Бешлык Андрей

Звёзды в сточной канаве [litres самиздат]

Посвящается ребятам (и девчатам),

побывавшим в чистилище

по известному всему Калининграду адресу

улица Барнаульская, 6а.

Дай Бог им долгой счастливой жизни

и устойчивой, осознанной трезвости.

Если ты заглядываешь в бездну,

то при этом бездна заглядывает в тебя.

(Фридрих Ницше, закончивший жизнь в психбольнице)

Пролог

– Здравствуйте, меня зовут Алексей, и я алкоголик, – мысленно произнёс я, улыбаясь своему отражению в стеклянной облицовке высотного здания, где располагался офис, в котором я имел счастье трудиться.

Теперь я могу произносить с улыбкой эту фразу, вспоминая как несколько лет не хотел признавать очевидного, и насколько сильно меня раздражало, когда другие тыкали меня носом в собственную проблему:

– Лёха, ты себя в зеркало видел? Ты конченый, хронический алкаш.

Сейчас зеркало было кривым и бликовало от солнца, но свою широкую улыбку я видел неплохо. И улыбался искренне. Мне есть, за что благодарить Бога. Хотя бы за то, что научил меня радоваться трезвым солнечным дням, а не ловить себя на дежурной мысли «Погода шепчет: займи и выпей».

А ещё за то, что сколько бы я во времена не столь отдалённые ни выпивал, он сохранил меня от вполне реальных для сильно пьющих людей опасностей умереть, или остаться инвалидом, или загреметь в места не столь отдалённые.

Улыбался я не симметрично – последние три года правая сторона моего лица поднималась ниже, чем левая, после того как три года назад мне по пьяни сломали челюсть в клубе «Партизан». В разведку из-за особой приметы не гожусь. А я туда никогда особо и не стремился. Поэтому не буду отдавать дурные бабки за косметическую операцию по восстановлению формы лица. Но за другую эстетическую процедуру более скромную сумму стоматологу с радостью отдам.

Увидев в зеркале свою улыбку, я в очередной раз заметил, что мои зубы от кофе, чая и сигарет совсем почернели.

Раньше я бы на это и внимания не обратил, а если бы и обратил, то от мысли о комплексной чистке от зубного камня только скривился, мол, буду я ещё за ерунду платить свои кровные.

Собственно, ради этого я и покинул рабочее место с разрешения директора до окончания рабочего дня.

Надо было успеть к стоматологу, в клинику, приютившуюся в соседнем дворе, ко времени, назначенному врачом.

А потом вернуться на работу, чтобы успеть доделать свои дела до следующей встречи, куда более приятной, чем поход к доктору.

Как назло, два из трёх лифтов в бизнес-центре именно в этот момент сломались.

У оставшегося единственного лифта собрались огромные очереди ленивых офисных планктонов, неспешно ожидавших возможности спуститься пообедать в кафешки на нижних этажах.

Пришлось спускаться более десяти этажей по лестнице. И если не успеют починить лифты, подниматься по возвращении от врача придётся точно также.

Неплохая пробежка получается, не хуже, чем в фитнес-клубе у меня на районе. Куда я записался месяц назад. Благо, там в тренажёрном зале стоят кондиционеры, и можно заниматься даже летом, не рискуя свалиться без сознания от жары. С нового года хотел записаться в тренажёрный зал, но только в июне руки дошли. Теперь качаюсь в своё удовольствие. Точнее, пока ещё раскачиваюсь первое время потихоньку.

А в бассейн буду уже ближе к следующему новому году ходить. Летом гораздо актуальнее будет съездить на море с…

Ну да, энергия у меня в этот день бьёт ключом.

Бегаю по работе, бегаю по врачам.

Завтра тоже буду бегать, когда в тренажёрном зале на беговую дорожку пойду.

Но не сегодня. Сегодня тренажёрный зал на районе не входит в мои планы.

Только комплексная чистка зубов в перерыве между работой.

А после работы свидание с той, ради которой эта процедура и затевалась. Ради той, для кого я буду упахиваться в тренажёрном зале, чтобы улучшить фигуру. Той, с кем я очень хочу съездить на море, даже не стесняясь своего неумения плавать, потому что мне важнее полюбоваться как плавает она. То есть, с девушкой моей мечты. Знакомы без году неделя, а я уже стал её мысленно так называть. С первого взгляда.

Точнее, мы познакомились не один месяц назад, но только вчера мне удалось с ней пообщаться толком. И сразу же она позволила себя поцеловать.

После чего мне подумалось, что ей было бы гораздо приятнее целовать меня, если бы мой рот был чище.

Когда влюбляешься, становится так естественно желание порадовать любимого человека хоть чем-нибудь.

И так хочется вдохнуть полной грудью, даже если днём душно парит, а вечером может начаться дождь, когда я начинаю вспоминать, что мог бы не увидеть ни этого яркого летнего солнца с узорами облаков вокруг, ни свалившейся неожиданно с неба возлюбленной, ни милой мамы, которой я особенно благодарен. Курю на балконе рядом с офисом, на высоте более десяти этажей, и вспоминаю, как весной в перила балкона гостиничного номера на седьмом этаже судорожно вжимался и думал: «Броситься вниз сейчас, или дожить до следующего дня?»

Но обо всём по порядку.

Часть 1. Долгий путь домой

– Поедешь в командировку, – не терпящим возражений тоном выпалил Владимир Игоревич, вызвав меня в свой просторный кабинет, напрочь им прокуренный, несмотря на запрет курения на рабочих местах.

– Что-то рановато, – подумал я, вспоминая, как уже ездил на подобную конференцию год тому назад. Славно тогда погуляли. Я ещё переживал, что Пасха поздняя, и конференцию назначат на Страстной неделе, когда православным нельзя пить. Чтобы айтишник, да ещё и в командировке, да ещё и имея друзей в Москве, и с ними не надрался? Такого не бывает. На конференции я, конечно, был как стёклышко и ни в одном глазу, зато, как только она закончилась, так я уже на пути к метро первую банку пива тяпнул. Славно погуляли.

Шеф продолжал отдавать указания:

– Девайс со свежим андроидом для презентации возьмёшь самый мощный из закреплённых за тобой. Билеты заберёшь у Юли в шесть часов. Выезд на Вильнюс в 22-40 с автовокзала на Московском проспекте. Уж извини, автобусом ЗАО «Кёниг Авто», с неработающим сортиром. Другие по времени не канают. В Вильнюсе встретишься в ресторане «Форто Дварас» с представителями компании Mikrotik, чтобы провести переговоры и подписать договор о закупке их сетевого оборудования. Доверенность на двух языках… – Владимир Игоревич отвлёкся в поисках ручки, чтобы подписать её, – а вечером сядешь в поезд Вильнюс-Москва и будешь в столице за четыре часа до начала конференции. По-моему, времени на всё про всё вполне достаточно.

– Более чем достаточно, – подтвердил я, на самом деле, прикидывая, останется ли ещё хоть сколько-нибудь, чтобы в Литве поразвлечься.

Когда я уже повернулся к выходу из кабинета, директор окликнул меня ещё раз:

– Лёха…

Я обернулся и ждал, пока он заговорит, собравшись с мыслями.

– Вот ещё что… Не нажирайся хотя бы до Вильнюса. А то три дня назад припёрся к обеду с трясущимися руками.

– Так Пасха ж была, Владимир Игоревич, – робко попытался я оправдаться.

– Православный ты наш, – вздохнул шеф, – башковитый, вроде, пацан. Но разгильдяй. В общем, последнее китайское тебе насчёт гулянок.

– Понял, не дурак, – ответил я, а про себя подумал, что тридцатилетие, всё-таки, обмыть надо. И вспомнил, как говорил мне отец, а ему его отец, мой дед: «Дураком не будешь – не сопьёшься». Но я же не дурак. IQ 134 при среднем значении у мужчин 117 – это вам не фиги воробьям показывать.

Да, дела. Прямо на юбилей хозяин ехать на конференцию заставляет. Как будто бы невозможно проводить её в одну и ту же определённую дату. В прошлом году 11-12 мая была, в этом 26-27 апреля. Бардак. Хотя… Я ещё никогда не проводил день рождения в поезде. Будет о чём рассказать детям и внукам. Спасибо, Владимир Игоревич, спасибо.

* * *

До Вильнюса я не нажрался. Хотя, в кафешке на автовокзале три рюмки коньяка замахнул. Думал, они помогут уснуть в автобусе. Но меня, наоборот, взбодрило так, что я не сомкнул глаз до самого прибытия. И от самой таможни, пока ехали без остановок через всю Литву, я пялился в ночные окна, где не видно дальше своего носа, как дебил, и слушал музыку со служебного планшета, что не помогало разогнать скуку от слова совсем.

Ресторан «Форто Дварас» на улице Пилиес открывался только в десять часов утра, а сейчас не было и семи, и у меня оставалась куча времени, чтобы поснимать панорамные виды литовской столицы с самой высокой её точки, башни Гедиминаса. Бесконечная лестница, ведущая на 143 метра вверх. И, разменяв четвёртый десяток лет, я первый раз в жизни почувствовал, что такое одышка. Недавно читал на одном из новостных порталов города, что рядом с моим домом открылся фитнес-клуб. Может, записаться, чтобы пивной живот не рос? Но это же надо три раза в неделю тренироваться. Либо понедельник-среда-пятница, либо вторник-четверг-суббота. Значит, придётся по пятницам и субботам быть трезвым, – подумал я и смачно зевнул. То ли от усталости после ночи без сна, то ли от осознания того, насколько всё-таки скучно каждую пятницу и субботу быть трезвым.

Я увлёкся рассматриванием музейных экспонатов в башне Гедиминаса, и внезапно выяснилось, что времени далеко не куча. К ланчу с представителями Mikrotik я всё-таки чуть-чуть опоздал. Протолкавшись по запруженным туристами узким улочкам Старого Вильнюса, я увидел, что за столиком на террасе уже сидели два литовца – директор местного представительства и кто-то ещё, по виду его заместитель.

За языковой барьер я не переживал – сорокалетние литовцы отлично говорят по-русски, только с акцентом. Разве что молоденькие официантки ресторана, родившись уже в независимой Литве, по-русски не понимают. Но я могу и по-английски. Или партнёры сделают заказ на родном для них литовском языке.

Интересно, что они пить будут. Если чай или кофе, то придётся мне последовать за ними и тоже обойтись без спиртного, дабы не срамить партнёрскую организацию. А вот если пиво или лёгкое вино, то можно не отказывать себе в удовольствии пропустить кружку восхитительного «Швитурис Балтас» от производителя, что не идёт ни в какое сравнение с экспортным вариантом, привозимым к нам.

Директор, бывший за рулём, заказал кока-колу, а вот заместитель заказал пиво.

Теперь и я имел моральное право взять себе разливное пиво.

Пока официантки расставляли на столик напитки и закуски, мне вспомнилась песня:

«Я надену галстук на обед –

Мне сегодня тридцать лет».

Но у нас, у айтишников, всё проще – и пиджак у меня джинсовый, и портфель из кожи молодого дермантина, и деловые переговоры между нами проходили с шутками-прибаутками.

В полдень два экземпляра подписанного договора лежали в портфелях – один у местного директора, другой – в моём.

Директор почти сразу умчался на своём джипе, сославшись на занятость, а Римантас (как оказалось, заместителя звали именно так) расслабленно потянулся в удобном кресле и довольно ухмыльнулся:

– Что, Алекс, пора перейтить крепким напиткам?

Меню само открылось на странице с картой бара.

В ней значилось целых шесть сортов бренди по жемайтийским рецептам, крепостью от 38 до 56 градусов.

Я стал пересчитывать, достаточно ли наменял наличной валюты перед выездом, чтобы оплатить счёт за всю эту красоту.

Римантас небрежно извлёк из внутреннего кармана карточку и метнул её на поднос:

– Я одноклассники с учередитель заведения. Золотая карта скидка пятьдесят процентов.

Как известно, русский человек жаден до халявы, и мне сразу захотелось попробовать все шесть сортов бренди.

Подумав, я остановился на трёх – самом слабом, самом крепком и самом вкусном.

Римантас, наоборот, не стал мешать разные напитки, и взял двойной коньяк класса VSOP.

Перед выездом я боялся, не обидеть бы литовцев своей патриотической гражданской позицией, зная о преобладающих там антироссийских и проукраинских настроениях.

Но, в отличие от российской армии, не желавшей продвигаться на запад вглубь Украины, теплый воздух уверенно наступал с востока на запад по всей Прибалтике. Вильнюс уже был им полностью покорён, в отличие от Калининграда.

Когда потягиваешь фирменные сорта бренди в ресторане первого класса, а лицо чуть-чуть обдувает запах едва зазеленевших листьев, поневоле становишься таким добреньким, что хочется всех гладить по головкам.

И вот, я уже поднимаю тост за продолжение дружбы между русскими и литовскими соседями, несмотря на санкции Евросоюза против России. И Римантас соглашается, что простым гражданам интриги правительств ни к чему. Что жителям Вильнюса до того, что Крым перешёл от Украины к России? Где Вильнюс, а где Крым. Тем более, не хотелось думать о гибели мирных жителей на Донбассе, когда вокруг всё оживает, расцветает и начинает петь, так, что хочется самому затянуть какую-нибудь приятную мелодию.

Римантас рассказал свои впечатления о Калининграде. Оказалось, что хозяин этого ресторана владеет также и рестораном литовской кухни «Брикас» в центре нашего города, от которого у меня сложились самые лучшие впечатления.

В общем, когда мне было пора на поезд, мы с Римантасом крепко жали друг другу руки, как старые добрые друзья. Алкоголь упрощает контакты.

Я неспешно брёл по улицам старого города в сторону вокзала и улыбался, обдумывая тот факт, что командировка – это самый прекрасный из известных мне способов совместить приятное с полезным.

Родственники за пределами области, которых я время от времени посещал, открыто замечали мне в глаза, что я в каждой поездке на стакане.

Но разве я сегодня выпил много? И мог ли я поступить иначе? Это всего лишь издержки профессии. Деловые переговоры означают необходимость распивать спиртные напитки с партнёрами. Неотъемлемая часть делового этикета.

И вообще, многие великие деятели науки и искусства создавали свои неувядаемые произведения, постоянно находясь под градусом.

А чем я хуже?

Почему бы и мне не подстегнуть рюмочкой допинга свои способности любить и творить?

Так я дошёл до ворот Остра Брама. Если поднять глаза от булыжной мостовой, то в арке над воротами можно увидеть чудотворный образ через стекло.

Божья Матерь смотрела на меня с грустью в глазах и еле слышно шептала:

– Выбери жизнь.

Я прошёл ворота насквозь, выйдя на улицы, что были значительно шире и просматривались значительно дальше. Вдохнул весенний воздух полной грудью и подумал:

– А я тогда что выбрал? Смерть? По-моему, то, что со мной сейчас происходит, это и называется жить полной жизнью. Да такого жизнелюба, как я, ещё поискать.

И пошёл дальше в сторону вокзала. Посмотрев на солнечный зайчик в циферблате своих часов, я прикинул, что времени до поезда полно, и можно зайти в привокзальный ресторанчик, чтобы взять ещё пивка.

* * *

Экспресс «Лиетува» сообщением Вильнюс-Москва стоял на платформе с открытыми дверями, приглашая пассажиров пройти в вагоны.

Мне нужен был именно этот поезд с надписью “Lietuvos geležinkeliai”[1], выкрашенный в красно-белых тонах, как майки игроков футбольного клуба «Спартак Москва».

Рядом располагалась платформа с высоким забором в мелкую решётку, где через два часа должен остановиться транзитный поезд «Янтарь» из Калининграда в Москву.

Литовцы тщательно огородили эту платформу со всех сторон, будто бы все русские – террористы. Как в тюрьме. Ага, конечно, остановит ограда ихняя настоящего террориста. А каково добропорядочным гражданам, которых заперли на пятачке, как скотов?

К счастью, у меня была действующая годовая шенгенская виза от работодателя, и я находился по другую сторону решётки.

Как восхитительно ощущение свободы.

Без бумажки ты букашка, а с небольшой вклейкой в загранпаспорт на литовском языке я могу хоть прогуляться по Старому Вильнюсу, хоть посетить Испанию, что собираюсь сделать в октябре-ноябре, если получу отпуск.

Хоть от Вильнюса до Москвы и ближе, чем от Калининграда, но билеты на международный рейс стоят дороже, ибо евро растёт.

Владимир Игоревич поскупился бронировать мне место в купе, ограничившись плацкартным вагоном за сто долларов.

Но этот вагон стоил своей цены.

Впервые, сколько путешествую поездами по бывшему Советскому Союзу, я увидел, что в плацкартном вагоне чистые ковровые дорожки, трезвые проводники и цивильные соседи.

Рядом со мной оказался парень чуть старше меня, с такими же длинными волосами, представившийся без церемоний: Миша.

Пройдя белорусскую таможню в самом начале рейса, пассажиры получили возможность расслабиться, потому что дальше никто не будет дёргать до самого прибытия. Только не забыть часы на московское время перевести, чтоб не проспать. Впрочем, сон под стук колёс не такой продолжительный, как в привычной домашней постели, поэтому к девяти часам все успеют проснуться по-любому.

Выкурив по сигарете в тамбуре между вагонами, мы с Михаилом устремились через три вагона в ресторан.

В поезде литовского формирования политику ценообразования определяет литовская сторона, и меню показалось мне сказочно дешёвым по сравнению с кабаками Калининграда. Москвича Михаила разница по сравнению с его родным городом впечатлила ещё сильней.

Мы тут же назаказывали себе кучу блюд. И про напитки не забыли. Старка, настоящая литовская Старка всего 194 рубля за 250 грамм по официальному курсу, как водка средней паршивости в обычном российском магазине.

За первой чекушкой мы выяснили, что Миша – музыкальный продюсер и возвращается в Москву как раз из Калининграда, где готовил четыре местные рок-группы к фестивалю в Берлине, в одной из которых играют мои знакомые. А в Вильнюсе встречался с музыкантами группы «Биплан» – одной из моих любимых. Да-а, очень тесен наш земной шарик.

И всё б ничего, но портила аппетит низкопробная поп-музыка. Всё-таки, это не рок-клуб, а обычный кабак, хоть и на колёсах.

Мы уж было подумывали взять напитки и закуски навынос и продолжить общение в вагоне, но тут заиграла вполне приличная песня “I am the passenger”[2].

– Песня про пассажира для пассажиров. Вряд ли это просто совпадение. Диджею респект, – заметил я с лёгкой усмешкой.

А Миша проявил эмоции значительно сильнее:

– Игги Поп! Слыхал?

Я не сразу сообразил, что к чему:

– Слыхал ли я, кто такой Игги Поп? Конечно. Чувак такой, худой.

– Нет, ты послушай! Играет Игги Поп. В таком заведении – и Игги Поп. За это грех не выпить.

– За Игги, да не выпить? Верно, грех, – усмехнулся я чуть шире, чем раньше, и мы заказали ещё чекушку.

Мы проглотили её быстрее, чем первую, и взяли пол-литра навынос, чтобы догнаться в вагоне.

Когда мы вернулись на свои места, за окнами уже стемнело, и в вагоне оставили только дежурный свет.

Нам наскучило пить водку в темноте уже после первой рюмки, и мы покинули свои места у туалета, чтобы пошариться по вагонам, не пригласит ли кто разделить компанию в своё купе.

На девятнадцатом месте сидело шесть человек и горел ночник, запитанный от портативного аккумулятора по USB-кабелю, что дало мне маленький повод для национальной гордости за русскую смекалку.

– Эй, земляки, что потеряли? – крикнул нам молодой парнишка, явно навеселе.

– Прошлогодний снег, – ответил Миша.

А я задал вопрос ребром:

– Что у вас тут за корпоратив?

– Аньки день рождения празднуем, – ответил другой парень из той компании.

– А откуда вы знаете, что земляки? – поинтересовался я, – вы тоже из Калининграда?

– Из Черняховска, – ответила та самая Анька, – так что всё-таки земляки. Выпить есть? Присоединяйтесь.

Миша с довольной рожей протянул едва начатую поллитровку Старки. А компания уплотнилась, чтобы предоставить нам места, и пододвинула для вновь прибывших гостей тарелки с закуской.

В Минске мы вышли покурить на перрон, где воздух свежее, чем в тамбуре.

Ещё мы хотели прикупить пирожков на закуску, но на перроне дежурила доблестная белорусская милиция и торгашей к поезду не пускала.

Так что, получалось, что у нас выпивки много, а закуски мало. Как в старые добрые студенческие времена.

Мне в тот день исполнилось тридцать, а девушке двадцать девять. Всё, я старый. И, к моему великому разочарованию, рядом с Аней ехал её жених. А я-то уж было, как свободный холостяк, надеялся курортный роман замутить, но не срослось. Вот, каково это, огорчаться оттого, что потерял то, чего у тебя никогда не было? Ну, тогда ещё по одной.

Быстро замяв тему личных отношений, мы перешли на тему, которая в свете русской весны 14-го года была неизбежной. В этот раз в компании наблюдалось полное единодушие в плане поддержки народного ополчения Донбасса в гражданской войне на Украине. Здесь я мог высказывать всё, что думаю, не боясь никого оскорбить, в отличие от компании литовцев. Выпили за Славянскую бригаду Игоря Стрелкова. Анна предложила выкрасить простыню в триколор, написав сверху «Путин, введи войска!», и я ту же налил себе ещё, вспомнив, что у меня добрая половина родственников проживает в Алчевске и Родаково, неподалёку от Луганска.

Но, по мере продвижения вглубь Белоруссии, задор у компании потихоньку иссяк, подступила усталость и сонливость. Так бы и пошли ложиться спать, если бы не нагрянул незваный гость.

Он был в форме, но китель уже заметно съехал на сторону. Офицер шатался по вагону с начатой бутылкой джина, как мы с Михой недавно, в поисках компании, с кем бы её допить. Но моя компания явно не была расположена продолжать банкет. Нас со старшим лейтенантом прогнали на моё место, рядом с туалетом. Я занимал нижнюю полку, на соседней располагался Михаил, а сверху никого не было, так что, мы могли спокойно беседовать, не опасаясь, что нас попросят заткнуться.

Старлей налил сразу столько много, что я смог одним залпом выпить за знакомство только половину этого количества и, не видя знаки отличия на форме в темноте, спросил у него:

– Военный?

– Полицейский. Охраняю этот поезд, и тебя в том числе.

Не залитые остатки моего мозга вспомнили, что поезд литовский, хотя акцента у офицера я не уловил.

– Наш полицейский? – задал я уточняющий вопрос, не сообразив, что и ему моя национальность неизвестна.

– Мусор. Милиционер. Так понятнее? – расставил он все точки над i и дружески похлопал меня по плечу.

Вообще-то, он во время дежурства не пьёт, но в этот вечер у него на душе погано – есть подозрение, что пока он разъезжает по Прибалтике, его жена ходит налево.

Я давненько детективов не читывал, и мне было нечего ему посоветовать в плане того, как вести расследование этих подозрений. Но иногда говорить даже излишне. Нужно просто дать человеку выговориться, чтобы ему полегчало. И я очень внимательно слушал. А чего ж не послушать того, кто постоянно подливает мне за свой счёт?

Бутылка подошла к концу, а старлей чувствовал, что не допил.

Да и я к тому моменту начал понимать смысл поговорки «Аппетит приходит во время еды».

И когда офицер предложил пройти в его купе и откупорить что-нибудь ещё, я с радостью откликнулся на его призыв.

Он пытался позвать и Михаила, но тот отказался:

– Я спать. Лёха, может тебе тоже хватит? А то тебя уже штормит конкретно. И время уже не детское, прибытие не проспи.

– Это от шатания на стыках рельс качает, – возразил я, хотя уже и вправду едва держался на ногах.

Я исхитрился повернуть часы так, чтобы на них попадали лучи света от фонарей, освещающих пути. Прибываем ровно в девять. Часы показывали полвторого, время московское.

– Нормально! – повысил я голос на Михаила и широко махнул рукой, – истинный русский офицер может до четырёх утра бухать, а к семи быть гладко выбритым на поднятии флага!

– Ты, вроде, матросом служил, а не офицером – заметил Миша, поудобнее растянулся на полке и сладко зевнул.

– Ну что за люди, лишь бы до столба докопаться, – притворно возмутился я со смехом, – ладно, будь здоров, не кашляй.

И отправился в соседний вагон вслед за полицейским.

В его купе на нижних полках неуклюже развалились тела ещё двоих его сослуживцев, заливисто похрапывая.

– Ну и как с такими бухать? – показал на них старший лейтенант, – а ты молодец, крепкий, настоящий русский мужик, – тут он ещё раз похлопал меня по плечу, а затем открыл бутылку неизвестно чего.

Следующий кадр, который я помню – это рассвет.

Прямой солнечный луч в окне резанул мне глаза.

Поезд тормозил в городских кварталах.

– Надо отлить, а то на станциях запирают, – всколыхнулась первая мысль, отчего я подорвался так резко, что ударился головой о верхнюю полку, и похмельная головная боль резко отозвалась в обоих висках.

Только тогда я сообразил, что в литовском поезде установлены биотуалеты, работающие вне зависимости от остановок.

Напротив меня Михаил уже заправил постель и сидел за столиком, разгадывая сканворды.

– Что за станция такая? – спросил я у него ещё заплетающимся языком, смутно припоминая его предупреждение о том, что я рискую проспать прибытие. Вроде, для Москвы домики вокруг бедноваты.

– Вязьма, – спокойно ответил он, – так что ты ещё успеешь позавтракать.

Но я отправился не завтракать, а курить, что всегда перво-наперво делал, когда вставал с бодуна.

На фоне пейзажей центральной России фрагментарно проплывали перед глазами события вечера и ночи.

Я хорошо помнил, как мы с Мишей пили Старку за Игги Попа, а потом и за всех панков в целом.

Тусовку в середине вагона, справлявшую день рождения подруги, я тоже помнил более-менее прилично. А вот дальше помнил смутно.

Начинало подташнивать.

Выбросив бычок в форточку, я спросил у Миши:

– В котором часу я лёг спать?

– Когда подъезжали к Смоленску, – ответил он, прихлёбывая чай из характерного железнодорожного стакана в металлическом подстаканнике, – я слегка задремал, потом проснулся, а тебя всё ещё нет. Уже волноваться начал, что ты не вернёшься – сначала налакался скверного ирландского джина, а потом почти на два часа пропал, когда пошёл с ментами пить винище.

От воспоминания о том, как я с полицейским добавлял, мне резко поплохело.

Я нагло отхлебнул почти половину стакана чая у Михаила, чтобы заглушить сушняк, и опрометью выбежал из вагона.

Хорошо, что туалет оказался свободен, иначе мне бы пришлось блевать в окно.

Да, похоже, выпитое с ментами и впрямь было лишним. Миха, умный человек, вовремя остановился и лёг спать – теперь как огурчик. А мне и впрямь лучше чего-нибудь поесть.

В отличие от внутрироссийских поездов, вагон-ресторан не закрывался ни на час, и даже в шесть утра продолжал работать, хотя посетителей почти не было. Я проглотил яичницу с трудом и не устоял перед соблазном заказать 150 грамм бренди – так, чисто символически, только здоровье поправить. А после того, как за час с небольшим до прибытия сдал постель, на посошок ещё соточку водки с селёдкой.

Это вернуло меня к жизни после вчерашнего, и я снова болтал на все лады о любимых рок-группах.

Расставаясь на Белорусском вокзале, мы с Михаилом сцепили руки по-панковски и выразили надежду, что когда-нибудь я угощу его виски в калининградском рок-клубе «Кури Бамбук».

* * *

Так, вход в метро. Станция Белорусская-радиальная. А мне нужна Белорусская-кольцевая. Гостиница в переулке, параллельном Арбату. Пересесть на синюю линию на Киевской. Нет, сначала выйти из метро на Киевской, чтобы зайти в «Перекрёсток» прикупить чего-нибудь поесть.

Пока я ходил по супермаркету, наступило время, когда разрешено продавать алкоголь, и я после недолгих раздумий доложил в корзину два стограммовых шкалика с коньяком, один из которых вылакал прямо в вестибюле станции Арбатской.

Отель держали иностранцы, и они частенько давали подработку в виде дежурства у стойки администратора своим согражданам.

Вот и на этот раз при заселении пришлось объясняться по-английски.

Впрочем, я настолько хорошо знаю язык, что для меня это и с похмелья не проблема.

Получив ключи от номера, я краем глаза заметил, что дежурный администратор посмотрел на свои часы и присвистнул, увидев в такую рань подвыпившего постояльца:

– Russian crazy.

Место проведения конференции оказалось неподалёку, у метро Смоленская.

Я пошёл пешком, чтобы хоть немного протрезветь, но вместо этого посетил кафе «Синий троллейбус», до которого у меня так долго не доходили руки.

Мостовая Арбата под моими ногами приятно покачивалась вправо-влево. У стены Цоя сидели ярко разукрашенные панки, как оказалось, из Кирова. Чуваки, я с вами! Ещё раз за Игги Попа, богатырский глоток прямо из горла.

* * *

Конференция по мобильным приложениям для управления серверными платформами собиралась в актовом зале одного из частных ВУЗов в центре Москвы. Арендовать такое место было непросто, и организаторы внимательно следили, чтобы всё прошло без сучка, без задоринки.

– Паша, проверь, все ли регионы подтянулись, – сказал председатель помощнику, всё ещё затягивая с командой на открытие, щадя опаздывающих.

– Все, Валерий Феликсович, – уверенно заявил Павел, – даже делегат из Симферополя уже здесь.

– Ты и из Крыма делегата пригласил? – удивился председатель, – так что даже я не в курсе. Когда успел?

– 21 марта приглашение послал, – ответил Павел, слегка гордясь своими организаторскими способностями.

– И всё-таки, проверь ещё раз журнал регистрации, все ли на месте.

– Уже проверил. Все. Последним подтянулся Алексей Черкасов из Калининграда. В прошлом году зарегистрировался первым, в этом – последним.

– Алексей из Калининграда? – пытался вспомнить Валерий Феликсович, – а-а, Лёшка, тот молодой человек, который в прошлом году так неловко и застенчиво…

– Я бы не сказал, что этот Лёшка застенчивый, – улыбнулся Павел, – только что видел, как он ходил по коридорам, хватал за рукава всех подряд и спрашивал, где курилка.

– Ладно, это уже лирика. Давай сигнал, начинаем.

И Валерий Феликсович начал вступительную речь в честь открытия конференции.

* * *

Когда я студентом был, мы так проносили водку на стадион, отпивая из бутылки с минералкой, и доливая туда такую же прозрачную жидкость – если не нюхать, никто и не заметит.

Теперь у меня в кармане ром с колой – повзрослел, цивильные напитки употреблять стал.

Председатель пробурчал вступительное слово, по большей части состоявшее из полной ерунды, и пошли докладчики.

Время – начало третьего. Мой доклад в четыре.

Попробую послушать коллег по профессии.

Первый – неинтересно.

Второй – ещё хуже начал фуфло толкать.

Да пошли они все.

Сидя на галёрке, я в наглую вставил в планшет наушники и начал смотреть кино.

Американский фильм позапрошлого года «В хлам» (в оригинале “Smashed” – в принципе, смысл передан переводчиком правильно).

На некоторых эпизодах я начинал хихикать в голос, вспоминая как сам периодически зажигал.

Например, на юбилее фирмы в прошлом году, который отмечали в светлогорском отеле «Русь», один сотрудник разбушевался, и мы пошли его утихомиривать. Когда уже залезли в лифт, на меня как-то удивлённо уставились:

– Лёха, а ты куда с бычком?

Вот так, как ни в чём не бывало, ехал в лифте и курил.

Но я хотя бы не приставал к замужним женщинам, как тот сотрудник, которого мы поднялись приструнить.

А настоящей звездой вечеринки стал шеф. Вместо того, чтобы читать доклад, с какими цифрами фирма пришла к юбилею, он взял гитару и спел. Несмотря на то, что был трезвый.

Славно погуляли.

Вот ёлы-палы, а выпивка-то неслабо в сортир гоняет.

Пригибаясь, как под обстрелом, я протиснулся между рядами и вышел из зала.

А если идти отлить, тогда уж сходить и покурить, чтоб два раза не вставать.

О, и крымчанин не выдержал скуки, тоже курит. И вроде, что-то у меня спрашивает.

– Тебе выпивка не мешает?

А-а, вот что он хотел спросить.

– Наоборот, помогает, – ухмыльнулся я.

Напомнил, блин.

Я уже почти вошёл обратно в зал, но теперь придётся остановиться, чтоб глотнуть бодяжной колы из бутылки.

Кино закончилось, а мне захотелось выйти по нужде снова…

– Повторяю для тех, кто в бронепоезде, – голос председателя звучал громче обычного, – Черкасов Алексей Иванович, город Калининград, не спи, твой выход.

Вот блин, как не вовремя.

Да и вообще, мне в лом.

В предвкушении конференции я мечтал о том, как буду выступать на сцене.

Но, по закону подлости, когда наступило время выступления, мне уже полностью расхотелось.

Ладно, отбыть номер и свалить под благовидным предлогом.

Всё равно потом всем участникам видеозапись раздадут – погляжу без спешки и суеты в родном офисе.

Я спустился к сцене, один раз вернувшись на место за забытым планшетом.

Всё-таки я смог подключить Android 4.2.2 к стоявшему на сцене телевизору LG по технологии Miracast.

Мастерство не пропьёшь.

Но зачитывать сухой технический текст просто так было скучно.

Я водил пальцем по экрану планшета, содержимое которого отображалось на телевизоре и вещал:

– Возьмём для сравнения три дистрибутива Линукса, и чтобы не обидеть никого из разработчиков действующих дистрибутивов, назовём их условно «Шняга номер один», «Шняга номер два» и «Шняга номер три». Дальше я позволил себе в докладе сленг и даже немного мата.

– Вот это я понимаю, творческий подход, – посмеивался Валерий Феликсович в сторону Павла, – с душой выступает.

Примерно на половине запланированного доклада я начал путаться в цифрах и фактах.

Глотнуть бы для ясности мышления. А ещё отлить поджимает.

– Простите, – обратился я к организаторам, – вы позволите сделать перерыв? Я отойду, вернусь и продолжу.

– Ты а-а или пи-пи? – с издёвкой в голосе спросил Павел, которому мои выкрутасы стали надоедать.

– Я зю-зю, – решил я пошутить ещё раз, чтобы разрядить обстановку.

– Глупая и неуместная шутка, – вопреки ожиданиям, ответил председатель.

Я потянулся к планшету, лежащему на столе, чтобы заблокировать его, меня повело, и я чуть не уронил его на пол.

Протянув руку, чтобы поддержать планшет, я не удержал равновесие, и упал вместо него.

Из кармана выпала бутылка колы, та самая, разведённая ромом.

Воспользовавшись случаем, я глотнул из неё и, вместо того, чтобы спрятать её в карман, поставил прямо на сцену.

Павел поднял её и протянул мне:

– Ты забыл…

А потом стал удивлённо водить носом, принюхиваясь:

– Валерий Феликсович, да он же пьяный!

– Как пьяный?

– Зю-зю, – развёл руками Павел, – разве вы не чувствуете запаха?

Лицо председателя резко помрачнело:

– Лишить его аккредитации.

Павел перешёл на официальный тон:

– Карточку участника сдадите мне, видеозапись конференции получите в виде ссылки для скачивания на e-mail, указанный при регистрации. Снимите микрофон и покиньте зал.

Да, я всё ещё стоял на сцене, и к моему лацкану был прикреплён радиомикрофон.

– Я неправильный айтишник, – решил я напоследок громко хлопнуть дверью, – хуже работаю, если выпью. Правильный хуже работает, если не выпьет.

И, швырнув микрофон под ноги помощнику председателя, нетвёрдой походкой побрёл к выходу из здания.

А беспристрастные камеры продолжали запись, куда попало всё, в частности и моя реплика «Я зю-зю». А-а, плевать.

* * *

Выйдя на улицу, я тут же принялся названивать московским друзьям, благо, пополнить баланс для расходов в роуминге я не забыл.

Я уже мог назвать их друзьями, несмотря на то, что всего один-два раза в год выпадала возможность повидаться.

Но, в общем и целом, я общался с этой компанией на своём любимом форуме уже семь лет.

И за пять лет до этого двое из них здорово меня выручили, как раз, когда я в Москве загулял и был ограблен у станции метро Речной вокзал.

Сейчас они собрались на шашлыки у края Истринского водохранилища, в 63 километрах от МКАД.

Автобус отправлялся от той же станции Речной вокзал, но в этот раз посадка в него прошла благополучно, и вскоре я прихлёбывал остатки колы с ромом из ещё не допитой бутылки, улыбаясь тому, что водитель автобуса включил «Наше радио» вместо ожидаемого шансона.

«Я свободен, словно птица в небесах,

Я свободен, я забыл, что значит страх…»

Так и есть. До отлёта завтра вечером я свободен. Не так освободился, как хотелось бы, но всё же. А если пить, то это реально помогает приглушить страх от неуверенности в завтрашнем дне. Не я такой – жизнь такая. Высокий уровень тревожности нервной системы – обратная сторона моей повышенной энергичности.

Ребята встретили меня на автостанции и проводили к месту отдыха, которое я бы вряд ли нашёл самостоятельно, с моим врождённым топографическим кретинизмом, да ещё и под мухой.

– Фальстарт, братуха, фальстарт, – заметил один из них, намекая на то, что они ещё трезвые или почти трезвые, а я уже почти готов.

Ром с колой у меня уже кончился, и, добравшись до компании друзей, я тут же стал всех доставать, требуя водки или хотя бы пивка.

Сначала все под благовидным предлогом уклонялись мне наливать. Но потом кто-то налил, причём, сразу много.

Я стал вещать о том, что как творческая личность, употребляю алкоголь, чтобы раздвинуть стены, возведённые сознанием, и достигнуть просветления, а потом нёс ещё более несусветную чушь, о которой стыдно и упоминать.

Очухался я уже в своём гостиничном номере. Было около десяти часов утра.

Смутно припоминалось, как ещё засветло пацаны вызвали мне такси, и даже оплатили его за свой счёт. И этому была веская причина.

Я и впрямь повёл себя по-свински.

Сначала одну красотку пытался клеить, как говорится, не отходя от кассы, напрочь забыв, что у неё уже давно есть жених.

А потом по политическим мотивам с одним хохлом в драку полез.

Дима Андреев, как главный организатор, такси вызывал.

Надо бы перед ним извиниться, но он, скорей всего, ещё спит после вчерашнего.

Позвоню ему ближе к обеду.

Когда он будет уже на ногах, а я стопарик накачу, чтоб разговор легче клеился.

Вот блин, через час я должен быть на конференции.

А, нет, уже не надо.

Обидно. Досадно. Ну и ладно.

Я оделся, перекусил в ресторане, поправив здоровье американским виски, выписался из гостиницы и пошёл в сторону Кремля.

Но осмотр достопримечательностей довольно быстро наскучил.

Вылетать вечером надо было из Внуково, куда идёт аэроэкспресс от Киевского вокзала, и я расположился коротать время в пивном баре у станции метро Киевская.

Ко времени отправления экспресса весь столик был заставлен бутылками из-под тёмного пива. Наличных не хватало, но я предусмотрительно взял с собой банковскую карту с кредитным лимитом. Баланс по этой карте уже был в минусе, но кредитный лимит позволял гулять в этом баре или похожем на него, наверное, с неделю. Конечно, я не собирался так надолго запить, но теоретически возможность существовала.

Когда я уже повернулся, чтобы уйти, официантка окликнула:

– Молодой человек, вы забыли портфель.

Очень хорошо. За договор с литовцами директор голову оторвёт. Тем более, что это единственное, чем можно подсластить пилюлю после позорного изгнания с конференции.

Да, хорошего понемножку. Настала пора возвращаться домой, поджав хвост, где меня ждут унижения и оскорбления. Я понимаю, что за удовольствие надо платить, но чтобы так. Жизнь несправедлива.

* * *

Самолёт оторвался от земли и взял курс на запад, с каждой минутой отдаляя меня от Москвы, где было так весело, и приближая к Калининграду, где мне вскоре станет грустно.

Пока ещё пиво, выпитое у Киевского вокзала, не выветрилось из моей головы, я мог смотреть на ситуацию философски, но завтра утром я проснусь с больной головой и буду слушать лекцию шефа на отборном матерном с небольшими вкраплениями русского, желая пива и лечь поспать.

Но это будет завтра.

А пока надо отвлечься – кино посмотреть, например.

Я придержал портфель на коленях, чтобы он не упал, ощупал плечо в поисках второй маленькой сумки с планшетом и не сразу поверил, что её нет.

Перепроверил – её нет.

Я вспомнил злосчастный столик в ресторане у Киевского вокзала.

«Молодой человек, вы забыли портфель».

А маленькую сумку на стуле не углядела – курица тупая!

Самый дорогой девайс из записанных на меня потерял – теперь мне не выбраться из минуса на кредитной карте.

Но это не самое страшное.

Материалы, бесценные наработки за несколько месяцев!

Одни люди уже делают бэкапы, а вторые скоро узнают, что надо было делать бэкапы.

Всё осталось на карте памяти, вставленной в этот самый планшет.

Я хотел крикнуть во всё горло, но вовремя вспомнил, что вокруг меня другие пассажиры, и издал только сдавленный стон.

* * *

Рейс прибыл в аэропорт Храброво, когда автобусы уже не ходили. Ещё и на такси тратиться придётся.

Наличности не хватало – придётся попросить водителя сделать остановку у банкомата.

В здании, соседнем с тем, где находился банкомат, располагался небольшой магазинчик, где после 10 вечера как бы не торговали алкоголем. За время с момента введения запрета на ночную торговлю спиртным я изучил наличие таких торговых точек во всех районах города.

По дороге из аэропорта водитель спросил:

– Что такой неразговорчивый?

А я угрюмо буркнул:

– Есть причины.

И продолжил переживать о случившемся.

Хмель уже почти улетучился, значит, надо добавить – ещё, чтобы стало светло, хотя бы на миг.

Когда я допил то, что купил в магазине рядом с банкоматом, водитель доехал до развилки в полутора километрах от моего дома.

Налево – домой.

Там будут расспрашивать, как съездил, и мне придётся врать.

Направо – глухая окраина города, где поздним вечером могут и по голове настучать.

– Разворачивай назад, в сторону Площади. Поедем в клуб «Метрополис».

– Ты уверен? Завтра на работу.

– Офис никуда не убежит. Живём один раз. Разворачивай.

* * *

Проснулся я в убого обставленной комнате, где царил хаос в полном смысле этого слова.

Как я здесь оказался?

Помню, в Метрополисе с какой-то компанией незнакомой пил коктейль – сто грамм водки, двести грамм ликёра «Амаретто». Два таких коктейля, а дальше почти ничего не помню.

На соседних кроватях ещё спали.

Вроде, те самые случайные собутыльники. А может, и не те. Девки между пацанами спали. Это что получается, я какую-то из них поимел и не помню? Главное, что меня никто не поимел.

Мой будильник был заведён на полседьмого, но я его не услышал. Телефон показывал без двадцати десять на часах и восемь пропущенных вызовов от шефа.

Нет уж, дудки, дядя Вова. К вам я уж точно при таких обстоятельствах не вернусь.

Но отсюда надо убираться.

А то спящие встанут, ещё разборки начнутся, на предмет того, что я натворил, а теперь не помню.

Портфель уже стал ненужным, но я всё-таки его прихватил.

Где выход? Там.

Так, это конец улицы Горького. Ну, не совсем конец. Рядом с магазином «Виктория». Там есть банкомат банка «Петрокоммерц». А в соседнем здании банк «Европейский». Любой из двух карточек можно воспользоваться.

Я перекусил и опохмелился пивом в кафе «Дон Ченто», и поехал на такси, чтобы закинуть домой портфель, пока мать на работе.

Пусть знает, что я вернулся из Москвы, но не знает, где я нахожусь сейчас. Будет думать, что в офисе.

Успел.

Теперь надо успеть скрыться.

Ну, хотя бы, в ближайшей гостинице «Дейма».

* * *

– У вас есть одноместный номер с балконом на высоких этажах?

– Седьмой этаж, окна на восток.

Как раз на той стороне, что при хорошей погоде видна из западного окна квартиры, где я живу. Плохо. Но выбирать не приходится. Теперь в «Седьмой континент», чтобы затариться коньяком.

Выпить для храбрости придётся много, чтоб решиться на то, что только и остаётся сейчас, когда я загнан в угол.

Напьюсь в последний раз, а ночью с балкона брошусь.

Формально в номерах курить запрещено, но на балконах нет камер видеонаблюдения, и поэтому все закрывали на это глаза.

Я стоял на балконе с полным стаканом, вглядываясь в ночь, подливал в стакан по мере его опустошения, и курил одну за одной.

Так и не хватило духу сделать решительный шаг, пока не начало светать.

Меня разбудила горничная, напомнить, что приближается час выезда.

Продлить номер ещё на сутки не позволили, потому что на следующий день его забронировали.

Придётся искать другую гостиницу.

Поеду подальше от дома.

Самая известная гостиница города, называемая так же, как и сам город, явно не катит – слишком близко от офиса, можно случайно встретить знакомых. Выпью в баре рядом и поеду искать дальше.

Я сидел в дешёвом кабачке. Там стоял телевизор, где по MTV играла попса, что я терпеть не мог. Но мне уже было всё равно. Ещё чекушку выпить, салом закусить. И уже не так раздражает этот вечно моросящий калининградский дождь.

Но я умудрился на ровном месте подвернуть ногу вчера вечером, так что лучше всё-таки взять такси, а не скакать по маршруткам. Тем более что уже надоело шляться по людным улицам, хочется уединиться хоть где-нибудь.

Я отключил сим-карту, чтобы не искали сотрудники, оставив только wi-fi, чтобы читать случайные страницы в интернете от скуки. И поэтому не мог созваниваться с администраторами гостиниц, чтобы уточнить наличие номеров. Но с третьей попытки мне повезло. Есть номер, и достаточно недорогой – будет по карману продлить его на пару-тройку дней, если и этой ночью не решусь.

Четвёртый этаж – прыжок из окна уже не получится. Вероятность смерти невысока, зато велика вероятность остаться инвалидом, не способным работать, а долг по кредитной карте растёт, как снежный ком. Зато с ванной. А у меня в кармане завалялся забытый канцелярский нож. Вены вскрыть сложно, но возможно. Но сначала в магазин, купить водки.

К ужину я спустился в ресторан. Некоторые во время запоев перестают есть. Я тоже потерял аппетит. Но понимал, что потребуются силы на последний шаг, и я должен есть, чтобы не ослабеть от голода.

И к тому же, очень хотелось в последний раз посмотреть на людей перед тем, как уйти из жизни. Поговорить хоть с кем-нибудь. Хотя бы с официанткой парой слов перекинуться. Или с тем старичком за столиком в углу, что, как и я, подшофе.

А утром я проснулся и тяжко вздохнул:

– Ну вот, я и снова жив.

