Леонид Гомберг

Небо памяти. Творческая биография

© ООО «Издательство АСТ», 2022

© Гомберг Л. Е., 2021

© Левитанский Ю. Д., 2021

* * *

К столетию Юрия Левитанского

От автора

Эта книга не роман. Время романов о Юрии Давидовиче Левитанском и его окружении, кажется, еще не пришло. Автор видит свою задачу в том, чтобы собрать достоверную информацию о жизни и творчестве поэта из самых разных источников. К счастью, в последние годы вышло несколько книг, в которых так или иначе упомянут Ю.Д. Левитанский и представлены некоторые общественно важные события с его участием. Прежде всего, это военные мемуары, написанные его сослуживцами и однополчанами, а также публикации дневников Юлии Нельской-Сидур, жены скульптора Вадима Сидура, отражающие жизнь либеральной творческой интеллигенции СССР в конце 60-х – начале 70-х годов. Издана даже полноценная монография о десяти годах жизни Ю.Д. Левитанского в Иркутске, легшая в основу глав настоящей книги, посвященных жизни поэта в Сибири. Появляются материалы в интернете. Работа в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) позволила обнаружить документы, часто забытые и невостребованные, но чрезвычайно важные и интересные.

Все это дает надежду…

Автор благодарит:

Ирину Владимировну Машковскую, вдову Ю.Д. Левитанского, в течение многих лет оказывающую неоценимую помощь в работе над наследием поэта;

Анну Юрьевну Левитанскую, дочь Юрия Давидовича, предоставившую недавно собранные эксклюзивные материалы семейного архива, а также активно способствующую публикации важных текстов на Официальном сайте поэта;

Валентину Абрамовну Удлер и Светлану Вениаминовну Брен, двоюродных сестер Ю.Д. Левитанского, поделившихся своими семейными воспоминаниями и фотографиями;

Станислава Иосифовича Гольдфарба, доктора исторических наук, краеведа и писателя, автора книги «Иркутское время Юрия Левитанского» (Иркутск, 2013), любезно приславшего автору свою работу;

Екатерину Кирилловну Симонову-Гудзенко, дочь поэта Семена Гудзенко, – доктора исторических наук, профессора, одного из составителей и автора текстов книги С. Гудзенко «Час ожидания атаки» (Н. Новгород, ДЕКОМ, 2020), за помощь в изучении материалов, посвященных военным и послевоенным годам дружбы ее отца с Ю.Д. Левитанским;

Никиту Львовича Елисеева, библиографа и литературоведа, работавшего над комментариями для готовящейся к изданию книги Ю.Д. Левитанского, щедро делившегося своими материалами и соображениями.

I. Жизнь все равно прекрасна…

* * *

Традиционное советское литературоведение причисляло Юрия Левитанского к «обойме поэтов военного поколения». Оставив в стороне воинственную терминологию агитпропа, отметим лишь, что поэт, коли он Поэт, никогда не вмещался ни в какие списки, реестры и циркуляры. В полной мере это относится к Юрию Левитанскому, сделавшему для русской поэзии бесконечно много, – не количественно, а качественно.

Преобладающая форма его творческого наследия – «книга стихов», самодостаточное цельное произведение с четко обозначенным структурным построением, единое по мысли, а порой – и по фабуле, как, например, «Кинематограф» (1970) и «Письма Катерине, или Прогулка с Фаустом» (1981). Композиторы и барды часто пишут песни на его стихи; все они быстро запоминаются и порой годами остаются на дисках, аудиокассетах, да и просто часто звучат под гитару на вечеринках и у туристских костров.

Особняком в творчестве Ю. Левитанского стоит сборник оригинальных пародий на стихи современных поэтов – «Сюжет с вариантами» (1978), слагавшийся в течение долгих лет. Невнятно оцененный критикой, он, по существу, является уникальным явлением российской словесности.

И наконец, важной стороной его творческой работы предстают многочисленные поэтические переводы. Особенно усердно он переводил поэтов стран Восточной Европы. Собранные в книгу «От мая до мая» (1975), они были высоко оценены еще Константином Симоновым. Однако вершиной его переводческого мастерства сегодня видится русская версия «Эпифаний» (1977) латышского поэта Иманта Зиедониса.

Самым полным собранием сочинений Ю. Левитанского долгое время оставалось «Избранное» (1982), куда вошли все основные произведения поэта, написанные к тому времени. Дальше последовала «пауза», если угодно, пропасть в тринадцать лет, длившаяся до самой его кончины: в этот период Ю. Левитанский опубликовал всего одну новую книгу «Белые стихи» (1991).

Только в 1996 году с помощью российского предпринимателя и мецената Ильи Колерова удалось, наконец, осуществить новое издание избранных сочинений поэта «Меж двух небес». Но увидеть «готовую» книгу ему не пришлось: она была подписана в печать 25 января, в день его кончины. Впрочем, следует, конечно, считать эту книгу последним прижизненным изданием Юрия Левитанского: он сам был ее составителем, сам нашел название, сам работал с версткой.

За четверть века, прошедшие со дня смерти поэта, вышли почти два десятка книг, составленных И. Машковской; наиболее полные – «Когда-нибудь после меня» (1998), «Год две тысячи» (2000), «Каждый выбирает для себя» (2005), «Черно-белое кино» (2005).

Место Юрия Левитанского в русской поэзии XX века еще предстоит определить историкам и литературоведам. Сам же он категорически возражал против построения поэтов по некоему ранжиру и калибру. Он говорил, что вся большая русская поэзия от Державина до Самойлова размещается на одной книжной полке, и если уж поэт на эту полку взошел, разговоры на уровне «хуже – лучше» или «первый – десятый» неуместны.

* * *

Юрий Давидович Левитанский родился в Украине в 1922 году. Семья жила небогато, отцу приходилось часто менять места работы. Когда мальчику исполнилось три года, они уже жили в Киеве. Но и там они прожили недолго. Давиду Исаевичу Левитанскому, отцу будущего поэта, удалось найти работу на одной из донбасских шахт, и семья переехала в небольшой поселок на руднике. Вскоре, однако, они перебрались в столицу шахтерского края город Сталино (ныне Донецк). Там прошли школьные годы, там начали раскрываться первые творческие устремления будущего мастера. Левитанский учился в средней школе № 3; сегодня на этом здании установлена мемориальная доска в память о поэте.

Окончив десятилетку, Юрий уехал в Москву и в 1939 году поступил в ИФЛИ – Институт философии, литературы и истории – «красный лицей», призванный готовить кадры советской гуманитарной элиты. Среди бывших ифлийцев только один Александр Шелепин, будущий шеф КГБ, недоброй памяти «Железный Шурик», достиг «степеней известных» в послевоенной иерархии госпартноменклатуры.

Мы не знаем судьбы, уготованной Павлу Когану, талантливейшему поэту, по свидетельству Левитанского, «образованному и умному человеку». Он не вернулся с боевого задания. Нам неизвестно, что ожидало Кульчицкого, Отраду, Копштейна, остальных ифлийцев, павших на Отечественной и Финской войнах. Но мы твердо знаем, что имена Твардовского, Слуцкого, Самойлова и младших их коллег Левитанского и Гудзенко стали сегодня символами не только высокого художественного уровня современной российской поэзии, но и олицетворением достоинства и чести, которые они сумели сохранить, невзирая на так называемые неблагоприятные обстоятельства послевоенного развития страны – «культ», «волюнтаризм», «застой», «хаос» и прочая, и прочая, и прочая…

* * *

Юрий Левитанский непрестанно и мучительно думал о прошедших годах. Не раз и не два он заявлял журналистам и просто окружающим его людям, что намерен писать мемуары. Иногда казалось, он вот-вот «разгребет завалы» на своем рабочем столе и засядет за новую, неожиданную для нас и необходимую для него работу.

Но время шло, а он все не принимался: в последний момент ему что-то обязательно мешало, что-то не складывалось, и он оставлял свои намерения на будущее, понимая, насколько жизнь коротка, как неумолимо быстро она проходит, – и оттого мучился еще больше…

Эти невеселые мысли посещали Левитанского так часто, думал он о своей прозе так долго, напряженно и безнадежно, что в голове его, в сердце годами жили целые новеллы, может быть, повести о годах минувших, о друзьях-товарищах, о судьбе России, о месте поэзии в ее культуре. От частого повторения окружающим его людям скелеты этих историй все более обрастали подробностями: так складывались законченные сюжеты, некоторым он даже придумывал названия…

Вот, например: «За четыре года войны прошел я от Москвы до Праги. Крайние точки этого пути я мог бы назвать так: “Снег сорок первого года” – “Сирень сорок пятого года”…»[1]

Позже, в 70-е годы, после выхода «Книги о русской рифме» (1973) Давида Самойлова Ю. Левитанский много размышлял о проблемах стихосложения. Он планировал «в ответ» написать свою «Книгу о русском ритме», ибо считал стихотворный размер более важным, более представительным что ли, элементом русского стиха. Это намерение вылилось в публикацию статьи «Четырехстопный ямб мне надоел…» (Литературная газета, 1.12.1976); текст ее, насколько нам известно, больше никогда и нигде не публиковался. Это досадное упущение недавно исправили создатели Официального сайта Ю.Д. Левитанского, опубликовавшие статью «по рукописи автора»[2].

* * *

На войну Левитанский ушел чуть ли не с первого дня, едва сдав экзамены за второй курс. Воинская часть, к которой он был приписан, – знаменитый ОМСБОН, Отдельный мотострелковый батальон особого назначения, – после нескольких месяцев формирования и занятий на подмосковном полигоне вошла в столицу и заняла оборону на рубеже Белорусского вокзала. Шел октябрь 1941-го. В эти тревожные дни Юрий Левитанский и Семен Гудзенко стали авторами слов гимна ОМСБОНа, который бойцы пели в строю на мотив популярной в те годы «Бригантины». Позже, уже в ноябре, батальон забросили в район Дмитрова и Волоколамска, в декабре Левитанский вместе с товарищами участвовал в контрнаступлении советских войск под Москвой. А дальше были Синявинские болота на Северо-западном фронте, Украина, Бухарест, Будапешт, Братислава… Работа в военной прессе. Боевые награды. Свой фронтовой путь лейтенант Левитанский завершил в Праге. Казалось, война кончилась…

Однако летом 1945-го все подразделения 53-й армии, где он проходил службу, погрузили в эшелоны и отправили в Монголию – как говорил поэт, на «маленькую войну» с Японией. Впрочем, война была не «маленькой», а самой настоящей: молодой офицер участвовал в Хинганском походе и разгроме Квантунской армии. Но в сентябре бои закончилась и на Дальнем Востоке. После победы Левитанский оказался в Иркутске, в составе Восточно-Сибирского военного округа, где он оставался на службе еще почти два года.

* * *

В Иркутске поэт неудержимо рвался на «гражданку», но местное военное руководство всячески препятствовало этому намерению. Только после того, как за дело взялся маститый писатель Георгий Марков, возглавлявший в те годы местную писательскую организацию, Левитанского, наконец, демобилизовали.

С помощью Г. Маркова ему удалось устроиться завлитом в местный театр музыкальной комедии, да еще получить комнату в общежитии.

Кроме основной работы Ю. Левитанский писал для окружной армейской газеты «Советский боец», работая во всех жанрах, в том числе, сочиняя страничку солдатского юмора. Вскоре он женился на студентке Иркутского университета Марине Павловне Гольдштейн. А в 1948 году вышла в свет первая книга поэта «Солдатская дорога». В следующем, 1949-ом, он становится кандидатом в члены Союза писателей СССР.

В Иркутске Ю. Левитанский прожил десять лет. Издал несколько поэтических книг. Исколесил всю Сибирь, много плавал по великим сибирским рекам Ангаре, Лене, Витиму, побывал на Байкале. Познакомился с видными советскими поэтами и прозаиками А. Твардовским, Я. Смеляковым, М. Лукониным, А. Яшиным, Б. Горбатовым и другими.

В 1955 году Юрий Левитанский поступает учиться на двухгодичные Высшие литературные курсы при Литературном институте им. Горького. Вместе с женой Мариной он переезжает в Москву.

В конце 50-х – начале 60-х годов выходят в свет две новых книги поэта «Стороны света» (1959) и «Земное небо» (1963).

* * *

Без сомнения, правы критики, назвавшие Ю. Левитанского «поздним поэтом». Да и сам он не раз говорил об этой своей «творческой особенности». Вообще, поэтический возраст – одна из тех проблем, над которыми он размышлял непрестанно: «Говорят: поэзия – удел молодых. А я хочу написать о том, чем никто почему-то не занимается: о поэзии стариков, поскольку лучшая поэзия второй половины XX века – это поздний Пастернак, поздняя Ахматова, поздний Твардовский, поздний Самойлов. Это феномен нашего времени. В XIX веке один Тютчев как исключение, в XX – почти правило»[3].

Впрочем, это свойство его таланта нисколько не отменяет очевидного факта: среди стихов поэта, датированных 1945 годом, есть прекрасные строки, которые в полной мере обнаруживают будущего мастера.

«Позднее дыхание» не просто факт биографии Ю. Левитанского, это отличительная черта его творчества: зрелость мысли, взвешенность оценок, глубина его размышлений, скупость его поэтической музы – все это имеет в своей основе не раз подмеченную критиками и вполне очевидную для его почитателей поздность.

В самом деле, в пору, когда вышел в свет «Кинематограф», поэту было уже около пятидесяти. Даже его знаменитая «долгая строка» впервые во всем своем блеске появится лишь в книге «День такой-то» (1976) на шестом десятке лет…

Да и первое свое московское издание «Стороны света» поэт осуществил только в тридцатисемилетнем возрасте – на сакраментальной поэтической дате, отмеченной еще В. Высоцким: «на цифре 37». «Ранний» Левитанский начался после тридцати семи – в том возрасте, когда ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Есенина, ни Маяковского в живых уже не было.

* * *

В 60-х годах Левитанский – частый и желанный гость в мастерской скульптора Вадима Сидура, постоянном пристанище неортодоксально мыслящей интеллигенции: поэтов, писателей, художников, артистов, ученых. Он становится частью культурной среды, противостоявшей тоталитарному режиму в стране. Поскольку в годы войны он освобождал Восточную Европу от нацизма, а теперь переводил стихи поэтов социалистических стран, среди его друзей оказалось и немало свободолюбивых художников из-за рубежа, которых он нередко приводил в гости к Сидуру.

К слову, именно Вадим Сидур оформил поэтическую книгу Ю. Левитанского «Кинематограф», принесшую ему широкую известность и определившую его судьбу выдающегося российского поэта XX века.

Во второй половине 60-х годов прошло несколько судебных процессов против литераторов, публиковавших свои произведения на Западе и в самиздате. В результате подсудимые получали различные сроки лишения свободы. Эти процессы имели широкий резонанс в стране и за рубежом. Выражая свою солидарность с осужденными и протест против произвола властей, писатели, и в их числе Левитанский, подписывали письма в защиту товарищей по перу. В то время это был смелый шаг, чреватый самыми неприятными последствиями. Не причисляя себя «к диссидентам в обычном, расхожем понимании этого слова», Ю. Левитанский, по его словам, «никогда не участвовал в играх на стороне “сильных мира сего”, не подвизался на трибунах и митингах, а по роду своей литературной деятельности всегда был инакомыслящим».[4]

* * *

Кроме окончательного становления Юрия Левитанского как крупнейшего мастера русского стиха, 70-е преподнесли поэту и позднюю радость отцовства: в эти годы он познакомился со студенткой Литинститута Валентиной Скориной, ставшей его женой; в семье родились три дочери – Екатерина, Анна и Ольга.

«Своим детям я отдал десять лет жизни, – впоследствии рассказывал Юрий Давидович, – я был для них и папой, и бабушкой, и няней: стирал, убирался, варил суп… Стихам отводилась ночь: напившись крепкого кофе и накурившись до звона в голове, я садился за стол…»[5]

Художественным отражением сложной гаммы лирических чувств, связанных с его отцовством, стала книга «Письма Катерины, или Прогулка с Фаустом» (1981). Казалось, поэт решился сверхъестественным образом остановить и растянуть единственное и неповторимое мгновение жизни человека зрелой поры, которое не только позволяет зафиксировать настоящее, не только обозреть прошлое, но и предвидеть будущее.

* * *

Полные несбывшихся надежд 80-е годы неожиданно предоставили Левитанскому великолепный трамплин для нового лирического взлета: в то время поэт знакомится со студенткой университета Ириной Машковской, своей будущей третьей и последней женой. В этот период он создает поэтическую книгу «Белые стихи» (1991), завершавшую искания долгих лет творчества.

Впрочем, в 90-е годы поэт был увлечен новой работой. Левитанский уверял, что образ будущей книги возник перед ним совершенно неожиданно: явился некий звук, некое предчувствие, и сейчас он фиксирует на бумаге все подряд, даже не задумываясь над результатом. В архиве поэта сохранилась папка – «Книга Ирины» – с собранными им в ту пору материалами: набросками стихов, прозы, дневниковыми записями. Однако эту работу ему не суждено было завершить. А в одном из своих последних интервью он сообщил журналисту, что надеется все же собрать новую книгу со страшноватым названием «Последний возраст».

В мае 1995 года ветеран Великой Отечественной вместе со страной отметил 50-летие Победы, а в июне был удостоен звания лауреата Государственной премии России за поэтическую книгу «Белые стихи».

После долгих лет несправедливого молчания в прессе стали регулярно появляться интервью Юрия Левитанского. Его позиция по ряду вопросов даже в те либеральные времена многим казалась неожиданной. Особенно это касалось его переосмысления итогов Отечественной войны. Раздражение поэта победными торжествами проявлялось тем отчетливее, чем больше он прислушивался к «грохоту грозненской канонады», вызвавшей его резко негативную реакцию.

Во время церемонии вручения Государственной премии в Георгиевском зале Кремля Юрий Левитанский в присутствии президента России высказал горькие слова: «Наверное, я должен бы выразить благодарность также и власти, но с нею, с властью, тут дело обстоит сложнее, ибо далеко не все слова ее, дела и поступки я сегодня разделяю. Особенно все то, что связано с войной в Чечне, – мысль о том, что людей убивают как бы с моего молчаливого согласия, – мысль эта для меня воистину невыносима».[6]

Незадолго до кончины, в ноябре 95-го, Юрий Левитанский впервые посетил Землю обетованную, государство Израиль. Во время его выступлений небольшие залы с трудом вмещали всех желающих, поэта встречали как полномочного посланца культуры большой страны. Его подолгу не отпускали со сцены, и он, несмотря на усталость и плохое самочувствие, читал вновь и вновь…

По возвращении зимняя Москва вернула поэта к привычному ритму жизни: он готовил к выходу в свет свою книгу «Меж двух небес», тщательно корректируя верстку; много читал, размышлял и, конечно, собирал вырезки и делал заметки по «чеченскому вопросу».

В трагический день 25 января 1996 года он чувствовал себя плохо. На улице лютовал мороз, и выходить из дома ему не следовало. И все же он пошел… «Круглый стол» московской интеллигенции проходил в городской мэрии на Краснопресненской набережной. Среди выступавших был и Юрий Левитанский. Он говорил о чеченской войне, дважды брал слово, горячился, нервничал, несколько раз высказывался с места…

Больное сердце не выдержало.

Нет, весь я не умру…

Звучит почти привычно. И каждый раз по-новому страшно!

II. «Под шуршанье каштановых листьев» (1920–1930-е годы)

Юрий Давидович Левитанский родился в 1922 году в Козельце на Черниговщине, старинном уездном городе на реке Остёр.[7] Там жили и его предки.

Дед Исай Левитанский был состоятельным купцом, имел большую семью…

Семейные предания сохранила двоюродная сестра поэта Светлана Брен.

Исай был купцом первой (по некоторым данным – второй – Л.Г.) гильдии, что было большой редкостью у евреев. Он работал в компании, производящей посуду, часто бывал в разъездах. У него было два брата – Исаак и Борис, их дети жили в Киеве. В семье Исая родилось 12 детей, десять выжили, почти все получили достойное образование. Исай Левитанский умер в 1922 году от «испанки»; думаю, что он успел увидеть новорожденного Юру.

Старший брат Гезя (Григорий? – Л.Г.) был врачом, умер в Москве в 1945-м, детей не имел.

Сестра Фаня (в замужестве Тарлова) прожила долгую жизнь, умерла в Москве в 1980-м в возрасте 91 года, имела дочку и сына, сын пропал без вести на фронте.

Сестра Соня (в замужестве Межирова?) была замужем за Ароном Межировым (родным дядей поэта Александра Межирова). Они жили в Чернигове. Арон Межиров был врачом, но спасти свою жену не сумел: она умерла, отравившись творогом, который попробовала на рынке. У нее осталась дочь, с которой моя мама поддерживала связь до войны, но позже была какая-то семейная неприятность, и связь с ней прервалась. Однажды я куда-то шла с Юрой (Левитанским – Л.Г.), и мы встретили Александра Межирова, Юра нас познакомил, был какой-то разговор на семейные темы, подробностей не помню…

Брат Миша не вернулся с войны.

Брат Лёва жил в Пятигорске, во время Отечественной войны был в подполье, для конспирации поменял фамилию; семья ничего не знала о нем, пока не наткнулись на статью в какой-то газете, подписанную Лев И. Танский. У него была дочь.

Брат Давид – Левитанский – отец Юры. Большим горем для всех стала безвременная смерть сына Давида Анатолия. Он успел окончить институт, собирался жениться, трагедия случилась перед самой свадьбой. Говорили, что поиски продолжались десять дней, и все это время Юра находился на берегу. О Толе говорили, что он обладает большими поэтическими способностями и что поживи он подольше, кто знает…

Сестра Надя (Левитанская) – филолог, ее муж был репрессирован и расстрелян, а она – сослана во Фрунзе. В годы войны принимала у себя родителей Юры – Давида и Раису вместе с их сыном Толей. Надя мне рассказывала, что они неожиданно пришли к ней во Фрунзе голодные и оборванные, передвигались в основном пешком. После реабилитации она вернулась в Ленинград. Юра с ней часто общался. Последний раз они встречались, когда Юра гостил у нас в Киеве в 1989 году.

Брат Юрий (тоже Юрий Левитанский) жил в Киеве, имел сына.

Брат Алик (Абрам) – отец Вали. Юра довольно долго жил у них, к ним приезжали Юрины родители и моя семья. (Двоюродная сестра Юрия Левитанского Валентина Удлер жила в Москве; она скончалась в апреле 2020 года. – Л.Г.)

Младшая сестра Вера (Левитанская) – я ее дочь, у меня есть брат, другой брат погиб ребенком. Мама жила после смерти отца (ей было 16 лет) в семье Межировых.

Козелец известен с начала XVII века как крепость Речи Посполитой. С середины XVII века в городе размещался центр Козелецкой сотни Киевского казацкого полка, а в 1708 году сюда из Киева было переведено управление полка. Здание полковой канцелярии, построенное в 1756–1766 годах архитектором Андреем Квасовым при участии Ивана Григоровича-Барского, сохранилось до сих пор. С 1782 года, когда Козелец стал уездным центром, здесь находился магистрат. Здание и теперь расположено на территории городского парка… И можно представить, как почтенный Исай Левитанский в сопровождения супруги Рахели и стайки детей во время семейной прогулки проходил мимо этой внушительной постройки.

Сегодня Козелец – поселок городского типа. Центральная площадь до сих пор носит название Соборной, поскольку здесь расположены два храма: возведенный еще в XVIII веке Рождественский собор и Вознесенская церковь XIX столетия.

Еще одна важная достопримечательность – усадьба Покорщина, некогда принадлежавшая казацкому полковнику Дарагану, а затем купленная помещицей Натальей Разумовской для торжественной встречи российской императрицы Елизаветы Петровны, пожелавшей навестить своего любовника Алексея Разумовского, сына Натальи. В прошлом усадьба располагалась за чертой поселка, а ныне стала его частью.

Впрочем, в сегодняшнем Козельце не так много зданий, которые помнят предков Левитанского.

«Какие-то смутные детские воспоминания у меня остались, – рассказывал поэт. – Из очень давней ранней-ранней поры я помню – ну как это бывает всегда – что-то очень отрывочное, непонятное: веранда какая-то невероятная, дерево какое-то…»[8]

Первое воспоминанье,

самое первое,

цветное,

цветная веранда,

застекленная красным,

зеленым и желтым,

красные помидоры в тарелке,

лук нарезан колечками,

звук приближающейся пролетки

по булыжнику мостовой,

кто-то, должно быть, приехал,

кованый сундучок

и орехи в зеленых скорлупках

с желтым запахом йода,

золотые шары у крылечка,

звук удаляющейся пролетки,

цоканье лошадиных подков

по квадратикам звонких булыжин,

кто-то, должно быть, уехал,

может быть, я,

ну конечно,

это я уезжаю,

засыпая под звук пролетки,

и только цветная веранда

мигает вдали

красным, зеленым и желтым,

игрушечным светофором

на том перекрестке,

куда мне уже не вернуться.

(Воспоминанье о цветных стеклах. Кинематограф, 1970)

Когда мальчику исполнилось три года, семья переехала в Киев. Город этот, как и Козелец, не оставил в памяти ясных, предметных воспоминаний. Но события детства породили у поэта какие-то почти непередаваемые ощущения начала, исходной станции, к которой странным образом его влекло в последующие годы, порождая могучее необъяснимое желание повторения пройденного при ясном понимании безвозвратности ушедшего даже при кажущейся цикличности времен.

Его «безумно тянуло» к прежним местам, к прежним временам.

На моей памяти Юра был в Киеве три раза, – рассказывает Светлана Брен, – первый раз он отвозил годовалую Катю с Валентиной (Катя – старшая дочь Ю. Левитанского, Валентина Скорина – вторая жена Ю.Д. Левитанского, мать его трех дочерей – Л.Г.) куда-то под Киев и неожиданно (о радость!) появился у моих родителей. Валентин (брат С. Брен – Л.Г.) вспоминает, что ездил с Юрой к каким-то его знакомым, где разговор шел об отъезде Некрасова[9]. Это было в 1974-м. Последний раз в Киеве он был с Ольгой (младшей дочерью Ю. Левитанского – Л.Г.), точно в 1989-м, начало июня… Он проводил много времени у телевизора, ловя политические новости.

В Киеве Левитанский отыскал место, где прежде находился его дом. Глубочайшее впечатление от этой встречи с прошлым нашло отражение в написанном вскоре стихотворении, посвященном своей старшей дочери…

Но как мне хотелось

тебя привести

и с тобой прошагать

по местам,

где я жил,

по местам,

где я шел

и прошел

день за днем,

год от года —

хотя жизни моей

для такого похода

едва ли хватило б теперь —

но в Киев,

но в Киев,

на Малую Васильковскую,

угол Рогнединской,

в Киев

так тянуло меня

с тобою прийти, Катерина, —

и вот я пришел

в этот двор

(только он и остался,

а дома давно уже нет),

в этот двор,

где под шорох и шелест

каштановых листьев

прошло мое детство, —

и теперь

я испытывал чувство такое,

как будто тяжелый

свалил с себя груз,

и дышал облегченно,

и счастливыми видел глазами,

как легко совпадают

и как совмещаются

наши с тобою следы —

словно две параллельных,

что сходятся

где-то в пространстве,

в бесконечном пространстве

бесчисленных лет —

шаг за шагом,

след в след,

под шуршанье каштановых листьев.

(Письма Катерины, или Прогулка с Фаустом, 1981)

Лет с семи Левитанский помнил себя уже в Донбассе, шахтерском городе Сталино. Там появились друзья, о которых он впоследствии вспоминал всю жизнь. К слову, имя «вождя народов» Сталино носил не так уж долго – с 1924 по 1961 год; прежде город назывался Юзовкой в честь британского промышленника Джона Юза (Хьюза), основателя города, а после – и до сегодняшнего дня – Донецк.

