ган-Шмуэль, Израиль) — сионистский деятель, журналист, юрист, историк.

Изучал медицину и право в Варшавском университете. С 1901 г. публиковался на идише, иврите и русском. Был одним из создателей «Гельсингфорсской программы» (1906) русских сионистов. После Февральской революции 1917 г. издавал в Петрограде сионистскую газету «Петроградер тогблат» («Петроградский ежедневный листок»). В 1919-1930 гг. был депутатом польского Сейма и одним из организаторов «блока меньшинств». Защищал светский характер сионистского движения и приветствовал использование идиша в сионистской прессе. Был одним из создателей просветительского движения «Тарбут» («Культура»). В 1933 г. переехал в Палестину. Занимал руководящие посты во Всемирной сионистской организации. После провозглашения государства Израиль стал его первым министром внутренних дел. Занимал в израильской политике левые позиции.

- 383, 384

ГРУЗЕНБЕРГ, ОСКАР ОСИПОВИЧ (Израиль Иосифович; 1866, Екатеринослав — 1940, Ницца) — юрист и общественный деятель.

Был одним из ведущих русских адвокатов. Вел несколько громких политических процессов. Защищал участников еврейской самообороны в Орше. Участвовал в судах по погромам в Кишиневе и Минске. Защищал Пинхаса Дашевского, покушавшегося на жизнь черносотенца Крушевана, и Блондеса — жертву кровавого навета в Вильне. В 1913 г. был одним из защитников Бейлиса. Был членом КДП. Помогал политическими и юридическими советами депутатам-евреям Государственной думы. С 1920 г. — в эмиграции.

- 281, 283, 287, 300

ГУРЕВИЧИ, МИХАИЛ И САМУИЛ, братья — друзья детства Ан-ского.

- 29, 36, 37, 46, 47, 50, 89, 172, 191, 192, 208, 226, 233, 262, 288, 307, 377, 384

ГУРЕВИЧ, СОЛОМОН ГРИГОРЬЕВИЧ (псевд. «С. Двинин»; 1869, Улла, Витебская губ. — ?) — журналист.

Член ПСР с 1902 г. Учился в Цюрихском университете. Руководил газетой «Смоленский вестник», был редактором газеты «Северо-западный голос» (Вильна), сотрудничал с «Северным вестником», «Новым словом» и «Русским богатством». Считался одним из наиболее талантливых провинциальных журналистов, большим знатоком земского дела. Автор статей, посвященных еврейской жизни. Принимал деятельное участие в жизни еврейской общины Смоленска. Депутат Учредительного собрания.

- 281

ГЮГО, ВИКТОР (1802, Безансон — 1885, Париж) — великий французский писатель.

- ЗО, 31

ДАН, ФЕДОР ИЛЬИЧ (наст. фамилия — Гурвич; 1871, Петербург — 1947, Нью-Йорк) — один из лидеров меньшевиков.

Окончил медицинский факультет Юрьевского университета. В социал-демократическом движении с 1894 г. Готовил II съезд РСДРП, на котором примкнул к меньшевикам. Участник Четвертого (1906) и Пятого (1907) съездов РСДРП. С 1913 г. редактор газеты «Голос социал-демократа», член меньшевистского ЦК. После Февральской революции 1917 г. — идеолог «революционного оборончества». После Октябрьской революции работал врачом. В 1922 г. выслан из СССР.

- 366

ДАНИЭЛЬСОН, НИКОЛАЙ ФРАНЦЕВИЧ (1844, Москва — 1918, Петроград) — экономист, публицист-народник.

Переводчик «Капитала» Карла Маркса на русский язык, один из идеологов либерального народничества.

- 83

ДЕМИДОВ, ИГОРЬ ПЛАТОНОВИЧ (1873, Нижегородская губ. — 1946, Париж) — юрист, журналист, общественный деятель, депутат Четвертой государственной думы от КДП.

В начале Первой мировой войны организовал передовой санитарный отряд, который возглавила его жена Е. Ю. Демидова. Входил в состав Главного комитета Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам. После Февральской революции был назначен комиссаром Временного правительства на Юго-Западном фронте. В мае 1917 г. избран членом ЦК КДП. Депутат Учредительного собрания. Выступал за продолжение войны «до победного конца». Участник Белого движения. В 1920 г. эмигрировал в Париж.

- 314, 315, 316, 317, 325, 328, 329, 331, 332

ДЕМИДОВА, ЕКАТЕРИНА ЮРЬЕВНА (урожд. — Новосильцева; 1883-1931) — жена И. П. Демидова.

- 328

ДЕНИКИН, АНТОН ИВАНОВИЧ (1872, Влоцлавек, Царство Польское — 1947, Мичиган) — генерал, лидер Белого движения, командующий Вооруженных сил Юга России.

Войска Деникина виновны в многочисленных еврейских погромах на Украине в 1919 г.

- 383, 384

ДЕР НИСТЕР (букв. «Сокрытый», наст. имя и фамилия — Пинхас Менделевич Каганович; 1884, Бердичев, Киевская губ. — 1950, лагерь Абезь, Коми АССР) — писатель, поэт и переводчик. Писал преимущественно на идише.

Родился в хасидской семье. Дебютировал символистскими стихами на идише в 1907 г. В 1918-1920 гг. принимал участие в Киевской группе еврейских писателей. В 1921 г. выехал в Берлин, в 1926 г. вернулся в СССР. Его символистская и фантастическая проза стала объектом критики. В 1930-х гг. создал масштабный роман «Семья Машбер». Во время Великой Отечественной войны сотрудничал с Еврейским антифашистским комитетом. В 1949 г. был арестован, умер в лагере.

- 211, 212, 213, 216

ДЕРКАЧЁВ, ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ (1866, Полтавская губ. — 1906, Белосток) — полицмейстер в г. Белостоке.

В 1906 г. назначен белостокским полицмейстером, принимал меры к усмирению митингов и беспорядков. Убит в результате покушения.

- 180, 183

ДИНЕЗОН, ЯНКЕВ (1856, Жагаре — 1919, Варшава) — прозаик. Писал преимущественно на идише.

Прославился сентиментальными романами на идише. Много лет дружил и сотрудничал с И.-Л. Перецем.

- 49, 286, 310, 311, 313, 378, 382, 383, 391

ДОБРОЛЮБОВ, НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ (1836, Нижний Новгород — 1861, Санкт-Петербург) — выдающийся литературный критик и радикальный мыслитель.

- 83, 84, 85, 108

ДОВИД ИЗ ТАЛНЫ (Довид Тверский, Талнер ребе, 1808-1882) — влиятельный хасидский цадик из Чернобыльской династии, обосновавшийся в м. Тальное Киевской губернии.

- 295

ДОЛГОРУКОВ, ПАВЕЛ ДМИТРИЕВИЧ, князь (1866, Царское Село — 1927, неизвестно) — один из лидеров КДП, депутат Второй государственной думы.

Один из основателей КДП, председатель ЦК КДП (1905-1907). Был избран депутатом Учредительного собрания. Участвовал в Белом движении. С 1920 г. — в эмиграции. В 1926 г. нелегально перешел границу СССР, был арестован и расстрелян.

- 317

ДОРЖИЕВ, АГВАН ЛОБСАН (1853, Хара-Шибирь, Забайкальская обл. — 1938, Улан-Удэ) — буддийский лама.

Был сторонником сближения Тибета и Российской империи. Инициировал постройку буддийского храма в Санкт-Петербурге. Одна из ключевых фигур в истории бурятского буддизма.

- 104, 389

ДОРОШЕНКО, ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ (1882, Вильна — 1951, Мюнхен) — украинский политический деятель, историк, публицист, литературовед.

Участвовал в работе украинских культурно-просветительских организаций и издании периодики национально-демократического направления. Во время Первой мировой войны был избран уполномоченным Всероссийского союза городов на Юго-Западном фронте (с 1915 г.), возглавлял отделение помощи украинцам на занятых русскими войсками территориях Галиции и Буковины. Был коллегой Ан-ского по оказанию помощи населению на занятых русской армией территориях. В мае-ноябре 1918 г. — министр иностранных дел Украинской державы. С 1919 г. — в эмиграции.

- 352

ДОСТОЕВСКИЙ, ФЕДОР МИХАЙЛОВИЧ (1821, Москва — 1881, Санкт-Петербург) — великий русский писатель.

- 19, 87, 88, 92, 96, 151, 240

ДРЕЙФУС, АЛЬФРЕД (1859, Мюлуз, Франция — 1935, Париж) — французский офицер, еврей по происхождению, жертва обвинения в шпионаже (дело Дрейфуса). Процесс по делу Дрейфуса начался в 1894 г., суд приговорил его к пожизненному заключению. Дело несколько раз пересматривалось, и в 1906 г. суд полностью оправдал Дрейфуса. Дело Дрейфуса сыграло огромную роль в политической истории Франции и Европы.

- 20, 101, 118, 119, 120, 121, 122, 123, 124, 125, 129, 135, 287

ДРИЗЕН, НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ, барон (1868, Москва — 1935, Париж) — мемуарист, историк театра.

В 1907 г. один из основателей «Старинного театра». С 1908 г. — цензор драматических сочинений при главном управлении по делам печати и редактор «Ежегодника Императорских театров».

- 337

ДРЮМОН, ЭДУАРД АДОЛЬФ (1844, Париж — 1917, Париж) — французский политический деятель, публицист.

Автор известной антисемитской книги «Еврейская Франция» (русский перевод, 1895). В 1890 г. основал Национальную антисемитскую лигу Франции. Выступал против пересмотра дела Дрейфуса.

- 119

ДУБНОВ, СЕМЕН МАРКОВИЧ (Шимон Меерович; 1860, Мстиславль, Могилевская губ. — 1941, Рига) — литературный критик, историк, публицист и общественный деятель. Писал на русском, идише и иврите.

Получил традиционное еврейское образование. В 1880-х гг. влиятельный критик в журнале «Восход». Принимал активное участие в еврейской общественной жизни как член ОПЕ. Был членом Союза для достижения полноправия еврейского народа в России. Основал близкую к КДП Еврейскую народную партию («Фолкспартей»). Автор многочисленных сочинений по еврейской истории. Ан-ский относился к Дубнову как к историку критически.

- 176, 177, 180, 186, 190, 195, 201, 203, 209, 210, 213, 253, 254, 257, 262, 264, 267, 306, 307, 318, 323, 335, 338, 357, 371, 375, 391

ДУБНОВА, СОФЬЯ СЕМЕНОВНА (в замужестве — Дубнова-Эрлих; 1885, Мстиславль, Могилевская губ. — 1986, Нью-Йорк) — поэтесса, переводчица с идиша и иврита, мемуаристка; дочь историка С. М. Дубнова, жена бундиста Генриха Эрлиха.

Активный член Бунда. Была дружна со многими русскими и еврейскими литераторами, в том числе с Ан-ским.

- 351, 391

ДУБРОВИН, АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ (1859, Кунгур, Пермская губ. — 1921, Москва) — общественный деятель.

Врач по образованию. В 1905 г. вместе с художником А. Майковым основал черносотенную организацию «Союз русского народа». В 1911 г. создал Всероссийский Дубровинский союз русского народа. Был издателем и редактором православно-патриотической газеты «Русское знамя». Ответственен за антисемитскую пропаганду, погромы и политические убийства. В 1920 г. расстрелян по приговору ВЧК.

- 281

ЕЗЕРСКАЯ, ЛИДИЯ ПАВЛОВНА (урожд. — Казанович; 1866, Могилевская губ. — 1915, Якутск) — член БО ПСР.

По профессии зубной врач, кабинет использовался как явка. Арестована в 1904 г. по делу о покушении на В. К. Плеве. Приговорена к 1 году 3 месяцам заключения, по манифесту 17 октября амнистирована. Эмигрировала в Швейцарию. Вернувшись в Россию, в 1905 г. совершила покушение на могилевского губернатора Н. М. Клинген-берга, ранив его. Была приговорена к 13 годам каторги. Заключение отбывала в Акатуйской каторжной тюрьме вместе с пятью известными эсерками-террористками: Александрой Измайлович, Анастасией Биценко, Марией Школьник, Ревеккой Фиалкой и Марией Спиридоновой. В 1909 г. каторгу заменили ссылкой. Умерла в ссылке.

- 177

ЖАБОТИНСКИЙ, ВЛАДИМИР ЕВГЕНЬЕВИЧ (Вольф Евнович, Зеэв; 1880, Одесса — 1940, Нью-Йорк) — лидер правого сионизма, основатель и идеолог движения сионистов-ревизионистов, писатель, публицист, журналист, переводчик. Писал на русском (художественная проза, драмы, публицистика, стихотворные переводы), иврите, идише и европейских языках (публицистика).

Перевел на русский стихотворения Х.-Н. Бялика. В пьесе «Чужбина» (1907) приводит написанный Ан-ским текст бундовского гимна «Ди швуе» («Клятва») в своем переводе на русский.

- 242, 336, 338, 339, 340, 341, 342, 358, 363, 380

ЖИТЛОВСКИЙ, ХАИМ ОСИПОВИЧ (1865, м. Ушачи, Витебская губ. — 1943, Калгари, Канада) — член ПСР, деятель еврейского социалистического движения, теоретик социалистического автоно

мизма, публицист, создатель идеологии идишизма. Писал на идише и русском.

Родился в состоятельной религиозной семье. Закончил гимназию в Витебске. С 1884 г. — в «Народной воле». В 1888 г. пытался создать в Швейцарии народническое издание на идише. В 1892 г. получил степень доктора философии в Бернском университете. Тогда же в написанной по-русски брошюре «Еврей к евреям» сформулировал принципы социалистического еврейского автономизма. Полемизировал с сионистами. Отстаивал достоинство идиша и жизнеспособность еврейской культуры в диаспоре. Вступил в ПСР в 1902 г. в момент ее создания. Редактор журнала ПСР «Русский рабочий». После кишиневского погрома (1903) поддерживает территориализм и сближается с СЕРП. В 1908 г. вице-президент Черновицкой конференции, провозгласившей идиш национальным языком евреев. В 1908 г. окончательно поселяется в Нью-Йорке. С детства и на протяжении всей жизни близкий друг Ан-ского, его душеприказчик.

- 23, 26, 29-31, 33, 34, 36, 37, 38, 41, 45, 46, 47, 51, 53, 54, 55, 58, 59, 70-76, 79, 80, 82, 89, 98, 100, 104, 111-113, 115, 120, 122, 123, 129, 135-138, 141-144, 150, 152, 155, 160, 161, 167, 169-174, 178, 192, 195, 196, 201-203, 205, 207-209, 218-224, 226-228, 242, 249, 253, 255, 256, 268, 272, 277, 278, 280, 288, 293, 296, 384, 385, 387, 393

ЖИТЛОВСКАЯ, ВЕРА (урожд. Лохова) — народоволка, жена Хаима Житловского.

- 173, 176, 206, 224, 225, 231

ЗАРУДНЫЙ, АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ (1863, Царское Село — 1934, Ленинград) — адвокат.

Родился в семье одного из главных авторов судебной реформы 1864 г. С. И. Зарудного. В 1885 г. закончил Императорское училище правоведения. Адвокатскую деятельность начал в 1901 г., принимал участие в ряде крупных политических процессов. Был одним из пяти адвокатов в деле Бейлиса. Был назначен товарищем министра юстиции во Временном правительстве.

- 283, 285, 287

ЗАСУЛИЧ, ВЕРА ИВАНОВНА (1849, д. Михайловка, Смоленская губ. — 1919, Петроград) — революционерка, литературный критик и публицист.

С 1868 г. участвовала в народнических кружках. В 1878 г. ранила выстрелом из пистолета петербургского градоначальник Ф. Ф. Трепова. Причиной покушения послужил его приказ, по которому был незаконно высечен политический заключенный А. С. Боголюбов.

В ходе громкого судебного процесса была оправдана судом присяжных. В 1879 г. примкнула к народнической организации «Черный передел». Перейдя на позиции марксизма, с 1883 г. состояла в группе «Освобождение труда». С 1900 г. — член редакции газеты «Искра» и социал-демократического журнала «Заря». После Второго съезда РСДРП 1903 г. стала одним из лидеров меньшевиков.

- 55, 138, 323

ЗИЛЬБЕРМАН, М. — один из корреспондентов С. А. Ан-ского.

- 273

ЗИНОВЬЕВ, ГРИГОРИЙ ЕВСЕЕВИЧ (наст. фамилия и имя — Радомысльский Гершон Аронович; 1883, Елисаветград, ныне — Кропивницкий — 1936, Москва) — большевик, советский государственный деятель.

Родился в состоятельной еврейской семье, получил домашнее образование. Член РСДРП с 1901 г., большевик. В 1908-1917 гг. находился в эмиграции. После Февральской революции избран членом исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов и ВЦИК. После Октябрьской революции — глава Петрокоммуны, ответственен за политику «красного террора» в Петрограде. В 1919— 1926 гг. — председатель исполкома Коминтерна, в 1921-1926 гг. — член Политбюро. Вместе с И. В. Сталиным и Л. Б. Каменевым выступал против Л. Д. Троцкого. В 1925 г. критиковал усиление власти И. В. Сталина. В 1934 г. арестован и осужден на 10 лет, в 1936 г. расстрелян по делу «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра».

- 372

ЗЛАТОПОЛЬСКИЙ, ГИЛЕЛЬ (1868, Екатеринослав, в наст. время — Днепр — 1932, Париж) — сионистский деятель, промышленник, публицист и филантроп.

Депутат ряда сионистских конгрессов. Один из главных противников «Плана Уганды» в сионистском движении. Один из основателей общества «Друзей иврита», субсидировал создание школ с преподаванием на иврите. В 1917 г. совместно с дочерью Шошаной и ее супругом Иосифом Персицем открыл в Москве издательство «Омманут», выпускавшее учебные пособия и хрестоматии на иврите. Спонсировал перевод «Дибука» на иврит, оказывал финансовую поддержку театру «Габима». В 1919 г. покинул Россию. В 1920 г. принял участие в создании «Керен ха-иесод», главного финансового органа Всемирной сионистской организации. Писал статьи о сионизме и еврейской культуре.

- 336, 360, 361, 362

ЗОЛЯ, ЭМИЛЬ (1840, Париж — 1902, Париж) — выдающийся французский писатель, публицист и политический деятель.

Сыграл значимую роль в деле Дрейфуса. В 1898 г. в ежедневной газете «L’Aurore» была опубликована статья «Я обвиняю», написанная в форме открытого письма, адресованного президенту Франции Феликсу Фору. Золя обвинил французское правительство в антисемитизме, указал на предвзятость военного суда. Статья вызвала широкий общественный резонанс.

- 119-123, 129, 287

ЗУСЯ ИЗ АНОПОЛЯ (Мешулем-Зуся, ок. 1719, Тарнув, Польша — 1800, м. Анополь, Волынская губ.) — хасидский цадик.

Брат р. Элимелеха из Лежайска, ученик р. Дов-Бера из Межиричей. Славился своим добросердечием, популярный герой хасидского фольклора.

- 295

ИВАНОВ, ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВИЧ (1866, Москва — 1949, Рим) — поэт-символист, филолог-классик, переводчик, литературный критик. Переводил с иврита, в том числе стихотворения Х.-Н. Бялика, для

антологии «Молодая еврейская поэзия» (1918).

- 231

ИВАНЧИН-ПИСАРЕВ, АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ (1849, Москва — 1916, Санкт-Петербург) — народник, журналист.

В 1879 г. принял участие в «хождении в народ». Арестован в 1881 г. и сослан в Сибирь, где занимался литературной и исследовательской деятельностью. С 1892 по 1913 г. был членом редакции журнала «Русское богатство».

- 144, 145

ИГНАТЬЕВ, НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ, граф (1832, Санкт-Петербург — 1908, Круподеринцы, Киевская губ.) — государственный деятель.

После событий 1 марта 1881 г. занимал должность министра внутренних дел. В 1882 г. подготовил «Временные правила» («О порядке приведения в действие правил о евреях»), В соответствии с ними евреям категорически запрещалось жить в сельской местности, приобретать недвижимое имущество вне местечек и городов и арендовать земельные угодья, торговать в воскресенье и в христианские праздники. «Временные правила» были отменены только Временным правительством.

- 56

ИЗМАЙЛОВ, АЛЕКСАНДР АЛЕКСЕЕВИЧ (1873, Петербург — 1921, Петроград) — писатель, фельетонист и литературный критик.

В 1897 г. окончил Петербургскую духовную академию. С 1898 г. выступал как критик в «Биржевых ведомостях», заведовал там литературно-критическим отделом. Также сотрудничал с журналами «Театр и искусство», «Вестник Европы», «Образование». Автор биографии Чехова и многочисленных пародий, в которых резко критиковал новые веяния в литературе.

- 286

ИОЛЛОС, ГРИГОРИЙ БОРИСОВИЧ (1859, Кременчуг, Полтавская губ. — 1907, Москва) — член КДП, публицист, редактор газеты «Русские ведомости», депутат Первой государственной думы.

Родился в еврейской купеческой семье. Учился в Киевском университете, затем в Страсбургском и Гейдельбергском университетах, получил степень доктора права. В 1886 г. в Москве защитил диссертацию и стал магистром политической экономии. Был секретарем Московского юридического общества. Публиковался в «Русских ведомостях», «Вестнике Европы», «Русском богатстве», «Праве». После роспуска Первой думы был в числе подписавших «Выборгское воззвание». Застрелен членом «Союза русского народа».

- 190

ИОХЕЛЬСОН, ВЛАДИМИР (ВЕНИАМИН) ИЛЬИЧ (1855, Вильна — 1937, Нью-Йорк) — народоволец, этнограф, северовед.

Учился в Виленском раввинском училище. С начала 1870-х гг. принимал участие в народническом движении. С 1879 г. член «Народной воли», агент ее Исполнительного комитета. С 1880 г. в эмиграции в Швейцарии. При попытке возвращения в Россию в 1884 г. арестован и сослан на десять лет в Восточную Сибирь. В ссылке стал заниматься этнографией народов Сибири. По возвращении в 1898 г. из ссылки в Санкт-Петербург занялся научной работой. В 1900-1902 гг. по приглашению Американского музея естественной истории возглавлял Сибирское направление Джезуповской тихоокеанской экспедиции, в которой также участвовал В. Богораз. В 1908-1911 гг. возглавил этнологический отдел экспедиции РГО на Камчатку и Алеутские острова. С 1912 по 1922 г. Иохельсон был хранителем Музея антропологии и этнографии РАН в Петрограде. В 1922 г. уехал в США для работы в Американском музее естественной истории.

- 258, 261, 262

ИСРОЭЛ ИЗ РУЖИНА (Исроэл Фридман, 1797, Погребище, Киевская губ. — 1850, Садагора, Буковина, Австро-Венгрия, ныне часть города Черновцы) — хасидский цадик, основатель влиятельной Ружинско-Садагорской династии.

Правнук р. Дова-Бера из Межеричей. Основал хасидский двор в м. Ружин, Киевской губ. В 1838 г. был обвинен властями в подстрекательстве к убийству доносчика. Почти два года провел под арестом, затем освобожден под надзор полиции. Бежал в Австрию и поселился в м. Садагора в Буковине. Его двор отличался особой роскошью и пышностью. Персонаж многочисленных хасидских легенд.