Вечером я взял такси и поехал на вечеринку в рок-клубе, посвящённую завтрашнему открытию сезона байкеров.

Мне вдруг неожиданно захотелось как можно больше общаться с людьми.

Я пел караоке, композицию, где Кипелов берёт очень высокие ноты. Фальшивил, наверно, безбожно, но мне аплодировали, потому что все остальные тоже были пьяны, и никто не понимал, что поющие в ноты не попадают.

Я пил и пел, пил и пел, пока бармен не стал выпроваживать последних посетителей, чтобы закрыть заведение.

А потом, догоняясь на скамейке в соседнем дворе, разговорился с одним пареньком, которому всего 25 лет, но он умирает от рака и пьёт текилу, как в фильме «Достучаться до небес».

Жизнь несправедлива. Я хочу умереть, но не могу, а он может, но не хочет.

Может быть, накачаться алкоголем по самые уши, чтобы не выдержало сердце или отказала печень?

Не выйдет, уже проверял. Вот дал же Бог здоровье.

Подходило к концу первое мая, и я решил больше не выходить в свет дальше гостиничного ресторана. Прошло три дня с момента моего ухода из дома – мать имеет право подать заявление в полицию, так что меня загребут прямо в кабаке до того, как я успею наложить на себя руки.

В ресторане я снова попытался заговорить с официанткой, но она не захотела со мной общаться, сославшись на занятость. А на самом деле очень уж отталкивающим стал мой внешний вид.

Я перестал бриться, перестал мыться – только похмелялся. Когда в ресторане, когда в магазине. Брал побольше водки, готовые салаты на закуску, и проводил время с ними наедине.

Иногда от скуки подключался к wi-fi и читал новости в интернете. Раньше я живо интересовался тем, что в мире происходит, а теперь просто убивал время. Даже сообщение от 2 мая о заживо сожжённых повстанцах в одесском доме профсоюзов не произвело на меня практически никакого впечатления. Ну, было и было. Мне всё равно – я уже мёртв.

Может быть, напоследок снять проститутку? Но тогда надо ехать к банкомату за наличными. Значит, устроиться поудобнее, открыть порно-видео и заняться самоудовлетворением.

Будучи трезвым, я ненавидел онанизм и порнографию. Даже задумывался о том, чтобы подтянуть навыки в области взлома и защиты информации и прославиться на просторах рунета, как хакер, уничтожающий порно-сайты. Сейчас моя совесть молчала.

Процесс шёл медленно. Надо успеть покончить с собой.

В третьем часу ночи я вышел покурить на балкон. Ведь так приятно покурить после секса, хоть и ненастоящего.

Сверху неожиданно послышался шёпот:

– Выбери жизнь…

Всё, допился до белой горячки.

А может быть, ангел-хранитель.

С которым мы уже не увидимся.

Нет мне теперь дороги в Царство небесное.

Придётся отправиться в ад, пав окровавленным от собственных рук.

Единственная надежда – это апокатастасис^3.

Попробуй выговорить это слово после такого количества водки.

Выбери жизнь…

Выбери карьеру. День сурка по принципу дом-работа-дом. Обеды с семьёй по выходным. Вечерами в футбол втыкать по телевизору. Ездить на огород на допотопном драндулете, купленном на потребительский кредит. Жена в застиранном халате и пара-тройка сопливых детей. А в конце смерть от старости на больничной койке.

Простая, счастливая жизнь.

Но зачем об этом думать, когда на столе стоит ещё не допитая бутылка водки, а в холодильнике ещё несколько бутылок водки?

Я осмотрел потолки и понял, что мне негде привязать верёвку, чтобы повеситься.

Да и нет верёвки.

А жаль.

Это была бы самая безболезненная смерть.

Потерял сознание – очнулся уже на том свете.

Сначала я не решился прыгнуть с балкона седьмого этажа, потому что боялся высоты, теперь не решался вскрыть себе вены, потому что боялся крови.

Я не только дурак, позволивший себе потерять всё, но ещё и трус, боящийся поставить жирную точку в проигранной борьбе за выживание.

В два часа ночи думаю: будет три часа – пойду в ванную и вскроюсь. В три часа думаю сделать это в четыре. Но минута проходит за минутой, и я ворочаюсь на кровати до самого рассвета.

Сегодня суббота, третье мая. Завтра воскресенье, четвёртое. А потом ещё одна короткая рабочая неделя, с пятого по восьмое.

Но даже если я останусь жив и предстану пред светлы очи Владимира Игоревича, он меня всё равно выгонит, и пойду я, солнцем палимый и ветром носимый, с записью в трудовой книжке «Уволен за пьянство». Надо успеть покончить с собой, пока этого не произошло.

Ещё раз в магазин, купить водку и закуску на следующую ночь. Кассир спрашивает:

– Пакет нужен?

А я отвечаю:

– Нет, спасибо, я со своим.

Хоть с кассиром парой слов перекинуться.

Люди, живые люди. И лица, лица. В аду этого не будет – там одно страдание.

Вечером в ресторан. Несмотря на то, что там никто не хочет со мной общаться. Хоть телевизор посмотрю. Трезвым я терпеть не мог смотреть телевизор. Но в номере скучно. Бездумно читать с телефона анекдоты. На более интеллектуальное чтение после стольких дней запоя мой мозг был уже не способен.

Полночь.

Я продлил номер до следующего дня, но к полудню придётся либо снова продлевать, либо съезжать. А количество доступного кредитного лимита на карте тает стремительно. Нет, этой ночью надо набраться смелости и сделать решительный шаг. Мне осталось жить всего два часа. Нет, три. Или четыре. Нет, медлить больше нельзя. Надо набраться смелости и сделать то, что должен. Но сначала набраться смелости из бутылки. Да и жаба душит оставлять недопитую водку.

В конце первого часа в запертую дверь номера настойчиво забарабанили.

Наверно, горничные, которые уже который день просят доступ в номер, чтобы убраться – потерпеть не могут, пока не найдут моё тело в ванной. Ночь на дворе. Ладно, сейчас оденусь и открою…

– Мама, как ты меня нашла?

– Тебя весь город искал через интернет, а потом я подключила и полицию.

* * *

Утром не хотелось ничего от слова вообще.

Разве что уснуть, чтобы забыться.

Но сон не шёл.

Мать смотрела телевизор, а я лежал и тупо смотрел в потолок.

В девять утра пришёл следователь, чтобы подписать протокол и закрыть дело о розыске безвестно отсутствующего.

Я взял ручку в пальцы, дрожащие как от электрошока, и поставил закорючку, больше похожую не на подпись русскими буквами, а на китайский иероглиф.

Потом мать принесла к моей постели пару бутербродов и стакан чая.

От бутербродов меня едва не стошнило, а при попытке глотнуть чай, чтобы хоть немного перебить сушняк, руки задрожали настолько сильно, что я чуть не выронил стакан.

Мама видела моё состояние и не сказала ни слова упрёков, готовых сорваться с языка, чтобы мне не стало ещё хуже. Ей наверно стоило многих новых седых волос сохранить терпение и не высказать всё, что она обо мне думает, за все мои подставы.

Вместо этого она произнесла спокойно, но твёрдо:

– Тебе в больницу надо.

Мне было уже всё равно. В такой депрессии я бы безразлично пошёл хоть в казарму, хоть в тюрьму. Поеду и в больницу, как только ко мне вернётся возможность ходить.

Едва притронувшись к обеду, я надел на себя что попало, не удосужившись даже вдеть в штаны новый ремень вместо того, что я по пьяни сломал, и покорно поплёлся к остановке вслед за мамой.

* * *

В это первое майское воскресенье прохожие на многолюдных центральных улицах Калининграда могли наблюдать необычную пару.

С правой стороны шла пожилая женщина, наполовину поседевшая и с сеткой морщин вокруг глаз, свидетельствовавшей о пережитых ей многочисленных волнениях.

А слева от неё медленно брёл рослый, но ссутулившийся молодой человек.

Он не был пьян, но еле переставлял ноги.

В таком возрасте люди обычно радуются наступлению долгожданной весны, но его лицо выражало полную апатию. Полностью сломленный и преждевременно постаревший, он как будто сошёл с иллюстрации к учебнику по психологии, под заголовком «Что значит слишком рано устать от жизни».

Часть 2. Палата номер шесть и номер семь

Вообще-то, по выходным в наркологическом диспансере приёма нет.

Но лечь в стационар на платной основе посуточно можно.

Мать оплатила два дня – на большее денег не было.

Если не оклемаюсь, то придётся оставаться на полный курс, от 10 до 12 суток, бесплатно по полису ОМС. С постановкой на учёт. Правовые последствия которой полегче, чем от судимости, но всё равно неприятные. Это яма, из которой придётся долго и трудно выбираться.

Но во мне уже угасла воля к жизни. Как мне тогда казалось, окончательно и бесповоротно.

Хотелось сбежать хоть куда-нибудь, только бы подальше от дома. Чтобы не видеть заплаканные глаза матери, которой я погубил нервных клеток без счёта.

Первые полдня после протрезвления, проведённые дома, я хоть частично перебивал депрессию, бездумно читая случайные статьи в интернете с телефона.

В больнице телефон забрали. Официально объяснили это моей же собственной безопасностью – чтоб его не спёрли соседи по палате, пока я буду под снотворным. А неофициально все понимали – телефоны в наркологическом диспансере забирают, чтобы пациенты не звонили друзьям с просьбой протащить в палату выпивку.

Я отнёсся к этому двойственно. С одной стороны, скучно будет без интернета. Ну не сканворды же разгадывать, которые для интеллектуала – примитив. Но с другой стороны, это отмазка в плане того, почему я не выхожу на связь с работодателем, родственниками, знакомыми и другими людьми, которых мне видеть ну никак не хотелось.

Да и вообще жить не хотелось.

Я упустил возможность наложить на себя руки, когда был один в гостиничном номере.

Но мысль по инерции работала в направлении, как сдохнуть безболезненно и надёжно.

Я потерял всё, и если у моего ангела-хранителя есть хоть капля элементарной человеческой логики, он просто обязан отправить меня на тот свет, ибо на этом свете все последующие годы моей никчёмной жизни будут безотрадными.

Вот, например, капельницу ставят – достаточно врачу влить туда не то вещество, и поминай, как звали.

Да и вообще, мне так плохо, что вот-вот не выдержит сердце или откажет печень.

Но Божья воля, по счастью, существенно расходилась с моей злой волей.

Если человек не готов к переходу в иной мир, то этого не произойдёт.

После капельницы я проснулся, и даже как будто трясучка ослабла, отдаляя мой организм от столь желанной в тот момент смерти.

Чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей, я решил почитать какую-нибудь книгу из тех, что лежали на подоконнике.

Я ожидал там увидеть так называемые «книжки для поездов» – низкопробные писульки бездарных авторов в дешёвом одноразовом переплёте, пригодные разве что для того, чтобы скоротать время в поезде дальнего следования и с чистой совестью оставить эту макулатуру в вагонном туалете для санитарного употребления.

Но, на моё удивление, в этой стопке преобладала классика, слегка разбавленная фантастикой и детективами.

Да уж, интересный контингент залетает в сие мрачное заведение.

Мои знакомые поклонники фантастики в своё время прожужжали мне уши восторгами по поводу романа Стругацких «Понедельник начинается в субботу». Но я, прочитавший почти все произведения Стругацких, до этого романа так и не добрался. Что ж, сейчас самое время.

Страница за страницей, но сюжет не цеплял меня вообще никак. Похмельная депрессия крепко держала мой мозг своими ледяными лапами. А тут ещё и феназепам, от которого строки плывут перед глазами, и в памяти не остаётся почти ничего. Я монотонно занимался механическим перелистыванием страниц, так, чисто галочку поставить – всё, прочёл, отцепитесь от меня все, требующие, чтобы я прочёл это УГ.

До того, как уйти в запой, я пытался читать «Жизнь Клима Самгина», что скачал на телефон. Если бы не забрали телефон, читал бы его. Хотя нет, не осилил бы. Ибо ещё большее УГ. Горький умудрился представить реальность ещё более горькой, чем она есть.

Ирония судьбы. Я так хотел прочесть «Понедельник начинается в субботу», когда гордился своим высоким уровнем интеллекта, чтобы гордиться ещё и тем, что прочёл его. А сейчас – зачем? Это будет последний роман, прочитанный мной, ибо моя жизнь кончена. Не погибну от внешних обстоятельств, так сам сведу счёты с жизнью, которую нельзя и жизнью назвать. Ну и перед кем я буду гордиться, что читал его? Перед демонами ада?

Но я упорно читал, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о самоубийстве. Бежать, бежать от суровой реальности, куда глаза глядят. В сказку, фантастику, фэнтези – только бы бежать, только бы не возвращаться в реальность, насквозь пропитанную отчаянием и безнадёгой.

Лишь иногда отрывался от чтения, чтобы поесть, покурить и сходить в туалет.

Есть не хотелось. Просто не хотелось конфликтовать ни с кем, и когда разносчики пищи, из числа самих пациентов, кричали: «Завтрак!» или «Обед!» или «Ужин!», я машинально вставал с койки и безразлично плёлся в столовую.

Курить хотелось сильнее.

Но тоже не особо сильно.

Я посещал курилку, только когда от чтения уставали глаза. А ещё потому, что сигареты были, и жаба душила, что соседи по больнице все расстреляют, надо и самому скурить хоть сколько-нибудь.

Вечером моего первого дня в больнице вся курилка бурлила. Но я остался безучастным и к этому событию. Это потом, когда я уже выздоровел, я с интересом искал упоминание этого события в криминальных хрониках. А сейчас просто смотрел на то, что решётка на окнах открыта, и медперсонал носится, как в ж**у ужаленный, с криками: «Сбежал! Сбежал!» Какой-то неугомонный малолетка, взломав замок на оконной решётке, прыгнул со второго этажа и дал дёру.

А мне некуда бежать. От себя не убежишь.

Следующий день, понедельник пятого мая, я дочитывал роман Стругацких, потому что не знал, согласятся ли мать и врачи оставить меня на полный курс, или уже завтра придётся выписываться домой.

Несколько лет назад меня приводила в ужас перспектива встать на учёт в наркологическом диспансере. Теперь мне была приятна и мила возможность запереться изнутри в клетке от проблем и тревог, которые неизбежно на меня навалятся по выходе из этих стен, пропитанных больничным запахом.

Но даже если выписываться завтра, тот факт, что у меня есть возможность спокойно и безмятежно поспать хотя бы одну ночь, вызывал у меня иллюзию защищённости. Как у эмбриона в материнской утробе. Вот бы снова залезть в материнскую утробу, чтобы заново родиться и изменить хоть что-нибудь в моей навек загубленной судьбе. А коли это невозможно, так хотя бы отсрочить час расплаты, когда мне придётся отвечать за свои проступки, хотя бы на один день.

Есть даже песня такая:

«С утра есть иллюзия, что всё не так уж плохо –

С утра ещё есть сказка со счастливым концом».

Наступило утро, и суровая реальность взяла своё – завтрашний день, о котором я желал, чтобы он никогда не наступил, оказался рядом со мной, здесь и сейчас.

В назначенный час у кабинета заведующего вторым отделением стояла мать.

– Ну что? Будешь становиться на учёт или готов выйти на работу? Посуточно я больше тебя держать не смогу – нет больше денег за великовозрастного обалдуя платить.

Я артистично подыграл себе, усилив остаточные явления в виде лёгкого дрожания рук:

– Какая, ёлки-палки, работа, когда меня ещё всего ломает?? На полный курс, так на полный курс – куда я нафиг денусь с подводной лодки.

На самом деле, на выходе из запоя не так страшно физическое страдание организма, как полная апатия и абсолютное нежелание жить. Так и мне хотелось забраться под одеяло с головой, чтобы не видеть никого и ничего. А ещё лучше, исхитриться заткнуть одеяло за кровать герметично и задохнуться от нехватки воздуха, но это уже из области антинаучной фантастики.

Мать же, наоборот, всеми силами старалась вернуть меня в реальный мир, рассказывая о том, что там происходит:

– Твой портфель с договором, привезённым из Вильнюса, нашли. Поэтому твой директор тебя пока ещё не увольняет, а думает, оставить в коллективе или заменить, но окончательное решение ещё не принято. Позвони ему по возможности, объясни ситуацию. Быть может, он ещё простит тебя и позволит искупить свою виду ударным трудом…

– Ага, конечно, – не сказал я, но подумал, – буду я ещё перед ним пресмыкаться. Обрубать концы, так насовсем. А вслух заметил, что при поступлении в больницу сдал телефон, который теперь лежит в сестринской, в сейфе, и наверно, уже разряжен.

Но мать и об этом позаботилась – зарядку для телефона вместе со сменой белья мне принесла. И указала на то, что в случае экстренной необходимости телефонами пользоваться всё-таки разрешается.

Но я не собирался возобновлять связь с внешним миром до самой выписки.

Десять дней, ещё десять дней полного покоя, без связи с внешним миром, и никакой ответственности – чего ещё можно в депрессии желать?

Разве что, покурить.

Я стал разбирать передачу – смена белья, зарядка, булочки сладкие, минералка…

– Лучше бы курева привезла! – повысил я голос на мать и пошёл по коридору, чтобы сложить вещи в тумбочку у своей кровати.

– Постой, не уходи, – ответила она вслед, – покажи хоть, куда тебя положили.

Наверно, хоть она меня сюда и сдала, в глубине души не хотела со мной надолго расставаться.

– Закон подлости, – ответил я с сарказмом, – в палату номер шесть, точно по Чехову.

И впервые с момента выхода из запоя улыбнулся.

Если я сохранил способность шутить, значит, я ещё жив.

* * *

Самым значительным событием, позволяющим пациентам диспансера, и так психически нездоровым, не сойти с ума от депрессии и скуки, было прибытие новичков. Пока они лежали под капельницей, «старожилы», находящиеся на лечении уже не первый день и потихоньку начинающие проявлять интерес к жизни, увлечённо обсуждали в курилке, кто как сюда попал, кем является «на гражданке» и насколько тяжёлое у него состояние.

Я почти что равнодушно поделился с соседями по мужской палате впечатлениями о том, что прошлой ночью хотел поспать подольше, чтобы посмотреть яркие цветные сны, позволяющие оторваться от серой унылой реальности. Но не получилось, из-за того, что в женской палате какая-то бабка всю ночь напролёт звала своего мужа и во весь голос причитала, будто бы её хотят убить.

Пришлось медперсоналу привязать её к кровати, но она и обездвиженная не переставала орать.

Бабы подключились к обсуждению и красочно описали, какими именно способами им хотелось кричащую соседку по палате вычеркнуть из списка живых.

Я намеренно употребил слово «бабы», потому что большинство пациенток хотелось назвать именно так. На женщин и тем более девушек они не тянули. Преждевременно постаревшие, неухоженные и непричёсанные, с пропитыми до хрипоты голосами.

Впрочем, некоторые из них были не такие и даже совсем не такие. Особенно, близящиеся к выписке, которые уже отошли от последствий запоя и оживали на глазах. В частности, дамочка средних лет, помогавшая медсёстрам в уборке помещения, к которой один из моих соседей по палате пытался клеиться.

А когда вечером шестого числа дежурный персонал уже скомандовал отбой, но смотрел сквозь пальцы, как пациенты слонялись по коридору с выключенным светом, чтобы в умывальнике покурить, мы услышали из умывальника за железной входной дверью шум и крики, словно там была борьба. И когда эта дверь отворилась, поняли: этой ночью скучно не будет.

* * *

А за стенами больницы жизнь шла своим чередом. Днём люди зарабатывали на хлеб с маслом, а вечером развлекались и отдыхали.

Во вторник, как стемнело, несмотря на то что большинство людей завтра утром должно было выйти на работу, в баре «Вудсток» собралась толпа.

Пока что играла музыка в записи, но живые музыканты уже готовились к выступлению.

В этом заведении ди-джей не увлекался выкручиванием регулятора громкости на максимум, так что в зале можно было сносно общаться.

За одним из столиков сидела типичная пара, как будто сошедшая с телеэкрана из какого-нибудь сериала – гламурная модель в вечернем платье и на каблуках, а с ней молодой, но богатый мажор в костюме не его фасона, но брендовом с претензией на элитность.

Мужчина пытался расслабиться, но заметно нервничал.

– Думаю, что она ничего не подозревает. Я ей сказал, что иду играть в бильярд с друзьями. И почти не соврал. Вот же, бильярдные столы стоят. Не желаешь ли партию? – попытался он перевести разговор на шутливый лад, чтобы избавиться от гнетущих мыслей.

– Как-нибудь в другой раз, – ответила девушка стандартной формой вежливого отказа и наигранно хихикнула.

Женатый любовник от напряжения стал откровенничать перед своей пассией. Тем более, они встречались уже не первый раз, и ему показалось что пришла пора объяснить партнёрше серьёзность своих намерений.

– Мы с Ольгой – почти полная противоположность. Живём вместе уже два года, и вместо того чтобы сближаться, чувствуем себя совершенно чужими. Устал я от выкрутасов эксцентричной девки, – покачал головой парень, вздохнул и продолжил, – говорил, настаивал, орал: «Выбрось ты эту блажь из своей дурьей башки!» а она упёртая, как баобаб…

– Каких-каких баб? – простодушно переспросила его спутница. Она знала о слабости ухажёра выделяться своим далеко не выдающимся интеллектом на фоне других, и поэтому старалась казаться ещё более недалёкой, чем есть на самом деле.

– Баобаб, дерево такое, – сердито процедил мужчина, раздражённый тем, что его монолог прерывают, – ну ладно, пусть будет упёртая как дубина. А насчёт баб, у меня такое мнение, что женщина не должна иметь убеждений, отличных от мужа. А должна накрывать вкусный стол, носить красивое бельё, может быть помогать по бизнесу если есть мозги, но всё равно не высовываться, когда не просят. А не как моя – шляется вечерами, распевая песенки по кабакам. Второразрядная певичка, возомнившая себя звездой первой величины. Тоже мне, Наташа Королёва!

– Она тоже Наташа, как и я? – переспросила девушка.

– Да нет же, Ольга она, память твоя девичья! – опять завёлся собеседник.

Всё-таки, девушка переигрывала, изображая простушку.

А мужчина продолжал жаловаться ей на жену:

– Стабильности я хочу, постоянства, предсказуемости. А у моей настроение скачет как на американских горках. То пускается во все тяжкие, накачивается выпивкой до посинения, а то и запрещёнными веществами. И запирал её на втором этаже, и охрану приставлял – так ведь удирает, пацанка, как кошка в любую щель пролазит, лишь бы с дома родного свалить. А в перерывах между пьянками, вроде как пытается браться за ум. Но последнее бывает хуже первого. Как начнёт читать мистику всякую, что не разбери-поймёшь. Каких-то монахов древних. Или хуже того, бесконечно таскает в дом монахов и монашек, один вид которых нагоняет на меня тоску. Они же и по-русски толком не говорят. Всё по церковно-славянски. Прям как мой папаша, хоть и нехорошо ругать покойника, но он своей кондовой религиозностью с детства привил мне ненависть ко всему церковному и всему славянскому.

– А ты веришь в Бога? – спросила девушка, робко пряча под платье нательный крестик.

– Я атеист.

– А она?

– Православная.

– Так зачем же ты на ней женился, если вы такие разные?

Девушка только внешне разыгрывала из себя дурочку, а на самом деле знала толк в интригах. И ненавязчиво подталкивала ухажёра к решительному шагу – объявить о своём намерении развестись с женой и жениться на ней.

– Я не хотел, – уныло вздохнул мужчина, – папа заставил, – он у меня застрял в средневековье. Член калининградской старообрядческой общины. Ну чпокнул я на празднике тёлку по пьяни. Ну залетела она от меня. Я бы дал ей денег на аборт, для меня это один раз не пообедать. А батя встал в позу – жениться и растить ему внука вместе. И от кого? От приживалки безродной. Отца посадили, мать спилась. Ну какая у неё может быть наследственность? А он как разорался: «Делай, как я сказал, а то вычеркну из завещания!» Ну и куда ж ты денешься, когда разденешься?

А самое обидное, что ребёнок погиб, но отец и слышать не хотел о разводе. Такое ему тоже, видите-ли, религия не позволяет.

Но ситуация изменилась. Старикашка скончался в августе прошлого года. В 59 лет, несмотря на свой высокоморальный образ жизни, ха-ха. За полгода я вступил во все права наследования, и теперь я собственник среднего бизнеса, средних размеров особняка, плюс вилла на Лазурном берегу (глаза его пассии жадно вспыхивали во время перечисления) … В общем, свободный и счастливый молодой человек, завидный жених. Разведусь, ей-богу разведусь. Мне даже адвоката нанимать не придётся – я сам по специальности адвокат. Захочу и выставлю взбалмошную истеричку из моего дома без гроша в кармане.

Его спутница сжала всю свою волю в кулак, чтобы не завизжать от радости.

И не слышала, как он пытался закончить свою тираду:

– Совсем оборзела, сучка крашеная. Сегодня утром ходила по дому с телефоном и орала во всю свою лужёную глотку: «Алё, Мики, ты не понял, мне нужен фен^4!» Открытым текстом, не стесняясь никого. Повезло ей, что у нас особняк, а не панельная многоэтажка. Там бы хоть кто-то да заложил. Ну ничего, покажу я и этому здоровяку Мики, который наверняка её дерёт, и остальным её корешам-наркоманам, где раки зимуют…

Дальнейшие его реплики заглушил поднявшийся в зале одобрительный гул, потому что в это время на сцену уже выходили музыканты.

Гитарист, басист, барабанщик – не хватало только певицы.

Которая задержалась в подсобке, подогреваясь допингом перед выходом.

Сам хозяин заведения зашёл её поторопить, прощая ей всё, кроме срыва выступления:

– Давай быстрее, люди ждут.

На что она ответила в обычной развязной манере, отхлебнув коньяк прямо из горлышка и закусив печеньем:

– На творческую личность нельзя давить. Кстати, помнишь украинские печенюшки? Вскоре после нового года, когда майдан был, польские байкеры перехватили партию печенья с амфетамином, которое предназначалось для придурков, митингующих в Киеве, и доставили к нам в Кёниг. Но оно уже кончается. Это одно из последних. У тебя есть аналогичное? Шучу. Ещё по глоточку, и я готова.

Когда она наконец-то появилась, зал загудел ещё громче.

С расстояния до сцены не было видно, что у певицы под кайфом красные глаза. Но в свете прожекторов было очень хорошо видно накрашенные огненно-рыжим волосы.

– Чумаков, начинай! – небрежно бросила она гитаристу.

От дозы стимуляторов, большей чем обычно, голос срывался на крик, отчего исполнение быстрой и энергичной песни казалось ещё более эффектным, чем в оригинале Дебби Харри.

В середине песни следовал длинный проигрыш. В это время вокалистка щурила близорукие и изрядно залитые глаза, пытаясь разглядеть в зале того, кто надел ей кольцо на палец.

Оттого же она решилась намешать алкоголь с наркотой. Чтобы предпринять последнюю отчаянную попытку привязать его к себе. И думала мысль, так и норовящую спутаться в голове, что она чуть не пропустила момент, когда вокал снова должен вступить. Всё-таки, последняя рюмка была лишней. А может быть, и две.

– Он сказал, что пойдёт играть в бильярд в клуб на Ленинском проспекте. Это не единственный клуб на Ленинском. Но клубов с бильярдом не так много. Надеюсь, всё-таки совпало, и он в зале. Ну уж если после песни Блонди “Denis, I’m in love with you^5” ты не проникнешься хоть чуть-чуть, то горбатого могила исправит. Всё время, сколько мы женаты, ты холоден как металлический столб в морозную ночь. Ты задолбал, Денис. Или я заставлю тебя полюбить меня или плюну в твою самодовольную харю и свалю на все четыре стороны. Думаешь, не выживу одна? Да ты ко мне ещё на коленях приползёшь от тоски, что потерял такую красотку. А не приползёшь… Плевать, плевать, на всё плевать!

Выждав паузу между песнями, уже было пора играть первые аккорды. Но вдруг вокалистка углядела что-то понятное лишь ей одной и поманила пальцем остальных музыкантов. Те, уже привыкнув к тому, что эта творческая натура часто по ходу концерта меняет репертуар, даже не удивились. Она что-то прошептала в отключенный микрофон, затем снова включила его и выкрикнула ещё раз, но уже едва сдерживая слёзы:

– Чумаков, начинай!

Под мелодичные переборы гитар, в этот текст она вложила всю свою боль и ненависть одновременно. Песня брошенной женщины, внезапно обнаружившей, что она является для своего ухажёра не любовью всей своей жизни, а всего лишь сиюминутным, ничего не значащим увлечением:

It's a heartache

Nothing but a heartache

Love him till your arms break

Then he lets you down^6

С каждой строчкой певица повышала голос, и дойдя до припева, уже надрывно кричала, как будто от физической боли:

It ain't right with love to share

When you find he doesn't care for you

It ain't wise to need someone

As much as I depended on you^7

Едва закончив последнее слово, она выбежала со сцены в зал, одной рукой потрясая радиомикрофоном, а другой снимая с плеча электрогитару.

Такого не ожидал никто.

Хозяин бара вышел из-за стойки:

– Оль, я не понял!

– Сейчас поймёшь, – гаркнула она ему в ответ, так посмотрев, что одним взглядом могла бы воспламенить бутылки с крепкими напитками.

Оказавшись у столика, где беседовали мажор с моделью, она стала орать, забыв, что микрофон ещё включен:

– Ну? И как это понимать? При живой жене ходишь на б***ки? Эй ты, шлюха, отвали от моего мужика! – и Ольга ударила любовницу своего мужа микрофоном по голове, отчего в динамиках поднялась невообразимая какофония, заглушившая её следующий возглас:

– А тебе, кобель, я своими зубами член откушу, чтобы нечем было изменять!

Воспользовавшись замешательством всех людей от неожиданности, она ударила и мужа, разбив вдребезги гитару об его череп.

Через две секунды, наконец-то, опомнились сидевшие за другим столиком охранники бизнесмена и связали руки вышедшей из себя жене подручными средствами.

– Закрыть психопатку… наркоманку… в самую грязную и вонючую палату диспансера… и чтоб не открывалась никогда, – медленно отходя от шока скомандовал муж охранникам, махая правой рукой в сторону выхода из бара, а левую прижимая к кровоточащей ране на голове.

Идти от бара на Ленинском проспекте до диспансера на улице Барнаульской совсем недалеко – перешёл дорогу и там. Охранники даже не стали брать машину – понесли свою узницу как есть. Сзади понуро брёл ушибленный супруг.

Немногочисленные прохожие на проспекте в двенадцатом часу ночи рабочего дня и внимания на это зрелище не обратили. В том, что дюжие мужики выносят из кабака брыкающуюся закосевшую девицу, они не увидели ничего выдающегося.

* * *

Железная дверь, закрывающая вход во второе отделение наркодиспансера, отворилась в неурочный поздний час, и два здоровых мужика втащили в неё совсем молодую девчонку. Явно невменяемую. И буйную. Следом вошёл ещё один мужчина. Который сразу проследовал к дежурному врачу, о чём-то пытаясь с ним договориться.

Девицу, пока суд да дело, втолкнули в умывальник, где как обычно тусовались курильщики. Она уже почти что выбилась из сил буянить и пыталась перевести дыхание. Завидев нового пациента, сразу же налетела толпа тех, кто в больнице уже давно, и у них закончились сигареты. Девушка оказалась курящей и раздала всем страждущим по сигарете, после чего сама закурила. А закончив перекур, уставилась в зарешёченное окно, выходящее во двор соседнего жилого дома.

По дорожке мимо этого двора прошла какая-то молодая женщина, которую вновь прибывшая пациентка с пьяных глаз и в темноте приняла за свою подругу.

Минуту назад казавшаяся совсем обессилевшей, девушка вскочила на решётку окна с ногами, руками стала трясти решётку, пытаясь вырвать, и заревела во всю глотку:

– Кристина-а-а-а! Как отсюда вылезти-и-и?!

Пациенты ржали в голос:

– Уже никак.

Тут мужчина в костюме вышел от врача со свежей повязкой на голове и переспросил:

– Значит, мы договорились?

– Так точно, – ответил врач и пожал ему руку.

Пациентку передали медперсоналу, а господа в костюмах шагнули в железную дверь.

Неугомонная девка всё ещё пыталась вырываться из рук санитаров:

– Денис козё-ё-ёл! А ты, Ленка, су-у-у-ука!!

– Она не Лена, она Наташа, – устало вздохнул Денис, обернувшись на пороге, и закрыл дверь с той стороны.

Буйную пациентку освободили от верхней одежды и впихнули в женскую палату. Обитательницы этой палаты глухо роптали, что вчера была бабуля с белкой, теперь молодуха будет реветь как белуга всю ночь. Но слушать рёв не пришлось. Санитары привязали пациентку к кровати и всадили ей лошадиную дозу снотворного. Пусть дрыхнет до утра, не мешая дрыхнуть им. А потом уже будем капельницы ставить.

Зрелище кончилось, толпа рассеялась.

* * *

Следующий день в больнице начался как обычно. Я уже понял, что теперь здесь надолго, и занялся тем же, чем за несколько лет до этого, когда, также помимо своего желания, попал в казарму. То есть, пытался добывать по мере возможности чай, кофе, сигареты и тому подобное.

И во время перекура в умывальнике после обхода врачей гонял в мозгу самооправдание, что это я не опустился, а вспомнил армейскую юность, закурив такие особенные сигареты. Хотя, дым был всё равно противный, потому что курил сигареты без фильтра.

Их уже тогда редко можно было найти в продаже в городе. Но в глубинке области они ещё встречались. И мне удавалось стрельнуть их у деда, которого привезли из села неподалёку от литовской границы.

Похоже, никто не знал имя и отчество этого старика, кроме врачей что его оформляли. Все пациенты его звали просто Дед. Может быть, он и сам их не помнил – я не спрашивал.

Ходили слухи, что он здесь очень давно. Если всех выписывают после двух недель пребывания, то его родные дети сдали по случаю белой горячки после 23 февраля, и он до сих пор лежит в этой палате как неприкаянный.

Никак память восстановить не может.

Каждое утро начинает с одних и тех же вопросов, так что даже никому уже не смешно:

– Где это я? В тюрьме? А какое сейчас время года? Зима?

Но алкоголики – народ циничный. И вместо сочувствия к старому больному человеку, соседи по палате используют в своих интересах то, что он не помнит, сколько у него осталось сигарет и кому он их давал только что. Его дети экономят – покупают отцу сигареты без фильтра. Но и это лучше, чем ничего.

Зашёл татарин с пачкой Мальборо. Этого я сразу заприметил, что он в отделении – нечто вроде смотрящего. Он имел медицинское образование и помогал санитарам ставить капельницы. И за это они его подкармливали разными вкусностями. И позволяли ему некоторые вольности. Кроме выпивки, естественно.

За выпивку выгоняли сразу.

Но из всех пациентов такой борзый, что керогазил прямо в больнице, был только один. Продержался три дня, потом спалился, потому что конспиратор из него никакой.

Но речь сейчас не про него. И даже не про татарина.

Самое интересное событие началось, когда следом за ним появилась героиня вчерашнего вечера.

Она была в тех же кожаных штанах. Но уже без косухи. А в одной майке с открытыми плечами. В начале мая по утрам ещё довольно прохладно, а в умывальнике была постоянно открыта форточка настежь, чтобы выветривался табачный дым. Но похоже, что девчонке, страдавшей от жёсткого отходняка, это было глубоко параллельно.

Завтрак она проспала, тётки добудиться её не смогли. Только после обхода кое-как глаза продрала и медленно побрела в умывальник, держась рукой за стену.

А дойдя до заветного крана, сразу открыла воду и, не обращая внимания, холодная вода течёт или горячая, сунула под неё свои густые длинные волосы, взяла первый попавшийся кусочек мыла и принялась их хаотическими движениями намывать.

Процесс продолжался долго, так что казалось, будто бы она уснула и многократно повторяет одни и те же движения во сне.

Но, рано или поздно она очнулась. Подняла свою шевелюру из раковины, отвела правой рукой волосы от лица, чтобы видеть зеркало, и безнадёжно простонала:

– Ох и лохудра-а-а…

Затем стала смывать мыло с волос, и тут я обратил внимание, что на левом плече у неё наколота рысь, а на правом предплечье крупным готическим шрифтом написано «Лёля», через ё с точками.

Новенькую стали обсуждать, не стесняясь её присутствия.

– И чем же она так жёстко вмазалась, что так жестоко страдает? – выпалил непонятно кто.

– Коньяк с амфетамином, – сердито буркнул татарин, точнее других знающий диагнозы.

– Смелое сочетание, – заметила одна тётка и прокомментировала, – допрыгалась девка. Муж закрыл сюды, слишком резво буянила пьяная и обдолбанная. Мне бы так – с моим начнёшь бузить, костей не соберёшь.

А татарин продолжал не менее сердито, хрипя и покашливая от крепкого табака и прохладного сквозняка:

– В другом бы пример с неё брали. Настоящая женщина. В любом состоянии следит за собой. Не то, что некоторые, без слёз не взглянешь.

– Себя-то в зеркало видел, со своей трёхдневной щетиной? – обиженно надулась тётка, начавшая этот разговор, – тоже мне, мачо, блин.

Я мысленно понимал, что прав татарин, но возразить обидевшейся женщине вслух у меня духу не хватило, потому что за несколько минут до этого я, решив разнообразить свой табачный рацион, стрельнул у неё вкусную сигарету с фильтром. С учётом того, насколько вообще позорно мужчине стрелять сигареты у женщин, я тем более молчал в тряпочку.

А настоящая женщина и внимания на этот трёп не обращала. Закончив водные процедуры, она выжала хвост волос прямо на пол, попала струёй ледяной воды на свои босые ноги в открытых сланцах, от этого матюгнулась, как прораб на стройке, и пошла в обратный путь до палаты, также держась рукой за стену.

Перед обедом к ней пришли какие-то быки, вероятно от крутого мужа. Она стояла рядом с ними, понуро опустив голову, а выслушав, злобно гаркнула «Да пошёл ты!» и ушла в палату, не дождавшись пока они сами уйдут. И весь день до ужина лежала в своей кровати, свернувшись калачиком, как замёрзший бездомный котёнок.

У меня к тому времени уже начали восстанавливаться естественные рефлексы, так что я после ужина открыто высказывал своё недовольство маленькими размерами порций, способных насытить разве что первоклассника.

И с нескрываемым сочувствием смотрел на стол той девушки. Весь ужин она сидела неподвижно, даже не притронувшись к еде – так и ушла, оставив тарелку наполненной. Полная потеря аппетита – это серьёзно. Либо очень сильный бодун, либо очень сильная депрессия. Либо и то и другое вместе.

Когда в палате на несколько человек кто-то храпит, наиболее везучими считаются те, кто засыпает раньше него.

В эту ночь первым заснул сильно храпящий старик в углу.

Не тот, что потерял память, а ещё один. Этот ещё не выжил из ума. Между обедом и ужином его навестила супруга. Чай привезла, сладости. Курева, правда, не привезла – он был некурящий.

Под чаёк он разговорился и рассказал о том, что запил на радостях оттого, что вылечился от рака.

Вот как бывает – от одной страшной болезни вылечился, в другую вляпался.

А ночью нам всем своим храпом спать не давал.

И я, будучи не в силах заснуть в таком шуме, в который раз гонял в своей голове мысли о том, как жизнь несправедлива.

Я помнил, как всего неделю назад случайно встретил молодого парня, умирающего от рака, что пьянствовал, пытаясь забыть страх смерти. Сколько бы он мог сделать полезных дел себе и людям, если бы Бог продлил ему жизнь.

А тут зрелый дядька получил офигенный второй шанс с небес. И вместо того, чтобы срочно проводить инвентаризацию своей жизни, пошёл по пути наименьшего сопротивления и продолжил её растрачивать на алкоголизм.

Кто бы дал второй шанс мне? Физически моей жизни ничего не угрожает. К сожалению. Потому что моё социальное положение таково, что моя жизнь кончена. Работу я уже почти на сто процентов потерял. И куда мне идти с учётной записью в наркодиспансере и с записью в трудовой книжке «Уволен за пьянство»? Разнорабочим на стройку за минималку без контракта – с красным дипломом инженера-радиофизика и семью годами опыта работы в IT?

В одной из мужских палат лежит строитель, работающий на руководящей должности. Уже отошёл и выздоравливает. Он обошёл всех присутствующих здесь мужиков и спрашивал, есть ли рабочие строительных специальностей, чтобы из них сколотить бригаду. Эти ребята, наверно, по выходе из больницы бросят пить, хотя бы из чувства благодарности к нему, не побрезговавшему взять их на работу, и к Богу, что дал им второй шанс.

А что же я? Кто даст мне второй шанс, кто?

В нашей палате тоже есть бизнесмен. Только спившийся. Мы обменялись телефонами, и он после выписки обещал посодействовать в моём трудоустройстве. Вот только надежды на него никакой. Алкоголик, наркоман. Такой подставит – недорого возьмёт. По себе знаю, как спьяну людей подставлял – много чего обещал, но не выполнял обещания.

А есть бывший крутой бизнесмен. Точнее, он думал, что он крутой, в начале нулевых. Когда поднимал по 400 тысяч рублей в неделю. Этими воспоминаниями о прошлом он и живёт. Потому что в настоящем, перед тем как попасть на лечение от алкоголизма, стрелял на автобусной остановке мелочь на портвешок у прохожих. Жизнь сурова, и тот, кто сегодня упивается в дорогом ресторане армянским коньяком или французским шампанским, лет этак через десяток-другой непременно начнёт глушить в парке на скамейке «Три семёрки» из горла.

Неужели и меня такая участь ждёт неизбежно?

Один раз я уже был вынужден побираться.

В уже упомянутом ранее случае, когда был избит и ограблен в Москве, у станции метро Речной вокзал. У меня не оставалось другого выхода, кроме как добираться до одного из московских друзей, жившего у станции метро Семёновская, но это в другом районе, 22 километра от места, где я пострадал. А в метро проехать зайцем невозможно, вот и пришлось просить у случайных прохожих мелочь. Стыдно было – не то слово.

Справедливости ради замечу, что тому досадному происшествию тоже виной алкоголь. Ну разве пришло бы в голову трезвому в чужом городе распивать водку со случайными собутыльниками? И конечно же я после этого не досчитался наличности и телефона.

Да что уж теперь ворошить давнее прошлое.

В недавнем прошлом картина, тем более, безотрадная.

Чуть только начинаю подниматься – устраивается карьера, материальное положение, личная жизнь. Как вдруг запил и всё потерял. Различается только продолжительность периодов между злосчастными днями, когда я слетаю с катушек и пускаюсь во все тяжкие. И какой бы мне ни выдался счастливый день, к радости жизни примешивается страх, что всё равно когда-нибудь я, сам того не желая, в очередной раз наступлю на алкогольную мину, и улетит моё счастье, словно и не бывало.

Напрашивается историческая аналогия.

В средние века русский народ жил (точнее, выживал) в условиях татаро-монгольского ига.

Женились, рожали детей, сажали деревья, строили дома.

И вдруг, когда меньше всего ожидают, приходят татары – сжигают дома, срубают деревья, убивают жён, детей в рабство угоняют. И приходится снова начинать жизнь с нуля.

Так и я: приобрёл материальное положение, уважение близких, профессиональные навыки. В одночасье всё спустил. И всё сначала.

Кто избавит меня от ига злобных демонов, которых хлебом не корми, дай только поиздеваться над попавшей в их лапы игрушкой из живого человека?

Боже мой, Боже мой, для чего ты меня оставил?

* * *

Восьмого мая заместитель главного врача совершил обход, и на все выходные ушёл домой.

Больные остались предоставлены самим себе.

Если не считать оставшийся в больнице дежурный персонал.

Штат этих врачей и санитаров представлял собой довольно пёстрое сочетание людей с весьма различными взглядами на жизнь.

В принципе, их можно разделить на три больших категории.

Первая – самые нормальные. Те, кто просто делает свою работу. Т. е., следят чтобы больные соблюдали правила, но не слишком строго. Нет анархии, но нет и тирании. Золотая середина.

Другая категория – худший вариант. Фанатичные чистюли, ничего крепче маминой сиськи не пробовавшие. Страшно гордятся своей рафинированной трезвостью. Пациентов тихо ненавидят, и в отместку пытаются максимально ужесточить им казарменный режим.

Лично я вообще не понимаю, что такие делают в наркологии. Вроде, силком их в мединститут никто не тянул. Добровольно пошли. И добровольно выбрали, на какую именно специальность поступить. Могли бы выбрать специальность педиатр и радоваться душой, имея дело с безгрешными младенцами. Но, выбрав специальность психиатр-нарколог, наверняка представляли, с каким контингентом придётся иметь дело. Если хватило ума отучиться и защитить диплом, то уж конечно хватило ума и понять, на что идут. Тут моё логическое мышление выбрасывает белый флаг.

Третья категория – наиболее комфортная для пациентов, но наименее благоприятная для процесса лечения. Те, кто сами втихаря употребляют. Кто спирт, кто колёса, а кто и в вену. Как бывают оборотни в погонах, так бывают и в белых халатах. Вмазался, и ему по барабану, что происходит в палатах. Лишь бы не дрались, чтобы потом не всыпали строгий выговор от начальства. С одной стороны, хорошо, что никого не трогают, но с другой стороны могут забыть или полениться выполнять назначения зав. отделением.

Эту классификацию сотрудников диспансера я успел придумать за час после обхода.

Стругацких я закончил читать позавчера. Вчера равнодушно проглотил детективную повесть средней паршивости, содержание которой толком и не запомнил. Начинать читать что-нибудь новое было лень, и поэтому я откровенно скучал.

И когда уже совсем было собрался завалиться поспать, в палату без спросу завалился татарин, уставился прямо на меня и сказал неожиданно:

– Ну что, Лёха, пляши.

Я не сразу понял, что он имел ввиду. Конечно, увлекаясь фильмами об Отечественной войне, я помнил, что солдатам положено плясать, чтобы сержант отдал письмо. Но кто может мне писать, тем более на бумажном носителе?

Но носитель, который хотели вручить мне, был не бумажный.

– Я твой телефон достал, запертый в ординаторской, – пояснил он и всё-таки отдал мне мой гаджет без танца.

В тот день дежурил молодой доктор, который позволял называть себя просто Серёга. Третьей категории. Как только начальство покинуло отделение, от него на зависть лежащим в палатах алкоголикам разило спиртягой. Так что, татарину было не трудно проникнуть в шкаф в ординаторской. Раздал он телефоны и остальным, у которых они ещё были не на руках. А обещавшему взять меня на работу бизнесмену отдал дорогой и красивый айпад.

Вот и зарядка пригодилась, что принесла мне мать – аккумулятор был почти на нуле.

Доставая зарядку, я вспомнил момент её передачи.

Как мама напутствовала меня:

– Попроси у медсестёр дать тебе на руки телефон и позвони всё-таки Володе с работы (мой директор был намного моложе её, поэтому она могла его так называть). Может, ещё помилует тебя.