«Жили мы в какой-то халупе, потом немного обустроились, – рассказывал поэт. – …Глинобитные домики, естественно, без всяких удобств, с общим туалетом на шесть-семь домов во дворе… Воду таскали квартала за три»[10].

Но эти воспоминания Левитанского относятся к 1990-м годам, а в 30-х настроение у него было совсем другое: «…не в силах буйной радости сдержать я», – писал в ту пору ученик девятого класса.

За окном вечерний говор человечий,

Золотыми звездами небосвод залит,

За окном огнями вспыхивает вечер,

Да звонки трамваев слышатся вдали.

Выхожу из дома. Нараспашку ворот,

Ветер обдувает с четырех сторон,

И меня встречает мой веселый город,

Улицами зданий становясь во фронт.

Я иду. А город, освещенный ярко,

Толпами прохожих весело шумит.

Я иду все дальше, я шагаю к парку,

Он блестит, росой вечернею умыт.

И не в силах буйной радости сдержать я,

Вперегонку с ветром мчуся по росе,

Чтобы встретить в парке смех, рукопожатья

Дорогих товарищей, девушек, друзей.

Перед нами парк раскинулся огромен,

А за парком город тянется горист.

Золотые звезды падают, растаяв,

Но огни, как звезды, окружают нас,

Песня комсомольская, песня молодая

С ветром облетает молодой Донбасс.

(Вечер. Комсомолец Донбасса, 18 октября 1937)

Левитанский учился в средней школе № 3. В одном классе с ним – его друг Леня Лидес, впоследствии известный писатель, «король фельетона», прозаик и поэт Леонид Израилевич Лиходеев. В отличие от Левитанского он родился в Юзовке (так Сталино назывался в 1921 году), по-своему любил этот город. Через много лет он напишет повесть «Жили-были дед да баба», где расскажет о столице шахтерского края конца XIX – начала XX века со многими подробностями и, как говорится, со знанием дела:

«Улицы в нашем городке назывались линии. Они были немощеные. Домишки на них поставлены по линеечке, наспех, поскольку городок рос при огромном заводе, и завод подминал под свои интересы окружающее пространство.

Первые мои впечатления о природе были связаны с серым золотистым песчаником, который заваливал все вокруг, но сквозь который упрямо пробивалась мелкая травка. Деревья на линиях попадались редко: здесь всегда была степь»[11].

Жил Леонид на 9-й линии, ныне улице Челюскинцев.

После окончания школы пути Лиходеева и Левитанского разошлись. Леонид поступил в Одесский университет, а Юрий – в московский ИФЛИ – Институт философии, литературы, истории. Однако летом 1941 года оба уйдут добровольцами на фронт, оба станут военными корреспондентами. После демобилизации Лиходеев работал в Краснодарском крае, потом переехал в Москву и поступил в Литературный институт. В Москве они встречались нечасто, но кажется, надолго не отпускали друг друга из виду.

Поэт Михаил Поздняев вспоминал: «Мы с ним (Ю. Левитанским – Л.Г.) довольно много обсуждали публикации в литературных журналах в златые дни перестройки; он не поддался общей эйфории и проявлял чрезвычайную сдержанность в оценках. По гамбургскому счету из всего массива напечатанного тогда он выделял только “Доктора Живаго”. И еще была одна книга, прочитанная им в рукописи, о которой он говорил как о лучшем, быть может, русском романе XX века – после Толстого. Я долго выпытывал у него – кто автор, но он стойко хранил тайну. Этот сюжет развивался чуть ли не год; Левитанский меня прямо заинтриговал, при каждой встрече то пересказывая какой-то эпизод, то цитируя восхитившее его авторское умозаключение. Однажды в ЦДЛ (у нас был повод вместе поужинать, компанию нам составил Юрий Владимирович Давыдов) за наш столик присел ненадолго пожилой господин, вовсе незнакомый мне, а с двумя старшими сотрапезниками моими общавшийся на “ты”. Разговор начался как будто с того слова, на котором прервался в прошлый раз. Говорилось о книге, написанной – вернее, все дописываемой и дописываемой – незнакомцем. Левитанский в какую-то минуту взглянул на меня: вы, мол, понимаете, что сидите рядом с тем самым автором? – и представил нас друг другу. Автора звали Леонид Лиходеев. Имя я встречал на 16-й странице “Литгазеты”: фельетонист, сатира и юмор… и надо же – роман века!»[12]

Какой же роман Л. Лиходеева имел в виду Левитанский? Скорее всего, «Семейный календарь, или Жизнь от конца до начала», трехтомную эпопею, над которой писатель работал долгие годы. Отсюда, возможно, и сравнение с Толстым. Впрочем, это лишь наше предположение: в годы перестройки и в начале 90-х Лиходеев написал несколько заметных произведений.

Забавная мелочь: однажды, посреди времен, Леонид Израилевич нарисовал дружеский шарж на Левитанского. Его можно увидеть на сайте поэта и сегодня.

«Третьего мушкетера» из Сталино звали Семен Григорьевич (Соломон Гиршевич) Соколовский. Он, как и Левитанский, родился на Черниговщине – в городе Нежин. Однако учебу Семен начал в Сталино… в той же школе, что Юрий и Леня. Вместе они посещали и Дом пионеров. Правда, тех скорее привлекала поэтическая стезя, в то время как Соколовский предпочитал драмкружок. После окончания школы в 1939 году Соколовский, как и Левитанский, уехал в Москву и поступил на актерский факультет Московского городского театрального училища (ныне Высшее театральное училище им. М.С. Щепкина). В 1942 году он был мобилизован и направлен на строительство оборонительных сооружений. Потом, продолжая учебу, работал в составе фронтовой театральной бригады.

Большая часть творческой биографии Соколовского была связана с московским Театром на Малой Бронной, где он сыграл десятки ролей. Актер снялся в почти тридцати кинофильмах. Зрители запомнили его в культовом сериале советской эпохи «Следствие ведут знатоки» в роли полковника Скопина. Личная жизнь красавца Соколовского не сложилась. В «новые времена» он стал никому не нужным, совершенно забытым… Юрий Левитанский с горечью рассказывал о том, что его друг прозябает в доме престарелых (на самом деле, это был Московский Дом ветеранов сцены). Он ушел из жизни в сентябре 1995-го. Поэт пережил его всего на полгода.

Саратовский режиссер и педагог Александр Семенович Чертков вспоминал, как в самом конце 1933 года он был направлен в Сталино, где организовал «первый в стране Дом художественного воспитания детей», в котором наши герои занимались в 1934–1935 годах.

«Очень хорошо помню трех мальчиков – «трех мушкетеров», как их называли ребята, – чрезвычайно живых, умных, талантливых, инициативных, увлеченных, – рассказывал он впоследствии. – Ребята были обаятельны и очень “личностны”. Очевидно, мое увлечение искусством передалось тогда и им, потому что впоследствии один из них стал актером – Семен Соколовский, другой поэтом-лириком – Юрий Левитанский, а Леня Лиходеев – писателем»[13].

III. «Ну что с того, что я там был…» (1940-е годы)

В биографиях поэтов Семена Гудзенко и Юрия Левитанского есть удивительные совпадения. И тот, и другой родились в 1922 году, только Гудзенко – на полтора месяца позже – в марте. Оба приехали поступать в ИФЛИ в 1939 году из Украины, в июне 1941-го вместе ушли добровольцами на фронт, были зачислены в одну военную часть и даже стали первым и вторым номерами одного пулеметного расчета. После войны оба подверглись обвинениям в космополитизме, и оба, к счастью, отделались нервотрепкой и временным отлучением от публикаций. Но при этом они были совершенно разными, совсем не похожими друг на друга. И это различие было видно невооруженным глазом еще с ифлийских времен.

«Гудзенко держался со спокойной уверенностью, – вспоминает его друг В. Кардин. – Курил трубку… снискал признание институтской элиты. Его отличал природный ум, быстрота и точность реакции на творившееся окрест, будь то судьбоносные события или казусы повседневности»[14].

О Левитанском той поры В. Кардин скажет вскользь: «Он в своем кургузом пиджачке выглядел несолидно и провинциально»[15].

На том же курсе ИФЛИ, рядом с Гудзенко и Левитанским, учился студент Эмиль Аркинд, в будущем известный писатель и литературный критик, подписывавший свои произведения «В. Кардин» (в историю советской литературы он вошел как Эмиль Владимирович Кардин). Он писал: «Когда в комнате студенческого общежития, где обитали Левитанский, Гудзенко и их наставник, знаток поэзии Толя Юдин[16], а я был гостем, и мы раскладывали на газете ломти колбасы и разливали по стаканам водку, из черного репродуктора донесся голос Молотова. Предсовнаркома объявил о войне с Финляндией… Гудзенко, подумав, заметил: “Это еще не наша война”»[17].

Но наступило 22 июня 1941 года; все трое – Гудзенко, Левитанский и Кардин – пошли добровольцами на фронт и были зачислены в легендарный ОМСБОН – «спецназ Великой Отечественной», как впоследствии его назвали мемуаристы и историки.

Война детей

В начале июля 1941 года Левитанский пришел в военкомат и написал заявление с просьбой зачислить его добровольцем на военную службу. Сохранилась повестка Сокольнического райвоенкомата, в которой сказано, что «уважаемый товарищ Левитанский» зачислен в «ряды героической Красной Армии». Посему ему «надлежит явиться 15 июля 1941 года на сборный пункт к 8 часам утра по адресу: Стромынка, 13, шк. 378». И далее: «При явке необходимо иметь при себе паспорт, партийный или комсомольский билет, вещевой мешок, смену чистого белья, кружку, ложку, полотенце, мыло и продукты питания на время следования до места назначения».

Левитанский был направлен в Особую группу войск при наркомате внутренних дел. Вскоре подразделение было переименовано в ОМСБОН – Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения. Это название осталось в истории Великой Отечественной войны. Формирование началось в июле 1941 года.

ОМСБОН был призван вести разведывательные и диверсионные действия на важнейших коммуникациях противника, ликвидировать вражескую агентуру, действуя отдельными подразделениями, мелкими группами и индивидуально. В соответствии с этими целями необходимо было создать такое формирование, подобного которому Красная Армия фактически еще не знала. Его подразделениям предстояло действовать не на одном каком-то участке фронта, как это было с другими воюющими частями, а в самых разных местах всех фронтов – от Баренцева до Черного моря, а главное – не только на линии самого фронта, но и далеко за его пределами[18].

Кроме профессиональных военных в бригаду призывали спортсменов. Было решено также привлечь московских студентов: сто пятьдесят добровольцев прислал Институт физкультуры, немало молодежи пришло из МГУ, строительного, горного, кожевенного, станко-инструментального, медицинского, историко-архивного и из других столичных вузов; около тридцати человек зачислены из ИФЛИ.

Учебный полигон Особой группы войск размещался на территории двух стрельбищ – спортивного общества «Динамо» и Осоавиахима – неподалеку от станции «Зеленоградская» в районе Мытищ.

Вокруг открытого тира, пересеченного брустверами и рвами, стоит вековой хвойный лес, и лучшего места для тренировок не найти. Тишина. Только издали время от времени доносится шум электропоездов, да хлопают одиночные выстрелы с огневого рубежа. С приходом добровольцев стрельбища зажили новой жизнью. От деревянных бараков и домиков вдоль беговой дорожки стадиона выстроились ровные ряды квадратов белых армейских палаток. Учебные занятия не прекращались ни на минуту. Бесконечные выстрелы, пулеметные очереди, разрывы гранат, мин и команды военруков гулко отзывались в густом лесу[19].

На учениях солдаты лежали в специально оборудованных узких щелях, и через их головы, лязгая гусеницами, переползал танк. В него бросали деревянные болванки – «гранаты», бутылки с зажигательной смесью.

Военврач Илья Давыдов вспоминал об атмосфере в роте лейтенанта Мальцева, в которой служили Левитанский и Гудзенко.

«Ближайшая от казармы “щель” – самая шумная, – писал он. – Различаю знакомые голоса. Вот взволнованно говорит Семен Гудзенко. Мысленно вижу его сдвинутые к переносью густые брови… В роте Мальцева много студентов Института истории, философии и литературы имени Чернышевского. Они любят порассуждать. Неслучайно в батальоне их добродушно-иронически называют философами»[20].

Конечно, не все и не всегда шло гладко.

Принятые в бригаду гражданские парни не сразу привыкли к первой утренней команде «Подъем!» Но уже после недели работы с ними кадровые командиры-чекисты убедились, что эти ребята, не умевшие плотно обернуть портянкой ногу, с поразительной легкостью осваивают все сложности военного дела, с азартом соревнуясь, изучают винтовку, автомат, пулеметы, гранаты, топографию, в полном боевом снаряжении совершают дальние походы, ночные марши. Особенно сосредоточенными и внимательными молодые добровольцы были на занятиях по подрывному делу… Будущие подрывники учились производить расчеты, вязать и закладывать заряды, ставить мины, фугасы и производить разминирование[21].

В Подмосковье занятия продолжались до середины сентября…

В ночь с 15 на 16 сентября подразделения ОМСБОНа были подняты по тревоге и отправлены в Москву.

«Настроение у всех сразу переменилось, – рассказывает Илья Давыдов. – Красноармейцы, не сговариваясь, закричали “ура”. Остановились в Пушкино и увидели там еще такой же состав. В него грузились другие батальоны полка. На душе стало радостнее. Мы поняли: отправляемся на фронт защищать столицу».

И далее: «Перед бойцами была поставлена задача – обеспечить оборону центра столицы, не допустить прорыва врага через Садовое кольцо. Предстояла также “активная оборона” района Белорусского вокзала, Ленинградского и Волоколамского шоссе, т. е. направления, откуда ожидался прорыв немцев. Осью сектора обороны Москвы, закрепленного за ОМСБОНом, была улица Горького от Белорусского вокзала до Кремля»[22].

1-й полк разместился в Доме Союзов (там же был и штаб бригады) и здании ГУМа, 2-й – в зданиях в районе Пушкинской площади. Улица Горького выглядела непривычно. Москвичи, видевшие центральную улицу столицы в те дни, запомнили ее такой навсегда.

Первые этажи домов и витрины магазинов были укреплены мешками с песком, кирпичом, сваями. Строились баррикады, первая из них (считая от Красной площади) перегородила район Пушкинской площади от тогдашнего кинотеатра «Центральный» (ныне на этом месте протянулось новое здание «Известий») до недостроенного дома, в котором затем разместился магазин «Наташа». Баррикада представляла собой нехитрое с точки зрения инженерной мысли сооружение: мешки песка, кирпичи, обхваченные стальными обручами, веревками и другим связывающим и цементирующим материалом; справа и слева имелись пока еще открытые ворота для прохода троллейбусов и другого транспорта, особенно военных машин, мчавшихся к фронту. Следующая баррикада – в районе нынешней площади Маяковского и такая же – у Белорусского вокзала… Погашены огни… Оконные стекла в домах и учреждениях оклеены бумажными полосами. Воздушная тревога объявлялась до пяти-семи раз в сутки[23].

«В октябре 41-го года нашу часть привезли в Москву, когда немцы были рядом и предполагалось, что они могут войти в город, – вспоминал Левитанский. – И в нашу задачу входило держать оборону Москвы… уже в Москве – участок от Белорусского вокзала до Пушкинской площади… Мы патрулировали улицы – ходили вместе с моим другом Гудзенко… Мы, юные патриоты, готовились грудью защищать Москву: у нас была задача не пропустить немцев через Садовое кольцо»[24].

2-й полк ОМСБОНа, где проходили службу бывшие студенты ИФЛИ Гудзенко, Левитанский и Кардин, разместили в школе на Бронной, в опустевшем Камерном театре (сейчас Театр им. Пушкина) и в нынешнем здании Литературного института на Тверском бульваре.

«В лютую зиму… нас поместили в это казенное помещение с ледяными батареями, с обедом из жидкой баланды, – писал В. Кардин. – Ночью, когда разносился сигнал воздушной тревоги, мы старались затаиться в классах, они же спальни. На моей стоявшей в углу кровати укрывались тремя шинелями… Голодные мерзнут особенно сильно»[25].

Столовая, где обедали омсбоновцы, находилась на улице Горького около Центрального телеграфа. Когда в один из домов неподалеку попала бомба, молодые бойцы впервые увидели настоящих раненых и убитых. Война подступала все ближе.

«На улице Горького творилось невероятное, – вспоминал Илья Давыдов. – На проезжей части стояло несколько легковых автомобилей с опущенными скатами и побитыми стеклами. Возле диетического магазина, где недавно была длинная очередь, ползали и кричали десятки людей. На мостовой виднелись красные пятна. К месту взрыва бежали люди и останавливались там, не зная, что предпринять. Взрыв тяжелой бомбы вызвал много жертв. В течение часа мы обходили квартиры и делали перевязки раненым. Позже узнали, что такие же фугаски немецкий самолет сбросил на Большой театр, на трамвайную остановку у Ильинских ворот и на угловое здание Центрального Комитета партии. И оттуда автомашины увезли десятки пострадавших»[26].

В эти дни Семен Гудзенко и Юрий Левитанский написали слова песни, фактически ставшей гимном ОМСБОНа. Об этой песне, звучавшей на улицах осажденной Москвы, о ее важной роли потом напишут многие мемуаристы. Есть упоминания и о других стихотворных текстах, сочиненных Гудзенко и Левитанским на мотивы популярных тогда песен.

«Я проснулся от света, ударившего в глаза, – вспоминал В. Кардин. – Надо мной с карманным фонариком в руке склонился политрук.

– Товарищ боец, товарищ боец, вставайте, надо немедленно написать песню.

– Какую песню? – оторопело переспрашивал я.

– Патриотическую. Про Москву. Приказ командования.

– Я не умею сочинять песни.

– То есть как не умеете? – теперь уже политрук был ошарашен. Он, видно, успел доложить, что у него имеются специалисты по части песен, а тут – “не умею”. – Раз приказано, должны уметь.

– Вы не того разбудили, – оправдывался я, – вон спят красноармейцы Левитанский и Гудзенко. Это по их линии…»[27].

Семен Гудзенко записал в своем дневнике:

«Темна Тверская. Мы идем обедать с винтовками и пулеметами. Осень 1941 г. На Садовом баррикады. Мы поем песню о Москве. Авторы – я и Юрка (Левитанский. – Л.Г.)»[28].

Уточним: авторы слов. Песню пели на мотив суперпопулярной в ИФЛИ, а потом и во всей стране «Бригантины» Павла Когана и Георгия Лепского.

Звери рвутся к городу родному,

Самолеты кружатся в ночи́,

Но врага за каждым домом

Встретят пулей патриоты-москвичи.

Припев:

Слышен гул орудий отдаленный,

Самолеты кружатся в ночи́.

Шаг чеканят батальоны.

В бой за красную столицу, москвичи!

Мы за все сполна ответим гадам,

Отомстим за наши города.

Нет патронов – бей прикладом,

Чтоб от гада не осталось и следа!

[Припев]

Наша слава вспоена веками,

В песнях слава воина жива.

На последний бой с врагами

Поднимается рабочая Москва.

[Припев]

Эту песню пели почти всегда, когда солдаты шли строем.

Появление на улицах Москвы подтянутых солдат в строю с полной боевой выкладкой и их песня, утверждавшая: «Мы не отдадим Москвы», имели огромное мобилизующее и психологическое воздействие на жителей осажденной столицы. И авторы книги – свидетели того, как хмурые лица москвичей светлели, выражая надежду. Люди видели, что Москва имеет надежных и крепких защитников[29].

Ситуация на фронте менялась. Командование приняло решение передислоцировать ОМСБОН в Подмосковье, чтобы встретить врага лицом к лицу.

16 ноября 1941 года подразделения ОМСБОНа были подняты по тревоге и отправлены в район Клина.

За центром Москвы начинался настоящий фронт. Бойцы с любопытством и удивлением озирались по сторонам. Миновав Белорусский вокзал, сразу за границей сектора батальона колонна автомашин въехала в маскировочный туннель, образованный сеткой, натянутой вдоль шоссе на уровне фонарных столбов. Поверх сетки были набросаны ветки и желтые листья. Шоссе возле стадиона «Динамо» и Боткинского проезда пересекала железобетонная баррикада с пулеметными амбразурами. В ней были оставлены два проема для пропуска автомашин. В районе Сокола маскировочный тоннель заканчивался. Вдоль дороги торчали бетонные укрепления, противотанковые ежи и надолбы. На развилке дорог к Волоколамску и Ленинграду женщины и подростки копали противотанковый ров, укладывали в штабеля мешки с песком.

«О противнике мы знали немного, – вспоминал Илья Давыдов, – только то, что он под Волоколамском, за Московским морем и где-то в Калининской области, далеко за Клином. Но уже за Солнечногорском темп движения резко снизился. Следом, пытаясь нас обогнать, шли танки и кавалерия. Оседланные лошади стояли в кузовах автомашин седло к седлу. Укрываясь от снега и ветра, к ним прижимались смуглые низкорослые кавалеристы. Сутолока на шоссе продолжалась до самого Клина. В городе обстановка оказалась не лучше. На узких улицах полно артиллерии, автомашин и пехоты. Группы красноармейцев отыскивали свои части. На окраинах трудились тысячи людей – копали противотанковые рвы»[30].

Колонна продолжала движение. Недалеко от Ямуги она свернула с дороги и двинулась по заснеженному проселку. Остановились в деревне Борщево… Поступил приказ укрепить оборону на рубежах Решетниково – Завидово – Конаково – Шестаково: установить минные поля и лесные завалы. На следующий день батальон продолжал путь по замерзшим проселкам вдоль границы Московской и Калининской областей. В небе то и дело появлялись группы вражеских самолетов. За Московским морем и где-то южнее гудела артиллерийская канонада. На дорогах часто встречались кавалеристы, автомашины, беженцы.

Отряды ОМСБОНа сосредоточились в районе Ямуги, в пяти километрах севернее Клина.

«…У деревни Ямуга тяжелыми ломами долбим промерзший грунт, закладываем взрывчатку […], – вспоминал Юрий Левитанский. – Ночью минируем железнодорожное полотно. Зима 41-го года была ранней и лютой. Красное зарево, свирепый мороз, немцы – совсем рядом. Ставишь мину, потом осторожно вставляешь в нее взрыватель, голыми руками, на сорокаградусном морозе – рукавицы для этого не годятся, – а потом еще надо ее, эту проклятую коробочку, снегом присыпать, чтобы не была заметна, – и так шаг за шагом, мину за миной, долгую эту ночь».[31]

22 ноября немецкие войска остановили атаку кавалеристских соединений и предприняли новую попытку атаковать позиции Красной армии.

«Вдруг воздух наполнился гулом, – пишет И. Давыдов. – Из-за леса вынырнули “мессершмитты”, снизились до бреющего полета и с воем пошли над конниками. Рассеяв пулеметным огнем эскадрон, самолеты с черными крестами вернулись к шоссе, обдавая нас длинными очередями. Батальон залег. Раздался голос комбата: “Огонь!”»[32]

Бойцы ответили пулеметным огнем, «мессер» отпрянул в сторону и вновь атаковал кавалеристов, а потом снова вошел в пике над дорогой, где были сосредоточены омсбоновцы.

«Немцы бомбят и обстреливают из пулеметов, – рассказывал Ю. Левитанский. – Носятся прямо над нашими головами. Падаем в снег, пытаемся стрелять по ним – как нас учили, с “упрежденьем на два корпуса”, – а потом серыми комочками, в серых своих шинелях лежим на сверкающем этом снегу, беспомощно прикрыв голову руками. Первые убитые, первые раненые, оторванные руки, ноги…»[33]

«Бойцы начали укладывать раненых в кузов первой машины, – продолжает И. Давыдов. – Паперник и Гудзенко привели под руки смуглого скуластого конника. Он громко стонал и просил подать ему клинок, отброшенный за дорогу. Клинок подали. Подогнали вторую машину. Быстро погрузили в нее новую партию раненых. Но едва Левитанский с Лебедевым закрепили борта кузова, как Чихладзе притащил еще одного кавалериста (выделено мной – Л.Г.). На могучих плечах борца раненый казался мальчиком. Положили и его. И вторая машина уехала»[34].

Это был первый настоящий бой, в котором приняли участие Левитанский и Гудзенко.

В холодные зимние дни конца ноября отряды заграждения ОМСБОНа вместе с частями Московской зоны обороны сорвали план гитлеровцев прорваться к Москве на самом коротком, прямом и выгодном для них направлении. Немецкие войска искали обходные пути и двинулись в том числе на Рогачёво – Дмитров. Сюда перебросили омсбоновцев, которые снова встали живым щитом на пути у фашистов.

Новая атака была отбита. Красная армия перешла в наступление.

«В ноябре нас поставили на лыжи, – вспоминал Ю. Левитанский. – Длинные переходы, броски по 30, 40, 50 километров, в полной выкладке – винтовка, 120 патронов, три гранаты, малая саперная лопатка, вещмешок, противогаз – всего 32 килограмма. Немцы напирают яростно, рвутся к Москве. В районе деревни Давыдково – приказ: заминировать шоссе на участке 15 километров. Под обстрелом, на жесточайшем морозе. Утром команда – взрывать. В это время вдоль всего шоссе – немецкие танки и лыжники, прикрываемые с воздуха “фоккевульфами”. Два часа под непрерывным обстрелом. Но огромные комья земли с грохотом взлетают вверх – шоссе взорвано. В итоге – это я знаю лишь теперь – обеспечен стык армий Рокоссовского и Лелюшенко. Об этом писал потом Рокоссовский»[35].

«Особенно напряженным был конец ноября и первые дни декабря 1941 года, – пишет И. Давыдов. – Наши бойцы установили минные поля, заложив на этих полях более шестнадцати тысяч мин, до пятисот заградительных фугасов и зарядов замедленного действия. Кроме того, они устроили и минировали около ста пятидесяти лесных завалов, взорвали несколько мостов и наш склад боеприпасов, оставшийся в тылу противника.

Наступление наших войск продолжалось. На центральном участке Западного фронта мы овладели несколькими городами, в том числе Козельском и Калугой…»[36]

В ходе контрнаступления войска Красной Армии 16 декабря освободили Калинин. (Калининский фронт был образован еще 19 октября.) Наступление в конце декабря было весьма успешным, но в начале января 1942 года оно захлебнулось.

Много лет спустя об этих суровых зимних днях Левитанский скажет: «…Мне нравится выражение Воннегута: “война детей” – да, воюют всегда дети, такими были и мы, лежавшие на том подмосковном снегу декабря сорок первого года. А зима была очень холодная, и лежали мы на этом снегу в своих шинелях и сапожках очень удобными мишенями для немецких самолетов – даже и маскхалатов тогда у нас еще не было. Чувство страха и чувство голода подолгу не отпускали нас в те студеные дни и ночи, а спать приходилось частенько на снегу…» И добавлял: «Сейчас при одной только мысли, чтобы лечь на снег, становится страшно, а тогда мы с Семеном Гудзенко лежали в снегах рядом, два номера пулеметного расчета»[37].

Гудзенко писал:

«Я все это в памяти сберегу:

и первую смерть на войне,

и первую ночь,

когда на снегу

мы спали спина к спине».

(Прожили двадцать лет, 1942)

«Пули свистят рядом»

В середине января командование бригады сформировало четыре отряда по 80–90 человек в каждом для выполнения разведывательных и диверсионных заданий в ближайшем тылу врага в районе Вязьмы и Дорогобужа. Командиром одного из отрядов был назначен кадровый пограничник, старший лейтенант Кирилл Лазнюк. В его отряд был зачислен и бывший студент ИФЛИ Семен Гудзенко.

Маршрут отряда проходил по городам и деревням, где еще недавно шли бои. Дальше ехать на машинах было невозможно. Гудзенко коротко запишет в дневнике: «Остановили машины. Немцы летают. Нагло низко и обстреливают. Ночью пошли на лыжах… Бродили по снегу, по оврагам. Ночью пришли в Мехово. Здесь штаб армии. Собираются уезжать. Лежали на снегу. Потом ночью в дымной хате ели вкусно»[38].