- 295, 296, 327

ИУДА-ЛИВА (ЛЁВ) БЕН БЕЦАЛЕЛЬ (Магарал из Праги; 1512, Познань, Польша — 1609, Прага, Чехия) — раввин, талмудист, мыслитель.

С 1553 г. по 1573 г. был окружным раввином в Моравии, в 1584-1588 гг. и в 1592-1597 гг. — главным раввином Познани, а с 1597 г. до конца жизни — главным раввином Праги. С его именем связана поздняя легенда о создании голема.

- 282

КАЛЯЕВ, ИВАН ПЛАТОНОВИЧ (1877, Варшава — 1905, Шлиссельбургская крепость) — член БО ПСР.

В гимназии подружился с Б. Савинковым. Учился в Московском, а затем в Петербургском университетах. В Петербурге вступил в Союз борьбы за освобождение рабочего класса. За участие в студенческой забастовке был выслан в Екатеринослав. В 1903 г. в Женеве вступил в БО ПСР. В 1904 г. принял участие в убийстве министра внутренних дел В. К. Плеве. В 1905 г. успешно осуществил покушение на московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, бросив бомбу в его карету. Был схвачен и повешен.

- 160, 380

КАМЕНЕВ, ЛЕВ БОРИСОВИЧ (наст. фамилия — Розенфельд; 1883, Москва — 1936, Москва) — большевик, советский государственный и партийный деятель, литературовед.

В 1901 г. вступил в РСДРП. В 1903 г. примкнул к большевикам. С 1905 г. член ЦК большевиков. После Октябрьской революции член Президиума ВЦИК и председатель Моссовета. К Каменеву, как к председателю Моссовета, часто обращались за помощью писатели и ученые. В 1922-1925 гг. Зиновьев, Каменев и Сталин считались лидерами ВКП(б). В 1934 г. арестован, в 1936 г. расстрелян.

- 366, 372

КАМЕНСКИЙ, ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (1884, Пермь — 1961, Москва) — поэт-футурист.

- 210

КАМИНКЕР, ШМУЭЛ (ум. 1780) — хасидский цадик, ученик Бешта, раввин в м. Каминка (Каменка) на Украине.

- 273

КАНТОР, ЛЕВ ОСИПОВИЧ (Иегуда Лейб; 1849, Вильна — 1915, Рига) — журналист, публицист, поэт, прозаик, врач, раввин.

Родился в семье кантора Большой виленской синагоги. Учился в иешиве. Закончил Житомирское раввинское училище, затем медицинский факультет Берлинского университета. В 1879 г., получив звание доктора медицины, переехал в Петербург и стал фактическим редактором газеты «Русский еврей». Публиковался в «Восходе», «Еврейской библиотеке». В 1886 г. основал первую ежедневную газету на иврите «Гаиом» («День»). С 1890 по 1904 г. занимал должность общественного раввина в Либаве, затем ту же должность в Вильне и в Риге. В 1908 году сочетал браком С. А. Ан-ского и Эстер Глезерман.

- 208

КАПЛАН, ФАННИ ЕФИМОВНА (урожд. — Фейга Хаимовна Ройтблат; 1890, Волынская губ. — 1918, Москва) — член ПСР.

Родилась в семье меламеда. Во время революции 1905 г. примкнула к анархистам. В 1907 г. после неудачной попытки теракта в Киеве приговорена к пожизненной каторге. На каторге под влиянием М. Спиридоновой перешла в ПСР. 30 августа 1918 г. во время митинга на заводе Михельсона в Москвы ранила несколькими выстрелами В. И. Ленина. Расстреляна без суда 3 сентября 1918 г.

- 376

КАРАБЧЕВСКИЙ, НИКОЛАЙ ПЛАТОНОВИЧ (1851, Херсонская губ. — 1925, Рим) — адвокат, писатель, публицист.

Окончил юридический факультет Петербургского университета. Получил известность, участвуя в политических процессах над народниками. В 1903 г. принимал участие в процессе о кишиневском погроме. В 1904 г. защищал Е. С. Созонова, в 1906 г. — Г. А. Гершуни, добился замены смертной казни каторгой. Был одним из защитников Бейлиса.

- 283

КАРПОВИЧ, ПЕТР ВЛАДИМИРОВИЧ (1874, Гомель — 1917, Северное море) — член ПСР.

Исключен из университета за участие в студенческом движении. В 1896-1898 гг. вел революционную агитацию в Гомеле и Несвиже. Один из организаторов Гомельского комитета РСДРП. В 1901 г. смертельно ранил министра народного просвещения Н. П. Боголепова. Был приговорен к 20 годам каторги. В 1907 г. бежал за границу и присоединился к БО ПСР. В 1908 году принимал участие в неудачном покушении на императора Николая II. Погиб, возвращаясь из эмиграции в Россию после Февральской революции, в результате торпедирования парохода немецкой подводной лодкой.

- 138

КАУТСКИЙ, КАРЛ ИОГАНН (1854, Прага — 1938, Амстердам) — социал-демократ, историк, публицист.

Один из лидеров и теоретиков германской социал-демократии и Второго интернационала. Участвовал в выработке «Эрфуртской программы» социал-демократической партии Германии.

- 105, 106, 168

КАЦИЗНЕ, АЛТЕР ШОЛОМ (1885, Вильна — 1941, Тернополь, Украина) — поэт, прозаик, драматург, переводчик, публицист, выдающийся фотограф. Писал на идише и русском.

Родился в бедной семье, получил традиционное образование. Первые рассказы Кацизне, написанные на русском языке, были опубликованы С. А. Ан-ским в петербургском журнале «Еврейский мир» в 1909-1910 гг. Под влиянием И.-Л. Переца начал писать на идише. В 1910 г. переселился в Варшаву. После смерти Ан-ского завершил его пьесу «День и ночь». В 1936 г. написал сценарий для фильма «Дибук».

- 214, 382, 384, 391, 392

КЕРЕНСКИЙ, АЛЕКСАНДР ФЕДОРОВИЧ (1881, Симбирск — 1970, Нью-Йорк) — адвокат, председатель фракции трудовиков в Государственной думе, глава Временного правительства.

_ 350, 354, 355, 365, 366, 367

КИСЕЛЬГОФ, ЗИНОВИЙ (ЗУСМАН) АРОНОВИЧ (1878, Велиж, Витебская губ. — 1939, Ленинград) — педагог, музыковед, фольклорист.

Получил традиционное еврейское образование. В 1894 г. поступил в Виленский еврейский учительский институт, после окончания которого работал в Витебске. С 1902 г. собирал еврейский музыкальный фольклор, записал более 2000 народных песен. В 1908 г. участвовал в создании Общества еврейской народной музыки в Петербурге, был членом его правления. В 1913-1914 гг. участвовал в экспедициях Ан-ского. В 1912 г. издал сборник «Лидер-замелбух фар дер идишер шул ун фамилие» («Сборник песен для еврейской школы и семьи»), впоследствии несколько раз переизданный. Работал преподавателем музыки в частной еврейской гимназии Айзенбета в Петербурге. В 1919 г. участвовал в создании Петроградского еврейского театра-студии (будущий ГОСЕТ), в котором также работал преподавателем

музыки и хормейстером. С 1920 г. организатор и бессменный директор Еврейского детского дома и школы в Ленинграде.

- 362, 274, 336

КИСТЯКОВСКАЯ, АЛЕКСАНДРА — медсестра, начальница 1-го летучего отряда Российского общества Красного Креста имени Государственной думы.

- 320

КИШКИН, НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ (1864, Москва — 1930, Москва) — член КДП, министр государственного призрения в последнем Временном правительстве.

С 1905 г. член ЦК КДП, принадлежал к левому крылу кадетов. С 1914 г. член Главного комитета Всероссийского союза городов. С марта 1917 г. комиссар Временного правительства в Москве. После Октябрьской революции работал врачом. В 1921 г. вместе с С. Н. Прокоповичем и Е. Д. Кусковой организовал Всероссийский комитет помощи голодающим.

- 334

КЛИНГЕНБЕРГ, НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ (1853, Санкт-Петербург — 1917, Петроград) — ковенский, вятский, владимирский и могилевский губернатор, сенатор.

В Могилеве на него было предпринято два покушения. 18 августа 1905 г. под его экипаж была брошена бомба, однако заряд не взорвался. 29 октября 1905 г. двумя выстрелами был тяжело ранен в своей приемной членом БО ПСР Лидией Езерской.

- 177

КОВАЛЕВСКИЙ, МАКСИМ МАКСИМОВИЧ (1851, Харьковская губ. — 1916, Петроград) — историк, юрист, социолог эволюционистского направления, академик.

В 1901 г. вместе с Е. В. де Роберти и Ю. С. Гамбаровым основал в Париже Русскую высшую школу общественных наук, где проходили обучение российские политики оппозиционного направления. В 1906 г. депутат Первой государственной думы. «Выборгское воззвание» подписать отказался. В 1907 г. избран членом Государственного совета. Активный участник антивоенного движения.

- 111, 127

КОКОВЦОВ, ПАВЕЛ КОНСТАНТИНОВИЧ (1861, Павловск — 1942, Ленинград) — семитолог.

Основатель русской школы гебраистики и ассириологии. Как эксперт по делу Бейлиса доказывал несостоятельность обвинений евреев в ритуальном убийстве.

- 283

КОПЫЧИНСКИЙ РЕБЕ ИЦХАК МЕЕР ГЕШЛ (1862, Меджибож — 1934, Вена) — хасидский цадик, влиятельный в Восточной Галиции. Владел рукописями Бешта, что, вероятно, связано с его местом

рождения. В 1914 г. бежал в Вену.

- 331

КОРАЛЬНИК, АБРАМ ДАВИДОВИЧ (1883, Умань, Киевская губ. — 1937, Нью-Йорк) — историк, публицист, литературный критик.

Учился в университетах Киева, Флоренции, Берлина, Бонна и Вены. С 1904 г. — редактор венского органа сионистов «Die Welt». Был корреспондентом немецких и русских газет в Риме, Берлине, Копенгагене. Написал ряда статей для Еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона. В 1915 г. эмигрировал в США. С этого времени сотрудник газеты «Дер тог» («День»). После Февральской революции вернулся в Россию. Писал для русской прессы в Петрограде, а также для «Петроградер тогблат» («Петроградский ежедневный листок») на идише. В 1920 г. вернулся в Нью-Йорк.

- 367

КОРНИЛОВ, ЛАВР ГЕОРГИЕВИЧ (1870, Усть-Каменногорск, Семипалатинская обл. — 1918, Екатеринодар, Кубанская обл.) — генерал, один из организаторов Белого движения.

В 1917 г. назначен командующим Петроградского военного округа. Объявил об аресте императорской семье. 19 июля сменил Брусилова на посту Верховного главнокомандующего. В августе 1917 г. предпринял неудачную попытку установления военной диктатуры.

- 354

КОРОЛЕНКО, ВЛАДИМИР ГАЛАКТИОНОВИЧ (1853, Житомир — 1921, Полтава) — прозаик, публицист, правозащитник.

В студенческие годы примкнул к народническому движению. В 1876-1885 гг. в ссылке. В 1885 г. получил разрешение поселиться в Нижнем Новгороде. С 1895 г. вместе с Н. К. Михайловским издатель журнала «Русское богатство». В цикле эссе «В голодный год» разоблачал голод 1892-1893 гг. В 1892 г. привлек общественное внимание к «Мултанскому делу» — процессу над вотяками (удмуртами), обвиненными в ритуальном убийстве. В 1913 г. по поводу дела Бейлиса составил обращение «К русскому обществу. По поводу кровавого навета на евреев», подписанное М. Горьким, Л. Н. Андреевым, В. И. Засулич и сотнями других русских интеллигентов. Это воззвание вошло как первая глава в статью «К вопросу о ритуальных убийствах», опубликованную в возглавляемом Короленко журнале «Русское богатство» (№ 12, 1911). Во время процесса опубликовал в киевских и столичных газетах 15 статей, которые способствовали оправдательному вердикту присяжных. В годы гражданской войны на Украине выступал против погромов и «красного террора».

- 90, 113, 281, 386

КРИВЕНКО, СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ (1847, Борисоглебск, Тамбовская губ. — 1906, Туапсе) — публицист-народник, издатель журналов «Русское богатство» и «Новое слово», один из идеологов легального народничества.

Активный участник народнического движения 1870-х гг., сторонник социальной реформы путем развития производственных ассоциаций (артелей и общин-коммун). Участвовал в создании земледельческой колонии-общины. В 1882 г. сблизился с «Народной волей», подготовил несколько революционных брошюр от имени партии, редактировал «Листок “Народной воли”». В 1885 г. был сослан в Сибирь. В 1891-1895 гг. редактировал журнал «Русское богатство», где активно участвовал в полемике народников с марксистами. Выступал в поддержку теории малых дел, что привело к расколу в редакции. Редактировал журнал «Новое слово» в 1895-1897 гг. Ан-ский печатался в «Русском богатстве» и «Новом слове».

- 82, 97, 122

КУГЕЛЬ, АЛЕКСАНДР РАФАИЛОВИЧ (1864, Мозырь, Белоруссия — 1928, Ленинград) — театральный и литературный критик, драматург, режиссер.

В 1886 г. окончил юридический факультет Петербургского университета. Начиная с 1882 г. публиковал театральные рецензии в «Петербургской газете», газетах «День», «Русь» и других периодических изданиях. С 1897 по 1918 г. был издателем и главным редактором еженедельника «Театр и искусство». В 1908 г. вместе с супругой, актрисой Зинаидой Холмской, основал театр пародий «Кривое зеркало».

- 336

КУЗМИН, МИХАИЛ АЛЕКСЕЕВИЧ (1872, Ярославль — 1936, Ленинград) — великий русский поэт, прозаик, переводчик, композитор.

- 210, 231, 232

КУЛИШЕР, МИХАИЛ ИГНАТЬЕВИЧ (1847, с. Софиевка, Волынская губ. — 1919, Петроград) — историк, этнограф, юрист.

Окончил раввинское училище в Житомире и юридический факультет Петербургского университета. С 1867 г. печатался в русских радикальных изданиях. В 1879 г. стал одним из основателей, а также первым редактором журнала «Рассвет». Сотрудничал с журналом

«Восход» и другими периодическими еврейскими изданиями на русском языке. Был одним из основателей ЕИЭО, заместителем его председателя.

- 229, 257, 262

ЛАВРОВ, ПЕТР ЛАВРОВИЧ (1823, с. Мелехово, Псковская губ. — 1900, Париж) — теоретик революционного народничества, публицист, философ, социолог.

По образованию артиллерийский офицер, математик. С начала 1860-х гг. — участник революционного движения, вступил в тайную организацию «Земля и воля». В 1866 г. был арестован и сослан в Вологодскую губернию, где написал свои знаменитые «Исторические письма». Выдвинул идею о том, что двигателем прогресса является интеллигенция, задача которой служить народу, выполняя перед ним свой долг ради улучшения его жизни, воплощения истины и справедливости в обществе. «Исторические письма» Лаврова стали руководством для революционеров-народников. С 1870 г. — в эмиграции, редактировал народнические журналы и публиковал многочисленные труды по философии, социологии, истории, математике и другим наукам. С. А. Ан-ский был в последние годы жизни Лаврова его секретарем. Теоретическое наследие Лаврова стало идеологической основой деятельности ПСР.

- 54, 101, 102, 103, 113-117, 127, 129, 132, 136, 147, 264, 265, 350, 378, 386, 387

ЛАНДЕР, Ф. Е. — врач, киевлянин, представитель ЕКОПО в Галиции.

В 1917 г. уполномоченный Временного правительства по делам евреев в Галиции.

- 345, 352

ЛАССАЛЬ, ФЕРДИНАНД (1825, Бреслау, Германия, ныне — Вроцлав, Польша — 1864, Женева) — немецкий социалист, философ, юрист, экономист, политический деятель и писатель.

Родился в еврейской семье. Был одним из основателей немецкой социал-демократии.

- 124

ЛЕВ, АБА (1882, м. Скидель, Гродненская губ. — 1959, Москва) — публицист, историк еврейского рабочего движения.

Учился в хедере. Работал кожевником. С юных лет участвовал в революционном движении, подвергался арестам. После революции активно публиковался в еврейской советской прессе. Автор исследований по истории еврейского рабочего движения и еврейской печати.

Вместе с С. А. Ан-ским ездил по Галиции и помогал ему собирать материалы для книги «Гибель Галиции».

- 314

ЛЕЙВИ-ИЦХОК БЕН МЕИР ИЗ БЕРДИЧЕВА (ок. 1740, с. Гусаков, Галиция — 1810, Бердичев, Киевская губ.) — хасидский цадик, раввин.

Ученик р. Дов-Бера из Межиричей. Был раввином в Бердичеве. Автор классического хасидского сочинения «Кдушас Лейви» («Святость Левия»). Популярный герой хасидского фольклора.

- 198

ЛЕККЕРТ, ГИРШ (1879, Онушкис, Виленская губ. — 1902, Вильна) — бундист.

По профессии сапожник. Участвовал в еврейском революционном движении в Двинске, Ковне, Екатеринославе и Вильне. В 1900 г. возглавил нападение около 500 евреев-рабочих на полицейский участок в пригороде Вильны, с целью освободить арестованных товарищей. В 1902 г. ранил выстрелом из пистолета Виленского губернатора фон Валя. Причиной покушения послужил приказ фон Валя высечь заключенных — участников первомайской демонстрации. По приговору военного трибунала повешен. Леккерт стал мучеником в пантеоне социал-демократии, особенно его память была популярна среди еврейских рабочих.

- 143, 160, 161, 186

ЛЕНЕН, БРАТЬЯ (Антуан, ок. 1588-1648, Луи, 1593-1648, Матье, 1607-1677) — французские художники.

Родились в Лане, работали в Париже. Жанристы. Им принадлежат картины из жизни крестьян и мелких буржуа.

- 107

ЛЕНИН, ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ (наст. фамилия — Ульянов; 1870, Симбирск, ныне — Ульяновск — 1924, Горки, Московская губ.) — государственный деятель, один из основателей Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), лидер большевиков, публицист. После Октябрьской революции председатель Совета народных комиссаров.

- 168, 353, 366, 369, 376

ЛИБЕР, МАРК (наст. имя и фамилия — Михаил Исаакович Гольдман; 1880, Вильна — 1937, Алма-Ата) — один из лидеров Бунда, публицист. Писал на русском и идише.

Отец — автор поэм на иврите и сотрудник редакции первой российской газеты на иврите «Га-Мелиц» («Оратор»). Друг юности

Ф. Э. Дзержинского, вместе с которым начал революционную деятельность. С 1900 г. состоял в Бунде, добился внесения в программу партии пунктов о борьбе за национальные права евреев в Российской империи. После Февральской революции как один из лидеров правого крыла меньшевиков вошел в исполком Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. С 1920 г. — в ссылке. В 1937 г. расстрелян.

ЛИЛИЕНБЛЮМ, МОЙШЕ ЛЕЙБ (1843, Кейданяй, Литва — 1910, Одесса) — писатель. Писал преимущественно на иврите.

Его произведения, написанные в духе Гаскалы (Просвещения), оказали огромное воздействие на формирование еврейской молодежи в 1870-х гг., в том числе на Ан-ского.

- 31,45, 46, 63, 80, 155, 236, 237, 238, 239

ЛИНЕЦКИЙ, ИЦХОК-ЙОЭЛ (1839, Винница, Подольская губ. — 1915, Одесса) — писатель-сатирик. Писал преимущественно на идише.

Прославился сатирическими романами и стихотворениями, высмеивающими традиционный еврейский быт. Особый успех имел антихасидский сатирический роман «Дос пойлише йингл» («Польский мальчик»).

- 49

ЛИТВАКОВ, МОЙШЕ (Моисей Ильич; 1875, Черкассы, Киевская губ. — 1938, Минск) — литературный и театральный критик, публицист. Писал на русском и идише.

Изучал литературу и философию в Сорбонне. Поначалу был сторонником «духовного сионизма» Ахад га-Ама, затем примкнул к территориалистской Сионистской социалистической рабочей партии. Писал в еврейских социалистических газетах. Под псевдонимом «М. Лиров» был ведущим обозревателем и критиком газеты «Киевская мысль». После Октябрьской революции вступил в ВКП(б), стал главным редактором ведущей советской ежедневной газеты на идише «Дер эмес» («Правда»), В 1937 г. репрессирован.

- 278

ЛИФШИЦ, ЯКОВ БОРИСОВИЧ (псевд. «Н. Рудин»; 1881, Лепель, Витебская губ. — 1942) — журналист, секретарь Общества думских журналистов.

Работал журналистом в Государственной думе, составил ряд комментированных изданий новоутвержденных законов. Печатал отчеты о заседаниях Государственной думы в либеральных газетах.

- 283

ЛОНГФЕЛЛО, ГЕНРИ УОДСВОРТ (1807, Портленд, США — 1882, Кембридж, США) — американский поэт-романтик и переводчик.

Автор поэмы «Песнь о Гайавате», основанной на эпосе американских индейцев. Ее построение и стихотворный размер позаимствованы из финского эпоса «Калевала». В «Ашмедае» Ан-ский использует тот же четырехстопный хорей, что и в «Гайавате».

- 157

ЛУБЕ, ЭМИЛЬ (1838, Марсанн, Франция — 1929, Монтемир, Франция) — государственный деятель.

С 1899 по 1906 г. — президент Франции. Сыграл значимую роль в деле Дрейфуса. В 1899 г. Дрейфус был вторично осужден военным судом, но спустя десять дней Лубе его помиловал.

- 119

ЛУНСКИЙ, ХАЙКЛ (1881, Слоним, Гродненская губ. — 1942, Вильнюс) — публицист, литературовед, библиограф.

Родился в семье меламеда, получил традиционное еврейское образование. В 1895 г. стал заведующим знаменитой общинной библиотеки Матисьягу Страшуна в Вильне. В 1918 г. принимал участие в создании Еврейского историко-этнографического общества в Вильне. Погиб в Виленском гетто.

- 379, 390

ЛУРЬЕ, ИСААК СИМХОВИЧ (1874, Новгород — 1938, Самарканд) — этнограф, историк, востоковед.

Был одним из учредителей ЕИЭО, секретарем редакции журнала «Еврейская старина». В 1913-1921 гг. заведовал библиотекой ЕИЭО. Под его руководством в 1922 г. в Самарканде открылся Туземноеврейский музей (закрыт в 1938 г.). В 1932 г. уволен с должности, а в 1938 г. репрессирован.

- 336

ЛЬВОВ, ГЕОРГИЙ ЕВГЕНЬЕВИЧ, князь (1861, Дрезден — 1925, Париж) — член КДП, общественный и государственный деятель.

Окончил юридический факультет Московского университета. Депутат Первой, Второй, Четвертой государственной думы. Председатель первого Временного правительства, в котором также занимал пост министра внутренних дел. После Октябрьской революции эмигрировал во Францию.

- 350

МАГГИД, ДАВИД ГИЛЕЛЕВИЧ (1862, Вильна — 1942, Ленинград) — историк, искусствовед, музыковед, библиограф.

Родился в семье раввина, получил традиционное еврейское образование. Окончил в 1894 г. Академию художеств, а в 1910 г. — факультет восточных языков Петербургского университета. Преподавал историю музыки, в 1912-1922 гг. заведовал библиотекой ОПЕ. Автор работ о творчестве еврейских художников и скульпторов, составитель генеалогии баронов Гинцбургов.