А я тогда не сказал, но подумал, что скорее сдохну, чем вернусь к нему поджав хвост.

Мой организм оказался слишком живучим, и сдохнуть не получилось. Что ж, тогда у меня нет выбора.

Я набрал номер директора и целую минуту слушал гудки. Наверно, он на совещании – не отвечает.

Ну, не очень-то и хотелось.

Можно воспользоваться телефоном и по-другому. Например, почитать анекдоты в интернете. От весёлого лёгкого чтива я расслабился и перестал думать о серьёзных вещах. Но когда мне это чтение наскучило, и я уже подумывал, не выключить ли телефон, Владимир Игоревич перезвонил. Начал сразу с места в карьер:

– Мы посовещались, и я решил. Не будем менять коней на переправе. Две короткие недели пацаны из твоего отдела без тебя выдержали. Я думал взять на твоё место кого-то временно, раз уж не знаю, что с тобой случилось, и как долго ты будешь отсутствовать. Но теперь передумал. Двенадцатого числа выходи на работу.

– Я в больнице, и выпишусь только шестнадцатого, – упавшим голосом процедил я, вздохнув о том, что дядя Вова опять за своё. Ох и любит он ставить мне невыполнимые задачи.

– Тогда жду тебя к девяти часам девятнадцатого, – ничуть не смущаясь, изменил решение директор и продолжил: у тебя передо мной долг, ты его вернёшь. За планшет, что в Москве посеял, буду вычитать из зарплаты по частям. Не дрейфь – пока всю сумму не выплатишь, не уволю, и не надейся. Гораздо важнее, как будешь перед ребятами за свой косяк отвечать. Макс в отпуск с пятого числа собирался. Ему пришлось сдать билет в Алма-Ату. В Алма-Ату, Карл! Ты хоть знаешь, какова цена на билет, и какие, соответственно, проценты за его возврат? Скажу ему, чтоб поменял дату вылета на двадцатое число. И если он не улетит двадцатого, узнаешь, как срубают головы косячникам казахские джигиты, ха-ха. И кроме того, есть у меня ещё одно условие, чтобы оставить тебя в коллективе. Откажешься – пойдёшь солнцем палимый и ветром носимый. Но это не телефонный разговор. Ты понял?

– Понял, не дурак, – только и оставалось ответить мне, после чего Владимир Игоревич повесил трубку.

А мысленно подумал:

– Не может шеф без выкрутасов. Обязательно тайны мадридского двора разводить. Какое условие? Вот теперь ночами спать не буду, всё думать да думать.

После обеда, направляясь на перекур, я заметил, что к девушке, страдавшей отсутствием аппетита, пришёл высокий и худой молодой человек, на вид примерно её ровесник. Он был не в строгом костюме, как предыдущие посетители, а в цветастой рубашке навыпуск и в джинсах с умышленно нарезанными дырками по-панковски.

– Юра, а ты как узнал где я? – удивилась она и кажется даже немного покраснела.

Он немного поговорил с ней, так тихо что никто не услышал, передал пакет, не содержащий ничего запрещённого – в общем, ничего особенного.

Но с этой минуты апатичную Ольгу как будто подменили. Не успев дойти до палаты, она достала из пакета изящные очки в тонкой оправе и воскликнула необычно громко для больного человека:

– Ну вот, хотя бы смогу просмотреть, какие книжки лежат на подоконнике.

И, присев на кровать, стала жадно уплетать пирожные из того же пакета, хотя за полчаса до этого смогла только половину маленькой обеденной порции супа проглотить с трудом.

Забитая девчушка оказалась на редкость энергичной и талантливой.

К вечеру все бабы в отделении знали: если нужны какие-нибудь мелкие бытовые услуги, обращайся к Оле из палаты номер семь.

Она красила женщинам волосы, стригла их (и мужчинам машинкой брила головы тоже), штопала видавшие виды шмотки, рисовала фальшивые татуировки и искусственные шрамы – в общем, среди пациентов была звездой.

После того, как доктор Серёга раздал всем нуждающимся уколы да таблетки, и окончательно ушёл в ординаторскую до утра, Ольга зашла в соседнюю палату к нам, чтобы обменяться с Гоги нехитрым богатством, какое может перепадать пациентам в больнице.

Заработала своими услугами она за день прилично – в её тумбочке образовался целый склад – чай, сигареты, продукты.

Разбитной Гоги тоже был парень не промах и скопил кое-что. Если татарин был в отделении главным авторитетом, то Гоги был главным заводилой.

Вообще-то имя и фамилия у него были русские. Имя помню – Константин, фамилию уже забыл. Но кличка в отделении у него была Гоги, из-за внешности, унаследованной от далёкого предка-южанина. И юморной парень охотно подыгрывал, иногда нарочито изображая грузинский акцент.

Перво-наперво Гоги протянул гостье кружку чифиря, этакий знак дружбы, вроде индейской трубки мира.

Она отхлебнула и недовольно сощурилась:

– Не вставляет. Вообще никак. Дай чай, покажу как делать термоядерный.

– Ого, – удивился бывалый мужик, но всё-таки протянул пачку крупнолистового чая.

Спустя некоторое количество минут, напиток был готов. Собравшаяся вокруг кровати Гоги компания отхлебнула по одному разу, Ольга должна была по очереди сделать второй глоток, но вместо этого сделала жест свободной рукой в мою сторону:

– А ты что сидишь как не родной?

Это уже не первый раз в палате на моих глазах заваривали чифирь.

Вокруг варщика Гоги уже собралась устойчивая компания чифиристов: он сам, здоровый лысый Тимоха, Саня, постарше меня, лежавший на кровати рядом со мной, и ещё кое-кто. Бизнесмену Володе, некурящему старику, деду, потерявшему память, и другим не предлагали. Мне было любопытно попробовать, как на меня подействует, но меня по обыкновению обносили.

Так что, дважды упрашивать не пришлось, и вот я уже потягиваю из одной кружки с компанией признанных разгильдяев, и беседую с ними почти что на равных.

Для разговоров много тем, для разговоров время есть. Практически с каждым нашлось хоть что-то общее. С Ольгой – рок-н-ролл. С Гоги – то, что он очень религиозный. А Тимоха своими манерами типичного гопника с усиливающим впечатление бритым затылком вызвал во мне шальную мыслишку: не его ли я видел среди собутыльников, ограбивших меня в Москве несколько лет назад? Хотя нет, это уже глюки. Простой пацан из деревни в трёх километрах от Приморска, что редко куда выезжал дальше пивного киоска в родном селе – какая уж тут Москва.

Согласившись со мной, что “Punks not dead^8”, Ольга ушла в свою палату по своим делам. А мы с мужиками продолжили трепаться, расходясь от чифиря не на шутку.

– Ты, чукча, тупой как сибирский валенок! – повысил голос Гоги, забывая, что Серёга может приползти на шум из ординаторской, а Тимоха вполне может за такой базар и навалять, – а я читаю Гийома, едрит-мадрид, Аполлинера, так что у меня есть шанс закадрить такую красотку, в отличие от некоторых.

Я не мог не вмешаться:

– У красотки кольцо на пальце. А ты читаешь не только французскую поэзию 19-го века, но и Новый Завет, где написано «Не прелюбодействуй».

– И чё? – ответил Гоги доводом, о который разбиваются любые аргументы.

Да уж. Алкоголь – универсальный растворитель. И легче всего растворяет совесть.

Влечение Гоги к Ольге было, судя по всему, без взаимности.

А вот к Вовану с айпадом приходила по ночам Оксана, моющая полы.

И этой ночью, когда в отделении потушили свет, он дал мне свой айпад и попросил поиграть в шахматы онлайн. Типа, чтобы отвлечь меня, пока они будут делать своё дело. Остальные уже спали (по крайней мере, он так думал), а я принял чифирь, и не скрывал что бодрствую, даже не закрывая глаза. Бессонной ночью я был за любой кипиш, кроме голодовки. И поначалу играл с интересом. Но попал на сильных партнёров и стал проигрывать. Проигрывая, начал злиться. И посчитал за лучшее отложить планшет на тумбочку, пока сгоряча чужой планшет не разбил.

Володька с Ксюхой возились долго. Видать, у него получалось не очень. Что не удивительно – он тайком принимал феназепам, кроме таблеток что давали врачи.

Вот чего я не понимаю, так это смысла закидываться успокоительными, чтобы ловить кайф. Я с радостью примкнул к чифиристам, логично полагая, что допинг – это прежде всего стимулятор.

С ранней юности мне казалось, что этот мир слишком плоский, а небо в этом городе слишком серое. И я стремился любой ценой и любыми средствами подняться над миром, чтобы взлететь в небо и раскрасить его яркими цветами.

Но поддался соблазну пойти по пути наименьшего сопротивления и искать духовного просветления способом, который столь же простой, сколь и ошибочный. Выпить водки, покурить анаши. И дошёл в своих поисках до палаты диспансера, пребывание в котором – клеймо.

Значит, надо искать другой путь. Какой, я пока не знал. Видел только, что в окне кромешная тьма, а над небом потолок. И ощущал, что мне мешает уснуть уже порядком надоевшая возня на одной из соседних кроватей. Да и кофеин из головы ещё не выветрился.

И мы разговорились с Саней на соседней кровати, который тоже принял чифирь и не спал, а только притворялся, лёжа с закрытыми глазами.

Ему было уже за сорок, и его старший сын был уже совершеннолетний.

Взрослый дядька с восхищением рассказывал, какой его сынок молодец – учится в Петербурге на специальности телекоммуникации, и если не будет расслабляться слишком сильно, может и красный диплом защитит.

Это, конечно, хорошо, когда отец может гордиться сыном. Но гораздо лучше, если бы это было взаимно, и сын тоже мог бы гордиться отцом.

Я постеснялся спросить, не стыдится ли студент престижного института, что отец у него алкаш.

Но отец ответил сам, не дожидаясь вопроса: парень и правда его стесняется. Говорит только то, что отец живёт в Калининградской области.

И перешёл на более интересную с его точки зрения тему – о том, что попал сюда после того, как будучи за рулём без прав, да ещё и пьяный, разбил машину о придорожное дерево вблизи родного посёлка. Причём, не свою, а чужую.

Нет, папа сына, конечно, любит. И сделает ради него всё. Ну, или почти всё. Если встанет вопрос ребром: насмерть рассориться с сыном или бросить пить, то он выбирает пить.

Я понимаю, что такая жизненная позиция порочна. Но не могу его осуждать. Потому что, в один из многочисленных случаев, когда мама пыталась меня против пьянства агитировать, она пошла ва-банк и рассказала историю, случившуюся с ней задолго до моего рождения, которую она ещё никому не рассказывала.

Как в выпускном классе полюбила красивого и сильного «юношу со взором горящим». Влюблялась она и ранее, но тогда её, пожалуй, впервые поразила по-настоящему всепоглощающая страсть.

А когда выпускной вечер плавно перешёл в ночь, нимб над головой того пацана в её глазах сильно потускнел.

Когда она увидела, как он в парадных брюках стоит на коленях прямо на газоне и блюёт прямо на розовый куст, который они вместе посадили за год до этого.

Пришлось ей поставить ему ультиматум: выбирай, или я, или водка. Он выбрал водку.

А я, услышав эту историю, вместо того, чтобы поддержать мать, открытым текстом ответил, что если бы мне девушка поставила ультиматум, то как бы страстно я её не любил, я бы тоже выбрал водку.

* * *

Наступил день, про который поётся, что это «Праздник с сединою на висках» и «Радость со слезами на глазах».

Седины на висках у меня, слава Богу, ещё нет. Тем более, такой, что появляется, когда видишь перед собой убитого товарища. Есть только шрамы на лице, полученные оттого что шарахался в нетрезвом виде в ненужное время в ненужном месте. И от этого оказывался на грани гибели.

А вот глаза на мокром месте были – от бессильной злобы, что я в святой праздник торчу непонятно где, вместо того чтобы его отмечать. И вообще, везде вокруг в этот день было сыро. В отличие от предыдущих лет, погода не поддержала калининградский парад, и вместо яркого солнца, помогающего делать красивые снимки фотографам, в этот раз нудный мелкий дождь в стёкла окон стучал. И пришлось держать их закрытыми. Да и выходили они не на ту сторону, где проводились торжества. Но, благодаря близости к маршруту прохождения военной техники, слышно было очень хорошо.

Я с детства считал себя патриотом. И каждый год, хорошая погода или плохая, бодр и здоров я или болен и устал, непременно ходил на парад победы. И на возложение цветов к памятнику 1200 гвардейцам. И на реконструкцию штурма пятого форта ездил после этого.

А в позапрошлом году, когда мне на работе дали целую неделю отпуска, ездил даже в Латвию, поздравить бабушку, служившую медсестрой при штурме Кёнигсберга, которой как раз тогда исполнилось 90 лет.

Так какого хрена я сейчас не фотографирую технику на параде, а сижу как в тюряге с какими-то алкашами, запертый как скотина в четырёх стенах?

Ну загулял, с каждым может случиться. А мать взяла, да и сдала меня сразу в лечебное учреждение закрытого типа. Даже не приехала поздравить и курева привезти. В армию-то семь лет назад привозила, хоть воинская часть и за городом находилась, а тут самый центр города.

Правда, есть всё-таки разница существенная – отдать долг родине или загреметь на лечение от алкоголизма.

Неужели это алкоголизм?

Ведь, когда был в Латвии два года назад, не упускал возможности в обед и ужин подзаправиться вкусным латышским пивом. И каждый раз удавалось вовремя остановиться. Ни разу не опозорился перед бабушкой, даже и не думал напиться до поросячьего визга.

И незадолго до этого ездил на новогодние каникулы того же года в Москву, встречаясь на нейтральной территории с девочкой из Крыма, с которой познакомился на поэтических пабликах контакта. Проводив подружку до её гостиницы и доехав на метро до своей, мы с моими соседями по отелю каждый вечер пили пиво – и ни разу я не сорвался до того, чтобы стать свиньёй. Ни разу на следующее утро не пришёл на свидание с бодуна – всегда как стёклышко и ни в одном глазу. Девочка, правда, всё равно не согласилась на то, чтобы я лишил её невинности. Но речь сейчас не об этом.

А о том, что позже я перед бабушкой всё-таки опозорился. На октябрьском корпоративе я потерял и фотоаппарат, и загранпаспорт. Который взял с собой, чтобы после пятничного корпоратива провести выходные в Польше. Но вместо Польши поехал опохмеляться в местный клуб, где гаджет и документ, скорей всего и остались. И когда бабушка перед новым годом вспомнила о том, что я её в мае фотографировал, и попросила распечатать и выслать снимки, мне пришлось придумывать про их исчезновение такую детективную историю, что позавидовал бы и Конан Дойл.

И после январской поездки в Москву, не прошло и месяца, как я снова взялся за старое. В конце января, когда было минус двадцать, я зашёл по дороге домой вечером в ресторан, чтобы согреться кружкой глинтвейна. И остался там до закрытия, не помня, как добрался домой, и потеряв телефон, в котором остались смс-ки от подруги из Крыма.

Друзья меня ещё подкалывали, когда я пожаловался, что выпивая в путешествиях могу вовремя остановиться, а в родном городе тормоза отказывают:

– Дома, братан, и стены помогают.

В этом году не помогла и смена обстановки.

Когда два года назад я встретил новый год в поезде, всё было благопристойно и чинно.

Недавний день рождения в поезде закончился десятидневным запоем.

Я ещё никогда не уходил в запой на десять дней. Максимум дня три-четыре.

Как там втирал зав. отделением в день, когда меня сюда положили? Я был в таком плачевном состоянии, что ту его речь помню смутно.

Но одна фраза врезалась в память: «Алкоголизм – это неизлечимая прогрессирующая болезнь со смертельным исходом. Нет другого способа выздоровления, только полное воздержание».

Во даёт – со смертельным исходом.

Эй, чувак, тормози!

Рано мне ещё на тот свет.

Вот когда будет не 30 лет, а 90, как сейчас нашим славным ветеранам, тогда я ещё подумаю.

А пока я должен быть на пятом форте, вместе с ребятами из моего церковного прихода.

Раньше я не любил выезжать с ними на культурные мероприятия. Они все как на подбор трезвенники, и начинали читать мне мораль, едва завидев меня в подпитии.

Сейчас мне резко захотелось с ними, как со старыми добрыми друзьями повидаться.

Довольно часто мы ценим только то, что теряем.

Год назад мы всем приходским молодёжным клубом организованно выезжали на пятый форт.

Потому что в реконструкции участвовала из нашего клуба одна прихожанка. Совсем ещё молоденькая девочка, едва закончившая институт. На прошлогоднем мероприятии её ухажёр, тоже реконструктор, сделал ей предложение прямо после официальной части мероприятия. К нынешнему времени они поженились, и она ждёт от него ребёнка.

Мне она тоже очень нравилась как женщина.

Но как только я представил, как мы могли бы жить вместе, и насколько рьяно она будет меня пилить, агитируя за здоровый образ жизни, так сразу уступил её нынешнему мужу и даже не попытался занять его место.

Отказался от возможности влюбиться только из-за того, что девушка не пьёт. Алкоголик больной.

В последнее время мать, желая меня образумить, после особенно угарных пьянок подсовывала мне психологические тесты. С пометкой «Если вы нашли у себя хотя бы три из двадцати признаков алкоголизма, значит вы – алкоголик, остро нуждающийся в лечении». Но я толковал их результаты по-своему, замечая признаки алкоголизма, которые я у себя не нашёл. И радовался тому, что я хотя бы на 15% не алкоголик, найдя у себя из двадцати хотя бы три признака не алкаша.

С некоторого времени я замечаю за собой, что как только я начинаю гонять у себя в голове мысли о безысходности, в критический момент меня грубо отвлекает какой-то другой человек. Сначала я очень злюсь, что мои размышления прерывают. Но потом чувствую благодарность к этому человеку и ангелу-хранителю, что подослал его в самый подходящий момент, чтобы помешать мне погружаться дальше в водоворот гибельного отчаяния.

Вот и в этот момент, когда все соседи по палате были заняты чем-то своим, а до обеда было времени ещё прилично, в палату зашла уборщица Оксана, с которой бизнесмен Володя путался. Подошла вплотную к моей кровати, перегнулась через меня как ни в чём ни бывало, как будто я бревно неодушевлённое, и с размаху шлёпнула книгу на стопку уже лежавших книг за моей спиной на подоконнике:

– Ребят, извините, неделю назад брала почитать и отдать забывала.

Ну, раз уж испортили мне процесс смакования жалости к себе, хоть посмотрю, что за книга эту дамочку так заинтересовала.

Но только лишь я взглянул на обложку, как мой интерес из праздного превратился в самый что ни на есть животрепещущий.

Дело в том, что до попадания в диспансер я был не просто сильно пьющим человеком, а гремучей смесью трудоголика и алкоголика.

Я сильно уставал от суеты, связанной с работой, подработкой, познавательным чтением и творческой активностью. Но в некотором роде мне постоянные ударные дозы адреналина даже нравились.

Заканчивалось это всякий раз типично. От хронического переутомления и постоянного страха неудачи я неизбежно ломался и запивал.

После чего, в свою очередь, приходилось вкалывать на пределе возможностей, уже для того, чтобы восстановить пошатнувшееся материальное положение и уважение в коллективе.

Крутился, как белка в колесе, не считая нужным остановиться и осмотреться, чтобы найти выход из него. Скользил по поверхности жизни, пренебрежительно отмахиваясь от посещавшего иногда желания хоть раз глубоко и правдиво взглянуть в себя с альтернативной точки зрения.

В больнице я впервые за несколько лет хоть ненадолго вышел из порочного круга спешки и суеты, чтоб отдохнуть, вспомнить что не сказано, не сделано, не обдумано за прожитые, в общем, немало лет.

И увидев в своих руках собрание сочинений Антуана де Сент Экзюпери, неподдельно обрадовался.

Ведь уже не первый год, когда в перерывах между чтением профессиональных статей заходил в контакт расслабить мозги, видел цитаты из «Маленького принца» в пабликах духовно-нравственного содержания, на которые подписался, чтобы хотя бы такими короткими выдержками вспоминать разумное, доброе, вечное.

А в этом издании он весь целиком.

В конце.

Я часто при чтении художественной литературы забегаю в середину и конец, не в силах сдержать любопытство и побыстрее узнать развитие сюжета.

Но сейчас я решил читать строго по порядку, от первой страницы до последней, все повести и романы, от первого до последнего.

А первыми издатель поместил автобиографические произведения лётчика.

В оставшийся небольшой промежуток времени до обеда я начал повесть «Ночной полёт». И до того увлёкся, что вопреки уже сформировавшейся привычке растягивать скудные порции еды и смаковать сигарету после, и то и другое поглотил залпом, чтобы как можно быстрее вернуться к прерванному чтению.

Может быть, я слишком впечатлительный, но как только я вынул закладку на нужной странице, больничной палаты вокруг не стало.

А перед моими глазами возник 1930-й год.

Часть света, которая практически прямо противоположна Прибалтике, если провести мысленно линию по диаметру земного шара.

Старые, тихоходные самолёты с поршневыми двигателями вместо реактивных, и без всяких навигационных приборов, сквозь десятки и сотни километров подмигивают друг другу бортовыми огнями, следуя на Южный крест и Сириус над горами и степями Латинской Америки.

Снизу эти летающие машинки кажутся маленькими-маленькими.

И по сравнению с пролетаемым расстоянием, они такие и есть.

А внутри этих чудес тогдашней инженерной мысли сидят за рулём интернациональные экипажи, собранные с миру по нитке из наиболее отважных представителей рода человеческого.

В числе которых и автор состоял. Ему было ровно столько же лет, сколько мне в те дни.

И у него было то, отчего мне стало досадно, что этого недоставало во мне.

Храбрый до безрассудства, он полагал само собой разумеющимся презирать опасности, бороться с трудностями.

Внезапно, выпадавшие на мою долю испытания, которые мне казались такими тяжкими, оказались пустяковыми, не составляя и одного процента от тех, с которыми приходилось сталкиваться героям повести, как с ежедневной привычной рутиной.

И тем не менее, я и перед лёгкими порывами ветерка в житейском море, касавшимися лично меня, умудрялся трусливо спасовать.

За ужином, за несколько минут до которого я успел закончить повесть, чувства мои были смешанными. Восхищение знаменитым французом, прославившимся как писатель и пилот, и стыд за себя любимого.

Я пытался уйти в чтение с целью бегства от реальности. Но она всё равно неумолимо врывалась в мои размышления, не давая забыться.

Узнав возраст писателя во время сочинения повести, я не удержался от сравнения между автором и мной.

Получилось небо и земля. У Сент-Экзюпери небо, которое он бороздил за штурвалом. А у меня земля, на которой я в последние несколько лет от случая к случаю валялся, с каждым годом всё чаще.

Когда я после защиты диплома в университете впервые попал в вытрезвитель, как есть, в пиджаке и в галстуке, то стесняясь спросить у милиционера напрямую, поставят ли за это на наркологический учёт, сформулировал вопрос по-другому:

– А я после этого смогу на лётчика учиться?

Менты заржали, а я застенчиво прошептал:

– Ну а что, уже и помечтать нельзя?

Мечты тех лет так и остались пустыми. Я не стал ни лётчиком, ни даже моряком. И теперь, когда меня уже точно на наркологический учёт поставят, наверно уже и не стану никогда. По крайней мере, в обозримом будущем.

Тридцать лет, а упущенных возможностей на все сто.

Когда я возвращался из армии, мне казалось, что теперь все дороги в жизни открыты, стоит только выбрать нужную и по зелёной улице следовать к исполнению жизненных планов. Но прошло гораздо меньше времени, чем я предполагал, и вот уже мой инкубатор по выращиванию наполеоновских планов превратился в их кладбище.

В таких напряжённых размышлениях я незаметно доел ужин, как за себя кинул, и на автопилоте вернулся в палату.

Какой бы ни был эффект от прочтения книги – бегство от реальности или более глубокий её анализ, при первой же возможности я продолжил читать книгу, которая меня так захватила.

Следующая повесть называлась «Планета людей».

Она оказалась более объёмной, чем первая, и я осилил меньше половины, когда в палате после отбоя погасили свет.

Но и этого оказалось достаточно, чтобы она меня доконала.

Если первая повесть описывает один из многочисленных перелётов, участником или свидетелем которых был автор, то во второй он собрал описание наиболее выдающихся рейсов за всю свою карьеру на тот момент. И впечатления от встречи с иными культурами – от промышленно развитых государств рядом с родной Францией до Богом забытого захолустья в самых далёких колониях.

Казалось бы, хорошие и правильные вещи он говорит. Что многообразие культурного опыта людей не может не восхищать. Что в каждой из национальных культур есть своя неповторимая прелесть. А унификация всего человечества по западноевропейскому образцу – путь в никуда, к чему не мешало бы прислушаться современным политикам.

Но я уже перестал сдерживать переполнявшие меня чувства и рыдал в подушку, как девчонка, думая о своём.

– Вот, какой молодец этот дядька. И основная работа у него на такой романтичной должности лётчика, и в побочном литературном хобби преуспел до титула классика. Бесшабашный трубадур из Прованса. Мальчишка, так и не повзрослевший, чтобы перестать бредить рыцарством. В мои годы уже облетел полсвета. А после и в справедливой войне успел на стороне добра поучаствовать. Не дожил и до пятидесяти лет, но оставил после себя такое наследие, что можно было бы бесконечно рассказывать долгими зимними вечерами детям и внукам, если бы они у него были.

А я? Что в моей жизни есть такого, о чём не стыдно поведать, рассказывая истории в походе у костра? Отвергнутый очередной пассией, не выдержавшей моих бесконечных пьянок, пришёл в гости к другу с бутылкой виски и напился за картами. Или, желая расслабиться после рабочей недели, потому что якобы устал в офисе, завалил в рок-клуб и устроил дебош.

Когда нормальные люди заботились о таких вещах, как работа, образование и карьера, а не совсем нормальные совершенствовали артистическое мастерство или путешествовали, я пил пиво и отливал, пил водку и блевал. И в этом вся моя карьера, все мои хобби, вся жизнь.

Никчёмная жизнь кретина, что лучшие её годы спустил в унитаз.

Да, я пилил себя, что за те годы, когда страдал запоями, прогулял как минимум двухкомнатную квартиру, и теперь в долгах, как в шелках.

Но самые высшие ценности измеряются не деньгами.

К чёрту деньги!

Как пришли, так и ушли.

И снова придут, если буду поменьше клювом щёлкать и побольше ударно трудиться.

Самый ценный ресурс – это время.

Хотя бы потому, что это ресурс не возобновляемый. Его количество не увеличится по определению. Оно может только уменьшаться.

Не помню, кто автор афоризма: «Сейчас позднее, чем ты думаешь».

Помню только фамилию писателя Николая Островского, что сказал устами своего героя Павла Корчагина: «Жизнь прожить надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы».

Я, как христианин, много раз пытался читать стандартное вечернее правило по молитвослову, чтобы потом признаваться на исповеди, что я при его чтении ничего не чувствую.

А чаще совсем его не читал, только молился перед сном своими словами.

Но молитвы мои были в основном эгоистичными. Боже, дай, дай, дай.

Или помоги.

Опять же, в исполнении каких-либо эгоистических желаний.

Только изредка просил у Бога помочь изменить себя к лучшему.

Но когда это всё-таки удавалось, я испытывал настоящий катарсис, который в духовной литературе называется истинным покаянием.

В ту ночь я молился так горячо, что можно сравнить разве что с тем, как я благодарил Бога за спасение после неудавшейся попытки покончить с собой, выпив яд, когда несколько лет назад я впервые вылетел с работы за пьянство.

Конечно, моего приходского священника покоробило бы с гарантией, оттого что я себе позволяю такие грубые слова вместо благоговения перед Богом. Но я надеюсь, что Бог простит мне излишнюю фамильярность, зная, что «от избытка сердца говорят уста»:

– Господи-и-и! Ты дал мне столько талантов – познавать науки, писать стихи, в шахматы играть наконец. А я, сучий хвост, всё взял, да и прос**л! Прости меня, грешного, Господи! Я просил у тебя второй шанс перед разговором с шефом, но ты столько раз давал мне второй шанс, третий, сотый, двухсотый. И каждый раз я обещал тебе, что вчера это был последний раз. И каждый раз тебя обманывал. Я пойму, если твоё терпение закончится, и ты захочешь отвергнуть меня с глаз долой. Но надеюсь на твоё безграничное милосердие и долготерпение. Больше мне и не на что надеяться.

Я постоянно впадаю в уныние и ропот – то мамка меня недолюбливает, то в коллективе не ценят. Лёха, мать твою за ногу, ты себя в зеркале видел? За что тебя любить, с**ный ублюдок? Лживая, эгоистичная тварь, высасывающая из ближних все соки, ничего не давая взамен.

Господи, помоги мне перестать быть обузой ближним.

Помоги мне наверстать лучшие годы, что я бездарно выссал вместе с выпитым пивом.

Иногда человеку необходимо удариться об дно, чтобы с его головы слетела корона.

Благодарю тебя, Господи, что сделал так, что с моей головы слетела корона.

И молю, помоги мне оттолкнуться от дна и снова всплыть.

Пошли мне второй шанс, или сотый, или двухсотый.

И помоги мне всегда помнить о том, что потерянное время не восстанавливается.

Жизнь моя в твоих руках – держи меня за руку и не отпускай, как бы я ни вырывался.

А главное, не позволь мне больше ни единого дня или часа спустить в унитаз.

Никогда, слышишь, никогда!

Не остави мене, Господи, Боже мой, не отступи от мене. Вонми в помощь мою, Господи спасения моего.

Боже-е-е! Ты моя последняя надежда! Точнее, не последняя, а единственная!

Ближе к рассвету моя подушка была насквозь мокрая от слёз, а в глазах слёзы кончились. Выплакал все без остатка. После чего наконец-то заснул и впервые за дни пребывания в больнице спал как невинный, и снов не видал.

Проснувшись перед самым завтраком, я всё-таки засмущался, подумав, а не срывался ли я на крик, когда особенно жарко молился. И спросил, придумав как скрыть истинную причину, чтобы соседи по палате не засмеяли:

– Саня, я случайно не орал от ночных кошмаров?

– Ты стонал, – честно ответил Саня.

* * *

Иногда я вижу довольно яркие сны. А проснувшись, пытаюсь ухватить сюжетную линию сновидения, но напрочь её забываю.

Только не в этот раз.

В течение дня я понял, что посетившие меня ночные откровения были не случайным наваждением, а осознанной переменой ума, которой посетил меня Господь свыше.

Важнее даже не то, во сне я переживал эти чувства или наяву, а то, какой след они оставили в моей голове.

Я смотрел на окружавших меня людей другими глазами.

Как будто бы вставил в разбитые очки целые стёкла.

Люди не поменялись.

Гоги, как и вчера, клевал носом, пытаясь читать Новый Завет.

Володька о чём-то договаривался по телефону с партнёром по бизнесу.

А дед, потерявший память, проснувшись, в который раз задал один и тот же вопрос:

– Мужики, где это я?

Люди не поменялись. Но я изменился.

Раньше, в любой ситуации и в любых условиях, даже когда слаженное взаимодействие с окружающими было необходимо для общего выживания, я всё равно эгоцентрично делил людей на полезных и бесполезных. И в зависимости от этого, к одним проявлял расположение, других принижал, а на третьих не обращал внимание.

Например, я проявлял неподдельный интерес, не забывает ли сын моего возраста лежащего в палате психически больного деда, пока сын подгонял отцу папиросы. Но также искренне потерял к этому деду интерес, когда у него папиросы кончились.

Володька стал для меня закадычным другом, когда пообещал устроить меня на работу после неизбежного увольнения с нынешней. Но когда оказалось, что нынешняя работа ещё не потеряна, мне стало всё равно, сумеет ли он поправить дела после выписки, или так и будет употреблять алкоголь с феназепамом, впоследствии откачиваясь в этой больнице.

А оказывается, надо думать не о том, что люди могут дать тебе, а о том, что ты можешь дать людям.

Но что я мог, когда я заперт в ограниченном пространстве и беден, как церковная мышь?

Разве только настроить телевизор, висевший в коридоре, что меня попросили сделать после ужина, когда его настройки по непонятным мне причинам сбились.

Многие пациенты не могли придумать лучшего времяпровождения, чем сидеть на стульях в коридоре и смотреть всё подряд.

Я равнодушен к отечественному телевидению. Считанные передачи могу посмотреть охотно. Например, «Шесть кадров» или «Что? Где? Когда?» Но в это время в этом месте ни того, ни другого не было.

Ну, ещё футбол смотрю.

Но без фанатизма.

В случае проигрыша своей команды не пойду нажираться, поджигать тачки и громить магазины.

В случае выигрыша или проигрыша чужой команды тоже бурно проявлять чувства не буду.

Поэтому, как только матч закончился победой Спартака над ЦСКА со счётом 3:1, я не обращая внимания на соседей по палате, оживлённо обсуждающих красивые голы, сразу же пошёл ложиться спать.

Значительно сильнее меня взволновало, что этой ночью прошла ровно половина времени, что мне положено на лечении пребывать.

«Служи, матрос, и будь прилежен, но помни: дембель неизбежен», – вспомнил я, как мои однополчане говорили во время срочной службы в армии.

Тогда я воспринимал перспективу вернуться на гражданку с надеждой. Теперь скорое возвращение в большую жизнь вызывало страх.

Моя карьера разбита, как машина Саньки с соседней кровати, что из-за этой аварии прав лишился. Невесты у меня нет, чтобы ждать меня с нетерпением. Я не девственник, но ни с одной пассией до сих пор отношения не зашли столь далеко, чтобы сделать ей предложение. А ведь уже четвёртый десяток разменял. Случайные связи приелись. Хочется семейное гнездо свить, как любому нормальному человеку. А теперь ещё и три года на учёте в наркологии состоять – ни сменить работу на более высокооплачиваемую, ни с девушками знакомиться. Любой адекватный работодатель не захочет иметь со мной никаких дел, не говоря уже о том, как быстро убежит девушка, когда про моё клеймо узнает.

Вот так вот, гоняя в своей дурной башке типовые стереотипы классической депрессии, я и закемарил.

Но молитвы прошлой ночи не прошли даром. Я просил Господа не покидать меня, и Господь меня не покинул. И пока я наяву впадал в уже ставшее привычным уныние, мой ангел-хранитель пытался воодушевлять меня хотя бы во сне.

Давно у меня не было таких светлых и позитивных снов. В запоях и на отходняках, в основном, кошмары снились.

А тут мы стояли с девушкой из Крыма, которую я пару лет назад закадрить пытался, на горном серпантине, спускающемся от городских кварталов Ялты прямо к морю. Следующий кадр – я сел в машину за руль, она села на пассажирское сидение, и я повёз её вперёд. Почему-то по Калининграду, хотя за секунду до этого мы были в Крыму. Куда – не знаю. Но точно помню, что она взяла в руки распечатку романа моего собственного сочинения, который выиграл приз на конкурсе «Писатель года» и начала зачитывать мне избранные эпизоды из него вслух. Роман был автобиографический. В литературном мастерстве я превзошёл сам себя, и описывая обыденные вещи бытового реализма, так закрутил сюжет, что дух захватывало. Она дошла до настоящего момента моей жизни, и я уже с интересом приготовился узнать о том, что будет потом. Но пророчества не получилось. Я доехал до развилки проспекта Калинина, Аллеи Смелых и улицы Дзержинского. И, выполняя резкий поворот, так неосторожно вильнул рулём на скорости, что от этого движения в открытые окна машины ворвался шальной сквозняк, и нужные страницы в окно улетели.

Никогда не читал сонники и всегда считал суеверием толкование снов.

Но из этого сновидения вынес пару-тройку полезных идей.

Не стоит держаться за прошлое, потому что его уже нет – отпусти его в окно, пусть летит.

Не стоит загоняться по поводу страхов о будущем, потому что его ещё нет. Как говорится, не буди лихо, пока оно тихо.

Крепче держи руль здесь и сейчас. И осторожней на поворотах. А куда ехать, Господь управит.

С такими мыслями наступил день, по-своему для меня уникальный.

Именно в этот день я прильнул к телевизору не хуже, чем поклонники сериалов.

Мне было стыдно, что гордясь своей активной гражданской позицией, я девять дней назад акт геноцида украинского правительства против одесситов бездарно пропустил, даже не оставив ни одного комментария на интернет-форумах.

И я решил во что бы то ни стало быть в первых рядах тех, кто узнает итоги референдума о независимости в Донецкой и Луганской республике.

После 22 часов по киевскому времени, что совпадает с нашим, пациенты у телевизора разделились на две примерно равные части: одни хотели смотреть новости о Донбассе, а другие – наплевать на политику и расслабить мозги каким-нибудь приключенческим боевиком.

Обе стороны проявили упорство, и нам не удалось договориться, но мирный спор перерос в нешуточную перепалку. После чего дежурившая строгая медсестра радикально решала проблему, что смотреть по телевизору – отключила телевизор и унесла его в ординаторскую. Нет телевизора – нет проблемы.

Но на этом воскресный вечер не закончился.

Начальник со стройки из второй палаты имел с собой ноутбук и предложил политически активной части пациентов продолжить следить за итогами референдума на youtube через модем.

Но у него случился облом. Программное обеспечение, отвечающее за работу модема, упорно не желало запускаться. Двойной клик по ярлыку, несколько секунд покрутился кружок на месте курсора, и всё.

Вот мои профессиональные навыки и пригодились.

Доведёнными до автоматизма движениями мышки убрал всё лишнее из реестра windows, что мешало нужным и полезным программам запускаться.

Все были довольны, Тимоха даже на радостях чифирь заварил.

И, угостив меня сигаретой в курилке, показал мне свой планшет, надеясь, что я и его тормоза и глюки исправлю. Но его пришлось разочаровать. Чуда не случилось. Samsung galaxy note N8000 не может стоить две тысячи, за которые тот его купил. Даже б/у и с рук как минимум раз в десять был бы дороже, если это подлинный Samsung. Туповатому гопнику продали самого дешёвого китайца, где вместо написанных на корпусе краской 16 гигабайт внутренней памяти, и одного не было.

Здоровяк описал в нецензурной форме, что он сделает с продавцом планшета, что его кинул, и наивно уверовал, что я телепат, одним взглядом в экран прозревающий насквозь любое электронное устройство.

Следующим в очереди получить квалифицированное техобслуживание ноутбука захотел татарин. Но не срослось.

Только он успел сказать мне свой пароль на вход в систему, как дежурный врач позвал его помогать ставить капельницу новому пациенту, который слишком сильно брыкался.

Татарин только на вид щуплым казался.

А на самом деле, существенно помог доктору в таком непростом деле, как уложить на кровать в своей палате дюжего буйного пьяницу.

Тому и правда грубой силы было не занимать.

Старший лейтенант МЧС решил обмыть приказ о присвоении ему капитана. И дообмывался до наркодиспансера. Теперь его командование, наверно, даст задний ход, и ему ещё долго капитана не видать.

А офицер и под капельницей не унимался:

– Я спасатель! Профессионал! У меня опыт, как реанимацию проводить, побольше, чем у вас всех. Где тебя, чурка нерусская, капельницы ставить учили? В колледже для бухгалтеров?

Да уж. Опустился на самое дно, а туда же, учить жизни всех подряд.

А я? Разве я лучше? В каждом, буквально в каждом разговоре за рюмкой пива или напитка покрепче рано или поздно съезжал на излюбленную тему «Все козлы, а я Д’Артаньян». Но Бог смиряет высокомерных. Лучше смириться самому, не дожидаясь, пока смирит Бог. А то небо с овчинку покажется. На себе проверял.

* * *

На следующее утро я, как говорится, проснулся знаменитым. До сих пор у меня не было клички в пределах диспансера, ибо не заслужил. Теперь товарищи по несчастью за глаза называли меня хакер.

И когда все собрались после завтрака на перекур, я уже не стрелял по обыкновению докурить у других, а сам угощал их честно заработанным табаком.

Но главной моей радостью были не сигареты, и даже не чай. А тот факт, что даже в таком месте удалось профессиональные знания применить.

Вспомнился случай, как после рок-фестиваля несколько лет назад, выпив со случайными собутыльниками, я получил по башке и оказался с сотрясением мозга в БСМП. И в предпоследний день пребывания там, когда мой мозг уже восстановился полностью, зав. отделением, узнав мою профессию, повезла меня к себе домой, чтобы объединить стоящие в разных комнатах роутеры в единую сеть по раздаче wi-fi. Врачиха оказалась честной и не стала эксплуатировать пациента бесплатно, но щедро наградила меня за услуги. После чего на работе шутили, что я наверно еврей – сумел извлечь финансовую выгоду даже из травмы собственной головы. А я отвечал шуткой на шутку: «Таки да», хотя на самом деле не имею ни капли еврейской крови.

Денег у пациентов диспансера не было, да они там и ни к чему, поэтому сейчас меня за IT-услуги награждали продуктами, чаем, кофе и сигаретами. Мои склады в тумбочке были поскромнее, чем у Гоги или у Ольги, но лучше, чем ничего.

А ещё было в кайф то, что теперь скучать не придётся. Ведь я уже оправился от похмельной депрессии, и запертый в четырёх стенах откровенно скучал. Отчего, как когда-то в казарме, лезли в голову хулиганские мысли, типа, что бы сделать такого хорошего, чтобы всем плохо стало.

Хотя, с окончанием длинных выходных и приходом рабочей недели, жизнь в диспансере и так стала менее скучной.

После завтрака заместитель главного врача совершил такую уже подзабытую нами процедуру, как обход. Лично ко мне подошёл, одобрительно глянул на открытую посередине книгу Сент-Экзюпери и спросил:

– Как вы себя чувствуете?

Я ответил, как есть:

– Так скучаю, что в кой-то веки даже начал читать классику. Скорей бы выписка, и снова на работу.

Что вызвало дружный гогот соседей по палате. Не понимавших, что так оно и есть. Обманывать я не умею и не люблю. По крайней мере, когда трезвый.

С выходом на работу начальства люди в палатах начали меняться. Одних оформляли на лечение, других наоборот выписывали.

За выписанными часто приходили родственники забирать их – то ли помочь добраться до дома, то ли следить, чтоб не назюзюкались по дороге.

По крайней мере, те, кто не хотел подшиться или закодироваться.

По стандартной процедуре, перед выпиской подшивки и кодировки предлагали всем. Но не обязательно, а по желанию. Большинство отказывались.

Больше всех мне запомнилась одна колоритная пара. Маленькая, худенькая, но волевая старушка и здоровенный детина, несколько старше чем я, у которого печень выпирала, примерно как два-три месяца беременности.

– Не хочу я кодироваться! Зашивать меня тоже бесполезно, – повышал голос мужик с увеличенной печенью, сдабривая фразы словами, что я здесь пропущу, – Я хочу одного – чтобы меня научили правильно пить!

– Заткнись! – оборвала бабуля разбушевавшегося сына, – сейчас тебе сделают укол под печень на полтора года. Авось, она поправляться начнёт. Деньги на него дам. А не захочешь, я подам иск в суд о признании тебя недееспособным. А то уже полгода сидишь на моей шее – не работаешь, только пьёшь. А так хоть пенсия по инвалидности будет капать. Которую будут выдавать мне, чтобы ты не пропивал.

Здоровяк мигом присмирел и покорно последовал в кабинет врача за матерью.

Мужику было на вид лет сорок. Его матери, соответственно, около семидесяти. Полностью седая.

А сколько седины я своей маме добавил в «благодарность» за заботу обо мне?

* * *

Пятнадцать лет назад, что для меня сейчас ровно полжизни, она с тяжёлым сердцем провожала нас с отцом в поездку к его родственникам в отпуск.

Я радовался этому путешествию, даже ради него сдал досрочно экзамены за девятый класс, чтобы успеть поехать, пока у папы отпуск.

А взрослая женщина предчувствовала беду.

И женская интуиция её не обманула. По возвращении домой, оказалось, что это была прощальная поездка. Папа хотел напоследок познакомить меня с нашими общими родственниками за пределами области, и как только сделал это, в июле 99-го года подал на развод.

Он был моряк, и мать давно подозревала, что у него, как и у многих его коллег, по невесте в каждом порту. Но гнала от себя мрачные мысли. Пока они не подтвердились. Он нашёл себе другую женщину в Мурманске. Судебной волокиты не было. Мать безропотно выкупила у него долю в квартире, чтобы он смог встать на ноги, вступив в новый брак.

Для чего пришлось взять банковский кредит. А пятнадцатилетний сын в зарабатывании денег был не помощник. Только ел его растущий организм ого-го. Вот и приходилось маме с нищенской учительской зарплатой в конце девяностых и начале нулевых рвать себя на британский флаг, подыскивая возможности заняться репетиторством после работы.

Подросток, соответственно, оказался предоставлен самому себе и получал воспитание на улице. И что ему было делать в лихие девяностые? Я начал пить.

Между десятым и одиннадцатым классом тусовался я с одной компанией на школьном дворе, который ещё не был огорожен, частенько приходя туда вечером выпивать-закусывать.

Заводилы этой тусовки купили в соседнем киоске пацанам помладше, вроде меня, пиво, а себе и старшим водяру.

Разлили по стаканам.

Я взял, вопреки ожиданиям, стопку водки. Одним богатырским глотком замахнул и пивом запил.

Все пацаны очень удивились, что ботаник, идущий на золотую медаль, пьёт больше авторитетных школьных хулиганов.

А мне это ужасно льстило.

Но тут завуч решила мне кайф порушить.

Она шла домой от автобусной остановки, срезая путь через школьный двор, и на свою беду меня заметила.

– Черкасов! Что-то я раньше не замечала у тебя склонности к пьянству, – захотела она строгим голосом с места в карьер испугать меня. Но пугать уже изрядно опьяневшего подростка было также бесполезно, как пугать ежа голой задницей.

Я в ответ прокричал на всю улицу, на какой мужской орган ей идти, под одобрительный гогот других тусовщиков, что заставило её убежать в слезах, потому что профессиональная гордость педагога сильно пострадала.

Потом мать таскали в школу, и тогда у неё впервые появились седые волосы по моей вине.

Медаль я, правда, всё-таки получил. Чуть не потерял её, когда обмывал, но первые годы алкогольной карьеры меня проносило. Не всегда, но чаще всего.

Бывало и так, уже в студенческие годы, что мог зайти к сокурсникам в общагу поиграть на гитаре под портвешок, и остаться там на два-три дня. Мобильных телефонов тогда не было. Была только одна карточка для телефонов-автоматов службы «321» на несколько студентов. Ради приличия я домой звонил, сказать, что этой ночью не вернусь, а когда мать начинала меня уговаривать не дурить, а идти спать домой, резко разъединял связь. Потом оправдывался, что это не я сбросил звонок, а деньги на карточке кончились.

Не знаю, каким трудолюбивым должен быть мой ангел-хранитель, чтобы мне так свезло, но я, не выходя из перманентного лёгкого подпития, таки написал дипломный проект и защитился на красный диплом.