В те дни положение на фронте изменилось. Остановленные с огромным трудом немецкие войска вновь перешли в наступление. Обороняющиеся советские дивизии оказались растянутыми по заснеженному бездорожью. В этой ситуации командование меняет первоначальное задание, приказывает приостановить движение в тыл врага и бросает плохо вооруженных омсбоновцев в короткие кинжальные атаки с целью задержать немцев и дать возможность подойти главным силам. Когда 328-я стрелковая дивизия была ослаблена наступательными боями, на помощь ей направляют омсбоновские отряды, приобретшие опыт в сражениях на ближних подступах к Москве.

«Три дня – и нет отряда», – запишет в своем дневнике Семен Гудзенко.

«Прибыли ночью. Почти бегом 15 километров. Спим тревожно, не раздеваясь. Рассвет. Выступаем. Ходим весь день на лыжах. Были в деревне Котырь, рядом с Хлуднево. Устали, как черти. Вечером вернулись. 1-й и 2-й взводы ушли в бой. Мы остались… Бой был под Кишеевкой. Лазарь[39] бил из снайперской. Здорово! Метко. Ворвались в деревню. Потом отошли… Немецкий шаблон обороны населенного пункта с каменными домами. Подпускают вязнущих по пояс в снегу на 50–60 метров. Зажигают крайние дома. Видно, как днем. И бьют из пулеметов, минометов и автоматов»[40].

Следующая запись о бое в Хлуднево:

«Пошли опять 1-й и 2-й [взводы]. Бой был сильный. Ворвались в село. Сапер Кругляков противотанковой гранатой уложил 12 немцев в одном доме. Крепко дрался сам Лазнюк в деревне. Говорят, что он крикнул: «Я умер честным человеком». Какой парень! Воля, воля! Егорцев ему кричал: “Не смей!” Утром вернулись 6 человек, это из 33».

И далее:

«Ездили под Хлуднево. Хотели подобрать своих. Предрассудки мирного времени. Все для живых. О мертвых нет возможности думать».

«Ночью пошли в Хлуднево… Догорает дом. Жителей нет. Немцы, постреляв, ушли на Поляну…»

«2-го [февраля] утром в Поляне. Иду в школу […] Пули свистят, мины рвутся. Гады простреливают пять километров пути к школе. Пробежали… Пули рвутся в школе.

Бьет наш «максим». Стреляю по большаку… Пули свистят рядом.

Ранен в живот. На минуту теряю сознание. Упал. Больше всего боялся раны в живот. Пусть бы в руку, ногу, плечо. Ходить не могу. Бабарыка перевязал. Рана – аж видно нутро. Везут на санях. Потом доехали до Козельска. Там валялся в соломе и вшах…

Полечусь – и снова в бой, мстить за погибших…»[41]

Но это еще впереди. А пока…

«Гудзенко эвакуировали с проникающим ранением в живот, – расскажет потом В. Кардин. – Об их (омсбоновцах Лазнюка – Л.Г.) гибели написали в «Правде», прославляя героизм и утаивая причины неоправданной смерти. Мы с Юрой читали статью, горевали о ребятах, тревожились о Сарике (Сарио – имя Гудзенко, данное ему родителями – Л.Г.), не понимая: выпячивая одно, утаивая другое, пропаганда творила войну, которая постепенно будет вытеснять из памяти подлинное, заменяя его выдуманным. Более утешительным, живописным, более пригодным для воспоминаний»[42].

15 октября 2015 года на сайте «Российской газеты» в материале Дмитрия Шеварова «Я хорошо его запомнил…» было опубликовано письмо 84-летнего жителя г. Обнинска Калужской области Валентина Васильевича Миронова, в доме которого в феврале 1942 года одну ночь провел раненый боец Гудзенко.

«Помню, я пришел домой поздно вечером. Смотрю: около хаты стоят сани с соломой… Захожу в избу: на столе горит керосиновая лампа, а за столом на лавке сидит в солдатской шинели большой раненый военный и стонет. Рядом с ним сидит красноармеец, который вез его. Красноармеец сказал, что везет раненого в Козельск, в госпиталь…

Раненый со мной и ни с кем из нашей семьи не разговаривал. Ничего не ел и не пил. Так он просидел до утра с красноармейцем. Хата была маленькая, а семья у нас большая: пять сестер, отец, мать и я. Лежать у нас места не было.

Утром красноармеец отвел раненого на улицу и положил в сани, накрыл соломой, и они поехали в Козельск. Я всем ребятам хвалился, что у нас ночевал раненый командир Красной Армии. Я хорошо его запомнил. И лицо, и то, что он большого роста – это точно. Потом в козельских газетах писали, что в госпитале, который размещался в парке села Березичи, лечился раненый Семен Гудзенко. По фото в газете я и понял, что он тот самый раненый, которого я видел в нашей хате»[43].

К письму была приложена карта, где В.В. Миронов отметил маршрут, по которому везли раненого. В письме также сообщалось (и эта информация имеет документальное подтверждение), что Гудзенко лечился в медсанбате в селе Березичи, в семи километрах от Козельска. Потом его перевезли в госпиталь на станции Шилово в Рязанской области.

Журналист приводит также слова бригадного врача, лечившего красноармейца Гудзенко: «Он говорил: “Одно прошу, не старайтесь меня ободрить, от этого только хуже. Знаю, что ранения в живот обычно смертельны. У меня хватит силы умереть с сознанием выполненного долга перед партией и товарищами”. Это были слова настоящего зрелого бойца»[44].

На этот раз предчувствие обмануло поэта. Рана зажила. И именно теперь, в холодные дни зимы и ранней весны 1942-го, в госпиталях им были написаны стихи, создавшие молодому бойцу славу выдающегося российского поэта: «Перед атакой», «Первая смерть», «Подрывник».

Месяца через два его выписали из госпиталя. В. Кардин вспоминает встречу после ранения Гудзенко: «В апреле мы столкнулись нос к носу в коридоре. Замерли, обнявшись. Он был тощ, бледен, в застиранной гимнастерке, перетянутой парусиновым ремнем…»

В. Кардин уточняет: «Нас разместили в пустующем новеньком дачном поселке возле Пушкино». И далее он описывает эпизод конца лета 1942-го, когда после посещения редакции «Комсомольской правды» вернувшийся из Москвы Сарик отвел его в рощу, «повалился на траву» и со слезами на глазах начал рассказывать о трагедии Сталинграда: «Немцы вот-вот прорвутся к Волге. Наш механизированный корпус перемалывают за пятнадцать минут»[45].

Врачи признали Гудзенко негодным к строевой службе, и он был приписан к бригадной газете ОМСБОНа «Победа за нами». Красноармейская многотиражка начала выходить еще в дни обороны Москвы, 7 ноября 1941 года. Уже тогда Гудзенко предложили перейти из боевого подразделения в штат редакции, но он категорически отказался, хотя сразу же стал сотрудничать с газетой. Первые его военные стихи были опубликованы в декабре 1941-го. И только после ранения, в июне 1942-го, Гудзенко зачислили в штат редакции. С тех пор он регулярно печатался на страницах издания, несмотря на многочисленные длительные командировки.

Несколько месяцев он работал в освобожденном от немцев Сталинграде: там фактически с нуля шло восстановление города.

«В одном из подвалов (а в городе были только подвалы, с поверхности все было сметено), – писал Евгений Долматовский, – разместилась выездная редакция «Комсомольской правды». В каждом номере газеты-листовки были стихи, статьи, лозунги Семена. Он и спал тут же, на редакционном столе, подложив под голову комплект газет»[46].

В 1943 году ОМСБОН переформировали, и Гудзенко перевели в газету 2-го Украинского фронта «Суворовский натиск». Он прошел Карпаты и Венгрию. Был награжден орденом Красной Звезды. А сразу после войны – и орденом Отечественной войны II степени.

Из наградного листа, датированного 12 мая 1945 года:

«Красноармеец – поэт Гудзенко С.П. принимал активное участие в освещении штурма Будапешта, находясь постоянно в штурмующих подразделениях, корреспондируя не только в газету “Суворовский натиск”, но и в центральную прессу. Талантливый поэт, чьи стихи пользуются исключительным успехом среди солдат и офицеров фронта, он выполнял любые задания редакции, писал очерки о героях фронта, зарисовки, организовывал военкоровский материал, создавал актив вокруг газеты.

Будучи сам солдатом – первое время участвовал в войне как десантник в тылу врага, дважды ранен, – хорошо знал жизнь солдата. Поэтому его стихи и очерки правдиво отражали жизнь людей переднего края, воспитывали в бойцах и офицерах любовь к Родине, ненависть к врагу, поднимали наступательный порыв.

Красноармеец Гудзенко С.П. достоин награждения орденом Отечественной войны II степени»[47].

Солдатская дорога

Как следует из документов, красноармеец Левитанский воевал в частях ОМСБОНа на Калининском фронте до февраля 1942 года.

В книге «Солдатская дорога» (Иркутск, ОГИЗ, 1948) цикл «Передний край» открывается стихотворением «Начало», подписанным – Калининский фронт, 1942.

Речь в нем о безымянном бойце, оказавшемся в окружении и, пренебрегая опасностью, пробирающемся к своим.

…И он спешил к своим пробиться,

Взрывая за собой мосты.

Над ним несли чужие птицы —

На крыльях черные кресты.

А звуки взрывов были глухи —

За много верст ушли войска.

И вот уже бродили слухи,

Что немцем занята Москва…

Вероятно, это самое раннее из известных сегодня фронтовых стихотворений Левитанского. Скорее всего, в окончательной форме оно было написано позже, но при этом живо отражает впечатления тех дней 1942-го.

В. Кардин пишет, что весной 1942 года Левитанского, «видимо, откомандировали в редакцию многотиражки дивизии им. Дзержинского»[48].Так оно и было. Согласно документам с февраля 1942-го – он «литературный работник» газеты «В бой за Родину» 2-ой Мотострелковой дивизии. В подчинение этому подразделению «особого назначения внутренних войск НКВД» в ту пору была придана ОМСБОН. А с июля 1942-го Левитанский начинает свой боевой путь на Северо-Западном фронте в составе 53-й армии (создана 1 мая 1942 года) в газете «Родина зовет». В составе войск фронта Левитанский принял участие в Демянской операции по окружению значительных сил врага.

В стихотворениях («Несколько верст до войны», «Братья», «Среди лесов и диких бездорожий»), подписанных – Северо-Западный фронт, 1942, – упоминаются топонимы Новгородской области Старое Гучево, деревня Вайно, озеро Ильмень, указывающие на события Демянского плацдарма. Пейзаж в них в основном зимний.

Мы пришли сюда совсем случайно:

Нас направил лейтенант,

комвзвода —

На КП

проверить провода…

В январе сорок второго года

Здесь погребена деревня Вайно, —

Так ее запомним навсегда.

Запах дыма,

пепла едкий запах

Прямо в сердце каждому проник…

По снегам приильменским сыпучим

Шли солдаты русские на запад

Через лес,

к Берлину

напрямик.

Весна 1943-го выдалась холодной. «На январь похожая весна», – напишет поэт в одном из своих стихотворения той поры.

В самом начале 1943 года, после победного завершения Сталинградской битвы, в Красной армии радикально изменили военную форму и знаки воинского различия. Вместо демократичных гимнастерок и привычных «кубарей» воинам были выданы новые комплекты формы. Соответствующий Указ Президиума Верховного Совета СССР был подписан в январе 1943-го, а переход на новые знаки отличия в войсках, согласно приказу, следовало провести за полмесяца – с 1 по 15 февраля. Однако в некоторых боевых частях это произошло гораздо позже, только летом.

В стихотворении «Звезды» (Северо-западный фронт, 1943) Левитанский упоминает об обмене старой формы на новую и «кубарей» на погоны:

В маленькой землянке тишина.

Раздает погоны старшина.

Каждому сержанту и бойцу

Эта форма новая к лицу.

…Лейтенант снимает «кубари»,

Аккуратно прячет в вещмешок —

Все же с ними,

что ни говори,

Много перехожено дорог!

В редакции газеты «Родина зовет», где в это время проходил службу Левитанский, замена формы происходила 14 февраля. Запись об этом сделал в своем дневнике Даниил Фибих, фронтовой журналист, впоследствии писатель, автор книги «Двужильная Россия: дневники и воспоминания» (2010).

15 февраля. Вчера вечером некоторые из товарищей получили, наконец, погоны. Произошло это буднично – просто Карлов (гл. редактор – Л.Г.) вызвал их к себе и вручил. Вообще, переход армии к погонам смазан. На три четверти эта реформа теряет свой смысл и значение. Разумнее было бы приурочить это к 1 Мая, к выдаче нового летнего обмундирования или хотя бы к 25-летней годовщине Красной армии. Ненужная суетливость и спешка. Губарев и Эпштейн целый вечер мучились пришивкой погонов к гимнастеркам. А надев их – сразу превратились в деникинцев[49].

В феврале-марте 1943 года Д. Фибих ярко описывает труд военного журналиста в период наступления Красной армии на Демянском плацдарме в эти месяцы. Это помогает наглядно представить и фронтовые будни Юрия Левитанского, боевого товарища Даниила Фибиха.

16 февраля. Вчера началось наступление нашей армии.

17 февраля. Завтра еду на передовые… Километров полтораста придется сделать. Говорят, туда все время идут машины. Жизнь в лесу, в шалашах. Наше наступление развивается. Продвинувшись на 15 км, заняли всего 9 населенных пунктов. Линия обороны прорвана. Если дальше так пойдет, скоро, чего доброго, покончим с демянским гнойником. А там Старая Русса, Псков, Новгород и выход в Прибалтику.

Питался я эти дни кое-как. Две ночи я провел в шалаше, где жили бойцы комендантского взвода. Спал на снегу, у костра. Ничего, спать можно, только ноги стынут, даже в валенках! Во время сна сжег рукавицу, которой прикрывал от жара лицо.

Нет ничего труднее в работе армейского журналиста, как добывать материал во время наступления. Все движется, все ежечасно меняет свои места. Люди, с которыми нужно побеседовать, находятся под огнем, ведут бой. Если ты даже и доберешься до них, тебя попросту «обложат» и будут правы: не путайся под ногами, когда идет тяжелая, трудная, кровавая работа.

4 марта. Стояла оттепель, пахло весной. Сильный, совсем мартовский ветер. На дорогах выступила вода. Я делал по 10–15, если не больше, километров в день, шлепая в валенках по лужам. Навсегда останется у меня это ощущение ходьбы в отяжелевших, насквозь мокрых валенках[50].

В дневниковой записи от 28 марта Д. Фибих перечисляет всех членов редакции газеты «Родина зовет» и их шутливые прозвища: Левитанского, как самого младшего, товарищи звали «Малец». Это прозвище Юрий Давидович упоминал и в своих интервью 90-х годов.

К тому же периоду относятся и другие заметки Даниила Фибиха.

Юный Левитанский, с молодыми усиками над верхней губой, с упавшим на лоб небрежным темно-русым завитком, похожий несколько на Лермонтова, был занят своими стихами и ходил всегда с вдохновенно-сосредоточенным видом…

…Прибежал юный наш поэт Левитанский, со слезами на глазах стал рассказывать, что в Ташкенте (на самом деле во Фрунзе – Л.Г.) пухнут с голода его старики, и клялся, если умрет мать – застрелить Карлова. Поведение редактора действительно возмутительное. Левитанский работает у нас восьмой месяц, в звании красноармейца, только на днях получил звание лейтенанта, но денег ему до сих пор не выплачивают. Мальчик совершенно лишен возможности помочь своим родителям хотя бы деньгами. Как поэт он подает надежды. Умный, острый, развитой, талантливый, хороший паренек…[51]

Продолжая свои записи, Д. Фибих рассказывает о литературном концерте с участием Левитанского, устроенном при передислокации армии прямо в поезде:

9 апреля. Еще Тульская область, но вокруг уже лежат чисто украинские степи.

Вчера устроили литературное выступление. Бойцов из других вагонов построили, повели. Одна из теплушек была превращена в эстраду, на которой мы выступали. Слушатели собрались перед вагоном – стоя, сидя. Выступали Левитанский со стихами, я, Пантелеев, Эпштейн и Москвитин, читавший главу из своей сатирической повести, Весеньев – с отрывком из своего научно-фантастического романа[52].

Воспоминания Даниила Фибиха с упоминанием Левитанского охватывают период с конца зимы 1942 до весны 1943 года. Последняя запись дневника датирована 31 мая. 1 июня Д. Фибих был арестован и осужден на десять лет лишения свободы. Реабилитирован в 1959 году.

Эти месяцы военного времени нашли также отражение и в книге молодого поэта «Солдатская дорога». В стихотворении «В последний час…» (Северо-Западный фронт, 1943) Левитанский прямо говорит о Демянской операции и своих чувствах, связанных с теми нелегкими днями фронтовой жизни.

Следующее стихотворение в сборнике – «Дети России» – подписано: Степной фронт, 1943. Речь идет о событиях апреля. Поэт фиксирует свои «дорожные» впечатления: «Мы ехали десять суток // В теплушках, прошитых светом…»

Д. Фибих пишет, что передислокация, то есть дорога на новое место службы, длилась 22 дня. У Левитанского действие происходит «на разбитом бомбой вокзале» – стало быть, еще в дороге.

В апреле 1943 года 53-я армия была придана Степному военному округу, переименованному в Степной фронт в июле. По документам служба Левитанского на Степном фронте проходила с апреля по июнь 1943-го.

В составе 53-й армии Левитанский принимал участие в Курской битве.

К середине июля 1943-го армия заняла рубеж северо-восточнее Белгорода и перешла в наступление в составе Степного фронта. Об этом Левитанский пишет в стихотворении «Украинский шлях», упоминая города Белгород и Харьков. События происходят летом. Стихотворение подписано: II Украинский, 1943. Вероятно, написано оно осенью: во II Украинский Степной фронт на юго-западном направлении был переименован в октябре 1943-го.

Младший лейтенант Левитанский, литсотрудник армейской газеты «Родина зовет», 8 августа 1943 года представлен к медали «За боевые заслуги». В Наградном листе упомянуты стихотворения, посвященные освобождению Орла («Москва салютует») и Харькова («Мы идем, Украина»).

В начале октября 1943 года 53-я армия пробилась к Днепру. Левитанский пишет:

…Нас дикой жаждой мучила жара

И гимнастерки солью покрывала.

Мы шли весь день сегодня,

без привала,

Чтоб вечером напиться из Днепра.

(Дорога к Днепру, II Украинский, 1943)

В октябре 53-я армия форсировала Днепр и вышла на его правый берег. Этому событию Левитанский посвятил два стихотворения – «Правый берег» (II Украинский, 1943) и «Отгремели бои…» (II Украинский, 1944). Во втором поэт фиксирует: «Снова мирная осень // стоит у Днепра на причале». Речь идет об осени 1943-го, когда вот-вот должны начаться бои на правом берегу.

Весной 1944 года 53-я армия с боями вышла к Днестру, форсировала его, а летом подошла к границе с Румынией.

Стихотворение «Граница» (II Украинский, 1944) – в сущности, горькое воспоминание об июле 1941-го:

Я хочу, чтоб навек сохранила память

Каждый посвист пули,

Каждый крик, зажатый плотно губами

В том страшном июле,

Чтоб друзей имена шелестели, как знамя,

В годах не померкли.

Слышишь, нынче встают они рядом с нами

В строй на поверке…

3 мая 1944 года младший лейтенант Юрий Левитанский, инструктор-организатор газеты «Родина зовет», представлен к ордену Красной Звезды. В Наградном листе отмечено: «прошел с 53-й армией весь путь ее победоносного наступления», «много раз бывал на переднем крае», упомянуто несколько стихотворений и сатирических материалов, опубликованных в военной прессе.

31 августа 1944-го 53-я армия вступила в Бухарест. Об этом – в стихотворении «Флаг»:

Незнакомые кварталы,

Двери лавок и гостиниц.

Мимо них идет усталый,

Запыленный пехотинец.

. . . . . . . . .

(Румыния, 1944)

Бухарест был первым иностранным городом, где побывал поэт. Румыны встречали советские войска как освободителей. При въезде в город их приветствовал король Михай, королева-мать Елена, министры нового правительства. После победоносного антигитлеровского восстания Бухарест оживал, жизнь медленно входила в привычную колею. Юрию Левитанскому и его другу капитану Борису Эпштейну[53] предоставили отпуск на две недели, который, судя по воспоминаниям поэта, они «провели довольно весело». Время пролетело незаметно, оставив надолго приятные воспоминания о послевоенной европейской жизни.

Пропыленные клены и вязы.

Виноградные лозы в росе.

Батальоны врываются в Яссы

и выходят опять на шоссе.

Здесь история рядом творится.

И, входя в неизбежную роль,

нас державные чествуют лица

и приветствует юный король.

Сквозь цветы и слова величальные

мы идем, сапогами пыля,

и стоят генералы печальные

за спиной своего короля.

Астры падают справа и слева,

и, холодные хмуря черты,

напряженно глядит королева

на багровые эти цветы.

(Румынские цветы. Из старой тетради, 1944: Земное небо, 1959)

Между тем, армия шла на запад… В конце сентября 1944 года 53-я армия, действуя в направлении главного удара фронта, вышла на венгерско-румынскую границу, прорвала оборону противника, дошла до реки Тиса в районе города Польгара и, форсировав реку, продолжала наступление на Будапешт. Польгар был взят в ноябре.

(Интересный факт. В путевых заметках Юрия Левитанского «Моя вторая Европа», в записи от 25 июня (1994), порт Гамбург, – он отмечает: «В Венгрии, в 1944 году – пластинка – “однозвучно гремит, звенит колокольчик”»[54]. Через полвека припомнил… Вот вам – «я все забыл»!)

О пребывании Левитанского в Будапеште наглядно свидетельствует фотография группы офицеров, хранящаяся в РГАЛИ, с пометкой «Венгрия. Март 1945 г.» На ней запечатлены Юрий Левитанский и Семен Гудзенко в компании фронтовых журналистов. Фотографию Гудзенко послал матери, написав на оборотной стороне: «Ребята из газеты “Родина зовет”».

Об этом памятном эпизоде своей солдатской дороги Левитанский рассказал в одном из интервью 90-х годов: «А это – Будапешт, мы с моим однокурсником и другом, однополчанином Семеном Гудзенко. […] Где-то год 45-й. Он тогда уже был собкором. Приехал по заданию “Комсомольской правды”. А я еще воевал. Отыскал меня, отпросил у командира. Неделю мы провели в Будапеште»[55].

«Очная» дружба Левитанского и Гудзенко – цепь запоминающихся событий в биографиях обоих поэтов, – яркая, но короткая. Впрочем, на войне, на фронте год идет не за два, как принято думать, а за десять, а то и за всю жизнь. Опять пришло время расставаться. Левитанский окончил войну в Праге. Гудзенко, корреспондент газеты «Суворовский натиск», встретил Победу в Будапеште.

В стихотворении «Чужой город» (Венгрия, 1944) Левитанский отметил: «Полки давно ушли за Грон».

В конце марта 1945-го 53-я армия форсировала Грон и в апреле вошла в Чехословакию, к концу месяца освободив Брно.

В книге «Солдатская дорога» помещены два стихотворения, подписанных – Германия, 1945, в которых упоминаются бои на реке Шпрее. Но эта территория, как известно, относилась к «зоне ответственности» 1-го Украинского фронта, а не 2-го, к которому был приписан Левитанский. Из чего можно сделать вывод, что, вероятно, поэт побывал в Германии в командировке с редакционным заданием, скорее всего, в апреле 1945-го.

Последней боевой операцией 53-й армии в Европе стала Пражская наступательная в конце апреля – начале мая 1945-го. Освобождению Праги Левитанский посвятил стихотворение «Мир» (Чехословакия, 1945).

И мир настал.

Оглохшие от боя,

Мы наслаждались первой тишиной.

Навстречу нам без всякого конвоя

Шли пленные весь день по мостовой.

Так тихо стало,

будто вовсе не был

Ночных сирен протяжный длинный вой,

И только всюду утреннее небо

Сверкало бесконечной синевой…

Вот это безмолвное многочасовое движение по дороге на восток пленных немцев произвело на молодого поэта такое огромное впечатление, что и полвека спустя он не раз вспоминал о «бесконечных колонах капитулировавших немцев, без охраны шагающих “в плен” согласно указателям по обеим сторонам дороги»[56].

И еще в разговорах о победных днях перед ним всякий раз вставало ощущение вечности: «майская сирень Братиславы и Праги», а «над бесконечной чредою лиц и пейзажей на тех бесконечных дорогах парила, как венец и вершина, та весна 45-го – солнце, и вся жизнь впереди!»[57]

* * *

С детства мы знаем, что в годы войны обычны долгие расставания, как правило, трагические, но случались и встречи, неожиданные и радостные. Кардин и Гудзенко встретились осенью 1945 года, после Победы, «в штабе бригады, напротив Курского вокзала». В. Кардин вспоминает: «Обнялись, как в тот год, когда он вернулся из госпиталя. Сарик водил меня по кабинетам, с кем-то знакомил, показывал на мои нашивки за ранения, на капитанские звездочки. […] Отвел в закуток. Прочитал “На снегу белизны госпитальной…” Потом, отвечая мне: Юра на Дальнем Востоке, воевал с японцами. Заделался лейтенантом… Ему на роду написано быть поэтом. Мое дело – тебя предупредить. Я среди нас троих младший – так и хожу в ефрейторах»[58].

После войны Гудзенко много ездит по стране, но его репортажи часто полны обычной риторики, пафосом построения новой жизни. В поездках он выступает перед людьми, читает свои военные стихи, которые производят завораживающее впечатление на слушателей.

Очевидец вспоминает: «Все, кто слышал, как читает Гудзенко, никогда уже не могли забыть своего впечатления. У Семена было огромное обаяние и врожденный артистизм. Высокий, красивый, зеленоглазый, с голосом “зычным, как у запорожского казака”, он никого не играл, был только самим собой, но как раз эта невероятная свобода поражала более всего. […] Слова идут с такой расстановкой, с такими жаркими, глубокими паузами, будто это медленно поднимают на борт сверкающую на солнце тяжелую якорную цепь. Почему Гудзенко читал стихи именно так, как он читал? Наверное, Семен бы и сам этого не объяснил. Но что ясно было ему и что понятно нам: он был голосом убитых»[59].

…Сегодня в это почти невозможно поверить, но в конце 1940-х годов Гудзенко был обвинен в «космополитизме». Его упрекали в переоценке военного прошлого, что приводит, мол, к «дегероизации» послевоенного мирного строительства. Он отвечал «в запале». Но ситуация неожиданно изменилась. Его поэма «Дальний гарнизон» (1950) была выдвинута на Сталинскую премию. Правда, потом его имя было вычеркнуто из списка соискателей. По мнению некоторых критиков, эта поэма до сих пор считается «одним из лучших поэтических произведений о военной службе в мирное время».

В эти годы Гудзенко женился на Ларисе Жадовой, дочери известного советского военачальника. В 1951-м, когда у них родилась дочь Екатерина, поэт был уже болен и с трудом зарабатывал журналистской работой. После смерти Гудзенко Лариса стала женой Константина Симонова. Незаурядная личность, замечательный искусствовед, она много сделала для продвижения живописи русского авангарда, что в 60-е годы не было делом само собой разумеющимся.

Гудзенко перенес несколько операций, но спасти его не удалось. Он умер на больничной койке в феврале 1953-го, через три недели ему исполнился бы 31 год.

Мы не от старости умрем, —

от старых ран умрем.

Так разливай по кружкам ром,

трофейный рыжий ром! —

пророчески написал Гудзенко в 1946-м.