- 262

МАЗЕ, ЯКОВ ИСАЕВИЧ (1859, Могилев — 1924, Москва) — раввин, общественный деятель, публицист.

Получил традиционное еврейское образование, окончил юридический факультет Московского университета. С 1893 г. занимал должность казенного раввина Москвы. Способствовал распространению иврита, поддерживал «Габиму».

- 283

МАКЛАКОВ, ВАСИЛИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ (1869, Москва — 1957, Баден, Швейцария) — адвокат, политический деятель.

В 1884 г. окончил историко-филологический факультет. Адвокатскую деятельность начал в 1886 г., принимал участие в ряде крупных политических процессов. Был одним из пяти адвокатов по делу Бейлиса. Принимал участие в создании КДП, трижды избирался в Государственную думу. После революции — в эмиграции.

- 283, 285, 287, 312, 325

МАЛЬТУС, ТОМАС РОБЕРТ (1766, Суррей, Англия — 1834, Бат, Англия) — священник, экономист.

Автор «Опыта о законе народонаселения» (1878). Полагал, что для каждого региона есть оптимум численности населения. Согласно его теории неконтролируемый рост населения могут остановить лишь голод, войны, эпидемии.

- 60

МАНДЕЛЬШТАМ, ОСИП ЭМИЛЬЕВИЧ (1891, Варшава — 1938, Владивосток) — великий русский поэт и прозаик.

В своей автобиографической книге «Шум времени» создал выразительный портрет С. А. Ан-ского.

- 96, 203, 232

МАРГОЛИН, АРНОЛЬД ДАВИДОВИЧ (1877, Киев — 1956, Вашингтон) — адвокат, общественный деятель, писатель.

Родился в семье сахарозаводчика. Окончил юридический факультет Киевского университета. Принимал участие в процессах, связанных с еврейскими погромами. Был одним из пяти адвокатов в деле Бейлиса, руководил Комитетом защиты Бейлиса. После революции — в эмиграции.

- 284

МАРЕК, ПЕЙСАХ (Петр Семенович; 1862, Шадов, Ковенская губ., ныне — Шедува, Литва, — 1920, Вольск, Саратовская обл.) — историк российского еврейства, фольклорист.

Получил традиционное еврейское образование, окончил юридический факультет Московского университета. С 1888 г. сотрудничал с журналами «Восход», «Еврейская старина», «Еврейский мир», где публиковал статьи по истории российских евреев. В 1901 г. совместно с С. Гинзбургом издал сборник «Еврейские народные песни» (1901), первую серьезную работу, посвященную еврейскому фольклору.

- 197, 261, 262, 264, 267, 288, 388

МАРКС, КАРЛ-ГЕНРИХ (1818, Трир, Королевство Пруссия — 1883, Лондон) — выдающийся немецкий философ, социолог и экономист, автор доктрины научного социализма.

- 54, 83, 105, 106, 124, 379

МАРТОВ, ЮЛИЙ ОСИПОВИЧ (наст. фамилия — Цедербаум; 1873, Константинополь — 1923, Шёмберг, Германия) — социал-демократ, публицист.

Внук А. О. Цедербаума, основателя первых газет на иврите и идише в Российской империи. Революционную деятельность начал в студенческие годы в Петербургском университете, в 1892 г. был арестован и выслан в Вильну, где вел социал-демократическую пропаганду среди еврейских рабочих. С 1900 г. — член редакции газеты «Искра» и социал-демократического журнала «Заря». После Второго съезда РСДРП стал одним из лидеров меньшевиков. После Февральской революции избран членом Исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. В 1920 г. эмигрировал в Германию.

- 366, 371

МАХОВЕР, ИОНА ИСААКОВИЧ — сионист, секретарь барона Владимира Гинцбурга.

- 282

МЕДЕМ, ВЛАДИМИР ДАВИДОВИЧ (1879, Любава, Курляндская губ., ныне — Лиепая, Латвия — 1923, Нью-Йорк) — один из лидеров Бунда, публицист, писал на русском и идише.

Родился в еврейской семье, в детстве был крещен в православие. В 1898 г. поступил в Киевский университет, спустя год был исключен за участие в студенческой забастовке, арестован и выслан в Минск. В 1900 г. вступил в Бунд. Публиковался в русских («Вестник Европы», «День») и русско-еврейских («Еврейский мир», «Еврейское обозрение») органах печати. Его статьи сыграли важную роль в развитии еврейского социалистического движения. Выучил идиш, написал на идише содержательные мемуары.

- 135, 141, 168, 245, 391

МЕДЕМ, ГИНА (1886, м. Брезины, Петроковская губ., Царство Польское — 1977, Нью-Йорк) — жена В. Медема, журналист, член Бунда. После смерти мужа сблизилась с коммунистами. Несколько раз

посещала СССР. Автор мемуаров.

- 391

МЕКЛЕР, ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ (Авигдор Шмеркович; 1888, Витебск — после 1936) — художник.

Родился в купеческой семье. Одноклассник и друг юности Марка Шагала. Не проявил большого таланта, работал школьным учителем черчения и рисования.

- 40

МЕНДЕЛЕ, МОЙХЕР-СФОРИМ (Менделе-книгоноша, наст. имя — Шолом-Янкев Абрамович; 1835, м. Копыль, Минской губ. — 1917, Одесса) — великий писатель, педагог, основоположник современной литературы на идише и иврите.

- 49, 96, 155, 212, 213, 336

МЕНДЕЛЬСОН, МОЗЕС (1729, Дессау, Германия — 1786, Берлин) — философ, переводчик библейских текстов на немецкий язык, основоположник Гаскалы.

- 220

МЕРЕЖКОВСКИЙ, ДМИТРИЙ СЕРГЕЕВИЧ (1865, Санкт-Петербург — 1941, Париж) — писатель, поэт, литературный критик, переводчик, философ. Муж 3. Н. Гиппиус.

- 210, 231

МЕЧНИКОВ, ИЛЬЯ ИЛЬИЧ (1845, Ивановка, Харьковская губ. — 1916, Париж) — биолог, лауреат Нобелевской премии в области физиологии и медицины (1908).

В 1864 г. окончил Харьковский университет. Профессор Новороссийского университета в 1870-1882 гг., вышел в отставку в знак протеста против реакционной политики правительства в сфере образования. Один из основоположников эволюционной эмбриологии, создатель сравнительной патологии воспаления и фагоцитарный теории иммунитета. С 1887 г. жил во Франции.

- 101, 127

МИЛЬ, ДЖОН (Иосиф Хаимович; род. 1870 — ?) — член Бунда.

Один из основателей Бунда. С 1898 г. в эмиграции. Член Заграничного бюро Бунда. Редактор газеты «Дер идишер арбетер» («Еврейский рабочий»),

- 141

МИЛЮКОВ, ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ (1859, Москва — 1943, Экс-ле-Бен, Франция) — лидер КДП, историк, публицист.

Окончил историко-филологический факультет Московского университета. Стал одним из организаторов КДП, а также редактором ее центрального органа газеты «Речь». Депутат Третьей и Четвертой государственной думы. После Февральской революции — министр иностранных дел во Временном правительстве. В годы Гражданской войны принял участие в создании Добровольческой армии. С 1920 г. — в эмиграции.

- 322, 350, 352, 353

МИНОР, ОСИП СОЛОМОНОВИЧ (1861, Минск — 1932, Париж) — член ПСР, юрист.

Родился в семье раввина. В 1883 г. за участие в народовольческих кружках осужден на 10 лет, а в 1898 г. приговорен к бессрочной каторге за участие в вооруженном сопротивлении ссыльных. В 1902 г. бежал за границу. С 1903 г. в ПСР. После Февральской революции председатель Московской городской думы. С 1919 г. — в эмиграции.

- 167, 168, 171

МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ (1878, Санкт-Петербург — 1918, близ Перми) — великий князь, генерал-лейтенант, член Государственного совета.

Третий сын императора Александра III. Во время Первой мировой войны командовал Кавказской туземной конной дивизией. 2 марта 1917 г. Николай II отрекся в его пользу, но Михаил Александрович отказался принять престол. После Февральской революции уволен со службы, в 1918 г. выслан в Пермь и расстрелян.

- 348

МИХАЙЛОВСКИЙ, НИКОЛАЙ КОНСТАНТИНОВИЧ (1842, Мещовск, Калужская губ. — 1904, Санкт-Петербург) — социолог, публицист, теоретик либерального народничества.

Учился в Петербургском институте горных инженеров, но был исключен за участие в студенческих волнениях (1863). С 1868 г. работал сотрудником, а затем редактором «Отечественных записок». С 1879 г. был близок к «Народной воле». Выступая против террора, в 1880-1890-х гг. стал одним из идеологов либерального народничества. После погромов 1881 — 1882 гг. написал статью «Герои и толпа», посвященную коллективному крестьянскому насилию. Пришел к выводу, что вина за стремление крестьян следовать за «героем» погрома или подстрекателем лежит на капитализме. С 1892 г. совместно с В. Г. Короленко был одним из редакторов журнала «Русское богатство».

- 51, 57, 68, 77, 78, 80, 82, 96, 106, 107, 133, 233, 273, 370, 388

МИЦКЕВИЧ-КАПСУКАС, ВИКЕНТИЙ СЕМЕНОВИЧ (Винцас Мицкявичюс-Капсукас; 1880, д. Будвечяй, Сувалкская губ., ныне — Литва — 1935, Москва) — один из основателей компартии Литвы, лидер Литовско-Белорусской Советской Социалистической Республики (Литбела), один из лидеров Коминтерна. Публицист, критик, редактор.

Родился в семье литовских патриотов. Посещал нелегальную литовскую школу. Участвовал в литовском национальном движении. После гимназии печатался в нелегальной литовской прессе. В 1901 — 1903 гг. в эмиграции изучал социальные науки в Бернском университете. В 1903 г. вступил в литовскую социал-демократическую партию. Издавал и редактировал социалистическую периодику на литовском языке. Участвовал в революции 1905 г. Арестован в 1907 г. До 1913 г. в заключении, затем выслан в Сибирь. В 1913 г. бежал из ссылки, нелегально эмигрировал. После Февральской революции вернулся в Петроград, вступил в РСДРП(б). После Октябрьской революции назначен комиссаром по делам Литвы при Советском правительстве. С февраля по август 1919 г. возглавлял правительство Литбела. Стоя во главе коммунистического правительства, не проводил революционного террора, привлекал к сотрудничеству деятелей культуры. С 1921 г. жил в Москве.

- 381

МОЙШЕЛЕ ИЗ КОРОСТЫШЕВА (1789-1866) — хасидский цадик.

Внук р. Менахема-Нохума Тверского из Чернобыля. Основатель хасидской династии.

- 276

МОНОСЗОН, РОЗАЛИЯ НОТОВНА (в замужестве — Эттингер; 1894, Петербург — 1979, Иерусалим) — общественный деятель.

Окончила Бестужевские курсы по специальности русский язык и литература, получила университетский диплом по психологии. В годы Первой мировой войны работала в ЕКОПО, где познакомилась с С. А. Ан-ским. В 1918-1919 гг. помогала беженцам и жертвам еврейских погромов в Гомеле и Киеве. После 1921 г. в эмиграции.

- 306, 336, 337, 342, 343, 344, 346, 353, 359, 364, 370, 373, 385

МОТЕЛЕ ИЗ КОРОСТЫШЕВА — хасидский цадик, внук ребе Мойшеле из Коростышева.

- 276, 277, 300

МУЙЖЕЛЬ, ВИКТОР ВАСИЛЬЕВИЧ (1880, д. Уза, Псковская губ. — 1924, Ленинград) — писатель, художник.

Окончил Санкт-Петербургское центральное училище технического рисования. С 1903 г. начал печататься в газетах и журналах, в центре его произведений — быт русской деревни. Сотрудничал с журналами «Мир Божий» и «Русское богатство». В годы Первой мировой войны работал военным корреспондентом.

- 312

МУКДОЙНИ, АЛЕКСАНДР (наст. имя и фамилия — Александр Исаакович Капель; 1878, Ляховичи, Минская губ. — 1958, Нью-Йорк) — театральный критик, переводчик, журналист. Писал на идише.

Получил традиционное еврейское образование, изучал философию, литературу и историю театра в университетах Лозанны, Женевы, Парижа и Берна. С 1909 г. в качестве театрального обозревателя сотрудничал с ежедневной еврейской газетой «Ди найе велт» («Новый мир»), выходившей в Варшаве. Много лет дружил и сотрудничал с И.-Л. Перецем.

- 214

НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО, ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ (1858, Озургети, Кутаисская губ — 1943, Москва) — выдающийся театральный режиссер, вместе с К. С. Станиславским основал Московский художественный театр (МХТ).

- 337

НЕЧАЕВ, СЕРГЕЙ ГЕННАДЬЕВИЧ (1847, с. Иваново, Владимирская губ., ныне г. Иваново — 1882, Санкт-Петербург) — революционер.

По образованию учитель. В 1868-1869 гг. принимал участие в студенческих волнениях. Бежал в Швейцарию, где познакомился с теоретиком анархизма М. А. Бакуниным. Совместно с Бакуниным написал «Катехизис революционера», сформулировав программу беспощадного террора. В 1869 г. вернулся в Россию и организовал тайное общество «Народная расправа» из студентов Московской петровской академии, построенное на принципе жесткого централизма и безоговорочного подчинения руководителю. Подготовил убийство студента И. И. Иванова, проявившего неповиновение его авторитаризму. В 1872 г. был арестован и приговорен к 20 годам каторги. Умер в тюрьме.

- 82, 84

НЕЧВОЛОДОВ, МИХАИЛ ДМИТРИЕВИЧ (1867, Санкт-Петербург — 1951, Париж) — генерал-майор.

Во время боев в Галиции в чине полковника командовал 175 пехотным батуринским полком. В 1916 г. командовал русской бригадой на Западном фронте во Франции. После революции в эмиграции. Полковник Нечволодов принимал Ан-ского на фронте в 1915 г. Брат М. Д. Нечволодова, Александр Дмитриевич Нечволодов (1864— 1938) — генерал, историк, экономист, один из лидеров черносотенства, деятель российского и международного антисемитского движения.

- 14, 15, 318

НИГЕР, ШМУЭЛ (наст. имя и фамилия — Самуил Вольфович Чарный; 1883, д. Дунора, Минская губ. — 1955, Нью-Йорк) — литературный критик, литературовед, публицист. Писал преимущественно на идише.

Член партии сионистов-социалистов, участвовал в революционной деятельности, был неоднократно арестован. В 1908 г. совместно с драматургом А. Вайтером и эссеистом Ш. Гореликом основал литературный журнал «Литерарише монатсшрифтн» («Литературный ежемесячник»). Написал монографии о творчестве Ш. Аша, Шолом-Алейхема, И.-Л. Переца. С 1919 г. жил в США.

- 211-216, 243,-248, 251, 252, 253, 378, 381, 382, 385, 387

НИКИТИН, ИВАН САВВИЧ (1824, Воронеж — 1861, Воронеж) — поэт. Главные темы в поэзии Никитина — родная природа, тяжкий труд и беспросветная жизнь крестьян, страдания городской бедноты, протест против несправедливого устройства жизни. Ан-ский переводил стихи Никитина на идиш.

- 112, 117

НИКОЛАЙ II АЛЕКСАНДРОВИЧ (1868, Царское Село — 1918, Екатеринбург) — император Всероссийский с 1894 г.

Придерживался консервативно-охранительных, националистических взглядов и проводил политику урезания прав еврейского населения.

- 101, 124, 162, 164, 180, 189, 200, 335, 348, 375

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ (1856, Санкт-Петербург — 1929, Антиб, Франция) — великий князь, генерал-адъютант, генерал от кавалерии.

Внук Николая I, дядя Николая II. Окончил Академию Генерального штаба. В 1914-1915 гг. Верховный главнокомандующий Вооруженными силами Российской империи. Главнокомандующий кавказской армии в 1915-1917 гг. С 1919 г. — в эмиграции. В бытность главнокомандующим проводил жесткую антиеврейскую политику в прифронтовых районах, в том числе захват заложников, насиль

ственное выселение евреев и т. п.

- 308, 335

ОРШАНСКИЙ, ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ (1846, Екатеринослав, ныне Днепр — 1875, Екатеринослав) — юрист, историк, публицист.

Получил традиционное еврейское образование, окончил юридический факультет Новороссийского университета. В 1869-1871 гг. — помощник редактора в русско-еврейской газете «День» (Одесса), опубликовал ряд статей по вопросам экономического и правового положения евреев в России.

- 264

ОСТРОВСКИЙ, АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ (1823, Москва — 1886, Щелыково, Костромская губ.) — великий русский драматург.

- 84

ПАВЛОВ, ВЛАДИМИР ПЕТРОВИЧ (1851-1906, Санкт-Петербург) — главный военный прокурор России и начальник Главного военносудного управления, генерал-лейтенант, член Военного совета.

Окончил Военно-юридическую академию. В 1905 г. назначен главным военным прокурором Российской империи. Инициировал закон о военно-полевых судах для борьбы с террористическими актами и революционными выступлениями. В 1906 г. убит эсером Николаем Егоровым.

- 190

ПАВЛОВ, ЕВГЕНИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (1845, Царское Село — 1916, Санкт-Петербург) — лейб-хирург, профессор.

Окончил Медико-хирургическую (ныне — Военно-медицинская) академию. С 1894 г. директор Мариинской больницы для бедных в Петербурге. Выступал в суде как эксперт защиты по делам свя

занным с кровавыми наветами на евреев: 1902 г. — дело Блондеса, 1913 г. — дело Бейлиса.

- 284, 287

ПАТТЕРСОН, ДЖОН ГЕНРИ (1867, Форгни, Ирландия — 1947, Лос-Анджелес) — британский офицер, писатель.

Во время Первой мировой войны командовал Еврейским легионом, сформированным по инициативе В. Жаботинского. Автор мемуаров.

- 341

ПЕРЕЦ, ИЦХОК-ЛЕЙБУШ (1852, Замостье, Люблинская губ., Царство Польское — 1915, Варшава) — выдающийся писатель, классик еврейской литературы на идише (писал также на иврите), оказал значительное влияние на развитие еврейской культуры.

Интерес Ан-ского к народной еврейской культуре, в том числе к хасидизму, пробудился под влиянием Переца. Ан-ский переводил произведения Переца на русский язык, организовывал его выступления в Петербурге.

- 112, 113, 141, 155, 156, 157, 197, 211-214, 242, 265, 267, 268, 278, 310, 311, 313, 373, 382, 383, 391

ПЕТРОВ, ГРИГОРИЙ СПИРИДОНОВИЧ (1866, Ямбург, Санкт-Петербургская губ., ныне — Кингисепп — 1925, Париж) — священник, писатель, публицист.

Окончил Санкт-Петербургскую духовную академию. С 1899 г. печатался в газете «Русское слово». Депутат Второй государственной думы от КДП. С 1921 г. — в эмиграции.

- 312

ПИЛСУДСКИЙ, ЮЗЕФ КЛЕМЕНС (1867, Зулов, Виленская губ., ныне Литва — 1935, Варшава) — социалист, польский государственный деятель, маршал.

Создатель независимой Польши в 1918 г.

- 382

ПИНСКИЙ, ДОВИД (1872, Могилев — 1959, Хайфа, Израиль) — прозаик и драматург. Писал преимущественно на идише.

Дружил и сотрудничал с И.-Л. Перецем. Жил в Москве, Витебске. С 1899 г. — в США.

- 112, 113

ПИНХАСА ИЗ КОРЕЦА (Пинхас бен Авром-Аба Шапиро, 1726, Шклов — 1791, Шепетовка) — один из выдающихся хасидских цадиков, раввин.

- 270

ПИСАРЕВ, ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ (1840, с. Знаменское, Орловская губ. — 1868, Дуббельн, Лифляндская губ., ныне Юрмала) — выдающийся литературный критик, радикальный мыслитель, публицист, переводчик.

Писарев был особенно популярен среди радикально настроенной еврейской молодежи.

- 32, 33, 80, 150, 151, 152, 153, 154, 237

ПИСЕМСКИЙ, АЛЕКСЕЙ ФЕОФИЛАКТОВИЧ (1821, Костромская губ. — 1881, Москва) — выдающийся прозаик и драматург.

- 84

ПЛЕВЕ, ВЯЧЕСЛАВ КОНСТАНТИНОВИЧ (1846, Мещовск, Калужская губ. — 1904, Санкт-Петербург) — государственный деятель, сенатор.

Окончил юридический факультет Московского университета. С 1881 г. — директор департамента полиции. В 1882 г. принял участие в разработке «Временных правил» (документ «О порядке приведения в действие правил о евреях»). В соответствии с ними евреям снова категорически запрещалось жить в сельской местности, приобретать недвижимое имущество вне местечек и городов и арендовать земельные угодья, торговать в воскресенье и в христианские праздники. С 1902 г. занимал должность министра внутренних дел. Открыто проводил антисемитскую политику. Был убит эсером Е. С. Созоновым.

- 159, 160, 356

ПЛЕХАНОВ, ГЕОРГИЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ (1856, с. Гудаловка, Тамбовская губ. — 1918, Ялкала, Финляндия) — социал-демократ, публицист.

В 1875 г. вступил в народническую организацию «Земля и воля», после ее раскола стал одним из руководителей «Черного передела» (1879). С 1880 г. находился в эмиграции, где переводил произведения К. Маркса и Ф. Энгельса. Один из первых русских марксистов. После Второго съезда РСДРП (1903) стал одним из лидеров меньшевиков.

- 115

ПОКОТИЛОВ, АЛЕКСЕЙ ДМИТРИЕВИЧ (1879-1904, Санкт-Петербург) — член ПСР.

Родился в семье генерал-майора, учился в Киевском университете. Член БО ПСР, участвовал в подготовке покушения на министра внутренних дел В. К. Плеве. Погиб в результате несчастного случая — от взрыва бомбы в гостиничном номере.

- 160

ПОЛЯК, САВЕЛИЙ ГРИГОРЬЕВИЧ (ум. 1940) — предприниматель, меценат.

Окончил юридический факультет Петербургского университета. Был одним из директоров общества «Мазут», входил в совет Азово-Донского коммерческого банка и Восточно-азиатское нефтяное общество. После 1920 г. — в эмиграции во Франции. В 1915 г. в петербургской квартире С. Поляка С. А. Ан-ский впервые публично читал пьесу «Дибук».

- 336, 342

ПОЛЯКОВЫ, БРАТЬЯ (Яков, 1832-1902, Самуил, 1837-1888, Лазарь, 1842-1914) — железнодорожные подрядчики, банкиры.

Родились в м. Дубровна, Могилевской губ. Получили традиционное еврейское воспитание. С конца 1860-х гг. участвовали в строительстве железных дорог и в учреждении Азово-Донского коммерческого и Донского земельного банков. Принимали активное участие в еврейской общественной жизни. Входили в число богатейших людей Российской империи.

- 51, 52

ПОТАНИН, ГРИГОРИЙ НИКОЛАЕВИЧ (1835, Ямышевская крепость, Омская обл. — 1920, Томск) — географ, этнограф, фольклорист, публицист.