И тут же закатил грандиозное отмечалово, после которого первый раз в жизни угодил в вытрезвитель. В пиджаке и в галстуке, чем резко выделялся на фоне «постоянных клиентов» этого заведения из числа бомжей и бичей. Но суть не в этом. А в том, что когда мама пришла выкупать меня оттуда, она плакала навзрыд впервые за несколько лет. Предыдущий раз был во время бракоразводного процесса.

Да что уж теперь пилить опилки.

Много можно привести примеров, когда моя заботливая мама вытаскивала меня из такой адской бездны, что без неё я и не надеялся остаться в живых.

Были примеры и не связанные с алкоголем.

Например, шесть лет тому назад я посмотрел на электросварку открытыми глазами. Сначала ничего и не почувствовал, но уже поздно вечером, когда я ложился спать, мои глаза начали сильнейшим образом слезиться, и я почти ослеп, не в силах их разжать даже при тусклом свете лампочки, причинявшем мне страшную боль.

И мама, испугавшись что до утра может наступить полная слепота, оделась и побежала в темноте по дворовому бездорожью в дежурную аптеку за глазными каплями.

Неужели такие поступки не достойны большей благодарности, чем мой очередной запой через несколько недель после этого?

Я всегда говорил и не лукавил при этом, что для меня нет большей радости, чем дарить радость другим.

Но на деле причинял людям только горе и боль. Особенно самым близким.

Как написано у апостола Павла: «Доброе, которое хочу, не делаю, а злое, которое не хочу, делаю».

Но ведь бывали и светлые моменты в моих отношениях с мамой.

В начале декабря прошлого года она пошла в магазин за продуктами. Это был единственный день декабря, когда шёл ледяной дождь и образовался сильный гололёд. И именно в этот день она умудрилась выйти на улицу, упасть в соседнем дворе и сломать себе руку. Правую. Будучи правшой.

Пришлось мне взять на себя всё домашнее хозяйство, на ходу обучаясь тем из домашних дел, что я доселе не умел.

Как искренне я радовался, что теперь могу отказывать друзьям-алкоголикам, предлагавшим совместно напиться, на основании того, что мне надо каждый день заботиться о больной матери. Гипс ей сняли только после Рождества. Я даже новый год встретил трезво. Впервые в этом столетии.

Говорят, как новый год встретишь, так его и проведёшь. Но уже в мае меня угораздило попасть в наркодиспансер.

Но речь не об этом. А о том, как я тогда сидел у маминой постели долгими зимними вечерами, помогал ей левой рукой открыть новую пачку обезболивающих таблеток, а когда лекарства было недостаточно, и она постанывала от боли, я брал её загипсованную руку в свою, нежно поглаживал и напевал песню, которая мне с детства нравилась:

Ты держишь в руках

Каждый мой шаг,

Пусть будет так, мама.

Жизнь странный круиз,

То вверх, то вниз,

Только держись, мама.

Мама, прав календарь,

Мама, за декабрём будет январь.

И всё-таки, мама,

Время не в счёт,

Не жалей ни о чём,

Положи голову на моё плечо.[9]

И она здоровой рукой легонько трепала меня по макушке.

В эти мгновения во всём Калининграде не было пары счастливее нас.

Почему я не могу именно их взять за пример для подражания по жизни?

Откуда во мне возникает желание стремиться именно к тому, что причиняет моим близким горе и боль?

Боже, помоги мне жить так, чтобы у моей мамы из-за меня не прибавилось более ни одного седого волоса.

* * *

Когда после праздников приступило к работе руководство диспансера, в то же время начали активно действовать и психологи.

Тяжёлых пациентов в первые дни их пребывания в стационаре не трогали – работали с выздоравливающими на второй половине срока лечения, чтобы избавить их от депрессии и настроить на трезвость.

Я легко согласился на сеанс групповой терапии, чтобы занять время между завтраком и обедом – хоть какое-то развлечение.

Нас снова завели в столовую, и строгая тётка, изо всех сил изображая доброту и участие, начала вытягивать из нас рассказы о постыдных поступках и гнетущих мыслях.

Оказалось, хрупкая девушка Ира из крайней палаты у запасного выхода, такая измождённая, что кажись, дунешь на неё и развалится, попала сюда за то, что пьяным делом жестоко избила своего сожителя, который подал на неё заявление в полицию о возбуждении уголовного дела.

А тихий и смирный Дима, что служил алтарником в храме и стыдливо отворачивался, когда мужики судачили о бабах, из-за своей несчастной любви уходил в запои и в приступе белой горячки резал себе вены. Два раза.

Но эта публичная исповедь была добровольной, и я уклонился от участия в ней, чувствуя себя не в силах полностью открыться посторонним.

Потом был тест на определение того, насколько глубоко у каждого зашла зависимость.

Для его проведения нас пересадили. Почему рассадили именно так, знала только психолог, что выбирала нам места и раздавала бланки тестов. Но я оказался рядом с Ольгой. Я и впрямь был выздоравливающим на тот момент. Она была в халате до колен и с довольно широким вырезом сверху. И я заметил, что меня так и тянет скосить глаза от своего листа в её сторону. А когда мы случайно соприкасались под столом ногами, то даже от такого незначительного мимолётного прикосновения во мне проскакивала ощутимая искра полового влечения.

И как назло, отвечая на вопросы, она комментировала их своим голосом, нарочно придавая ему шутливо-кокетливый тон, что при разговоре с женщинами заводит меня с пол-оборота.

Вопросы были общего характера, а не личного. И от рассказа о себе Ольга, также, как и я, уклонилась. Так что, ничего существенного я о ней тогда не узнал. Только дату рождения, поставленную в начале бланка. 25 января 1988 года. Такая молодая, а уже. А ещё я помнил, что 25 января – татьянин день. Но её назвали по-иному. Наверно, родители – атеисты. По крайней мере, были тогда. А у неё крест на шее есть – халат открывал его полностью. Мне самому приходилось воцерковляться, преодолевая неверие и сопротивление родственников и друзей, поэтому мне стало реально интересно, как пришла к Богу девушка из неверующей семьи.

Тут она дошла до вопроса «Что вас больше всего раздражает?», на который требовался ответ в свободной форме. Она накатала шутливую отписку: «Когда мальчики при знакомстве со мной сразу же начинают на сиськи пялиться».

И я поймал себя на мысли, что именно это и делаю.

А ещё вспомнил, как меня смешит и умиляет, когда молодые девушки называют мужчин старше себя «мальчики».

Я помнил про кольцо на её пальце, но в тот момент думал не головой, а той частью тела, что настойчиво генерировала мысль «Я бы вдул».

После сдачи теста часть пациентов разошлись по палатам, а желающие остались на просмотр фильма «В хлам».

Мы с Ольгой тоже остались.

Но зрителей фильма на время просмотра снова пересадили.

В этот раз я сел между двумя мужиками, и наконец-то смог с себя стряхнуть внезапно нахлынувшее наваждение страсти и похоти.

Я смотрел этот фильм ранее, и по ходу просмотра мы с соседями со знанием дела обсуждали те или иные эпизоды, замолкая, когда на нас оборачивались другие зрители, видевшие это кино впервые.

Сюжет был столь же простым, сколько и поучительным. Молодая супружеская пара живёт вместе и вместе же спивается. Женщина спивается быстрее и заметнее. Но первой находит в себе силы завязать и вступить в общество анонимных алкоголиков. А муж остаётся активно употребляющим алкоголиком, что в конечном итоге приводит к разводу. В конце фильма бывшая жена, после длительной борьбы и многочисленных испытаний, приходит к первой годовщине своей трезвости, полна сил и энергии. А бывший муж опускается на самое дно.

Психолог не зря выбрала именно этот фильм.

По окончании просмотра, она сообщила нам информацию к размышлению.

Что местная группа анонимных алкоголиков собирается именно здесь. И не далее, как сегодня вечером, будет очередное собрание. И на стенде в коридоре между палатами есть их буклеты для ознакомления.

Уже интересно. Я-то думал, что там только реклама биоэнерготерапевтов, желающих нас всех закодировать, и других шарлатанов, паразитирующих на чужой беде, выманивая последние копейки у наркоманов и алкоголиков.

Я просил у Бога указать мне выход, без оккультно-магических кодировок, что по моему личному опыту ещё и не помогают.

И следующим же утром мне предложили анонимных.

Я уже читал про них пять лет назад.

И тогда воспринял программу «12 шагов» скептически.

Американское протестантское изобретение, которое вряд ли приживётся на почве русской православной культуры.

Но почему бы и не попробовать – за спрос денег не берут.

И я попросил психолога организовать мне выход за пределы запертого пространства, где содержались больные, сегодня вечером.

Но тем вечером дежурила одна из наиболее строгих медсестёр, и вечером никого никуда не пускала:

– Ишь чё удумали, собрания какие-то им подавай. Собирайтесь у себя в палатах, лежите и не выпендривайтесь.

Техобслуживание ноутбука татарина организовать снова не получилось.

И после ужина я от скуки слонялся по коридору туда-сюда от нечего делать.

Вот тут и оказался кстати информационный стенд.

И буклеты от анонимных алкоголиков на нём.

Раз уж не пустили с ними пообщаться, так хотя бы почитаю про них.

В этот раз я не нашёл в программе «12 шагов» ничего противного православию.

Наоборот, нашёл это отличным способом адаптировать евангельские истины для людей третьего тысячелетия.

Говорю это не ради того, чтобы нагнать побольше пафоса.

Я действительно нашёл ответы на духовные вопросы, не дававшие мне покоя уже больше десяти лет.

Четвёртый шаг – так созвучно с молитвой преподобного Ефрема Сирина «Господи, даруй ми зрети моя прегрешения».

Пятый шаг – железобетонное доказательство необходимости присутствия священника на исповеди, отрицаемой протестантами, из которых и возникло общество АА.

Первые три шага – христианское смирение в чистом виде.

Но, как при чтении художественной литературы я часто заглядываю в конец, так и в программе анонимных алкоголиков меня сильнее всего задел за живое последний, двенадцатый шаг: «Достигнув духовного пробуждения, мы пытались донести смысл этих идей до других алкоголиков, которые ещё страдают».

Я спрашивал Бога и себя, как я могу помочь товарищам по несчастью, когда сам нищ, забит и жалок.

Пусть я не могу спасти Вована от кредиторов, Сане машину починить и тем более память вернуть деду, но хоть одним-то добрым словом я могу помочь тем, кто страдает сильнее меня.

Приближалась выписка, и выздоравливающие делились друг с другом соображениями, кто куда после неё отправится.

Мне было горько, что многие планировали не оставаться трезвыми и десяти минут, но дойти до магазина на соседнем перекрёстке и бухнуть.

Некоторые говорили об этом со смехом, но мне было не смешно, когда Гоги предложил сразу после выписки проглотить за углом одним залпом чекушку и сразу зайти в ту же палату, кланяясь под аплодисменты со словами «Я вернулся. Где тут моя именная кровать?»

Я сам был настроен решительно, покинув пределы этого зловещего заведения, больше сюда не возвращаться. Никогда. По крайней мере, в стационар. Отмечаться-то на учёте придётся по-любому.

Другие планировали остаться в больнице в другом качестве. Пойти на месяц, два или три в реабилитационный центр. Который ласково называли «ребик». А его пациенты, получается, «ребята» во всех смыслах. Кто-то из этих ребят шёл туда действительно ради того, чтобы укрепить свою трезвость. А кто-то, как сельский гопник Тимоха, просто потому что им было больше некуда идти. Ну, допустим, вернётся он в родную деревню с твёрдым намерением жить как правильный пацан. А работы нет. На колу мочало – начинай сначала: украл – выпил – в тюрьму.

Из этой разношёрстной компании выделялся алтарник Дима – с утра к нему приходил батюшка-настоятель и благословил его пожить в реабилитационном центре в глубинке области, созданном специально вдали от города священниками православной церкви для оступившихся православных христиан.

Но он мучился сомнениями, стоит ли ему туда идти. Даже не из-за того, что в православном ребцентре запрещали курить, этот запрет легко обойти при желании. А из-за того, что считал себя недостойным находиться с воцерковлёнными людьми и переживал, что тем людям будет жить с ним в одной келье западло.

– Там все такие праведники. Это ведь специально для спившихся попов и монахов. И я тут со шрамами после двух попыток самоубийства из-за девок. Может быть, так Богу угодно, что я оказался нигде никому не нужен – слишком духовный для павших и слишком павший для духовных. Во всём слаб оказался. Влюбился и поддался соблазну переспать с женщиной. Но она сказала, что в постели я был с ней не очень, и ушла к другому. А я даже не попытался её удержать, но напился и вскрыл себе вены. И если за блуд Господь ещё может помиловать после епитимии, то за грех самоубийства уж точно не захочет простить.

До сих пор я молчал, но тут не мог не вмешаться.

– Однажды паломник спросил у старца: «Согрешил я тяжко, батюшка. Как вы думаете, помилует ли меня Господь?» А батюшка ответил: «Если ты случайно порвёшь пальто, что сейчас на тебе, выбросишь ли ты его немедленно?» Тот ответил: «Конечно нет. Я зашью и снова буду носить его». Старец улыбнулся: «Если ты, будучи грешен, так заботишься о неодушевлённой одежде, неужели ты полагаешь, что всеблагий Бог хуже заботится о людях, сотворённых им по своему образу и подобию?» Не отчаивайся, брат. Бог любит тебя.

И алтарник Димитрий впервые за дни пребывания в диспансере улыбнулся.

На следующий день выписывалась хрупка девушка Ирина, сумевшая по пьяни отдубасить здорового мужика.

Она тоже много говорила о духовном.

Так много, что мне подумалось, неплохая бы из них получилась пара с алтарником Димой.

Но в конце концов, она согласилась на уговоры врачей закодироваться.

Я хотел возмутиться, как мол, православные могут даже подумать о кодировании, это же колдовство сатанинское.

Но другая пациентка опередила меня, приведя другой аргумент против. Что кодирование – не решение, потому что держится исключительно на страхе, а тяга к алкоголю никуда не исчезает, и это неизбежно приведёт к неврозу. И предложила в качестве альтернативы общество анонимных алкоголиков, собрания которого уже когда-то посещала.

Ирина только вздохнула:

– Маш, я же не из Калининграда. Я из Гусева. А там нет групп АА. И вообще, нет никакого другого общества трезвости, которое могло бы мне помочь без кодирования.

– Есть такое общество, – громко встрял я в их разговор, слегка стесняясь того, что подслушивал, – ты православная из Гусева и отца Георгия не знаешь? Я был у него на приходе полтора года назад. Он сам трезвенник и помогает пьющим в достижении трезвости. Каждую неделю на приходе духовные беседы проводит. Запомни, отец Георгий! – закричал я ещё громче, видя, что девушка подходит к входной двери и сейчас уйдёт насовсем.

– Запомнила, обязательно к нему приду, – обернулась Ирина в дверном проёме, и на её лице появилась бледная, чахлая, но искренняя улыбка.

Вспомнилась ещё одна история из давнего прошлого. Как пересекал границу в едва наступившем 2010-м, первого января. С литовской стороны в наш автобус зашла худенькая девушка в форме литовских пограничников, прям как эта Ира, только моложе.

Хотелось подколоть её, спросив: «Деточка, тебе восемнадцать-то есть, в погранвойсках служить?»

Но я произнёс другую фразу. Когда-то давно я чисто ради прикола выучил, как по-литовски будет поздравление с новым годом. И умудрился к тому моменту это не забыть, без запинки протараторив:

– Sveikinimai jums su naujais metais.[10]

Девочка сразу расцвела:

– Aciu, Aciu.[11]

Проверка документов у всех пассажиров автобуса заняла всего двадцать минут.

Доброе слово и кошке приятно.

Вот чем я смог быть полезен ближним. Двоим поднял настроение за одни сутки. Видать, всё-таки не зря в 1984 году мама не сделала аборт.

* * *

После обеда я стал невольным свидетелем довольно неприятной сцены. Та самая женщина-психолог, что втирала нам разумное, доброе, вечное, орала в телефон великим и могучим многоэтажным матом. По смыслу фраз можно было догадаться, что под раздачу попала её дочь-старшеклассница.

Да уж. Сапожник без сапог. Другим помогает обрести разум и душевный покой, а сама не имеет таковых.

Такой учитель нравственности мне не нужен. Тем более, относящийся к своим ученикам с нескрываемым чувством превосходства, в то время как реального превосходства над такими, как я, у неё нет и в помине. Да-да, если трезвость – единственное достоинство вашей личности, то у меня для вас плохие новости.

Но разочарование в психологе, что агитировала за общество анонимных алкоголиков, не означало для меня разочарование в самом обществе. Наоборот. Во мне усилилось, как никогда, желание услышать мотивацию на трезвость не от какой-то тётки из другого мира, а от таких же разгильдяев, как я сам. Уж эти-то точно не будут проявлять столь ненавистное мне высокомерие.

В этот день дежурила медсестра, для которой работа в больнице была просто рутинным способом зарабатывания себе на жизнь, и поэтому у неё начисто отсутствовало желание самоутверждаться за счёт пациентов. Она не стала чинить препятствий для посещения собрания АА, но проявила готовность отпустить всех желающих, лишь бы вовремя вернулись в палаты. Правда, из всех пациентов желающий был я один. Остальные, кто не захотел, а кому было просто лень. Или, может быть, побоялись. По крайней мере, некоторые предпочли ответить мне на приглашение туда: «Расскажешь нам потом, что там и как».

Официально начало собрания было назначено на 19:00. Мне повезло: обычно анонимные собирались в актовом зале, но там уже довольно долго шёл ремонт, который вообще-то должны были закончить, но по разным обстоятельствам сделали едва ли половину. И они временно собирались в столовой корпуса нашего отделения. Так что, мне можно было спуститься по лестнице в тапочках, и я уже там.

Я не знал, как лидер группы относится к опозданиям, поэтому уже за 15 минут до начала был на месте, как штык. Кроме меня в столовой было где-то шесть-семь человек, которые расставляли столы по периметру помещения.

– И вот это усё? – испытал я лёгкое чувство разочарования, ожидая несколько десятков трезвенников, с которыми можно было бы покорешиться, чтобы восполнить одиночество, неизбежное после того, как придётся перестать общаться с собутыльниками.

Но в последние несколько минут подтянулась основная масса народа, и помещение заполнилось настолько, что едва хватало стульев.

Я понял, почему почти все успевают в последнюю минуту. И мне стало немного стыдно за себя. Люди работают. А я уже целую вечность не был на работе и стал забывать, каково это спешить, чтобы успеть на какое-нибудь вечернее мероприятие после рабочего дня.

Без одной минуты семь в столовую вошёл, точнее влетел, председатель группы, на мгновение заняв своей рослой плечистой фигурой весь дверной проём. Вскоре я узнал, что в группах АА нет единоличных руководителей и беспрекословного лидерства, а тот, которого посторонние называют председателем, на самом деле ответственный секретарь, служащий ведущим собрания по желанию остальных членов группы. Но тогда этот представительный дядька с проседью показался мне харизматическим лидером. А ещё лицо его показалось мне знакомым.

– Здравствуйте, меня зовут Николай, и я алкоголик.

– Привет, Коль, – ответил ведущему нестройный хор десятков голосов.

– Точно, Коля, – подумал я про себя, вспомнив, при каких обстоятельствах мог его знать.

Но вида не подал, не считая уместным предаваться давнишним воспоминаниям во время собрания, созванного не для этого.

– Сегодня, с вашего позволения, я буду служить ведущим собрания, – продолжал Николай, – возражения есть? Возражений нет. И начал читать преамбулу: «Анонимные алкоголики – это сообщество мужчин и женщин, что делятся своим опытом, силой и надеждой, чтобы помочь себе и другим в исцелении от алкоголизма…»

После чего был задан традиционный вопрос:

– Есть ли те, кто присутствует на наших собраниях впервые?

Поднялось две руки.

Одна из них моя.

Ещё была одна женщина, постарше меня. Которую я видел в своём отделении, но неделю назад она перешла в другой корпус больницы, в ребцентр.

Первой представилась она:

– Меня зовут Алёна, и я алкоголик.

Надо же. Даже Алёна, а не Елена. Молодится тётка. Но по лицу видно, что пьянство старит. Как ни крути.

Дошла очередь и до меня.

– Меня зовут Алексей, и я алкоголик.

– Есть ли у тебя желание бросить пить? – спросил Николай ровным тоном, не показывавшим, узнал ли он меня в лицо.

– Есть.

– Согласно третьей традиции, ты принят в сообщество анонимных алкоголиков и можешь посещать собрания любых групп в Калининграде, в России и во всём мире. Поприветствуем новичка.

Зал зааплодировал. Этих аплодисментов я малость застеснялся. Но ничуть не стеснялся произнести фразу «Я алкоголик». К тому моменту я понял, что это действительно так. Случайный человек с улицы в наркодиспансер не попадёт.

Один из членов группы зачитывал отрывок из пятой главы книги, написанной основателями сообщества. В конце этого отрывка делаются три важных вывода:

а) мы были алкоголиками и не могли управлять своей жизнью;

б) возможно, никакая человеческая сила не смогла бы избавить нас от алкоголизма;

в) Бог может избавить и избавит, если обратиться к нему.

Сколько раз, когда я исповедал перед разными священниками грехи после очередного запоя, батюшки все как один призывали меня помолиться Господу об избавлении от страсти винопития – мне всё было как об стенку горох.

А тут, как будто током ударило. Я сразу же, не произнося вслух, мысленно помолился:

– Отойди от меня, сатана. Теперь у меня есть мой Бог.

И почти что явно увидел, как что-то бесконечно омерзительное задрожало в страхе, укуталось наглухо чёрным плащом, зашипело, засвистело и в окно улетело.

После отрывка из главной книги сообщества, собравшиеся по очереди зачитывали 12 шагов и 12 традиций. Многие путались в словах, даже те, кто в обществе уже давно. Один товарищ, вообще, отказался зачитывать свой пункт, сославшись на то, что забыл очки. Я прочитал без запинки, потому что уже однажды видел список шагов и традиций на стенде, и сразу же запомнил их близко к тексту. Вот и первый повод поблагодарить Бога – за то, что память работает также отменно, как в годы обучения на физмате. Благодарю тебя, Господи, что по твоей милости я не окончательно пропил мозги.

Когда на собрании присутствуют новички, есть такая традиция, что остальные, так называемые «впереди идущие», рассказывают так называемый «первый шаг», то есть, что с ними было в пьянстве, что их сподвигло вступить в сообщество, и какими они стали, пребывая в нём.

А перед этим совершили ещё один ритуал. Не обязательный, но вспоминаемый время от времени. Перекличку трезвости – это когда члены группы называют свои сроки полного воздержания от спиртного. Пришлось и мне сказать про свои девять дней. И снова раздались аплодисменты. Первая мысль была, что это подкол в стиле чёрный юмор. Опытнейшие трезвенники, с недосягаемыми для меня на тот момент сроками – год воздержания от спиртного, три года, а у кого и пять, аплодируют мне, ещё не закончившему курс лечения в наркодиспансере, за то, что я сегодня не пил, хотя в палате поддать и так было невозможно.

Новичок должен поведать историю своей жизни, а потом впереди идущие поделятся с ним своими.

Если у штатного психолога больницы я отказался от пересказа своей алкогольной автобиографии, то этим ребятам я сразу доверился. Красочно описал, как во время последнего запоя задумывался о самоубийстве, как ревел в три ручья, читая Сент-Экзюпери, и не скрыл от них ничего.

Они в свою очередь тоже рассказали, как многие опустились даже пониже меня. А потом, во время перекура обсуждали, кто ремонт своей машины, кто свои планы поехать в Италию на матч любимой футбольной команды, а кто просто делился радостью от того, что жена здорова, дети радуют.

Я не мог поверить, что все эти респектабельные господа в цивильной одежде, с топовыми гаджетами, любящие и любимые близкими, полные сил, энергии и творческого вдохновения, на самом деле, алкоголики. А ведь так оно и есть. Только что о себе рассказывали, придерживаясь, как положено в сообществе, неумолимой честности. Как валялись у мусорных баков, такие грязные, что к ним брезговали прикасаться даже собаки. Как попадали в полицию, бросаясь с кулаками на членов своей семьи. Или бегали от коллекторов, наделав по пьяни огромные долги.

Если они смогли, опустившись на дно, оттолкнуться от него и всплыть, то может быть, и у меня ещё не всё потеряно?

Мне определённо надо с этими ребятами держаться вместе. В любом деле сподручней вместе. Тем более, выбираться на свет Божий из затхлой канализации.

После собрания ведущий попросил тех, кто не очень спешит, немного подзадержаться и помочь расставить столы на место. Сам он тоже остался. Я помог ему, радуясь возможности хоть чуть-чуть размять мышцы в период полного отсутствия физической нагрузки.

А когда он уже, собираясь уходить, забрал со стула свой пиджак, я наконец набрался смелости и спросил:

– Николай, у вас… у тебя… (не сразу привык, что в АА выкать не принято) отчество, случайно, не Андреевич?

– Я тебя тоже сразу узнал, Лёша, – ответил дядя Коля, как я его мысленно называл.

Николай Андреевич был другом моего отца. Я общался с ним до пятнадцати лет, когда с уходом отца из семьи, мы с мамой перестали видеть и его друзей.

Постаревший, с проседью, лицом он был вполне узнаваем. Даже шкиперская бородка за столько лет не поменялась, только поседела вместе с головой.

С его стороны, задача узнать меня в лицо была сложнее. Когда наши пути разошлись, я был совсем юным подростком. А через полжизни выглядел совсем взрослым мужчиной. И ещё отрастил волосы ниже плеч, а в школе стригся коротко.

Я, конечно, в школьные годы был уже не младенец и замечал, что он пил. Но никак не догадался бы, что он алкоголик. Тем более, анонимный.

Один случай врезался мне в память, доставивший нам с мамой немало беспокойства. Почти 20 лет назад, кажется, году в 95-м.

Обычный выходной день, папа что-то чинил по дому, мама на кухне стряпала.

Вдруг раздались настойчивые звонки в дверь.

Это явно не продавцы Гербалайфа, которые тогда по квартирам ходили. Те так не настырничают.

Батя открывает, а на пороге стоит покачивающийся и икающий дядя Коля:

– Я забил болт на жену с дочкой и решил навестить старого друга с пузырём.

Пришлось пригласить войти, раз пришёл. Дабы не нарваться на реплики типа «Ты меня уважаешь?», а то и на его пудовые кулаки.

Вообще-то, папа не был пьяницей. За все годы моего детства он был крепко выпивши так редко, что по пальцам можно пересчитать. Но в тот раз он не учёл, что у дяди Коли в авоське не водка, а целая поллитровка популярного в девяностые спирта «Рояль». Весь вечер из кухни раздавались выкрики заплетающихся языков:

– Коля!

– Ваня!

– Андреич!

– Васильич!

И звон падающей на пол посуды.

Особо много, правда, не наломали, оставив кухню относительно целой.

Сильнее всего пострадал сам отец – на следующий день он мучился на работе с бодуна.

А мать повезла Николая домой на своей машине, потому что у нас в однокомнатной квартире его положить спать было негде, а отпускать идти домой пешком опасалась, чтобы не забрали в вытрезвитель.

Ну а я сильно переживал от страха, что ещё недостаточно взрослый и сильный, чтобы урезонить крупного мужика, если он начнёт бузить.

Но это был случай единичный. А вообще, дядя Коля был очень добрый, когда трезвый.

Последний раз я видел его 1 мая 99-го. Тогда, в честь моего дня рождения в конце апреля, он пригласил всю нашу семью порыбачить на его лодке. Мужики выпивали, но умеренно. Мать была за рулём. А я просто рыбу ловил. И выловил детёныша сома. Такого маленького, всего-то килограмм пять-шесть. Он должен был неминуемо уйти, порвав леску или даже сломав удилище. Но случилось чудо, снасти выдержали, и сом оказался на нашем обеденном столе.

Николай Андреевич ещё шутил, сколько мол под такую рыбину пивка надо. Но я и не думал, что он может столько выпить реально.

– Когда ты сказал, пересказывая историю своей жизни, – начал я, испытывая неловкость оттого, что приходится тыкать человеку много старше себя, – «В последние годы своего употребления я совсем забил болт на жену и дочь», я окончательно уверился, что ты – неожиданно появившийся из моего детства дядя Коля. Очень уж зацепил случай в 95-м, когда ты пришёл к нам домой пьяный в дупель и произнёс похожую фразу.

– Да уж, – вздохнул Николай, – много дров в употреблении наломал. Правда, последние восемь лет на жену и дочку не забиваю. Но девятый шаг до сих пор делаю. И им в том числе. А помнишь более приятный случай общения со мной? Когда вы с отцом рыбачили на моей лодке, и худенький пацанёнок подсёк здорового сома, как богатырь. Кстати, как поживает твой отец? Видитесь хоть иногда?

Вот тут мне стало стыдно по-настоящему. Последний раз я видел отца в январе 2010-го. Когда он был проездом в Петербурге, где я отдыхал. Но я тогда, как всегда в путешествиях, был пьян, и поэтому нахамил ему.

Дядя Коля напомнил про девятый шаг.

Я сразу подумал, и придерживаюсь этого мнения до сих пор, что не обязательно делать шаги строго последовательно. Только первый должен быть действительно первым, потому что без него другие немыслимы. Но нет такого жёсткого требования, что восьмой и девятый шаг должны обязательно быть после седьмого и обязательно перед десятым. Как появилась возможность отплатить близким добром за зло, причинённое по пьяни, помолился Богу, чтобы помог не стесняться, и вперёд. Не вижу никакого смысла откладывать – только зря время терять.

И сейчас у меня появилось сильное желание посмотреть полярный день летом или северное сияние во время полярной ночи в гостях у папы в Мурманске. Но в этом году выехать за пределы области не получится – мешают долги. Может быть в следующем, как говорится, если живы будем, и Господь сподобит.

А Николай, закончив разговор со мной, сел за руль относительно нового полноприводного джипа.

И это тот, кто в 90-е часто приходил к нам, дыша перегаром, чтобы занять у отца смешные суммы «до получки», а потом не отдавал, привирая будто бы зарплату задерживают.

В общем, я получил от собрания больше, чем ожидал. Хотел всего-то найти хотя бы пару-тройку новых друзей взамен пьющих. А нашёл место, где меня лучше всего понимают. Где все свои.

Вернувшись в отделение, я собрал в курилке тех, кто просил меня про общество рассказать, и принялся взахлёб живописать его, как панацею.

Слушатели смотрели на меня с недоверием. Не сказать, чтобы враждебно, но, скажем так, настороженно.

А Гоги скорчил недовольную гримасу и отмахнулся пренебрежительно:

– Не пойду я к этим анонимным алкашам. Трепачи они.

Я расстроился, что такой, в общем, неглупый парень, с ходу отвергает потрясающую возможность изменить жизнь к лучшему, и начал его уговаривать:

– Да ты хоть попробуй туда сходить. Не понравится – никто не будет заставлять остаться силой. А то ты как советские литературные критики: «Пастернака не читал, но осуждаю».

– Был я у них когда-то. Ничего нового для себя не узнал. Переливают из пустого в порожнее, – продолжил Гоги в своём пренебрежительном тоне.

Я удивился: что может в обществе анонимных не понравиться? Ну ладно, каждому своё. Дай Бог тебе, брат, обрести свой путь.

* * *

За два дня до моей выписки, к вечеру татарин всё-таки созрел до техобслуживания своего ноутбука моими руками.

Он действительно нуждался в техобслуживании.

Если операционка Windows 7 еле ворочалась на процессоре Core i5 с шестью гигами оперативки, то это уже по определению фигня нездоровая.

С такими тормозами чистил я его систему долго.

Да ещё и соединение с интернетом для скачивания полезных утилит было через 3G-модем, черепашьими темпами.

В общем, чифирь мы заваривали не один раз, пока я сделал ему всё, что было необходимо.

Когда работа наконец-то была закончена, уже давно перевалило за полночь.

Даже Тимоха уже перестал пялиться в youtube и лёг спать.

Я захотел сходить в умывальник перекурить, чтобы снять напряжение мозга.

Но когда взял в палате сигареты и уже направился по коридору к нему, там ожидал сюрприз.

Внезапно оттуда раздалась разухабистая панк-рок песня на полной громкости динамика телефона. И этому динамику подпевал ещё громче визгливый женский голос, специально выбиваясь из ритма.

Так что даже выполз на шум из своей каморки очнувшийся от принятых на ночь колёс дежурный доктор Серёга.

Сначала он хотел было наказать столь дерзкого пациента, совсем потерявшего берега.

Но смягчился, увидев, что хулиганит не кто иной, как всеобщая любимица отделения.

– Оль, имей совесть, кругом люди спят, – зевнул устало доктор в подтверждение своих слов.

Оля улыбнулась ему в ответ, прочирикала припев и показала пальцами «козу», но всё-таки убавила громкость динамика наполовину.

А когда я всё-таки дошёл туда, а Серёга уполз обратно спать, дослушала песню до конца и выключила плеер совсем.

Она сидела прямо на кафельном полу. На ней был халат, который не давал замёрзнуть её бёдрам. Но от сидячей позы он задрался вверх, почти полностью обнажив ляжки и подставив их ветру из форточки, который майской ночью был довольно прохладный.

Но девушка не мёрзла, а спокойно курила сигарету, картинно пуская дым колечками.

Я хотел пригласить её на общество анонимных алкоголиков, но не знал, как сформулировать приглашение. И не придумал ничего лучше, как также сесть на пол своими штанами рядом и тоже закурить.

Так мы и пускали дым вдвоём, молча.

Докурив одну сигарету, она решила дать мне знак, что не хочет расходиться, и сразу закурила другую. Я закуривать вторую сигарету не стал и просто смотрел на неё, не решаясь заговорить. Она первая заговорила:

– Лёха, о чём ты думаешь?

Я думал о многом, случайно оказываясь рядом с ней. И прежде всего о том, что жизнь несправедлива, потому что у неё кольцо на пальце. Появившееся до знакомства со мной. И ответил грубо. Классический пример на тему «Не твоя, вот и бесишься».

– О том, что такая красотка здесь забыла. Ладно я – безотцовщина конца девяностых. «Мама – анархия, папа – стакан портвейна». Но ты – замужем за крутым. Можешь всю жизнь пинать воздух и жить припеваючи. А можешь пойти в фундаментальную науку и толкать прогресс за бесплатно. Дети бедных, вот, хоть застрелись, фундаментальную науку двигать не могут. Потому что за это не платят, а кушать хочется каждый день. И спиваются от беспросветной нужды, потому что если не снимать стресс, чокнуться можно от неуверенности в завтрашнем дне. Но крутым-то на фига употреблять алкоголь и наркотики? С жиру бесятся.

– Ах так! – рассердилась моя собеседница не на шутку, – мажорка, говоришь, которая сходит с ума оттого, что ей нечего больше хотеть?

Она вскочила, и я испугался, что через секунду убежит в слезах. Но не на ту напал. Она снова села, переменив позу на более удобную для длительного рассказа, и продолжила более спокойным тоном:

– Слухай сюды.

* * *

Автобиография Ольги, от первого лица

Всё началось, когда мне было только тринадцать. Первой весной в новом веке для меня закончилась детская сказка, и суровая реальность с размаху приложила меня мордой об асфальт.

Я тогда жила на хуторе между Славском и Советском, с родителями. Папа служил в погранвойсках на Немане. Каждое утро он отвозил меня в школу на машине, а потом ехал к своему эллингу и ходил по реке на патрульном катере, контрабандистов ловил.

Работа нервная, случаются и перестрелки. И однажды он сорвался. Преследуя одну быстроходную лодку, когда уже было понятно, что её не догнать, вместо того чтобы отпустить и забыть, он взял и пальнул в неё три раза. Два выстрела улетели в молоко, а вот третий попал рулевому в башку.

А он сыном депутата областной думы оказался. Засудили отца даже не по 108-й статье уголовного кодекса, а сразу по 105-й. Десять лет строгача. Но он и двух не выдержал. Второй зимой на зоне загнулся от скоротечной чахотки.

А мне пришлось ходить до школы и обратно по пять километров пешком, как Сергей Есенин. У мамы не было водительских прав. Да и вообще, машину пришлось продать. В местной глуши нормальной работы нет, чтобы ей содержать нас обеих.

Я сама с 14 лет на консервный комбинат пошла, рыбу чистить.

А мать с горя стала попивать. Сначала пьянела в усмерть от двух-трёх бокалов некрепкого вина. Но уже через год ей двух бутылок водки было мало. Пропивала зарплату, и свою, и мою.

Но она нашла более прибыльный заработок.

Леса в тех местах красивые. И полны дичи. И мать придумала сдавать под гостиницу наш дом в сезон охоты, когда на задворки области приезжали из города местные олигархи и их сыновья, зверя браконьерствовать.

Нам с ней в те дни приходилось переселяться во флигель.

И готовить гостям жрачку, обстирывать их шмотки, убирать срач, который они устраивали на охотничьих пьянках.

Точнее, заниматься этим приходилось, в основном, мне. Мать, получив аванс, как правило, сразу уходила в загул. Валялась без памяти, а то и вообще отсутствовала, ночуя у очередного любовника.

Тяжёлая была работа. И унизительная. Высокие гости постоянно ругались на молоденькую горничную – трудно было угодить на богатых торгашей и крутых бандюков.

Но училась я хорошо. По естественным наукам, конечно, похуже – с тройки на четвёрку перебивалась. Но по гуманитарным одни пятёрки были. Особенно любила английский язык. Доходило даже до смешного, когда я в девятом классе поправляла делавшего ошибки учителя, устроившегося в сельскую школу только чтобы откосить от армии.

Я мечтала закончить все одиннадцать классов и поступить в университет, на факультет лингвистики.

Но к концу девятого класса изнурительный труд и беспросветная нищета окончательно задолбали, и как меня ни уговаривали учителя остаться в школе, я забрала аттестат и поехала поступать в калининградский колледж.

На повара учиться пошла. Готовить умею и люблю. А там и кормёжка халявная, и стипендия какая-никакая, и подзаработать в крупном городе сможет даже малолетка из общаги, если есть голова на плечах, и руки тоже из плеч растут.

Сначала думала пять дней в неделю жить в общежитии, а на выходные домой приезжать, помогать маме. Она ведь такая беспомощная в запое была, что непонятно, кто из нас мама, а кто ребёнок.

Но 1 ноября 2003 года я покинула отчий дом навсегда.

Когда я вечером 31 октября приехала, как обычно, из города, у входа уже стоял японский джип – охотники. Я вздохнула, переоделась во флигеле, и пошла им прислуживать. Это были сыновья каких-то больших политических шишек. Может быть, даже из той же светской тусовки, что и тот, кого подстрелил папа.

И я не сразу поняла, почему мать на меня так странно смотрела весь вечер. И почему эти мальчики-мажоры так и норовят потрогать меня за выступающие части тела.

Только когда меня запихнули в этот джип силой, я поняла, что они хотят, но было поздно.

Отвезли меня на какую-то турбазу на отшибе, и там… ну ты понял. Одному из них я успела садануть пяткой по наглой зажравшейся морде. Но силы были не равны. А когда им наскучило тыкать членами в ревущую девчонку, привезли на ближайший перекрёсток и выкинули из машины, даже до дома не добросили.

Не помню, какими козьими тропами к родному хутору пробиралась среди ночи. А там выяснилось, что это родная мать меня им и продала. Девственницу им, видите ли, захотелось. За деньги продала родную дочь. Как вещь. И заплатили-то гроши. Не больше, чем дальнобойщики платят сучкам, стоящим на Дзержинке. Мамке всего-то на неделю пьянки хватило.

До утра я проплакала, а потом покидала в рюкзак самое необходимое, и свалила в город насовсем. Мать я больше ни разу не видела. Сейчас жалею, что так долго не могла проглотить обиду. Когда я уже взрослой была, в 2010-м, на работе бабы сплетничали:

– У Ольги мать умерла в Славском районе, а она даже на похороны не поехала. Вот стерва бесчувственная.

А я туда поехала только чтобы вступить в права наследования и продать опустевший дом. И когда я зашла в него и увидела, до какого жалкого состояния мама под конец жизни опустилась, только тогда я нашла в себе силы её простить.

Но было поздно.

В её памяти я навсегда осталась с перекошенным от ненависти лицом, захлёбывающаяся в истерике у калитки:

– Я больше к тебе никогда не вернусь, сучка ты крашеная!

Алкоголь притупляет чувство вины, и она, даже догадываясь, насколько подло поступила со мной, ещё возражать пыталась:

– Я тебя кормила, я тебя растила, а ты… А ты без меня пропадёшь!

На что я ответила:

– Хоть выживу, хоть подохну – мне уже по барабану, лишь бы подальше от тебя!

Развернулась и пошла. Даже не взяла денег на автобус. Вышла на федеральную трассу и доехала автостопом. Что сделают мне дальнобойщики? Изнасилуют? Так мне уже нечего терять.

До этого дня я брезговала пробовать алкоголь, когда мне предлагали в школе и на работе. Видела непотребное состояние пьющей матери и боялась стать такой же. Но тогда я впервые в жизни с подружками в общаге напилась. Как сейчас помню, пили портвейн 72-й. Первая рюмка в жизни и первая сигарета придали мне такое нужное тогда чувство лёгкости и расслабленности. Всё стало одновременно по плечу и по фигу.

Но в колледже я нечасто пила. Выживать надо было. Девчонки в общаге помогали. Я за них стирала, убирала, в общем помогала по хозяйству. А они давали, кто хавчик, кто шмотки поношенные, а кто и наличку, сколько могли.

А когда мне стукнуло шестнадцать, на хлебозавод в ночные смены пошла. Не на Галицкого, а на Вагоностроительную. Туда подальше от общаги было добираться. Но на Галицкого устраивали по закону и никогда бы не взяли малолетку в ночные смены. А там частное предприятие, чёрный нал без контракта.

В общем, как-то выжила.

А в восемнадцать закончила колледж.

Но работать поваром не пошла.

Хоть и были неплохие предложения от хороших кафе.

Но мне больше нравился английский язык, и я всё-таки в университет поступила.

На вечернее отделение. Можно было и на заочное, чтобы найти работу было полегче. Но там не дают место в общежитии, а снимать квартиру дорого.

На первом курсе оставалась на хлебозаводе, только в дневные смены перевелась. А на втором устроилась в бюро переводов.

Вот тогда я стала налегать на стакан, когда денег завелось много. И это был уже не портвейн, а более крепкие напитки. Как у Булгакова:

– Это водка?

– Вы что, думаете, что я могу предложить даме водки? Это чистый спирт.

И был повод забухать.

Бог не обделил меня внешними данными.

Но, словно в насмешку над сильным полом с его стороны, красивая девушка была абсолютно недоступна. После насилия я мужские прикосновения на дух не переносила.

Помню, в семнадцать лет была у меня халтурка летом во время отпуска на заводе – воспитателем в детском лагере у моря.

Мы с девчонками сбежали с ночного дежурства и пошли на дискотеку в дом культуры в Пионерске. Кернули перед этим, естественно. Там с пацанами познакомились. Они нас угостили выпивкой и пошли вдоль моря в лагерь провожать.

Все бабы, как бабы – по дороге спьяну целовались взасос с кавалерами на первом свидании. Даже постанывали от удовольствия. А парни мурлыкали, как сытые коты. А мой шёл как побитый щенок, разочарованный и пристыженный. Он не хватал меня за грудь – просто попытался обнять за талию. А я ему сгоряча оплеуху залепила. Всем нормальные тёлки достались, а ему Лёлька-недотрога.

И ведь хотелось мужской ласки, а как дойдёт до дела – не могу.

И дойдя до лагеря, я тут же вылакала залпом одну из заначек спиртного с горя.

Но это ещё не всё.

Угадайте, кто с утра готовил детишкам завтрак?

Оля, конечно.

Подруги лежали пластом и сопли на кулак мотали: «Мне фигово», «Мне хреново». Пришлось мне похмелиться винишком и взять работу на себя.

В общем, было весело.

Но самое зажигательное веселье началось на третьем курсе.

Такая безумная идея могла родиться у нас в голове только по пьяни.

Мы тогда тусовались тесной компанией панков и металлистов из общежития. И первого сентября пошли отрываться на Вагонку. У меня даже фотка осталась, сделанная после того концерта. Трое парней, в коже с ног до головы. И девка, пониже их ростом, но боевая. В джинсовой рубашке, с улыбкой до ушей и с козой на пальцах правой руки.

Так вот, когда мы после концерта шарились по городу с пивом, то вышли на улицу Кутузова. А там сплошь особняки, самые элитные. В которых ещё в Кёнигсберге жило немецкое дворянство. А сейчас русская буржуазия.

По краю улицы ехал велосипедист. Спокойно ехал, никого не трогая. И вдруг, из ворот одного из особняков выруливает БМВ кабриолет. И сидит в нём прикинутый мажор с гламурной подружкой. И прикопался водитель бэхи к этому велосипедисту, стал прижимать его, на тротуар вытеснять. А бордюр там высокий. Упал велосипедист. Погнул колёса и, по-моему, даже сломал руку. По крайней мере, когда мы с ребятами подняли его с земли, одной рукой он велосипед катить пытался, а вторая висела, как плеть. А из открытой машины я своим чутким слухом уловила, как подружка спрашивает крутого:

– Зачем ты это сделал?

А он ей отвечает, как ни в чём ни бывало:

– Скучно стало, вот и прикольнулся.

Вот ведь гнида! Не он, гадёныш, будет чинить единственный велосипед в семье на свои кровные. Не ему перебиваться с хлеба на квас из-за перелома руки, потому что зарплата сдельная и не очень официальная. Не ему выкидывать любимую одежду, потому что она от падения так извалялась в грязи, что не отстирается.

Для таких, как он, люди – расходный материал. Причём, наименее ценный.

В общем, проводив бедолагу домой и выпив ещё, чтобы успокоить нервы, мы посовещались и решили: хватит языком на кухне чесать – пора действовать.

В ближайшие дни мы обходили по городу тусовки молодых панков и рокеров, и нашли пару десятков отчаянных сорвиголов обоих полов, что выразили готовность восстанавливать справедливость прямым методом, с помощью грубой силы.

Мы нападали на богатые особняки по ночам. Внезапно. Людей не убивали, только громили роскошное имущество, которым хозяева так гордились. И при этом кричали: «Да здравствует революция! Да здравствует социализм!», да распевали коммунистические песни. И, напугав всех вокруг до усрачки, быстро сваливали, пока ментовка не приехала.

На улицу Демьяна Бедного, где служебное жильё губернатора и охрана соответствующая, естественно, не совались. На Кутузова, где жил самодур, сбивший велосипедиста, тоже отомстить была кишка тонка. Выбирали менее защищённые места, куда можно ударить и избежать ареста. Малое Исаково, Северная гора, Лермонтовский посёлок.

Довольно долго нам везло.

Я даже успела сдружиться с боевыми товарищами. Массовка часто менялась. Но костяк оставался тот же – я и трое металлистов с концерта, Санька, Венька и Федька. Мы даже прикалывались, что делаем то же, что и хунвейбины, поэтому нас уместно называть «банда четырёх».