В конце 1945-го капитана Кардина направляют в Прикарпатский военный округ на необъявленную войну с Украинской повстанческой армией. В Москву был вызван в 1947-м и направлен на учебу в Военно-политическую академию. Окончил с отличием в 1951-м, после чего еще два года служил на Дальнем Востоке, «в гарнизоне в сопках с видом на корейскую границу». Летом 1952-го, приехав в отпуск в Москву, узнал, что Гудзенко лежит в Институте нейрохирургии им. Бурденко и готовится ко второй операции по удалению опухоли мозга. Тяжелое состояние больного помешало встрече.

«Сереньким февральским днем пятьдесят третьего в «гарнизон среди сопок» доставили “Комсомольскую правду” с некрологом…»[60], – напишет В. Кардин. Бывший заместитель командира отряда десантников-подрывников был уволен в запас в 1953-м в звании подполковника.

«Юрий Левитанский помнил Сарика и не меньше меня любил его строки, – много лет спустя вспоминал В. Кардин. – Но искал себя в обновившемся поэтическом пространстве. Гудзенко откликался на боль и тревогу незамедлительно. Левитанский не тщился что-либо помнить, принимая забвение как должное и понимая его мнимость. “Я все забыл”, – произнесет он, чтобы подтвердить это и опровергнуть. […] Гудзенко стремился конкретизировать, мотивировать каждое движение – физическое и душевное. У Левитанского – недосказанность. Не прием, не придуманный ход, но отголосок давнего, еще “той зимы”, смятения, не улегшегося с годами»[61].

Левитанский пережил Гудзенко на сорок три года и всю жизнь помнил о нем, особенно часто вспоминал в 90-е, когда страна готовилась отметить 50-летие Победы. Поэт с ужасом думал о живущих в нищете ветеранах на фоне замышлявшегося грандиозного народного празднества, все чаще, как заклинание, повторял имя своего давно ушедшего друга.

«…Вскоре после войны смерть настигла Семена Гудзенко, общепризнанного лидера, первым сказавшего частичку правды о той войне»[62], – вспоминал он в одном из своих интервью 1995-го.

Помнил он о друге до последней минуты: и в июне 95-го, когда в Кремле на церемонии вручения Госпремии говорил горькие слова президенту Ельцину («мысль о том, что опять людей убивают как бы с моего молчаливого согласия, – эта мысль для меня воистину невыносима»[63]), и в последние часы жизни, 25 января 1996-го, в Московской мэрии, громко протестуя против чеченской войны.

Но его не услышали…

«Война, беда, мечта и юность!»

Так же часто и горько, как Гудзенко, Левитанский вспоминал только своего друга поэта Давида Самойлова после его кончины в 1990-м. «Большая часть моей жизни, – говорил он, – была связана с его жизнью и со всем тем, что он делал». Впрочем, эти замечательные поэты были совсем не похожи – ни в жизни, ни в творчестве. В одной из своих книг Самойлов назвал Левитанского «поэтом личного отчаяния». Впрочем, как и во всякой шутке, здесь, увы, есть доля шутки… шутки? Или правды?

Поэт Михаил Поздняев вспоминал: «Мы с друзьями тех лет, когда часто ходили в гости к Левитанскому и его соседу Самойлову, в дом в Астраханском переулке, шутили: вот-де классический пример Оптимиста и Пессимиста. Все-то у них совпадет, начиная с учебы в ИФЛИ и войны “от звонка до звонка“ и кончая сердечными передрягами преклонных лет, болезнями своими и малых детей, кругом общения – и вот Самойлов живет – не нарадуется, а Левитанский вечно жалуется. Теперь я думаю, что наше наблюдение было поверхностным и несправедливым. Если обратиться к стихам, все предстает с точностью до наоборот: взгляд Самойлова на природу вещей с годами делался жестче и мрачнее, взгляд Левитанского – яснее и прозрачней»[64].

Окончив школу, Давид Самойлов (тогда еще Дезик Кауфман) поступил в ИФЛИ. В ту пору Институт философии, литературы и истории слыл элитным учебным заведением. Его профессора и преподаватели уже составляли или вскоре составили цвет отечественной гуманитарной науки. Античную литературу читал Сергей Радциг, латынь – Мария Грабарь-Пассек, литературу Возрождения – Леонид Пинский.

В новой ученой компании Дезик почувствовал себя «последним человеком». Однако продолжалось это недолго: вскоре он был признан «ифлийским поэтом», и ситуация в корне изменилась! Дело в том, что в ИФЛИ бытовал некий ритуал посвящения в поэты, проходивший один раз в году, осенью, после начала учебных занятий. Звания «ифлийского поэта» удостаивались немногие – буквально единицы, причем официальный статус за пределами института не имел особого значения. Во времена Самойлова, среди незабытых сегодня поэтов, ифлийского признания добились разве что Павел Коган и Сергей Наровчатов, а, например, уже известный и печатавшийся Лев Озеров таким статусом не обладал.

Дело было так. В одной из аудиторий собиралось довольно много народу. Сначала под общий одобрительный рокот читали «звезды», потом очередь доходила и до «новичков», в том числе новоявленных ифлийцев. Вот и в этот раз: после выступления «маститых» наступила неловкая пауза. И тут бывшие одноклассницы Давида, теперь, как и он, студентки ИФЛИ, стали выкрикивать его имя: «Де-зик! Де-зик!» Сперва Давид оробел. Но его вытолкнули вперед, к кафедре, и ему ничего не оставалось, как прочитать уже написанных в ту пору «Плотников», а потом и еще несколько стихотворений, имевших заметный успех у собравшихся. После окончания «заседания» к Давиду подошел сам Павел Коган, бесспорный лидер «ифлийских поэтов», пожал руку и предложил вместе идти домой к метро через парк «Сокольники». Это было признание.

Левитанский уверял, что вступить в «кружок поэтов ИФЛИ» было никак не легче, чем в Союз писателей СССР в последующие годы.

Очередной ступенью на лестнице «ифлийской поэзии» стала для Давида встреча со знаменитым поэтом той поры Ильей Сельвинским, сразу признавшим дарование начинающего стихотворца и пригласившим его в свой семинар при Гослитиздате, куда мэтр, по словам Самойлова, «собрал чуть не всех способных молодых поэтов Москвы».

К осени 1939 года благодаря семинару сложилась поэтическая группа из шести человек, членов которой по инерции и привычке до сих пор именуют «поэтами-ифлийцами». На самом деле, это не совсем так… Павел Коган, Сергей Наровчатов, Давид Самойлов, как уже было сказано, действительно были студентами ИФЛИ. Однако другие члены «шестерки» – нет: Борис Слуцкий учился в Юридическом институте с 1937 по 1941 год, а с 1939-го – еще и в Литературном институте им. Горького; Михаил Кульчицкий и Михаил Львовский – тоже в Литературном. После реформы Литинститута в 1939 году некоторые ифлийцы перешли в его стены, а, например, Наровчатов учился одновременно в ИФЛИ и заочно в Литинституте. В итоге в 1941 году во время эвакуации в Ашхабаде ИФЛИ был объединен с МГУ.

Забавное стихотворение поэта Николая Глазкова хорошо рисует студенческие будни тех лет:

Тряхнуть приятно стариною,

Увидеть мир в табачном дыме,

И вспомнить мир перед войною,

Когда мы были молодыми.

Тянулись к девочкам красивым

И в них влюблялись просто так.

А прочий мир торчал, как символ,

Хорошенький, как Пастернак.

А рядом мир литинститутский,

Где люди прыгали из окон,

И где котировались Слуцкий,

Кульчицкий, Кауфман и Коган.

Павел Коган («старец», по словам Левитанского) считался в те годы едва ли не лидером поэтического поколения. Он был упрям и прямолинеен, суждения его часто бывали безапелляционными. Претензии огромны, чрезмерны. Он работал над романом в стихах «Владимир Рогов», который претендовал на роль «Евгения Онегина» своего времени. Окончить его поэт не успел.

Левитанский считал Когана «одним из самых умных и самых талантливых людей своего поколения», подчеркивая, однако, ура-патриотизм и даже вселенский экспансионизм некоторых его стихотворений, в том числе и хрестоматийных строк знаменитого «Лирического отступления», написанного в 1941-м. При этом Левитанский цитировал:

Но мы еще дойдем до Ганга,

Но мы еще умрем в боях,

Чтоб от Японии до Англии

Сияла Родина моя.

Из произведений Когана прочно жива сегодня только песня «Бригантина», написанная им в юности, в 1937 году. Музыку к ней сочинил Георгий Лепский, в ту пору едва ли не школьник. Лепский был призван в армию еще на Финскую войну, прошел всю Великую Отечественную, демобилизовался в чине младшего сержанта, окончил Педагогический институт, преподавал изобразительное искусство, был одним из видных участников движения самодеятельной песни в России. Георгий Соломонович Лепский дожил до XXI века – он умер в 2002 году в возрасте 82 лет. А «Бригантину» пели ифлийцы 30-х, школьники 50–60-х, туристы 70–80-х, поют и сегодня, часто ничего не зная об авторах песни.

Судьба Павла Когана сложилась иначе. Война застала его в геологической экспедиции в Армении. В Москву он с трудом добрался только осенью, поступил на курсы военных переводчиков и в чине лейтенанта был направлен в полковую разведку, погиб при выполнении боевого задания в сентябре 1942 года под Новороссийском.

«Зная характер Павла, могу себе представить, как все это происходило, – напишет Давид Самойлов. – Наверно, очень нужно было взять языка. Предстоял трудный ночной поиск в районе высоты Сахарная Голова. Коган, переводчик полкового разведотдела, мог бы дожидаться в штабе, когда разведчики приведут пленного. Или не вернуться. Он сам напросился в поиск. Он был смел и азартен. Не мог не пойти».[65]

Свой избыточный патриотизм лейтенант Павел Коган оплатил жизнью.

Из шестерки «друзей-ифлийцев» (на самом деле, «семинаристов» Ильи Сельвинского) с войны не вернулся и поэт Михаил Кульчицкий; он погиб во время наступления после Сталинградской битвы в январе 1943 года. Имя младшего лейтенанта Кульчицкого выбито в Пантеоне Славы на Мамаевой кургане.

Через десять дней после начала войны Давид оказался под Вязьмой на станции Издешково, куда по распоряжению райкома комсомола его направили на строительство «укрепленных рубежей». Однако уже в начале сентября комсомольцев вернули в столицу. Город пустел… «В ИФЛИ, переселившемся на Пироговскую, тоже никого не было, в канцелярии валялись на полу бумаги и документы, маленькая записка предлагала студентам своими средствами добраться до Ташкента»[66], – вспоминал Самойлов.

Пришло время ехать и Кауфманам. На небольшом прогулочном пароходе семья перебралась в Куйбышев, – там жили их родственники. Давид серьезно заболел, однако через две недели они продолжили путь в Самарканд, где прожили полгода. Отец получил работу в больнице, Давид поступил в пединститут. По утрам он стоял в очереди за пайковым хлебом, а потом читал, занимался, писал курсовую работу о «Войне и мире» Льва Толстого. Когда военкомат предложил студентам поступить в «офицерское училище», Давид сразу написал заявление.

Вскоре команда новобранцев высадилась из поезда в Катта-Кургане Самаркандской области. Базировавшееся там учебное заведение именовалось Гомельским военно-пехотным училищем, где готовили младших офицеров для фронта.

«Степь под Катта-Курганом покрыта светло-зелеными пыльными колючками, – писал Самойлов. – По этой степи мы ползали с утра и до обеда и с обеда до вечера, изучая тактику и все прочее, нужное для войны. Руки и колени в занозах. Гимнастерки и брюки в дырах. Потом это все надо было залатывать и очищать от едкой пыли, отмывать соль, коркой засохшую на лопатках»[67]. Но «строгости» на этом не ограничивались. Пить до обеда не разрешалось – только один раз прополоскать рот водой. Из-за скверной воды большинство курсантов «маялись животами». Отбой был в одиннадцать вечера, подъем – в шесть утра.

Через некоторое время недоучившихся лейтенантов срочно отправили рядовыми на фронт. В течение двухнедельного пути эшелон миновал Куйбышев, а потом и Москву. Однако надежда Давида пополнить свои иссякшие «продовольственные запасы» у родственников и родных не оправдалась, – встретиться с ними не удалось. На пятнадцатый день эшелон остановился в Тихвине. Передовая находилась в нескольких сотнях метров от станции и проходила через опушку заболоченного леса с бревенчатым забором в рост человека в нескольких местах. Но он спасал разве что от шальной пули. От минометных обстрелов укрывались в дзотах или землянках. В землянках солдаты жили – ели и спали, не раздеваясь. Во время караула бойцы лежали в дзотах при пулеметах, вглядываясь через амбразуры в нейтральную полосу, заросшую кустарником.

Дзоты и землянки худо-бедно укрывали от минометного огня, но от артобстрела, в сущности, защиты не было. «Посасывало под ложечкой от тревожной близости смерти»[68], – напишет Самойлов через много лет…

Под Тихвином Давид служил всю зиму 1942–1943 годов. Новобранец был определен в пулеметный расчет второго батальона Горно-стрелковой бригады. Размеренный ритм жизни на передовой нарушали только обстрелы немцев, в ответ наши били почти наугад. Но вдруг все смолкало внезапно, как и начиналось. Дневников вести не полагалось. Но как комсорг роты Давид делал отметки в небольших записных книжках: планы мероприятий, темы политбесед, короткие записи о состоянии дел. Стихов он в ту пору не писал, однако записывал отдельные строки и строфы. Привыкал помаленьку, даже вшей поубавилось – спасибо солдатской каше, бане и какому-то странному успокоению, посетившему молодого солдата.

В обороне время тянулось медленно. Но 12 января 1943-го войска Волховского фронта начали операцию по прорыву блокады Ленинграда. Комсорг роты Кауфман читал в пулеметных расчетах приказ о наступлении, передвигаясь по траншеям на передовой. На участке, где служил Давид, затишье продолжалось до марта. Но после приказа «проверить пулеметы» все поняли, что скоро в бой.

Вечером 25 марта бойцы заняли окопы первой линии немецкой обороны, накануне оставленные немцами. С наступлением темноты противник начал минометный обстрел. Задело командира расчета, и его увели санитары. Ночью пришел связной от командира пулеметной роты и сообщил, что ранен замполит, – заменить его должен Давид. Но поскольку никаких команд не поступало, комсорг решил пока оставаться у своего пулемета. Под утро немцы снова открыли минометный огонь, и один из солдат подразделения, где служил Давид, был ранен в ногу. С рассвета началась артподготовка нашей артиллерии. Поступил приказ выходить из окопов.

Давид оперся о край, чтобы вылезти из траншеи, и замер на мгновение: страшная застывшая картина напоминала остановившийся кадр немого фильма. Увиденное в тот миг он мог бы пересказать в точности через много лет. Потом, уже передвигаясь по изрытой снарядами земле, он руководствовался скорее подсознанием, надежно оберегавшим бойца, чем какой-то определенной целью.

Время от времени, вопреки всему, являлся некий «азарт действия», вскоре вновь растворявшийся в подсознании.

Между тем солдаты не спеша шли вдоль опушки леса. Бойцы тянули пулемет, Давид нес запасные коробки с лентами. Откуда-то слева доносился густой пулеметный огонь, отзвуки минометов и артиллерии немцев. Расчет, пользуясь относительным спокойствием на своем фланге, медленно приближался к противнику, прячась за деревьями и опасаясь лобового обстрела. Бойцы толком не знали, что происходит справа и слева от них, они просто выполняли приказ командира взвода – после артподготовки двигаться вперед.

Вскоре пулеметчики догнали десяток пехотинцев из роты, которой был придан их расчет. И тут из-за кустов ударила пулеметная очередь. Впереди, шагах в тридцати, они увидели вражеский дзот. Бойцы подползли поближе к укреплению, почти обойдя его с тыла. При поддержке пехоты, атаковавшей дзот гранатами, они подавили немецкую боевую точку и ворвались внутрь. Живых там не было. Окрыленные удачей, солдаты вновь двинулись вперед вдоль опушки леса.

Не прошли они и сотни метров, как немцы атаковали их минным огнем. Отступив, бойцы укрылись в траншее. При отходе миной убило пулеметчика. Рядом с ним на снегу валялись коробки с патронными лентами. Солдаты оттащили пулемет назад, укрывшись в окопе. Когда стрельба немного поутихла, Давид оставил товарища у пулемета и пополз за патронами, понимая, что они скоро понадобятся. Добрался до коробок и поволок их за собой. Немцы вновь усилили минометный обстрел. Когда до окопа оставалось шагов двадцать, Давида миной «огрело, как палкой, по руке». Рука онемела. Зачем-то он встал в полный рост и тут же упал, оглушенный взрывной волной. Очнулся в траншее, куда под градом мин, рискуя жизнью, его перенес остававшийся в живых товарищ.

Рука Давида «висела, как чужая, не болела, а только мерзла». Кровь сочилась из наскоро перевязанной раны. Опираясь на карабин, он поплелся к исходному рубежу атаки. Почему он направился именно туда, сам не знал; скорее всего, потому что другой дороги просто не ведал. До медсанбата он добрался уже ночью. Просторные палатки были набиты ранеными, врачи и медсестры валились с ног…

В письме командира роты родителям Давида этот эпизод «маленького боя» назывался «взятием укрепленного пункта противника», а поведение солдата – «проявлением геройства и отваги».

Как сон, вспоминает Самойлов свое кочевье по госпиталям в «вагонах санлетучки», пока уже во второй половине апреля не оказался в эвакогоспитале в Красноуральске. Едва оправившись от ранения, начал читать книги из бывшей школьной библиотеки – все подряд: Стендаль, Алексей Толстой, Всеволод Иванов и даже первый том «Эстетики» Гегеля. Только к июню он окончательно встал с койки. И лишь в августе выписался окончательно. Ему предстояло четвертый раз за время войны пересечь страну – теперь снова с востока на запад. Давида привезли в лагерь запасного полка в Горьком, где в речном порту вместе с другими солдатами погрузили на небольшой пароход. Высадили на пристань в Лыскове, откуда пешком ходу километров тридцать вдоль Керженца до Усть-Ялокши, где и разместили во временном лагере для заготовки дров. «Валить лес – работа тяжелая, но здоровая, – писал Самойлов. – С рассвета до трех-четырех дня мы валили березы и елки, обрубали ветки, крыжевали стволы и таскали на плечах двухметровые поленья километра за полтора к реке»[69].

Ходил слух, что солдаты зазимуют на Керженце. Однако вскоре пришел приказ возвращаться в Горький. Давид был направлен в полк в Красных казармах и назначен ротным писарем. Там и встретил 1944 год. Ему повезло: вскоре удалось получить командировку в Москву и повидаться с родителями.

Однако солдат твердо решил вернуться на фронт.

«В Москве тогда из молодых поэтов находился один Семен Гудзенко, – вспоминал Самойлов. – Я его разыскал, мы по-доброму встретились. Семен был в полуштатском положении. И уже в полуславе, к которой относился с удовлетворенным добродушием. Он был красив, уверен в себе и откровенно доволен, что из последних в поколении становился первым»[70].

И это понятно: Гудзенко ведь учился на два курса младше Самойлова, никаким «ифлийским поэтом» не был, курс не окончил и наверняка, как и его друг Левитанский, воспринимал старшекурсников как почтенных старцев отечественной поэзии. В отсутствие Когана и Кульчицкого при поддержке И. Эренбурга в конце войны он действительно одно время занял вакансию первого поэта ифлийского поколения. «Гудзенко был одаренный поэт, тогда еще искренний. В стихах его были точные и меткие строки»[71], – напишет о нем Самойлов в своих воспоминаниях.

Квартира в Хлебниковом переулке, где жил Гудзенко, отапливалась плохо. Поэты сварили пшенки, выпили водки и легли спать рядом под двумя шинелями. Наутро Гудзенко повел Давида к Эренбургу, главному публицисту военного времени, для многих олицетворявшему идеологию власти. Он занимал номер в гостинице «Москва», угощал молодежь коньяком, расспрашивал о фронте и солдатах, просил почитать стихи. На просьбу Давида о возвращении на фронт ответил спокойно: «Ну что ж, ведь вы туда проситесь, а не обратно».

Давид показал ему письмо своего товарища Льва Безыменского, в котором содержалось нечто вроде вызова из разведотдела 1-го Белорусского фронта. Эренбург позвонил начальнику Главразведупра Генерального штаба генералу Ф.Ф. Кузнецову и легко решил, казалось, неразрешимую проблему дальнейшей службы ефрейтора Кауфмана.

Давида определили комсоргом в разведроту – третью отдельную моторазведывательную роту разведотдела штаба 1-го Белорусского фронта.

К весне штаб переместился на запад и остановился километрах в ста от линии фронта, вслед двинулись и разведчики. До лета 1944 года служба их заключалась в сопровождении штабных офицеров в командировках на передовую. В июне 1944-го разведчики выехали на задание против бандеровцев в район города Новгорода-Волынского и расположились в селах у реки Случь. Давид был назначен командиром разведгруппы, состоявшей из десятка солдат. Они окопались на высоком берегу у переправы близ села Березно. В их задачу входили наблюдение за переправой и сбор информации у местных жителей о бандеровских главарях, действовавших в здешней округе. Но однажды приехал связной от командира роты и сообщил, что наши войска оттесняют бандеровские формирования к переправе через Случь. Впрочем, противник так и не появился: вероятно, им удалось ускользнуть, растворившись в лесу.

Вскоре штаб фронта продвинулся на запад, и разведчики получили приказ передислоцироваться в город Седльце, поближе к штабу.

В конце лета стали доходить слухи о Варшавском восстании. В разведотделе знали многое, но офицеры помалкивали. Давиду пришлось участвовать в переброске группы советских парашютистов в Варшаву. Впоследствии он узнал, что многие десантники погибли.

Большое наступление началось только зимой. 12 января 1945-го разведчики получили приказ следовать в западном направлении. Вот выдержки того времени из дневника ефрейтора Кауфмана.

13 января. Вчера выехали на задание в одну из левофланговых армий фронта. Шоссе забито колоннами грузовиков, следующих к передовой. […] Расположились в деревушке, затертой песчаными дюнами.

14 января. Всю ночь била артиллерия немцев. Снаряды ложились где-то правее нас, и в хате дрожали стекла… Проснулись от артподготовки. Началось…

15 января. Сегодня в середине дня пересекли бывший передний край немцев. Вчера здесь шел бой. Брошенные каски и оружие, кровавые тряпки, полураздетые трупы фрицев. Картина, вызывающая щемящее чувство тоски.

16 января. Ночью привели пленного. Допрашивали его с помощью разговорника… Потом привели еще двадцать пленных. Среди них трое офицеров…

В селе Пелотко попали под обстрел немецких минометов и батареи, засевших в Илже. Начали выбивать из Илжи арьергард противника. Тут погиб Глазов, молодой солдат. Я почти спокойно смотрел на его тело, развороченное гранатой…

17 января. Хлевиско. Взят в плен немецкий ортскомендант. Команда его разбежалась. Объяснялся с ним по-французски. По гражданской специальности он – пастор.

Днем прибыли в Склобы. Здесь кончается шоссе, и мы уперлись в лес… Ведем разведку в напр. Хуциско… Ночью ездил устанавливать связь с нашими частями по шоссе и двум боковым дорогам. Тьма непроглядная. Сзади нас, километров на 20, наших войск нет.

18 января. Под утро допрашивали лазутчиков-поляков, посланных немцами разведать Склобы. Они нарвались на нашу заставу…

Эугенюв. Немцы прорвались на ту же дорогу, по которой движемся мы. Они наступают нам на пятки. Слева – мрачные пожары польских деревень.

19 января. На шоссе Радом – Опочно десятки разбитых немецких машин, штабных, грузовых, легковых. Кровавые мерзлые тряпки. В кюветах и рядом, на поле, валяются обезображенные трупы с задранными к небу головами и окровавленными лицами. Здесь работали наши танки…

20 января. Опочно. Чудом отыскался «Студебеккер» с продовольствием. Только собрались ужинать, эскадрон немецких кавалеристов ворвался в город и рванул на нашу улицу. Мы, однако, не растерялись и, развернув пулеметы, ударили вдоль улицы. Немцы повернули обратно.

23 января. Ночью проехали по окраинам Варшавы[72].

С конца февраля разведчики стояли в городе Мендзыхуде. И только 13 апреля они двинулись к городу Ландсбергу. Не доезжая Шверина, встретили указатель с надписью: «Здесь была граница Германии».

Утром 16 апреля бойцов разбудил гул канонады. Началось сражение, которое положило конец Второй мировой войне – битва за Берлин. Разведчики с трудом пробивались по автостраде Варшава – Берлин, сплошь забитой военной техникой, и никак не могли добраться до передовой, откатывающейся к столице Германии. Догнав передовые части, разведчики действовали вместе с пехотой, по ночам добывая языков, а днем посменно ведя наблюдение за противником. В конце апреля бойцы получили приказ прорваться в городок Вернойхен и захватить локаторную установку. Теперь они передислоцировались в Ораниенбаум к северу от Берлина. По ночам слышалась канонада. На юге стояло дымное зарево.

30 апреля разведчики получили приказ двигаться в город Штраусберг, где располагался штаб фронта.

«У нас было двойственное чувство, – вспоминал Самойлов. – Желание участвовать в последнем победном сражении, чувство победы и – с другой стороны – естественное стремление дожить до этой победы, поскольку она так уже близка, и столько до нее пройдено, и так она выстрадана, – естественное стремление сохраниться и не погибнуть в последние часы огромной битвы»[73].

2 мая солдаты узнали, что Берлин пал. В Штраусберге было тихо, город почти опустел.

7 мая под утро прошел слух, что «объявлена Победа». Бойцы выскочили на улицу и принялись стрелять в воздух. Из штаба фронта сообщили, что «Победа еще не объявлена».

8 мая о Победе оповестило английское радио. Ликование вспыхнуло вновь…

9 мая 1945 года, когда штабной офицер «официально» сообщил, что Германия капитулировала, разведчики достреляли оставшиеся патроны и выпили за Победу.

Война окончилась.

«По серым дорогам, по дикой жаре…»

Левитанский рассказывал, что 53-ю армию должны были передислоцировать в теплую и спокойную Одессу. Однако высшее руководство решило иначе. В результате Левитанский оказался в Монголии на «маленькой войне» (так он говорил) с Японией.

В июне 1945 года подразделения 53-й армии по железной дороге отправили в Монголию. Состав проследовал по маршруту Прага – Варшава – Минск – Москва и далее на восток, всего сорок суток пути. Остановки поезд делал только ночью.

В середине июля в городе Чойбалсан была сосредоточена группировка советских войск, в том числе и подразделения 53-й армии.

«Маньчжурский поход» – заключительный поэтический цикл в книге Левитанского «Солдатская дорога» с многочисленными топографическими именами, отражающими реальный маршрут наших войск, пролегавший по той местности. Кроме топонимов – Керулен-река, Большой Хинган, город Фусин и других, в текстах немало и важных бытовых подробностей с ценной информацией о военных буднях на экзотическом Востоке.

…В начале августа 53-я армия была включена в Забайкальский фронт, которому предстояло участие в Хингано-Мукденской операции. Задача войсковых соединений фронта выглядела так: форсированным маршем пройти территорию Монголии, потом – пустыню Гоби, преодолеть хребет Большой Хинган и выйти в тыл Квантунской армии. Японцы считали, что такой переход невозможен.

Марш, начавшийся 20 июля, был крайне тяжелым. Мемуарист пишет: «Неласково встретила воинов мертвая, раскаленная пустыня. С каждым днем все глубже и глубже вторгались гвардейцы в безлюдное, унылое пространство монгольской безводной степи. Она удивила людей своей бескрайностью, казалось, ей не было конца. Ни деревца, ни травинки, кругом раскаленный песок, а над головой – нещадно палящее солнце. Ночью же температура была минусовой»[74].

Снова рассвет.

На этой заре

Начнутся четвертые сутки похода.