Родился в семье офицера Сибирского казачьего войска. Получил военное образование, был вольнослушателем физико-математического факультета Петербургского университета. Дважды был арестован за участие в народническом движении. Основатель сибирского областничества, выступал за усиление автономии Сибири. Автор книг о Сибири и Центральной Азии. Дружил с С. А. Ан-ским, оказал влияние на него как на этнографа.

- 127, 389

ПРАНАЙТИС, ИУСТИН БОНАВЕНТУРА (1861, Сувалская губ., ныне Литва — 1917, Петроград) — католический священник, писатель.

Окончил Римско-католическую духовную академию в Петербурге. Служил в католической общине Ташкента. Был экспертом обвинения на судебном процессе по делу Бейлиса. Автор сочинений, в которых утверждал, что иудаизм учит ненависти к христианам и предполагает ритуальные убийства.

- 284, 286

ПРИЛУЦКИЙ, НОЕХ (Ной Германович; 1882, Бердичев, Киевская губ. — 1941, Вильнюс) — фольклорист, филолог, журналист, политический деятель. Писал преимущественно на идише.

Окончил юридический факультет Петербургского университета. Начал литературную деятельность в 1900 г., публиковал научные статьи и фельетоны. С 1911 г. издал несколько собраний еврейского фольклора, а также ряд книг о еврейском театре, литературе и истории культуры. Антагонист Ан-ского в подходах к изучению народной культуры.

- 257

ПРУДОН, ПЬЕР-ЖОЗЕФ (1809, Безансон, Франция — 1865, Париж) — анархист, публицист, экономист, социолог.

Один из наиболее влиятельных теоретиков анархизма. Придерживался антисемитских взглядов.

- 124

ПУШКИН, АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ (1799, Москва — 1837, Санкт-Петербург) — великий русский поэт, прозаик, драматург.

- 92, 93, 96, 150, 151, 318

ПЬЯНЫХ, ИВАН ЕМЕЛЬЯНОВИЧ (1863, д. Васютино, Курская губ. — 1929) — член ПСР, крестьянин.

С 1903 г. член ПСР. Был избран депутатом во Вторую государственную думу. В 1907 г. арестован. Депутат Учредительного собрания.

- 189, 190

РАБДАНОВ, БУДА РАБДАНОВИЧ (1853, с. Уронай, Забайкальский край — 1923) — бурятский просветитель, этнограф, переводчик.

В 1892 г. в качестве переводчика участвовал в экспедиции Г. Н. Потанина по Центральной Азии.

- 389

РАБИНОВИЧ, КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ (1882-1964) — военный врач, профессор.

Брат видного члена ПСР Бориса Николаевича Рабиновича. Дружил с С. А. Ан-ским. В 1942-1943 гг. — главный акушер Ленинграда.

- 317, 318

РАПОПОРТ, ШАБСЕ (Александр Израилевич; 1862, Санкт-Петербург — 1928, Тель-Авив) — издатель.

В 1903 г. совместно с С. М. Гинзбургом основал в Петербурге первую в России ежедневную газету на идише «Фрайнд» («Друг»). С 1921 г. — в эмиграции.

- 155

РАЧКОВСКИЙ, ПЕТР ИВАНОВИЧ (1851, Дубоссары, Херсонская губ. — 1910, Режица, Витебская губ., ныне — Резекне, Латвия) — полицейский чиновник.

В 1885-1902 гг. заведовал заграничной агентурой Охранного отделения, организовал слежку за эмигрантами-революционерами. С 1905 г. — вице-директор департамента полиции В 1906 г. вышел в отставку. Рачковский считался одним из организаторов еврейских погромов. После манифеста 17 октября 1905 г. выпускал погромные воззвания, перепечатываемые жандармскими отделениями.

- 165

РЕЙНУС, БОРИС — друг детства Ан-ского. Двоюродный брат Маши Рейнус.

- 29

РЕЙНУС, МАША — друг детства Ан-ского. Двоюродная сестра Бориса Рейнуса.

- 29, 98, 99, 110, 132, 293, 344

РЕМИЗОВ, АЛЕКСЕЙ МИХАЙЛОВИЧ (1877, Москва — 1957, Париж) — выдающийся писатель.

- 231, 232

РЕХТМАН, АВРОМ (1890, Проскуров, Подольская губ., ныне Хмельницкий, Украина — 1972, Нью-Йорк) — этнограф, фольклорист, журналист.

Получил традиционное еврейское образование. В 1912-1913 гг. участвовал в этнографической экспедиции С. А. Ан-ского. С 1916 г. — в эмиграции в США. В 1958 г. издал воспоминания об участии в экспедиции «Идише этнографие ун фолклор» («Еврейская этнография и фольклор»).

- 274, 288, 302, 303

РИВЕСМАН, МАРК СЕМЕНОВИЧ (1868, Вильна — 1924, Ленинград) — писатель, переводчик. Писал на идише и русском.

Получил традиционное еврейское образование. Автор детских рассказов и стихотворений. Перевел на идиш басни И. А. Крылова, а произведения И.-Л. Переца и Шолом-Алейхема — на русский. Член Еврейского театрального общества, участвовал в организации еврейской театральной студии в Петрограде, ставшей впоследствии ГОСЕТом.

- 336

РИД, ДЖОН САЙЛАС (1887, Портленд, США — 1920, Москва) — журналист.

Карьеру журналиста начал в 1911 г. С начала Первой мировой войны — военный корреспондент. В 1915 г. отправился на фронт. В 1917 г. освещал ход Октябрьской революции, впоследствии написал книгу «Десять дней, которые потрясли мир». В 1919 г. избран членом исполкома Коминтерна.

- 315, 316, 365

РОЗЕНФЕЛЬД, БЕЛЛА (1895, Витебск — 1944, Нью-Йорк) — писательница, первая жена Марка Шагала.

- 40

РОСТАН, ЭДМОН (1868, Марсель — 1918, Париж) — французский писатель и драматург неоромантического направления. Автор знаменитой героической комедии «Сирано де Бержерак».

- 206

РОШФОР (РОШФОР-ЛЮСЕ), АНРИ ДЕ (1831, Париж — 1913, Экс-ле-Бен, Франция) — французский журналист, политик.

Писал для периодических изданий сатирические статьи, направленные против правительства. В 1869 г. победил на парламентских выборах. В 1871 г. сослан на каторгу, продолжил журналистскую карьеру после 1880 г. Во время судебного процесса над Дрейфусом принял сторону антидрейфусаров.

- 120, 129

РУБАНОВИЧ, ИЛЬЯ АДОЛЬФОВИЧ (1859, Одесса — 1922, Берлин) — народоволец, член ПСР, физик, педагог.

Родился в еврейской семье. Сын адвоката. Окончил физико-математический факультет Новороссийского университета. После организации партии «Народная воля» входил в одесскую группу членов партии. В 1882 г. арестован и выслан за границу. Поселился во Франции. Профессор Сорбонны. Один из организаторов ПСР и член ее ЦК. Представлял ПСР во Втором интернационале. Во время Первой мировой войны — оборонец. После октября 1917 г. — член Заграничной делегации партии эсеров.

- 131, 167

РУСАНОВ, НИКОЛАЙ СЕРГЕЕВИЧ (1859, Орёл — 1939, Берн, Швейцария) — народник, журналист.

С 1881 г. проживал в Париже, входил в редакцию журнала «Вестник “Народной воли”». Под разными псевдонимами публиковал статьи в «Русском богатстве». В 1905 г. вернулся в Петербург, был редактором ряда периодических изданий социалистической направленности. С 1918 г. — в эмиграции.

- 111, 123

РУТЕНБЕРГ, ПЕТР (ПИНХАС) МОИСЕЕВИЧ (1878, Ромны, Полтавская губ. — 1942, Иерусалим) — член ПСР, сионист, инженер-электротехник.

Получил традиционное еврейское образование. Учился в Петербургском технологическом институте, был отчислен за участие в студенческих волнениях. В начале 1900-х гг. примкнул к ПСР. По заданию партии принял участие в массовом шествии рабочих, закончившемся расстрелом («Кровавое воскресенье»). До конца 1905 г. скрывался за границей вместе с Г. А. Гапоном. Один из организаторов и участников убийства Гапона (1906), обвиненного в сотрудничестве с охранкой. С 1907 г. — в эмиграции в Англии. Примкнул к ревизионистскому крылу сионизма. Во время Первой мировой войны принимал участие в создании Еврейского легиона, сформированного по инициативе В. Жаботинского. Разработал план использования гидроэнергии в Палестине и ирригации Палестины. После Февральской революции вернулся в Петроград, был назначен заместителем городского головы. Во время Октябрьской революции отвечал за оборону Зимнего дворца. С лета 1918 г. — в эмиграции. С 1919 г. — в Палестине. Видный политический и хозяйственный деятель еврейской общины. Заложил основы электрификации Палестины.

- 162, 165

РЯЗАНОВ, ДАВИД БОРИСОВИЧ (наст. имя и фамилия — Довид-Симха Гольдендах; 1870, Одесса — 1938, Саратов) — большевик, историк.

Посещал лекции в Сорбонне. С 1887 г. состоял в народнических кружках, а с 1889 г. — марксист. После издания манифеста 17 октября 1905 г. занимался организацией профсоюзного рабочего движения в Петербурге. В 1917 г. стал одним из лидеров профсоюзного движения. В 1921 г. организовал и возглавил Институт К. Маркса и Ф. Энгельса.

- 366, 367

САВИНКОВ, БОРИС ВИКТОРОВИЧ (1879, Харьков — 1925, Москва) — один из лидеров БО ПСР, публицист, писатель.

Участвовал в революционном движении с 1897 г. Учился в Петербургском университете, был отчислен за участие в студенческих волнениях и выслан в Вологду, где отбывал ссылку вместе с Н. А. Бердяевым, А. А. Богдановым и А. В. Луначарским. В 1903 г. бежал из ссылки за границу, вступил в ПСР. Руководитель и автор устава БО ПСР. Участвовал в убийствах министра внутренних дел В. К. Плеве (июль 1904) и московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича (февраль 1905). Скрылся в эмиграции. После Февральской революции был комиссаром Временного правительства при Ставке верховного главнокомандования, товарищем военного министра и управляющим Военным министерством. С 1919 г. проживал за границей. Активный участник Белого движения. В 1924 г. был арестован на территории СССР и приговорен к тюремному заключению. Погиб в тюрьме.

- 162, 167, 298, 354, 356, 384

САКЕР, ЯКОВ ЛЬВОВИЧ (1872, Одесса — 1918, Петроград) — издатель, редактор, переводчик.

Получил традиционное еврейское образование. Окончил юридический факультет Новороссийского университета. С 1913 г. совместно с супругой С. М. Чацкой выпускал журнал «Северные записки».

- 245, 252, 364

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН, МИХАИЛ ЕВГРАФОВИЧ (1826, с. Спас-Угол, Тверская губ. — 1889, Санкт-Петербург) — великий русский писатель.

- 233

СЕВ, ЛЕОПОЛЬД АЛЕКСАНДРОВИЧ (1867, Славута, Волынская губ. — 1921, Париж) — журналист, публицист, редактор.

Получил традиционное еврейское образование. Окончил юридический факультет Петербургского университета, продолжил обучение в Берлинском университете. Участвовал в издании ведущих органов еврейской печати на русском языке. С 1901 г. — редактор журнала «Восход», в 1909 г. вошел в редакционный комитет ежемесячника «Еврейский мир». Состоял в ЕИЭО. С 1917 г. — в эмиграции.

СЕРГЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ (1857, Царское Село — 1905, Москва) — великий князь.

Сын Александра II. С 1891 г. — московский генерал-губернатор. Инициировал в 1891-1892 гг. выселение из Москвы евреев — ремесленников и отставных солдат. В 1905 г. убит эсером И. П. Каляевым.

- 161, 190, 356, 380

СИНАНИ, БОРИС НАУМОВИЧ (наст. имя — Бераха Бабакаевич; 1851, Армянский Базар, ныне — Армянск, Крым — 1922, Симферополь) — врач-психиатр, друг Г. Успенского.

Окончил Императорскую военно-медицинскую академию. С 1890-х г. занимал должность главного врача Новгородской психиатрической лечебницы, где проходил лечение Г. И. Успенский. Много лет дружил с С. А. Ан-ским. Его сын Борис Синани (1889-1911) — близкий друг юности О. Мандельштама. Именно в доме Синани Мандельштам познакомился с Ан-ским и впоследствии описал его в «Шуме времени».

- 94, 97, 108, 203, 205, 232

СИПЯГИН, ДМИТРИЙ СЕРГЕЕВИЧ (1853, Киев — 1902, Санкт-Петербург) — государственный деятель.

Окончил юридический факультет Петербургского университета. С 1900 г. — министр внутренних дел. Проводил жесткую политику в ответ на усиление революционного движения. Убит эсером С. В. Балмашёвым.

- 138, 190

СКВИРСКИЙ РЕБЕ (Тверский Ицхок, 1812, Чернобыль, Киевская губ. — 1895, Сквира, Киевская губ.) — хасидский цадик.

Один из потомков Чернобыльской династии, основатель Сквирской династии. Пользовался широкой популярностью среди еврейского населения Киевской губ.

- 270

СОЗОНОВ, ЕГОР СЕРГЕЕВИЧ (1879, с. Петровское, Вятская губ. — 1910, с. Горный Зерентуй, Забайкальский край) — член ПСР.

Учился на медицинском факультете Московского университета, за участие в студенческом движении был исключен. В 1903 г. примкнул к ПСР и вступил в БО. В 1904 г. убил бомбой министра внутренних дел В. К. Плеве, за что был приговорен к бессрочной каторге. Протестуя против наказания розгами каторжан, отравился.

- 160, 356

СЛЁТОВ, СТЕПАН НИКОЛАЕВИЧ (1876, Тамбов — 1915) — член ПСР, публицист.

Брат А. Н. Слётовой-Черновой. В начале 1900-х гг. один из создателей и руководителей ПСР, выступал против применения террористических актов. Участвовал в Декабрьском восстании 1905 г., позднее был редактором ряда партийных изданий. С 1907 г. проживал за границей. В годы Первой мировой войны ушел добровольцем во французскую армию, погиб на фронте.

- 160

СЛЁТОВА, АНАСТАСИЯ НИКОЛАЕВНА (в замужестве — Чернова; 1873, Тамбов — 1938, Ленинград) — член ПСР.

Сестра С. Н. Слётова, жена В. М. Чернова. В 1917 г. избрана депутатом Учредительного собрания. В СССР была репрессирована, скончалась в тюрьме.

- 131, 132

СЛИОЗБЕРГ, ГЕНРИХ БОРИСОВИЧ (1863, Мир, Минская губ. — 1937, Париж) — общественный деятель, юрист, мемуарист.

Родился в семье меламеда, получил традиционное еврейское образование. Окончил юридический факультет Петербургского университета, продолжил обучение в университетах Лейпцига, Лиона, Гейдельберга. С 1889 г. — юридический советник барона Г. Гинцбурга, также возглавлял правовую защиту еврейских интересов в Сенате. Готовил материалы защиты по громким еврейским судебным процессам: дело Д. Блондеса (1900-1902), иски пострадавших от погромов в Кишиневе и Гомеле (1904-1906), дело М. Бейлиса (1911-1913). Публиковал юридические статьи в «Восходе». Участвовал в создании многих еврейских просветительских и благотворительных организаций. Был одним из руководителей ЕКОПО. С 1920 г. — в эмиграции.

- 195, 260, 309, 310, 326

СОКОЛОВЫ, БОРИС МАТВЕЕВИЧ (1889, Нежин, Черниговской губ. — 1930, Москва) и ЮРИЙ МАТВЕЕВИЧ (1889, Нежин, Черниговской губ. — 1941, Киев) — выдающиеся фольклористы, братья-близнецы.

Представители «исторической школы» в фольклористике. Исследователи фольклора Русского Севера. Издали сборник «Сказки и песни Белозерского края». Авторы многочисленных трудов по теории фольклора, методике собирательской деятельности, этнографии.

- 258

СОКОЛОВ, МИХАИЛ ИВАНОВИЧ (1880, Саратовская губ. — 1906, Петербург) — член ПСР, лидер максималистов, террорист.

Был идеологом группы «аграрных террористов», пропагандировавших создание в деревнях боевых дружин для вооруженных выступлений. Участвовал в Декабрьском восстании в Москве, был руководителем боевого комитета Пресни. В течение 1906 г. был одним из руководителей боевой организации максималистов, планировавшей и осуществившей ряд крупных терактов, в том числе взрыв дачи Столыпина на Аптекарском острове. В 1906 г. в Або (Финляндия) участвовал в Первой учредительной конференции

Союза максималистов, где сделал программный доклад, принятый в качестве основополагающего документа. В ноября 1906 г. арестован и повешен.

- 190, 191

СОЛОГУБ, ФЕДОР КУЗЬМИЧ (наст. имя и фамилия — Федор Кузьмич Тетерников; 1863, Санкт-Петербург — 1927, Санкт-Петербург) — поэт-символист, прозаик, переводчик. Был дружен с Ан-ским.

-231, 300, 320, 323, 341, 355, 373

СПЕНСЕР, ГЕРБЕРТ (1820, Дерби, Великобритания — 1903, Брайтон, Великобритания) — влиятельный философ, социолог, идеолог эволюционизма и либерализма.

- 105

СПИРИДОНОВА, МАРИЯ АЛЕКСАНДРОВНА (1884, Тамбов — 1941, Орел) — член ПСР.

В 1900 г. вступила в БО ПСР. В 1906 г. убила советника тамбовского губернатора Г. Н. Луженовского. Во время ареста подвергалась издевательствам со стороны офицеров. Приговорена к бессрочной каторге. В 1917 г. — одна из руководителей партии левых эсеров. С 1919 г. находилась в заключении. В 1941 г. расстреляна.

- 356

СТАНИСЛАВСКИЙ, КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ (наст. фамилия — Алексеев; 1863, Москва — 1938, Москва) — великий театральный режиссер и педагог, актер, реформатор театра, создатель МХТ.

В 1915 г. МХТ готовил к постановке «Дибука». Предполагалось, что Станиславский будет играть роль Вестника.

- 299, 337, 354

СТЕКЛОВ, ЮРИЙ МИХАЙЛОВИЧ (наст. имя и фамилия — Овший Моисеевич Нахамкис, 1873, Одесса — 1941, Саратов) — большевик, публицист.

Родился в еврейской семье, в 1909 г. крестился. С 1893 г. участвовал в социал-демократическом движении, в 1903 г. примкнул к большевикам. С 1905 г. выступал со статьями в большевистских изданиях, был главным редактором «Известий». Арестован в 1938 г., скончался в тюрьме.

- 366, 372

СТОЛЫПИН, ПЕТР АРКАДЬЕВИЧ (1862, Дрезден — 1911, Киев) — государственный деятель.

Окончил физико-математический факультет Петербургского университета. С 1884 г. служил в Министерстве внутренних дел. Гродненский (1902), саратовский (1903-1906) губернатор. Руководил подавлением крестьянских волнений во время революции 1905— 1907 гг. С 1906 г. — министр внутренних дел и председатель Совета министров. Поощрял деятельность военно-полевых судов, был сторонником смертной казни за участие в революционном движении. В 1906 г. провозгласил курс на аграрные реформы. Провел реформу местного самоуправления, ввел всеобщее начальное образование. Проводил умеренную политику в еврейском вопросе. В 1911 г. убит эсером Д. Г. Богровым.

- 181, 182, 183, 190, 194

СУЛЕРЖИЦКИЙ, ЛЕОПОЛЬД АНТОНОВИЧ (1877, Житомир — 1916, Москва) — режиссер, театральный педагог.

Учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. С 1900 г. — режиссер в МХТ. В 1912 г. вместе с К. С. Станиславским организовал при МХТ Первую студию, в которой обучал молодых актеров. Предполагалось, что Сулержицкий будет режиссером не-состоявшейся постановки «Дибука» в МХТ.

- 337

СУШКЕВИЧ, БОРИС МИХАЙЛОВИЧ (1887, Санкт-Петербург — 1946, Санкт-Петербург) — театральный режиссер, актер.

Учился на историко-филологическом факультете Московского университета. В 1912 г. принят в труппу МХТ. Один из инициаторов создания Первой студии МХТ. Принимал участие в подготовке постановки «Дибука» в МХТ.

- 337, 364

СЫРКИН, МАКСИМИЛИАН ГРИГОРЬЕВИЧ (наст. имя — Иегуда-Меер; 1877, Поневеж, Ковенская губ., ныне — Паневежес, Литва — после 1928) — искусствовед, публицист.

Отец — Григорий Сыркин, литератор, писавший на иврите. Окончил юридический факультет Петербургского университета. С 1899 г. — редактор и издатель журнала «Восход». Автор книги «Пластические искусства», один из пионеров изучения еврейского традиционного искусства и архитектуры.

- 360

СЫРКИН, НАУМ СОЛОМОНОВИЧ (наст. имя — Нохум-Мойше; 1878, Вельск, Гродненская губ., ныне — Бельск-Подлясский, Польша — 1918, Киев) — публицист, общественный деятель.

Получил традиционное еврейское образование, окончил Варшавский политехнический институт. Публиковал статьи в ведущих еврейских органах печати. Был соавтором еврейской энциклопедии

Брокгауза и Ефрона (1908-1913). Один из основателей Сионистско-социалистической рабочей партии (1904). В 1917 г. избран в Учредительное собрание.

- 383

ТАН-БОГОРАЗ — см. Богораз В. Г.

ТОЛСТОЙ, ИВАН ИВАНОВИЧ (1858, Луга, Петербургская губ. — 1916, Гаспра, Таврическая губ.) — государственный деятель, археолог.

Окончил юридический факультет Петербургского университета. В 1893 г. назначен вице-президентом Академии художеств, создатель Русского музея. В 1905-1906 гг. министр народного просвещения, выступал за отмену ограничений для евреев при поступлении в высшие учебные заведения. С 1913 г. — губернатор Петербурга. Председатель Российского общества по изучению еврейской жизни.

- 309

ТОЛСТОЙ, ЛЕВ НИКОЛАЕВИЧ (1828, Ясная Поляна, Тульская губ. — 1910, Рязанская губ.) — великий русский писатель.

- 52, 68, 68, 69, 79, 108, ПО, 226, 227, 247, 248, 249, 328

ТРЕПОВ, ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ, младший (1854, Санкт-Петербург — 1938, Ницца) — государственный деятель, генерал.

Родился в семье петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова. Был вятским (1894-1896), волынским (1896-1898) и киевским губернатором (1898-1903). С 1905 г. член Государственного совета. В 1908-1914 гг. генерал-губернатор Юго-Западного края. В 1916 г. — временный генерал-губернатор оккупированных областей Австро-Венгрии. С 1917 г. — в эмиграции.

- 347, 349, 350, 352

ТРЕПОВ, ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ, старший (1812, Санкт-Петербург — 1889, Санкт-Петербург) — государственный деятель, генерал.

Учился в Инженерном училище. С 1860 г. — обер-полицмейстер в Варшаве, затем в Петербурге. В 1873-1878 гг. занимал должность градоначальника Санкт-Петербурга. В 1878 г. Вера Засулич ранила Трепова выстрелом из пистолета. Причиной покушения послужил его приказ, по которому был незаконно высечен политический заключенный А. С. Боголюбов. С 1878 г. — в отставке.