Санька с Венькой были бойцами, занимались борьбой и боксом. Фёдор, типичный ботаник-очкарик, был наш мозг. С ходу определял, где есть сигнализация и видеонаблюдение, а где нет. И когда мы уже окончательно оборзели и стали нападать на дома совсем крутых тузов, оборудованные системой безопасности, он безошибочно определял, где и как их отключить.

Говорят, дружбы между мужчиной и женщиной не бывает. Но что мне было делать? Есть такая поговорка: «Не можешь любить – сиди дружи». Я не могла, и мы с моими соратниками были настоящими друзьями. Я их так за глаза и называла – мои кенты.

И поначалу ничто не предвещало беды. Но Федя оказался сильный духом, хоть и слабый телом.

Однажды он подошёл ко мне после похода на дело и сказал:

– Классно ты цепью махала. Научи своим приёмам.

И я стала учить. А он неспроста на тренировки набивался – стал ко мне подкатывать, как к женщине. Ох и настырный оказался. Несколько раз получал зуботычины, а иногда и в солнечное сплетение. Но не отстал. Постепенно мою чувственность пробудил. Такой нежный был, деликатный. И в конце концов, я ему отдалась. Это был мой первый секс по взаимной любви.

Но наша любовь длилась очень недолго.

Рано или поздно мы спалились. Не успели удрать, пока приехал хозяин дома с охранниками из ЧОПа.

Точнее, пацаны успели удрать. А я, как капитан, покидающий судно последним, прикрывала их отход. Санька с Венькой перемахнули через забор. Федя не хотел меня бросать – умереть готов был за меня, не наигрался в рыцарей в детстве, дебил влюблённый. Но я сама ему приказала: «Беги, я их задержу!» и запрыгнула на забор последней. Вроде бы всё удалось, но я надела панковские джинсы с дырками. Дура! Этими дырками и зацепилась за детали художественной ковки. Секундной задержки оказалось достаточно, чтобы охранники сняли меня с забора.

Били жестоко. Сильнее всех старался хозяин дома. И насмерть бы забили, если б не чудо. Как в голливудских сказках, хозяин соседнего особняка вышел на шум с ружьём, выстрелил в воздух и приказал, чтобы здоровенные жлобы перестали дубасить слабую женщину.

Пришлось тому бандиту, что разгромленным домом владел, мстить мне по закону, а не по беспределу. Подал он на меня заявление в милицию. Я могла бы бежать, если бы было, куда. Но мне бежать было некуда. На следующий день взяли меня менты прямо в универе.

Но мне опять свезло. Дядька тот с ружьём, что меня у охранников отбил, преуспевающий адвокат оказался. Честный адвокат, правильный. Верующий очень. И стал защищать меня на суде. Бесплатно. Как он сам сказал, помогать обездоленным – дело богоугодное.

Отпустить меня под подписку о невыезде, правда, не получилось. Очень уж крутым авторитетом был сосед адвоката, которому я насолила. Пришлось посидеть в СИЗО чуть больше месяца. Там тоже дубасили на допросах. Не так жестоко, как охранники, но больно. Никого не сдала. А на воле кенты об этом не знали. И залегли на дно, кто как мог.

Федька, вообще, перебздел. Отчислился из универа и, воспользовавшись осенним призывом, сдристнул в армию. Написал рапорт, что добровольно хочет в Североморск отправиться – подальше отсюда. Отслужив год на срочной, остался на контрактной службе. Стал мичманом. Потом закончил офицерские курсы. Сейчас он лейтенант. Жена и ребёнок есть. Раньше мы изредка общались по скайпу, потом перестали, чтоб жена не ревновала.

Суд состоялся в конце ноября. Антон Дмитриевич (так звали адвоката) не зря получал от братвы такие колоссальные бабки, что на элитный особняк хватило. Прокурор требовал наказания за разбой, покушение на убийство и даже терроризм. Потерпевший орал, как потерпевший. А адвокат, беззлобно и спокойно, никаких эмоций – только факты, доказал, что ещё непонятно, кто кого покушался убить. И остались на мне только статьи за хулиганство и вандализм. Дали год условно, с испытательным сроком два года. Условная судимость – тоже судимость, и жизнь с ней не сахар. Ежемесячно отмечаться у участкового, никаких приводов в вытрезвитель, и всё такое. Но мне хотя бы удалось избежать зоны.

Потерпевший напоследок пытался отомстить, заставив ректора университета отчислить меня, с помощью связей в министерстве образования. Но мне и тут подфартило. Антон Дмитриевич оказался хорошим другом самого ректора. И я продолжила учиться. Только пришлось в пожарном порядке навёрстывать учебный план, ведь я пропустила больше месяца. И первое время ходить на занятия в тёмных очках, хотя на улицах и так было темно – чтобы не смущать студентов и преподавателей тем, как мне разукрасили физиономию в тюряге.

Что смотришь на мои руки? А, хочешь знать, не в тюряге ли мне наколки набили. Нет, это было незадолго до этого. Федя. Он ещё и художник. Рисует классно. И татухи делает не хуже. На правой руке сделал мне имя, а на левом плече наколол мою сущность, дикую кошку. Хороший парень. Был.

Короче, я осталась в универе. Но с работы меня выгнали. Директор ещё издевательски глумился, мол, лидеру красных бригад уместнее переводить цитатник Мао с китайского, чем переводить на английский язык договоры с иностранными капиталистами.

Не знаю, где бы я стала искать новую работу во время кризиса девятого года. Но Антон Дмитриевич взял меня в свою адвокатскую контору. Секретарь-делопроизводитель со знанием английского на дороге не валяется.

Хочешь спросить, не пришлось ли мне отрабатывать его милосердие натурой? Ни в коем случае. Как я уже говорила, он верующий был, очень. Сынок его Денис, твоего возраста, приставать пытался. Но получил от меня жёсткий отпор. До поры, до времени.

В одиннадцатом году я закончила универ. И уже задумывалась о том, чтобы сменить работу, к которой меня уже ничто не привязывало. Но перед новым двенадцатым годом, на новогоднем корпоративе, я Денису всё-таки дала. Зачем? Выпили, вот и дала.

А он вовремя не вынул, и случился залёт. Его отец заставил нас официально оформить отношения, по своим религиозным соображениям. Денис был против, но отец настоял. А у меня не было других вариантов – безработная мать-одиночка никому не нужна.

Жить бок о бок с нелюбимым человеком, само по себе – адская пытка. А беременные, так вообще, летят с катушек.

Я пила, как лошадь, пока ждала ребёнка. И когда, имея семь месяцев беременности, уже оформляла декрет, мой организм распорядился по-своему, и декрета не получилось.

Роды мои были преждевременными. И сразу после, врачи унесли младенчика в бокс. Восемь дней я сцеживала молоко, ждала и надеялась, что они принесут его обратно. Не принесли – мой сын умер.

Тогда мне вообще башню снесло. И кроме бухла, я стала баловаться и более тяжёлыми веществами.

Попробовала наркотики я уже давно. Блатные в тюрьме приучили. Но когда стала матерью мёртвого ребёнка, начала нюхать фен конкретно.

Бывали и периоды просветления. Когда я бежала в церковь, не чуя ног. Молилась там на коленях часами. Домой приглашала священников и монахов. Раздражая Дениса, ведь он – ярый атеист.

Но вскоре всё возвращалось на круги своя – к выпивке и амфетамину.

Денис хотел развестись, раз ребёнок нас больше не связывал. Но Антон Дмитриевич был упёртый как баобаб: живите вместе, рожайте мне внуков, и никаких гвоздей.

А я не хотела снова беременеть. И сейчас не хочу. Боюсь панически: а вдруг повторится выкидыш? Дважды я этого не переживу – руки на себя наложу с гарантией.

В августе прошлого года Антон Дмитриевич умер от сердечного приступа.

Унаследовав папину контору, Денис заставил меня уйти с работы. Несолидно хозяину быть женатым на секретутке.

Мне и раньше было с ним тоскливо. А быть круглосуточно запертой в четырёх стенах – невыносимо, хоть волком вой.

Единственной отдушиной для меня стала музыка.

Я научилась играть на гитаре ещё в колледже.

И в универе подрабатывала пением в ночных клубах.

Потом на некоторое время оставила это дело.

Но, уйдя с работы, решила тряхнуть стариной.

Денис пытался меня отговаривать. Запирать пытался. Даже приставлял охрану. Ха-ха три раза. Я сбегала через забор, как в 2009-м, и на ночь становилась артисткой. И от этого ловила кайф. А ещё ловила кайф от легко доступных в богемной среде алкоголя и наркотиков.

А муж, став собственником среднего бизнеса, и меня стал воспринимать, как свою собственность.

Он и раньше-то меня особо вниманием не баловал. Сколько я ни пыталась пробудить в нём хотя бы бледную тень каких-нибудь чувств, он смотрел на меня холодно и свысока. Я для него не более, чем вещь. Игрушка из живого человека – лучшее развлечение для барина после отмены крепостного права.

Как-то раз, когда в нашем доме собралась тусовка таких же высокомерных мажоров, как он, и им захорошело от армянского коньяка, он позвал меня к ним, чего обычно не делал, дал гитару и попросил поиграть. Хотел, чтобы я развлекала гостей на дружеской пирушке, как безработный актёришка.

Но не на ту напал. Сначала я, вроде как, пошла у них на поводу и начала играть перебором мелодичный романс. А потом как рубану могучие аккорды, да как заору на весь роскошный особняк:

Отречёмся от старого мира,

Отряхнём его прах с наших ног.

Нам враждебны златые кумиры,

Ненавистен нам царский чертог!

Видел бы ты, какой дикий животный страх появился в глазах самодовольных нуворишей.

Но суть не в этом.

А в том, что он не только меня в грош ни ставил, но ещё и изменял мне почти что открыто.

Он думал, я дура деревенская, и не подозреваю, что он любовниц меняет, как перчатки. А моя женская интуиция очень даже подозревала. И однажды моё терпение лопнуло. Когда он притащился с очередной пассией в кабак, и так случайно совпало, что именно в тот, где я пела вечером шестого числа, я психанула спьяну и ударила его гитарой по голове. За что он и закрыл меня здесь. Чтоб не мешала ему наслаждаться жизнью.

Развестись он хочет. Напугал ежа голой ж**ой!

Мне не привыкать тикать с дому с одним рюкзаком.

Только сейчас я уже не маленькая перепуганная девочка, а зрелая тётка, с богатым жизненным опытом.

Выживу как-нибудь, если чё.

* * *

На последних фразах Ольга снова повысила голос:

– Так что, ещё надо разобраться, кто из нас больше хлебнул по жизни говнеца пол-литровыми черпаками. Маменькин сынок! Всю жизнь под юбкой, как у Бога за пазухой. Да ещё и жалуется, как его судьба потрепала. Да если бы тебе выпала хотя бы половина того, что выпало мне, ты бы как минимум два раза повесился и три раза спился! Теперь получил ответ на твой вопрос, что задал мне позавчера – в смысле, почему девушки называют мужчин мальчиками? Да потому что нам такие инфантильные мальчики и попадаются – ищут мамочку, которая будет нянчить их величества. Настоящих мужчин днём с огнём…

Она была в гневе ещё прекрасней, чем в спокойном состоянии. Я смотрел, словно зачарованный, как фурия с растрёпанными волосами закончила свою речь, развернулась и картинно вильнув бёдрами, скрылась в своей палате. А потом курил сигарету, сосредоточившись взглядом на напольных плитках в коридоре, по которым только что ступали её упругие ноги. Даже не замечая, что короткая майская ночь заканчивается, и за окном уже заметно брезжит рассвет.

И только выкинув окурок, сообразил, что забыл то, зачем с ней и заговорил – пригласить её на общество анонимных алкоголиков.

* * *

В предпоследний день моего пребывания в больнице, кое-как очухавшись к завтраку, после него я задался целью всё-таки дочитать собрание сочинений Экзюпери. А то после выписки придётся навёрстывать упущенное на работе, и мне станет явно не до чтения художественной литературы. Несмотря на то, что в процессе чтения после бессонной ночи я несколько раз на короткое время засыпал, мне удалось осилить весь этот сборник, закончив буквально за считанные минуты до того, как настало время идти на собрание общества анонимных алкоголиков.

Николай, как и в прошлый раз, спросил:

– Есть ли те, кто присутствует на собрании впервые?

И в этот раз я уже не поднял руки.

Я уже не новичок. Я для них уже свой.

Мне многое хотелось рассказать этим людям, большинство из которых мне сразу понравилось. И к тому же, преимущественное право высказывания предоставляется тем, чьё воздержание от принятия спиртного менее одного месяца. Как говорил полушутя дядя Коля, «пользуйтесь своим правом – оно скоро закончится».

Но он следил за тем, чтобы собрание выздоравливающих алкоголиков с целью исцеления от пьянства не превращалось в банальное перечисление фактов, как алкоголики мелко хулиганили по пьяни. «Опытом употребления здесь может поделиться каждый. Но гораздо ценнее делиться опытом выздоровления» – его слова. А ещё напоминал, что следует согласовывать свои высказывания с программой «12 шагов».

Опыта выздоровления у меня тогда пока ещё не было, и я больше слушал людей с приличными сроками трезвости, так называемых впереди идущих. И всё больше восхищался Николаем и его манерой вести собрание.

Со своей шкиперской бородкой, сидя в своём председательском президиуме и высказывая фразы, направляющие собрание в нужное русло, он напоминал капитана корабля на мостике, наставляющего моряков, как вести судно, чтобы оно не утонуло, но пришло целым и невредимым к спасительной гавани.

Я так и представлял, что под нами простирался океан, где бушевали огромные волны. А дядя Коля вещает, пытаясь перекричать шторм:

– Ну что, матросы? Сдюжим провести наше судёнышко через бурное житейское море к трезвым и счастливым райским берегам?

А матросы, что уже устали от тяжёлых трудов в постоянной борьбе со стихией, но воспряли, едва заслышав вдохновенное напутствие капитана, хором, громко и чётко отвечают:

– Проведём, товарищ капитан. Можете на нас положиться.

На собрании не дают советов. Но впереди идущие, не имея конкретной цели помочь конкретным советом лично мне, дали мне именно то, что мне было нужно. В дальнейшем я стал часто замечать, что когда меня угнетает какая-то проблема, и я, гоняя её в своей беспокойной башке, с этими мыслями прихожу на собрание, кто-то да обязательно поднимет тему, в ходе обсуждения которой я получу ответ на тот самый мучающий меня вопрос. А тогда мне это было в диковинку. Я удивился, что так удачно совпало, и поблагодарил Бога за то, что он свёл меня с анонимными.

Вернувшись в палату, я ощутил, что не имею, как в первый раз, такого острого желания проповедовать свои новые взгляды всем подряд. Дай Бог всем активно употребляющим алкоголикам со временем прийти в анонимные. Особенно тем, у кого дело уже дошло до госпитализации в наркологический стационар. Но насильно мил не будешь. И в проповеди каких-либо новых идей, пусть даже самых хороших и правильных, следует во главу угла ставить принцип «Не навреди».

А ещё, побывав на группе, где люди занимаются тем, что удовлетворяют свою потребность по чувствам выговориться, я понял, насколько важно человеку иметь возможность просто выговориться хоть кому-нибудь. Как важно сбросить избыток давления внутри кипящего котла, чтобы он не взорвался, так важно и облегчить свою душу от лишних мыслей, прежде чем голова взорвётся от их давления.

Вот что означал нелогичный поступок Ольги, включившей музыку поздно ночью. Это очень даже логичный поступок. Точнее, крик души: «Ну подойди же ко мне, кто-нибудь, хоть одна живая душа, выслушай меня, я не могу больше держать внутри себя всё это!»

И мне было приятно, что именно я оказался рядом и смог помочь страдающей девушке хоть чем-нибудь.

И я перестал переживать, что забыл пригласить её на группу анонимных.

Потому что услышал ещё одну мысль от впереди идущих. Точкой отсчёта, с которой общество анонимных алкоголиков берёт своё начало, считается тот прецедент, когда бизнесмен Билл, пытавшийся бросить пить, вместо того, чтобы пойти в бар, пошёл к такому же бывшему пьянице, доктору Бобу, что тоже из последних сил пытался воздерживаться от выпивки. Выходит, что когда два выздоравливающих алкоголика обмениваются своими мыслями – это уже получается маленькая группа. Что, фактически, прошлой ночью у нас с Ольгой и было.

Ей было полезно раскрыть мне свою автобиографию во всех подробностях, вскрыть эмоциональный гнойник, чтобы он перестал отравлять ей душу.

Но и мне беседа с ней была полезна. Она помогла мне вернуть волю к жизни. Если маленькая беззащитная девочка прошла через такое и не отчаялась, то уж мне-то сам Бог велел помалкивать в тряпочку, когда захочется роптать на него, иначе будет стыдно показать себя слабее слабого пола.

И, радуясь тому, что сам того не желая, оказался полезен другому человеку, даже когда фактически ничего не делал, я смог заснуть спокойно.

* * *

Что дальше? – была первая мысль, когда я открыл глаза и вспомнил, что сегодня день выписки, – дом-работа-дом? Или найдётся способ жить более интересно?

Не трудно бросить пить – трудно научиться жить трезво.

Но взгрустнулось мне не поэтому. Я по натуре общительный, и успел за несколько дней скорешиться с некоторыми ребятами. Так что, когда на обходе врачей заместитель главного врача по больнице отдал распоряжение нашему зав. отделением готовить меня к выписке, пришлось вспоминать уже основательно подзабытое слово – ностальгия.

Впрочем, я сюда ещё вернусь, и не раз. Только не в качестве пациента. Двух собраний анонимных алкоголиков оказалось достаточно, чтобы я твёрдо решил продолжить их посещать, когда окажусь на гражданке. И с нетерпением предвкушал, когда наступит понедельник, на который следующее собрание назначено. Конечно, там также будут пациенты из отделения и из ребцентра. А я зайду туда в новом качестве. Зайду через ворота диспансера извне. Для диспансера я уже буду посторонний. Я на воле. Кайф!

Было любопытно, придёт ли мать забирать меня, как за другими пациентами приходили их родственники. Никакого страха перед самостоятельным возвращением домой через полгорода. Никакой обиды на мать, если она не сочтёт это нужным. Просто любопытно. Мне казалось, что после того как мать за весь курс лечения ни разу не посетила меня с передачами, она и сейчас дома останется. Но я ошибся.

Мама пошла в кабинет зав. отделением оформлять документы. А я, сдав постель дежурной сестре, остался ждать в коридоре, когда они меня позовут. В кресле перед телевизором, который сейчас был выключен, сидела Ольга и думала о чём-то своём.

– Дай мне книжку, – обратилась она ко мне.

– Какую? – не сразу сообразил я, о чём речь.

– Ту, которую ты читал весь день вчера, – ответила она, – я хотела взять её из твоей палаты ещё вчера вечером, но ты ушёл на собрание, а потом я забыла.

– А ты успеешь её прочесть? – усомнился я, вспомнив, насколько велик объём издания Экзюпери, когда взял его в руки, чтобы передать ей – когда тебя выписывают?

– В понедельник. Думаю, что времени достаточно, – она общалась со мной вполне дружелюбно. Словно и не было разговора на повышенных тонах позапрошлой ночью. Как и бывает у эмоциональных личностей, она может взорваться, но не способна обижаться подолгу – быстро вспыхивает и быстро отходит.

Я понимал, что с минуты на минуту оформление выписки будет закончено, и я, скорей всего, уже никогда не увижу эту девчонку, что определённо мне понравилась. И как женщина, и как личность. Мой ум судорожно пытался вспоминать, что бы ещё высказать, недосказанное за все дни пребывания в соседних палатах.

– И что будешь делать на гражданке? Снова убегать из роскошного дома богатого мужа, чтобы петь в ночных клубах?

– В ребик на месяц пойду. Надо бы ещё здесь подзадержаться, привести в порядок свой чердак. Ты сам видел недавно, как у меня крышу сносит. «Едет крыша не спеша, тихо шифером шурша».

– И это ты называешь тихо? По-моему, там в умывальнике было очень даже громко, – усмехнулся я, мысленно довольный, что за время лечения не утратил свой коронный чёрный юмор. И полюбовался, как она мне в ответ тоже улыбнулась:

– Тем более. Сам ответил, зачем мне это надо.

Я пытался найти что-то важное, что должен ей сказать, но путался в словах, и поэтому нёс всякую ахинею:

– Ты извини, если чё – я подглядывал в твою анкету в понедельник у психолога. Ольга Владимировна Краснова. Из-за фамилии красишь волосы в ярко красный цвет?

– Ага, – шуткой на шутку ответила девушка с яркими волосами, – в девичестве была Белова и красилась в жуткий блонд.

– И тебе нравится, когда тебя называют, как наколото на руке, Лёля?

– Федя, что набил это на руке, называл именно так. Но мне больше нравится производное от имени слово Оля-ля.

Замечательная девушка. Во всех смыслах. И красотой не обделил Господь. И голос такое звучное меццо-сопрано – заслушаешься. Весёлая, жизнерадостная, добрая, справедливая, обожает рок-н-ролл, английский язык, хорошую литературу. С ней можно беседовать о науке, искусстве, политике. Можно советоваться по жизни, доверяя личные проблемы, как старому доброму другу. Но всю эту бочку мёда портит всего одна ложка дёгтя. В общении с ней можно всё, кроме того, что мне хочется сильнее всего. За ней нельзя было приударить, как за женщиной. Кольцо на её пальце не оставляло никаких лазеек: табу. Правда, она упоминала, что муж то и дело порывается с ней развестись. Но неизвестно, когда он на это решится, и решится ли вообще. А если это и произойдёт, то к такой красавице и умнице сразу женихи в очередь выстроятся. За ней, наверно, и сейчас ребята табуном увиваются. И непростые ребята, учитывая окружение её мужа из бизнесменов и уголовных авторитетов. Не-е, зелен виноград. Господь показал мне мельком мой идеал. И тут же отнял – недостоин.

В эту минуту моя мать вышла из кабинета зав. отделением, села на стул в коридоре и пригласила меня присесть рядом с ней.

– Как самочувствие? – спросила она первым делом, учитывая, что я находился в больнице.

– На букву х – хорошо, – ответил я шуткой, рассудив, что показать возвратившееся ко мне чувство юмора будет лучшим доказательством того, что у меня действительно всё хорошо, – первые пару-тройку дней лежал пластом под капельницами, вставая только чтобы поесть, покурить и справить нужду. Потом отошёл и стал проявлять нормальные человеческие интересы. На четвёртый день начал читать художественную литературу, а на шестой заглядывать женщинам посимпатичнее в глубокие вырезы халатов.

Мама искренне обрадовалась такой моей откровенности. Если сын интересуется противоположным полом, значит и правда выздоравливает.

– Я видела в коридоре совсем молоденькую девочку в розовом халате, – поспешила она поддержать разговор, и к тому же ей действительно было интересно, что в больнице происходит, – неужели тоже алкоголичка? Ну та, которая с пышной грудью. По виду и не скажешь. Такая красивая, милая.

– Грудь замужем, – вздохнул я таким голосом, что в нём отразилась вся моя печаль по этому поводу.

– А та девочка из Крыма? – поспешила мать свернуть с неприятной мне темы на более позитивную, – как вы с ней, продолжаете общаться?

– Сейчас мы с ней в чисто приятельских отношениях, – ответил я честно, потому что вскоре после поездки в Москву на встречу с ней у нас действительно стало так, – обсуждаем, кто что прочитал, кто что написал. Больше не тянет свидания устраивать.

«Да и не на что, после того как все деньги профукал и остался в долгах как в шелках», – подумал я, но вслух не сказал, чтоб лишний раз мать не расстраивать.

– Не скучал по работе во время вынужденного отпуска? – продолжала мать прояснять для себя, какими интересами я жил во время лечения.

– А я и тут работу по специальности нашёл, – обрадовался я поводу похвастаться, – у некоторых ребят гаджеты глючили, а я тут как тут. Так что, с чаем и сигаретами у меня недостатка здесь не было… Несмотря на полное отсутствие снабжения извне, – прибавил я последнюю фразу язвительным тоном и тут же раскаялся, что сделал так.

Разве не сам я виноват, что своими загулами мамку окончательно задолбал? Настолько, что она была рада-радёшенька сбагрить непутёвого сыночка хотя бы на две недели. Я бы на её месте тоже особо не рвался выручать по первому требованию инфантильного придурка, что сам себя до ручки довёл.

Доктор пригласил нас вместе к себе.

Прежде чем окончательно расстаться со мной, он немного побеседовал на общие темы. Так сказать, для профилактики, чтобы дать мне дополнительную мотивацию на трезвость. И эта свойская неформальная беседа реально помогла лучше, чем стандартные приёмы штатного психолога. По крайней мере, мне.

Доктор оказался тоже поклонником рок-н-ролла, хотя длинные волосы не носил. Ему тогда было тридцать шесть. Молодой ещё, и молодёжные развлечения ему не чужды.

Его тон показывал, что он проявляет ко мне неподдельное участие. Даже не знаю, что ему было приятнее – то, что очередной алкоголик под его чутким руководством встал на путь исправления, или что он в кой-то веки встретил собрата по музыкальным вкусам.

На прощание он заметил с циничным врачебным юмором:

– Приятно было с вами пообщаться, но я надеюсь, мы всё-таки больше не увидимся.

А я с более добрым юмором ответил:

– Надеюсь, мы с вами ещё увидимся. На концерте группы «Чайф». Где будем слушать песню «В прокуренной кухне осталось вино» и оставаться трезвыми.

Никогда не думал, что мне когда-нибудь доставит удовольствие слушать, насколько громко шумит непрерывный поток машин на Ленинском проспекте. Но тогда мне было в радость заново привыкать к обыденным явлениям крупного города, от которых я уже слегка отвык. И ещё много чему мне приходилось учиться заново в тридцать лет, как младенцу. Как жить трезво? Не знаю, не пробовал. Лет с пятнадцати без бутылки себя не мыслил. И теперь мне, как младенцу, всему приходилось учиться в трезвости заново. Как на втором году жизни, заново учиться ходить, ибо давненько я не ходил по ухабам у себя на районе трезвым. Как на третьем году жизни, заново учиться говорить. Говорить с людьми трезвым без стеснения. Можно и с более ранним периодом жизни ребёнка сравнить. Как он в один месяц в коляске лежит, и перво-наперво из всех навыков, что пригодятся в жизни, учится улыбаться.

И я учился. Шёл по залитому солнцем проспекту и улыбался. Улыбался проезжающим на всех полосах дороги водителям, которые, не имея пристрастия к алкоголю, имеют возможность садиться за руль, когда им вздумается. Улыбался пению редкой птицы, что прорывалось сквозь плотный поток шума от проезжающих в обе стороны машин. Просто смотрел в безоблачное небо и улыбался, улыбался, улыбался.

В начале мая было ещё довольно прохладно, а в середине погода стояла уже по-настоящему летняя. Поэтому, на обратном пути из диспансера домой я не стал надевать джинсовую куртку на плечи, а, как часто делали пацаны моего поколения подростками, повязал её за рукава вокруг талии. И под ней стало не видно, что мои штаны так и норовят свалиться. Я ведь поехал сдаваться в диспенсер без ремня. А тут ещё и отощал на казённых харчах. Так что, и куртка от такой худобы норовила съехать куда не надо постоянно.

Но меня такие мелочи не волновали. А волновала растущая в соседнем дворе по пути к моему дому от автобусной остановки белая сирень до четвёртого этажа. Хотя, чувство голода тоже волновало. Чтобы абстрагироваться от чувства голода, человек должен быть либо свят, либо мёртв. Я не святой, поэтому лучше испытывать чувство голода. Но это ничего. Мы уже входим в подъезд. Где меня ждёт дома обед, приготовленный мамой. Что хранит в себе не только тепло от пламени газовой плиты, но и тепло маминых рук, труды которых я наконец-то научился ценить. Лучше поздно, чем никогда.

Часть 3. Добро пожаловать в реальный мир

На следующий день, отъевшись на маминых харчах, гораздо сытнее больничной кормёжки, и отоспавшись на диване, гораздо мягче больничной шконки, я поднялся на более высокие ступени пирамиды Маслоу^12 и вспомнил о том, что вообще-то я имею активную гражданскую позицию.

Политические новости принесли мало неожиданностей. После референдума о создании ДНР и ЛНР, бои между регулярной армией Украины и нерегулярным ополчением Донбасса приняли позиционный характер, и я мало что пропустил, не имея возможности следить за событиями ежедневно и ежечасно.

Я просмотрел все интересовавшие меня порталы политического содержания раньше, чем разрядился аккумулятор моего ноутбука, а я сам захотел курить.

После чего, заварив чай, выкурив сигарету и поставив ноутбук на зарядку, принялся за то, что оставил, как говорится, на сладкое. Т. е., социальную сеть и форум, в которых общался к тому времени уже шесть лет.

С первых же заголовков моё удивление было столь велико, что я чуть не выронил кружку горячего чая на колени.

Городские порталы пестрели объявлениями о моём исчезновении и контактной информацией моих родственников, которым следует сообщить информацию обо мне.

Само по себе это было естественно, учитывая, что мать подала заявление в полицию.

Но писали эти объявления не менты.

Это были мимолётные знакомые по работе, по интересам или по общим друзьям. С которыми я не общался, иной раз, уже по нескольку лет и был на сто процентов уверен, что они и думать забыли о моём существовании.

Например, громче всех кипиш поднимала одна дама, которая была всего лишь моим частным клиентом в 2010-м. Ладно, не простым клиентом. Признаюсь честно, я пытался приударить за её дочкой, но получил от ворот поворот. Но это было в 2010-м, а сейчас 2014-й.

Или бывший начальник отдела, которого мой директор сменил под новый 13-й год, в середине 14-го года, вместо того чтобы на бывшего сотрудника плюнуть и растереть, беспокоился о нём, как о родном.

Или главарь банды байкеров, с которыми я тусил на фестивале исторических реконструкторов прошлым летом, но после не общался.

Дальше был вообще атас.

Верхней темой, закреплённой на моём любимом форуме, крупным шрифтом красовалось название «Куда пропал Кассиэль?»

Да, ник у меня на форуме такой.

Обожаю фильм Вима Вендерса «Небо над Берлином», особенно его вторую часть.

И этот наивный Кассиэль – мой любимый киногерой.

Ангел, спустившийся на землю в виде человека, что не вписался в равнодушное эгоистическое буржуазное общество и чуть не спился, но по законам жанра блестяще окончил свой путь беспримерным самопожертвованием.

Но сейчас речь не о шедевре кино Вима Вендерса. И даже не о шедевре музыки Ника Кейва, что завершает его саундтрек в финальных титрах.

А о том, что на форуме большинство пользователей из Москвы и Петербурга. А я из Калининграда. Но эти пацаны и девчонки за тысячу километров от меня даже созванивались с калининградской полицией и спрашивали, какое они могли бы принять посильное участие в моём поиске.

И больше всех усердствовал Дима Андреев, который едва не настучал мне по чайнику за мои пьяные выходки во время встречи с участниками форума в командировке.

Следующий глоток чая у меня во рту стал солёным, смешавшись с невольно капнувшей из глаз слезой. Я им сделал подлость, а они меня простили и вместо того, чтобы злорадствовать, принимали участие в моей судьбе.

Последнее сообщение в теме было от Димы, в последний день перед тем, как мама вытащила меня из отеля: «Небеса ждут тебя, Кассиэль».

Пол-Калининграда деятельно рыли носом землю, только бы не допустить моей окончательной погибели.

Пол-России взывали к небесам о благополучии непутёвого виртуального знакомого.

А я-то думал, что никому не нужен, никто не будет обо мне тосковать. Ну, разве что, мама проявит материнский инстинкт и всплакнёт о сыне разок-другой.

А остальные скажут «Собаке собачья смерть».

И напишут на могиле в рифму «Жил грешно и умер смешно».

А оказывается, так много людей по всему городу, по всей стране, для которых я далеко не расходный материал.

Ради этого, чёрт подери, стоит жить.

И я буду жить.

Чтобы радовать их всех, ибо нет большей радости, чем дарить радость другим.

И не подумаю умирать раньше времени, чтобы не огорчать Бога, который умер за меня на кресте.

Как написано у апостола Павла: «Вас постигло искушение не иное, как человеческое. И верен Бог, который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил. Но в искушении подаст и облегчение, дабы вы могли перенести».

И такими мелкими мне показались все неурядицы, и физические, и психологические, по сравнению с недавней перспективой добровольно отказаться видеть солнце, море, город, улыбающиеся лица родных, и пасть окровавленным от собственных рук.

Я встал из-за стола, огляделся на предмет того, что в комнате нет мамы, поклонился иконам в дальнем углу и перекрестился:

– Во имя Иисуса Христа, Сына Божия, буду терпеть.

Рука уже потянулась к Библии на полке книжного стеллажа, но тут я вспомнил о книге, которую хотел купить, но пока не мог себе позволить.

И я сел обратно за ноутбук, чтобы скачать в электронном виде главную книгу анонимных алкоголиков, которую ещё называют синей книгой за цвет обложки.

С ближайшей зарплаты я её всё-таки купил, но на очень малом сроке трезвости ожидание даже до зарплаты кажется бесконечно долгим, и хочется прочитать как можно больше полезной литературы прямо здесь и сейчас.

Эту книгу я почёл, не останавливаясь, кроме как на приём пищи, перекуры и туалет.

На собраниях я слышал от впереди идущих фразу: «Я читал «Синюю книгу» и в эпизодах таких-то и таких-то понял – это точь-в-точь про меня».

Я тоже про многие эпизоды «Синей книги» мог сказать эту фразу.

И про формирование алкогольной зависимости.

И про отрицание оной в течение нескольких лет.

И про то, что я блуждал в потёмках, пытаясь найти более лёгкий и удобный путь, чем полная трезвость, но я такого не нашёл.

И про то, что группы добровольцев, делящихся своим опытом силой и надеждой, были для меня откровением.

На первом собрании у меня ещё были сомнения, что меня будут в секту заманивать.

На втором, когда понял, что насильно никто никого не держит, я осмелел, зная, что если мне что-то не понравится, в любой момент можно развернуться и уйти.

После прочтения книги никаких сомнений в совместимости православия и АА у меня уже не возникало. Наоборот, я с радостью замечал сходство между духовным опытом анонимных алкоголиков и раннехристианскими духовными практиками.

На сон грядущий я всё-таки немного почитал Библию и утром пошёл на исповедь к своему приходскому священнику.

Там я ещё раз вкратце повторил рассказ о тех чувствах, что я испытал, когда пережил катарсис в больнице.

Священник не задавал лишних вопросов, и даже не наложил епитимии, но допустил меня до причастия.

Но когда после литургии прихожане пошли в трапезную подкрепиться после причастия натощак и побеседовать с батюшкой, он предварительно завёл меня в свой рабочий кабинет один на один, где напутствовал фразами, не предназначенными для посторонних, без спешки и суеты, царящей перед аналоем, когда множество народа желает исповедаться.

И подарил мне икону воскресения Христа, сердечно поздравив меня с тем, что я обрёл милость у Господа, и Он не погубил меня окончательно по грехам моим, но сподобил воскреснуть к новой жизни, что мне следует ценить, и святой образ будет напоминанием об этом.

Я спросил его, может ли православный христианин читать молитву, что читается по завершении каждого собрания нашей группы, учитывая, что молитва протестантская: «Боже, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить. Мужество изменить то, что могу. И мудрость отличить оно от другого. Да будет воля Твоя, а не моя. Аминь».

Батюшка был начитанный и образованный, и успокоил меня, что молитва не протестантская. Английский текст 18-го века, написанный протестантами, который взяли на вооружение основатели АА Билл и Боб – это перевод католического текста 16-го века на латинском языке. Но и средневековая католическая рукопись – копия. Оригинальный манускрипт на том же латинском языке, где она встречается впервые, ещё на тысячу лет древнее. Святоотеческая эпоха, неразделённая церковь.

Он и сам иногда этими словами молится.

А когда мы вышли в трапезную, после совместной молитвы, меня обнимали прихожане разного возраста и пола, как будто бы я им был брат по крови, а не только брат во Христе.

Нетрудно догадаться, что темой для беседы с батюшкой в этот раз была евангельская притча о блудном сыне.

Не принимая участия в общем обсуждении, я забился в кресло и молчал, опустив глаза, потому что понимал, кто именно в глазах настоятеля прихода «Был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся».

* * *

Утром девятнадцатого мая, оглядев с чувством лёгкой ностальгии давно покинутый офис, я увидел шефа в пионерском галстуке.

На планёрке он вспоминал советскую юность, шутил и смеялся.

В этом весь дядя Вова. Клубок противоречий. Требовательный, но весёлый. Богатый, но коммунист. Коммунист, но верующий.

Сказав вступительное слово на общефилософские темы, он резко, без всяких пауз, перешёл к обсуждению текущих деловых вопросов.

Надо сказать, выпав из дел своей фирмы на три недели, в некоторых из них я плавал, как щепка в проруби. Узнал много нового и интересного.

Но самого главного на планёрке, всё же, не узнал. Время совещания подходило к концу, а о моей участи шеф не проронил ни слова.

Но когда все сотрудники покинули переговорный зал, повторился один в один эпизод из фильма «Семнадцать мгновений весны», где Мюллер стальным голосом останавливает выходящего за дверь Штирлица: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться».

Притворив дверь поплотнее, Владимир Игоревич вздохнул:

– Ну здравствуй, Кассиэль.

– Откуда вы знаете это имя? – удивился я не на шутку.

– Я много чего знаю, – улыбнулся дядя Вова, – и про сома, пойманного в 99-м. И даже про то, как школьный медалист завуча в пешее эротическое путешествие спьяну посылал.

– Ну и трепло, – прошептал я тихо, но достаточно отчётливо, чтобы собеседник это расслышал. И увидел мои мысли на лице. Лицемерить не умею и не люблю. Поэтому видно было очень хорошо, как я, злобно нахмурившись, вспомнил, что Николай Андреевич напутствовал меня на собрании: «Только не стоит трепаться о том, что видел меня здесь. Мы должны сохранять анонимность». А сам, не прошло и трёх дней, растрепал подробности моего детства по секрету всему свету, так что их знает даже мой работодатель.

– Колю я знаю давно, – продолжил Владимир Игоревич, – но информация о тебе поступила не от него, – ответил он на мой немой вопрос, словно знал, что я хочу его задать, – это твоя мать поведала, когда приходила ко мне просить за тебя. Но не делай поспешных выводов, что все женщины – сплетницы. Представь себя на её месте. Любая мать пойдёт на всё, чтобы выгородить сына. Про отношение родителей с пьющими детьми я знаю не понаслышке. И про отношение сотрудников с алкашами тоже.

Тут он полез в ящик стола и достал оттуда книгу. Каково же было моё удивление, когда это оказалась та самая небольшая, но очень ценная для меня книга с обложкой синего цвета и заголовком «Анонимные алкоголики».

– Возьми, читай.

Я с трудом подавил желание похвастаться, что уже прочёл её от корки до корки, а он продолжал:

– Десятая глава. Что делать начальнику, когда подчинённый бухает. И что делать, когда алкоголик – сам начальник, которому переложить ответственность не на кого, и от его запоев всё дело разваливается. Ты когда к нам устроился?

– В апреле 2010-го. Под самый день рождения. До сих пор благодарен вам за этот подарок на мои 26 лет после того, как несколько месяцев без работы сидел – ответил я, не понимая, зачем он спрашивает, если на моей памяти не забывал ни одной даты, как компьютер.

– А я основал фирму в 2003-м. Не буду кидать ложные понты, будто бы выбился из грязи в князи своими силами. Стартовый капитал обеспечил папа. Подскажи, что ты делал ранним летом 2007-го?

Я в это время служил срочную, поэтому ответил без запинки:

– Шагал в сапогах по плацу.

– А я в те старые недобрые времена из-за своей дури дело всей своей жизни едва не просохатил. Жизнь била ключом. Преимущественно разводным, да всё по голове. А уж сколько от папаши подзатыльников получал – не счесть. Ха-ха, старенький он уже, да рука крепкая. И если бы не общество анонимных, не работать бы тебе здесь. И всем остальным охламонам, что радуются как дети, какие в нашем офисе живописные виды из окна. Потому что этот офис мог бы принадлежать не мне, а банку, которым руководили уроды, что не хотели мне предоставить реструктуризацию кредита на развитие бизнеса. Не канало им за уважительную причину растраты их денег то, что я летал на Филиппины употреблять коньяк с кокаином, где их, как нигде, умеют виртуозно смешивать. Короче, не буду больше тянуть кота за хвост, и скажу прямо: «Меня зовут Володя, и я алкоголик». Через месяц будет юбилей. Семь лет трезвости. Первый раз в первый класс, ё-моё.

Меня словно обухом по башке оглушило: как же я раньше не замечал, что на корпоративах, где почти все лыка не вяжут, генеральный почему-то не пьёт? Только и смог промямлить:

– Я не видел вас на группе и поэтому не догадывался.

– А я и не бываю на группах в Калининграде (вообще-то их у нас в городе три). Слишком маленький городок, чтобы будучи засвеченным даже в среднем бизнесе, успешно соблюдать анонимность. Я посещаю собрания анонимных во время командировок в Питер раз в два-три месяца. Но в начале выздоровления посетил «Дом надежды на горе»[13]. И там меня так мотивировали на трезвость, что до сих пор хватает посещения групп через пень-колоду и изредка общения со спонсором по скайпу. Не хочешь ли и ты реабилитацию на горе пройти? Когда Максим из отпуска вернётся, могу тебе очередной отпуск предоставить.

Вот это уж точно в мои планы не входило. И я, уже успев запомнить, что членство в АА требует неумолимой честности, сказал, как есть:

– Лечащий врач предлагал мне пройти реабилитацию в местном центре на Барнаульской. Но я отказался, потому что надо работать, ибо никто кормить не обещал. А насчёт горы наслышан. Какой там строгий казарменный режим. Я этого добра ещё в армии нахлебался.

Владимир Игоревич слегка расстроился, что я не проявил беспрекословного подчинения, но быстро овладел собой:

– Насильно мил не будешь. Но мне нужны гарантии, что с тобой не случится срывов, которые с двумя нашими братьями из трёх всё-таки случаются. Мне нужно, чтобы ты закодировался.

У меня внутри всё упало. У каждого человека есть красная граница, за которую он не переступит через свою совесть ни при каких обстоятельствах. Лично я категорически не приемлю оккультно-магические методы воздействия на психику, в том числе кодировки от пьянства и курения. Так что, с любимой работы придётся всё-таки уволиться. И, собрав остатки смелости в кулак, я выпалил как можно более твёрдым голосом:

– Я христианин!

– Что-что? – не сразу сообразил шеф, а как сообразил, так рассмеялся, – ах, ты о бабках-шептуньях, у которых в заклинаниях проклятие смешано с молитвой. Ты меня неправильно понял, извини за путаницу в терминологии. Я про чисто медикаментозное лечение. Перед сегодняшним собранием на Барнаульской заглянешь в поликлинику. Найдёшь доктора Демьяненко. Скажешь, от Володи Каменского, он поймёт. Сделаешь подшивку дисульфирамом^14 на полтора года. Услуга платная, деньги переведу на твою карточку через два часа. Даже назад эти пять штук не потребую. Чё лыбишься? За планшет двадцать пять придётся вернуть. А теперь по местам – мы сидим, а дело стоит.

И, высунув нос за дверь, он прокричал моему коллеге, стоявшему у входа, чтобы спросить про волнующий его завтрашний вылет в Алма-Ату:

– Макс, взлёт разрешаю!

И Максим отправился домой, паковать чемоданы в отпуск.

А я за свой комп, разгребать наработки, что успели сделать сотрудники за время моего отсутствия.

* * *

У Доктора Демьяненко меня подстерегала неприятная неожиданность.

Когда я, с трудом подавляя волнение от предстоящего решительного шага, выпалил заветный пароль «Я от Володи», он не раздумывая задал уточняющий вопрос:

– Алкоголь или героин?

Я уже ничему не удивлялся. Даже тому, что в нашем коллективе работают бывшие внутривенные наркоманы. Но никак не ожидал, что меня начнут с одним из них сравнивать. Натянув на себя кое-как отстранённую презрительную улыбку, я переспросил:

– Что, так плохо выгляжу, что меня можно принять за героинщика?

Доктор понял свою оплошность и замял неловкость, ответив, что этот вопрос – чистая формальность. И достиг цели – я наконец-то смог расслабиться и довериться ему.

Операция прошла без сучка, без задоринки. Перед тем, как колоть мне дисульфирам, он дал мне тетурам в таблетках. Недельный курс, чтобы выявить наличие/отсутствие аллергии на препараты этого типа.

Аллергии не обнаружилось, и 27 мая он с чистой совестью сделал мне заветный укол.

Перед этим кратко напутствовав на трезвость:

– Поскольку у вас уже сформировалась алкогольная зависимость, обратного хода нет. Минимум через сто лет можно будет выпить. А первые 99 лет – полное воздержание… Только алкогольное, сексуальное не обязательно.

И на последней фразе заговорщически мне подмигнул.

Весёлый такой старичок.

Редкий случай, когда человек вызывает у меня уважение, несмотря на то, что неверующий.

Теперь я не смогу пьянствовать полтора года. Ну и ладно, не очень-то и хотелось. Потерплю до 27 ноября 2015 года. А там, глядишь, войду во вкус, и трезвый образ жизни мне настолько понравится, что искренне захочется оставаться в нём.

Но я и не представлял себе, что будет через месяц, два или три, не то что в таком отдалённом будущем. Только надеялся, что народное ополчение Донбасса при поддержке российской армии к этому времени всё-таки возьмёт Киев. А что будет лично со мной, не смел и гадать.

Но, в любом случае, в первые дни, на радостях от прощения моих выкрутасов со стороны мамы и шефа, новая жизнь в новом качестве виделась мне исключительно в радужных тонах.

Вместе со своим церковным приходом мы отпраздновали Вознесение, и я продолжал мысленно возноситься всё выше и выше.

Но вечно пребывать в эйфории нельзя.

С началом Петровского поста мой первичный энтузиазм начал малость тускнеть.

Не стоит поспешно ставить мне диагноз «маниакально-депрессивный психоз».

Но какие-то лёгкие намёки на это в моей голове определённо есть.

И, работая по программе анонимных алкоголиков «12 шагов», я был вынужден признать, что моё настроение действительно скачет, как на американских горках. Иногда (даже довольно часто) без видимых причин возникает эйфория, которая потом также спонтанно переходит в депрессию. А уж когда видимые причины есть…

К концу поста, несмотря на чудесные летние дни, с утра до вечера залитые ярким солнцем, окружающая обстановка начала меня малость угнетать. Работы много, денег мало. А ещё мало еды из-за поста. Например, в меню кафешки в подвале бизнес-центра не нашлось ни одного постного блюда. И я с трудом сдержался, чтобы в гневе не опрокинуть столик. А через день смачно уплетал шаурму, так и не выдержав пост до конца.