По серым дорогам,

по дикой жаре

Трясутся обозы, пылит пехота.

Как медленно тянутся версты пути!

Когда уже в легкие пыли набьется

И нету желания кроме —

дойти! —

Мы вдруг различаем приметы колодца…

(Поход. Солдатская дорога)

«Части растянулись длинной вереницей, – продолжает мемуарист. – Был установлен строжайший питьевой режим. Боеприпасы и вооружение транспортировались на конских вьюках, на верблюдах. 12 дней твердо шагали гвардейцы, глубоко утопая в песке. Постепенно люди стали уставать, падать. Но они снова поднимались и шли на штурм мертвой пустыни. В последние дни преодоления пустыни Гоби, когда на горизонте стали вырисовываться предгорья Большого Хингана, когда люди, казалось, совсем выбились из сил, командир дивизии приказал развернуть в частях боевые знамена»[75].

За двенадцать дней войска преодолели безводную пустыню Гоби и вышли к Большому Хингану – его ширина – 300 километров горного бездорожья.

«Медленно, по два-три километра в час, двигались полки на перевалах. Движение давалось с большим напряжением сил и воли. Камень, покрытый сплошной пеленой тумана, отсутствие растительности – вот что увидели на вершине Хингана гвардейцы. И вот Большой Хинган взят!

Небольшие гарнизоны японцев, прикрывавшие подступы к Маньчжурии, не выдерживали натиска частей дивизии. Бросая оружие, японские солдаты оставляли боевые позиции. Пленные говорили, что они никогда не ожидали, что русские появятся именно здесь, что преодоление Хингана в этом месте – это подлинное чудо»[76].

Эти воспоминания точно соответствуют фактам, настроению, а также топонимике стихотворений цикла «Маньчжурский поход», что наглядно свидетельствует о непосредственном участии поэта и солдата Левитанского в этой сложнейшей военной операции.

Между тем события развивались с удивительной быстротой.

23 августа войска вышли к Маньчжурии.

27—28 августа – форсировали реку Ляохэ (упоминается Левитанским в одном из стихотворений цикла) и вышли к городу Тунляо. Преодолев переход в 1500 километров, войска появились в тылу японцев, что стало для тех полной неожиданностью.

2 сентября 1945-го, после молниеносного разгрома Квантунской армии, был подписан акт о капитуляции Японии. И уже в октябре 1945 года, после возвращения на родину, 53-ю армию расформировали. Левитанский оказался в Иркутске.

9 мая 1946 года «военнослужащий редакции газеты “Советский боец” Восточно-Сибирского военного округа» лейтенант Юрий Левитанский был награжден медалью «За Победу над Японией».

Много лет пройдет… Давид Самойлов издаст около трех десятков сборников оригинальных стихов и переводов, литературоведческий труд «Книга о русской рифме», а в перестройку – и двухтомник (1989). Песни на его стихи будут сочинять барды и даже «официальные» композиторы. Он станет одним из самых известных поэтов своего – военного – поколения. Еще в советское время его наградят Орденом Дружбы народов (1980) «за заслуги в развитии советской литературы», а потом – и Госпремией СССР (1988). Самойлов вместе с семьей будет жить в Безбожном (ныне Протопоповском) переулке в одном подъезде со своим другом Юрием Левитанским и, даже перебравшись в Пярну, изредка появляться в своей московской квартире. Вот тогда между двумя близкими друзьями, фронтовиками, разгорится нешуточный спор о минувшей войне – чем стала Великая Отечественная для них, для их поколения, для страны…

В одном из интервью 90-х годов Левитанский прямо скажет: «Отношение к военной теме было, кажется, единственным, в чем мы не сходились с Давидом Самойловым, человеком оригинального, мощного ума»[77].

Вдова Давида Самойлова Г.И. Медведева, часто присутствовавшая при разговорах двух поэтов, писала: «Участие свое во фронтовых действиях задним числом Юра решил считать если не вовсе ненужным, то неудобным, по крайней мере, объясняя, что “был Маугли, выросший в джунглях” и не знал всего, что известно сегодня о преступной власти, и тем самым как бы защищал ее с оружием в руках. То, что защищал Родину, – выпадало. Отказ от собственной судьбы, какой бы вновь поступившей информацией ни был вызван, все же удручал»[78].

Вот как это объяснял сам Левитанский:

«Когда меня спрашивают, как вы этого не понимали, когда все так очевидно, я отвечаю: я был Маугли, выросший в джунглях и ничего другого не видевший. Откуда Маугли мог знать о существовании другого мира? Если в нашем кругу кто-нибудь знал правду или догадывался о ней, даже среди родных, он вряд ли решился бы сказать об этом подростку»[79].

В самом начале войны Левитанский, как почти все его однокурсники, записался в армию добровольцем. «Мы уходили воевать, – рассказывал поэт, – строем пели антифашистские песни, уверенные, что немецкий рабочий класс, как нас учили, протянет братскую руку, и осенью мы с победой вернемся домой»[80].

Понимание пришло гораздо позже, постепенно, окончательно сложившись в конце 80-х годов, когда были обнародованы многие документы, до той поры остававшиеся недоступными для общества.

«Я не люблю говорить о войне, ухожу от расспросов о тяжелом ранении… Я решительно пересмотрел свое отношение к войне… А ведь испытывал больше вины, чем счастья, поскольку странам Восточной Европы принес, по сути, не свободу: “Ну что с того, что я там был…” – первый своеобразный итог моих размышлений»[81].

Давид Самойлов считал иначе: «Солдат 41-го года, и 42-го, и 43-го воевал против злой воли и несправедливой силы нашествия. Он воевал на своей земле, оборонял свою землю. Патриотизм 41–43-го годов был самым высоким и идеальным. В нем было нравственное достоинство обороняющегося патриотизма»[82].

Однако, по его мнению, в 1945-м ситуация изменилась. Он писал: «Армия сопротивления и защиты неприметно стала армией лютой мести. И тут наша великая победа стала оборачиваться моральным поражением, которое обозначилось в 1945 году. Для исторического возмездия за гитлеризм достаточно было военного разгрома Германии и всего, что было связано с военными действиями в стране. Достаточно было морального разгрома фашизма, крушения его доктрины…»[83]

На самом деле, разница позиций двух замечательных поэтов не была такой непреодолимой, как это порой казалось окружающим, а может быть, и им самим. Во всяком случае, споры их никогда не становились причиной обид и недоверия друг к другу.

IV. Город, в котором мы молоды были (1940–1950-е годы)

Иркутск Левитанскому понравился сразу.

«Помню, как прибыли на вокзал, – рассказывал он. – Что я до этого видел? Война, маньчжурские степи, тарбаганы и суслики в степи, неустроенность, походная жизнь… А тут! Роскошный город (после степей), освещенные улицы. Публика в штатском. Деревянные дома. Деревянные тротуары. Трамваи через мост бегут. Ангара подо льдом сверкает. Чудо! Красота! Город маленький, компактный.

Снял в районе драмтеатра комнатку. Кухня квадрата четыре. Дровами топил печку. Вода в колонке за углом. Входил в гражданскую жизнь. Литераторы предложили остаться в Иркутске. Остался. У меня ничего не было, ехать некуда»[84].

Первые впечатления, о которых поэт поведал в 90-е годы, дополняет стихотворение «После разлуки», датированное: Иркутск, 1945.

Незнакомый, незваный, непрошеный,

Из чужой стороны,

В городок, заметенный порошами,

Я пришел с войны…

Здесь зимою над самым бережком

Плывут облака.

Носят женщины с рынка бережно

Куски молока.

В марте ходят в шубах да в валенках,

Иней – в каждом окне.

Почему ж этот город маленький

Полюбился мне?

Я ходил от здания к зданию,

Из квартала в квартал.

Незнакомых улиц названия,

Как стихи, читал.

Здесь мы стали друзьями давними,

В каждом доме ждут:

За окошком с цветными ставнями —

Земляки живут.

И взволнованы и растроганы,

Не спим допоздна.

Ребятишки с гордостью трогают

На груди ордена.

А метель за окном до одури

Голосит, кричит.

И мальчишкам снится: на Одере

Трубят трубачи.

На равнинах степных, стреножены,

Землю бьют скакуны…

…В городок, заметенный порошами,

Я пришел с войны.

(Солдатская дорога, 1948)

Сегодня иркутский историк Станислав Гольдфарб смотрит на город той поры глазами искушенного краеведа: «Небольшой, компактный, с правильной планировкой и утопающий в зелени исторический Иркутск застроен в те годы деревянными и каменными домами вперемешку, уютен и неспешен. Чуть ли не каждый сотый в городе взрослый – учащийся вуза, техникума, училища или рабфака. В большом почете библиотеки, музеи, театры. Между прочим, в городе издается 15 газет с разовым тиражом 137,9 тысячи экземпляров»[85].

«Многое и в облике города, и в характере его жителей осталось от времен, когда Иркутск общался с Чеховым»[86], – добавляет он.

Слова А.П. Чехова об Иркутске общеизвестны; их цитируют больше 130 лет.

Иркутск превосходный город. Совсем интеллигентный. Театр, музей, городской сад с музыкой, хорошие гостиницы. Нет уродливых заборов, нелепых вывесок и пустырей с надписями о том, что нельзя останавливаться. Есть трактир «Таганрог». Сахар 24 коп., кедровые орехи 6 коп. за фунт <…> В Иркутске рессорные пролетки. Он лучше Екатеринбурга и Томска. Совсем Европа.

Из письма матери и сестрам (6 июня 1890 года).

В послевоенные годы Иркутск был центром Восточно-Сибирского военного округа. Здесь же располагалась редакция окружной газеты «Советский боец», в которой работал Юрий Левитанский.

С 1946 года редакция размещалась на набережной Ангары в историческом здании бывшей канцелярии иркутского генерал-губернатора Восточной Сибири, помнившем многих общественных деятелей, ученых, писателей, но также и политических ссыльных: декабристов и петрашевцев. Рядом с Левитанским в газете работали и некоторые известные иркутские литераторы, например, драматург Игнатий Дворецкий, впоследствии учившийся вместе с поэтом на Высших литературных курсах в Москве.

Согласно документам до декабря 1945-го Левитанский числился литработником в редакции газеты «Родина зовет» 53-й армии; с декабря 1945-го до демобилизации в июле 1947-го – специальным корреспондентом газеты Восточно-Сибирского военного округа «Советский боец».

В декабре 1945 года Левитанский впервые появился в Иркутском отделении СП СССР на традиционной «литературной пятнице» – регулярных встречах писателей для обсуждения книг и встреч с местными деятелями культуры. Он становится постоянным участником пятничных собраний, во всяком случае, следующее его появление произошло уже в январе 1946-го. Собравшиеся слушали стихи молодых поэтов, по всей вероятности, – и стихотворения Левитанского.

В июле 1947 года Левитанский, наконец, демобилизовался не без помощи покровительствовавшего ему первого секретаря Иркутского отделения Союза писателей СССР Г.М. Маркова.

«А в армии как, – рассказывал Левитанский, – начинают за кого-то просить – ах, значит, ты такой важный, значит, отпускать нельзя. Пришло, наконец, распоряжение – “на усмотрение”. Вызывает меня полковник: “Ты что, да я тебя сгною, твою…” А я свое: “Добровольцем ушел на фронт, и теперь никакими силами не удержите”. – “Да я тебя на Сахалин…” – “Как хотите, товарищ полковник, убегу и все. Я свое закончил”. Послал меня матом и подписал приказ»[87].

С августа 1947-го по январь 1948-го Левитанский работает заведующим литературной частью в Иркутском Театре музыкальной комедии. (Опять Марков помог!)

Как видим, в театре Левитанский задержался недолго. Нет смысла подробно разбираться, почему. Зная поэта, несложно предположить, что работа театрального завлита не для него – масштаб не тот.

Следующая официальная должность – литконсультант по работе с молодежью Иркутского отделения СП СССР.[88]

Пришло время осесть в городе окончательно.

Левитанский рассказывал: «Вскоре получил ордер на вселение в общежитие – там жили и артисты, и писатели. Короче, иркутская богема». «Как я понимаю, это знаменитое “Подворье” на Сухэ-Батора»[89], – комментирует иркутская журналистка А. Андреева.

Поясним: речь идет о так называемом «Доме Храмченко» по адресу ул. Сухэ-Батора, 11, где с начала прошлого века работала гостиница «Коммерческое подворье», а в 20-е годы – «Первая коммунальная гостиница “Красная звезда“». С начала 30-х до конца 70-х здесь находилось общежитие артистов иркутских театров.

Анкета, сохранившаяся в личном деле кандидата в члены СП СССР Ю.Д. Левитанского и опубликованная С. Гольдфарбом, относится, скорее всего, к 1949 году[90]. В ней поэт указывает свой домашний адрес: Иркутск, Центральная гостиница, № 212.

«Мы с Юрием Левитанским жили после свадьбы в гостинице «Центральная», – много лет спустя вспоминала его первая жена Марина Павловна. – В те годы она была постоянным местом проживания многих деятелей культуры Иркутска»[91].

В здании, построенном в начале 30-х годов в стиле конструктивизма, с 1934-го работала гостинца «Центральная». В некоторых источниках местом проживания Левитанского в Иркутске называют гостиницу «Сибирь». Это не ошибка: в 1965-м «Центральная» была переименована в «Сибирь».

О третьем месте жительства Левитанских в Иркутске так же известно из беседы поэта с журналисткой А. Андреевой. «В доме на Карла Маркса, где ресторан “Байкал”, вскоре и я получил квартиру. И жил там очень длительное, лет десять, время. И опять же – спасибо Георгию Мокеевичу Маркову»[92]. (Заметим в скобках: «десять лет» явно много; за те десять лет, что Левитанский прожил в Иркутске, он сменил несколько квартир.)

С. Гольдфарб отмечает, что после женитьбы одним из первых адресов супругов Левитанских в Иркутске был такой: ул. 5-я Красноармейская, д. 1, кв. 23. На этот адрес посылал свои письма и друг Левитанского поэт Семен Гудзенко.

Немного обжившись в Иркутске, Юрий Давидович поехал за своими родителями и братом во Фрунзе, где они все еще находились в затянувшейся эвакуации.

Левитанские встретили войну в Донецке. Глава семьи Давид Исаевич, по словам Юрия Левитанского, «был великий оптимист» и верил, что немцы не дойдут до города.

Только когда враг оказался на окраине Донецка, родители с младшим сыном Анатолием решились тронуться в путь. Рано утором они вышли из дома и отправились в дальнюю дорогу к сестре отца Надежде, сосланной во Фрунзе после ареста мужа. Они шли несколько месяцев через Украину и Кавказ, ночуя у случайных людей, голодали, мерзли, мокли под дождем, спасались от бомбежек. С тех пор Анатолий от нервного стресса начал грызть свои пальцы, его даже оперировали. Говорят, он был способным поэтом. Журналист Лев Сидоровский, в детстве друживший с ним, вспоминает, как «вместе с Толей на школьных вечерах исполнял веселые “злободневные” куплеты на местные темы»[93].

В возрасте двадцати лет, едва окончив учебу в университете, брат Юрия утонул в притоке Ангары Иркуте. Его опознали через десять дней по искалеченному суставу пальца.

В августе 1946 года вышло печально известное постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”». По всей стране начались поиски «своих» Зощенко и Ахматовых. Но поскольку таковых не находилось и найтись не могло, часто доставалось и «просто» талантливым писателям «на местах».

Дело дошло и до весьма отдаленного от столиц Иркутска. 28 сентября 1947 года бюро Иркутского обкома ВКП(б) приняло постановление об идеологической работе, как в кривом зеркале отражающее заботу партии об исправлении литературного процесса в центре. Однако реакция местных властей, а также и самих иркутских писателей, оказалась достаточно вялой. То же – и с поиском «безродных космополитов». Левитанский рассказывал, что в Сибири, в Иркутске, в частности, не было устойчивых традиций антисемитизма. Поэтому поиск «космополитов» какое-то время не приводил к конкретным результатам. Иркутские писатели направили письмо в отдел пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) о журнале «Сибирские огни», не содержавшее никаких конкретных имен и отмечавшее лишь некоторые недостатки, в основном, «по части улучшения журнального хозяйства». Заканчивалось оно так: «Мы просим Центральный комитет ВКП(б) помочь журналу “Сибирские огни”. Мы считаем, что увеличение тиража втрое, вчетверо, т. е. превращение журнала в общесибирское издание, неизбежно повлечет за собой необходимость более серьезной перестройки и содержания журнала в духе тех исторических указаний партии, которые изложены в решениях ЦК о журналах “Звезда” и ”Ленинград”…»[94]

Конечно, такой отвлекающий маневр вряд ли мог пройти без должной реакции властей. Она и последовала…

Самой подходящей фигурой для предполагаемой расправы оказался, увы, Левитанский: хоть и фронтовик, а все-таки еврей.

Дело в том, что вскоре после демобилизации в июле 1947 года Левитанский побывал в Москве – впервые после осени 1941-го. Оправившаяся после войны столица показалась ему прекрасной, «лучшим городом в мире». Под впечатлением от своей поездки он написал стихотворение «Встреча с Москвой», которое начиналось словами: «Я снова в первый раз в Москве». Вот эта конструкция и вызвала нарекания со стороны партийного руководства Иркутска: как же так – «снова» или же «в первый раз»? Поэт Левитанский «не знает русского языка»! Попытка «оправдаться» не увенчалась успехом. Однако на этот раз писателям во главе с Георгием Марковым все же удалось отстоять молодого поэта. Но это был лишь «пробный натиск»…

1947 год был отмечен важным событием: Левитанский женился на Марине Гольдштейн, в то время студентке филологического факультета Иркутского университета.

Марина Павловна родилась в Братске в 1927 году. Ее дед был ссыльным поляком, который отбывал ссылку в селе Братском. Фамилия его не сохранилась. По рассказам, собранным Станиславом Гольдфарбом, он «жил в Братске на Филипповом острове, который ушел под воду, когда образовалось Братское море»[95]. У ссыльного поляка было трое детей, которых (возможно, после его смерти или по каким-то другим причинам) разобрали по семьям и дали фамилии приемных родителей. Мальчик по имени Павел, вероятно, попал в еврейскую семью и обрел фамилию Гольдштейн.

Павел Александрович Гольдштейн окончил экстерном гимназию и работал на иркутском телеграфе. Его женой стала Мария Ивановна Карнаухова из почтенной купеческой семьи Карнауховых[96]. П. Гольдштейн имел семерых детей – четырех девочек и трех мальчиков. (По сведениям С. Гольдфарба, «одна дочь умерла в раннем возрасте, а один из сыновей утонул»[97].)

Марина Левитанская окончила Иркутский университет в 1951 году. Вспоминая годы учебы, она рассказывала: «Деканом у нас был Георгий Васильевич Тропин. Из преподавателей особо запомнился Алексей Федорович Абрамович. Вел русскую литературу замечательно. Но его травили, потому что считали евреем. А его просто еврей усыновил. Абрамович очень толковый человек был, интересный. Еще запомнился старичок – преподаватель латыни. Сдаем экзамен. А мы все писали шпаргалки на руке. И он мне говорит: “Левитанская, пальчиками не шевелите”. Еще французский язык у нас был. Сначала преподавателя не было. Потом появилась бедная одинокая женщина с ребенком. Мы заниматься ходили к ней домой. У нее холод. Ребенок кричит. Ну, какой тут французский язык? Вообще, все мы трудно жили. Но молодость все сглаживала. И радовала библиотека. Я очень любила в ней работать»[98].

А вот еще свидетельство мемуариста:

В 1952 году Марина Левитанская стала работать в литературной редакции Иркутского радиокомитета. Марина Павловна рассказывала, что очень нелегко было молодым сотрудникам найти возможность самореализации в условиях тогдашней цензуры. Как-то она подготовила передачу, в которой звучали стихи Некрасова. Руководитель литературной редакции, услышав эти стихи, был возмущен их оппозиционностью, причислив их к «антисоветским». Можно себе представить, как же был он удивлен, узнав от своей молодой сотрудницы, что написаны они еще в прошлом веке. Впрочем, подобные эпизоды, как мы видим, не помешали Марине Левитанской ярко проявить себя в области подготовки литературных радиопередач, причем не только в Иркутске, но и на всесоюзном уровне[99].

Марина Павловна уехала из Иркутска в Москву вместе с Юрием Левитанским.

В последующие годы она работала редактором на Всесоюзном радио.

«Радио-спецхран» Госкомитета СССР по радио и телевидению сохранил любопытную запись с «известными работами Марины Павловны Левитанской [Марина Гольдштейн (дев.), р.1927]».

Всего найдено записей – 8, «ролей» – 8:

«Варя» (1986), редактор.

«Дата Туташхиа» (1986), редактор.

«Добровольцы» (1978), редактор.

«Ежевика под снегом» (1984), инсценировка.

«Лицо ненависти» (1984), редактор.

«Начало пути» (1984), редактор.

«Тропа» (1987), редактор.

«Четыре брода» (1983), инсценировка.

Юрий Левитанский посвятил жене стихотворение «Трава».

Марине

Всему свой срок. Сейчас пора травы.

Она легко пробилась между строк,

и, маленькая, ты по ней идешь,

не замечая, как она густа.

Ты тоже между строк в моих стихах.

Ты тоже как травинка.

Можешь лечь

на белом поле этого листа

и не привлечь вниманья моего.

А я вверху.

Я где-то там. Где бог.

Что я могу?

Что сделать для тебя?

Карандашом я обвожу кружок.

Вот это твой лужок.

А дальше снег.

А дальше поле.

Белые листы.

И белые кусты.

И слабый след

неровной строчки белого стиха.

А ты тиха.

Тебя пугает снег.

Им окружен твой маленький лужок,

и ты боишься выйти из него.

А ты не бойся.

Ты моя трава.

Ты все равно пробьешься между строк,

заполнив эти белые листы.

А до того – белы они.

Пусты.

Пока ты не пробьешься между строк.

(Земное небо, 1963)

В начале 70-х годов супруги расстались.

Марина Павловна Левитанская скончалась в 2020 году на 93-м году жизни. Она похоронена в Москве на Ваганьковском кладбище неподалеку от могилы Ю.Д. Левитанского.

В апреле 1948 года в газете «Восточно-Сибирская правда» были опубликованы текст и ноты «Песни о нашем городе», фактически ставшей неофициальным гимном Иркутска. Музыку на слова Юрия Левитанского написал композитор Юрий Матвеев. Этот творческий союз оставил заметный след в послевоенной истории Иркутска.

Марина Левитанская, жившая в те годы вместе с Юрием Левитанским в гостинице «Центральная», вспоминает: «Там же обитал в послевоенное время Юрий Матвеев. Он запомнился мне как очень приятный и какой-то беззащитный человек. Когда они с Левитанским создали “Песню о нашем городе”, ее стихийно запели все вокруг. Помню, даже ночью идут люди по улицам и поют о студеном ветре, дующем от Байкала»[100].

Когда мы шли военными дорогами

В сраженьях и походах боевых,

За падями таежными далекими

Ты снился мне в землянках фронтовых.

Припев:

Студеный ветер дует от Байкала,

Деревья белые в пушистом серебре.

Родные улицы, знакомые кварталы…

Город мой, город на Ангаре!

За Одером развеялись пожарища,

И за Хинганом смолк последний бой.

Как старые хорошие товарищи,

Мы снова повстречалися с тобой.

(Припев).

Летят составы дальними дорогами,

Составами грохочут наши дни.

И скоро над ангарскими порогами

Зажжем, как солнце, яркие огни.

(Припев).

Тебе волной звенеть и песней славиться,

Огни зальют таежные края.

Река моя, любовь моя, красавица,

Суровая таежница моя!

(Припев).

Пройди, товарищ, шумными предместьями,

Взгляни на этот город молодой.

Заря горит кремлевскими созвездьями

Над голубой ангарскою водой.

(Припев).

(Город на Ангаре [Песня о нашем городе.]. Музыка Ю. Матвеева, слова Ю. Левитанского)[101].

После того, как в январе 2012 года в «Восточно-Сибирской правде» была опубликована статья И. Колокольникова «По следам потерянной песни», в редакцию стали приходить письма читателей, которые делились своими воспоминаниями, а вскоре обнаружилась и звукозапись.

«Хотя поначалу не было ясно, когда она была сделана и кто именно исполняет матвеевское сочинение, – пишет журналист. – Однако на основе воспоминаний очевидцев, рассказавших о том, чем дорога им «Песня о нашем городе», я подготовил передачу, которая прошла в эфире “Радио России – Иркутск” 14 сентября 2012 года. В конце звучала найденная запись. Вскоре во время работы с фондами радио удалось найти ленту с идентичной фонограммой. На коробочке, в которой лежала лента, были данные о том, что исполняется песня Александром Барановым и хором Иркутского радиокомитета под управлением Василия Патрушева, легендарного иркутского хормейстера. Позже выяснилось, что это единственная полная фонограмма хора радио, которая дожила до наших дней. Причем запись поистине давняя, поскольку музыкальные коллективы радиокомитета были расформированы еще в 1953 году…»[102]

Как замечает автор статьи, в творческом содружестве Юрия Матвеева и Юрия Левитанского родились и другие произведения: кантата и несколько песен. Сохранились ноты трех песен, созданных Матвеевым на стихи Левитанского: «Родимая Сибирь», «Весенняя песня» и «Песня о нашем городе».

После первой публикации в «Восточно-Сибирской правде» 25 апреля 1948 года песню включили в свой репертуар многие творческие коллективы Сибири.

Иркутская журналистка А. Андреева вспоминает: «50-е годы. Время, когда в каждой школе был хор – школьный хор. Время, когда в чести были песни о любимом городе, Родине, героях. Мы пели их на сборах, в походах, на смотрах художественной самодеятельности. И в репертуаре каждого такого концерта всегда звучала песня Левитанского»[103].

За создание этой песни исполком Иркутского областного Совета депутатов трудящихся наградил Ю. Матвеева и Ю. Левитанского почетными грамотами, что в те годы считалось весьма престижным. Но еще до того ноты и слова «Песни о нашем городе» были напечатаны массовым изданием в типографии газеты «Советский боец». Левитанский становится известным в городе человеком.

«Поздним осенним вечером 1949 года я замираю под тополем у ограды университета, – писал иркутский литературовед Павел Забелин. – Мимо меня проходит Юрий Левитанский, прямо-таки живой по облику Лермонтов. Только что на репетиции факультетского хора мы пели любимую песню послевоенного Иркутска на слова Левитанского “Когда мы шли военными дорогами… Город мой, город на Ангаре”. Юрий Левитанский приходит в университет. Он выступает в городской библиотеке, на городских вечерах поэзии. […] Юрий Левитанский западает в душу, но почему же ты никак не можешь поверить в то, что перед тобою и есть поэт, только живущий не в столице, а рядом с тобой?»[104]

В 1948 году в иркутском областном издательстве вышла первая поэтическая книга Левитанского «Солдатская дорога», оставившая заметный след как в личной судьбе поэта, так в литературной жизни Иркутска, а возможно, и всей Сибири.

В 90-е годы Левитанский скажет о ней с прохладцей: «Конечно, это еще слабые, сырые стихи молодого человека, жизненный опыт которого был один – война. И не более»[105]. Но тогда все виделось по-другому – не только самому поэту, но и его коллегам…

Иркутский поэт Марк Сергеев, впоследствии более известный как детский писатель-фантаст, выступая осенью 1948 года на конференции, посвященной альманаху «Новая Сибирь», в частности, сказал: «Вот стихи Левитанского, появившиеся в альманахе только после войны, по своей значимости имеют всесоюзное значение, и недаром на конференции в Москве эти стихи были отмечены как совершенно новые по тематике. Недаром о книге Левитанского “Солдатская дорога” помещены прекрасные рецензии в “Литературной газете” и журнале “Знамя”»[106].

Для молодого поэта такая оценка была серьезной заявкой на успех.