- 55

ТРОИЦКИЙ, ИВАН ГАВРИЛОВИЧ (1858, с. Волгапино, Пензенская губ. — 1929, Ленинград) — богослов, педагог.

Окончил Санкт-Петербургскую духовную академию, вольнослушателем посещал лекции по древнееврейскому языку в Петербургском

университете. В 1913 г. участвовал в богословской экспертизе по делу Бейлиса со стороны защиты.

- 283

ТРОЦКИЙ, ЛЕВ ДАВИДОВИЧ (наст. имя и фамилия — Лейб Бронштейн; 1879, с. Яновка, Херсонская губ., ныне — с. Береславка, Украина — 1940, Койоакан, Мексика) — социал-демократ, публицист, литературный критик, один из лидеров Октябрьской революции.

- 355, 369, 372

ТУЛУЗ-ЛОТРЕК, АНРИ (1864, Альби, Франция — 1901, Жиронда, Франция) — французский художник-постимпрессионист, мастер графики и рекламного плаката.

- 102

ТУРГЕНЕВ, ИВАН СЕРГЕЕВИЧ (1918, Орел — 1883, Буживаль, Франция) — великий русский писатель.

- 32, 84

УЛЬЯНОВ, ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ — см. Ленин

УЛЬЯНОВ, АЛЕКСАНДР ИЛЬИЧ (1866, Нижний Новгород — 1887, Шлиссельбургская крепость, Санкт-Петербургская губ.) — зоолог, участник революционного движения.

Старший брат В. И. Ленина. Студент Петербургского университета. В 1886 г. был одним из организаторов террористической фракции партии «Народная воля». Планировал осуществить покушение на Александра III. Был арестован и казнен.

- 74

УСПЕНСКАЯ, АЛЕКСАНДРА ВАСИЛЬЕВНА (урожд. — Бараева, ум. 1906) — супруга Г. И. Успенского

- 90, 108

УСПЕНСКИЙ, ГЛЕБ ИВАНОВИЧ (1843, Тула — 1902, Санкт-Петербург) — писатель.

Родился в семье провинциального чиновника. Учился на юридическом факультете Петербургского и Московского университета. Был близок к народникам. Оказал большое влияние на Ан-ского.

- 51, 57, 61, 62, 68, 72, 78, 79, 80, 82, 83-94, 97, 99, 100, 101, 107, 111, 132, 133, 136, 162, 221, 233, 264, 265, 273, 350

ФЕНИН, АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ (1865-1944, Прага) — горный инженер, промышленник.

Окончил Петербургский горный институт. Занимал должность председателя Совета съезда горнопромышленников юга России. Во время

Гражданской войны занимал пост министра торговли и промышленности в правительстве А. И. Деникина. После 1920 г. — в эмиграции.

- 62

ФИГНЕР, ВЕРА НИКОЛАЕВНА (1852, д. Никифорово, Казанская губ. — 1942, Москва) — одна из лидеров «Народной воли».

Училась в Казанском институте благородных девиц, продолжила учебу в университетах Швейцарии, где присоединилась к народническим кружкам. В 1876 г. стала участницей «хождения в народ». В 1879 г. вошла в Исполнительный комитет «Народной воли». Участвовала в подготовке покушений на Александра II в Одессе (1880) и Петербурге (1881). Арестована в 1883 г., приговорена к бессрочной каторге. С 1906 г. — в эмиграции, примкнула к ПСР, но вскоре вышла из партии. В 1915 г. вернулась в Россию.

- 107

ФИКАНГУР, ИЦХОК (Гур-Арье, 1889-1957) — этнограф, участник экспедиций С. А. Ан-ского, слушатель Курсов востоковедения барона Гинцбурга.

- 274, 277, 303

ФРАНС, АНАТОЛЬ (наст. имя и фамилия — Франсуа Анатоль Тибо; 1844, Париж — 1924, Сен-Сир-сюр-Луар) — выдающийся французский писатель, литературный критик, нобелевский лауреат (1921). В 1898 г. одним из первых подписал письмо Э. Золя в защиту

Дрейфуса.

- 206, 210

ФРИДМАН, МИХАИЛ ИСИДОРОВИЧ (1875, Томск — 1921, Москва) — экономист.

Окончил юридический факультет Московского университета. Состоял в КДП. В 1917 г. занимал пост товарища министра финансов во Временном правительстве.

- 322

ФРИШМАН, ДАВИД САУЛОВИЧ (1865, Лодзь, Польша — 1922, Берлин) — поэт, прозаик, переводчик. Писал на иврите и идише.

Получил традиционное еврейское образование. Слушал лекции по философии, истории и искусству в университете Бреслау (ныне — Вроцлав). Один из самых плодовитых и популярных еврейских писателей своего времени. После Февральской революции переехал в Москву, где возглавил издательство А. Я. Штыбеля, внесшее большой вклад в развитие литературы на иврите.

_ 31, 360, 363

ФРУГ, СЕМЕН ГРИГОРЬЕВИЧ (1860, с. Бобровый Кут, Херсонская губ. — 1916, Одесса) — поэт, публицист, переводчик. Писал на русском, идише и иврите.

С 1880-х г. печатался в главных русско-еврейских журналах «Восход», «Еврейское обозрение», а также в журналах «Вестник Европы», «Русское богатство» и др. Его стихи пользовались большой популярностью, повлияли на становление новейшей еврейской поэзии.

- 159

ФРУМКИНА, ФРУМА МОРДУХОВНА (1873, Борисов, Минская губ. — 1907, Москва) — революционерка.

Родилась в зажиточной еврейской семье. С середины 1890-х член Бунда, затем — ПСР. Планировала устроить покушение на одесского градоначальника П. П. Шувалова, которого считали виновным в еврейских погромах. В 1903 г. у нее обнаружили печатный станок и шрифт, на допросе пыталась перерезать горло начальнику Киевского жандармского управления. Осуждена на 11 лет, но срок был сокращен. В 1907 г. намеревалась убить московского градоначальника генерала А. А. Рейнбота, арестована и казнена.

- 160

ХАНИНА БЕН ТЕРАДИОН (II в. н. э.) — один из мудрецов Мишны. Погиб мученической смертью: римляне сожгли его заживо за то, что он обучал Торе.

- 331

ХМАРА, ГРИГОРИЙ МИХАЙЛОВИЧ (1878, Полтава — 1970, Париж) — театральный актер.

Родился в еврейской семье. В 1910 г. принят в труппу МХТ. С 1912 г. — один из ведущих актеров первой студии МХТ. Был утвержден на роль Хонона в постановке «Дибука».

- 337

ЦЕНСКИЙ — см. Сергеев-Ценский

ЦИТРОН, ШМУЭЛЬ-ЛЕЙБ (1860, Минск — 1930, Варшава) — писатель, публицист. Писал на иврите и идише.

Учился в раввинской семинарии, но оставил учебу ради литературной карьеры. Сотрудничал с ведущими русско-еврейскими органами печати. Участвовал в переводе произведений С. А. Ан-ского на иврит.

- 383

ЧААДАЕВ, ПЕТР ЯКОВЛЕВИЧ (1794, Москва — 1856, Москва) — философ, публицист.

Учился в Московском университете. Участник войны с Наполеоном. В 1819 г. вступил в «Союз благоденствия», был принят в Северное тайное общество. В 1836 г. опубликовал в журнале «Телескоп» «Письма о философии истории», в которых высказал мысли об отделенности России от всемирной истории, духовном застое и национальном самодовольстве. За публикацию первого из писем журнал был закрыт, а Чаадаев объявлен сумасшедшим.

- 19

ЧАЙКОВСКИЙ, НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (1851, Вятка — 1926, Харроу, Великобритания) — народник, член ПСР.

Окончил физико-математический факультет Петербургского университета. С конца 1860-х гг. состоял в революционном движении, по его имени назван один из первых народнических кружков, ведший пропаганду среди рабочих. С 1904 г. — член ПСР. В 1917 г. — член исполкома Петроградского совета, глава «белого» Временного правительства Северной области (1918). С 1919 г. — в эмиграции.

- 140, 167, 323, 383, 384

ЧАРНЫЙ, БОРУХ (ВЛАДЕК) (наст. имя и фамилия — Борух-Нахман Чарный; 1886, Дукора, Минская губ. — 1938, Нью-Йорк) — общественный деятель, публицист.

Брат критика Шмуэля Нигера. С 1900 г. — член Бунда. После 1907 г. в США.

- 382

ЧЕБЕРЯК, ВЕРА ВЛАДИМИРОВНА (ум. 1919, Киев) — подозреваемая по делу киевского школьника А. Ющинского, в убийстве которого обвинялся Мендель Бейлис.

- 282, 284

ЧЕБОТАРЕВСКАЯ, АНАСТАСИЯ НИКОЛАЕВНА (1876, Курск — 1921, Петроград) — писатель, переводчик. Жена Ф. К. Сологуба.

Училась во Франции. В 1910 г. совместно с супругом организовала литературный салон, который посещал С. А. Ан-ский.

- 231

ЧЕРНОВ, ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ (1873, Хвалынск, Саратовская губ. — 1952, Нью-Йорк) — один из лидеров ПСР.

Родился в семье провинциального чиновника. Учился на юридическом факультете Московского университета, но за участие в народнических кружках был отчислен и арестован. С 1899 г. в эмиграции, стал одним из организаторов ПСР. В 1909 г. после разоблачения Е. Ф. Азефа вышел из руководства партии. Занимал должность

министра земледелия во Временном правительстве. Председатель Учредительного собрания. С 1920 г. — в эмиграции.

- 70, 83, 85, 91, 93, 114-118, 127, 131, 132, 139, 140, 144, 158, 167, 168, 171, 187, 351, 354, 355, 361, 362, 370, 371

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ, НИКОЛАЙ ГАВРИЛОВИЧ (1828, Саратов — 1889, Саратов) — писатель, литературный критик, философ, публицист.

- 33, 34

ЧЕРТКОВ, ВЛАДИМИР ГРИГОРЬЕВИЧ (1854, Санкт-Петербург — 1936, Москва) — издатель, толстовец.

Получил домашнее образование. С 1883 г. — помощник, издатель и близкий друг Л. Н. Толстого, один из лидеров «толстовства». В 1897 г. выслан из России за помощь духоборам в эмиграции из России. В 1908 г. вернулся в Россию, возглавил Объединенный совет религиозных общин и групп.

- 248

ЧЕХОВ, АНТОН ПАВЛОВИЧ (1860, Таганрог, Екатеринославская губ. — 1904, Баденвайлер, Германия) — великий русский писатель.

- 60, 173, 225, 233, 251, 396

ЧЕХОВ, МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ (1891, Санкт-Петербург — 1955, Беверли-Хиллз, Калифорния, США) — театральный актер, режиссер, племянник А. П. Чехова.

В 1912 г. приглашен в труппу МХТ, а через год и в Первую студию МХТ. Утвержден на роль ребе Шлоймеле Тартаковера в постановке «Дибука» в МХТ. С 1928 г. — в эмиграции.

- 337

ЧИРИКОВ, ЕВГЕНИЙ НИКОЛАЕВИЧ (1864, Казань — 1932, Прага) — прозаик, драматург.

Учился на юридическом, а позже на математическом факультете Казанского университета, был отчислен за участие в студенческих беспорядках. С 1893 г. сотрудничал с журналами «Русское богатство», «Северный вестник». Большой успех имела пьеса «Евреи», написанная как отклик на кишиневский погром. С. А. Ан-ский выступил режиссером студенческой постановки этой пьесы.

- 166

ЧУКОВСКИЙ, КОРНЕЙ ИВАНОВИЧ (наст. имя и фамилия — Николай Корнейчуков; 1882, Санкт-Петербург — 1969, Москва) — детский поэт, литературный критик, переводчик, литературовед.

В 1908 году написал статью «Евреи и русская литература», в которой настаивал на бесплодности участия евреев в русской литературе.

- 241

ЧХЕИДЗЕ, НИКОЛАЙ СЕМЕНОВИЧ (1864, с. Пути, Кутаисская губ. — 1926, Лёвиль-сюр-Орж, Франция) — социал-демократ, один из лидеров меньшевиков.

Учился в Харьковском ветеринарном институте и Новороссийском университете, был исключен за участие в студенческих беспорядках. Один из основателей социал-демократического движения в Закавказье, после Второго съезда РСДРП примкнул к меньшевикам. Депутат Третьей и Четвертой государственной думы от Тифлисской губ. В 1917 г. — член Временного комитета Государственной думы, вошел в состав Временного исполкома Петроградского совета рабочих депутатов, председатель ВЦИК первого созыва. В 1918 г. — председатель Закавказского сейма, с 1921 г. — в эмиграции.

- 322

ШАБАД, ЦЕМАХ ЙОСЕЛЕВИЧ (псевд. «Тимофей Осипович»; 1864-1935, Вильна) — врач, общественный деятель, публицист.

Окончил медицинский факультет Московского университета, продолжил учебу в университетах Германии и Австро-Венгрии. В годы Первой мировой войны был военным врачом в русской армии. В Вильне занимался организацией приютов для сирот, способствовал медицинскому просвещению еврейской бедноты. В 1918 г. — один из организаторов «Фолкспартей» в Польше.

- 379, 381, 382, 384, 388, 391

ШАБТАЙ, ЦВИ (1626, Измир (Смирна), Турция — 1676, Дульчиньо, Турция, ныне — Ульцин, Черногория) — каббалист, лжемессия, лидер массового религиозного движения, получившего его имя — саббатианство.

- 211

ШАГАЛ, МАРК ЗАХАРОВИЧ (наст. имя — Моисей Хацкелевич; 1887, Витебск — 1985, Сен-Поль-де-Ванс, Франция) — великий художник.

Один из самых известных представителей художественного авангарда XX века. Писал стихи на идише, иллюстрировал книги еврейских поэтов. Постоянно обращался в своем творчестве к образам родного города, на него существенно повлияло также белорусское народное искусство. Таким образом, благодаря своей славе, стал главным репрезентантом Витебска, Белоруссии и евреев-литваков.

- 25-27, 40, 41

ШАЛИТ, МОЙШЕ (1885, Вильна — 1941, Вильнюс) — публицист, журналист, этнограф. Писал на идише.

Начал как социалистический активист. Был секретарем еврейской общины Вильны в 1918 г. Принимал активное участие в работе

ЕКОПО, ОРТ и других общественных организаций. Один из создателей ИВО.

- 235, 379, 380

ШАПИРО, ЛАМЕД (наст. имя — Леви-Иегошуа; 1878, Ржищев, Киевская губ. — 1948, Лос-Анджелес) — писатель, поэт, переводчик. Писал на идише.

Получил традиционное еврейское образование, его первые литературные опыты были поддержаны И.-Л. Перецем. Один из ведущих представителей модернизма в еврейской литературе. Славу ему принесли новеллы, написанные на тему погромов.

- 219, 220, 298

ШАЦКИЙ, ЯНКЕВ (ЯКОВ) (1893, Варшава — 1958, Нью-Йорк) — историк, фольклорист, литературовед.

Получил традиционное еврейское образование. Учился в университетах Львова, Вены и Варшавы. Научные работы по проблемам истории и литературы публиковал на русском и польском языках, впоследствии на идише.

- 326

ШВАГЕР, ЛИПЕ — букинист, галицийский хасид.

- 330, 331

ШЕРЕМЕТОВ — полицейский пристав в Белостоке, инициатор погрома.

- 180, 181, 182

ШИМИЛЕВИЧ, ИЕГУДА (ум. 1919, Вильна) — коммунист, жертва польского погрома.

- 383

ШИШКО, ЛЕОНИД ЭММАНУИЛОВИЧ (1852, Подольск — 1910, Париж) — революционер.

Образование получил в Михайловском артиллерийском училище, продолжил обучение в Технологическом институте в Петербурге. С 1870-х г. состоял в народническом кружке чайковцев, вел пропаганду среди петербургских рабочих. Арестован в 1874 г., приговорен к 9 годам каторги. В 1893 г. бежал за границу, один из основателей фонда вольной русской прессы в Лондоне. С 1902 г. — член ПСР.

- 140, 168

ШЛЁНСКИЙ, АВРААМ (1900, Полтавская губ. — 1973, Тель-Авив) — выдающийся поэт. Писал на иврите.

- 291

ШНЕУР-ЗАЛМАН Б. БАРУХ ИЗ ЛЯД (1745, Лиозно, ныне Белоруссия — 1812, с. Пены, Слободская губ., ныне Курская обл. Похоронен в г. Гадяч, Полтавская губ.) — хасидский цадик.

Основатель хасидского движения Хабад. Автор основополагающей книги этого учения «Тания».

- 276

ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМ (наст. имя и фамилия — Шолом (Соломон) Наумович Рабинович; 1859, Переслав, Полтавская губ., ныне — Переслав-Хмельницкий — 1916, Нью-Йорк) — выдающийся писатель, классик еврейской литературы на идише. Писал также на иврите и русском языке.

В 1914 г. посетил Музей ЕИЭО, встретился с Ан-ским.

- 49, 51, 75, 76, 96, 112, 155, 212, 317

ШОМЕР (наст. имя и фамилия — Нахум Меир Шайкевич; 1846, м. Несвиж, Минская губ. — 1905, Нью-Йорк) — писатель, театральный деятель. Писал преимущественно на идише.

Получил традиционное еврейское образование. Литературную карьеру начал в 1869 г. Его бульварные романы и рассказы пользовались огромным успехом у широкого читателя. Имя Шомера стало символом низкопробной массовой еврейской литературы.

- 49

ШРАЕР, ШМУЭЛ (Шрира; 1883, Славута, Волынская губ. — 1944, Палестина) — этнограф, участник экспедиций Ан-ского, слушатель Курсов востоковедения барона Гинцбурга. Впоследствии — педагог.

- 274, 303

ШРЕЙДЕР, ГРИГОРИЙ ИЛЬИЧ (1860, д. Волчеяровка, Екатеринославская губ., ныне — Луганская обл. — 1940, Медон, Франция) — публицист, революционер.

Окончил юридический факультет Харьковского университета. Состоял в народовольческих кружках, с 1900-х г. — член ПСР. С 1904 г. сотрудничал с журналами «Сын отечества», «Русское богатство». В 1906 г. эмигрировал. После Февральской революции избран городским головой Петрограда. С 1919 г. — в эмиграции.

- 174 , 351

ШРИРО, САМУИЛ (1872, место рождения неизвестно — 1943, Нью-Йорк) — бакинский нефтепромышленник.

Поддерживал различные культурные инициативы, в том числе публикацию произведений Шолом-Алейхема и Ан-ского.

- 197, 255, 339

ШТЕРНБЕРГ, ЛЕВ ЯКОВЛЕВИЧ (1861, Житомир — 1927, Ленинград) — выдающийся этнограф.

Получил традиционное еврейское образование. Учился на юридическом факультете Новороссийского университета, арестован за участие в съезде «Народной воли». Наказание отбывал на Сахалине, где изучал этнографию аборигенов. С 1899 г. работал в Музее антропологии и этнографии АН. Сотрудничал с журналом «Русское богатство». Один из членов и последний председатель ЕИЭО. Повлиял на Ан-ского как на этнографа.

- 257, 261, 262, 294, 295, 302, 303, 306

ШТЫБЕЛЬ, АВРААМ-ИОСЕФ (1884, м. Жарки, близ Ченстохова, Польша — 1946, Нью-Йорк) — книгоиздатель.

Получил традиционное еврейское образование. В 1917 г. основал в Москве издательство, специализирующееся на переводах мировой литературы на иврит. В 1929 г. издательство выпустило книгу Ан-ского «Гибель Галиции» на иврите.

- 360, 385, 393

ЭЛИМЕЛЕХ ИЗ ЛЕЖАЙСКА (1717, Лежайск, Галиция, Польша, ныне — Жешувское воеводство, — 1787, там же) — хасидский цадик. Брат р. Зуси из Анополя, ученик р. Дов-Бера из Межиричей. По

пулярный герой хасидского фольклора.

- 199, 202

ЭНГЕЛЬ, ЮЛИЙ ДМИТРИЕВИЧ (наст. имя — Иоэл; 1868, Бердянск, Таврическая губ., ныне — Украина — 1927, Тель-Авив) — композитор, музыкальный критик, фольклорист.

Окончил юридический факультет Харьковского университета, продолжил обучение в Московской консерватории. Публиковал критические очерки и статьи в газете «Русские ведомости». Был одним из инициаторов создания Общества еврейской народной музыки (1908), опубликовал сборник еврейских народных песен. В 1912 г. принял участие в экспедиции С. А. Ан-ского. В 1922 г. написал музыку для постановки «Дибука» в «Габиме».

- 261, 262, 269, 270, 271, 272, 274, 276, 337

ЭНГЕЛЬС, ФРИДРИХ (1820, Бармен, ныне Вупперталь, Германия — 1895, Лондон) — немецкий философ, историк и политический деятель, один из основоположников марксизма.

- 293, 294, 295

ЭСТЕРГАЗИ, ФЕРДИНАНД ВАЛЬСЕН (1847, Париж — 1923, Харпенден, Англия) — офицер французской армии.

Германский шпион, за чью вину был осужден Дрейфус. Сотрудничал с рядом антисемитских изданий. В 1898 г. эмигрировал в Англию.

- 119, 120

ЭФРОС, АБРАМ МАРКОВИЧ (1888-1954, Москва) — искусствовед, художественный критик, переводчик и поэт.

Окончил юридический факультет Московского университета. Как художественный критик сотрудничал с изданиями «Русские ведомости», «Аполлон», «Утро России», «Еврейская жизнь» и др. Работал в Третьяковской галерее (1917-1919), в ГМИИ (1924-1929). В 1920— 1926 гг. заведовал художественной частью МХАТа, а также ГОСЕТа. Занимался переводами библейских текстов с древнееврейского языка. Писал критические статьи о Шолом-Алейхеме, И.-Л. Переце, Х.-Н. Бялике, М. Шагале, о еврейском театре. В 1917-1918 гг. руководил еврейским художественным издательством «Шамир». Написал предисловие к первому тому «Еврейской народной художественной старины» Ан-ского (1918, остался неизданным). Посвятил несколько критических статей творчеству С. Ан-ского, написал рецензию на постановку «Дибука» в «Габиме» (1922).

- 360, 393

ЮДОВИН, СОЛОМОН БОРИСОВИЧ (1892, Бешенковичи, Витебская губ. — 1954, Ленинград) — график, исследователь еврейского народного искусства. Двоюродный племянник С. А. Ан-ского.

Учился в Школе рисования и живописи И. Пэна в Витебске, в Рисовальной школе Общества поощрения художеств в Петербурге. В 1912-1914 гг. участвовал в этнографических экспедициях С. А. Ан-ского в качестве художника и фотографа. На основе материалов экспедиций опубликовал альбом «Еврейский народный орнамент» (1920). В 1923-1928 гг. был хранителем и ученым секретарем Еврейского музея ЕИЭО. Прославился линогравюрами и ксилографиями, преимущественно на еврейскую тему. Иллюстрировал книги еврейских писателей.

- 269, 271, 272, 274, 301, 302, 336, 386

ЮЖАКОВ, СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ (1849, Вознесенск, Херсонская губ. — 1910, Петербург) — социолог, публицист либерально-народнического направления.