В начале июня я записался в тренажёрный зал поближе к дому. Там таскал тяжёлый металл, дома в наушниках слушал тяжёлый металл. Надеясь, что таким образом удастся стравливать злость на себя и окружающий мир. Частично это удавалось, но не полностью.

С пятого по девятое июля Стрелков отступил из Славянска в Донецк. Над Донецкой республикой нависла страшная опасность. Совсем недавно, когда я был активно употребляющим алкоголиком, это был бы железобетонный повод нажраться.

Теперь я вспоминал, что я шахматист, и пытался заново учиться хоть немного просчитывать варианты. Никто меня за руку не держит. И кошелёк уже не так пуст, как месяц или два назад. Я могу всё также пойти в клуб «Кури бамбук» или в расположенный ещё ближе бар «Вудсток». Попросить бармена смешать термоядерный коктейль – сто грамм водки, двести грамм ликёра «Амаретто» в одном стакане. Но теперь я обламывал себя простым естественным вопросом: «Дальше что?» Знаю я себя, как облупленного. Кайф будет 10 минут. Максимум 15-20. А потом будет жуткий недогон. Чем больше пьёшь, чем больше хочется. Пока меня вперёд ногами не унесут из этого кабака. А наутро, с такого бодуна, не опохмелившись, не почувствуешь себя человеком. И последует ещё один день глухого запоя. А там и другой, и третий. Чтобы потерять всё: здоровье, любовь родственников, уважение коллег, денег уйму, наконец. Оно мне надо? Оно мне нафиг не надо.

Я поблагодарил Бога за мгновенное избавление от тяги к алкоголю. И попросил его и дальше помогать мне оставаться трезвым и помогать другим алкоголикам в достижении трезвости.

С такими противоречивыми чувствами я и пришёл на группу АА вечером десятого июля.

* * *

К тому времени ремонт в актовом зале диспансера был уже закончен, и собрания группы АА переместились из менее удобного помещения столовой второго отделения в этот зал. Он был просторнее, светлее и выше. Через окно почти во всю западную стену по вечерам в ясную погоду ярко светило солнце.

Иногда даже слишком ярко. Как и в этот летний день, когда под прямыми солнечными лучами было настолько жарко, что попадавшие под них задние ряды столов пустовали. Никто не хотел садиться на жаркие места добровольно. Но, когда я вошёл в зал с небольшим опозданием, только там свободные места и оставались.

Работы было много, и как я ни пытался уложиться в официальное рабочее время, пришлось слегка задержаться и покинуть офис буквально за пару минут до начала собрания. Постояв на пешеходном переходе, пока не зажёгся зелёный свет, я ускорил шаг и продолжал ускорять до самого входа в главный корпус больницы. Лестницу на третий этаж немецкого здания с высокими потолками я преодолел на одном дыхании, после чего не просто вошёл в актовый зал, а влетел в него. В момент, когда вступительная часть уже практически заканчивалась и начиналось, собственно, собрание.

Николай задавал последние дежурные вопросы:

– Есть ли те, кто присутствует на собрании впервые?

В этот раз таковые нашлись. На первом ряду подняла руку молодая девушка. Между нами было приличное расстояние, и меня слепили солнечные блики. Так что, я не узнавал её, тем более, со спины. Но когда она заговорила, её голос показался мне знакомым.

– Меня зовут Ольга. Я алкоголичка. И немного наркозависимая. Трезвая два месяца и три дня.

Когда она подтвердила своё желание бросить употреблять вещества, изменяющие сознание, и на основании этого была принята в сообщество, группа, с подачи ведущего собрания, сошлась во мнении, что новичку стоит предоставить время для рассказа о себе.

Я сразу вспомнил детали этого рассказа, который когда-то уже слышал, даже в более развёрнутой форме. И окончательно узнал её по замеченным буквам, наколотым на правой руке.

Начало автобиографии, в принципе, никого не удивило. Отца посадили, мать спилась – типичная бытовуха наших дней. Но когда пошли подробности: о том, что она начала квасить после изнасилования, наркотики употреблять научилась в тюрьме, а потеряв ребёнка, конкретно пустилась во все тяжкие, даже видавшие виды алкаши стали подавать в голос уважительные реплики – мол, такая молодая и красивая девушка, а уже прошла огонь, воду и медные трубы.

Завершающие фразы этого рассказа и для меня были откровением.

– После второго отделения я пошла на месяц в ребцентр. Но не думайте, что я, такая белая и пушистая, встала на путь исправления мгновенно. Я отправилась туда не добровольно. Мне было тупо негде жить.

Сразу после того, как муж закрыл меня в диспансер, он подал на развод. И, будучи профессиональным адвокатом, обтяпал дело так, что я осталась ни с чем. И пока Юра, хозяин клуба «Вудсток», где я пою, не подобрал мне съёмную квартиру, мне надо было где-то перекантоваться, чтоб была крыша над головой и желательно кормёжка за счёт заведения.

В ребике мне пытались промывать мозги, но психологов на зарплате я воспринимала слабо.

Гораздо лучше на меня действовали беседы с товарищами по несчастью.

По тем же принципам, что функционирует АА.

Не знаю, зачем я прощёлкала целый месяц, держась на зубах, пока наконец-то не дошла до группы сегодня. Наверно, по собственной лени и тупости. Но, всё хорошо, что хорошо кончается, и вот я здесь.

После такого выступления группа аплодировала не потому, что надо, а искренне сочувствуя выступавшей. Не умея читать мысли других, могу предположить, что добрая половина братьев и сестёр по АА в этот момент мысленно за неё молились. Уж я-то молился точно.

Мне стало неловко, что она пересказывает самые интимные подробности своей жизни при мне уже второй раз, а я ей о себе не рассказал ни разу.

В нашей группе действует неписанное правило: когда на собрании присутствует новичок, желающие могут пересказать историю своей болезни. Я поднял руку, прося слово, и повторил уже слышанную другими историю своего жизненного пути. Рассказал всё и не скрыл ничего. От перепалки пьяного школьного медалиста с завучем на школьном дворе, до недавнего кошмара, когда стоял на балконе гостиничного номера и никак не решался наложить на себя руки. Не забыл упомянуть и катарсис в больнице, когда читал Сент-Экзюпери. Надеясь, что если эти мысли так замечательно меня самого мотивировали на трезвость, то и для неё они послужат существенной поддержкой.

В мою честь аплодисменты были гораздо более жидкими, о чём я особенно не переживал.

Дальше говорили впереди идущие, какими они были до вступления в сообщество, что с ними произошло и какими они в итоге стали.

Но я их вообще не слушал.

А только смотрел, как ярко оранжевое солнце золотит светло-русые рыжеватые волосы в первом ряду.

Смотрел на часы, сколько осталось до конца собрания.

И вспоминал, как она, произнося фразу о том, как ещё в мае муж подал на развод, движением даже более порывистым, чем обычно, развернулась на 180 градусов и бросила настолько выразительный взгляд прямо на меня, что я почти что физически почувствовал, как стрела пронзает сердце.

Даже впервые за несколько дней перестал думать, сумеет ли Стрелков спасти революцию, или прихвостни Ахметова договорятся с киевской хунтой и сдадут Донецк.

После завершающей собрание молитвы о душевном покое, новенькую обступили местные дамы, имеющие по пять-семь лет трезвости, и стали ей втирать про шаги, про спонсоров и так далее.

А я остался, как бы помочь убрать со столов, а на самом деле выжидал.

Мне едва хватило терпения не отпихнуть впереди идущих женщин, но дождаться, пока они сами закончат свои наставления.

И когда Ольга осталась одна, я не дав ей опомниться от свалившейся информации, перегородил путь к выходу из помещения:

– Я тебя не сразу узнал. Богатой будешь.

– А я тебя сразу. Будешь нищим, – приняла она вызов.

– А я уж думал, что больше никогда тебя не увижу.

– Я тоже так думала.

После паузы в десять-пятнадцать секунд она продолжила:

– По глазам вижу твою следующую реплику. Ты мне тоже в больнице понравился… Красавчик, – и на последнем слове она потрепала меня раскрытой ладонью по макушке, как делала моя первая пассия ещё в выпускном классе школы, – но тебе бы побольше мужества и решительности. Откуда я могла знать, что ты неравнодушен ко мне? Ты ни разу не упомянул об этом, скрывая свои чувства, как партизан на допросе. Вот я и воспринимала тебя просто как своего в доску кореша.

– Я тоже воспринимал тебя, как кореша из тусовки байкеров, – начал я злиться, что она оказывается умнее меня и предугадывает мой следующий ход, – но если ты знала, что Денис собирается разводиться, к чему этот маскарад с кольцом на пальце?

– А-а, так тебя только это удержало от того, чтобы раскрыть передо мной все карты? – она громко и нервно засмеялась, – кольцо было нужно всего лишь для того, чтобы Тимоха в ребике не приставал. Там половина мужиков – такая шпана, как он. Глупо. Как глупо. Ох и придурки мы. Оба. Между прочим, если запал на меня по-серьёзному, мог бы и спросить об этом прямо там, в отделении, – тут уже она начала заводиться, – языка что ли нет? Так я могу научить тебя работать языком на раз-два-три.

– Оль, ну ни при всех же, – отшутился я, довольный произведённым эффектом, ибо она так сексапильна, когда сердится.

– Эй, голубки! – обернулся стоящий в двери Николай в нашу сторону, и только тогда мы заметили, что кроме нас и его в зале никого не осталось, – если не хотите провести здесь ночь вдвоём, поторапливайтесь на выход, мне пора запирать дверь.

Нам пришлось прервать беседу, спуститься и выйти за территорию диспансера.

Перейдя улицу Барнаульскую, я схватил её так грубо, что она чуть не потеряла равновесие, очень уж сильно испугался, что сейчас мы разойдёмся уже навсегда, и собрав свою волю в кулак, выпалил, не обращая внимания, что услышат случайные прохожие:

– Я втрескался в тебя по самые уши. С первого взгляда. Так пойдёт?

– Не пойдёт, а пойдём. Ты же проводишь девушку до дома, как джентльмен?

– Ну-у, если ты не потеряла уважение ко мне после подробного пересказа моей бесславной автобиографии только что, то с радостью.

– Если ты не потерял уважение ко мне после того, что слышал от меня, это тоже дорогого стоит. Знаешь группу “Twisted sister”? У них есть песня “I believe in you” – «Я верю в тебя». Там в припеве поётся, что самые дорогие слова, которые хочет услышать каждый человек: «Я верю в тебя». Я верю в тебя.

– И я верю в тебя. И в Бога, что свёл нас вместе. Думаешь, я сидел на попе ровно и выкинул тебя из головы сразу после выписки из больницы? Ага, конечно, держи карман шире! Я искал тебя в социальных сетях, пробуя разные варианты. И под нынешней фамилией, и под девичьей. Разные варианты имени пробовал – Оля, Лёля, даже Оля-ля. Глухо, как в танке.

– И не нашёл бы. Я там не под своим именем.

– А под каким? Попробую угадать. Ольга Остроумова? Нет, имя должно отличаться. Тогда Ким Кардашьян? – пошутил я, попутно сделав комплимент сравнением с самыми красивыми женщинами прошлого и настоящего.

– Не скажу. Всё равно не поймёшь на слух, как это пишется. Диктуй номер телефона, вышлю смс-кой в письменном виде, чтоб было понятнее.

Она и впрямь творческая личность. Зашифровать себя под таким псевдонимом – “P@nkuxa O!”

Впрочем, мой псевдоним, Лёха Кассиэль, знали тоже только избранные. Как оказалось, она тоже меня искала в контакте, но не нашла.

Невероятно! С ходу назвать одну из моих любимых групп, “Twisted sister”, и один из моих любимых фильмов, «Небо над Берлином».

Пока она восхищалась, как её покорил образ Кассиэля из кино, мы прошли поворот напротив школы милиции, вышли на двухъярусный мост, и только тогда я сообразил, что не знаю, куда мы идём.

Но не только она имеет способности разгадывать хитрые планы относительно себя. Я тоже понял, что она намеренно не пошла ближайшим путём, но решила поплутать по городским кварталам, чтобы нам побыть вдвоём подольше.

На мосту мы решили остановиться перекурить. Да уж. Бывает же такое, что у двух разных людей увлечения совпадают даже до мелочей. Для меня это тоже вроде медитации – смотреть с моста в реку на солнечную дорожку и покуривать. Выкинув сигареты, мы просто стояли рядом и смотрели в одном направлении – в сторону устья реки, где красное солнце клонится в неторопливо текущие воды, бросая блики на красные кирпичные здания в порту.

Не сговариваясь, мы развернулись друг к другу. Она протянула ко мне обе руки ладонями вперёд. Я послушно приложил к её ладоням свои, так что наши руки образовали подобие изгиба моста, на котором мы стояли. И она чувственно прошептала:

Лицом к лицу постой ещё со мною,

Мост наших рук простёрся над рекою,

От глаз людских не знающей покою.[15]

Уже в который раз за этот вечер меня пронзила искра, как от электрического разряда: накануне дня Победы в больнице, Гоги упоминал, что для того чтобы понравиться Ольге, надо читать Гийома Аполлинера. Я думал, он вспомнил именно этого поэта от балды и удивился, что он случайно одного из моих любимых поэтов назвал, имея ввиду всю французскую поэзию серебряного века. Но даже такие малозначительные подробности в нашей истории оказались не случайны.

Мы читали друг другу в русском переводе сначала Аполлинера, потом португальского поэта Фернандо Пессоа, а когда солнце было уже у самого горизонта, она предложила:

– А давай, я тебе спою.

– По-английски или по-русски? – игриво поинтересовался я, про себя отметив, что её сладкий голос я готов слушать хоть по-китайски.

Но она не разделяла моего шутливого тона, внезапно став более чем серьёзной.

– Это песня, что мать мне в детстве пела, в качестве колыбельной. Когда ещё не каждый день пьяная была, – и девушка всхлипнула, положив голову на моё плечо. А потом, устыдившись минутной слабости, отшатнулась: – ой, я кажется промочила твою рубашку, извини.

– Будем считать, что это тёплый летний дождь, – слегка улыбнулся я и нежно погладил её волнистые волосы.

А она повернулась снова лицом к солнцу и запела:

Уходит вечер, вдали закат погас,

И облака толпой плывут на запад.

«Спокойной ночи», – поет нам поздний час,

А ночь близка, а ночь на крыльях сна.

С твоих ресниц слетают тихо грезы,

Стоят задумчиво уснувшие березы…

«Спокойной ночи», – поет нам поздний час,

А ночь близка, а ночь близка…

– Я ещё никому эту песню не пела. Никогда, – прошептала она, готовая снова сорваться на всхлипывание.

Я бы мог гулять со своей нежданной радостью хоть до утра, а потом как ни в чём не бывало, пойти на работу. Но Ольга устала первой, и когда яркое солнце сменилось полной луной, всё-таки повернула в сторону Южного вокзала и своего дома.

Дом, где хозяин клуба снял ей квартиру, стоял между вокзалом и улицей Багратиона. Я часто обращал внимание, проезжая мимо этого длинного немецкого дома, что над фасадом одного из магазинов, выходящих на Ленинский проспект, сохранилась скульптура, изображающая строителей, возводивших дома в Кёнигсберге, образцового арийского телосложения, держащих в руках табличку с годом постройки дома, «1936».

– Ну и как тебе жить в Кёнигсберге? – пошутил я невпопад. Как всегда, перед расставанием, я оказывался не в силах вспомнить, что ещё важное я должен сказать, и поэтому нёс всякую чушь.

Её ответный юмор оказался более чёрным:

– Не нужно забывать разницу между туризмом и иммиграцией.

В каждой шутке есть только доля шутки. Что я понял, увидев изнутри грязный обшарпанный подъезд без домофона. А ещё понял, что действительно забыл что-то важное.

Видя, как я мнусь в нерешительности, между дверью подъезда и лестницей наверх, она прямым текстом подтолкнула меня к действию:

– Я говорила, что будем язык разрабатывать? Как «Пацан сказал – пацан сделал», так и «Пацанка сказала – пацанка сделала». Начинай!

Я не поверил своему счастью и расстарался не на шутку. Когда мы наконец-то нашли в себе силы разжать объятия, уже перевалило за полночь. Зелёные глаза Ольги полыхали волшебными огоньками, в которых я видел сияние с небес. Она водила туда-сюда ладонью под расстёгнутым воротом моей рубашки и шептала с придыханием:

– С первого взгляда… Меня ещё никогда никто так страстно не брал… Я не юная девочка-школьница, но с тобой у меня всё, как будто впервые… Спасибо тебе, Кассиэль, за то, что ты есть… такой… какой есть.

Полюбовавшись, как Ольга поднимается по лестнице и поглазев ещё с минуту на закрывшуюся за ней дверь, я пошёл в свой Балтийский район.

На последний автобус я, конечно, уже опоздал.

Деньги на такси были, но я решил привести мысли в порядок, прогулявшись пешком.

Благо, дождя не было.

Я начал скучать по только что обретённой пассии уже на полпути домой.

Впрочем, до следующей встречи остаётся уже меньше суток. Перед прощанием она пригласила меня на своё выступление в клубе, где будет петь завтра вечером. Точнее, уже сегодня.

Я не привык сидеть сложа руки, и решил в ответ на такой любезный жест с её стороны, тоже сделать ей что-нибудь приятное. Например, совершить давно откладываемый визит к стоматологу, с целью комплексной чистки зубов от многолетних отложений.

Это дорого. Но и Ольга стала мне дорога. Уж если целовать её, то моя пасть должна выглядеть в лучшем виде. Чтобы не комплексовать перед девушкой, которую Господь одарил идеальной голливудской улыбкой от природы. Пусть она не гламурная модель и не делает замечаний по этому поводу, но всё равно мне будет приятнее, чтобы ей приятно было.

Эх, Оля-Лёля. На сто процентов подтвердила мою теорию, что под фасадом любой сильной и независимой женщины скрывается хрупкая ранимая девочка. Чем больше женщина пытается быть сильной, тем больше на самом деле ей хочется побыть слабой, оперевшись на более сильное мужское плечо. Вспомнил её фразу «Каждый раз, когда я не позволяю вытирать об себя ноги, меня называют феминисткой». А что-то другое, кроме как вытирать ноги, не пробовали? Все окружающие видели в ней агрессивный колючий кактус. И только один человек догадался, что этот кактус надо полить любовью и лаской, и как только он сделал это, так сразу кактус покрылся цветами дивной красоты. Ну и дебилы. Теперь цветы мне достанутся, чему я несказанно рад. Я так и подозревал. Что у неуравновешенной истерички есть замечательная обратная сторона. Девушка, способная на беспредельный гнев, способна и на беспредельную любовь. Недообнятая, недоласканная в юности девочка. Как только она встретила хоть кого-то, кто проявил к ней хоть какое-то подобие тёплых чувств, так сразу полюбила так, что готова отдать объекту своего обожания всю себя. Вызывая у человека с понятиями о чести и совести вполне естественное желание дать симметричный ответ и сделать то же самое.

В таких размышлениях я прошёл по хлипкому мостику перед моим двором, перекинутому через выходящий на поверхность сток городской канализации. На лестнице, поднимающейся от этого мостика наверх, к выходу из оврага, мне захотелось курить. Сделав глубокую затяжку, я посмотрел на ручей на дне оврага сверху вниз. И увидел не просто сточную канаву, а луну и звёзды, отражающиеся в ней.

Мы все – отражение звёзд в сточной канаве. Господь сотворил нас для того, чтобы мы сияли, как звёзды, на его небесах. Но многие люди оказываются настолько слабовольны, что добровольно опускаются в смрадную городскую канализацию. Некоторые, правда, сохраняют в себе способность оттолкнуться от дна и снова двигаться вверх. Помоги нам, Господи, цепляться руками и зубами за крутые берега оврага, чтобы снова взойти на небо.

* * *

В пятницу, как назло, работы у меня было ещё больше, чем в четверг. Закончить её удалось, когда по расписанию концерт в клубе «Вудсток», где пела Ольга, уже начался. Приду к шапочному разбору, самое интересное пропустив. А ещё я подустал, если честно. И думал, стоит ли туда тащиться, чтобы рядом с такой энергичной девушкой выглядеть как варёный. Ещё, чего доброго, усну за столом, когда она будет брать наиболее виртуозный гитарный аккорд. Или, может, отзвониться по телефону, извиниться и перенести прослушивание её выступления на следующий раз. Это ведь не последнее выступление, будет ещё.

Но, пока я по пути вертел в руках телефон, ноги сами принесли меня ко входу в клуб, и отступать было поздно. К моему облегчению, сработало славянское разгильдяйство, и как большинство концертов в российских клубах, этот до моего прихода тоже начать не успели.

Ольга и её соло-гитарист бегали по залу, впопыхах что-то объясняя технику по настройке акустической аппаратуры. Завидев меня, она не удержалась от язвительного замечания:

– Есть такая немецкая поговорка, «Поздний гость – самый желанный».

Обняла меня за плечи на несколько секунд, махнула рукой: «Садись сюда», указав на столик с табличкой «Зарезервировано для персонала», накинула гитару с ремнём на ходу и, минуя ступеньки, одним ловким прыжком вскочила на сцену под аплодисменты зала.

Вроде как, рада меня видеть. И выступлению на концерте рада тоже. А вроде как, в её движениях и голосе присутствует какое-то напряжение, что она не в силах скрыть. То ли с аппаратурой что-то не ладится, то ли что.

Вскоре я понял, что.

Когда первым в микрофон на сцене заговорил сам хозяин клуба. Как всегда, в пёстрой рубашке навыпуск, в драных потёртых джинсах, но без всегдашней весёлой ухмылки на лице:

– Дамы и господа. Сегодня у нас прощальный концерт. Через шесть дней я закрываю заведение и продаю этот тихий уютный подвальчик, – тут он всё-таки улыбнулся своей удачной шутке, – ну ладно, громкий уютный подвальчик. В общем, продаю заведение и уезжаю из города. Но не сегодня. А сейчас слушайте музыку и наслаждайтесь, пока есть возможность. Другого шанса не будет.

Понятно, почему певица чувствует себя не в своей тарелке. А ведь интуиция не только женская бывает. Если бы я профукал концерт при таких обстоятельствах, она бы вряд ли смогла меня простить. Слава Богу, всё хорошо, что хорошо кончается. Послушаю, как группа выложится на последнем выступлении, чтоб его запомнили.

Группа играла свой обычный репертуар – задорный рок-н-ролл с женским вокалом. Блонди, Бонни Тайлер, Джоан Джетт. Были и сюрпризы. Мне больше всего запомнился кавер на песню Нирваны “All apologies”. Я уже слышал эту песню с женским голосом в исполнении ирландской певицы Шинейд О’Коннор. И удивился, как же всё-таки ольгин голос на неё похож. Правда, у ирландской певицы красивый голос укомплектован посредственной внешностью. А Ольга прекрасна во всём.

Отыграв сет чуть больше часа, группа сделала вид, что собирается оставить инструменты на сцене и разойтись. И вокалистка задала публике стандартный вопрос:

– Ну что? Ещё что-нибудь сыграть или уже хватит?

Ответ на него заранее был известен, особенно с учётом того, что концерт в клубе последний. Я с нескрываемым удовольствием пытался угадать, что же из исполненных композиций она припасла на бис.

Но последняя песня не повторяла предыдущие.

– Ладно, спою, так уж и быть, – улыбнулась Ольга, – но не ради всех присутствующих, а ради одного человека. Кому надо, тот поймёт, – загадочно усмехнулась она напоследок и привычно бросила соло-гитаристу: «Чумаков, начинай».

Конечно, я знал один из первых рок-н-ролльных хитов, спетый Элвисом Пресли в 50-х годах прошлого века. Но такую песню в женском исполнении ещё не слышал. Девушка пела почти с таким же надрывом, как и неожиданно всплывшую из репертуара песню Бонни Тайлер, посвящённую измене мужа шестого мая. Но в тот раз её глаза были красные от амфетамина и слезились от горя. А сейчас волшебные зелёные огоньки за стёклами очков девушки, трезвой как стёклышко, светились от счастья и слегка увлажнились от умиления. Она пела строки, точно соответствующие её настроению:

Like a river flows surely to the sea,

Darling so it goes

Some things are meant to be.

Take my hand, take my whole life too,

For I can't help falling in love with you^16

А сама думала про себя:

– О, Боже, какое же это счастье, нравиться кому-то просто так. Не тогда, когда парень под чем-то – тогда ощущения друг от друга зависят от вида и дозировки вещества. Не тогда, когда какие-то деловые отношения объединяют, по принципу «Любой каприз за ваши деньги». А просто быть обычной девушкой, которая нравится обычному парню. Как женщина. Как личность.

– Юра, скажи, чтобы вместо одной порции ужина подали две. И обе без алкоголя, – бросила Ольга небрежно в сторону стойки бара и присела за столик, за которым слушал её концерт я.

– Вот те раз! – не давая ей отдышаться, сразу повысил я голос, – Если б я знал, что это выступление последнее! Мне вообще было в лом сюда переться после работы. А если бы я проявил побольше лени и тупости и не пришёл?

– Но ведь пришёл, – простодушно захлопала глазами девушка.

– Да уж. От судьбы не уйдёшь, – попытался я улыбнуться, как мог, чтобы наконец-то помочь ей расслабиться.

Но расслабляться она не спешила. И с возрастающим волнением в голосе поторопилась рассказать, что её гнетёт:

– У Юры мать слегла с инсультом в Рязани. Три дня назад. Любой нормальный человек бросит все дела, чтобы быть рядом с мамой, требующей ухода.

– Три дня назад? То есть, вчера ты знала, что заведение закрывается, и приглашая меня на последний концерт, ни слова, ни полслова не обмолвилась о том, что он последний?

– Леша, но ведь мы только вчера познакомились. И что, я должна была сразу начать тебя грузить своими проблемами? Разве нормальные люди так делают?

– А кто сказал, что мы нормальные люди? Мы – анонимные алкоголики.

– Что ж ты на весь клуб орёшь, если анонимный?

– Всё равно, никто не услышит, когда играет громкая музыка. Кстати, именно сейчас заиграла та самая песня, что ты включила среди ночи, сидя на полу в умывальнике больницы в середине мая. Так что, познакомились мы в середине мая, и я имею право вести себя, как ухажёр, знающий тебя уже не первый месяц… Грустно, что в городе было всего три рок-клуба, и то один из них закрывается, и остаётся всего два на полумиллионный город. «Кури бамбук» и «Пыль винила». А вы с ребятами в который из них планируете податься?

– Ни в какой. Барабанщик Макс из Советска получил предложение работать кладовщиком на местном заводе и убывает в родной город возле самой границы. Чумаков вернётся в институт, брошенный когда-то, потому что на работе не повышают без высшего образования. Остаёмся только я и тот наивный юноша, который думает, что он бас-гитарист, но на самом деле с ним хорошей музыки не сыграешь. Иногда группы распадаются. Такое бывает. Дело житейское.

– Но что будет с квартирой, которую снял для тебя Юра, после отъезда Юры?

– Квартиру придётся освободить до его отъезда 20-го июля. Сейчас 11-е. Девять дней, и тю-тю на Воркутю… Я подумаю об этом завтра. Завтра будет уже другой день. А сейчас, пожалуй, пора вставать из-за стола. Пойдём отсюда.

По дороге домой мы пытались болтать обо всём, кроме проблем. Но её тревоги передались мне неизбежно. И разговор шёл уже не так легко и непринуждённо, как вчера. Проходя по эстакадному мосту, я сосредоточенно молчал и смотрел на статую святителя Николая, мысленно молясь о том, чтобы он помог и этой девушке, как помог бедной вдове, закинув в печную трубу мешок золота, откуда и пошла западная традиция, что Санта Клаус закидывает подарки в печную трубу.

Она пыталась меня в это время тормошить и заставлять сказать хоть что-то. Вообще, если кто-то когда-либо отвлекал меня от молитвы, я обижался. Но только не на ту, за кого я и молился.

В её подъезде на Ленинском проспекте, который уже казался мне не таким страшным, как вчера, я снова попытался поднять тему квартиры, с которой ей скоро придётся съехать.

– Милый, пожалуйста, избавь меня от рабочих моментов хоть ненадолго! – умоляющим тоном прошептала она чуть не плача, и так жадно вцепилась в мои губы своими, что наступила моя очередь удивляться, что так страстно на меня ещё ни одна девушка не набрасывалась.

А её руки, с изящными пальцами, но крепкими плечами, схватились за мой воротник, и не рассчитав сил, она так рванула его в разные стороны, что одна за другой посыпались на пол пуговицы моей рубашки. После чего её ногти так глубоко врезались в мои рёбра, что остались явно видимые царапины. Не замечал у себя раньше склонности к мазохизму, но в тот момент я был на седьмом небе от счастья.

И вдруг она испуганно отстранилась:

– Ой, Лёшенька, я кажется заигралась.

Она растерянно хлопала ресницами, как будто бы совершила что-то ужасное. То судорожно пытаясь собирать рассыпанные по полу пуговицы и дрожащими пальцами пихать мне их в карман, то растерянно глядя на свои ногти, под которыми осталась капелька моей крови из царапины. А потом посмотрела на часы и удивлённо почти что закричала:

– А-а-а, опять за полночь! Ты, наверно, прошлой ночью не выспался, а я опять тебя задерживаю. Бессовестная, Лёлька, сучка крашеная! Лёш, прости, слишком долго держать тебя не буду. И рубашку новую подарю с первой же зарплаты, как на новую работу устроюсь.

– Оль, ну что ты переживаешь за меня сильнее, чем я сам? – я попытался говорить, как можно более нежно и ласково, – рубашка куплена на распродаже за копейки. Не спать я сегодня долго могу – завтра на работу вставать не надо. А царапина на рёбрах до свадьбы заживёт.

Я хотел добавить «Если ты, конечно, не захочешь выйти за меня уже завтра», но вовремя спохватился, что в таком тоне шутить пока рановато.

– Но я и правда совсем вымоталась, прости, – скороговоркой выпалила она, придав жалостливое выражение своим глазам.

«А по тому порыву страсти пару минут назад и не скажешь», – подумал я, но сказал другое:

– Ладно. Тогда больше не буду надоедать своим присутствием. Но и меньше не буду, – подмигнул я на последней фразе, ещё раз легонько приложился к её губам, и тогда позволил ей подняться к себе.

Она бежала на свой этаж торопливо, словно боясь передумать.

А я, как и вчера, смотрел ей вслед, пока не закрылась дверь.

В этот раз я решил не искушать судьбу и вызвал такси.

Разорванная рубашка под пиджаком не способствовала пешим прогулкам. Не из-за риска замёрзнуть – ночь была тёплой и тихой. Но полицейский патруль мог в таком виде принять меня за пьяного. Сначала задержат, а потом доказывай, что ты трезвый. Много раз за годы пьянства возвращался домой в куда более непотребном виде, и меня чудесным образом проносило. А тут попасть в полицейский участок, когда уже два месяца не пил. Обидно будет.

Таксист тоже обратил внимание на мой внешний вид, охарактеризовав меня «Усталый, но довольный».

Получается, что Ольга такая же, как я – быстро вспыхивает, но и быстро устаёт. А может быть, резкая смена её настроения связана с неожиданно свалившимися проблемами. Слава Богу, она не видела, каким я становлюсь угрюмым букой, когда у меня проблемы на работе. Рано или поздно это случится. Но я надеюсь, что к тому моменту наши отношения зайдут так далеко, что мне будет достаточно её присутствия, чтобы забыть все свои проблемы.

* * *

Проснувшись, я перво-наперво пошёл в тренажёрный зал. Без завтрака. Во-первых, чисто физически лучше заниматься атлетической тренировкой на пустой желудок. А во-вторых, когда я голодный, я злее. И решительнее. Что выгодно, и для того чтобы достичь больших успехов в спорте, и для того чтобы принимать более дерзкие решения при обдумывании проблем.

И когда я заканчивал пробегать требуемый километраж на беговой дорожке, я уже принял решение, кому важнее помочь – себе или недавно обретённой пассии.

Едва добравшись до раздевалки, где оставил личные вещи, я сразу после выхода из душа, даже не успев одеться, дрожащими от напряжённой тренировки пальцами, набирал номер бывшего однокурсника:

– Привет, Влад. Это Лёха. Лёха Черкасов. Ты всё ещё риэлтор? Отлично, я как раз по твоей части.

Не важно, что долг перед шефом выплачен не полностью. Не важно, что я в минусе по кредитной карте. Гораздо важнее, чтобы Оля не осталась без крыши над головой.

И, договорившись о просмотре квартиры, что по уверению Влада была оптимальным соотношением цена-качество, я набрал номер той, для кого, собственно, и старался.

– Доброе утро, солнышко. Не хочешь на остров прогуляться?

Ответный голос был заспанным, но радостным оттого, что пробуждение наступило именно от моего звонка.

– Погулять хочешь? Соскучился всего за одну ночь?

– Сначала по делу туда сходить. А потом можно и погулять. Но я не про маленький остров, где кафедральный собор. А про большой остров, где собор Крестовоздвиженский.

– Постой, дай сообразить. Что мы будем делать на острове? Ради того, чтоб в магазин за картошкой сходить, ты бы меня выдёргивать из постели с утра не стал. Что там ещё есть… Ты заказал прогулку на катере, что ходит от тамошней набережной – в этом твой сюрприз? Долго ещё до отправления? А то я только проснулась. И ещё не накрашенная. И даже не одетая.

– Я тоже не одетый, – честно признался я, – в раздевалке тренажёрного зала решил побыстрее тебя набрать и порадовать, что мы идём смотреть квартиру на улице Октябрьской. Но от спешки в выходной день я тебя избавлю. Тебе-то через Юбилейный мост перейти – раз и там. А мне с Балтрайона подольше добираться. Так что, туда надо будет подойти только через два часа…

– И ты думаешь, мы будем думать о делах, услышав друг от друга, что не одеты? – она оказалась способна взбодриться быстрее, чем я думал, – ладно, не будем расслабляться раньше времени. Буду в то время, как ты сказал. Но не слишком ли напряжно будет тебе аренду квартиры для меня оплачивать? Я привыкла всего в жизни добиваться сама. И если узнаю, что другой человек ради меня влез в долги или пошёл на преступление, я себе этого никогда не прощу.

– Ах как жаль, я как раз хотел совершить крупное производственное хищение, чтобы тебе помочь, – ответил я со свойственным мне чёрным юмором, – не бойся, долги у меня уже были до знакомства с собой. Ну, отдам их не сразу, а потом. Зато тебе доброе дело сделаю. Ведь лучший способ проявления любви – реальные действия на благо любимого человека. Как говорится, трындеть – не камушки ворочать.

В этой многоэтажке по улице Октябрьской не зря аренда квартир стоила дешевле. Соседний дом был расселён двенадцать лет тому назад по причине подвижки болотистого грунта под фундаментом и позже снесён. На следующий год вместо снесённого дома планировалось строительство нового дома аналогичной этажности. Под который будут забивать сваи в два раза длиннее. И жильцы опасались, что строительство по соседству может разрушить фундамент и у них.

Но пока дом стоял крепко. А на следующий год что-нибудь придумаем. Как говорится, не до жиру – быть бы живу.

Обстановка внутри квартиры на фото, присланных Владом, выглядела бедновато, но прилично.

Я переживал, понравится ли такая планировка и мебилировка будущей хозяйке. Можно было, конечно, встать в позу и сказать «Дарёному коню в зубы не смотрят». Но я в отношениях с другими людьми всегда был склонен искать недостатки, прежде всего, в себе. И если мои возможности в плане аренды жилья не смогут удовлетворить запросы девушки, которой я пытаюсь помочь, это значит не то, что у неё слишком большие запросы, а то, что у меня слишком маленькие возможности.

Когда мы с Ольгой и с Владом зашли в подъезд, включился светильник внутри, реагирующий на движение. Пока стояли и ждали лифт, свет выключился. Но Влад знал об этой особенности светильника в подъезде. Махнул рукой посильнее, чтобы датчик движения снова включил свет. И улыбнулся нам:

– Фонарь нам подмигивает, чтобы мы согласились на сделку.

Когда мы вышли из лифта на десятом этаже, хозяйка квартиры вышла нам навстречу в халате и с сигаретой в зубах, и никого не стесняясь, открыто заметила Владу:

– Красивая девочка заселяться пришла, аппетитная. Я сама была такая лет этак двадцать тому назад.

«Хозяйка без комплексов. Значит, не требовательная. Надеюсь, поладим», – подумал я, но вслух свою оценку не высказал, в отличие от неё.

Когда мы зашли внутрь, обстановка оказалась не так красива, как на фото. Мебель сделана, наверно, вскоре после постройки дома, когда я пешком под стол ходил, а Оли ещё на свете не было. Стиралка и микроволновка, правда, почти новые. Но холодильник старый. Сантехника не течёт, электрика не искрит. Но телевизора вообще нету.

Во время осмотра этой обстановки я шёл сбоку от Ольги и пытался прочесть по глазам, не будет ли она на меня дуться за то, что после богатого особняка бывшего мужа, я загнал её в какой-то совдеповский барак. Наконец, я не выдержал и открытым текстом сказал:

– Оль, ты извини, если чё. Просто, на более приличную обстановку денег не было. По-спартански, конечно, но уж что есть, то есть. Всё равно мне неловко. Не то что телевизора, даже штор на окнах нет. И кухонные шкафчики брежневской эпохи вместо новой модной встроенной…

– Ты что! – широко улыбнулась Оля, – я всегда мечтала о таком виде из окна! – и она распахнула балконную дверь, впустив прохладный порыв западного ветра, – задраивать окна наглухо тяжеловесными гардинами? Зачем? Мы же на десятом этаже – с улицы не видно. Пусть лучше будет больше света. А насчёт обстановки в стиле «анти-гламур»… Да, я пожила в роскоши с Денисом. Но гораздо счастливее чувствовала себя в нищей студенческой общаге. И вообще, мне по барабану. Мебель – лишь бы удобная. Техника – лишь бы исправная. Так что, не буду воротить носик от твоего щедрого подарка – и не надейся. Лучше скажу тебе большое человеческое спасибо за то, что выручил бедную девочку. Настолько бедную, что пришлось раскручивать парня, чтобы иметь хоть какой-никакой уголок. А парень оказался настоящим мужчиной и отдал последнее, чтобы незадачливой дамочке на пришлось бомжевать. Лёшка, ты просто чудо!

Тут её восхищение моим поступком уже было не остановить – она кружилась по комнате и что-то напевала по-испански, приятно удивляя меня, что знает не один иностранный язык, а целых два. Как я выяснил позже, из любопытства, песня в переводе на русский называлась «Уголок партизана» и воспевала бесхитростную, но романтичную обстановку в лагере народного ополчения.

– Ну так что, договор подписывать будем? – спустила хозяйка нас с небес на землю.

А после подписания договора и получения суммы за первый месяц, спешно убежала по своим делам, оставив реквизиты своей банковской карты для последующего внесения оплаты. С подачи Влада удалось договориться о том, что возвратный залог можно будет присоединить к оплате за следующий месяц, а в этот раз только ему агентское вознаграждение отстегнуть. Иначе я бы такой единовременный расход не потянул.

Всё было чётко зафиксировано в договоре, так что можно было не опасаться, что придёт собственник квартиры, или покупатель, и поставит ультиматум: «Выезжайте через два часа».

Но небольшой сюрприз преподнёс сам Влад. Когда закрылась дверь за хозяйкой, он спокойно, по-деловому произнёс:

– С вас восемь пятьсот.

– Ты что, оборзел, дружище? Губу с пола подыми – высказал я всё, что думаю о его жадности, на правах очень давнего знакомого.

– Не кипятись, Лёха. Давай поговорим, как взрослые люди. На сколько ты рассчитывал?

– У меня после оплаты аренды за первый месяц осталось только шесть. Можно перехватить у мамы чуть-чуть, но зарплата ещё не завтра, а кушать хочется каждый день.

– Ладно, есть один способ сэкономить. Вы красиво смотритесь рядом, и вид здесь с балкона отменный. Мне шеф который день мозги парит, требует фото для рекламы агентства. Пятёрку обещал за это. Давайте, я вас вместе пофотографирую и соглашусь скостить за это половину требуемой суммы. Если девушка будет не против.

– Я как раз подумала, что пора бы задокументировать наше знакомство совместными фотографиями, – оживилась Ольга, и по её глазам видно было, что она не жертвует собой ради решения нашей общей проблемы, а действительно делает это с охотой.

Фотоаппарат у Влада в сумке оказался полупрофессиональным, охватывал с безупречным фокусом и передний, и задний план. Но нам долго не удавалось изобразить подходящее выражение лиц. Всё-таки, сказывалось то, что день начался с суеты – сложно было расслабиться и непринуждённо улыбаться. Но тут помогла творческая находчивость Ольги.

Заметив в комнате современный музыкальный центр, она достала из дамской сумочки флешку с избранными музыкальными композициями, которую носила с собой постоянно, и выбрала одну шуточную англоязычную песню, вызвавшую у нас дружный смех. Там как раз чёрный юмор про аренду дешёвой квартиры по принципу «Отстой, зато свой».

We didn't have nowhere to live,

We didn't have nowhere to go

'til someone said

I know this place off Burditt Road.

It was on the fifteenth floor,

It had a board across the door.

It took an hour

To pry it off and get inside.

It smelt as if someone had died;

The living – room was full of flies,

The kitchen sink was blocked,

The bathroom sink not there at all.

Ooh,

It's a mess alright,

Yes it's

Mile End.[17]

Мы оба знали эту песню, а Влад не знал. Поэтому только дивился, чему это они так загадочно хихикают. И был доволен, что такие жизнерадостные фотографии получились.

Впрочем, мы смеялись не только над английскими шутками, но и перешёптывались по-русски:

– Лёш, а если бы твой кореш не пошёл нам навстречу, а полез бы с тобой драться за то, что ты не можешь заплатить? У него фамилия Сломов, ещё чего доброго, сломал бы тебе что-нибудь.

– Думаешь, его фамилия от слова слом? Как бы не так. От слова Шломо – аутентичное произношение еврейского имени Соломон. Вот он и поступил мудро, как Соломон.

И от этого нам хотелось смеяться ещё сильней.

Не знаю, догадался ли Влад, что мы посмеивались над ним самим. Но, как бы там ни было, он не обиделся. И, отщёлкав импровизированную фотосессию, забрал купюры, что ему причитались, и ушёл довольный.

А мы, получив разрешение использовать копии этих фотографий, договорились, что как можно быстрее выложим их на своих страницах в социальной сети. На обоих.

Закрыв дверь за агентом, мы остались вдвоём.

Нужно было перевозить её вещи.

Я не мог себе позволить, чтобы девушка оплачивала такси сама.

Но и сам не мог его себе позволить – всё-таки, издержки оказались приличными.

Пришлось показать аттракцион «фантастическая жадность» и всё на плечах перетаскать. Девушка оказалась отнюдь не слабым полом и носила чуть ли не больше меня. Поэтому, с таким небольшим количеством вещей, как у неё, вместе мы всего в три ходки управились.

Но пока разбирали их на новом месте, день уже склонился к вечеру.

С западной стороны, куда выходили окна, панорама центра города была залита яркими лучами заката. И в нашу комнату они тоже засвечивали весьма активно. Так что, я вместо того, чтобы дело делать, беззастенчиво любовался на милое лицо в очаровательных веснушках. Что держались на нём круглый год, а не только весной – истинные неформалы неформальны во всём. И на волосы, уже отросшие после последней окраски, что при обычном освещении казались светло-русыми, а при ярком свете от природы рыжеватыми.

В один прекрасный момент она тоже сделала паузу и вздохнула:

– Ой, Лёша, мне в натуре так неловко перед тобой.

– А что я сделал не так? Ты говорила, что у тебя есть проблема, которую нужно решить до двадцатого числа. Я решил её двенадцатого числа. Досрочно. Это что, плохо?

– Ты меня спас, отдав ради этого всё, что у тебя есть. А где, когда и как я смогу дать тебе симметричный ответ? Я же себя за человека считать перестану, если не отблагодарю своего благодетеля. Как гламурная хищница, что у папика на шее сидит – самой от себя противно!

Мне показалось, что ответить цитатой из мультика «Лучший мой подарочек – это ты» было бы слишком банально. Я поглядел, как она ловко прилаживает гитару на торчащий из стены шуруп, и нашёл подходящий ответ:

– Я с семнадцати лет мечтаю научиться играть на гитаре. Будешь тратить своё время, чтобы меня научить… Лучше всего по ночам, – подмигнул я на последней фразе.

Но девушка шутку не оценила, а вместо этого встревожилась:

– Ты предлагаешь съехаться? Не рановато ли? Ещё даже толком не познакомились.

– За кого ты меня принимаешь? – в свою очередь разозлился я сам, – за кровопийцу без понятий о чести и совести, что способен воспользоваться финансовой зависимостью бедной девочки от себя и заставить её платить натурой?

– Не думала я о тебе так плохо, милый, – на её глаза навернулись слёзы, – я ведь сама хочу тебя прямо здесь и сейчас! Но не могу, не могу!

– Инцидент в 2003-м? – переспросил я, постаравшись обозвать как можно деликатнее тот факт, что она в юности подверглась изнасилованию.

– Мимо. Последствия насилия я преодолела ещё с Федей пять лет назад. По религиозным соображениям не могу. Ты же христианин, должен понять.

– Ты права. В синей книге написано, что если вы – человек религиозный, то вступив в АА, должны более тщательно выполнять предписания своей церкви. Это необходимое условие выздоровления. А наша вера славна-православна предписывает строго: «До свадьбы – ни на полшишки». Когда Бог наказывает человека, он лишает его разума. Я боюсь, что если мы не устоим перед соблазном перепихнуться, то можем настолько лишиться разума, что поссоримся. А то и сорвёмся обратно в пьянство.

– Ты что, телепат? – темпераментная девушка начала в своей обычной манере заводиться, – ты прочёл мои мысли. Етить-колотить! Мы, оказывается, вместе испытывали одни и те же ложные страхи. Я боялась, что если тебе не отдамся, то ты начнёшь искать более доступную девчонку. А ты боялся, что если как можно скорее меня не чпокнешь, то я начну искать ухажёра порасторопнее тебя. Дебилы, бляха-муха!

– А в чём проблема? В деньгах? Подождём, пока не решим совместными усилиями наши материальные проблемы – как раз лучше узнаем друг друга. Лично я никуда не спешу. Было бы тебе лет сорок, я бы переживал, что не успеешь родить. А так – какие наши годы.

– Так я тебя и не тороплю. Во время Отечественной войны девушки ждали своих парней четыре года. А я буду ждать тебя… всегда.

– Всегда и никогда – это те слова, которые надо всегда помнить, но никогда не повторять. А я лучше процитирую святых: «У Бога всё вовремя. Особенно, для того, кто умеет ждать». Где доказательства? Наше знакомство, например.

– Ага, в больнице для психов ненормальных, где лечат от алкоголя и наркотиков, – к Оле вернулся её игривый тон.

– Раньше я сходил с ума от алкоголя и наркотиков, а теперь схожу с ума только от тебя, любимая.

– Раньше мы сидели на стакане и на наркоте, а теперь будем сидеть только друг на друге.