О содержании книги «Солдатская дорога» мы уже говорили подробно. Теперь скажем еще несколько слов.

Как известно, Юрий Левитанский не любил составлять сборники, объединяя стихотворения по какому бы то ни было формальному признаку. Он создавал «книги стихов», единые по мысли и поэтическому стилю. Первой попыткой в этом направлении стала «Солдатская дорога», книга-дневник, в которой молодой поэт фиксировал свои переживания и размышления по мере продвижения долгим и опасным маршрутом, начиная от первых боев зимой 1942 года на Калининском фронте – через Северо-Западный (1942–1943) и 2-й Украинский (1943–1944) фронты, и дальше – через Румынию (1944), Венгрию (1944), Германию (1945), Чехословакию (1945) и Маньчжурию (1945).

Рядовой красноармеец, а потом и лейтенант, Левитанский тщательно фиксирует свои впечатления, хотя, скорее всего, на фронте он создавал только абрис стиха, а работа над стилем, поэтическая анимация, произойдет позже, уже на «гражданке».

Вот сожженная фашистами русская деревня Вайно, которой «больше нет», которую «черною порошей замело»… А вот – вдруг нахлынувшее воспоминание о любимой Москве, городе, который продолжает жить в памяти, каким был в тот роковой июньский день, умытый «полночным ливнем, звонким и тугим».

В книге не так уж много героических страниц, таких, например, как переживания, связанные с форсированием Днепра и другими боевыми эпизодами солдатского пути. Чаще – самые обычные вещи, порой даже бытовые зарисовки: солдаты получают обмундирование нового образца…

Мирная идиллия… если, конечно, забыть о том, что многие из тех, кому сегодня «форма к лицу», не доживут до Победы.

Есть здесь и так называемая любовная лирика: письмо «Далекой подруге» с непременным обещанием обязательно вернуться и «Письмо любимой товарища» с сильным лирическим финалом. Но главное, что есть в «Солдатской дороге», – жизнь, каким бы это ни показалось банальным: тяжелая походная жизнь во всех ее проявлениях.

Книга начинается как бы с конца длинного пути – недавними стихотворениями 1947 года, написанными уже в Иркутске. Они вполне адекватно передают атмосферу послевоенной жизни в небольшом провинциальном городе: солдатская дорога осталась позади – пришло время подводить итоги и строить новую судьбу. Такая структура дает книге объем и перспективу. И хотя до стихов зрелого Левитанского пока далеко, но и здесь уже начинает формироваться его неподражаемый стиль: ритм, рифмы, простор поэтической мысли.

Сегодня, за исключением некоторых прекрасных стихотворений, преимущественно 1947 года, «Солдатская дорога» имеет скорее историческое значение как стартовая площадка, с которой начинал творческий взлет Юрий Левитанский. И в то же время без нее, этой скромной книжечки, не удастся в полной мере оценить путь, проделанный не только им самим, но и другими поэтами его поколения, его фронтовыми соратниками в годы Второй мировой.

В июле 1948 года иркутские писатели рекомендовали Юрия Левитанского к вступлению в Союз советских писателей. В это время, согласно протоколу заседания, поэт еще трудился в редакции газеты «Советский боец» и, по его словам, выполнял «отдельные поручения» иркутского отделения ССП. В профессиональном плане – «работал над книгой стихов о Советской армии после войны».

Писатель Г.Ф. Кунгуров внес предложение «рекомендовать и просить принять в члены ССП». Г.М. Марков подытожил прения: «Мы считаем Ю. Левитанского талантливым поэтом и поэтому можем ставить вопрос о приеме его в члены Союза писателей…»[107] И именно Маркову на заседании было поручено «написать положительную характеристику поэту».

Документы были посланы в Москву в правление Союза советских писателей СССР, откуда на «фирменном» бланке в Иркутское отделение пришла выписка из постановления президиума ССП от 28.02.1949: «Утвердить прием кандидатом в члены Союза советских писателей поэта Юрия Давыдовича Левитанского»[108].

Любопытный факт: в 1981 году, когда происходила замена старых членских билетов СП СССР на билеты нового образца, Левитанский получил документ № 00988 за подписью тогдашнего секретаря правления Союза писателей СССР Георгия Мокеевича Маркова.

В феврале 1949 года Левитанский становится кандидатом в члены СП СССР. Официальный документ приходит из Москвы через месяц, в марте 1949-го. В это время поэт уже трудится литконсультантом по работе с молодежью Иркутского отделения СП СССР.

В октябре на собрании Иркутского отделения ССП коллеги выдвигают Левитанского кандидатом в члены бюро. В советское время такое выдвижение значило очень много: оно свидетельствовало, что молодой поэт теперь причислен к ареопагу «избранных». Ему предстоит работать рядом с такими видными советскими писателями, как Г.М. Марков, К.Ф. Седых, И.И. Молчанов-Сибирский.

В том же 1949 году выходит вторая книжка Левитанского «Встреча с Москвой», а в иркутском литературно-художественном альманахе «Новая Сибирь» – большая подборка «В таежном гарнизоне». Оценивая поэзию Юрия Давидовича этого периода, С. Гольдфарб находит точные слова: «То, что у Левитанского в 40-х позиция (идеологическая – Л.Г.) схожа с большинством, вряд ли стоит сомневаться. Но у него иные слова, красивые, точные, объемные. У него более глубокая борозда, более осязаемые образы, его чудные распевные балладные строфы хочется повторять и повторять, они запоминаются без труда. Дань общему настрою, общему устремлению – как на ладони»[109].

В сентябре 1949 года в городе открылась Творческая конференция писателей Иркутской области. Судя по всему, этому форуму центральные власти придавали особое значение, поскольку программа ее планировалась как ответ местных писателей на Постановление ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград». В конференции приняли участие известные авторы, маститые чиновники от литературы и представители партийных органов. В марте 49-го прошла даже генеральная репетиция, на которую были приглашены не только сибирские, но и московские литераторы. Оргкомитет «большой» конференции возглавлял заместитель генсекретаря СП СССР Константин Симонов. Правда, на сентябрьский форум он не приехал; делегацию из Москвы возглавил секретарь СП СССР Борис Горбатов.

От Иркутской писательской организации выступил ее секретарь И.И. Молчанов-Сибирский. Он, в частности, сказал: «Наши поэтические ряды после войны пополнились очень свежим пополнением. В наши ряды вступил поэт Юрий Левитанский. После первого удачного сборника стихов «Солдатская дорога» Юрий Левитанский выступил со вторым сборником «В таежном гарнизоне» (это был не сборник, а цикл стихов – Л.Г.). Левитанский одним из первых включился в освещение послевоенной жизни Советской армии. Цикл «В таежном гарнизоне» показывает напряженный будничный труд воинов Сибири, их боевую учебу в годы послевоенной Сталинской пятилетки… Но это только начало. […] Автор находится на правильном пути, но ему предстоит сделать очень многое, чтобы развернуть дарование…»[110]

По канонам советской начальственной демагогии дальше разговор повернулся к «некоторым недостаткам» – легковесности, созерцательности и красивости. Но в целом выступление иркутского писательского секретаря был весьма ободряющим. С. Гольдфарб замечает: «Это выступление Молчанова было очень нужным и важным для поэта. Его по существу оттаскивали от уничтожения как “пособника” и проводника космополитизма»[111].

Известный советский театральный деятель, директор Иркутского драматического театра О.А. Волин высказался еще более ободряюще: «Многие произведения иркутян К. Седых, Г. Маркова, П. Маляревского, И. Молчанова, Ю. Левитанского по праву вошли в большую литературу нашей страны, они по праву заслужили популярность у широкой общественности»[112]. Как видим, авторитетный деятель культуры поставил молодого поэта в один ряд с крупными советскими писателями, практически сибирскими классиками, что, конечно, высоко поднимало «рейтинг» Левитанского не только в глазах коллег, но и начальства.

Сам руководитель делегации московских писателей Б.Л. Горбатов, по самой сути своего присутствия на конференции призванный выражать официальную точку зрения, начинает свое выступление с удивительных слов, почти интимно-лирических: «Живет здесь у вас талантливый человек Юрий Левитанский». Сказанные им тогда слова даже сегодня не кажутся обязательной демагогической болтовней. «Мне нравится, что он пишет вольно. Мне нравится, что иногда он строит свои стихи как вольную поэтическую речь. Его публицистика настоящая, органичная, уверенная, всегда согревает поэзию»[113]. Конечно, дальше, как это водилось, следует «строгий производственный разговор», – как без него! Но и здесь «большой московский секретарь» не допускает ни одной политической инсинуации; он кружит вокруг стилистических «промахов» молодого поэта, изредка демонстрируя казенное остроумие. Его завершающая фраза оптимистична и политически безупречна: «Левитанский так ясен в своей поэтической речи, что может поднять и производственную тему»[114].

Важное значение для дальнейшей судьбы молодого поэта имело и выступление на конференции видного советского поэта и прозаика А.Я. Яшина, с которым у Левитанского в дальнейшем сложились весьма теплые дружеские отношения. «Юрий Левитанский – настоящий поэт», – сказал Яшин. И, процитировав его стихи, добавил: «Это речь поэта. Причем свежий поэтический язык… Сразу скажешь, что это написано в наше время советским человеком…» Дальше, конечно, списком идут дежурные «огрехи». Но вот главное: «Я думаю, что книжку Левитанского нужно издать в Москве, отобрав лучшие стихотворения и добавив новые»[115]. Это уже серьезно! Книга провинциального писателя, изданная в столице, в те годы означала огромный скачок в карьере.

А вот и компетентное мнение старшего коллеги – К.Ф. Седых, сталинского лауреата, автора легендарной «Даурии» (1948), советского классика: «Мне очень нравится поэтический голос Юрия Левитанского. Когда читаешь его стихи, то чувствуешь, что товарищ очень хорошо и плодотворно учился у наших мастеров советской поэзии. Он владеет очень образным словом, умеет находить соответствующую форму для выражений, наконец, для жанровых сцен…»[116]

Прошедшая конференция сыграла значительную роль в судьбе молодого поэта. Его литературные достижения, какими бы скромными они ни казались нам сегодня в сравнении с выдающимися произведениями последующих лет, были высоко оценены крупными деятелями тогдашней советской литературы Борисом Горбатовым, Александром Яшиным, Георгием Марковым, Константином Седых и другими московскими литераторами и иркутскими коллегами. Возможно, это был первый шаг, позволивший ему в дальнейшем оказаться в числе столичной литературной элиты…

Но не все так просто. Подводя итоги 1949 года в жизни молодого поэта, С. Гольдфарб пишет: «Так прошел еще один год иркутского времени Юрия Левитанского. Было много творческих командировок. Складывается впечатление, что Марков и Молчанов таким образом прятали его от греха подальше в сибирских глубинках»[117].

В книге «Иркутское время Юрия Левитанского» Станислав Гольдфарб много рассказывает о сибирских писателях, работавших рядом с Левитанским. Есть в ней даже отдельная глава «Иркутская писательская организация». Сам иркутчанин, С. Гольдфарб с особым вниманием рассматривает жизнь литераторов «города на Ангаре»: не только их творчество, но и материальное положение, их споры, критические оценки работ друг друга, а порой и скандалы. Он вводит читателя в атмосферу иркутского писательского сообщества, да и литературной жизни города в целом – среду, в которой жил Левитанский долгие десять лет. Нельзя не заметить, что критические замечания в его адрес, иногда доброжелательные, чаще суровые, были, по существу, ритуалом, который необходимо было соблюсти в соответствии с правилами и нормами, принятыми в той корпоративной среде. Не будучи профессиональными литературоведами или литературными критиками, писатели часто давали безапелляционные оценки вне своих компетенций, а иногда просто сводили счеты друг с другом. Любопытно в этой связи отметить, что некий «рецензент» газеты «Советская молодежь» пишет об одном из произведений Левитанского: мол, «все стихотворение держится на бледной, невыразительной глагольной рифме»[118]. Действительно, уже в первых своих книгах поэт активно использует «глагольную рифму». Впоследствии вместе с «длинной строкой» «глагольная рифма» становится фирменным знаком Левитанского, его несомненным вкладом в русское стихосложение XX века. При этом Станислав Гольдфарб, как правило, не дает личных оценок, он лишь «с документами в руках» показывает читателю, как это происходило в провинциальной писательской организации в конце сталинской эпохи. Ведь рядом с Юрием работали весьма заметные писатели, авторы популярных в ту пору книг, орденоносцы, сталинские лауреаты. Да и среди молодых уже «обозначились» будущие мастера: Валентин Распутин, Александр Вампилов.

О насыщенной литературной жизни Иркутска начала 50-х годов вспоминал и писатель Павел Забелин: «Актовые, театральные залы ломятся от наплыва публики. Литературные городские вечера – целые события. Г. Марков, Ю. Левитанский – нередкие гости в университете на занятиях. Скромные, доверительные, серьезные»[119]. Эти воспоминания опубликованы в «Восточно-Сибирской правде» в 1994 году, через много лет после описываемых событий. Представляется вероятным, что П. Забелин назвал две фамилии иркутских литераторов, которые оставались на слуху читателей и в 90-е годы: Марков, Левитанский.

«Сколько раз, придя после уроков в бревенчатый писательский дом на улице 5-й Армии (ул. 5-й Армии, д. 52 – библиотека Иркутского университета – Л.Г.) и удобно устроившись в небольшом зальчике за раскаленной печкой, слушал, как долбают рассказы Георгия Маркова, автора знаменитых «Строговых»; как льют елей Константину Седых по поводу его многотомной «Даурии»; как строчку за строчкой разбирают очередное творение Иннокентия Луговского… Хорошо помню Левитанского – молодого, черноволосого, в офицерском кителе с недавно споротыми погонами, его глуховатый голос…»[120] – писал журналист Лев Сидоровский уже буквально в наши дни.

В марте 1951 года Левитанский едет в Москву на Второе Всесоюзное совещание молодых писателей. Участие в подобных мероприятиях в советское время считалось немалым поощрением молодых авторов, своеобразным знаком отличия, предоставляющим более широкие возможности в карьерном росте: публикации, престижные командировки, а то и премии. В характеристике, данной поэту его иркутскими коллегами, отмечено, что Левитанский «работает в бюро Иркутского отделения ССП, в редколлегии альманаха «Новая Сибирь», в объединении молодых авторов, в обществе по распространению политических и научных знаний»[121]. Рецензии на книгу «Встреча с Москвой» с рекомендациями на участие во Всесоюзном совещании написали не кто-нибудь, а Семен Гудзенко и Николай Заболоцкий[122].

По возвращении в Иркутск в июле-августе 1951 года Левитанский отправляется в творческую командировку на реку Лену, на Север – в Заярск, Усть-Кут, Осетрово, Киренск, и на легендарный золотоносный Витим – в Бодайбо. Поездка к бодайбинским золотодобытчикам считалась если и не столь престижной, то очень интересной.

Не брести мне сушею,

а по северным рекам плыть!

Я люблю присущую

этим северным рекам прыть.

Мне на палубе слышно,

как плещет внизу Витим,

как ревет Витим,

в двух шагах почти невидим.

(Стороны света, 1959)

В 1952 году вышли два сборника Левитанского – «Наши дни» (М.: Молодая гвардия) и «Утро нового года» (Новосибирск).

Уже в январе на заседании бюро Иркутского отделения СП СССР писатели «единогласно приняли решение просить президиум правления СП СССР перевести поэта Ю. Левитанского из кандидатов в члены»[123].

Однако прошел год, но ответа из Москвы не последовало.

В январе 1953 года в местной организации снова рассматривается вопрос о членстве Левитанского в Союзе писателей. И снова положительное решение иркутскими литераторами принимается единогласно. Но «в центре» решают иначе: приемная комиссия, а затем и президиум СП СССР отклоняют кандидатуру молодого поэта. Главным поводом для отказа стал отрицательный (и, как нам кажется, несправедливый) отзыв Михаила Луконина на книгу Левитанского «Наши дни».

«Я прочел всю книгу стихов Левитанского и не остановился ни на одном, – писал М. Луконин. – Это средние, неодушевленные стихи, отраженный свет разных поэтов и в мыслях, и в художественных поэтических средствах…» А вот и финал: «Можно, учитывая увеличение количества стихотворений Ю. Левитанского, и перевести его из кандидатов в члены. У меня нет охоты голосовать за это и нет оснований радоваться этому»[124].

Пройдут годы, ситуация изменится. И Михаил Луконин фактически признает свою прежнюю ошибку. В предисловии к книге Ю. Левитанского «Течение лет» (Восточно-Сибирское книжное издательство, 1969) он напишет: «Первое знакомство было мимолетным – мы куда-то спешили, – и таким мимолетным, что я упустил Левитанского… С самого начала было заметно художественное своеобразие Левитанского (?! – Л.Г.) – у него своя интонация, свои рифмы, свои краски, а главное, есть что-то неуловимое свое, что делает поэта, – свой талант жить, и думать о жизни, и выражать это сильными и волнующими стихами».

Точно и сильно через несколько лет скажет Михаил Луконин!..

А пока – отказ!

Вот «Выписка из стенограммы президиума СП СССР от 23.6.1953» – цитируется решение комиссии по приему:

«…Луконин пишет, что это “арифметическое-среднее” творчество. Мы вынуждены были отказать в переводе, считая, что предоставленный им (Ю. Левитанским. – Л.Г.) новый сборник («Наши дни», 1952) является повторяющим прежние произведения, за исключением нескольких стихотворений, которые не дают оснований для перевода из кандидатов в члены ССП.

Тов. Твардовский: Считаю, что он правильно охарактеризован. Можно согласиться с решением Комиссии.

Тов. Грибачев: Предлагаю согласиться.

Тов. Симонов: Других мнений нет? Кто за то, чтобы утвердить решение Комиссии по приему? (Е д и н о г л а с н о)»[125]

И вот в июле 1953-го, наконец, приходит ответ: выписка из постановления президиума правления СП СССР: «Воздержаться от перевода из кандидатов в члены Союза сов. писателей Ю.Д. Левитанского ввиду того, что представленный им новый сборник стихов не дает оснований для перевода»[126].

Нетрудно представить разочарование молодого поэта! У него уже пять собственных книг плюс коллективные сборники и книги для детей! Положительные рецензии в местной и столичной печати. Прекрасные отзывы маститых писателей. Но все это «не дает оснований»!

Что же случилось?

Дело, скорее всего, в неприятном инциденте, произошедшем еще в конце 1952 года накануне Октябрьских праздников. В газете «Советский боец», где Левитанский вел страницу «солдатского юмора», он опубликовал сатирическое стихотворение по мотивам популярной в ту пору песни «Хороша страна Болгария». Оно начиналось так: «Хороша страна Америка! Ну, а чем же хороша?» Дальше, как водится, следовало страстное и бескомпромиссное разоблачение американских «поджигателей войны». Но даже такой безобидный пассаж вызвал нарекания со стороны политического военного руководства округа. Как?! «Хороша страна Америка»?! Налицо проамериканские стихи! Ну, а дальше-то, дальше автор на всю катушку раскручивает злободневную критику американского империализма! Да кто же это станет читать дальше первой строчки, когда и так все ясно: «пишет проамериканские стихи»!

С. Гольдфарб приводит следующий архивный документ: «Когда стихи прочитал редактор, у него возник ряд замечаний, в частности, строка об Америке. После их опубликования в Москве на совещании молодых авторов был раскритикован рядом поэтов. Публикацию стихов Левитанского квалифицировали как ошибку редакции газеты (вероятно, «Советский боец» – Л.Г.). На партийном собрании редакция признала ошибочным помещение этого стихотворения». И далее: «Скандал разразился нешуточный, – поясняет иркутский историк. – Те, кому не удалось все предыдущие годы загнать Левитанского на “скамейку безродных космополитов”, словно бы почуяли шанс отыграться»[127].

Компания по разоблачению космополитов все еще продолжалась, но ощутимых результатов не приносила.

«В Сибири порядочность долго держалась, – рассказывал Левитанский. – Это особая земля, без крепостного права. Люди сохраняли доброту и честность. […] Проводить линию “безродных космополитов” никто из них не мог – у них была сибирская закваска, они ничего не понимали в антисемитизме»[128].

Левитанский отмечает, что должное обеспечение результатов компании потребовало замены всего партийного руководства области, «начиная с первого секретаря обкома». В 1951 году прибыли партийные руководители с Украины во главе с первым секретарем Харьковского обкома КПСС Б.Е. Щербиной. Теперь дела пошли на лад. Во всяком случае, он сделал могучую карьеру, в 80-е годы заняв пост заместителя председателя Правительства СССР.

«В свое время он был забронирован от войны, не воевал. (Б.Е. Щербина во время войны работал секретарем Харьковского обкома комсомола, а во время оккупации – даже в аппарате ЦК ВЛКСМ. – Л.Г.) А я, фронтовик, ходил к нему по молодой глупости на прием жаловаться: “Не печатают, а у меня семья, заработок нужен”. При этом он меня еще и журил, видимо, другого сказать было нечего: “Нехорошо, товарищ Левитанский, мы ждем от вас большего”»[129].

И на этот раз молодого поэта спас глава иркутских писателей Георгий Марков. Каким-то образом ему удалось протащить формулировку, позволившую Левитанскому фактически избежать «наказания».

В марте 1954 года проходила традиционная «литературная пятница» с обсуждением творчества Левитанского, который читал стихи последних лет. С. Гольдфарб указывает, что они составили поэтическую подборку в 35-м номере альманаха «Новая Сибирь» (осень, 1954 г.). На обсуждении «местные корифеи», обычно настроенные весьма критично по отношению к молодым авторам, на этот раз высказывались с одобрением.

П.Г. Маляревский: «Я прослушал целый цикл стихов – они очень интересны как новый шаг вперед в развитии поэта… В этих стихах радуют глубокая человеческая взволнованность и наличие большой поэтической мысли».

Г.М. Марков: «Когда почувствуешь то, что согревает сердце и душу, требуется время на неспешное раздумье… Стихи Левитанского меня тронули и взволновали. Что меня трогает в этих стихах? Верное и необычно глубокое ощущение нашей эпохи и ее яркое отражение…»

К.Ф. Седых: «Я с огромным наслаждением прослушал стихи Левитанского. После таких стихов хочется жить, работать, творить. Они удивляют силой эмоции и заставляют думать, что ты сам не можешь писать стихов»[130].

К 1954 году относится и визит тогда еще совсем молодого поэта Евгения Евтушенко в Иркутск, где он оказался по пути на свою «малую родину» – станцию Зима.

«Случилось так, что Евтушенко я отметил одним из первых, – вспоминал Юрий Левитанский. – Женя приехал ко мне в Иркутск, когда его еще никто не знал, и я сразу понял, что это талант редкий, что будущее у него большое»[131].

«Я помню наши необыкновенные приключения с Юрой в Сибири, – рассказывал Евгений Евтушенко. – …У нас было очень хорошее настроение – у Юры как раз книжка вышла новая. Я какие-то свои стихи читал. Мы просто останавливались на улицах и читали… и Юра, и я. Его знали уже, меня знали меньше тогда. Он был примечательным человеком, первым иркутским поэтом… И у нас была канистра спирта, и мы всех угощали, кто подходил, кто хотел к нам присоединиться. Это была какая-то сказка»[132].

Начиналась послесталинская эпоха, и ее свободный дух уже витал в воздухе!

В сентябре 1955 года на бюро Иркутской писательской организации снова, в который раз, обсуждался вопрос о переводе поэта Ю.Д. Левитанского из кандидатов в члены СП СССР. Как обычно, приводились доводы: «новый цикл стихов», «поэма для детей», «значительный творческий рост», «положительная оценка критики»…

На этот раз ходатайство о переводе «из кандидатов в члены» удовлетворили. Помимо рекомендации Иркутского отделения СП СССР Приемной комиссии были представлены положительные отзывы о творчестве молодого поэта таких корифеев, как Михаил Светлов и Маргарита Алигер.

«Это настоящий поэт. Он умеет говорить от души… Я обеими руками голосую за принятие его в союз», – отметил М. Светлов.

Маститая поэтесса горячо поддержала Левитанского не только «письменно», но и на заседании комиссии: «Я обеими руками голосую за прием, – сказала она. – Это безусловно талантливый человек… В этом году я была в Иркутске и знаю его новые стихи. […] Сомневаться в том, что это поэт развивающийся и растущий, не приходится»[133].

Официально решением заседания президиума Союза писателей СССР Юрий Левитанский был переведен из кандидатов в члены Союза писателей в январе 1956 года.

В начале 1955 года Левитанский обращается в бюро Иркутского отделения ССП с просьбой о рекомендации на Высшие литературные курсы в Москве.

«Заявление поэта Левитанского Юрия Давыдовича с просьбой рекомендовать его на Высшие литературные курсы Союза писателей при Литинституте им. Горького» рассмотрели на Бюро Иркутского отделения СП СССР 30 апреля 1955 года.

Постановили рекомендовать и при этом “считать, что т. Левитанский отвечает требованиям, которые предъявляются к поступающим на данные курсы”»[134].

Председательствовал на бюро И.И. Молчанов-Сибирский, давний покровитель молодого поэта.

Летом 1955 года Левитанский был зачислен на Высшие литературные курсы Союза писателей СССР.

Так, случился крутой поворот в жизни и творчестве поэта. Ведь в советские годы Высшие литературные курсы считались своеобразным пропуском в «большую литературу». И дело не в том, что они давали какие-то особенные знания и мастерство литератора, – они являлись неким знаком качества и соответствия необходимым идеологическим стандартам. Курсы набирались не каждый год. Нечего и говорить, что на них могли попасть только уже апробированные члены ССП. Замечательно, что именно в этом году в Москву действительно поехали лучшие – поэт Юрий Левитанский и драматург Игнатий Дворецкий.

Но тут в семье Левитанских случилась беда: в реке Иркут утонул брат Юрия Давидовича Анатолий. В Москву Левитанский с Мариной Павловной приехали с опозданием. Как и прочих слушателей курсов, их поселили в Переделкинском общежитии ВЛК.

Впереди было два года учебы…

В дальнейшем Юрий Левитанский не раз приезжал в Иркутск. Но это были лишь кратковременные визиты, в основном по семейным делам. Жил он теперь в Москве.

Однако память об Иркутске, о Сибири он сохранил до последних дней…

«С Иркутском связан значительный отрезок жизни – со всеми радостями и печалями, какие в жизни бывают. Со всеми сложностями послевоенной поры. У меня там брат погиб. Совсем молодой. Душа моя постоянно туда рвется еще и по этой причине… Городу я многим обязан, за многое благодарен… Конечно же, помнится общение с людьми. Посиделки в квартире на К. Маркса у Елены Жилкиной: чаи, разговоры, чтение стихов. Кстати, с ее дочкой Татьяной Жилкиной мы до сих пор общаемся.

Много ездил по краю. И один, и в группе с писателями. Приезжали в Иркутск Фадеев, Горбатов. С Пабло Нерудой, помню, ездили на Байкал. Плавал по Ангаре и Лене. Был в местах будущего Братского водохранилища. Названия пароходов помню: “К. Маркс”, “Ф. Энгельс”, “Бессарабия”. Где только не носило! А вот на чем ходили по Лене – не скажу. Там плавал непонятно на чем. Больших пароходов не было… Так что Восточную Сибирь, Иркутскую область, Иркутск я знаю сравнительно неплохо. Ощущение от края, от города до сих пор как о месте старой добротной культуры. Этой ауры культуры, которая была в Иркутске, не было ни в Новосибирске, ни в Красноярске. Сибиряки старой закваски! По-моему, лучшее из того, что было в России. Это какая-то чистая ветвь. У меня была в Братске (по линии первой жены) родственница Ведерникова Мария Ивановна. Верующая. Коренная сибирячка. Безграмотная. Но было в ней такое интеллигентное, крестьянское благородство. Достоинство! О ней на всю жизнь осталось впечатление чистоты, чистоты первого сибирского снега… Вот что для меня Сибирь, Иркутск»[135].