Учился на историко-филологическом факультете Новороссийского университета. Сотрудничал с «Отечественными записками», «Знанием», «Русским богатством». Примыкал к субъективному направлению социологии; указывал на важность этических факторов внутри социального процесса. Его главный научный труд — «Социологические этюды» (1891).

- 118

ЮШКЕВИЧ, СЕМЕН СОЛОМОНОВИЧ (1868, Одесса — 1927, Париж) — прозаик и драматург. Видный представитель русско-еврейской литературы.

Изучал медицину в Париже. Печатался в сборниках издательства «Знание». Приобрел известность как бытописатель жизни в черте оседлости. Ведущий представитель натурализма в русской литературе. С 1920 г. — в эмиграции во Франции.

- 230

ЮЩИНСКИЙ, АНДРЕЙ (1898-1911, Киев) — ученик Киево-софийского духовного училища, в убийстве которого был обвинен М.-М. Бейлис (дело Бейлиса).

- 281, 282, 285

ЯНУШКЕВИЧ, НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ (1868-1918, Оредеж, Петроградская губ.) — генерал, начальник российского Генерального штаба (с 1914 г.).

С началом Первой мировой войны назначен начальником Генерального штаба при Верховном главнокомандующем великом князе Николае Николаевиче. Реакционер и антисемит. Один из инициаторов преследования и выселения евреев в прифронтовой полосе. После Февральской революции уволен со службы. В 1918 г. арестован и убит.

- 308, 315, 321

ЯФФЕ, ЛЕВ БОРИСОВИЧ (Лейб, 1876, Гродно — 1948, Иерусалим) — поэт, переводчик, журналист, сионистский деятель. Писал преимущественно по-русски и на иврите.

Получил традиционное еврейское образование. Изучал философию в университетах Гейдельберга, Фрайбурга и Лейпцига. Работал корреспондентом изданий «Биржевые ведомости», «Новости», «Еврейская мысль». Был делегатом сионистских конгрессов. Переводил стихи с иврита на русский. Вместе с В. Ф. Ходасевичем составил и опубликовал «Сборник молодой еврейской поэзии» (1918). С 1920 г. — в Палестине. В 1921-1922 гг. — главный редактор газеты «Га-Арец» («Страна»). С 1926 г. и до конца жизни — директор фонда Керен а-Есод в Иерусалиме. Погиб при взрыве бомбы, подложенной арабскими террористами.

- 381, 382

ЯЦКАН, ШМУЭЛЬ-ЯНКЕВ (1875, Вобольники, Виленская губ. — 1936, Варшава) — писатель, журналист, редактор. Писал преимущественно на идише и иврите.

Получил раввинское образование. Был сторонником сионизма, затем территориализма. Работал в газетах «Га-Мелиц», «Га-Цфира».

Был основателем и главным редактором одной из самых популярных газет на идише «Гайнт» («Сегодня») (1908-1939). В 1913 г. ее тираж достигал 100 тыс. экземпляров.

- 287, 313

УКАЗАТЕЛЬ ТОПОНИМОВ РОССИИ И ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ

БЕЛОСТОК — уездный город Гродненской губ. В наст. время — в Польше. По переписи 1897 г. в нем проживало 41 тыс. евреев (62% населения). Крупный центр текстильной промышленности.

- 180, 181, 182, 183, 184, 191, 228, 379

БЕРДИЧЕВ — уездный город Киевской губ. В наст. время — Житомирская обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало 42 тыс. евреев (80% населения). Крупнейший ярмарочный центр. Место действия многих произведений еврейской литературы.

- 198, 229, 272, 274, 288, 359

БЕССАРАБИЯ — историческая провинция Молдавского княжества. С 1811 г. и до революции — Бессарабская губ., губернский город — Кишинев. По переписи 1897 г. население около 2 млн человек, из них почти 12% — евреи (37% городского населения).

- 159, 333

БРЕСТ-ЛИТОВСК — уездный город Гродненской губ. В наст. время — Брест, Белоруссия. По переписи 1897 г. в нем проживало 30,6 тыс. евреев (65% населения).

- 334, 344

БРОДЫ — город в Галиции на границе с Российской империей. В наст. время — Львовская обл., Украина. В конце XIX в. в нем проживало 15,3 тыс. евреев (76% населения). Центр Гаскалы (еврейского Просвещения).

- 314, 316, 324, 325, 333, 344

БУКОВИНА — провинция в составе Австро-Венгрии. В наст. время — северная часть принадлежит Черновицкой обл., Украина, а южная — Румынии. Столица Черновиц (в наст. время — Черновцы, Украина). В конце XIX в. в ней проживало 628 тыс. человек, евреи составляли 12% населения.

- 324, 344, 345, 346, 350, 352, 354, 360, 380, 383, 386

ВАРШАВА — губернский город. В наст. время — столица Польши. По переписи 1897 г. в ней проживало 220 тыс. евреев (32% населения).

- 49, 112, 155, 195, 214, 226, 307, 310, 311, 312, 314, 315, 332, 382-384, 386-388, 391, 392

ВЕРЖБОЛОВО — местечко в Сувалкской губ., пограничный переход между Россией и Германией. В наст. время — Вирбалис, Литва. По переписи 1897 г. в нем проживало 3,3 тыс. человек, из них половина — евреи.

- 174, 175

ВИЛЬНА — губернский город. В наст. время — Вильнюс, Литва. По переписи 1897 г. в нем проживало 63 тыс. евреев (41% населения).

- 141, 143, 185, 195, 205, 207, 208, 211, 214, 229, 235, 251, 252, 262, 377, 378, 380, 381, 382, 385-387, 391

ВИТЕБСК — губернский город. В наст. время — в Белоруссии. По переписи 1897 г. в нем проживало 34,5 тыс. евреев, что составляло половину населения.

- 23-27, 38, 40, 43, 44, 47, 50, 52, 76, 80, 95, 98, 136, 149, 184, 191, 197, 205, 208, 215, 228, 249, 256, 257, 274, 275, 293

ВОЛОЧИСК — местечко в Волынской губ. В наст. время — Хмельницкая обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало 3,3 тыс. евреев, примерно половина населения.

- 288

ВОЛЫНЬ — историческая провинция на северо-западе Украины. До революции — территория Волынской губ. Губернский город — Житомир. Евреи составляли свыше 13% населения Волыни.

- 262, 274, 277, 310, 395

ВОЛЯ-ЖЕНДЗИНЬСКА — узловая станция в пригороде Тарнува, Западная Галиция. В наст. время — в Польше.

- 316

ГАЛИЦИЯ (ВОСТОЧНАЯ ГАЛИЦИЯ) — провинция в составе Австро-Венгрии. Соответствует приблизительно Львовской, Тернопольской и Ивано-Франковской обл. Украины. Во время Первой мировой войны была оккупирована русскими войсками.

- 13, 15-17, 199, 307-310, 314, 315, 317-321, 323, 324, 325, 326, 328, 330-333, 335, 336, 339, 340, 342, 344, 345, 346, 350, 352, 354, 358-360, 373, 375-377, 380, 383, 385, 386, 390, 392, 395, 396

ГОМЕЛЬ — уездный город Могилевской губ. В наст. время — в Белоруссии. По переписи 1897 г. в нем проживало ок. 20 тыс. евреев, что составляло половину населения.

- 185, 315, 334, 335

ГОРЛИЦЕ — город в Западной Галиции. В наст. время — в Польше.

ДВИНСК — уездный город Витебской губ. В наст. время — г. Даугавпилс, Латвия. По переписи 1897 г. в нем проживало более 69 тыс. человек, из них половина — евреи.

- 47, 50, 229, 377

ДЕМБИЦА — местечко в Галиции. В наст. время — в Польше. В начале XX в. в нем проживало 2,2 тыс. евреев, что составляло половину населения.

- 14, 316, 331

ДУБНО — уездный город Волынской губ. В наст. время — Ровенская обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало ок. 7 тыс. евреев, что составляло половину населения.

- 333

ДУБОССАРЫ — город Херсонской губ. В наст. время — в Молдавии (Приднестровье). В конце XIX в. в нем проживало 5,3 тыс. евреев (44% населения).

- 158

ЕКАТЕРИНОСЛАВ — губернский город. В наст. время — г. Днепр (в недавнем прошлом — Днепропетровск), Украина. По переписи 1897 г. в нем проживала 41 тыс. евреев (35% населения).

- 59, 62, 64, 74, 80

ЕЛЕЦ — уездный город Орловской губ. В наст. время — Липецкая обл., Россия. По переписи 1897 г. в нем проживало примерно 47 тыс. человек, из них 764 — еврея.

- 29

ЕССЕНТУКИ — город-курорт в Терской области. В наст. время — Ставропольский край, Россия. По переписи 1897 г. в нем проживало 4,4 тыс. человек.

- 342

ЕФРЕМОВ — уездный город Тульской губернии. В конце XIX в. население составляло ок. 10 тыс. человек. Еврейская община насчитывала ок. 100 человек.

- 53, 54

ЖИТОМИР — губернский город Волынской губ. В наст. время — Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало 30 тыс. евреев (46% населения).

- 166, 229, 288, 302

ЗАМОСТЬЕ — уездный город Люблинской губ. В наст. время — Польша. В конце XIX в. в нем проживало ок. 15 тыс. человек, из которых половина — евреи.

- 313

ЗАСЛАВ — местечко Волынской губ. В наст. время — г. Изяслав в Хмельницкой обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало 6 тыс. евреев (47% населения).

- 272

ЗДОЛБУНОВ — железнодорожная станция в Волынской губ. В наст, время — Ровненская обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало 4,7 тыс. человек. Евреи смогли селиться в нем с 1903 г., после присвоения станции статуса заштатного города.

- 316

КАЛИШ — губернский город. В наст. время — в Польше. По переписи 1897 г. в нем проживало 7,6 тыс. евреев (32% населения).

- 354

КИЕВ — губернский город. В наст. время — столица Украины. По переписи 1897 г. в нем проживало примерно 248 тыс. человек, из них ок. 32 тыс. евреев (12% населения). Центр Киева был исключен из

черты оседлости, евреи жили в основном на окраинах, на Подоле и в Демиевке.

- 24, 25, 75, 195, 229, 259, 262, 269, 270, 272, 274, 278, 284, 286, 287, 288, 299, 301, 302, 305, 309, 315, 316, 320, 333, 334, 343, 345, 350, 351, 359, 362, 377, 393

КИШИНЕВ — губернский город Бессарабской губ. В наст. время — столица Молдавии. По переписи 1897 г. в нем проживало ок. 50 тыс. евреев, примерно половина населения.

- 158, 159, 160

КОБРИН — уездный город Гродненской губ. В наст. время — Брестская обл., Белоруссия. По переписи 1897 г. в нем проживало

6,7 тыс. евреев (65% населения).

- 334, 335

КОВНО — губернский город Ковенской губ. В наст. время — г. Каунас, Литва. По переписи 1897 г. в губернии проживало примерно 213 тыс. евреев (13% населения).

- 228, 321

КОПЫЧИНЦЫ — местечко в Галиции. В наст. время — в Тернопольской обл., Украина. В начале XX в. в нем проживало 2,2 тыс. евреев (30% населения).

- 330, 331

КОРЕЦ — местечко Волынской губ. В наст. время — Ровненская обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало примерно 4,6 тыс. евреев (76% населения).

- 270, 272, 273

КОРОСТЫШЕВ — местечко Киевской губ. В наст. время — Житомирская обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало примерно 2,5 тыс. евреев, что составляло около половины населения.

- 276, 300

КРАСНОПОЛЬЕ — село в Екатеринославской губ. В наст. время — район г. Днепра (в недавнем прошлом — Днепропетровска), Украина.

- 59, 73

КРЕМЕНЕЦ — уездный город Волынской губ. В наст. время — Тернопольская обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало 6,5 тыс. евреев (37% населения).

- 272

КРИСТИНОПОЛЬ — местечко в Галиции. В наст. время — г. Червоноград, Львовская обл., Украина. В конце XIX в. в нем проживало

2.7 тыс. евреев (76% населения).

- 334

КУЖИ — местечко Ковенской губ. В нем проживало шесть еврейских семейств. В наст. время — станция Кужяй, Литва.

- 321, 322

КУРЛЯНДСКАЯ ГУБЕРНИЯ, губернский город — Митава (совр. название — Елгава). В наст. время — в составе Латвии. По переписи 1897 г. в ней проживало ок. 34 тыс. евреев (5% населения).

- 321, 332

ЛИДА — уездный город Виленской губ. В наст. время — Гродненская обл., Белоруссия. В 1897 г. в ней проживало 5,3 тыс. евреев (57% населения).

- 382

ЛИОЗНО — местечко Могилевской губ. В наст. время — поселок в Витебской обл., Белоруссия. По переписи 1897 г. в нем проживало

1.7 тыс. евреев (60% населения).

- 27, 40, 41, 43, 45, 46, 47, 50, 56, 58, 63, 69, 84, 95, 104, 148, 215, 216, 236, 237, 238, 242, 274

ЛУЦК — уездный город Волынской губ. В наст. время — Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало примерно 9,5 тыс. евреев, что составляло около половины населения.

- 229, 272,

ЛЬВОВ (ЛЕМБЕРГ) — столица Галиции. В наст. время — в Украине. В начале XX в. в нем проживало 60 тыс. евреев (около 25% населения).

- 312, 322, 324, 325, 333

МИНСК — губернский город. В наст. время — столица Белоруссии. По переписи 1897 г. в нем проживало 48 тыс. евреев (52% населения).

- 229, 307, 309

МИРОПОЛЬ — местечко Волынской губ. В наст. время — поселок в Житомирской обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало 2 тыс. евреев (38% населения).

- 272, 273, 289

МОГИЛЕВ — губернский город. В наст. время — в Белоруссии. По переписи 1897 г. в нем проживало ок. 43 тыс. человек, из которых половина — евреи.

- 232, 274, 357, 364, 368

НОВОГРАД-ВОЛЫНСКИЙ — уездный город Волынской губ. В наст, время — Житомирская обл., Украина. В 1897 г. в нем проживало примерно 9 тыс. евреев (53% населения).

- 272

ОДЕССА — была выделена в отдельную административную единицу, градоначальство. В наст. время — Украина. По переписи 1897 г. в ней проживало 140 тыс. евреев (34% населения). Крупнейший центр еврейской светской культуры, литературы и просвещения.

- 25, 237, 336

ОЗЕРЯНЫ — село и станция в Галиции. В наст. время — село в Тернопольской обл., Украина.

- 316

ОСВЕЯ — местечко Витебской губ. В наст. время — Витебская обл., Белоруссия. По переписи 1897 г. в нем проживало 1,7 тыс. евреев (60% населения).

- 50

ОСТРОГ — уездный город Волынской губернии. В наст. время — Ровенская обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало ок. 15 тыс. человек, из них свыше 9 тыс. евреев (60% населения).

- 240, 272

ОСТРОПОЛЬ — местечко Волынской губ. В наст. время — село в Хмельницкой обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало 2,5 тыс. евреев (33% населения).

- 272

ОТВОЦК — город Варшавской губ. В наст. время — в Польше. Популярный, особенно среди евреев, курорт.

- 382, 384, 388

ПАВОЛОЧЬ — местечко Киевской губ. В наст. время — село в Житомирской обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало

3,4 тыс. евреев (42% населения).

- 272

ПИНСК — уездный город Минской губ. В наст. время — Брестская обл., Белоруссия. По переписи 1897 г. в нем проживало 21 тыс. евреев (75% населения).

- 334

ПОДВОЛОЧИСК — пограничный город в Восточной Галиции. В наст, время — поселок в Тернопольской обл., Украина.

- 345, 346

ПОДОЛИЯ — историческая провинция на юго-западе Украины. Входила в состав Подольской губ. По переписи 1897 г. в ней проживало 370 тыс. евреев (свыше 12% населения).

- 274, 299, 310, 395

ПОЛОННОЕ — местечко Волынской губ. В наст. время — город в Хмельницкой обл., Украина. В конце XIX в. в нем проживало 8 тыс. евреев, примерно половина населения.

- 272

РАДЗИВИЛОВ — местечко Волынской губ. В наст, время — Ровненская обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало 4,4 тыс. евреев (60% населения).

- 315, 316, 324

РОВНО — уездный город Волынской губ. В наст. время — областной город, Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало 25 тыс. евреев (56% населения).

- 272, 316

РУЖИН — местечко Киевской губ. В наст. время — поселок в Житомирской обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало 3 тыс. евреев (67% населения).

- 270, 272, 273, 327

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ (в 1914-1924 гг. — Петроград) — столица Российской империи. По переписи 1897 г. в ней проживало 1 млн 265 тыс. человек, из них 16,7 тыс. евреев (1,3% населения).

- 13, 26, 274, 302, 303, 309, 315, 320, 322, 323, 335, 336, 327, 328, 345, 347, 350, 351, 354, 358, 362, 364, 367, 368, 370, 373, 375, 376, 377, 385, 386, 393

СЕВЕРО-ЗАПАДНЫЙ КРАЙ — включал Виленскую, Витебскую, Гродненскую, Минскую и Могилевскую губернии.

- 74, 321

СКАЛАТ — город в Галиции. В наст. время — Тернопольская обл., Украина. В конце XIX в., в нем проживало 3 тыс. евреев.

- 345, 346

СКВИРА — уездный город Киевской губ. В наст. время — Киевская обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало 9 тыс. евреев, примерно половина населения.

- 270, 272

СКЕРНЕВИЦЕ — уездный город Варшавской губ. В наст. время — город в Польше. В конце XIX в. в нем проживало 3 тыс. евреев (73% населения).

СУХОСТАВ — местечко в Галиции. В наст. время — село в Тернопольской обл., Украина.

- 319, 346

ТАММЕРФОРС — город в Великом княжестве Финляндском. В наст, время — г. Тампере, Финляндия. В конце XIX в. в нем проживало 27 тыс. человек.

- 187, 188, 190, 192, 200

ТАРНОВ — город в Западной Галиции. В наст. время — в Польше. В конце XIX в. в нем проживало 11,7 тыс. евреев (42% населения).

- 315, 316, 317, 318, 320, 332

ТЕРИОКИ — поселок в Выборгской губ., Великое княжество Финляндское. В наст. время — г. Зеленогорск, в составе Санкт-Петербурга. По переписи 1897 г. в нем проживало 3 тыс. человек.

- 203, 224, 226, 227, 305

ТЕРНОПОЛЬ (до 1944 г. — Тарнополь) — город в Галиции. В наст, время — г. Тернополь, Украина. В конце XIX в. в нем проживало 13,5 тыс. евреев, примерно половина населения.

- 316, 352, 354, 358

ТЕРНОПОЛЬСКАЯ ГУБЕРНИЯ — временная территориальная единица, созданная русской администрацией в оккупированной Галиции во время Первой мировой войны.

- 335, 345

ТЕТИЕВ — местечко Киевской губернии Таращанского уезда. В наст, время — Киевская обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало 3,2 тыс. евреев (90% населения).

- 274

ТУЛА — губернский город. По переписи 1897 г. в нем проживало приблизительно 115 тыс. человек, из них 2,3 тыс. евреев (2% населения).

- 52, 53

ТУХОВ — местечко в Западной Галиции. В наст. время — в Польше. В начале XX в. в нем проживало 380 евреев (15% населения).

- 14-16, 21, 318

УШАЧ — местечко Витебской губ. В наст. время — Ушачи, Витебская обл., Белоруссия. По переписи 1897 г. в нем проживало 1 130 тыс. евреев (77% населения).

- 26

ХОРОСТКОВ — местечко в Галиции. В наст. время — село в Тернопольской обл., Украина.

- 327, 330

ЧАШНИКИ — местечко в Витебской губ. В наст. время — город в Витебской обл., Белоруссия. По переписи 1897 г. в нем проживало

3.5 тыс. евреев (76% населения).

- 26, 38, 39, 40,41, 209

ЧЕРНОВИЦЫ — столица Буковины, Австро-Венгрия. В наст. время — г. Черновцы, Украина. В начале XX в. в нем проживало 29 тыс. евреев (33% населения).

- 242, 243, 345, 348

ЧОРТКОВ — город в Галиции. В наст. время — Тернопольская обл., Украина. В конце XIX в. в нем проживало 3,2 тыс. евреев (62% населения).

- 346, 347

ШЕПЕТОВКА — местечко Волынской губ. В наст. время — Хмельницкая обл., Украина. По переписи 1897 г. в нем проживало 3 тыс. евреев, примерно половина населения.

УКАЗАТЕЛЬ ПАРТИЙ И ОБЩЕСТВЕННЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ

АГРАРНО-СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ЛИГА — неонародническая организация.

Основана в 1900 г. в Женеве. Во главе стояли Ф. В. Волховский, С. Н. Слётов, В. М. Чернов. Организация признавала необходимость пропаганды среди крестьян и их вовлечения в борьбу против эксплуатации и политического гнета. В 1902 г. влилась в ПСР.

- 116, 117, 124, 129, 138, 139, 140, 147, 160, 268

ДЖОЙНТ (букв. Объединенный, от «Американский объединенный еврейский распределительный комитет») — благотворительная организация.

Основана в 1914 г. для помощи еврейскому населению, пострадавшему во время Первой мировой войны. Впоследствии оказывал широкую благотворительную помощь различным еврейским общинам, в том числе в СССР.

- 321, 322

БУНД (букв. Союз, от «Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России») — еврейская социал-демократическая партия.

Основан в 1897 г. в Вильне. Бунд был одной из организаций, создавших РСДРП. Впоследствии разошелся с большевиками, был близок к меньшевикам. Во время революции 1905 г. самая массовая социал-демократическая организация в России. Наиболее влиятельная среди других еврейских леворадикальных партий. Поддерживал развитие культуры на идише. В 1921 г. Бунд прекратил существование на территории России, но продолжал действовать на территории Польши вплоть до Второй мировой войны. В качестве своего гимна использовал стихотворение Ан-ского «Ди швуе» («Клятва»), Ан-ский подробно описал жизнь бундовского подполья во время Первой рус

ской революции в романе «В новом русле» (1906).

- 135, 140-144, 159, 164, 168, 170, 184-186, 203, 322

ВИКЖЕЛЬ (Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза) — центральный профессиональный орган железнодорожников.

Основан в 1917 г. в Москве. В дни Октябрьской революции стал одним из центров противостояния новой власти. Ликвидирован в 1918 г.

- 365, 366, 367, 368

ВОЗРОЖДЕНИЕ — еврейская социалистическая группа в России.

Основана в 1903 г., во главе стояли М. Зильберфарб и Бен-Адир. Придерживалась идеи решения еврейского вопроса через национально-политическую автономию. Прекратила существование в 1906 г.

- 167, 170

ВСЕРОССИЙСКИЙ ЗЕМСКИЙ СОЮЗ (ВЗС, официальное название: «Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам, состоящий под покровительством Ея Императорского Высочества

Великой Княгини Елизаветы Федоровны») — благотворительная организация.

Основан в начале Первой мировой войны в Москве. Руководитель князь Г. Е. Львов. Занимался оказанием медицинской помощи раненым и их эвакуацией, открывал лечебные заведения. С 1915 г. оказывал помощь беженцам, а также обеспечивал армию продовольствием и снаряжением. Ликвидирован в 1917 г.