– Сидеть друг на друге… Звучит двусмысленно. Не искушай, – погрозил я ей пальцем.

И, нежно поцеловав её на прощание, пошёл домой с блаженной улыбкой на озарённом заходящим солнцем счастливом лице.

* * *

Началась новая рабочая неделя, и я отправился в свой офис с панорамным видом на центр города. А Ольга пошла из квартиры с видом на мой офис по другим офисам на собеседования в поисках новой работы.

У меня работы не убавлялось, но во вторник я всё же вырвался на группу АА. Моя ненаглядная тоже была там.

Провожать её домой пришлось поспешно, чтобы вернуться в офис доделать свою работу и успеть домой, пока ходит транспорт.

Но хотя бы обменяться новостями мы успели. Новости у неё были не очень хорошие. Везде отказали. Не та биография, не тот типаж, не те убеждения и т. п.

В одной конторе был очень нужен секретарь-переводчик со знанием английского языка выше среднего. И не сказать, чтобы Ольга одевалась вызывающе. Не вчера родилась, прекрасно понимала, что куда надевать уместно. И старалась выглядеть как можно более нейтрально. Юбка до колена, блузка с длинным рукавом, косметика в меру.

Но там, как на грех, начальник настаивал на платье без рукавов. И когда она закатала рукава, чтобы показать, как примерно это будет выглядеть, татуировки подействовали на потенциального работодателя также, как если бы он увидел на локтевых сгибах следы от уколов.

Когда она заканчивала рассказ про эту неудачную попытку, в её речи приличными словами были только предлоги «на» и «в».

Мне оставалось только легонько её приобнять и произнести как можно спокойнее:

– Не кипятись, солнышко. Я с тобой. Всё будет хорошо.

Но, оставшись наедине с собой, я сам уже не мог не кипятиться.

Ночью я спал плохо. Ворочался и чуть не грохнулся на пол.

Четыре года тому назад, когда я долго сидел без работы и уже с горя хотел идти на завод простым работягой, я получил дельный совет от священника.

На исповеди я поведал, что сидение на маминой шее в должности безработного приводит меня в отчаяние, осуждаемое христианством. И батюшка посоветовал мне прочесть акафист святителю Николаю. Я в тот же вечер прочитал, и через двое суток случайно наткнулся на объявление о поиске кандидата от своего нынешнего шефа.

Я взял молитвослов и пошёл на кухню, чтобы не включать свет в комнате, где на соседнем диване спала мама.

Но от моих шагов она и без света проснулась.

– Что, не спится, сынок? Что-то болит?

– Душа у меня болит, – буркнул я сердито, оставив её в недоумении, что бы это значило.

И стал читать молитвы святителю, глядя на стоящий в кухне триптих, где он изображён справа от Христа.

Закончив акафист, я для верности прочёл ещё краткую молитву княгине Ольге, иконы которой у меня не было. Пока не было.

И с чистой совестью смог нормально заснуть.

Неожиданная помощь пришла, откуда не ждали и быстрее, чем я думал.

Наш офис организован по принципу open space^18, только для некоторых сотрудников выделены отдельные кабинеты, преимущественно для руководящих.

Утром в четверг, проходя через самую большую комнату с максимальным количеством рабочих мест, я увидел, как директор о чём-то беседует с контент-менеджером, оживлённо жестикулируя. Не имея привычки подслушивать чужие разговоры, я быстро миновал их и проследовал в переговорный зал, куда вскоре и директор должен был появиться на совещание.

Минута шла за минутой, а Владимир Игоревич всё не появлялся. Видно, разговор с подчинённой затянулся.

Наконец, он вошёл, явно чем-то расстроенный, громко хлопнул дверью, приземлился в своё широкое кресло во главе стола и сразу громко объявил, что именно пошло не так:

– Анька написала заявление об уходе по собственному желанию.

Тут все обратили внимание, что место этой сотрудницы за переговорным столом пустует.

– Оно и к лучшему, – попытался дядя Вова разрядить напряжение шуткой, – мне всё равно её дикция как-то не нравилась.

И продолжил уже вполне серьёзно:

– Но факт остаётся фактом – у нас нет и двух недель, положенных на отработку уходящим сотрудником по трудовому кодексу. Через шесть дней ей улетать в Канаду. Я мог бы настоять, чтобы она осталась до конца месяца по всем правилам. Но вы правильно сплетничаете за моей спиной, что я добрый. И когда-нибудь излишняя мягкосердечность меня погубит. Девчонка убедила меня не ломать ей карьеру за границей. Короче, нужна девушка (желательно, молодая и симпатичная, но не обязательно), что знает английский назубок, разбирается в стилях и направлениях музыки и в нотной грамоте шарит. Лучше всего если сама играет на музыкальных инструментах. А ещё, чтобы писать статьи могла лёгким непринуждённым стилем, и чтоб язык был подвешен, вести переговоры. Да и с логикой дружила, потому что придётся аналитикой заниматься. И при всех этих достоинствах безработная. Как думаете, в нашем городе есть такая, или привлекать со стороны придётся?

По привычке обозначать желание высказаться поднятием руки, я вскинул правую руку чуть ли не до люстры, и выкрикнул на весь зал:

– Есть!

Выждав небольшую паузу под любопытствующими взглядами шефа и всех остальных, я повторил:

– Есть. 26 лет. Красавица, каких свет не видывал. Играет на гитаре, поёт. Заткнёт меня за пояс в знании истории рок-н-ролла. В совершенстве знает английский. И немного испанский.

– Бинго! – не сдержал радости шеф, – я как раз хотел разрабатывать сегмент международного рынка в Латинской Америке. Зови свою знакомую завтра в десять.

Провожая Ольгу домой с собрания АА, я расписывал в красках достоинства нового места работы:

– Если хочешь, можешь прийти на собеседование не в цивильном костюме, а в рокерском прикиде. Наверно, так даже лучше. У нас половина коллектива рокеры, а остальные просто разгильдяи. Дядя Вова относится сразу к обеим категориям. Ой, забыл. Это для меня он после четырёх лет работы дядя Вова. Для тебя-то он Владимир Игоревич…

Но мне и не надо было нести всю эту чушь. Сердце моей пассии билось учащённо лишь от одной мысли, поглотившей её целиком и полностью. Что дело не в деньгах и даже не в моральном климате. А в том, что за возможность работать вместе с любимым следует цепляться руками и зубами.

Проводив Ольгу до лифта, я вернулся в офис и остался там допоздна, так что даже пришлось вызывать такси. Хотелось выслужиться конкретно. Ведь моё прилежание даст дополнительные очки на собеседовании Оле, что придёт по моей протекции. И напротив, любой мой косяк перед этим собеседованием может ударить и по Оле.

С утра я пришёл на работу не выспавшимся. Это была пятница, но я не чувствовал той лёгкости, что обычно ощущают по пятницам сотрудники, работающие по пятидневке. Заваривая кофе на кухне, чтобы не клевать носом в клавиатуру своего компьютера, я молился о том, чтобы встреча Ольги с шефом прошла без сучка, без задоринки. Начиная с того, что посторонних на входе встречает начальник охраны, грубоватый и хамоватый. Не нахамила бы ему в ответ вспыльчивая девка, после чего собеседование закончится, не начавшись.

Но, едва я сел за свой стол с недопитой чашкой кофе, начальник охраны подошёл ко мне, вертя в руке ключи от своей машины:

– Лёха, мне нужно уехать. Посмотри за камерой над главным входом.

Обычно меня эта просьба раздражала, и я соглашался лишь по причине того, что этот дядька имеет значительное влияние на шефа. И он настоял, чтобы никто не имел доступа к системе видеонаблюдения, кроме охраны, что может его просматривать, и нашего отдела системного администрирования, что может настраивать сервера.

И кому, как ни мне, сотруднику отдела системного администрирования, следить за видеонаблюдением в отсутствие охраны? Вот и сиди тут, как привязанный. И довольно часто поручения подобного рода выпадали как раз, когда мне необходимо отлучиться по вопросам снабжения фирмы техникой и программным обеспечением.

Но в этот раз временно перехватить контроль над входом было для меня как нельзя кстати.

Ольга неоднократно вздыхала, насколько она не пунктуальна, но в этот раз пришла без двух минут десять.

Открыв ей дверь, я залюбовался, как она выглядит в обтягивающих кожаных штанах и в клетчатой рубашке, подол которой завязан узлом снизу, открывая тонкую полоску тела на талии.

– Эй, красотка, не злоупотребляй сексапильностью в общении с чужим дядькой, а то я и приревновать могу, – вырвалось у меня против моей воли.

Она улыбнулась:

– Директора я буду покорять только английским языком. В крайнем случае, испанским. Мастерство владения языком в другом смысле – только для тебя, красавчик.

При посторонних она не стала трепать меня по макушке или по щеке, но по-пацански похлопала по плечу.

Проводив подругу в приёмную директора, я вернулся на своё рабочее место, но сосредоточиться на текущих делах не мог.

Наступил назначенный час собеседования, но директор обсуждал новый проект с менеджером по продажам. Он часто неплотно закрывал дверь в кабинет, и Ольга вместе с секретаршей Юлей имели возможность частично слышать, о чём говорит начальник с подчинённым.

Владимир Игоревич был явно не в духе. Высказывая менеджеру недовольство заключённой им сделкой, он не стеснялся в выражениях, давая ему понять, что прибыль от этого контракта минимальна, а хлопотать придётся изрядно, причём именно ему.

Юля подошла к новенькой и спросила без стеснения:

– Куришь?

– Курю.

– Пойдём на крышу, подышим воздухом.

– А мы не пропустим…

– Не-а. По-моему, они там надолго засели. Заодно, покажу на будущее, где курилка.

Юля смотрела за реакцией девушки, пришедшей вливаться в коллектив, как она воспримет несдержанность директора в словах. Была бы более интеллигентная барышня, могла бы испугаться и убежать. Но пацанка, воспитанная улицей, только спросила подчёркнуто равнодушным тоном:

– И часто он так заводится?

– В смысле, шеф ругается? Он – человек настроения. Но ничего, ко всему можно привыкнуть. Поначалу мне это казалось диковато, потом перестала замечать.

За этим разговором девушки достали сигареты и закурили, и тут, оглядевшись вокруг, какой обзор открывается с крыши, Ольга очарованно всплеснула руками:

– Клёво!

– Погоди, будет тебе клёво, – цинично усмехнулась Юля, – когда шеф навалит на новичков столько задач, что света белого не будешь видеть. Два-три раза в день всего сюда сходишь, и один раз на кухню. Однако, пора возвращаться, а то могут хватиться.

Возвратились они вовремя.

Директор только что закончил материть менеджера и его проект, и уже был готов переключиться на следующую жертву.

– Краснова Ольга Владимировна, на собеседование, по записи, – отчеканила Юля, зайдя в кабинет директора первой, тут же вышла из него и кивнула девушке, ожидающей в приёмной:

– Заходи, не бойся – выходи, не плачь.

Я не мог больше терпеть, и всеми правдами и неправдами оторвался от своих дел, чтобы присутствовать в приёмной и слышать хоть что-то.

– Юль, ты говорила, что у тебя принтер не печатает. Так?

– Нет-нет, с ним всё нормально. И копир работает, как часы.

– Но он же не печатает, – проговорил я медленнее и убедительнее.

– Поняла, – подмигнула Юля.

Секретарша скромно встала у окошка. А я нагло уселся за её комп и пытался уловить нить разговора в кабинете.

В тот момент обрывки фраз, доносившиеся до меня, были о музыке.

Шеф и сейчас не стеснялся в выражениях, несмотря на то, что собеседник принадлежал к прекрасному полу. Стресс-тест такой, что ли? Ха-ха три раза, не на ту напал.

Они сошлись во мнениях, что студийная запись песни «Кашмир» группы Led Zeppelin – полный отстой по сравнению с концертником 75-го года, а группа «Ария» не всегда передирает мелодии у Iron Maiden, но песня «Другая жизнь» – это кавер на песню “Freedom” группы White Lion, а песня «Воля и разум» – это песня “Harley Davidson” группы AC\DC.

Затем директор стал экзаменовать соискательницу на чистом английском языке, и я перестал что-либо понимать, потому что не настолько хорошо знал иностранный язык, чтобы воспринимать его на слух. Мог только вздыхать с облегчением, что отвечает она без запинки и даже, как показалось для моего русского уха, без акцента.

Под конец беседы директор взял гитару и начал играть песню из фильма «Достучаться до небес». Когда он сфальшивил, дерзкая девица позволила себе вырвать музыкальный инструмент из его рук и повысить на него голос:

– Эти такты надо играть так!

– Ну всё, кабздец, откажет в отместку, – подумал я, издал тихий стон и закрыл лицо руками.

Но Владимир Игоревич не обиделся. А попросил её сыграть что-нибудь ещё из своего репертуара.

Оля немного поиграла шефу Сюзи Кватро, и когда они вместе выходили из его кабинета, то оба улыбались.

– Уела меня насчёт того, что “Love Hurts” – это Everly Brothers, а не Nazareth, – договаривал дядя Вова на ходу, – зато я тебя подловил на том, что хит Smokie “Needles and pins” написан более ранними музыкантами, когда Крису Норману было 14 лет.

И, не замечая моего присутствия, шеф коротко бросил Юле:

– Девчонка толковая, будем брать. Дашь ей список документов, к вечеру оформишь. Пусть выходит с понедельника.

Ольга вышла в коридор, я за ней.

Она тоже не заметила моего присутствия в приёмной. И когда увидела меня рядом с собой в коридоре, кинулась мне на шею, чтобы поделиться радостью, о которой я будто бы не знаю:

– Меня взяли!

– Все обещают с понедельника начать новую жизнь. Но немногим это удаётся, – подмигнул я любимой, не в силах обойтись без доброго юмора в тему.

Она поддержала:

– Ага. С понедельника начну бегать по утрам, ибо опоздания на работу строго караются.

– Ну-у, твою точёную фигурку не испортишь даже утренними пробежками, – не упустил я возможность дополнить её радость своим комплиментом.

* * *

Секретарша Юля была права.

Ольге, как новенькой, не приходилось наслаждаться ни красивыми видами из окна, ни тем, что я рядом, но приходилось напряжённо входить в курс дела.

Я рисовал в своём богатом воображении, как провожаю её домой из нашего теперь уже общего офиса, но она чуть ли не пинками выпихивала меня на группы АА вечером, а сама оставалась на рабочем месте.

В среду мне не надо было на группу, и я уже было обрадовался, когда увидел, что около семи вечера она начала собираться.

Мне ещё надо было доделать кое-какую работу для себя, но это можно было оставить и на утро. Или, на худой конец, вернуться в офис после проводов.

Но она меня остановила у входной двери:

– Я не домой. У меня ученица.

– В смысле? Уроками на гитаре халтуришь?

– Уроками языка. Родители купили школьнице путёвку в международный лагерь на Кипре под конец летних каникул. А у неё с английским беда. Я и вызвалась подтянуть девочку по объявлению о том, что требуется репетитор. Извини, долго объяснять не могу – спешу. У клиентов особняк на Северной горе, от маршрутки ещё петлять по частному сектору. За опоздание по головке не погладят, и к тому же, чем позже начну урок, тем позже закончу. Занятие будет, как минимум, два часа.

– Ну, туда-то понятно, как доберёшься. А обратно? Стемнеет и маршрутки ходить перестанут.

– За это не волнуйся. Ноги ломать по тёмным просёлочным дорогам не придётся. Папа девочки обещал на машине довезти. У него японский джип – даже тряски на ухабах не почувствую.

Мне было досадно вдвойне. Во-первых, что опять мы вечером не вместе. А во-вторых, что моей любимой приходится калымить, чтобы свести концы с концами, потому что мне обеспечивать нас обоих слабо. И я, от обиды на себя любимого, вместо того, чтобы её поддержать, стал язвить не в тему:

– Крутой особняк на Северной горе, владелец которого ездит на японском джипе и отправляет детей в каникулы на Кипр? Это случайно не из тех нуворишей, кого ты с пацанами громила в 2009-м?

– Очень смешно! – резко обернулась Ольга, метнув на меня гневный взгляд, и скрылась в коридоре, громко хлопнув дверью.

В пятницу я всё-таки пошёл на принцип и решил дождаться свою благоверную, оставшись на работе, чтобы пойти домой вместе с ней. Текущие дела я завершил давно, начинать новые темы не хотелось.

И я тупо смотрел клипы на youtube. А ещё смотрел изображения с камер видеонаблюдения периодически. Чтобы не пропустить, когда Ольга начнёт собираться, потому что наши рабочие места были расположены в разных блоках большого зала, разделённых перегородкой.

Чем вызывал недовольство дежурного охранника, который уже хотел потушить свет, оставив только лампы на своём посту, и пойти на кухню пить чай. А тут два человека в разных блоках задерживаются, и охраннику тоже приходится задерживаться на посту.

– Ну что, долго ещё будешь перед камерами мелькать, чтобы выслужиться перед шефом, когда он посмотрит, кто когда домой ушёл? – спросил меня этот дядька без комплексов.

– Отвали, не мешай работать, – ответил я, даже не потрудившись изобразить бурную деятельность и открыть консоль администрирования серверов, но продолжая смотреть на мониторе youtube.

Неизвестно, чем бы закончилась эта перепалка, но в соседнем блоке раздался знакомый стук женских сандалий. И я, оставив охранника наедине с собой, чего он так ждал, поспешил к той, кого ждал с нетерпением сам.

– А я думала, ты уже дома, – растерянно захлопала глазами Оля, – ладно, идём уж, благородный рыцарь, терпеливо ждущий свою принцессу под стенами замка, – потрепала она меня по макушке рукой, потом той же рукой взялась за мою руку, а другой вызвала нам лифт.

На Юбилейном мосту, увешанном свадебными замками, мы остановились, чтобы помедитировать, глядя на размеренно текущую воду и покуривая. Сигареты догорели, а мы продолжали молча смотреть на воду. И на замки, висящие на перилах. В тот момент нам было не нужно слов, чтобы прочесть мысли друг друга. Мы вместе думали об одном – что рано или поздно и наш замок на этих перилах будет висеть. А когда и как это произойдёт – это уже как Бог даст.

Ольга оторвала взгляд от реки и подняла глаза вверх, к звёздному небу, полюбоваться, как восходит полная луна. И таким завораживающим показался мне её взгляд, устремлённый куда-то ввысь, на фоне ночного неба, усеянного яркими звёздами, что я волей-неволей залюбовался уже на её зелёные глаза, сияющие как самые яркие звёзды.

Я не могу молчать, когда меня переполняют эмоции:

– Ты любуешься на красоту неба, а я любуюсь на твою небесную красоту. И получается цепная реакция с положительной обратной связью. Мы оба отдаём друг другу свою энергию. И чем больше оба отдаём, тем больше у обоих прибавляется. Милая, ну разве можно так нагло нарушать фундаментальные законы физики?

Любимая в ответ огласила ночной город своим заливистым смехом:

– Никто ещё не дежурил часами специально, чтобы всего лишь проводить меня пару километров до дома. Какой ты наивный и смешной, как сам ангел Кассиэль из кино. Мой любимый физик… шизик.

На последнем слове Ольга размашисто потянулась и смачно зевнула.

Я заметил вслух, что она очень уж сильно выматывается, много работая, да ещё и подрабатывая на стороне.

И в шутку (а мой юмор довольно часто бывает похабным) предложил достать наркотические стимуляторы, снабдив свою реплику комментарием, что мне было бы отрадно рискнуть ради неё своей свободой, за неимением другой возможности совершить по-настоящему героический подвиг для неё.

Но она шутку не оценила, а показала, как может в одну секунду переходить от умиротворённой расслабленности к необузданной ярости.

Мне было не так больно от пощёчины, как от того, что я заставил любимую плакать во время её последующего монолога, смысл которого, в переводе с матерного на русский заключался в том, что не для того она бросала наркотики, чтобы вернуться к их употреблению.

Я, конечно, попросил прощения. Даже хотел встать на колени прямо на улице, но она меня удержала. А через несколько минут положила голову на моё плечо, и сама попросила прощения за внезапную импульсивную вспышку.

Зайдя в подъезд, она приласкала меня у лифта не менее страстно, чем обычно, несмотря на усталость и недавно сказанные обидные слова.

И вроде как, инцидент был исчерпан.

Но осадок остался.

Всё-таки, переутомление не лучшим образом на ней сказывается.

Точнее, на нас обоих сказывается.

Во всём.

И на наших отношениях друг с другом тоже.

Я знал, что и в законный выходной, в субботу она собиралась выйти на работу хотя бы на часть дня. У меня срочных дел не было, время вполне терпело до понедельника. Но я решил заглянуть в офис хотя бы на пару часов после обеда, чтобы был повод проводить её ещё раз.

Когда время ещё детское, и завтра вставать рано не надо, можно было бы погулять вместе без спешки и суеты.

Но в пятом часу она куда-то заторопилась и отстранила меня, пояснив, что должна идти одна.

– Опять частные клиенты? – попытался я возразить как можно более доброжелательно, – я же говорил, что тебе не стоит лишний раз переутомляться. Вот как возьму на руки и отнесу прямо до дома, несмотря на сопротивление.

В каждой шутке есть только доля шутки, и я действительно схватил её на руки, едва оторвав от земли её великолепное тело с пышными формами.

– Ты что, с ума сошёл? Такую тётьку на руки. Ты посмотри на мою фигуру, – смеялась Оля ещё задорнее, чем глядя на луну прошлой ночью, – а кто будет тебя навещать в больнице с сорванной спиной, я что ли? Иди-как ты отсюда… в фитнес-клуб, подкачайся сперва.

Она привычным движением потрепала меня по макушке и поспешила к лифтам.

– И пойду! И буду качаться со штангой до седьмого пота! – бросил я вслед, понарошку изображая обиду в голосе, а на самом деле радуясь, что в этот раз любимая достойно оценила мои шутки, повеселела, и за прошлый раз не держит на меня зла.

Этим вечером я и правда собирался потренироваться в фитнес-клубе.

И, напрягая мышцы под штангой, размышлял о том, что и между нами с Олей, несмотря на кажущуюся идиллию, сохраняется какое-то напряжение.

Вроде бы, всё хорошо, но достаточно случиться незначительной оплошности, и сразу как бабахнет.

Я всю жизнь мечтал об итальянской страсти. А мне попадались девушки, по характеру подобные моей матери. Что при обиде замыкались в себе, так что клещами из них слова не вытянешь, и приходилось играть в ненавистную мне игру «Угадай, на что я обиделась». Долго, по несколько дней, а то и недель. Не лучше ли побить посуду в доме, чтобы выпустить пар, нахлестать друг друга по щекам, а уже через полчаса снова обняться, помирившись как прежде, и пойти, держась за руки и посмеиваясь над недостатками друг друга, в магазин за новой посудой.

И вот появляется Оленька, честная, открытая, прямолинейная как я сам. За что я бесконечно благодарен Богу, который через цепочку случайных совпадений, счастливых и не очень, всё-таки нашёл способ свести нас вместе. Но как же мне больно оттого, что я заставил её милые зелёные глаза плакать. И уже не один раз.

Есть такая поговорка: «Когда Бог хочет наказать человека, он лишает его разума». И если меня начинает эмоционально штормить, что ударяет и по моим близким – мне пора идти к Богу.

Я хотел пойти в храм ещё в прошлое воскресенье. Но у меня было так много работы на неделе, что я только воскресным утром смог вырваться в тренажёрный зал и предпочёл пойти туда вместо богослужения.

На прошлой неделе, выбирая, позаботиться о теле, или о душе, я выбрал тело. В эти выходные я, наплевав на возможность отоспаться в выходной, выберу душу.

И, пока моя решимость не угасла, едва добравшись до телефона, оставленного в раздевалке, я поставил будильник, чтобы не проспать воскресную литургию в Крестовоздвиженском соборе. Почему именно там? Очень уж нравилось мне, как там хор поёт.

* * *

Отблеск солнца в янтарном иконостасе собора озарял лица стоящих в очереди на исповедь. Перед тем, как подойти к священнику, они были встревоженные и напряжённые, зато получив разрешение от грехов, преображались, освещённые то ли отблесками солнца в янтаре, то ли Божьей благодатью, то ли всем вместе.

И я, после разрешительной молитвы отца Виктора, подлетел как на крыльях к свечному киоску, чтобы поставить свечку у иконы святой княгини Ольги.

– Ничего не бойся, только веруй, – повторил слова Христа из Евангелия отец Виктор, когда я стоял перед ним.

И я больше не боялся. Напрасные страхи из моей больной души улетучились, осталось только здоровое желание молиться за тех, кто мне дорог.

Отойдя от святого образа обратно в общую массу прихожан, я подумал, что мне, должно быть, пригрезилось, благодаря не в меру богатому воображению.

Протёр глаза, но это было не видение. В дальнем левом углу действительно стояла девушка в наряде старинного покроя и молилась горячо.

Я уже привык, что Оля одевается как пацанка – что на работу, что на свидания со мной. И мне было необычно видеть её в славянском сарафане до пола и с волосами, аккуратно убранными под косынку.

Я прикинул все за и против, будет ли неэтично по отношению к Богу отрывать христианку от общения с ним, не пришёл ни к какому определённому выводу, но всё решил настоятель храма, в этот самый момент провозгласив:

– Благословенно Царство…

Я смешался с толпой, чтобы не отвлекать христианку от богослужения своим присутствием, и сам старался смотреть на иконы, а не в её сторону.

В конце службы, когда образовалась довольно длинная очередь из причастников, я с радостью заметил в очереди впереди себя знакомый сарафан с косынкой. Вот, косынка приближается к Чаше, и от волнения произносит громче, чем нужно:

– Ольга!

Слава Богу.

А вот и моя очередь.

Всё, можно выдохнуть.

– Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, – провозгласил батюшка, и тут мы невольно заметили друг друга.

– Ой, и ты здесь, – улыбнулась Ольга, отвела меня в дальний угол, чтобы не мешать остальным прихожанам, потому что служба ещё не кончилась, и зашептала торопливо, – теперь не обижаешься, что я так резко сдёрнула из офиса вчера вечером? Хотела на вечерней службе исповедаться, чтобы причаститься на утренней литургии. Услышала от ребят с группы, что отец Виктор симпатизирует обществу анонимных уже не первый год, и решила исповедаться именно у него…

В это время настоятель закончил службу и вышел на проповедь. Мы прервали беседу, чтобы его послушать, и возобновили, выйдя из храма после целования креста.

– Давно сюда ходишь? Вроде, для тебя храмы возле кинотеатра Родина и возле мясокомбината значительно ближе, – удивилась Ольга.

– Я в разные хожу, – признался я честно, – больше всего мне нравится кафедральный собор на Площади Победы, и в близких к дому храмах Покрова и Рождества Богородицы бываю иногда. А здесь, на Острове, бываю реже, но тоже уже не первый раз.

– А я первый, – простодушно улыбнулась Оля, – хотела сразу после переезда зайти, но проспала. И теперь жалею, что раньше заглянуть не сподобилась. Янтарный иконостас – какая прелесть! А хор, Лёша, какой хор! Я сама занимаюсь вокалом, поэтому для меня важно красивое пение.

– Ну так и предложи регенту хора красивое пение своим вокалом, в свободное от работы время по воскресеньям, – подмигнул я, соединив шутку с комплиментом.

– Ты что! – всерьёз ответила Ольга, – ну разве я им ровня? Это же настоящие профессионалы. И настоящие альтруисты. Могли бы петь в опере Большого Театра и зарабатывать в сотни раз больше, но выбрали церковный хор в обычном приходском храме провинциального областного центра.

Так, разделяя радость друг друга от причастия святых Христовых тайн и взаимное восхищение собором, мы добрались до её дома на улице Октябрьской.

– Пошли, поднимемся – поди, голодный после причастия натощак, – впервые пригласила Оля меня к себе после заключения договора аренды этой квартиры. И тут же смутилась, – только у меня не прибрано. И не готово ничего, подождать придётся.

– Да ладно. Я старый панк и опытный алкаш, который бывал в таких бомжатниках, что меня не шокирует художественный беспорядок, – махнул я рукой, придав интонации нарочитую беззаботность.

Усадив меня за кухонный стол, Оля ненадолго скрылась в своей комнате:

– Не заходи, пока я не выйду – буду переодеваться.

Рядом с возлюбленной во мне пробудилось желание шутить на грани фола, несмотря на другое, более благочестивое желание, достойно сохранить в себе Христа принятого:

– А мне, опытному сисадмину, не обязательно заходить. Я скрытую камеру поставлю и буду отсюда видеть.

– Хулиган, – прочирикала моя пассия из-за стены, а в советских многоэтажках межкомнатные стены были настолько тонкими, что я мог насладиться её весёлым смехом в полной мере.

Из комнаты заиграла быстрая музыка, открылась дверь, и сменив длинный сарафан с косынкой на более удобный халат до колен и хвост волос, перетянутых за спиной резинкой, хозяйка кухни начала орудовать посудой с потрясающей быстротой.

Темп задавали хиты панк-рока и металла, но их поклонница умудрялась махать руками ещё быстрее ритма музыки.

Всё в её руках спорилось, а голос не забывал подпевать вокалистам.

Любо-дорого смотреть.

Ещё более любо-дорого поедать то, что она заботливо приготовила специально для меня.

Допивая кофе и метким движением отправляя чашки в раковину, свою и мою, она обернулась ко мне:

– Не знала, что ты придёшь, а так бы заранее поесть что-нибудь сворганила, и полы помыла.

– Оленька, солнышко, хорош суетиться, отдохни, – приобнял я её слегка, – успеешь ещё утомиться от трудов праведных. Упс, я ведь даже не посмотрел, когда квартиру снимали, что здесь нет швабры. И охота тебе ползать на карачках постоянно? Или, может, подарить тебе более удобный инвентарь?

– Да какое там утомление, – весело отмахнулась девушка, – не переживай, тут ползать всего ничего. Каких-то сорок квадратов. Вот на хуторе двенадцать лет назад было сто шестьдесят – когда там за охотниками все углы загаженные отдраивала, да ещё и после смены на консервном комбинате, тогда семь потов лилось. Ну да, когда папа был жив и на свободе, мы жили богато, и он себе большой дом выстроил. А потом этот дом мне боком вышел… Ну да ладно, не будем о грустном, пойдём лучше покурим.

– И всё равно, лучше при мне не мой пол без швабры, – продолжил я на своей волне, – а то, когда ты будешь стоять на коленях с тряпкой, твоя поза будет настолько соблазнительной, что я рискую согрешить…

– Не рискуешь! – резко помрачнела девушка и оборвала меня голосом, срывающимся на крик, – у меня сработает рефлекс, и я так пяткой лягну, что буду жалеть, что ударила так сильно, когда мы всё-таки поженимся.

– Ой, забыл, прости, любимая, своего обалдуя за такой юмор похабный. Больше не буду наступать на больную мозоль.

– Ничего, дело прошлое, бурьяном поросло. И ты меня извини, что мой юмор иногда бывает слишком чёрным.

Как приятна ни с чем не сравнимая лёгкость на душе, когда просишь прощения, вместо того, чтобы разжигать перепалку.

Наша общая встреча со Христом, всё же, не прошла даром. Едва не поругавшись, мы сразу же попросили прощения, и размолвка затихла, не успев начаться.

Но эта тяжёлая тема для разговора была не последней.

Поскольку мы с первого дня решили высказывать друг другу всё прямо, без утайки, если тяжкий груз лежит на душе, я не мог больше держать это в себе.

Мы глядели с балкона на ярко освящённую летним солнцем панораму центра большого красивого города. И так сложно было представить под этим мирным небом, что у других за окнами война. Но я регулярно просматривал сайты «Русской весны», «Антимайдана» и новостных каналов народного ополчения Донбасса, так что владел актуальной информацией, которой и хотел поделиться:

– Луганск который день под артиллерийским обстрелом. Весь город под обстрелом. А в Родаково и Алчевске идут бои. И что мне делать? Сидеть на попе ровно, делая вид, что ничего не происходит? Или оказать сопротивление вот этими руками? (Я поднял ладони к глазам и заметил, что они от волнения слегка дрожат)

Я уже говорил на исповеди, что меня настолько переполняет ненависть, что я готов хоть сейчас уйти, взяв автомат, и отправиться гасить бандеровскую нечисть. Батюшка, конечно, пытался меня отговорить.

Но там половина моих родственников. Пусть не близкие, вторая-третья степень родства. Но не чужие же!

Единственное, что меня удерживает – долги.

По кредитной карте ещё полторы месячные зарплаты висит. И шефу за планшет, потерянный в последнем запое, ещё не до конца выплатил. Если меня убьют, эти бабки лягут дополнительным бременем на маму, плюс похороны. Маму жалко. Себя не жалко.

Но вчера я узнал по неофициальным каналам, что российским добровольцам, идущим на войну по контракту, платят в несколько раз больше, чем я получаю в своей конторе. В тылу, конечно, поменьше. А вот на передовой за один месяц можно будет покрыть все долги разом. И дороже любых денег удовольствие шлёпнуть хотя бы одного из фашистских гадов, терроризирующих моих родственников…

Ответ Ольги, как и следовало ожидать, последовал настолько темпераментный, что стены дрожали:

– Едрить твою кочерыжку! Герой с дырой!

Звезду героя захотел посмертно – звездюк!

А нам с твоей мамкой реветь, даже не видя твоё лицо во время похорон в закрытом гробу твоего тела с раздробленным черепом!

А даже если свезёт вернуться богатым и здоровым – думаешь, человека убить, это как два пальца об асфальт? Или будешь вскакивать по ночам несколько лет оттого, что мальчики кровавые снятся?

Значит так.

Если ты будешь ради решения наших материальных проблем зарабатывать убийством таких же русских мальчишек, как ты сам, то я в знак протеста буду зарабатывать в это время на панели.

А что? Ты будешь лишать жизни незнакомых мужиков, а я – дарить незнакомым мужикам радость, для равновесия.

Да шучу я, шучу я так, не бойся.

И не думай, что я – трусиха, желающая отсидеться в стороне, пока фашисты убивают невинных.

Я тоже переживаю, просматривая ленту информационного агентства «Anna news» на youtube.

А ещё просматриваю ленту новостей Кати и Вали Корниенко в контакте. Это две совсем молоденькие девочки, сёстры. Волонтёры из Донецка, оказывающие ополчению гуманитарную помощь.

И когда они возвращались из России с гуманитарным грузом, навстречу, к границе шёл поток машин, в которых сидели за рулём здоровенные бугаи.

Девки по передовой шарятся, забыв про свой слабый пол. А дюжие шахтёры, которым защищать свои дома сам Бог велел, что делают? Бегут!

Пусть каждый занимается своим делом. Ты хоть стрелять умеешь? Ствол в руках держал только на присяге, и ещё в тире пару раз.

Поверь, в ДНР и ЛНР есть куда более подготовленные воины, чем из далёкой Прибалтики призывники второй очереди необстрелянные.

Стрелков молодец – дал им надежду. Но если они не хотят ей воспользоваться, а хотят, чтобы россияне делали за них всю грязную работу на фронте, а они в тылу по дворам пивные сиськи отращивали, то это уже получается, как в советском мультике: «Двое из ларца, вы что, и кушать за меня будете? – Ага».

Сколько таких наивных романтиков, как ты, погибает в первой же рукопашной схватке? Сильно ты поможешь родственникам с финкой в любящем сердце или с пулей в болтливом рту?

Этого я уже не стерпел и сам начал закипать:

– Меня полколлектива на работе подкалывает, что же я, мол, не позабочусь о том, чтобы родственников в качестве беженцев принять!

Ага, всех четверых племянников вместе с двоюродным братом.

В однокомнатной квартире, где я с мамой живу.

Или, может быть, бегать по ночным улицам с той же финкой и выворачивать карманы случайных прохожих, чтобы купить им здесь особняк, и нам заодно?

Она попыталась до конца сохранять твёрдый спокойный тон:

– Повторяю для тех, кто в бронепоезде: каждый должен заниматься своим делом.

Я, например, при переезде отнесла лишние шмотки в пункт приёма гуманитарной помощи на улице Полоцкой. Пусть их носят, например, те же Катя и Валя, что обносились в разъездах по степи.

А ты… Ну хотя бы можешь писать, чтобы привлекать народ на сторону революции. Я видела твои публицистические эссе на проза точка ру. У тебя неплохо получается.

И уж конечно, каждый из нас, неравнодушный к судьбе своих близких, может пойти и помолиться за них.

Ольга перевела дыхание, обняла меня и еле слышно шепнула мне на ухо:

– Всё будет хорошо. Береги себя. И да поможет нам Бог.

– Ну, если такой божественный голос счастливый исход предсказывает, то это действительно сбудется, – улыбнулся я уже без напряжения, и оставил помыслы о наёмничестве.

* * *

А возможность поправить финансовые дела мне представилась и без войны. Правда, тоже пришлось пройти через определённые трудности, но как говорится, без труда не выловишь и рыбку из пруда.

Производственная нагрузка к концу июля наконец-то стабилизировалась у нас обоих, и Оля смогла приступить к выполнению данного мне обещания начать учить меня играть на гитаре.

Вечером она занималась со мной у себя дома. А днём мы закрепляли материал в обеденный перерыв прямо в офисе. Быстро умяли нехитрый обед на кухне. Быстро перекурили на крыше здания. И айда заниматься музыкой.

Поскольку наша фирма разрабатывала сайты и мобильные приложения, связанные с музыкой, немудрено, что у нас было в наличии оборудование для музыкальных репетиций – электрогитары, усилитель и акустическая система. Так что, я учился одновременно и на акустической гитаре вечером, и на электрической днём. И мне нравилось такое разнообразие.

Не желая напрягать любимую слишком сильно, я спросил, не поздно ли будет приходить учиться в дни, когда Ольга даёт частные уроки языка и возвращается домой уже на закате. Она рассмеялась, ответив, что моим визитам она будет рада в любое время суток.

И в один из дней мы засиделись у неё за полночь. Бетонные стены в советской многоэтажке очень хорошо пропускали звук, а закон запрещает шуметь после 23 часов. Но мы и не били по струнам со всей дури, пытаясь брать аккорды, а только немного поиграли перебором.

Однако, это всё равно услышал сосед, который вышел покурить как раз, когда я шёл к лифту, торопясь спуститься к подъехавшему по моему вызову такси.

– Откуда ты? Ходил на ночь глядя к симпатичной девчонке, что въехала недавно в хату старой грымзы? – ухмыльнулся он, довольный своей грубой шуткой.

Первая мысль была ответить: «Не твоё собачье дело».

Но я сообразил принюхаться – он выпивши.

С пьяным связываться не стоит – он может быть непредсказуем. Комплекция у него поплотнее моей, ещё чего доброго заломит мне руки и карманы обчистит, а денег у меня там прилично.

Хоть синяя книга и предписывает относиться к активно употребляющим алкоголикам, как к больным братьям, когда меня задирает пьяное быдло, во мне начинает клокотать ненависть.

Но я собрал волю в кулак и ответил спокойно:

– Да, а что?

И всё же, шила в мешке не утаишь. Наверно, мой тон получился довольно воинственным.

Потому что пьяный сосед сразу стушевался и смущённо пролепетал:

– Да я ничё, просто так спросил.

И мирно пропустил меня в открывшиеся двери лифта.

Так что, волшебный вечер с Олей омрачён не был.

Также мы собирались провести и завершающий рабочую неделю первый день августа.

После обеда, как обычно, пошли курить на крышу после обеда, и я любовался, как Оля запрокинула голову вверх, глядя как по голубому небу ползут причудливые облака. Завороженный красотой этого зрелища, я не мог не прокомментировать это комплиментом:

– Помнишь тот вечер, когда мы засиделись затемно? Я увидел, как ты с балкона смотришь на звёзды, и подумал, что твой романтичный взгляд в небеса так ярко сияет, что с ним мне светло даже среди глубокой тьмы.

– Да ты поэт, Кассиэль, – улыбнулась девушка, – мне бы так красиво сочинять, когда я пишу статьи.

– Ну так кто муза! – поспешил я дополнить заряд позитива, – и прибедняться тебе незачем. У тебя-то посложнее писательская задача – сочинять на английском, на котором я едва смогу и два слова связать, и на испанском, в котором я вообще ни бум-бум.

– Ладно, идём уж. Петь на английском языке, – произнесла она и взяла меня за руку, которой я с радостью зажимаю гитарные аккорды, но с ещё большей радостью зажимаю саму учительницу музыки.

До этого мы разучивали отдельные аккорды и переборы, а сейчас она решила научить меня какой-нибудь простенькой мелодии.

Я догадывался, что и великие музыканты не брезговали иногда сочинять песни, как говорится, «на трёх блатных аккордах». И даже не удивился, когда узнал, что песня Джона Леннона “Stand by me”[19] состоит из тактов, в которых аккордов всего пять. Точнее, разных аккордов всего четыре, а пятый аккорд, завершающий короткий рифф, повторяет первый.

Я довольно быстро запомнил мотив и передвигал пальцы на автомате, а мысли обдумывали текст, который оказался точь-в-точь про нас. Особенно впечатлил второй куплет, который можно перевести на русский примерно так:

Если небо, на которое мы смотрим,

Споткнется и упадет,

А горы осыплются в море,

Я не буду плакать, я не буду плакать,

Нет, и слезы не уроню,

Ровно столько времени, пока ты рядом, рядом со мной.

Мы не опасались, что нас потревожат телефонными звонками, потому что на время занятий музыкой оставляли телефоны на рабочих местах. Но в самый неподходящий момент в каморку для репетиций вошла секретарша Юля и с порога выпалила:

– Лёха, к шефу.

Пришлось подчиниться – Владимир Игоревич не любит ждать.

– Поедешь в командировку, – приказал директор первым делом, даже раньше, чем предложил мне сесть.

– У меня дежа вю, – попытался я сострить, чтобы не проболтаться, насколько его распоряжение для меня некстати.

– Главное, чтобы не было дежа вю насчёт завершения командировки и её последствий, – шуткой на шутку ответил директор, что меня покоробило, ибо для меня было оскорбительным даже шуточное сомнение в моей способности сохранять трезвость.

Он, как мой старший товарищ по обществу АА, уловил, что перегнул палку и не постеснялся переступить через гордость, попросив прощения у подчинённого:

– Извини, Алексей. Я знаю, насколько важно, чтобы окружающие в тебя верили. Я тебе верю. Потому и даю такое ответственное поручение.

И продолжил:

– Нас тут в связи с санкциями США против России владельцы американских серверов прессанули, где мы держим свои порталы. И ФСБ наезжает, с другой стороны. Так что, придётся переводить свои ресурсы на отечественные производственные мощности.

Я заказал новые сервера в дата-центр в Реутове, в ближнем Подмосковье. Тебе нужно будет вместе с тамошними админами провести пуско-наладочные работы по их введению в эксплуатацию и миграцию ресурсов, список которых я тебе перешлю на корпоративную почту.

Я хотел сказать тебе в понедельник, что отправлю тебя туда во вторник-среду. Но из Реутова сообщили, что большая часть комплектации поступила из Гонконга вчера. И политическая ситуация может в любой день рвануть. Так что, полетишь не пятого, не шестого, а завтра. Знаю, что суббота. Там админы без выходных работают. Посменно. За сверхурочные не обижу. Можно деньгами, можно отгулами. Билеты закажет Юля, командировочные получишь на карту через банк. Сработаешь без косяков – спишу остаток долга за планшет.

– Сроки исполнения задачи? – вздохнул я упавшим голосом.

– Девятое. Можешь вылететь обратно в тот же день, но лучше переночевать на месте, на всякий пожарный.

– А в какое время завтра туда улетать?

– Чем раньше, тем лучше. Раньше начнёшь – раньше закончишь.

Мне ничего не оставалось, как перейти к решению организационных вопросов с Юлей.

Условия выдались, что называется, нарочно не придумаешь.

Отелем с нормальным соотношением цена-качество и наличием свободных номеров эконом-класса оказался только «Измайловский парк» на синей линии московского метро. А в электричку на Реутов лучше всего садиться со станции Новогиреево на жёлтой линии, до которой ещё по кольцевой линии пилить. А что делать – лето, пора отпусков. Москва забита транзитными пассажирами – пламенный привет железным дорогам, проложившим маршруты с севера на юг так, что без пересадки в столице не обойтись. Так что, придётся вставать ни свет, ни заря не только перед отлётом, чтобы успеть на ранний рейс, но и каждый день, чтобы прибыть на рабочее место в приемлемое время и выполнить дневной план до 23 часов, когда отходит последняя электричка, позволяющая успеть на метро до закрытия.

Я провёл за решением этих вопросов довольно много времени, и уже хотел было поскорее вернуться на рабочее место, чтобы просмотреть оповещения систем автоматического мониторинга, нет ли среди них требующих моей немедленной реакции. Но ноги сами принесли меня в другую часть офиса. Где сидела в своём кресле Ольга. Держась неестественно прямо от нервного напряжения. Она быстро-быстро набирала какой-то рабочий текст, но увидев меня, мгновенно прервалась и вскочила из-за стола резче, чем вскакивает с дивана по будильнику.

Я рассказал ей всё и не скрыл от неё ничего, для пущей убедительности положив на стол распечатку электронного билета туда и обратно.

Возникла короткая молчаливая пауза, во время которой я мог расслышать сигнал смс-сообщения о поступлении на банковскую карту командировочных.

Оперативно сработал Владимир Игоревич, во всех смыслах.

Ольга хлопала глазами в характерной манере, выражающей её растерянность:

– А как же… Мы же в воскресенье собирались на море… Я ещё ни разу не была этим летом на море…

– Поедем в следующее воскресенье. Я даже не буду домой заезжать, чтобы оставить там вещи. Возьму такси и прямо из аэропорта в Зеленоградск. И там подожду, пока ты доберёшься на электричке. Тем же полотенцем буду вытираться после купания, что и в отеле.

– Забыл, в каком климате живёшь? – сердито повысила голос Ольга, разозлившись явно не на климат, – А если через неделю пойдут дожди?

– Говорят, что это и есть самый кайф – в дождь купаться. Сам за столько лет жизни на побережье так и не попробовал. Многие годы мечтаю попробовать искупаться в дождь, – попытался я при помощи дежурного юмора остановить дождь, готовый хлынуть из любимых глаз.

Попытка удалась, и нам удалось спокойно доработать до вечера.

В этот раз Оля добровольно осталась в офисе дожидаться меня, закончив свою работу, а я задержался, сдавая сотрудникам отдела текущие дела на время командировки.

По пути мы говорили мало. Только решили, что разойдёмся у лифта в подъезде, без захода в квартиру. Играть на гитаре уже не хотелось – настроение не то. Да и времени далеко не куча – мне ещё нужно собрать чемодан.

Но на мосту, увешанном свадебными замками, любимую всё-таки прорвало:

– Я знаю, чем скорей уедешь ты, тем мы скорее снова будем вместе. Как не хочу, чтоб уезжал… Как я хочу, чтоб ты скорей уехал!

– Мы будем вместе, – ответил я как можно более твёрдым голосом, – и при деньгах.