Б. Слуцкому

Окрестности, пригород – как этот город зовется?

И дальше уедем, и пыль за спиною завьется.

И что-то нас гонит все дальше, как страх или голод, —

окрестности, пригород, город – как звать этот город?

Чего мы тут ищем? У нас опускаются руки.

Нельзя возвращаться, нельзя возвращаться на круги.

Зачем нам тот город, встающий за клубами пыли, —

тот город, те годы, в которых мы молоды были?

Над этой дорогой трубили походные трубы.

К небритым щекам прикасались горячие губы.

Те губы остыли, те трубы давно оттрубили.

Зачем нам те годы, в которых мы молоды были?

Но снова душа захолонет и сердце забьется —

вон купол и звонница – как эта площадь зовется?

Вон церковь, и площадь, и улочка – это не та ли?

Не эти ли клены над нами тогда облетали?

Но сад затерялся среди колоколен и башен.

Но дом перестроен, но старый фасад перекрашен.

Но тех уже нет, а иных мы и сами забыли,

лишь память клубится над ними, как облачко пыли.

Зачем же мы рвемся сюда, как паломники в Мекку?

Зачем мы пытаемся дважды войти в эту реку?

Мы с прошлым простились, и незачем дважды прощаться.

Нельзя возвращаться на круги, нельзя возвращаться.

Но что-то нас гонит все дальше, как страх или голод, —

окрестности, пригород, город – как звать этот город?

(День такой-то, 1976)

V. «Каждый выбирает для себя…» (1950–1970-е годы)

В 1957 году Левитанский окончил Высшие литературные курсы СП СССР.

В мае 1958 года он встал на учет в Московскую писательскую организацию (Московское отделения СП РСФСР).

«Сильные, волнующие стихи»

В конце 1950-х и начале 1960-х в жизни Юрия Левитанского произошли события, оказавшие влияние на всю его дальнейшую поэтическую судьбу: вышли в свет две книги стихов, ставшие гигантскими шагами в творческом развитии мастера – «Стороны света» (1959) и «Земное небо» (1964). Многие считают, что «подлинный Левитанский» начался только в 1970 году после публикации книги «Кинематограф». При всем значении этой книги не только для творчества автора, но и для всей российской поэзии второй половины прошлого века, «Кинематограф» был все же естественным продолжением поисков, начатых в этих изданиях. «Стороны света» и «Земное небо» стали невероятным скачком, практически немыслимым… После иркутских книг перед нами вдруг вырос большой мастер: конечно, еще не достигший своих вершин, но все же сделавший мощную заявку на достойное место в отечественной литературе.

Первым это заметил все тот же Михаил Луконин, о чем ниже мы скажем подробнее.

Уже в самом построении этих сочинений угадываются будущие открытия поэта. Текст книги «Стороны света» весь прошит стихами «Из старой тетради» – прообразом «воспоминаний» «Кинематографа», – отсчитывающими памятные события от предвоенных мальчишеских мечтаний до воспоминаний умудренного тяжелым опытом ветерана войны. Поражает почти документальная точность рассказа о некоторых произошедших событиях.

Стихотворение «Первая кровь» начинается строкой: «А первую кровь мы видели так». А дальше идет описание боя при обороне Москвы, когда в атаку «на рысях» бросается конный эскадрон, обгоняет пехоту и пропадает вдали, но вскоре расстрелянные орудиями врага окровавленные кони «без людей» несутся теперь уже навстречу солдатам:

Так и запомнилось навсегда.

Дикие кони скачут.

Черная лошадиная кровь

Падает на большак.

Сегодня из воспоминаний мемуаристов мы знаем, что в этом стихотворении с документальной точностью описаны некоторые детали контратаки немцев поздней осенью 1941 года в районе подмосковного Клина. В этом бою принимал участие и красноармеец Левитанский.

Стихотворения «За стеною – голоса и звон посуды» и «Как я спал на войне» – предтеча будущих гениальных «снов». А вот и первая среди множества последующих попыток понять и объяснить сакральный смысл, ирреальную суть поэтического творчества – «Откуда вы приходите, слова…» и «Промельк мысли. Замысел рисунка».

Живут в сознании поэта не только фронтовые тревоги, но и впечатления недавнего сибирского прошлого:

Бьет кабарга копытцами

дробно-дробно.

Бьется над логом

сохатого трубный зов.

Это Сибирь

в груди моей

дышит ровно

всей протяженностью

древних своих лесов.

Это во мне

снега по весне не тают

и ноздреватый наст

у краев примят.

Птицы Сибири

в груди у меня

летают.

Реки Сибири

в крови у меня

гремят.

(К морю стремился, морем дышал на юге… Стороны света, 1959)

Следующая книга, «Земное небо», уже прямо начинает обставляться характерным для поэта интерьером и населяться его будущими героями – квадратными и ироническими людьми, призрачными ускользающими женщинами – в обстановке съемочного павильона и трепещущей в воздушной прозрачности натуре… Все это – здесь уже есть. А главное – есть сквозная идея книги, дающая цельное представление о времени, о пространстве, о героях, о самом авторе.

В «Земном небе» впервые опубликованы стихотворения, посвященные Г. Поженяну, Б. Окуджаве, Д. Самойлову. Рядом с Левитанским начал формироваться круг выдающихся поэтов его поколения.

Пройдет некоторое время, и в Восточно-Сибирском книжном издательстве выйдет книга «Теченье лет» (1969) со стихами из сборников «Стороны света» и «Земное небо». Предисловие к ней написал поэт Михаил Луконин, один из ведущих советских стихотворцев того времени, угадавший в Левитанском большого мастера и уже в те ранние годы отметивший многие особенности его мощного литературного дарования.

Он писал: «Творчество Юрия Левитанского, по существу, неразрывно связано со всеми дорогами и порывами поэтов, пришедших с войны, – оно так же закалялось на военных дорогах, так же предано людям своего времени. И есть в его замечательной поэзии то, что переносит ее к новым людям, к новым временам, есть крылья поэтически осознанной и возвышенной жизни. Я очень жалею, что поздно узнал поэзию Левитанского, ее очень не хватало на нашей послевоенной перекличке, она бы открыла еще одну характерность нашей поэзии – тонкую углубленность мысли и чувства, акварель душевных переживаний. Но Левитанский и тогда, и сейчас – человек тихий, стихи он выдает скупо, как бы стесняясь, расстается с ними так неохотно и застенчиво, что диву даешься. Зато и стихи Левитанского все выношены и отточены, и в самих стихах нет суеты. Все они написаны как бы от себя, как насущная потребность высказаться, за каждым его стихотворением видишь причину, и каждое имеет продолжение.

С самого начала было заметно художественное своеобразие стихов Юрия Левитанского: у него своя интонация, своя рифма, свои краски, а главное – то неуловимое свое, что делает поэта, – свой талант жить, и думать о жизни, и выражать это сильными и волнующими стихами»[136].

Добавить по существу нечего даже сегодня… Здесь названо все – и окрыленность поэзии Левитанского, и ее акварельность, и ее «скупость», ее выношенность и отточенность, тонкая углубленность мысли и чувства, а главное – ее внутренняя взаимосвязь с будущим и ее обращенность к новым временам…

В последующие годы критики любили цитировать сказанное тогда М. Лукониным; его небольшое вступление упоминают и В. Огнев («Воспоминание о красном снеге», 1975), и Ю. Болдырев («Избранное», 1982), и другие. В предисловии последней прижизненной книги поэта «Меж двух небес» (1996) его автор вновь обращается к оценке, данной М. Лукониным. Это не было бы так важно, если бы не сам Левитанский предложил взять ее за основу короткого вступительного слова.

Книга «Кинематограф», вероятно, только что была передана издательству «Советский писатель», и в сборнике «Теченье лет» опубликовано из нее всего шесть стихотворений.

Очень может быть, что Луконин прочитал ее в рукописи, а может – и нет. Факт остается фактом: речь идет лишь о двух первых «московских» книгах Ю. Левитанского – «Стороны света» и «Земное небо», которые мы сегодня относим к его «раннему» творчеству… «Раннему» творчеству уже состоявшегося сорокалетнего поэта!

Парадокс? Лишь отчасти… Обозревая эти книги с высоты сегодняшних итогов его творчества, мы, конечно, представляем их лишь прологом, а точнее, эскизом его будущей работы. Но это сейчас, по прошествии лет…

Между тем «оттепель 60-х» брала свое. И конечно, она не могла не отразиться на творчестве Левитанского, хотя формально среди «поэтов-шестидесятников» он вроде бы не числится. Как это случалось прежде и как это будет потом, его поэтические книги – плоды долгих и трудных раздумий над многими общественными событиями, которые ему довелось пережить. Итоги его творчества оказались тем малым конечным результатом, что остается после решения трудной и громоздкой математической задачи. Возможно, они даже были не результатом, а побочным продуктом его мучительных размышлений.

Когда в книге «Земное небо» возникает искусственный спутник земли («Бип-бип»), речь вовсе не идет о великих свершениях и победе разума, нет и в помине щенячьего восхищения технологическим прогрессом, столь свойственного эпохе, нет и традиционного негодование по поводу его неминуемых издержек. Детище прогресса видится поэту (просто невероятно – начало 60-х!) одиноким ребенком, потерявшимся в сумраке вселенской чащобы, маленьким, несчастным, тщетно силящимся докричаться до некоего высшего разума. Иной раз сомневаешься: а заметил ли он вообще эти самые пресловутые реалии 60-х? Заметил, конечно, но не засуетился, даже не задержался на них слишком долго, и прошел их без публичных восторгов и приступов показного негодования…

Пятидесятые,

шестидесятые,

словно высоты, недавно взятые,

еще остывшие не вполне,

тихо сегодня живут во мне, в глубине,—

напишет он потом.

Открытие Ленинграда: «На Невке, на Мойке я в этом столетье впервые»

Мы уже говорили, что стихи поэта часто рождались из непосредственных впечатлений жизни. В качестве примера нетрудно проследить, как явилось на свет стихотворение «В Ленинграде, когда была метель».

Вот как об этом вспоминал сам Левитанский в 1995 году:

«Были, были волшебные истории… Почти все было в стихах. Вот такое стихотворение “В Ленинграде, когда была метель”… На другой день после моего дня рождения пришли опохмелиться мои друзья Булат Окуджава и Гриша Поженян, и Гриша сказал: я не принес никакого подарка, поехали в Ленинград, это будет мой подарок. А я до той поры не был в Ленинграде. Мы сели и поехали»[137].

Нам не известны подробности этой поездки, но кое-что мы все-таки о ней знаем.

«Однажды стылым вечером зашел я в аптеку, что на углу Невского и Лиговки, – вспоминает журналист Лев Сидоровский. – В Питере свирепствовал грипп, поэтому очередь за лекарствами вытянулась от самых дверей. За мной пристроились двое: один – худенький, простуженный, с печальными глазами и тонкой ниточкой усиков – одет был очень не по сезону; другой – плотный, коренастый, с густыми смоляными усами – был мне явно знаком.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Здравствуйте, – его взгляд выражал недоумение.

– Вы поэт, – добавил я.

– Сейчас он скажет, что ты – Илья Авраменко, – саркастически заметил худенький. – Усы у тебя точно авраменковские. (Имеется в виду поэт И.К. Авраменко (1907–1973), действительно черноусый. – Л.Г.)

– Нет, – возразил я, – это совсем не Авраменко, это Юрий Левитанский.

– Поздравляю! – худенький похлопал приятеля по плечу. – Ты знаменит. Тебя узнают даже в аптеке. Даже в аптеке города, куда ты нынче прибыл впервые в жизни.

Оказывается, накануне собрались у Левитанского по случаю его дня рождения друзья, и Гриша Поженян вдруг достает из кармана железнодорожный билет: “Вот мой подарок – везу тебя и Булата в Ленинград”. Так Юрий Давыдович впервые оказался в Питере…

Да, тот второй, “худенький”, тут же мне представленный, был Окуджава, тогда на невском бреге еще никому не известный. И про Авраменко он сказал, оказывается, потому, что неделей раньше в “Литгазете” появился портрет Юрия Левитанского с подписью: “Илья Авраменко”. Я это как-то пропустил…»[138]

Продолжает Юрий Левитанский:

«Остановились в гостинице. Первое утро, выходим – очередь на такси, и молодое очаровательное лицо, длинные волосы, мгновенный взгляд в мою сторону, и вот она уже садится в машину, и я – а я человек застенчивый, а тут вдруг за ней следом, открываю дверцу, и вот мы уже едем вместе. Она такая пижонка, говорит: а я вас знаю. Откуда, я первый раз в городе. А я вас в Москве видела в театре. Я что-то такое вспомнил. Она приехала на съемки. Я спрашиваю: где вы остановились. В той же гостинице. Когда будете? В пять часов. Я даю ей телефон. Ровно в пять часов звонок: я приехала. Я говорю: я сейчас зайду. И начинается головокружительный роман, длившийся все дни, которые мы были в Ленинграде, и потом ехали вчетвером в Москву, и в Москве… потом была жуткая драма, когда расставались, она рыдала, я рыдал…»[139]

И снег этот мокрый,

и полночь, и ветер —

впервые.

На Невке, на Мойке

я в этом столетье

впервые.

И вьюга мазурки все кружится.

Здравствуйте, Лиза!

Послушайте, Лиза,

куда вы торопитесь, Лиза?

Все вьюжит и вьюжит.

Смотрите, вам холодно будет.

Кончается полночь,

а Германа нет,

и не будет.

Ну, будет вам, Лиза,

не надо печалиться очень.

Вы знаете, Лиза,

ведь вы меня любите очень.

Недаром же дверцу

вы мне отворяете, Лиза,

и смутное сердце

вы мне доверяете, Лиза.

Мы снова и снова

все те же мосты переходим,

и слово за словом

мы с вами на «ты» переходим.

Ты любишь, скажи мне?

Ты любишь?

Скажи мне, ты любишь?

А ты меня любишь?

А ты?

Ну, а ты меня любишь?

Люблю тебя, Лиза!

Нет, Ольга!

Зови меня Ольгой!

Как странно —

я звал тебя Лизой,

я знал тебя Ольгой.

Я все тебя путаю

в этой старинной метели.

Я бережно кутаю

плечи твои

от метели.

И вьюга мазурки

меня навсегда засыпает.

И Лиза моя

на руке у меня

засыпает.

И боязно губ этих сонных

губами коснуться.

И трудно уснуть,

и совсем невозможно

проснуться.

(В Ленинграде, когда была метель. Земное небо, 1963)

Л. Сидоровский датирует это путешествие январем 1956 года. Левитанский обычно не называл дат, даже года порой забывал.

Но кто же героиня этого стихотворения? Понято: «съемки» – значит, скорее всего, актриса… Загадка для будущих биографов Левитанского!

В подвале у Вадима Сидура. «Мы полюбили Юру Левитанского»

Выдающийся российский скульптор Вадим Абрамович Сидур (1924–1986) воевал на фронте всего около года, однако он уверял, что его жизненный опыт состоит на восемьдесят процентов из военного. Зимой 1944 года в ходе тяжелейших боев в Украине восемнадцатилетнему младшему лейтенанту, командиру пулеметного взвода, довелось увидеть невероятное, незабываемое зрелище: дом, где он родился и вырос, больше не существовал – «только печная труба торчала, как новаторский памятник моему детству и юности». В марте в боях под Кривым Рогом он был тяжело ранен в голову. По воспоминаниям людей, спасших его в тот день, у бойца ничего не осталось от лица. Пуля выбила верхнюю челюсть, прошла через гайморову полость, почти оторвала язык. В девятнадцать лет он стал инвалидом – страдания от жестокой раны сопровождали Сидура до конца жизни.

Лепить и рисовать он любил с детства. Однако же хотел стать врачом и даже проучился год в Душанбинском мединституте. Но неожиданно, приехав на очередную операцию в Москву, поступил в Строгановское училище на факультет монументальной скульптуры. В период хрущевской оттепели Сидур участвовал в выставках «авангардистов»; вместе с Владимиром Лемпортом и Николаем Силисом, соучениками по Строгановке, он организовал творческую группу «ЛеСС», название которой состоит из первых букв фамилий этих мастеров.

В 1957 году Сидур женился на молодой учительнице французского языка Юлии Нельской.

В мастерской художника она оказалась впервые, и эта среда произвела на нее неизгладимое впечатление.

«Мир, который вдруг на меня обрушился в этом подвале, – вспоминала она, – был совершенно чужой, но, тем не менее, очень интересный. Даже реалистические вещи, которые делали тогда Сидур и его товарищи, произвели на меня огромное впечатление тем, что они отличались от того, что было вокруг. Вокруг нас были бюсты, такие бравые фигуры всяких строителей и победителей. […] А тут были вроде живые люди, все это было в реалистической манере – терракотовые скульптурки: женщины, мужчины, много обнаженных, это вообще мне показалось непристойным. В подвале была магнитофонная приставка, тогда магнитофонов не было, и там Жорж Брассенс пел. Выпили, конечно… Начали мы танцевать, и тут мы с Сидуром как-то поцеловались – и все, как говорится, больше уже никуда друг от друга не делись»[140].

Юлия Нельская-Сидур стала не только женой и помощником скульптора, но и летописцем «подвальной жизни» мастера. Дневники, которые она вела в течение нескольких лет, впоследствии были опубликованы[141]. Читатели получили возможность проследить за повседневной жизнью целого слоя оппозиционно мыслящих советских художников, писателей, общественных деятелей, описанных пусть и пристрастным, но все же честным и умным человеком.

После распада группы, а впоследствии и разрыва отношений с коллегами, мастерская, которую все называли просто «подвал», оказалась в полном распоряжении Вадима Сидура. Подвал находился в доме на Комсомольском проспекте, строительство которого началось в начале 60-х годов по плану реконструкции Москвы.

«Раньше эта улица называлась Чудовка, – рассказывала Юлия Нельская-Сидур. – И напротив этого дома углового была и сейчас находится церковь Николы в Хамовниках. Это церковь XVII века. Когда делали Комсомольский проспект, Чудовку расширили, и там была церковная стена, ее потеснили. И вот остались камни известняковые. Сидур стал делать из этих камней портреты. У него была композиция – люди. Но люди были какие-то грубоватые, обобщенные, очень мощные»[142].

Несколько позже, в середине 60-х, в подвале меняли канализацию, и в мастерской в большом количестве остались чугунные трубы. Сидур внимательно их рассматривал и добавлял к ним детали старых моторов, холодильников, стиральных машин, которые приносил с помоек. Так рождалась уникальная манера мастера.

Постепенно в подвале Сидура сложился особый мир, состоявший в основном из людей, скептически относившихся к официальному советскому искусству. Кто только не побывал в его мастерской – Э. Климов и В. Шукшин, Б. Окуджава и Т. Гуэрра, Г. Белль и Ю. Трифонов…

Юрий Левитанский с женой Мариной были частыми гостями подвала на Комсомольском проспекте. В те годы многое связывало поэта с Вадимом Сидуром: не только задушевные вечеринки, не только общие взгляды на многие события, происходившие в мире, но и совместные проекты. Это была настоящая дружба со всеми ее радостями, обидами, выражением признательности, а порой несогласия, в том числе, и по принципиальным вопросам.

В марте 1968 года Юрий Левитанский стал инициатором небольшой выставки Вадима Сидура в Центральном Доме литераторов: не скульптуры, конечно, – рисунков. Сидур выставлялся нечасто, экспозиция готовилась тщательно. Разумеется, художник советовался с друзьями и в первую очередь с Левитанским.

Юлия Нельская записала в дневнике[143]:

11 марта (1968). После обеда поехали к нам в подвал… Дима (Вадим Сидур – Л.Г.) показал рисунки, среди них те, которые собирался показать в ЦДЛ. Юра не хочет показывать портрет Солженицына. Мы с Димой решительно не согласились. Более того, Дима вообще ничего не будет показывать, если не разрешат Солженицына…

Вопрос не праздный… В это время, после очередных публикаций произведений писателя в самиздате, после знаменитого «Письма съезду» Союза писателей СССР против А.И. Солженицына была развернута широкая пропагандистская кампания в советских СМИ. Интеллигенция широко и горячо обсуждала эти события на «кухнях».

А вот конец записи от 11 марта:

Стали петь песни, пели Юрины песни, потом Булата Окуджавы.

Речь идет о песнях, которые к тому времени уже начали сочинять барды на стихи Левитанского.

Выставка, тем не менее, состоялась… И, похоже, удалась, несмотря на все волнения и споры.

Юлия Нельская:

20 марта. Прибыли в ЦДЛ часа в три… Нам разрешили развешивать на стендах в Малом зале, перед тем как снести их в уже освобождаемый от столов зал ресторана. Рисунки выглядели совершенно потрясающе. Первый раз мы могли посмотреть на них на расстоянии и не в подвале. Неприятности начались сразу же. Пришел директор ЦДЛ, сказал, что ему активно не нравится, нет ничего нового, и он просит заменить три рисунка… Юра Левитанский стал уговаривать Диму не лезть на рожон…

И далее запись Ю. Нельской от 22 марта:

Мы полюбили совсем Юру Левитанского, особенно после вечера, где он и Марина так сильно переживали за Диму…

В сентябре 1969-го состоялось выступление Левитанского в школе на улице Достоевского, где работала Юлия Нельская.

Об этом тоже сказано в ее дневнике:

26 сентября. Завтра Юра Левитанский приедет ко мне в школу читать свои стихи. Волнуюсь, как это пройдет.

27 сентября. Сегодня Юра Левитанский пришел ко мне в школу на вечер поэзии. Почитал он свои стихи. Все остались довольны – и дети, и Юра. Юра пришел весь такой пушистый…

Левитанский, много трудившийся над переводами поэтов социалистических стран и в связи с этим имевший «полезные знакомства», всякий раз пытался продвинуть творчество Сидура за рубежом: знакомил скульптора с литераторами, журналистами, дипломатами, рассказывал о нем зарубежным друзьям.

Вот несколько примеров.

Юлия Нельская-Сидур записывает:

27 марта (1968). Позвонил Юра Левитанский, очень обрадовался, что мы не уехали, потому что приехал в Москву председатель Союза югославских писателей, и завтра в 11 часов Юра хочет с ним прийти в мастерскую…

28 марта. В 12 часов уже были в мастерской. Юра Левитанский пришел со своим важным югославом, председателем Союза югославских писателей… Югославу все понравилось, хотя вид у него очень солидный. Внешне очень напоминает наше начальство из литературных чиновников… Юра пытался Димой руководить, но Дима решительно вел себя с югославом самостоятельно и ни на минуту не забывал, что нам важнее дать ему фотографии и написать краткую биографию, чем показать ему еще сто рисунков, от которых тот заметно обалдел, хотя ему все понравилось.

6 апреля. …Завтра мы с Димой, несмотря на воскресенье, должны встать в 9 часов утра и в 11 уже быть в мастерской, чтобы принимать из югославского посольства каких-то людей. Председатель Союза писателей Югославии Матей Бор, который у нас уже был один раз, тоже придет… Юра Левитанский придет.

7 апреля. Встали в 9 как штык… Ровно в 11 были в мастерской. И тут же прибыл Юра Левитанский. Через час приехали югославы… Матей Бор, уже знакомый нам, и с ним советник посольства Бранко, высокий моложавый человек со шрамом на лбу. Бор выглядел сегодня совсем европейцем, много говорил, показался мне сегодня наивным и добрым… Смотрели рисунки.

А вот и другая история, зафиксированная Ю. Нельской:

28 мая. Позвонил Юра Левитанский, сказал, что собирается ехать встречать группу чехов, приехавших на Неделю чехословацкой культуры. Кажется, должен приехать Ян Бузаши, главный редактор «Млада творбы».

5 июня. …[Сидур] до двух часов ночи принимал Левитанского с редактором «Млады творбы» Яном Бузаши.

Летом 1968 года «мирная жизнь» сидуровского подвала взорвалась… Но об этом немного позже.

Письма протеста. «Юра твердо решил не каяться»

В конце 1965 – начале 1966 года прошел первый судебный процесс против писателей, опубликовавших свои произведения за рубежом. На скамье подсудимых оказались Андрей Синявский и Юлий Даниэль. В результате Синявский был осужден на 7 лет лишения свободы в ИТК, Даниэль – на 5 лет лагерей – оба по обвинению по статье «антисоветская агитация и пропаганда». Обвинительный приговор получил большой международный резонанс и фактически дал старт диссидентскому движению в СССР. Некоторые писатели, посчитавшие приговор несправедливым и незаконным, подписали «письмо 62-х», в их числе Л. Аннинский, Б. Ахмадулина, В. Войнович, Л. Копелев, Ю. Мориц, Ю. Нагибин, Б. Окуджава, Д. Самойлов, А. Тарковский, К. Чуковский, И. Эренбург и другие. Среди подписантов был Юрий Левитанский.

В январе 1968 года начался второй громкий процесс против авторов самиздата – «Процесс четырех», более известный как «процесс Гинзбурга – Галанскова».

Суд приговорил создателей и публикаторов за рубежом сборника «Белая книга» о процессе Даниэля и Синявского: А. Гинзбурга – к пяти годам лишения свободы, Ю. Галанскова – к семи, А. Добровольского – к двум, В. Лашкову – к году, всех – по стандартному обвинению в «антисоветской агитации и пропаганде». Процесс вызвал новую волну протестов интеллигенции по всей стране. Среди протестовавших были и писатели, в том числе – снова Левитанский.

Что это означало тогда? Сталинские времена минули. Теперь за подпись под письмом не расстреливали и даже не сажали в тюрьму. Но при этом запросто могли перестать печатать, рассыпать уже набранные в типографии книги и даже арестовать тираж. Писатель лишался возможности элементарно заработать на жизнь. Про заграничные командировки можно было забыть иногда на долгие годы. А для переводчиков зарубежной поэзии или прозы такие поездки были необходимой частью творческого процесса.

Юлия Нельская записала:

1 мая (1968). …Юра (Левитанский – Л.Г.) рассказал, что ему нужно будет давать письменное объяснение, почему он подписал письмо против процесса Гинзбурга и Галанскова. Юра твердо решил не каяться и даже очень оскорбился, когда мы где-то в разговоре такое предположили.

6 мая. …Одна редакторша из «Детской литературы» сказала, что им даны указания «воздержаться» от предоставления переводов поэтам, подписавшим письма против процессов, в частности, Самойлову и Левитанскому…

13 мая. …Юра рассказал, что всех писателей, подписавших письма, вызывают и беседуют, увещевают не подписывать впредь. […] Теперь очередь подходит к букве «Л», то есть скоро позовут Юру, так как они вызывают в алфавитном порядке. Юра весь в сомнениях, хотя и говорит, что не собирается ни с чем соглашаться.

И далее:

1 июня. У Юры Левитанского зарубили книжку в «Советском писателе», у Дэзика (Д. Самойлова – Л.Г.) тоже, причин не объяснили.

В архиве сохранился протокол заседания правления Московского отделения Союза писателей СССР с постановлением секретариата: «о членах СП т.т. Копелеве Л.З., Аксенове В.П., Балтере Б.И., Войновиче В.Н., Чуковской Л.К., Ахмадулиной Б.А., Искандере Ф.А. и других, подписавших коллективные заявления в защиту осужденных за антисоветскую деятельность Гинзбурга, Галанскова, Добровольского и др.». В результате на всех членов СП, подписавших письма протеста, были «наложены дисциплинарные взыскания».

Левитанский отделался «легким испугом»: ему было «поставлено на вид»[144].

Через много лет, в 1995 году, обращаясь к читателям журнала «Грани» по случаю 50-летия его основания, Юрий Левитанский так оценит свою роль в российском демократическим движении: «Не могу причислить себя к диссидентам в обычном, расхожем понимании этого слова, потому что не был причастен к противоправительственным акциям, не сидел за решеткой, не эмигрировал, но в самые удушливые годы все же подписывал все письма в защиту наших крупных диссидентов. И никогда не участвовал в играх на стороне “сильных мира сего”, не состоял в партиях, не подвизался на трибунах и митингах, а по своему духу, по роду своей литературной деятельности всегда был инакомыслящим»[145].