- 13, 314, 326, 333, 334

ВСЕРОССИЙСКИЙ СОЮЗ ГОРОДОВ (ВСГ, официальное название: «Всероссийский союз городов помощи больным и раненым воинам») — благотворительная организация.

Основан в 1914 г. по инициативе Московской городской думы. К 1915 г. в Союз вошли половина губернских и уездных городов. Оказывал помощь больным и раненым в тылу и на фронте, открывал лечебные заведения, наладил изготовление протезов. Ликвидирован в 1918 г.

- 314, 317

ГЕРМАНСКАЯ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ — старейшая социал-демократическая партия.

Основана в 1863 г. Ф. Лассалем.

- 168

ЕВРЕЙСКАЯ НАРОДНАЯ ГРУППА (ЕНГ) — общественная организация.

Основана в 1906 г. после раскола Союза для достижения полноправия еврейского народа в России. Во главе стояли М. Винавер, Г. Слиозберг, М. Кулишер, Л. Штернберг. Еврейскую национальную группу поддерживала еврейская интеллигенция и буржуазия. Выступала за борьбу за еврейское полноправие, легализацию еврейской общины, отстаивала право на использование родного языка. Приняла участие в избирательной кампании во Вторую и Третью думу. Ликвидирована в 1910 г.

- 195

ЕВРЕЙСКАЯ НАРОДНАЯ ПАРТИЯ (ФОЛКСПАРТЕЙ) — еврейская либеральная партия.

Основана в 1906 г. в Петербурге. Идеологом выступил С. Дубнов, во главе стояли М. Крейнин, И. Ефройкин и др. Отстаивала национально-культурную автономию на основе демократически управляемых светских общин. Прекратила существование в 1918 г.

- 195, 196, 357

ЕВРЕЙСКИЙ КОМИТЕТ ПОМОЩИ ЖЕРТВАМ ВОЙНЫ (ЕКОПО) — благотворительная организация.

Основан в 1915 г. для помощи евреям-жертвам Первой мировой войны и погромов. Переправлял беженцев в безопасные районы, обеспечивал их продовольствием, оказывал медицинскую помощь.

- 13, 309, 310, 314, 315, 333, 336, 378, 379, 380

ЕВРЕЙСКОЕ ИСТОРИКО-ЭТНОГРАФИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО (ЕИЭО, также Петербургское еврейское историко-этнографическое общество, ПЕИЭО) — научно-просветительская организация.

Основано в 1908 г. в Петербурге по инициативе С. Дубнова при Обществе для распространения просвещения между евреями в России. Во главе Еврейского историко-этнографического общества стояли М. Винавер, М. Кулишер, С. Гольдштейн, М. Вишницер, Ю. Гессен, Л. Штернберг. ЕИЭО занималось поиском и публикацией документов и материалов по истории евреев России, организацией этнографических экспедиций. В 1916 г. был открыт музей, его основу составили материалы этнографической экспедиции под руководством С. Ан-ского в 1911-1914 гг. Общество закрыто в 1929 г.

- 196, 255, 257, 258, 263, 264, 279, 301, 302, 335, 336, 371, 379

ЕВРЕЙСКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБЩЕСТВО (ЕЛО) — просветительская организация

Основано в 1908 г. в Петербурге, во главе стоял С. М. Дубнов. Занималось изучением и развитием еврейской литературы. К 1910 г. филиалы были открыты в 55 городах Российской империи. Ликвидировано в 1911 г.

- 196, 233

ЕВРЕЙСКОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ И ИСКУССТВ — просветительская организация, существовавшая в начале XX в. в г. Сороки Бессарабской губ. при местной еврейской библиотеке.

- 230

ЕВРЕЙСКОЕ ЭТНОГРАФИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО — научно-образовательная организация.

Было создано в Вильно С. А. Ан-ским в 1919 г. по образцу Историко-этнографического общества в Петербурге. После смерти Ан-ского стало носить его имя. Имело архив и музей. После открытия ИВО сосредоточилось в основном на краеведении и изучении еврейской культуры в Вильно.

- 388

КОНСТИТУЦИОННО-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ (КДП, КАДЕТЫ) — либеральная партия.

Основана в 1905 г., в Москве. Во главе стояли П. Милюков, А. Шингарев, В. Д. Набоков. КДП представляла интересы буржуазии и либеральной интеллигенции. Издавала ежедневную газету «Речь». В Первой и Второй думе КДП принадлежало большинство. В Третьей и Четвертой думе КДП выступала в союзе с октябристами, добиваясь проведения либеральных реформ. После Октябрьской революции ликвидирована.

- 179, 193, 283, 314, 348, 349, 357, 368, 395

ЛЕВЫЕ ЭСЕРЫ (ПАРТИЯ ЛЕВЫХ СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ-ИНТЕРНАЦИОНАЛИСТОВ) — радикальное крыло ПСР.

Основана в 1917 г. в результате разногласий по крестьянскому вопросу внутри ПСР. Во главе стояли Б. Камков, М. Спиридонова, М. Натансон, И. Штейнберг. Поддерживали большевиков, вошли в состав СНК. Представители левых эсеров участвовали в создании Красной армии, а также в работе ВЧК. В 1918 г. в партии произошел раскол, в 1923 г. — ликвидирована.

- 353, 356, 357, 369, 370

ЛИГА БОРЬБЫ С АНТИСЕМИТИЗМОМ — общественная организация.

Основана в 1919 г. как реакция на киевский погром. Во главе стоял А. Н. Зарубин. В нее вошли представители левых партий. Лига занималась предотвращением возможных погромов.

- 323

МЕНЬШЕВИКИ (РОССИЙСКАЯ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ РАБОЧАЯ ПАРТИЯ) — леворадикальная партия.

Основана в 1903 г., когда на Втором съезде РСДРП произошел раскол на большевиков и меньшевиков, с 1917 г. — самостоятельная политическая партия. Во главе стояли Л. Мартов, А. Мартынов, А. Аксельрод, Г. Плеханов, Ф. Дан. Прекратила существование в 1924 г.

- 106, 106, 107, 115, 126, 138, 140, 144, 150, 151, 161, 167, 168, 179, 322, 353, 365, 366-368, 370

НАРОДНАЯ ВОЛЯ — радикальная террористическая революционная организация.

Основана в 1879 г. в результате раскола «Земли и воли». Во главе стоял Исполнительный комитет: А. Д. Михайлов, А. И. Желябов, С. Л. Перовская, В. Н. Фигнер. Программа организации содержала

требования демократических преобразований, созыва Учредительного собрания, введения всеобщего избирательного права, передачи земли крестьянам. Одним из основных методов политической борьбы стал террор. Осуществила ряд покушений на государственных деятелей, главным террористическим актом стало убийство Александра II (1881). Ликвидирована в 1887 г.

- 55, 56

ОБЩЕСТВО ЕВРЕЙСКОЙ НАРОДНОЙ МУЗЫКИ — научно-просветительская организация.

Основано в 1908 г. в Петербурге. Во главе стоял Д. Черномордиков. Его членами были многие известные впоследствии композиторы, ученики Римского-Корсакова. Целью Общества было собирание еврейского музыкального фольклора и создание на его основе современной профессиональной еврейской музыки. Прекратило существование в 1924 г.

196, 257, 258

ОРТ (ОБЩЕСТВО РЕМЕСЛЕННОГО И ЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКОГО ТРУДА СРЕДИ ЕВРЕЕВ В РОССИИ) — благотворительная и образовательная организация.

Основано в 1880 г. в Петербурге по инициативе С. Полякова и Г. Гинцбурга. Занималось созданием и финансированием еврейских ремесленных и сельскохозяйственных школ в черте оседлости.

- 48

ПАРТИЯ СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ (ПСР, ЭСЕРЫ) — революционная партия.

Образована в 1902 г. на основе объединения неонароднических кружков. Во главе стояли В. Чернов, М. Гоц, Г. Гершуни. Своей социальной опорой эсеры считали крестьянство, но основную часть партии составляли демократическая интеллигенция и частично рабочие. Эсеры практиковали политический террор, была создана Боевая организация (БО) во главе с Г. Гершуни, Е. Азефом, Б. Савинковым. Совершили террористические акты против министров внутренних дел Д. Сипягина и В. Плеве, великого князя Сергея Александровича. До Октябрьской революции — самая влиятельная социалистическая партия в России.

- 16, 18, 106, 138, 140, 142, 151, 154, 160, 162, 164-171, 173, 177, 179, 180, 184, 187-190, 192, 194, 196, 198, 201, 203, 204, 216, 219, 228, 298, 349, 350, 351, 353, 354, 355, 357, 358, 365-368, 370, 376, 377, 380, 383, 384, 388, 393, 394

ПЕТЕРБУРГСКОЕ ЕВРЕЙСКОЕ ИСТОРИКО-ЭТНОГРАФИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО (ПЕИЭО) — см. Еврейское историко-этнографическое общество

ПОАЛЕЙ ЦИОН (букв. Рабочие Сиона) — еврейская социал-демократическая партия.

Основана в 1899 г. в Екатеринославе по инициативе Б. Борохова и Ш. Добина. Движение быстро распространилось в северо-западных районах черты оседлости, на юге России и в Польше. Партия выступала за создание самостоятельного еврейского государства в Палестине. После 1905 г. в России на основе кружков «Поалей Цион» были созданы Сионистская социалистическая рабочая партия (ССРП) и Социалистическая еврейская рабочая партия (СЕРП).

169, 170

ПОЛЬСКАЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ — национальная социал-демократическая партия.

Основана в 1893 г., во главе стояли Ю. Пилсудский, Л. Василевский, С. Войцеховский. Одна из наиболее активных революционных партий в Царстве Польском. Выступала за национальное освобождение с помощью всеобщего вооруженного восстания. В 1906 г. произошел раскол.

- 168

РЕЛИГИОЗНО-ФИЛОСОФСКОЕ ОБЩЕСТВО — научно-просветительская организация.

Существовало в Петербурге в 1907-1917 гг., было открыто по инициативе Бердяева. Стало главным местом встреч символистов и русских религиозных философов.

- 195

РУССКАЯ ВЫСШАЯ ШКОЛА ОБЩЕСТВЕННЫХ НАУК — учебное заведение.

Основана в 1901 г. в Париже М. М. Ковалевским. В основном преподавались общественные науки. Среди слушателей были многие политики оппозиционного направления, деятельность Школы широко освещалась в журнале «Русские ведомости».

- 127

РУССКОЕ ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО — общественная организация.

Основано в 1845 г. в Петербурге. Занималось не только изучением географии, но и статистикой и этнографией.

- 257

РУССКОЕ ОБЩЕСТВО ДЛЯ ИЗУЧЕНИЯ ЕВРЕЙСКОЙ ЖИЗНИ — правозащитная организация.

Основано в годы первой мировой войны по инициативе Л. Андреева, М. Горького, Д. Мережковского, П. Милюкова, Ф. Сологуба. Возникло как ответная реакция на рост антисемитизма и запрет правительства на использование идиша и иврита в печати. В 1915-1916 гг. выпустило сборник «Щит», посвященный защите гражданских прав еврейского населения.

- 323

СИОНИСТСКАЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РАБОЧАЯ ПАРТИЯ (ССРП) — леворадикальная партия.

Основана в 1905 г. в Одессе после раскола «Поалей Цион». Боролась за национальное и социальное освобождение евреев, развитие культуры на идише. В Первую русскую революцию поддерживала профсоюзы, организовывала отряды самообороны. В 1917 г. влилась в Объединенную еврейскую социалистическую рабочую партию («Фарэйнигте»).

- 170, 322

СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ЕВРЕЙСКАЯ РАБОЧАЯ ПАРТИЯ (СЕРП) — леворадикальная партия.

Основана в 1906 г. в Киеве. Во главе стоял X. Житловский. Образовалась в результате раскола «Поалей Цион». Поддерживала организацию экономических стачек с участием еврейских рабочих, организовывала отряды самообороны. В 1917 г. объединилась с Сионистской социалистической рабочей партией.

- 170, 195

СОЮЗ РУССКИХ СОЦИАЛ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ ЗА РУБЕЖОМ — политическая организация.

Основан в 1894 г. в Берне, Швейцария. Во главе стоял X. Житловский. Вел пропаганду среди городских рабочих, организовывал издание революционной литературы для России. В 1902 г. объединился с ПСР.

- 136

СОЮЗ РУССКОГО НАРОДА — черносотенная монархическая организация.

Основана в 1905 г. в Петербурге. Во главе стояли А. Дубровин, В. Пуришкевич, В. Грингмут. Союзу покровительствовал Николай II. Боролся за укрепление самодержавия, против революционеров, провоцировал еврейские погромы. После Февральской революции был распущен.

- 280

УКРАИНСКИЕ ЭСЕРЫ (УКРАИНСКАЯ ПАРТИЯ СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ, УПСР) — леворадикальная партия.

Начала формироваться в 1907 г. Окончательно оформилась в 1917 г. Сочетала народнические принципы с борьбой за независимость Украины.

- 368

ФОЛКСПАРТЕЙ — см. Еврейская национальная партия.

ЧЕРНЫЙ ПЕРЕДЕЛ — народническая организация.

Основана в 1879 г., во главе стояли бывшие члены организации «Земля и воля»: Г. Плеханов, В. Засулич, Л. Дейч, П. Аксельрод. Программа организации заключалась в созыве бессословного народного собрания, права на землю, самоуправление крестьянских общин, выборное правительство. Ликвидирована в 1881 г.

- 54, 57

УКАЗАТЕЛЬ ПЕРИОДИЧЕСКИХ ИЗДАНИЙ

Периодические издания на идише и иврите

ГАЙНТ (СЕГОДНЯ) — ведущая ежедневная газета на идише, издававшаяся в Варшаве в 1908-1939 гг. Много лет конкурировала с газетой «Дер момент». В 1912 г. во время выборов в Государственную думу призывала отстаивать национальные интересы. С 1919 г. придерживалась сионистской ориентации.

- 274, 287

ГА-ТКУФА (ЭПОХА, иврит) — литературный, научный и общественно-политический альманах на иврите. Выходил сначала ежеквартально, затем ежегодно. Был основан весной 1918 г. в Москве финансистом, издателем и филантропом А. Штыбелем. Главный редактор — известный прозаик и поэт Д. Фришман. Высокий уровень текстов и качественное оформление сделали издание одним из лучших. Преследования большевиков вынудили в 1919 г. перенести издание в Варшаву. С 1922 г. выходил в Берлине.

- 31, 363

ДЕР ВЕКЕР (БУДИЛЬНИК) — первая легальная бундовская ежедневная газета. После манифеста 17 октября 1905 г. стала издаваться в Вильне. Просуществовала три месяца.

- 117

ДЕР ИДИШЕР АРБЕТЕР (ЕВРЕЙСКИЙ РАБОЧИЙ) — теоретический журнал Бунда, посвященный проблемам марксизма и международного рабочего движения. Нерегулярно выпускался заграничным комитетом Бунда в 1896-1905 гг. Всего вышло 17 номеров.

- 142, 156

ДЕР ИДИШЕР ВЕЛТ (ЕВРЕЙСКИЙ МИР) — ежемесячный литературно-публицистический журнал. Выходил в 1912-1915 гг., сначала в Петербурге, затем в Вильне.

- 214

ДЕР ЛОДЖЕР ТОГБЛАТ (ЛОДЗЬСКАЯ ЕЖЕДНЕВНАЯ ГАЗЕТА) — ежедневная газета, выходила с 1908 г.

- 284

ДЕР МОМЕНТ (МОМЕНТ) — ежедневная газета, выходившая в Варшаве в 1910-1939 гг. Была одной из наиболее популярных еврейских газет, во время процесса Бейлиса (1913) тираж достигал 150 тыс. экземпляров.

- 274, 385, 391

ДЕР ФРАЙНД (ДРУГ) — первая в России ежедневная газета на идише. Выходила в Петербурге в 1903-1908 гг., в Варшаве — в 1908— 1913 гг. Приобрела широкую популярность в еврейских массах. Первые два года имела сионистскую направленность, затем заняла более нейтральную позицию. В газете публиковались как политические обзоры, так и литературные произведения и научно-популярные статьи.

- 155, 156, 159, 180, 181, 184, 191, 196, 234, 242, 261

ДЕР ЮД (ЕВРЕЙ) — еженедельная газета сионистского направления на идише. Выходила в Кракове в 1899-1902 гг.

- 156

ДИ АРБЕТЕР ШТИМЕ (РАБОЧИЙ ГОЛОС) — журнал, центральный орган Бунда. Выходил в подпольной типографии в России в 1897— 1905 гг. В журнале печатались статьи по программным вопросам, а также хроника еврейского, общероссийского и международного

рабочего движения. Выступал против сионизма, Партии польских социалистов и «Искры». Всего вышло 40 номеров.

- 141, 156

ДИ ИДИШЕ ФОЛКСБИБЛИОТЕК (ЕВРЕЙСКАЯ НАРОДНАЯ БИБЛИОТЕКА) — литературный ежегодник, издававшийся Шолом-Алейхемом в Киеве в 1888-1889 гг. Один из первых литературных сборников на идише.

- 49, 75, 112

ДОС НАЙЕ ЛЕБН (НОВАЯ ЖИЗНЬ) — ежемесячный журнал социалистического направления, издававшийся в Нью-Йорке в 1908— 1913 гг. Хаимом Житловским.

- 196, 218, 220

ЙОНТЕВ-БЛЕТЛЕХ (ПРАЗДНИЧНЫЕ ЛИСТКИ) — литературно-политические сборники, издававшиеся в Варшаве в 1894-1896 гг. Имели социалистическую направленность. Их вдохновителем был И.-Л. Перец.

- 112, 113

КАМПФ УН КЕМПФЕР (БОРЬБА И БОРЦЫ) — эсеровский журнал на идише. Выходил в Лондоне под ред. С. А. Ан-ского с ноября 1904 по май 1905 г.

- 160, 161, 180, 388

ЛИТЕРАРИШЕ МОНАТСШРИФТН (ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЕЖЕМЕСЯЧНИК) — первый модернистский литературный журнал на идише. Основан в 1908 г.

- 211, 212, 213, 214, 243, 244, 246, 253, 378

ТОГ-ВАРХАЙТ (ЕЖЕДНЕВНАЯ ПРАВДА) — американская ежедневная газета, образовавшаяся в результате слияния в 1919 г. беспартийной «Дер тог» и социалистической «Вархайт».

Периодические издания на русском языке И РОССИЙСКИЕ ИЗДАТЕЛЬСТВА

АПОЛЛОН — иллюстрированный журнал, посвященный искусству, музыке, театру и литературе. Издавался в 1909-1917 гг. в Петербурге. Выходило 10 номеров в год. Первоначально журнал был органом символистов и художников «Мира искусства», затем тон в нем стали задавать акмеисты. Один из наиболее авторитетных русских журналов Серебряного века.

- 213, 232

БИРЖЕВЫЕ ВЕДОМОСТИ — экономическая газета умеренно-либерального направления, одно из самых востребованных и прибыльных периодических изданий. Выходила с 1880 г., с 1885 г. — ежедневно утром и вечером. Закрыта большевиками в ноябре 1917 г. Публиковала статьи не только на экономические темы, но и столичные светские новости, статьи о политике и литературе.

- 286

БЫЛОЕ — журнал, посвященный истории освободительного движения в России. Издавался В. Л. Бурцевым в 1900-1904 гг. и в 1908-1913 гг. за границей, в 1906-1907 гг. выходил в Петербурге. Первоначально ежемесячно и в 1917-1926 гг. нерегулярно. В журнале публиковались документы, статьи и исследования по истории освободительного движения, мемуары, дневники и письма революционеров.

- 216, 228

ВЕСЫ — критико-библиографический и литературный журнал, ежемесячно выходивший в Москве в издательстве «Скорпион» в 1904— 1909 гг. Орган «старших» символистов. Идейным вдохновителем и фактическим руководителем журнала был В. Брюсов.

- 211, 213

ВОЛЯ НАРОДА — ежедневная газета, печатный орган правого крыла ПСР. Выходила в Петрограде с апреля 1917 г. по февраль 1918 г. под руководством Е. К. Брешко-Брешковской и А. А. Аргунова.

- 352

ВОСХОД — ежемесячный еврейский общественный и научно-литературный журнал. Выходил в Петербурге в 1881-1906 гг. Был органом русско-еврейской интеллигенции.

- 147, 174, 176, 177, 180

ДЕЛО НАРОДА — ежедневная политическая и литературная газета, центральный орган ПСР. Выходила в Петрограде с марта 1917 по январь 1918 г.

ЕВРЕЙСКАЯ НЕДЕЛЯ — еженедельный журнал, печатный орган Еврейской народной группы. В 1915-1917 гг. издавался в Москве, после Февральской революции и до конца 1918 г. — в Петрограде. Журнал особое внимание уделял мировой войне, участию в ней евреев и значению ее для еврейства.

- 362

ЕВРЕЙСКАЯ СТАРИНА — ежеквартальный научный журнал, орган ЕИЭО. Издавался (с перерывами) в Петербурге в 1909-1929 гг. В журнале публиковались статьи и материалы по истории и этнографии евреев Восточной Европы.

- 196, 257, 376, 377

ЕВРЕЙСКИЙ МИР — ежемесячный научно-литературный журнал, впоследствии преобразованный в еженедельник. Выходил в Петербурге в 1909-1910 гг.

- 212, 213, 214, 215, 228, 229, 231, 234, 243, 245, 246, 248, 251, 364, 378

ЗНАНИЕ — книгоиздательское товарищество. Существовало в 1898— 1913 гг. С 1900 г. его возглавлял Горький. Объединяло писателей-реалистов и натуралистов. Особенной известностью пользовались сборники товарищества «Знание» (1904-1913 гг., 40 выпусков), включавшие произведения русской и зарубежной реалистической литературы.

- 230

НАШ ВЕСТНИК — фронтовая газета, выходившая три раза в неделю при Штабе главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта в 1915-1917 гг. У газеты было еженедельное иллюстрированное приложение.

- 321

НОВОЕ СЛОВО — ежемесячный научно-литературный и политический журнал. Издавался в Петербурге в 1893-1897 гг. Первоначально был печатным органом народничества, затем, после перехода журнала в 1897 г. к М. Н. Семенову, — легальных марксистов.

- 108

НОВЫЙ ЖУРНАЛ ДЛЯ ВСЕХ — литературный и общественно-политический ежемесячный журнал либерального направления. Выходил в 1908-1916 гг. С 1914 г. становится рупором художественного авангарда.

- 247

ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ ЗАПИСКИ — ежемесячный литературный журнал, оказавший значительное влияние на развитие общественной мысли в России. Выходил в Петербурге в 1818-1884 гг. (с перерывами). В период руководства журналом Н. А. Некрасовым и М. Е. Салтыковым-Щедриным (1868-1884) издание имело народническую направленность.

- 85

ПЕРЕЖИТОЕ — сборники статей и материалов по истории и культуре евреев в России. В период 1908-1913 гг. было издано четыре выпуска.

- 198

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЙ ВЕСТНИК — ежедневная газета при Главном управлении по делам печати, официальное правительственное издание. Выходила в Петербурге в 1869-1917 гг. Публиковала распоряжения и сообщения правительства, внутренние и зарубежные известия, отчеты о заседаниях Совета министров и Государственного совета.