И, глубоко вздохнув, добавил:

– Мне тоже будет тебя не хватать. Я знаю, что наивысшие ценности измеряются не деньгами.

Прощание затянулось до двух часов ночи – мы жадно насыщались объятиями друг друга, чтобы на дольше хватило. Садясь в такси, я ещё раз посмотрел на окна десятого этажа. В это время она зажгла на кухне свет.

В аэропорт я мог бы тоже поехать на такси, но решил сэкономить командировочные и отправиться туда первым автобусом ровно в семь утра, который позволял успеть на регистрацию моего рейса.

Я переживал, как бы не опоздать на автобус. Иначе придётся всё же ехать на такси. Так что, уже в без двадцати семь был на автовокзале.

И сразу же заметил у нужной платформы знакомую фигурку, прохаживающуюся взад-вперёд вдоль перрона с бычком в зубах, соблазнительно выписывая бёдрами восьмёрки.

– Встало с рассветом моё любимое солнышко, – постарался я улыбнуться как можно нежнее, – мне советуешь «Береги себя», а сама себя не бережёшь. Могла бы поспать подольше в свой законный выходной.

Девушка выкинула сигарету и камнем повисла у меня на шее:

– Боюсь, боюсь я за тебя! Нальют там тебе за встречу, и ты сорвёшься. А потом тебя там склеют местные девки похотливые…

– Ну что ты такое говоришь? – старался я не заводиться, но получалось плохо, – Тебе и правда стоит выспаться и отдохнуть. Чтобы в твоей светлой голове не возникали мрачные фантомы. Ты сама говорила мне, что мысль материальна. Ну так думай о хорошем, чтобы у нас всё было хорошо!

– Я буду молиться о том, чтоб у тебя всё было хорошо, – произнесла она уже более спокойно, слегка ослабив цепкие объятия, – ангела-хранителя тебе под крылом самолёта, мягкой посадки, лёгкой работы и море позитивных впечатлений от столицы пусть заменит тебе Балтийское море, на которое мы не попали.

Я старался хоть немного развеселить её, как мог:

– Ну что ты меня так грустно провожаешь, как будто в последний путь? По статистике, самолёты разбиваются в тысячи раз реже, чем автомобили. Так что, не жалей о том, что нам пока не по карману купить машину, а лучше учись летать.

Ольга в который раз показала, что за словом в карман не полезет:

– Но как же я смогу летать без тебя? Ведь ты – ветер в моих крыльях.

– Ты – ветер в моих крыльях, – мой тон снова начал обретать уверенность от того, что беседа вывернула в позитивное русло, – какой мотив является наиболее убедительным для того, чтобы заставить мужика заняться саморазвитием? Из-за бабы! Я после нашего знакомства бросил пить…

– Не после, а до…

– Не придирайся к несущественным частностям. Я бросил пить, начал ходить в тренажёрный зал, ухаживать за своими зубами с помощью стоматолога. Когда рассчитаюсь с долгами, буду заниматься в бассейне с персональным тренером, чтобы научиться плавать… И может быть, ради тебя я даже перестану курить марихуану.

– Что значит «Может быть»? – Изящная, но сильная женская рука крепко схватила хвост моих волос за спиной и потянула, не больно, но крепко.

– Да шучу я, шучу, завязал я с травкой, сразу после того, как завязал со спиртным. Я не отрекаюсь от своих слов, что считаю коноплю, хоть и не совсем безвредной, но значительно безопаснее алкоголя. Только лично мне она к нынешнему времени стала на фиг не нужна. Особенно после знакомства с тобой. Зачем мне иллюзорное счастье, когда у меня есть счастье истинное?

– Ты – моё истинное счастье, – Оля снова заключила меня в объятия, положила голову на моё плечо и слегка всхлипнула.

– Эй, Ромео, ты едешь или решил остаться с Джульеттой? – крикнул грубый бас водителя автобуса.

– Да еду я, еду – ответил я ему не менее громко, отводя руки от любимой. Ещё раз бросил короткий взгляд ей в глаза, пожал плечами перед ней, мол, ничего не поделаешь, и юркнул в узкий проход маленькой маршрутки, напоследок обернувшись у входной двери:

– Уже начинаю скучать по тебе.

* * *

И уже при посадке в самолёт я понял, что эта фраза была не просто красивой поэтической метафорой. Но чем дальше я от возлюбленной, тем ярче представляю, как она занимается самыми обычными делами и при этом тоже думает обо мне. И почти что физически ощущаю, как бьётся любимое сердечко.

За многие годы жизни, со мной далеко не единожды такое бывало, что за окном ярко светит солнце, а на душе тоска. В таких случаях я привык с головой уходить в работу и таким отвлекающим манёвром спасаться.

Работы в Подмосковье и правда оказалось побольше, чем планировалось изначально. Едва взглянув на серверную, я понял, что пуско-наладочные работы по вводу в строй нашего оборудования не будут лёгкой прогулкой.

Шкафы оказались разобраны, сервера не доукомплектованы, помещение усыпано строительным мусором после монтажа кабельных трасс. А сами трассы торчали в беспорядке, переплетённые немыслимыми косами. Первая мысль была о том, что если кабели не обжаты, то и не протестированы, и если хоть одна трасса окажется перебитой по пути, то прокладывая новые трассы, в отведённые дни явно не уложиться.

Но, глаза боятся, а руки делают. И, переодевшись в спецовку, выданную со склада организации, владеющей дата-центром, мы с напарником из числа админов этого центра приступили к разгребанию этих авгиевых конюшен.

Напрасно моя благоверная опасалась, что я буду развлекаться и отдыхать, предаваясь порокам, в изобилии доступным в гигантском мегаполисе. Мне было тупо не до этого.

В пять утра я вставал, чтобы успеть себя в порядок привести, и к первому поезду метро нырнуть в подземку, чтобы с двумя пересадками добраться до станции отправления электрички, и хотя бы к восьми приступить к работе. Рабочий день около четырнадцати часов, с редкими перекурами, плюс минут тридцать-сорок на обед. И незадолго до одиннадцати вечера я летел строевым шагом на обратную электричку, чтобы успеть выйти на своей станции метро до закрытия, ибо московских таксистов с их борзыми ценами Владимир Игоревич оплачивать не обещал.

В общем, уже к исходу третьего дня я был выжат, как лимон. А тут ещё вечером, пробежавшись с казённого wi-fi по новостным сайтам перед окончанием рабочего дня, прочёл неприятную новость: позавчера, в день моего отлёта, в госпитале под Ростовом скончался один из самых харизматичных командиров народного ополчения Донбасса, лейтенант Рамирес. Точнее, он по паспорту такой же Рамирес, как я – Кассиэль. Простой русский парень, Андрей зовут. Точнее, звали. Похоронили в Ростове сегодня днём. Внимание журналистов к его персоне привлёк тот факт, что во время боевых действий он писал мемуары, которые успел передать при жизни своей матери, присутствовавшей на похоронах. Значит, скоро их опубликуют. Должно быть, это произведёт эффект разорвавшейся бомбы. Что ж, почитаю. После командировки. Но настроение всё равно было препоганейшим. И от резко возрастающих объёмов работ, которым конца и края не видно, а время ограничено. И от того, что Господь забирает лучших дончан и луганчан, отчего возникает тревога по поводу перспективы поражения революции.

В общем, добравшись до гостиницы и приняв душ, я подключился к гостиничному общедоступному интернету, чтобы пробежать ещё раз по вершкам новости с Донбасса, меняющиеся, как в калейдоскопе. Но тут раздался характерный одиночный сигнал, и в верхнем левом углу экрана появился значок вайбера: Лёля в сети.

Сообщение от неё, отправленное в 0:40 «У тебя там есть wi-fi, чтоб не тратить дорогущий трафик в роуминге?». На автомате ответил: «Есть».

И тут же мне прилетела фотка, на которой изображён в лунном свете Крестовоздвиженский собор, с комментарием «Помогай тебе Господь в трудах праведных, и все святые на иконах этого храма».

Я посмотрел на часы телефона – 1:05, время московское.

Значит, она задала вопрос мне, когда в Калининграде было 23 часа 40 минут, а сейчас там пять минут первого.

Даже после того, как она прибежала к автобусу на аэропорт ни свет, ни заря, я обалдел и переспросил, не веря своим глазам:

– Ты ради этого снимка ждала меня на ночной улице почти полчаса?

– Да, а что, нельзя что ли? – пришёл ответ мгновенно.

– Неужели спать не хочешь?

– Хочу. Но не могу, пока не удостоверюсь, что у тебя всё хорошо.

– Не сказать, что идеально, но держусь, твоими молитвами. Ночи в Кёниге, наверно, прохладные. Не лучше ли тебе пойти домой? Теперь моя очередь говорить: береги себя.

– Да, я и правда подустала. Пойду спать, с лёгким сердцем и чистой совестью. Спокойной ночи, приятных снов. Люблю, целую, мой милый Кассиэль.

– И я тебя обнимаю крепко, Оленька, моё любимое солнышко. Спокойной ночи.

Сказать, что я приободрился – это ничего не сказать.

Я летал, как электровеник, изобретая нехитрую снедь, несмотря на протесты диетологов против перекусов на ночь.

Во мне было полно решимости переделать любой объём работ в рекордно короткие сроки одной левой.

Моя маленькая, хрупкая девочка сама устаёт на работе, но ещё находит в себе силы меня в моей работе поддерживать.

В таком случае, мне сам Бог велел работать с огоньком, чтобы не оказаться слабее слабого пола.

Но, человек предполагает, а Бог располагает.

Я планировал закончить работы к утру субботы, даже если в пятницу вечером придётся работать всю ночь, не уходя из серверной.

Чтобы был зазор в сутки между сдачей оборудования в эксплуатацию и отлётом обратно в Калининград.

Очень уж хотелось встретиться с участниками форума, где я общаюсь. Особенно, с теми, кому я доставил неприятности своим пьяным хулиганством в конце апреля.

Девятый шаг программы анонимных алкоголиков «12 шагов» – возместить ущерб тем, кому я причинил зло.

Сделать девятый шаг девятого числа – было бы символично.

И к тому же, возможность выпала довольно редкая, сделать девятый шаг в адрес иногородних друзей. Когда ещё в Москве буду.

Но к обеду седьмого числа стало понятно, что эта возможность накрывается медным тазом. Скорей всего, придётся работать всю ночь с субботы на воскресенье, и не выспавшимся зомби во Внуково отправиться, чтобы успеть на утренний рейс, не меняя билет на другую дату.

Я огорчился такому повороту событий, ещё не догадываясь, что затягивание монтажных работ – это только верхушка айсберга. На их сроки мы с напарником могли повлиять хотя бы отчасти. Но открылись обстоятельства сильнее нас.

Утром восьмого числа коллега из местных позвонил в транспортную компанию, которая должна была обеспечить доставку недостающих комплектующих для серверов и сетевого оборудования второй партией из Гонконга. Первые подозрения, что чего-то пошло не так, закрались, когда ему ответили, что груз ещё на таможне. Но пока логисты транспортной компании не теряли оптимизма, обещая решить вопрос растаможки к вечеру и доставить груз на следующее утро.

До закрытия офиса транспортной компании в шесть часов вечера дело так и не сдвинулось с места. Руководитель отдела, ответственный за доставку нашего груза, обещал держать дело на контроле и отправить курьера к нам, как только таможня даст добро. К моменту окончания смены курьера в 22 часа, он так и не приехал.

В субботу, прибыв на рабочее место, я первым делом осведомился у охраны, не приезжал ли курьер с утра, до моего приезда. Курьера не было. Когда прибыл напарник и по своим каналам узнал, что к чему, вот тогда сердце у меня упало.

Наша недостающая комплектация пока ещё на таможне. И будет выдаваться несколькими партиями. Но не сегодня. Интересующий нас отдел таможни работает по пятидневке. Первая партия придёт не раньше утра понедельника.

Владимир Игоревич матерился, на чём свет стоит.

Но, поразмыслив о том, что моё дело важнее всего, приказал продлевать командировку на столько дней, на сколько нужно.

И сразу же перевёл мне на банковскую карту командировочные с приличным запасом, разрешив неизрасходованные средства не возвращать.

Шеф уже почти пересёк границу, направляясь на своей машине в Польшу, когда его застиг мой звонок. Но это не помешало ему свернуть с трассы на обочину неподалёку от погранперехода и совершить денежный перевод через банк-клиент онлайн.

Всё-таки, интернет – великая вещь.

Но одного он не заменит – реального общения с любимой, которую я рассчитывал увидеть уже на следующий день, но увы и ах.

Лет десять тому назад, ещё на заре массового распространения интернета, я увидел на одном сайте знакомств стихотворение, что написала тогда ещё совсем юная девочка, даже моложе меня:

Не обнять, не прижать, не коснуться губами.

Провода, как вода океана меж нами,

Но по ним те слова, что так долго мы ждали,

Прилетают мгновенно, убивая печали.

Теперь мне предстояло сообщить Оле новость, которая как раз-таки принесёт ей печаль.

Я не хотел это делать впопыхах, в перерывах между работами, и дождался возвращения в гостиницу вечером.

Продлив номер на положенный срок, я поднялся в него, включил ноутбук и попросил любимую выйти в скайп, чтобы видеть её глаза, когда я скажу, что прилечу не утром десятого числа, а только вечером восемнадцатого.

Зелёные звёздочки, что светились от счастья рядом со мной, в этот раз подтекали двумя солёными ручейками, спускающимися прямо в рот, из последних сил сдерживающийся, чтоб не зареветь в голос, пугая соседей.

Я пытался утешить её хоть чем-нибудь, но у меня есть такая черта характера, что я при виде женских слёз теряюсь и начинаю вести себя, как слон в посудной лавке. Вот и сейчас я говорил, лишь бы сказать хоть что-нибудь, но сам понимал, что горожу ерунду. Я расписывал обещания директора щедро мне отстегнуть за возросший объём работ, в душе прекрасно понимая, что Оле нужны не деньги. Впрочем, деньги тоже нужны. Через три дня будет месяц с момента заселения, надо аренду квартиры оплачивать. Я спохватился и спросил, не надо ли сделать перевод с моей карты, пополненной шефом, чтобы не просрочить обязательный платёж, ожидая моего возвращения.

– Да я уже всё оплатила. Зря, что ли, детишек языку учила? – простодушно ответила Ольга и добавила, – а сегодня отменила занятие с ученицей. Чтобы убраться к твоему прилёту. И сейчас в этой квартире так чисто… и так одиноко, – на последних словах девушка снова всхлипнула.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи, насколько могли говорить спокойно. И я должен был разорвать связь. Но не сразу хватило воли это сделать. Я ещё успел заметить через веб-камеру, которую она тоже не выключила, внезапный переход своей любимой от мрачной меланхолии к решимости действовать. Как она полезла в поисковик, вслух проговаривая свои мысли: «Я знаю, в каком храме помолиться, чтобы поддержать любимого. Ёлки-палки, ну и Тьмутаракань. Ладно, поставлю будильник, всё равно сон не идёт после таких новостей…»

Дальше мы всё-таки разорвали связь, и остальное я не видел.

Как Оля пошла курить на балкон, а после того как догорела сигарета, всё-таки перебудила соседей надрывным пением:

От тебя до меня – лишь окно с погасшим светом.

От меня до тебя – сорок тысяч километров.[20]

С утра Ольга действительно проснулась раньше будильника, и к началу богослужения успела в храм равноапостольной княгини Ольги в посёлок Прибрежный. Подав записки о здравии, она нашла икону святителя Алексия, митрополита Московского, воспетого в недавно снятом фильме «Орда», и стала беззвучно, одними губами шептать молитвы, какие знала из молитвослова, и своими словами молиться тоже. А глаза, помимо её воли, не могли даже на публике сдержать слёзы. Когда она приподняла руки к небу, широкие рукава блузки съехали к локтям, открыв татуировку на правом предплечье.

Приходские бабульки, сидевшие рядом на лавке, увидев молящуюся со слезами молодую девчонку с наколкой, стали шептаться:

– Наверно, наркоманка пришла покаяться в своей жизни непутёвой.

– Да нет. Наркоши, они худые. А эта во какая статная баба. Зэчка, наверно, с зоны недавно вышла.

Отчасти они угадали. Ольга действительно была бывшей наркоманкой и когда-то давно в тюрьме сидела. Но только отчасти. Плакала она не за себя.

А после окончания службы, поцеловав крест, она столь же решительно, как в храм, устремилась на работу. Но не по делам фирмы.

Затребовав у охранника ключ от помещения для репетиций, она даже не пожелала отвечать, зачем он ей понадобился, не спасовав перед перспективой нарваться на конфликт.

Охранник испугался предельно сухой фразы «Производственные процессы отделов охраны не касаются» и выдал требуемый ключ.

Это одна из многочисленных общих у нас с Олей черт характера – переход на холодный официально-деловой стиль общения означает попытку сдержаться на предпоследней стадии гнева, чтобы не дать ей закипеть до последней стадии, нервного срыва.

Несмотря на приличную звукоизоляцию, хотя бы тихие звуки из помещения для репетиций всё-таки слышны, когда кто-то играет на электрогитаре. Даже при закрытых дверях. А Ольга впопыхах, боясь упустить вдохновение, двери закрыла неплотно, так что было даже слышно, как она поёт.

Слова и музыка родились у неё в голове по дороге, и ей осталось только прослушать, как песня прозвучит на самом деле, и записать её. На всё, про всё она потратила не более получаса.

Но и этого времени оказалось достаточно, чтобы её застали музыканты из имеющейся в нашем коллективе рок-группы «Воздушная тревога», тоже решившие порепетировать в свободное от работы время.

Саня, лидер группы, дал знак, чтобы ребята не мешали творческому процессу, и стал прислушиваться, как из-за двери доносилось:

The rain is cold, the wind is strong,

The sky is dirty grey…

But I believe: it won’t be long,

All clouds will go away.

The Sun will shine your splendid face,

The loneliness will end –

I’ll overcome this boundless space

And take you by the hand.

My darling, don’t be sad, don’t cry,

And I won’t be sad too –

Just spread your wings and rise to the sky,

And I will fly with you.[21]

Только когда смолкла музыка, и послышалось, как Ольга стала собирать инструменты, Саня дал знак музыкантам и прошёл в студию вместе с ними. Сделав вид, что застал там сотрудницу неожиданно. Хотя, на самом деле, это было неожиданно только для неё, увлечённой игрой и поэтому не слышавшей, что кто-то подошёл.

– Кто автор песни? Бонни Тайлер? – на полном серьёзе спросил Александр, думая, что слова и музыка, вроде как знакомые, но чьи, он в упор не помнит.

– Краснова Ольга Владимировна, – ответила певица, гордо тряхнув шевелюрой и направившись к выходу.

– Постой, не уходи! – закричал ей вслед удивлённый лидер группы, – я не знал, что ты настолько талантливый музыкант и композитор. Не хочешь поиграть с нами?

– Попытка – не пытка, – пожала плечами Ольга и осталась репетировать с группой.

Но я, сидя безвылазно в своём ближнем Подмосковье, ничего подобного не подозревал и о творческом порыве своей пассии не знал.

Вопреки обыкновению, Оля, всегда предельно открытая со мной, ни словом, ни намёком не обмолвилась о том, что сочинила в воскресенье.

Об этом вообще никто не знал, кроме музыкантов группы «Воздушная тревога», с которыми она теперь часто репетировала после работы или в обеденный перерыв.

Только все сотрудники заметили, что потухшие глаза девушки снова вспыхнули шальными огнями, движения стали такими же резкими и порывистыми, как до разлуки со мной, и вообще во всём её облике снова проглядывала неукротимая жажда жизни, несмотря на то, что работы не убавлялось, и она, как всегда, с раннего утра до позднего вечера тусовалась в офисе.

Но я и этого не видел, потому что не было нужды в видеозвонках через скайп. Мы обменивались короткими сообщениями в вайбере и спокойно ждали, когда наступит окончание моей командировки.

Меня напрягало только время её подбадривающих сообщений. В ночь с понедельника на вторник – два часа пять минут. В ночь со вторника на среду – два часа семнадцать минут. Это по калининградскому времени, на моих часах был четвёртый час.

Нет, я не сердился, что сигнал о сообщении будит меня, когда я уже уснул. Я был бы рад просыпаться от таких сообщений хоть каждую ночь. Лучше, конечно, просыпаться от этих фраз, ласково нашёптываемых на ушко под утро. Но это уже в дальней перспективе, как Бог даст.

А в данный момент меня больше волновало, что моя ненаглядная совершенно выматывается, а я не представляю, как помочь ей восполнить недостаток сил и энергии хоть чем-нибудь.

В один из этих дней она написала мне сообщение, полное нежности: «Милый, как это на тебя похоже. Сам выжатый, как лимон, а думаешь о том, не слишком ли устала я».

Но на той неделе я уже не так выматывался, как на прошлой, так что оставалось время и о любимой подумать, и помолиться за неё.

С четверга начинался Успенский пост, в день Медового Спаса.

Я не мог пойти на богослужение утром в четверг, в рабочее время.

Но по церковному календарю праздник начинается вечером предыдущего дня, и я решил пойти на вечернее богослужение в среду.

Заодно и на встречу форума заглянуть. Ребята с моего форума, в большинстве своём православные, тоже составили культурную программу на последний вечер перед постом. Сначала – богослужение, потом последний мясной ужин в пиццерии.

Всё-таки, выпал шанс сделать девятый шаг и принести извинения за то, как я набедокурил весной.

Когда мы с ребятами расселись за столики в пиццерии, мне было страшновато, как отреагируют окружающие на то, что я внезапно стал трезвенником. Вдруг начнут уговаривать: «Ну что ты из крайности в крайность бросаешься? Забей, немножко можно». Я бы, конечно, устоял, но пришлось бы пойти на конфликт с компанией, в которую я шёл специально, чтобы наоборот, примириться.

Но ничего подобного не произошло. Когда я решительно ответил на вопрос, буду ли пиво: «Я не буду ничего спиртного. Бросил пить три месяца назад», Дима Андреев, через которого я напросился на эту встречу, похлопал меня по плечу и одобрил моё решение со свойственным ему брутальным юмором:

– Молодец, мужик! Можно к тебе в бане спиной поворачиваться.

Извинения за моё поведение на весеннем празднике были приняты без вопросов. Не зря большинство участников форума – христиане. Умеют прощать по-христиански. А Дима уточнил:

– Я тебя сразу простил, как только ты исчез с экранов радаров. И пытался помочь тебе, как мог. Но даже сам Господь не может спасти человека без воли самого человека. И я благодарю Господа, устроившего так, что ты сам захотел спастись.

Дальше пошли расспросы друзей, давно не видевших друг друга, как у них идут текущие дела.

Я тоже принял участие в обсуждении и посетовал на то, что сам выматываюсь, но терпимо, а моя пассия трудится до изнеможения, и я не в силах облегчить её участь.

– Пошли, отойдём, – поманил меня Димон.

И когда мы остались наедине, сказал, что знает подходящий стимулятор, что мог бы выручить нас обоих.

Я встревожился:

– Амфетамин? Был грех, но покаялся. Теперь им не увлекаюсь уже давно.

Я сначала сболтнул неосторожное слово и только потом подумал, что товарищ может и обидеться, потому что никогда не давал повод заподозрить его в наркомании. Но Дмитрий не обиделся, а только поправил:

– L-аргинин. Стимулятор нового поколения. Не вызывает зависимость, как фен. Не бьёт по сердцу, как ударные дозы кофеина. Но вставляет только в путь. Никакого вреда, одна польза. Я сам не очень-то доверяю БАДам. Если бы на себе не попробовал, не предлагал бы друзьям. Взгляни на меня: работаю на сварке газопроводов, вчера подряд две смены отпахал, сегодня поспал всего ничего, а ты видишь, что я – как огурчик. Попробуй, не пожалеешь. Вот визитка продающей организации, а вот моя карта скидок, чтобы купить товар за полцены. Карту оставишь в офисе этой фирмы, я после работы заберу её там.

Я крепко пожал руку другу, оказавшему помощь, и позвонил напарнику по работе, спросив, могу ли я выйти не к восьми утра, а в начале одиннадцатого, чтобы успеть в офис компании, торгующей нужным мне БАДом, у станции метро Маяковская. Получив утвердительный ответ, я едва не запрыгал от радости – завтра у меня на руках будет то, чем я смогу помочь Оле облегчить её испытания не только на словах, но и на деле.

* * *

Прибыв в Калининград последним рейсом поздно вечером 18 числа, едва добравшись до дома, даже не заходя в квартиру, я сразу заторопился позаботиться о самом важном. Прям так, как есть, стоя в подъезде с вещами, в два часа ночи я позвонил возлюбленной.

Она, как часто бывает, в столь поздний час ещё не ложилась. Но бодрым и весёлым тоном стала взахлёб рассказывать о том, что познакомилась с музыкантами из рок-группы нашего коллектива. Особенно напирая на то, какой Саня талантливый гитарист и певец.

Это мне сразу не понравилось. Я резко напрягся по поводу того, что она не писала мне об этом, но вывалила сюрприз, как снег на голову. В моей голове замелькали видения, одно страшнее другого, что у Ольги с Саньком не только и не столько творческие отношения за моей спиной разыгрались. Боясь, что мы поругаемся всерьёз и надолго, не успев докончить фразу, я бросил трубку, оборвав беседу на полуслове.

– Ну как съездил? – спросила мать, когда я наконец-то зашёл домой.

– Нормально. Деньги будут, – угрюмо буркнул я и пошёл готовиться ко сну.

– Устал, сынок, – сочувственно вздохнула мама, – ладно, не буду докучать, когда захочешь, тогда и расскажешь. А пока спи, отдыхай.

А я наспех разобрал вещи и попытался хоть ненадолго заснуть, повторяя про себя:

– Господи, скорей бы наступило утро, чтобы поговорить с Александром и Ольгой с глазу на глаз.

За целых полчаса до начала рабочего дня, я не просто вошёл в офис, а вбежал на всех парах. Зная, что Саня курит, и довольно часто, я притаился в курилке и стал его дожидаться. Он не заставил себя долго ждать.

Не дав ему достать из пачки сигарету, я схватил его за грудки:

– Как только я за порог, ты сразу подкатил к моей подруге? А если я отобью тебе печень, почки и охоту отбивать чужих подруг?

Он оттолкнул меня и покрутил пальцем у виска:

– Лёха, ты чё, обкурился? Кого я отбивал? Я играю, Ольга поёт – ничего личного, только музыка.

Из коридора раздался тоненький голосок Вики, нашего бухгалтера:

– Скорей сюда, Сашка с Лёшкой из-за тебя дерутся!

Через секунду хлопнула дверь кухни, женский голос прокричал что-то нецензурное, раздался торопливый бег женских ног по полу, и сей же момент перед нами появилась та самая девушка, из-за которой мы с Саньком чуть не подрались.

Она была в таком наряде, который заводил меня с пол-оборота: в обтягивающих джинсовых шортах чуть ниже колена, в рубашке, завязанной узлом снизу, открывая узкую полоску талии, и в низких кроссовках, открывающих всю голень. Но ещё прекраснее для меня выглядело воинственное выражение её лица:

– Да вы ошалели, два кретина? – она схватила каждого из нас за ворот рубашки, одного левой рукой, другого правой, и жёстким волевым движением отодвинула друг от друга, – ишь чё удумали – в святой праздник морды бить!

– Ты! – она ощутимо ткнула Санька пальцем в грудину, – я тебя предупреждала, что отобью головку, которой ты думаешь вместо головы, когда пристаёшь ко мне, если не прекратишь делать это?

Я разразился неудержимым смехом на радостях, что мои ревнивые подозрения оказались пусты.

– А ты чё лыбишься? – она повернулась с рассерженным выражением лица уже ко мне, – сейчас как дам по заднице (она действительно ощутимо шлёпнула меня по ягодице), которой ты думаешь, когда сомневаешься в моей верности!

– А теперь, побесились и хватит! За работу, оба! – скомандовала она и пошла на своё рабочее место, указывая рукой нам, чтобы мы пошли за ней на свои места следом.

Мы с Санькой уже отошли от минутной вспышки, и он дружелюбно полюбопытствовал у меня:

– Ты лучше знаешь Ольгу. Скажи честно, она в натуре была готова напасть на двух здоровых мужиков одновременно?

– Эта может, – подмигнул я ему.

– Боевая баба, – присвистнул Санёк с восхищением.

– Это самая красивая, милая, обаятельная, сексуальная, обворожительная и вообще замечательная… баба, – произнёс я как можно более восхищённым тоном, радуясь придуманной на ходу неожиданной концовке фразы.

Ольга обернулась:

– Я всё слышала, как ты меня назвал. Буду в отместку называть тебя «Мой хахель», – улыбнулась она мне и, забыв владевший ей минуту назад приступ гнева, весело потрепала меня по макушке.

Как потом Ольга объяснила мне подробнее, её действительно захватила возможность заняться музыкой в действующей группе. Даже такого невысокого уровня, как «Воздушная тревога». И наши занятия на гитаре придётся отложить до конца месяца, в связи с подготовкой к фестивалю “Kaliningrad in rock”. Зная примерный состав групп на фестивале, я слабо надеялся, что группу допустят играть на основной сцене. Но, надежда умирает последней. Тем более, главный организатор фестиваля – кореш нашего шефа.

На следующий день этот продюсер и вправду пришёл к дяде Вове с дружеским визитом, заполнив весь объём нашей приёмной своей необъятной тушей.

Когда они с шефом уединились в его кабинете, тот сразу плотно затворил дверь, так что Юля на своём секретарском месте могла расслышать только обрывки фраз и слов, когда они повышали голос:

– Андрюха, мать твою за ногу! Мы же с тобой в институте…

– Володя, я не Бог. Отборочные туры прослушивали полгода назад…

Но когда продюсер удалился восвояси, шеф сам не замедлил озвучить результаты переговоров. Полный провал – наша группа играть на фестивале не будет. Это не в силах изменить даже главный продюсер фестиваля.

Однако же, музыканты не спешили унывать.

Посовещавшись на кухне, они начали репетировать ещё более усиленно.

Я не знал, где, когда и как они собираются выступать, но теперь оставался спокойным, несмотря на то, что Ольга больше времени, чем со мной, проводила с Александром. Иногда до меня случайно долетали обрывки их бесед, и я понимал, что они действительно говорят о музыке. Например, такую реплику Саньки подслушал случайно:

– Я неверующий. Но у этой христианской песни мелодия и вправду обалденная. С удовольствием включу её в свой репертуар.

А когда мы с Ольгой всё-таки ненадолго оставались наедине, то уже не ссорились, а наоборот, всячески старались повышать настроение друг другу.

И события во внешнем мире этому благоприятствовали. Луганск деблокировали. Народное ополчение Донбасса наступало.

Мы верили в успех революции и в наше счастливое будущее верили.

* * *

Наступила пятница 29 августа – день, когда должен был состояться “Kaliningrad in rock”.

Позавчера мы с Ольгой, несмотря на её занятость, побывали на вечернем богослужении в честь праздника Успения Божьей Матери.

А вчера были на группе АА, которая проводится каждый четверг.

Но я так и не смог расколоть её, к какому концерту она готовится с музыкантами. Она молчала, как партизанка, и только загадочно улыбалась. Я и не пытался на неё давить, опасаясь спугнуть такую милую улыбку.

Придя на работу в день фестиваля, я застал своих товарищей по отделу системного администрирования, копающимися на нашем складе оборудования, добывая какие-то кабели и переходники. Казалось, им дела нету до нашей основной работы, и до меня дела нет тоже. Только один раз начальник отдела подошёл ко мне и спросил:

– Лёха, ты не помнишь, куда подевал пятидесятиметровый удлинитель на катушке?

А получив ответ, тут же потащил его на крышу, не говоря мне, зачем.

Я заподозрил, что предстоят большие монтажные работы и забеспокоился, смогу ли присутствовать на фестивале вечером, или придётся сильно задержаться.

В таком настроении в первом часу дня, как раз, когда с улицы раздался голос ведущего, открывающего фестиваль на уличной сцене, я пошёл на кухню, попить кофе с пирожками. Но не дошёл. С нашей крыши раздались гораздо более громкие звуки музыки, и я поспешил туда, поглядеть, что это было.

И понял, куда сотрудники таскали аппаратуру и кабели.

На крыше играла группа «Воздушная тревога», а на вокале и бас-гитаре была Ольга.

Первой композицией она исполнила динамичный панк-кавер на песню группы Браво «Любите девушки». И, пока подтягивающиеся слушатели не успели перевести дыхание, сразу заговорила:

– Здравствуйте, ребята… и девчата. Раз уж нас на официальный фестиваль не пустили, то мы решили свой концерт замутить. С блэкджеком и… целомудренными девушками. Это была разминка. Следующая композиция – о том, что является стержнем, можно даже сказать, смыслом жизни для меня…

– “All you need is love”[22], что ли? – раздались насмешливые голоса зрителей.

Ольга не обратила внимание на попытки перебить её и продолжила вещать в микрофон:

– А для кого-то, как для лидера нашей группы, не является. Но я никому своё мировоззрение насильно не навязываю. А песня – полный улёт.

Впервые я слышал песню группы Stryper с женским вокалом. И впервые слышал, как восхваляют Христа настолько искренне. Даже поубедительнее, чем в церковном хоре:

He makes me want to jump around

He keeps my feet above the ground

Tonight the night it's best to rock the land

We're gonna rock for something new

We're gonna rock for something true

Tonight's the night so let's lift up our hands

Jesus, King, King of Kings

Jesus, makes me wanna sing^23

Следующие несколько песен я не запомнил, поскольку не вникал в их содержание, а только зачарованно слушал музыку любимого голоса и радовался за всех жителей близлежащих домов, что тоже могут это слышать, поскольку с крыши высотного здания музыка разливается довольно далеко. Но больше всего восхищался творческой находчивостью сотрудников, организовавших песни и танцы на крыше. А директор, стоявший рядом со мной, ещё сильней восхищался своими подчинёнными.

Но последняя песня волей-неволей заставила меня прислушаться.

Когда уже никто не ожидал ничего, кроме популярных хитов, Ольга сделала сюрприз всем, особенно мне:

– А эта композиция написана мной лично, всего три недели назад. Спасибо, ребята, что согласились мне подыграть. Отдельное спасибо тому, кому я решила посвятить её. Имени его называть не буду. Кому надо, и так поймёт.

Мелодичное меццо-сопрано выводило строку за строкой, одна другой чувственнее:

The rain is cold, the wind is strong,

The sky is dirty grey…

But I believe: it won’t be long,

All clouds will go away.

The Sun will shine your splendid face,

The loneliness will end –

I’ll overcome this boundless space

And take you by the hand.

My darling, don’t be sad, don’t cry,

And I won’t be sad too –

Just spread your wings and rise to the sky,

And I will fly with you.[24]

И при этом её милые зелёные глаза, сияющие от простого человеческого счастья, глядели прямо на меня. И я смотрел на неё, не моргая.

В конце песни Саня стал играть мелодию по кругу в одну гитару.

А Ольга сняла бас-гитару с плеча, выключила свой микрофон и подошла прямо ко мне:

– Ну? Теперь ты услышал, что я люблю тебя, Кассиэль?

– Оленька, солнышко, прости, что сомневался в искренности твоих чувств. Бес попутал. Но когда я увидел тебя сейчас, на фоне ярко освещённого неба, создающего впечатление, что у тебя вокруг головы нимб, мрачные бесовские призраки отвалились сами собой. И я понял. Я люблю тебя. Я хочу быть отцом твоих детей.

– Мне ещё никто никогда так не говорил! – всхлипнула Оля от умиления, резко бросилась мне на шею, и никого не стесняясь, страстно меня поцеловала.

А Владимир Игоревич зааплодировал. И все присутствовавшие на концерте вместе с ним.

Эпилог

Во вторую субботу и воскресенье сентября ежегодно проводится международный слёт анонимных алкоголиков на берегах Балтики в Светлогорске.

И мы с Ольгой, не сговариваясь, решили, что должны быть там, и быть вместе.

Ночлег забронировали в разных номерах, дабы не подавать друг другу дополнительного соблазна, пока мы не расписаны.

Но остальное время старались держаться вместе.

В середине дня в субботу участникам слёта предоставили пару часов свободного личного времени. И мы пошли на пляж, окунуться в море.

Думали, что в связи с моей командировкой так и не удастся искупаться совместно в этом году. Разве только в бассейне.

Но погода стояла чудная. Двадцать три градуса, и на небе ни облачка. Сам Бог велел идти купаться.

Меня совсем не задевало, как она смеялась над моими неуклюжими попытками плавать неумело.

Гораздо важнее было, как прекрасна она, выходящая как Афродита из пены морской. И напрасно она комплексует по поводу якобы лишнего веса. Ничего там не лишнее. Вполне гармоничное телосложение. Пышная грудь, широкие бёдра, а между ними ярко выраженная талия.

Идеальная фигура для материнства. Которого она больше не боялась. Только по взаимному согласию со мной терпеливо ждала лучшего момента для ухода в декрет по мере решения финансового вопроса.

Мы фотографировали друг друга вдоль и поперёк. Одну особенно понравившуюся мне фотографию я демонстративно у неё на виду выложил на свою страницу в социальной сети, с комментарием «милые ножки».

Она показала в ответ фото своих ног, сделанное собственной рукой и улыбнулась:

– Вот эти ножки, по-моему, попривлекательнее будут.

По набережной прогуливались наши братья и сёстры по сообществу анонимных.

Конечно, многие обсуждали наш скороспелый роман. И сейчас мы, сидя на камнях внизу, слышали раздающееся сверху шушуканье:

– Лёшка-хакер с Ольгой-певицей встречается… Собираются пожениться…

Одни искренне радовались счастью ближних. Другие, более ортодоксальные анонимные алкоголики, сожалели, что нарушаются рекомендации отцов-основателей сообщества, а именно, не заводить серьёзных отношений в первый год трезвости.

Но нам было всё равно. Мы просто наслаждались друг другом и совместным счастьем. Соглашаясь, что она – мой главный подарок трезвости. А я – её подарок, хоть по характеру и не подарок.

Когда стемнело, наши ребята разожгли большой костёр на краю арендованного лагеря.

А другие развернули бобинные удлинители от ближайшего здания и включили подсветку с музыкальным сопровождением.

Музыкальные вкусы у всех были разные, соответственно и подборка этого сопровождения представляла собой сборную солянку из самых различных стилей и направлений.

Но одна песня захватила нас с Олей не на шутку. Актуальная для всех кающихся грешников песня о том, что Бог любит каждого человека таким, какой он есть.

Оля танцевала в отблесках костра, благодаря врождённому чувству ритма красиво двигаясь точно в такт. И подпевала, умудряясь не сфальшивить несмотря на то, что в этой вокальной партии требовалось брать довольно высокие ноты:

Come, now is the time to worship.

Come, now is the time to give your heart.

Come, just as you are to worship.

Come, just as you are before your God.

Come.

One day ev'ry tongue will confess You are God.

One day ev'ry knee will bow.

Still the greatest treasure remains for those,

Who gladly choose You now.[25]

А я застыл не моргая и завороженно любовался, думая о том, что за огоньки сияют в её счастливых глазах – сияние звёзд или сияние рая.

Когда эта композиция закончилась, мы отошли от огня и толпы в темноту между деревьями, чтобы немного побыть вдвоём наедине.

Ольга внезапно посерьезнела и задала тот же вопрос, что и при первом знакомстве в больнице:

– Лёха, о чём ты думаешь?

Я не сразу собрался с ответом:

– В присутствии ста с лишним трезвых алкоголиков из разных стран мира, я думаю о тех алкоголиках, что пока ещё не дошли до нас. Одни продолжают самоистязание. Другие в тюрьме или в психушке. А иных уж нет. На днях я видел на остановке Гоги, с которым, если помнишь, в больнице чифирь пили. Он меня узнал, да как заорёт: «Здорово, братан! Помнишь меня, на Барнаульской вместе лежали?» Я его осадил: «Потише, я не хочу, чтобы весь город знал, что я там был». А он презрительно отмахивается: «Да ладно тебе стесняться, как целка. Пол-Калининграда в этом заведении побывало – не ты первый, не ты последний». Принюхался – так и есть, выпивши. Рассказал ему про сообщество, как мог, а он только нос воротит. Бог ему судья.

Ольга тяжко вздохнула:

– Если честно, я думаю о том же. Я во многие тусовки была вхожа. И разных знала ребят. Например, Серёжка, застенчивый поэт, что пытался пристроиться к нашей компании в 2010-м. Он сильно боялся высоты и страшно комплексовал по этому поводу. Мы вышли побренчать на гитарах на крышу многоэтажки. Он выпил для храбрости чекушку коньяка залпом и решил показать на публике удаль молодецкую – пройти по бордюру, обрамляющему плоскую крышу. И не удержался спьяну. Разбился.

Или Димон, байкер. Это уже конец 11-го года. Ухлёстывать за мной пытался. И даже настолько мне нравился, что я начала отвечать ему взаимностью. Из этого мог бы выйти красивый чувственный роман. Но в один прекрасный, а точнее ужасный день, он нажрался в задницу и поехал на мотоцикле. В гололёд. И на скорости сто километров в час – боковое столкновение с легковушкой. Санитары по частям собирали.

Именно после этого я от отчаяния и бросилась в объятия Дениса, которого на дух не переносила.

Кто-то скажет, что они сами выбрали свою судьбу, никто им насильно бухло в рот не заливал, – звонкий девичий голос гремел так, что в нашу сторону начали оборачиваться, – но ведь они все были такими хорошими…

Оля уткнулась в моё плечо, орошая мою рубашку слезами и продолжая шептать:

– Все… Были…

Апрель 2015 – февраль 2017.

Примечания

1

“Lietuvos geležinkeliai” – «Литовские железные дороги» (лит.)

2

“I am the passenger” – «Я пассажир» (англ.)

3

Апокатастасис – распространённое среди части христиан учение о спасении всех людей после Страшного суда, как праведников, так и грешников. Большинство православных христиан считает это учение ересью.

4

В данном случае под феном подразумевается не прибор для сушки волос. А жаргонное название амфетамина – сильнодействующего стимулятора, который по закону относится к наркотическим веществам и запрещён к распространению.

5

“Denis, I’m in love with you” – дословный перевод «Денис, я влюблена в тебя». Название песни из репертуара певицы Blondie, по паспорту Дебби Харри.

6

Это сердечные муки

Ничто иное, как сердечные муки

Любишь его с надрывом до острой боли

А потом он тебя предает

Из песни Бонни Тайлер “It’s a heartache”, дословный перевод «Это сердечная боль».

7

Ну, разве так и должно быть, отдав любовь,

Узнать, что ему плевать на тебя

Ну, разве это удел умных, нуждаться в ком-то

Настолько сильно, насколько я зависела от тебя

Продолжение той же песни.

8

“Punks not dead” – «Панки не умирают» (англ.) Распространённый девиз субкультуры панков.

9

Из песни «Мама» группы Секрет.

10

Sveikinimai jums su naujais metais – Поздравляю вас с новым годом (лит.)

11

Aciu, Aciu – Спасибо, спасибо (лит.)

12

Пирамида Маслоу – психологическая теория об иерархии человеческих потребностей, согласно которой сначала нужно удовлетворить потребности физиологические, а уже потом – духовные.

13

«Дом надежды на горе» – реабилитационный центр для алкоголиков в пригороде Петербурга. Славится высоким процентом выздоровления пациентов и строгим режимом для них.

14

Дисульфирам – лекарственный препарат, применяемый для медикаментозного лечения от алкоголизма. Также и упоминаемый вскоре тетурам.

15

Отрывок из стихотворения Гийома Аполлинера «Мост Мирабо».

16

Как река непременно впадает в море,

Любимый, некоторым вещам

Суждено быть.

Возьми мою руку, возьми и всю мою жизнь,

Потому что я не могу не любить тебя.

Из песни Элвиса Пресли “Can’t help falling in love with you” – «Не могу не любить тебя».

17

Нам было негде жить,

Нам было некуда идти,

Пока кто-то не сказал

"Я знаю место за пределами Бардит Роуд."

Это было на пятнадцатом этаже,

Там была доска поперек двери.

Потребовался час,

Чтобы вырвать её и попасть внутрь.

Пахло, как будто кто-то умер;

В гостиной было полно мух,

Кухонная раковина была забита,

В ванной комнате раковина отсутствовала вообще.

Ох, это отличный беспорядок,

Да это последняя окраина.

Из песни группы Pulp “Mile end” – дословно, «Последняя миля», т. е. на британском сленге глухая окраина города.

18

Open space – дословный перевод с английского «Открытое пространство». Вариант организации рабочих мест в офисах, когда сотрудники не имеют отдельных кабинетов, но рабочие места расположены на виду друг у друга в открытом большом зале.

19

“Stand by me” – «Останься со мной» (англ.)

20

Из песни Юлии Чичериной «Сорок тысяч километров».

21

Дождь такой холодный, ветер такой сильный,

Небо грязно-серое…

Но я верю – это ненадолго,

Все облака скоро уйдут.

Солнце осветит твоё прекрасное лицо,

Одиночество закончится –

Я преодолею бесконечное пространство

И возьму тебя за руку.

Мой милый, не грусти, не плачь,

И я тоже не буду грустной –

Расправь свои крылья и поднимись в небо,

И я полечу с тобой.

(англ.)

22

“All you need is love” – «Всё, что тебе нужно, это любовь» – название одной из самых знаменитых песен группы “The Beatles”.

23

Он заставляет меня высоко прыгать,

Он поднимает мои ноги от земли.

Сегодня ночью лучше встряхнуть землю.

Мы собираемся поднять людей искать что-то новое.

Мы собираемся поднять людей искать что-то истинное.

Сегодняшний вечер хорошо подходит, чтобы вместе поднимать руки.

Иисус, Царь, Царь Царей

Иисус, я хочу петь ради Него.

Из песни группы Stryper “Jesus makes me wanna sing” – «Иисус вызывает во мне желание петь».

24

Дождь такой холодный, ветер такой сильный,

Небо грязно-серое…

Но я верю – это ненадолго,

Все облака скоро уйдут.

Солнце осветит твоё прекрасное лицо,

Одиночество закончится –

Я преодолею бесконечное пространство

И возьму тебя за руку.

Мой милый, не грусти, не плачь,

И я тоже не буду грустной –

Расправь свои крылья и поднимись в небо,

И я полечу с тобой.

(англ.)

25

Поэтический перевод этой песни с английского:

Приди, время Ему поклониться.

Приди, время отдать свои сердца.

Приди, какой ты есть, поклониться,

Приди, какой ты есть, в присутствие Отца.

Приди!

Припев:

Будет день, когда все падут пред Тобой,

Скажут: Ты есть Бог для нас.

Но бОльшая награда ждет на Небесах

Тех, кто избрал Тебя сейчас!

Content

Бешлык Андрей Звёзды в сточной канаве [litres самиздат]

Пролог

Часть 1. Долгий путь домой

Часть 2. Палата номер шесть и номер семь

Автобиография Ольги, от первого лица

Часть 3. Добро пожаловать в реальный мир

Эпилог

Примечания