- 321

ПРИКАРПАТСКАЯ РУСЬ — ежедневная политическая, общественная и литературная газета москвофильского направления. Издавалась во Львове в 1909-1921 гг. В разные периоды существования была органом Карпато-русского освободительного комитета, Русской народной организации в Галичине и Русского исполнительного комитета во Львове.

- 325

ПРОСВЕЩЕНИЕ — книгоиздательское товарищество, основанное в Петербурге в 1896 г. Н. С. Цейтлиным совместно с германским книгоиздательским товариществом «Библиографический институт» в Лейпциге. Действовало до 1922 г. Имело обширную сеть книжных магазинов. Выпустило множество научно-популярных изданий, книг по естествознанию, технике, литературе, истории и прочим отраслям знаний. В общей сложности за время работы издательства было выпущено более 500 наименований книг. Идеологически выражало взгляды либеральных народников.

- 232

РАЗУМ — издательство. Создано при активном участии А. И. Браудо и Еврейской народной группы. Выпускало книги по современной истории евреев России и Европы, ставило цель при помощи книг изобличать злостные измышления черносотенной печати, проповедовать идею мирного сожительства народов, населяющих Россию.

- 197, 231

РАССВЕТ — еженедельный журнал. Первое еврейское периодическое издание на русском языке. Выходил в Одессе в 1860-1861 гг. Орган маскилов (просветителей). Его целью было распространение просвещения и русского языка в еврейских массах.

- 32

РЕЧЬ — ежедневная политическая, экономическая и литературная газета. Была, по существу, органом КДП, при этом позиционировала себя как «внепартийную» независимую газету. Выходила в Петербурге в 1906-1918 гг.

- 283, 284, 288, 323

РУССКИЕ ВЕДОМОСТИ — российская общественно-политическая газета либерального направления. Выходила в Москве в 1863— 1918 гг., до 1868 г. — три раза в неделю, а затем — ежедневно. С 1905 г. была фактически органом правого крыла КДП.

- 371

РУССКИЙ РАБОЧИЙ — газета народнического направления. Издавалась в Париже и Женеве в 1894-1899 гг.

- 102, 115, 136

РУССКОЕ БОГАТСТВО — ежемесячный общественно-политический, литературный и научный журнал. Выходил в Петербурге в 1876— 1918 гг. Главный рупор либерального народничества. После рево-

люции 1905 г. стал органом Партии народных социалистов, занимавших промежуточное положение между ПСР и КДП.

- 82, 84, 86-88, 90, 93, 94, 108, ПО, 114, 118, 123, 144, 145, 171, 174, 211, 213, 216, 282, 370, 376

РУССКОЕ ЗНАМЯ — ежедневная православно-патриотическая газета, самая популярная из монархических столичных газет. Центральный печатный орган Союза русского народа. Выходила в Петербурге в 1905-1917 гг. Немаловажное место в тематике газеты занимал еврейский вопрос: газета выступала за сохранение черты оседлости и против предоставления евреям равноправия.

- 281

РУССКОЕ СЛОВО — ежедневная общественно-политическая, экономическая и литературная газета. Выходила в Москве в 1895-1918 гг. Была самой дешевой и самой массовой из русских ежедневных газет.

- 32, 324

СЕВЕРНЫЙ ВЕСТНИК — литературный журнал, выходивший в Петербурге в 1885-1898 гг. В 1880-х гг. — орган либеральных народников, в 1890-х — символистов и декадентов.

- 76

СЕВЕРО-ЗАПАДНЫЙ ГОЛОС — ежедневная политическая, научнолитературная и общественная газета либерального направления. Выходила в Вильне в 1905-1914 гг.

- 192

СМОЛЕНСКИЙ ВЕСТНИК — политическая, экономическая и литературная газета демократического направления. Выходила в Смоленске в 1878-1917 гг., вначале два раза в неделю, с 1885 г. — три, с 1895 г. — ежедневно.

- 281

СОВРЕМЕННИК — литературный журнал, выходивший в 1836— 1866 гг. В 1860-х гг. под руководством Н. А. Некрасова стал лучшим литературным журналом России.

- 85

СЫН ОТЕЧЕСТВА — ежедневная политическая и литературная газета либерального направления. Выходила в Петербурге в 1862-1901 гг. С 1882 г. выходила в двух изданиях, более дешевое из них было очень популярно в провинции.

- 121

ТРУД (полное название: «Труд. Вестник литературы и науки») — ежемесячный литературный и научно-популярный журнал. Выходил в Петербурге в 1889-1896 гг.

- 79, 83

УТРО РОССИИ — ежедневная газета, выражавшая интересы российских торгово-промышленных кругов. Издавалась в Москве в 1909— 1918 гг.

- 322

Периодические издания на французском языке

JOURNAL DE GENÈVE (ЖЕНЕВСКИЙ ЕЖЕДНЕВНИК) — ежедневная швейцарская газета либерального направления. Выходила в Женеве в 1826-1998 гг.

- 160

L’AURORE (РАССВЕТ) — ежедневная газета либерального и социалистического направления. Издавалась в Париже в 1897-1914 гг. С 1903 г., перестав быть литературным изданием, стала политической газетой.

- 120

LA LIBRE PAROLE (СВОБОДНОЕ СЛОВО) — французская общественно-политическая иллюстрированная газета. Издавалась в Париже в 1892-1924 гг. Позиционировала себя как социалистическое издание. Наибольшей популярности достигла в ходе дела Дрейфуса, став главным органом французского антисемитизма. В 1910 г. стала органом ультраконсервативных католиков.

- 119, 123

LA CROIX (КРЕСТ) — ежедневная французская газета, орган Римской католической церкви. Выходила с 1883 г. Орган антидрейфусаров.

- 119

L’ÉCLAIR (МОЛНИЯ) — ежедневная общественно-политическая газета. Выходила в Париже в 1888-1926 гг. В 1896 г. ее направление стало близко к радикальному социализму и национализму. Занимала антидрейфусарскую позицию.

- 119

LE PÈLERIN (ПАЛОМНИК) — французский католический еженедельный журнал. Издается с 1873 г.

- 119

LE FIGARO (ФИГАРО) — ежедневная общественная и литературная газета сатирического содержания. Выходит в Париже с 1826 г. Пик популярности газеты пришелся на рубеж XIX-XX вв.

- 120

Составил В. Дымшиц, при участии М. Гулаковой, 3. Лисицина, А. Марковой, О. Талалаевой, Е. Сидоровой

ОБ АВТОРЕ

Габриэла Сафран — преподаватель факультета славянских языков и литератур Стэнфордского университета, специалист по иудаике. Занимается литературой на русском и на идише, фольклором, иудаикой и теорией звука. Первая ее книга «Переписать еврея. Тема еврейской ассимиляции в литературе Российской империи (1870-1880 гг.)» была опубликована в русском переводе в 2004 г. в издательстве «Академический проект». Биография Ан-ского вышла в издательстве «Гарвард юниверсити пресс» в 2010-м. Совместно со Стивеном Ципперштайном она является составителем сборника статей и архивных материалов «Миры С. Ан-ского: русско-еврейский интеллигент на рубеже веков» (Stanford University Press, 2006), а совместно с музыкантом Майклом Альпертом — автором компакт-диска «Взлет/Дос ойфкумен», где звучат песни, сочиненные или собранные Ан-ским. Сейчас Габриэла Сафран работает над книгой о том, как русские интеллигенты середины XIX века осмысляли то, как они слышат и фиксируют «голос народа». В планах — книга о том, как и когда еврейская разговорная речь приобрела комическое звучание.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Шлойме-Занвл Раппопорт Екатеринослав, 1888

Хаим Житловский (слева) и Шлойме-Занвл Раппопорт Витебск, 1882

Хаим Житловский (слева) и С. А. Ан-ский Париж, 1900

Хаим Житловский (слева) и С. А. Ан-ский Ок. 1914

Открытка от Эди Глезерман и С. А. Ан-ского Хаиму Житловскому Сентябрь 1908

Рукой Эди написано (орфография сохранена): «Хаим Осипович! Неужели вы до сих пор не примирились с мыслью что Семен женат и что нужно когда-ниб.<удь> побаловать его жену хотя бы поклоном». Сбоку подпись: «Эдя». Ниже рукой Ан-ского приписано традиционное поздравление с Рош а-Шоне (Новолетием) на иврите: «Лешону тойвэ тикосэйву!» («Да будешь ты записан на добрый год!»). Далее: «Крепко целую». Далее опять еврейскими буквами: «Шлойме Рапопорт»

Шлойме-Занвл Раппопорт и его отец Арон Раппопорт Москва, 1884

Борис Синани

Глеб Успенский

Петр Лавров

Георгий Гапон

Виктор Чернов

С. А. Ан-ский

Ок. 1910

Участники первой этнографической экспедиции.

Слева направо: Соломон Юдовин, Юлий Энгель, С. А. Ан-ский 1912

С. А. Ан-ский в экспедиции. Фотография С. Юдовина 1913

Бедные дети

Дубно, Волынская губерния. Фотография С. Юдовина 1913

Кузнец

Корец, Волынская губерния. Фотография С. Юдовина 1912

В бесмедреше (молитвенном доме) Фотография С. Юдовина 1912

Справа: С. А. Ан-ский помогает фотографировать орн-койдеш (ковчег со свитками Торы) в Большой синагоге. Староконстантинов, Волынская губерния.

Фотография С. Юдовина

Внизу: увеличенный фрагмент

1912

Авром Рехтман

Деревянная синагога Корытница, Волынская губерния

Ицхок Фикангур

Синагогальная улица

Слева — деревянная синагога, справа на втором плане — каменная. Олыка, Волынская губерния. Фотография С. Юдовина. 1913

Зиновий Кисельгоф (справа) записывает на фонограф народные песни Кременец, Волынская губерния, 1913

Авром Рехтман записывает фольклор Проскуров, Подольская губерния, 1913

Еврейская богадельня им. М. А. Гинсбурга (архитектор — Я. Г. Гевирц, 1911), расположенная в Санкт-Петербурге по адресу: 5-я линия Васильевского острова, дом 50

В этом здании размещались Еврейское историко-этнографическое общество и его музей

Выставка коллекции, собранной экспедицией С.А. Ан-ского, в помещении Еврейского историко-этнографического общества Справа — стеллаж с фонографическими валиками 1914

Визит Шолом-Алейхема на этнографическую выставку в помещении Еврейского историко-этнографического общества

Слева направо: Авром Рехтман, Соломон Юдовин,

С. А. Ан-ский, Шолом-Алейхем (Шолом Рабинович), его жена Ольга Рабинович (Лоева), содержатель богадельни Моисей Гинсбург Май 1914

Соломон Юдовин. Эскиз обложки «Альбома еврейской художественной старины» 1918

Леонид Пастернак. Ан-ский читает «Дибука» (пастель, 1918)

Слева направо: Абрам Штыбель, его жена София, С. А. Ан-ский, неизвестный, Давид Фришман

С. А. Ан-ский в форме сотрудника Всероссийского земского союза 1915

Розалия Моносзон

1916

Пропуск в занятые русскими войсками Галицию и Буковину, выданный С.А. Ан-скому 9 декабря 1916 г. Всероссийским союзом городов «для организации снабжения насел<ения> постр<адавшего>

от войны топливом и теплыми вещами»

Николай Блинов

А. Вайтер, убитый во время погрома, устроенного польскими военными. Надпись под фотографией: «Айзик-Меер Девенишский (А. Вайтер), убитый 21 апреля на исходе Пейсаха»

С. А. Ан-ский

1920

С. А. Ан-ский среди участников виленской труппы. В верхнем ряду слева — Довид Герман 1919

Натан Альтман. Эскиз декорации к постановке «Дибука» в театре «Габима»

1922

Натан Альтман. Эскизы костюмов к постановке «Дибука» в «Габиме»

1922

Еврейские писатели

Слева направо: Янкев Динезон, Ицхок-Лейбуш Перец, С. А. Ан-ский Варшава, ок. 1910

Надгробие над могилой, в которой похоронены Ицхок-Лейбуш Перец, С. А. Ан-ский, Янкев Динезон Еврейское кладбище на Окоповой улице, Варшава

Н. Копелович. Портрет С. А. Ан-ского, выполненный в технике микрографии Для портрета были использованы семь стихотворений Ан-ского на идише: «Майн лид» («Моя песня»), «Ди нахт» («Ночь»), «Слу-уша-ай!», «Лид фун каторжникес» («Песня каторжников»), «Майн мутер» («Моя мать»), «Дер шнайдер» («Портной»), «Элнд» («Одиночество»)

Вильна, 1930

Сафран, Габриэла

Неприкаянная душа. Семён Ан-ский: русский революционер, еврейский этнограф, автор «Дибука». Биография / Пер. с англ. А. Глебовской. — СПб.: Симпозиум, 2020. — 568 с., илл.

ISBN 978-5-89091-516-0

Человек, известный сегодня во всем мире как С. Ан-ский, создатель бессмертной пьесы «Дибук», пользовался многими псевдонимами — и это было не позой, а необходимостью: народник, революционер, публицист, писатель на русском и на идише, этнограф, фронтовой корреспондент, популяризатор еврейского фольклора — перефразируя подзаголовок его знаменитой пьесы, можно сказать, что он всю жизнь кочевал между многими мирами, оставив неизгладимый след в каждом. Полная его биография выходит по-русски впервые, заполняя ряд значимых белых пятен как в русской, так и в еврейской истории рубежа XIX-XX веков.

Возрастное ограничение 16+

Научный редактор Валерий Дымшиц Редактор Виктория Сайфутдинова

Художник Владимир Егоров Верстка Светланы Широкой

Корректор Александр Райхчин

Издательство «Симпозиум»

191186 Санкт-Петербург, ул. Думская, 3 тел./факс: +7 (812) 312 14 40; факс +7 (812) 580 82 17 e-mail: symposium@yandex.ru http://www.symposium.su/

Подписано в печать 12.01.2019. Формат 60x90 1/16 Усл. печ. л. 35,5. Тираж 1000 экз. Заказ 002.

Отпечатано в АО «Первая Образцовая типография»

Филиал «Чеховский Печатный Двор»

142300, Московская область, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1 Сайт: www.chpd.ru, E-mail: sales@chpd.ru, тел. 8(499)270-73-59

1

Прежде всего командование русской армии требовало удалить евреев из числа сотрудников Земского и Городского союзов. Однако основное давление в этом вопросе пришлось на конец 1915 — начало 1916 гг. (Здесь и далее, помимо особо оговоренных, случаев, постраничные примечания научного редактора.)

2

Возможно, речь идет о солдатской песне «Что не соколы крылаты», в которой есть строчка «“Смерть врагам!” — сказал Кутузов».

3

Ан-ский Ш. Хурбн Галицие (Гибель Галиции). Варше, 1922.

4

Царские дни — дни празднования торжественных событий в жизни императорской фамилии.

5

Традиционный обычай в зажиточных еврейских семьях: молодая семья несколько лет после свадьбы живет на содержании у родителей жены.

6

В оригинальном тексте песня заканчивается словами «король червонный», которые искажаются в восприятии Аксиньи.

7

Диалект идиша, на котором евреи говорили в Литве и Белоруссии.

ЗО

8

Перевод Х.-Н. Бялика в редактируемом Фришманом журнале «Га-Ткуфа» (1918. № 1).

9

Выходил в 1860-1861 гг. Первое еврейское периодическое издание на русском языке.

10

Писарев Д. И. Базаров («Отцы и дети», роман И. С. Тургенева) // Русское слово. 1862. № 3. Отд. II «Русская литература». С. 1-54.

11

Букв. писари (идиш). Так называли людей, которые за небольшую плату могли составить прошение на русском языке, написать адрес на конверте и т. п.

12

Мученичество за веру (иврит).

13

«Еврейская народная библиотека» (идиш).

14

Популярный в народе рисунок для гадания. На отпечатанном листе изображен царь Соломон — мужская фигура, держащая круг. В секторах напечатаны колонки цифр. Каждой цифре соответствует определенное предсказание.

15

Попытка покушения была совершена студентами Санкт-Петербургского университета, создавшими группу «Террористическая фракция “Народной воли”». В числе террористов был А. Ульянов.

16

Т. е. делец.

17

В 1891 г. из Москвы были в массовом порядке насильственно выселены евреи, имевшие по закону право проживать вне черты оседлости — дипломированные ремесленники. Остались только купцы первой гильдии и лица с высшим образованием.

18

Эйфелева башня (фр.).

19

До свидания (фр.).

20

Ан-ский контаминирует два сюжета. Первый — из Геродота: тиран острова Самос Поликрат, чтобы не быть слишком счастливым, швыряет перстень в море. Однако жертва не принята, и перстень возвращается в рыбе. Это служит дурным предзнаменованием. Второй — из Вавилонского Талмуда, трактат Гиттин, 68б: царь демонов Асмодей выманивает у царя Соломона перстень, дающий ему власть над демонами. Потом швыряет перстень в море, изгоняет царя Соломона и захватывает его престол. К царю Соломону попадает рыба, в ней он обретает волшебный перстень и возвращает себе царство. Ан-ский ссылается на Талмуд, но имеет в виду при этом перстень Поликрата. Этот сюжет был ему наверняка известен благодаря балладе Ф. Шиллера в популярном переводе В. А. Жуковского.

21

Мольбы и жалобы (идиш).

22

Мессия.

23

Т. е. Аман — злодей, пытавшийся погубить евреев (Книга Есфирь).

24

Так назывались диафильмы.

25

Т. е. к старообрядцам, молоканам, духоборам и т. п.

26

Так презрительно называли идиш еврейские просветители.

27

Традиционно при ссылках на Талмуд указывают номер листа и его сторону (лицевую или оборот).

28

Невежда (букв. человек земли, деревенщина, иврит). Так в еврейской традиции называют человека, не изучавшего Талмуд.

29

В обязанности подростка, отмечающего свое совершеннолетие, входило произнесение дрошо.

30

Материя (иврит).

31

В иврите звуки «ф» и «п» обозначает одна и та же буква.

32

Буквы имеют числовое значение. Фей — 80, йуд — 10, цадик — 90.

Слово «цадик» — не только название буквы, оно еще означает «праведник».

33

Вымышленный хасидский цадик.

34

«Берн, до востребования» (фр.).

35

15-километровый железнодорожный Готардский тоннель, проложенный через Швейцарские Альпы (строительство унесло почти 200 человеческих жизней), был открыт в 1882 г.

36

Тах и тат (400 и 8, иврит). Имеются в виду «гзейрес тах ве тат», то есть «гонения 5408 года по еврейскому летоисчислению». 5408 г. соответствует 1648 г., когда на Украине началось восстание Хмельницкого, в ходе которого происходила массовая резня евреев. События считаются символом национальной катастрофы.

37

Имеется в виду сионизм.

38

Вооруженное восстание, проходившее в Москве 7 (20)-18 (31) декабря 1905 г. и сопровождавшееся уличными боями и многочисленными жертвами.

39

Т. е. мученичества.

40

Безбожное, еретическое.

41

Глава иешивы.

42

Имеется в виду волна крещений, захлестнувшая просвещенные слои немецких евреев в поколении «детей» Гаскалы. Крестились в том числе и четверо из шести детей основателя Гаскалы Мозеса Мендельсона.

43

Попрошайка (идиш).

44

Ешиботники.

45

Имеются в виду евреи — мученики за веру, погибшие во времена гонений императора Траяна (годы правления 98-117) и в Средние века в Италии.

46

Покаянная исповедь.

47

Материнский язык (идиш). Традиционное обозначение идиша.

48

Мизрахи.

49

На орн-койдеше.

50

Свитков Торы.

51

Собирателей (идиш).

52

Букв. нееврейская голова (идиш). В переносном смысле — глупый человек, упрямец.

53

Т. е. в стране демонов. Корах (Корей) — библейский персонаж. Он восстал против Моисея и за это провалился сквозь землю.

54

Букв. намерение. Здесь — самоотдача, самозабвение.

55

По имени изобретателя Томаса А. Эдисона.

56

Единственного сына не призывали в армию. Соответственно, записав ребенка под фамилией матери, его делали как бы единственным сыном несуществующей семьи.

57

Устаревшее название нивхов — коренного народа Сахалина и низовьев Амура.

58

Во время Первой мировой войны в России были запрещены все издания на еврейской графике, то есть на идише и иврите.

59

Перец и Динезон служили в еврейской гмине (магистрате) Варшавы. Еврейская гмина и еврейская община Варшавы пытались всячески помочь беженцам.

60

Дом Гилеля — ученики и последователи раби Гилеля (I в. до н. э.). Раби Гилель — наиболее крупный законоучитель эпохи Второго Храма, чье учение наложило отпечаток на весь раввинистический иудаизм. Ан-ский иронически обыгрывает то, что Златопольского тоже зовут Гилель.

61

Преддверие ада, нечто вроде чистилища.

62

После 1912 г. Х.-Н. Бялик почти не писал оригинальных стихов.

63

Склеп Переца. Словом «охел» обозначают склеп, который традиционно возводят над могилами цадиков, знаменитых раввинов и т. п. Этот памятник, под которым впоследствии похоронили Динезона и Ан-ского, до сих пор стоит на варшавском еврейском кладбище.

64

Кино (англ.).

65

Тридцать дней со дня смерти, когда, по еврейскому обычаю, поминают умершего.

Content

Сафран Габриэла Неприкаянная душа. Семен Ан-ский. Биография

GABRIELLA SAFRAN

СЕМЕН АН-СКИЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

ПРОЛОГ

Глава 1 ДУРНОЕ ВЛИЯНИЕ

Глава 2 НА СОЛЯНОЙ КОПИ

Глава 3 У РЕВОЛЮЦИОНЕРА НЕТ ИМЕНИ

Глава 4 ПРОПАГАНДИСТСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ

Глава 5 КЛЯНЕМСЯ НИЗВЕРГНУТЬ

Глава 6 ГЕРОЙ ДЕЛА И ГЕРОЙ СЛОВА

Глава 7 БЕЗ ОБЩЕГО ЯЗЫКА

Глава 8 ДИБУК И ГОЛЕМ

Глава 9 ТЯГА К КРОВОПРОЛИТИЮ

Глава 10 ВСЯКАЯ ПЛОТЬ — ТРАВА

эпилог

СПИСОК АРХИВОВ И СОКРАЩЕНИЙ

ПРИМЕЧАНИЯ

Пролог

Глава 1. ДУРНОЕ ВЛИЯНИЕ

Глава 2. НА СОЛЯНОЙ КОПИ

Глава 3. У РЕВОЛЮЦИОНЕРА НЕТ ИМЕНИ

Глава 4. ПРОПАГАНДИСТСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ

Глава 5. КЛЯНЕМСЯ НИЗВЕРГНУТЬ

Глава 6. ГЕРОЙ ДЕЛА И ГЕРОЙ СЛОВА

Глава 7. БЕЗ ОБЩЕГО ЯЗЫКА

Глава 8. ДИБУК И ГОЛЕМ

Глава 9. ТЯГА К КРОВОПРОЛИТИЮ

Глава 10. ВСЯКАЯ ПЛОТЬ — ТРАВА

Эпилог

АННОТИРОВАННЫМ УКАЗАТЕЛЬ

УКАЗАТЕЛЬ ТОПОНИМОВ РОССИИ И ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ

ОБ АВТОРЕ

ОГЛАВЛЕНИЕ

1