«И маленькая Чехия была сейчас великой»

Нельзя сказать, что события августа 1968 года грянули, как гром среди ясного неба. Дело к этому шло уже с весны. Западные «голоса» не раз говорили о «силовом сценарии». Однако в Москве мало кто верил, что случится худшее. Когда 21 августа войска нескольких стран Варшавского договора во главе со специальной группой танковых войск СССР пересекли границу Чехословакии, прогрессивная советская интеллигенция восприняла это как свое личное горе. Открыто протестовали единицы: 25 августа на Красную площадь вышли семь человек, получивших затем годы заключения в лагерях и «психушках». Но «на кухнях» возмущались многие, возмущение переходило в отчаяние от беспомощности и бессилия.

В мастерской Сидура в эти дни, кажется, ни о чем больше не говорили.

21 августа. Сегодня самый черный день этого года – Чехословакия оккупирована своими «братьями», советские танки попирают ее землю… Все мы слушали радио, пытались разобрать то, что прорывалось через глушилки…

23 августа. Живем только тем, что слушаем радио. Какое подлое, вероломное и безумное действие… Юра Левитанский и Булат Окуджава пришли к нам с участниками семинара славистов, двумя француженками и одной шведкой, а также с двумя нашими, их преподавателями. Мы хоть как-то отвлеклись… Юлия Нельская:

21 августа. Сегодня…

Теперь, после тех трагических дней августа 1968 года, Ю. Нельская-Сидур почти в каждой своей дневниковой записи возвращается к событиям в Чехословакии.

И даже через год, 22 августа 1969 года, она запишет:

…Нервные мы с Димой оба, психованные – мы с Левитанцем затеяли извечный спор. Он считает, что Чехословакию обязательно задавят арестами, страхом и все там будут сидеть и молчать. Я абсолютно с этим не согласна. Уж если даже мы в нашей тюрьме и то что-то попискиваем, не боимся, то уж чехи никогда не перестанут сопротивляться, тем более что им почти год удалось пожить настоящей свободной жизнью при Дубчеке.

К сожалению, Левитанский оказался прав!

А тогда, в 1969-м, в голову приходили самые мрачные мысли.

Юлия Нельская:

24 августа. Нужно уйти во внутреннюю эмиграцию. Нужно уметь чему-то радоваться и в этой ситуации. Хорошо, что у нас нет детей. Думать о том, что твоего ребенка ждет детский дом или концлагерь после того, как тебя арестуют, совершенно невыносимо.

…Мы вернулись в подвал, перебирали фотографии и рисунки. Вспоминали стихи Левитанского: «Живешь, как сдерживаешь крик».

Живешь, не чувствуя вериг,

живешь – бежишь туда-сюда.

– Ну как, старик? – Да так, старик!

Живешь – и горе не беда.

Но вечером,

но в тишине,

но сам с собой наедине,

когда звезда стоит в окне,

как тайный соглядатай,

и что-то шепчет коридор,

как ростовщик и кредитор

и въедливый ходатай…

Живешь, не чувствуя вериг,

и все на свете трын-трава.

– Ну, как, старик? – Да так, старик!

– Давай, старик, качай права!

Но вечером,

но в тишине,

но сам с собой наедине,

когда звезда стоит в окне,

как тайный соглядатай…

Итак – не чувствуем вериг,

среди имен, среди интриг,

среди святых, среди расстриг

живешь – как сдерживаешь крик.

Но вечером,

но в тишине…

(Кинематограф, 1970)

Вдова Юрия Левитанского Ирина Машковская вспоминает: «…Он был одним из тех, кто освобождал Прагу от фашистов. Но принес, как Юрий Давыдович считал, еще худшее рабство – советское. Тогда они, молодые мальчишки, об этом, конечно, не подозревали. Их прекрасно встречали пражане – встречали иногда даже лучше, восторженнее, чем на своей земле. А потом, когда известные события произошли в 68-м, в один из этих августовских вечеров он написал стихотворение, которое – Юрий Давыдович мне сам это позже рассказывал – вызвало у него такой эмоциональный подъем, его самого удивило своей мощностью, масштабностью что ли, глубиной»[146].

Рассказывает журналист Леонид Шинкарев: «С Юрием Левитанским мы познакомились в начале 1960-х годов в Иркутске, я там работал от «Известий», а поэт прилетал навестить больную мать. Потом мы не раз встречались в Москве, в том числе в дни вторжения советских войск в Чехословакию. Никогда раньше Юрий Давыдович не был таким подавленным, читал, задыхаясь, стихи, только что написанные. Мне запомнился пронзительный рефрен: “Прости меня, Прага, сирень сорок пятого года…” Лейтенантом пехоты он освобождал Прагу и Будапешт, переводил чешских, словацких, венгерских поэтов, они с нежностью относились к нему. Пусть эти стихи не увидели свет, но они были, были написаны тогда»[147].

Ирина Машковская продолжает рассказ: «Он написал это стихотворение и, из осторожности что ли, побоялся его записать, или записал и потерял. Во всяком случае, текст стихотворения не сохранился. Единственное, что, он надеялся, сохранилось – запись на магнитофонную пленку. Они были в какой-то компании, как он рассказывал, в один из этих вечеров августа 68-го, и в какую-то минуту он прочел это стихотворение, только что написанное, друзьям… […] Текст оказался утерянным окончательно. Варианты, которые мы теперь, уже по прошествии стольких лет, публикуем (в “Литературном обозрении” № 6, 1997 – Л.Г.) – это, вероятно, текст, который Юрий Давидович пытался восстановить по памяти, и уже продолжение, которое он написал сейчас»[148].

В «Литературном обозрении» были опубликованы более или менее завершенные и достоверно сохранившиеся фрагменты стихотворения.

Ну, здравствуй, Прага, здравствуй, душа моя!

. . . . . . . . . . . . . . . .

Со дней войны влюбленный в этот город,

опять по тихим улочкам старинным

бреду неспешно, и со мною рядом

тень юности моей идет по Праге,

насвистывая песенки тех лет,

армейскими топочет сапогами

и смотрит на девчонок длинноногих

чуть пристальней, чем требует приличие,

и восхищенным взглядом провожает,

едва не выворачивая шею,

и пробует заговорить по-чешски:

мол, я сам, пан поручик, нех са паче…

. . . . . . . . . . . . . . . .

при этом, очевидно, полагая,

наивно полагая, что сейчас же

он вызовет восторг и ликованье —

и брызнут благодарственные слезы:

ах, победитель,

ах, освободитель,

ах, доблестный и бравый пан поручик,

мы так вам благодарны, видит Бог…

И я тихонько тень толкаю в бок —

послушай-ка, веди себя приличней,

не забывай, что ты всего лишь тень,

виденье, призрак, зыбкая туманность

из области субстанций ирреальных,

к тому же на дворе иное время

и уж никак не сорок пятый год…

. . . . . . . . . . . . . . . .

Я не забыл, как вы меня встречали

. . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . .

и победитель, и освободитель

я говорю вроде бы мне нечего стыдиться.

И все-таки – простите меня, чехи,

за август шестьдесят восьмого года.

Кончается стихотворение так:

. . . . . . . . . . . . . . . .

и маленькая Чехия такой

была сейчас великой

Постскриптум 1990 года:

…И все-таки простите меня, чехи[149]

Стихотворение так и осталось незавершенным.

Из дневника Юлии Нельской:

1 января (1969). Кончился 1968 год. Год смутный, сумасшедший, нехороший…

Юра Левитанский прислал поздравление из Переделкина.

13 января. …Левитанский прибыл из Переделкина, и сегодня он с Мариной… посетили нас, чтобы справлять старый Новый год.

ЦДЛ. «Под люстрой ресторана»

Ныне знаменитый дом на Поварской улице был построен в стиле модерн в 1889 году по проекту архитектора Н.С. Бойцова. Вскоре его купила графиня Александра Олсуфьева, прожившая в нем до 1917 года. После революции в доме поселили городскую бедноту, а после 1925 года здание передали отделу детских учреждений при ВЦИК. В 1932-м здание было отдано только что родившемуся Союзу советских писателей. Поскольку количество писателей год от года росло, здание уже не вмещало их. И тогда к старому особняку в 60-е годы пристроили новое задние, с входом с улицы Герцена, ныне Большой Никитской. Теперь у писателей появился солидный зрительный зал для собраний, праздничных концертов и, к сожалению, панихид, когда похороны проводились, что называется, по «высшему разряду».

Но не только…

Вот запись Юлии Нельской-Сидур:

5 апреля (1969). …Завтра вся наша команда собирается в ЦДЛ на вечер поэзии, где будут выступать поэты Инна Кашежева, Римма Казакова, а также Юра Левитанский и Дэзик Самойлов, из-за которых, собственно, мы туда и идем.

6 апреля. Слишком много впечатлений. Трудно писать в два часа ночи, а завтра на работу. Приятно было встретить моих ребят из класса на вечере, подруги мои, учителя, тоже были. Как зритель пришел Булат Окуджава, совершенно больной, но тем не менее к своим друзьям пришел… Юра, по-моему, выступал очень неплохо, но сам он ужасно недоволен. Он был сильно похож на Слуцкого внешне.

[…] Уйма знакомых, Дима только успевал со всеми здороваться и светски беседовать. Попытались вызвать Булата Окуджаву на чтение своих стихов. Он отказался, так как паршиво себя чувствовал. После вечера, который кончился довольно поздно для поэтического вечера – в 10 часов, мы всей гурьбой поперли к нам в подвал.

Такие вечера в Большом и Малом залах, в том числе и вечера памяти Ю.Д. Левитанского, проходят в ЦДЛ и в наши дни.

Но, пожалуй, «главным прибежищем» Дома литераторов в те годы все-таки был ресторан – особенно Дубовый зал, но также и Пестрый зал, где проходили торжества, юбилеи, вечеринки, да и просто повседневные встречи друзей.

По словам Григория Поженяна, друга Юрия Левитанского, для людей их поколения ЦДЛ был «своеобразным университетом, школой жизни». «Под люстрой ресторана Большого зала и за столиками Пестрого, – писал он, – поэты читали свои стихи взахлеб, напропалую. Читали друг другу и своим учителям: Светлову, Смелякову, Антокольскому. […] Дрались, целовались, братались… дружно пропивали случайные гонорары»[150].

Левитанский был завсегдатаем этих застолий.

«Много времени он проводил в Доме литераторов, – вспоминает Елена Камбурова. – Там писатели общались друг с другом, а он был дружен и с Владимиром Максимовым, и с Давидом Самойловым. Это был один дружеский круг. Сейчас мне кажется, поэты живут гораздо более разобщенно. Тогда Дом литераторов был совершенно другой, совершенно. И даже ресторан – не просто ресторан, а действительно место общения»[151].

«Летом 95-го года, – писала вдова поэта Давида Самойлова Г.И. Медведева, – на антресолях Дубового зала ЦДЛ поджидали гостей, припозднившихся на банкет по случаю Юриной Государственной премии. Юра, глядя вниз, сказал: “Нет ни одного столика, за которым бы я не сидел. И по многу раз. Эх, да что говорить!” Говорить дальше и вправду не имело смысла»[152].

Автор этих строк и сам сиживал с Левитанским в ресторане ЦДЛ раза два или три. Помнится, в один из дней конца 70-х годов я пришел на встречу поэта с читателями в Доме архитекторов. Странно: «вечер» начинался днем, часа в четыре, проходил он в крошечном каком-то каминном зале, собралось человек тридцать. В остальном все шло в штатном режиме: чтение стихов, вопросы-ответы, все по-доброму… Однако Левитанский был расстроен. Я помню и сейчас слова, которые он тогда сказал после встречи: «Мне это уже не по чину». Нетрудно было понять, что он имел в виду: заштатная, едва ли не проходная аудитория, мало народу. А он – автор «Кинематографа и «Дня такого-то», великолепных поэтических книг, ставших новым словом в российской поэзии. Что следовало предпринять в такой ситуации? Ясное дело: отправиться в ЦДЛ! В ресторан этого престижного литературного клуба я вхож не был. А тут свезло, как сказывал классик. Мы сели за столик в Пестром зале, Левитанский заказал (это я помню точно) бутылку водки, порцию маслин… и больше ничего. Даже мне, не слишком искушенному новичку, было понятно: когда посетитель ресторана делает подобный заказ, значит, он хочет напиться… Что и произошло в скором времени. Я доставил поэта домой в Астраханский переулок, где он тогда жил.

Друзья часто вспоминали Левитанского сидящим в одном из ресторанных залов Центрального Дома литераторов.

«…Однажды мы с ним сидели в ЦДЛ днем, – рассказывал Михаил Козаков. – Я после записи на радио зашел туда. Часа два было. Стоял февраль, поземка. Зашел и вижу: пустой зал. А я шел в надежде кого-нибудь встретить. Думаю, ну, Юрка, может быть, там сидит. И действительно, он сидел. Я сел к нему, мы стали болтать о всяком. Подошел Эмиль Лотяну с трубкой в зубах, поздоровался, я представил его Юре. Он снимал в то время “Анну Павлову”. Лотяну спрашивает: “Миша, хочешь, я тебя сейчас познакомлю с актером Робертом Де Ниро?” Какой Де Ниро?! Бред. Февраль. Москва. 82-й год. Де Ниро какой-то. Но, действительно, был Де Ниро! Приехал в Москву по делам каким-то ненадолго. Я обалдел… Подошел, познакомился с Де Ниро! Глазам своим не верю. Они меня пригласили за стол. Я говорю: “Нет, нет, я здесь со своим другом сижу”. Возвращаюсь к Юре. Спрашиваю: “Ты знаешь, кто это?”. Он говорит: “Кто?”. Я говорю: “Это Роберт Де Ниро”. Юрка говорит: “А кто это такой?”. “Ну как? Это великий артист, снимался там-то и там-то”. Тогда еще эти фильмы шли мало, разве что на видео, поэтому неудивительно, что Юра не знал его. Я говорю: “Охотник на оленя”, “Бешеный бык”… Он говорит: “Не знаю, кто это такой. Вот тебя знаю, а его не знаю”. Я очень смеялся потом: тебя знаю, а его нет!»[153]

«После первой-второй рюмочки, – вспоминает Елена Камбурова, – Левитанский становился легким, мягким, его обычная замкнутость улетучивалась, он начинал балагурить, напевать. […] Коронным застольным номером Юры была его собственная “Песенка о часах”:

Когда зима, у нас такие ночи длинные,

но ты прислушайся, прислушайся, чудак.

Часы судьбы, твоей судьбы часы старинные

Тик-так – тик-так,

Тик-так – тик-так,

Тик-так – тик-так».[154]

«В Доме литераторов тогда гуляли допоздна. В тот вечер в ЦДЛ гулял Юрочка. Хорошо гулял, крепко. Настроение было такое и деньги, а он их никогда не считал. Если они, разумеется, были…» Так начинает свой рассказ друг Левитанского, писатель и правозащитник Феликс Светов.

История и в самом деле поразительная…

В этот раз поэт гулял с девушкой, с которой недавно познакомился. Вместе они вышли на улицу, моросил осенний дождь. У Никитских ворот девушка решила позвонить… Куда? Этого Левитанский, конечно, не знал. Девушка прикрыла за собой дверь будки телефона-автомата, а Юрий закурил. И вдруг он заметил своего товарища, только что вышедшего из ЦДЛ, писателя и журналиста Валерия Осипова, человека огромного роста, бывшего спортсмена, с годами погрузневшего, по виду – ну, чисто чемпион-тяжелоатлет Василий Алексеев. Это была настоящая удача. Пока девушка беседовала в телефонной будке, Левитанский скоро, но деловито сказал проходившему мимо товарищу: «Валера, помоги!» Разумеется, тот сразу согласился. Левитанский прошептал ему несколько слов, и Осипов исчез как раз в тот момент, когда девушка вышла из будки. Наша парочка выходит на Тверской бульвар. Темно, кругом ни души.

«Может, лучше пойти по улице…» – опасливо говорит девушка.

«Не бойся, ты же со мной», – отвечает Левитанский.

В эту минуту из темноты, слегка пошатываясь, возникает огромная фигура подвыпившего хулигана с явно агрессивными намерениями. Страшноватый мужик подходит к ним вплотную, девушка в ужасе прижимается к Левитанскому.

«Ошибка вышла, – разя перегаром, вещает громила, – это моя барышня».

Он пытается схватить ее за руку, но Левитанский, заслонив насмерть перепуганную девушку, делает шаг к хулигану, что на две головы выше его, хватает за грудки и зверски шипит: «Исчезни, гад, я тя счас в лапшу изрублю. Съем, падла. Брысь!..»

Виновато заморгав и промямлив что-то невнятное, типа «век свободы не видать, обознался», громила исчезает в кустах. Девушка спасена!

«Такой был замечательный вечер, – завершает свой рассказ Феликс Светов. – А потом и ночь. Или не было ночи. Дальше он мне не рассказывал»[155].

Думаю, неслучайно в Пестром зале долгие годы, вплоть до недавнего ремонта, на одной из стен ресторана отчетливо выделялся ростовой профиль поэта Левитанского – своеобразная фреска. Да и сейчас в одном из залов висит его портрет. Память осталась.

Покорение вершины. «Жизнь моя, кинематограф»

Подлинное литературное признание принесла Юрию Левитанскому книга «Кинематограф» (1970), которая и определила его судьбу как выдающегося российского поэта нашего времени.

Уже к началу 1969 года книга, в основном, была завершена. Летом и осенью Вадим Сидур работает над его оформлением.

Снова обратимся к дневнику Юлии Нельской-Сидур:

18 августа. …Дима делает довольно симпатичную книжку Левитанскому.

7 сентября. Холодрыга. Встретились с Юрой Левитанским в метро и поехали к нам в подвал. Долго совещались насчет обложки для Юриной книжки…

17 сентября. Димка кончил книгу Левитанского…

Однако возникли какие-то затруднения…

Юлия Нельская:

1 февраля (1970). …Время подоспело сдавать книгу Левитанского. Дима сначала чуть с ним не поругался, потом помирился…

Время своего знакомства с Левитанским Елена Камбурова определяет как «начало 1970 года»: «Кинематограф» уже был передан в издательство.

«Мне хорошо запомнилась наша самая первая встреча, – вспоминает Е. Камбурова. – Ей предшествовал разговор с Окуджавой у него дома; на вопрос: нет ли у него новых песен? (у него тогда был период неписания) – последовал ответ: вам надо познакомиться с Юрой Левитанским»[156].

Писатель и правозащитник Зоя Крахмальникова, находившаяся в тот вечер среди гостей Булата Окуджавы, вызвалась их познакомить. Через несколько дней они встретились у станции метро «Белорусская», и в тот же вечер Левитанский вручил Елене Камбуровой и музыканту Ларисе Критской, работавшей тогда ее аккомпаниатором, пачку напечатанных на машинке стихотворений из книги «Кинематограф».

«Лариса схватила эти стихи, – продолжает Камбурова, – и написала к ним музыку, целый цикл, буквально шквал песен пошел. Одновременно с этим началось наше довольно тесное общение с Юрой»[157].

Общение переросло в дружбу. Одной из первых песен, написанных Л. Критской на стихи Левитанского, стала знаменитая «Собирались наскоро…» («Не поговорили»). Потом последовали «Воспоминания о шарманке», «Как показать осень», «Кинематограф» («Вступление в книгу») и другие. Они были созданы специально для Камбуровой в расчете на ее голос, на ее манеру исполнения и вошли в ее репертуар на долгие годы; некоторые из них певица исполняет и сегодня. Сейчас многие авторы пишут и поют песни на стихи Левитанского, но первыми были Камбурова и Критская.

14 сентября 1970 года, сразу после выхода в свет «Кинематографа», Юлия Нельская запишет в дневнике:

…Поехали к нам в подвал, а потом с Левитанскими к ним домой. Юрины стихи какие-то студенты из Караганды записали с музыкой под гитару на пленку. Очень мило поет парнишка, со вкусом.

Песни на стихи Левитанского начали распространяться по всей стране.

Книга «Кинематограф» – особенная; некоторые критики даже называли ее «поэмой». И все же – это не поэма, а книга стихов, но структура ее очерчена столь точно и строго, что за всем этим странным переплетением фрагментов сценария, воспоминаний и снов и впрямь проглядывает некое подобие сюжета.

О загадке новой книги Левитанского заговорили всерьез.

Одним из первых ее пытался разрешить критик Владимир Огнев.

«Если раньше, – писал он, – в давних стихах Ю. Левитанского, малое и великое существовало отдельно, потом, порою, в противопоставлении, в страдательной симпатии к малому, – в «Кинематографе» диалектика слабости и силы, величия и скромности, одной боли и общей боли и радости доведена в лучших стихотворениях-фрагментах до поэзии откровения, до искреннейшей исповеди человека XX века, пораженного как силой своей, так и слабостью»[158].

О принципах своей работы еще в 70-е годы расскажет и сам Левитанский.

«В этом смысле, – говорил поэт, – стихи пишу без карандаша и бумаги, и так, насколько мне известно, происходит с большинством поэтов, а процесс писания как таковой – записывание, переписывание, вымарывание, поиски нужного слова – это уже потом. Так пришла однажды неведомо откуда и строка – “Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!”, а потом повела за собой и все стихотворение, ставшее вступлением в книгу, да и весь замысел книги “Кинематограф” начался, вероятно, оттуда.

Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.

А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.

А потом в стене внезапно загорается окно.

Возникает звук рояля. Начинается кино.

И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.

Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!

Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса

заставляет меня плакать и смеяться два часа,

быть участником событий, пить, любить, идти на дно…

Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!

…Принцип киномонтажа должен был, по моему замыслу, не только создать фон происходящего, но и помочь показать целую жизнь человека, которая пришлась на интересные и трудные десятилетия. Конечно, “Кинематограф” в этом смысле – книга особая, в ней принцип монтажа выдержан наиболее последовательно и строго»[159].

Многие уважаемые критики и по сей день считают, что «настоящий Левитанский» начался именно с «Кинематографа». И как бы там ни было, именно «Кинематограф» стал точкой отсчета признания поэта широким кругом любителей поэзии.

Но – почему?

Пройдет более десяти лет, и в предновогоднем номере журнала «Новый мир» (№ 12, 1981) один из самых искушенных российских критиков поэзии Сергей Чупринин так сформулирует задачу своего сочинения: «Но надо же объяснить, отчего только книга стихов “Кинематограф” (1970) – безусловно, одна из лучших, одна из наиболее цельных во всей отечественной поэзии последних десятилетий – заставила говорить о Левитанском как о зрелом, сложившемся художнике, привлекла к нему поначалу сочувственное, а потом и влюбленное внимание читающей публики: то, что стихи Левитанского, став песнями, звучат не только с эстрады, но и в тесном дружеском кругу, – надежное тому свидетельство»[160].

Впрочем, тогда, в начале 70-х годов, книга подверглась критике… из-за оформления Вадима Сидура, сегодня безусловного классика книжной графики.

При переиздании «Кинематографа» в 1994 году Левитанский напишет в предисловии: «…Оформил ее по моей просьбе близкий мой друг, покойный, увы, ныне, выдающийся художник и скульптор Вадим Сидур (это уже отдельная история, ибо оформление было подвергнуто резкой критике со стороны Комитета по печати, после чего оформлять поэтические книги Сидуру более уже не дозволялось)»[161].

А вот и дневниковая запись Юлии Нельской-Сидур:

8 июня (1972). Дима говорил по телефону с Володей Медведевым[162], и тот сказал, что постановление идеологической комиссии действительно существует, причем совсем свежее, от 27 мая. В основном не нравится книга Левитанского «Кинематограф». Сколько все-таки бездельников получают зарплату за то, например, что пытаются замечать красиво оформленные книжки и протестовать против них в постановлениях за спиной художников…

Сегодня «мышиная возня» чиновников от литературы вокруг творчества наших выдающихся мастеров кажется досадным и нелепым курьезом, но тогда все это было вполне серьезно, ибо реально влияло на жизни художников, подчас сокращая и без того нелегкие будни инвалидов-фронтовиков.

Давид Исаевич и Раиса Евдокимовна

В начале 1948 года (вероятно, в марте, письмо не датировано – Л.Г.) Левитанский пишет из Иркутска в Москву своему другу, поэту Семену Гудзенко:

«За “отчетный период” (с осени 1947 года – Л.Г.) многое произошло… Стариков привез – их жизнь крепко прижала, и положение было очень тяжелое»[163].

Много лет спустя, в одном из интервью, поэт расскажет, что, приехав во Фрунзе, где родители и брат Анатолий жили в эвакуации у сестры Давида Исаевича Надежды, он «пришел в ужас – они там спали полуголые на земляном полу. Надо было забрать их к себе»[164].

Вскоре он перевез родителей и брата в Иркутск. После отъезда Юрия и Марины Левитанских в Москву, после ухода из жизни младшего сына Анатолия они все еще продолжали жить в Сибири.

В июне 1968 года Давид Исаевич заболел.

Юлия Нельская-Сидур записывает:

18 июня (1968). У Левитанского очень плохо с отцом, что-то вроде саркомы ноги. Юра срочно выехал в Иркутск.

13 июля. Юра Левитанский из Иркутска все еще не приехал, очевидно, его отцу снова сделалось хуже…

15 июля. Приехал Юра Левитанский.

Прошло больше года. Родители Юрия Давидовича все еще оставались в Иркутске, что, судя по всему, причиняло ему настоящие страдания.

Когда Вадим Сидур перевез своих престарелых родителей в Москву из подмосковного Алабино, Юлия Нельская отметит в дневнике:

7 октября (1969). …Приехали ночью домой. Здесь тепло, топить не надо, уборная нормальная. […] У Левитанского та же проблема. Его старики в Иркутске пропадают. Юра хочет перевезти их сюда и снимать им квартиру…

Вскоре Левитанский перевозит родителей в Москву – в самом начале 70-х годов. Осенью 1972-го состояние Давида Исаевича снова ухудшилось…

Юлия Нельская-Сидур фиксирует:

23 октября (1972). …У отца Левитанского беспрерывные приступы. Левитанский звонит ежедневно…

30 октября. У отца Юры Левитанского такая же история. Беспрерывные приступы завершились сильным инфарктом, как у нашего отца (у отца В. Сидура Абрама Яковлевича – Л.Г.). Долго ничем не могли снять боли, пока, наконец, сняли. Увезли его в Боткинскую больницу, и Юра остался там с ним ночевать.

5 ноября. …Юра ночует с отцом. Скоро старика обещают перевести в палату на двух человек.

6 ноября. Левитанский очень трогательно ухаживает за своим отцом. Он беспрерывно ночует с ним в больнице, не выходя. Узнал про нашу микстуру и тут же захотел своему отцу такую же…

Отец Юрия Левитанского Давид Исаевич Левитанский умер 8 ноября 1972 года от «острой коронарной недостаточности».

Ю. Нельская-Сидур:

11 ноября. Как там дела у Левитанского? Сам он сейчас не звонит, а мы тоже не хотим. У него уже все кончилось, а он думает о матери, боится за нее.

Забота о родителях была для Левитанского делом совершенно естественным, он следовал своему сыновнему долгу с особой тщательностью, абсолютно не допуская мысли, что может быть как-то иначе. Левитанский в руках с авоськами, полными продуктов для родителей, – общее место всех воспоминаний о нем и в то же время бытовая зарисовка, достойная пера крупного художника.

«Много лет мы жили рядом в Астраханском переулке, – вспоминает Г.И. Медведева. – Мелькают кадры, типичные в своей повторяемости. Юра у подъезда с авоськой – везет продукты маме, Раисе Евдокимовне…»[165]

Елена Камбурова рассказывает о Левитанском 70-х – начала 80-х годов:

«Юра по-прежнему мало походил на поэта, отрешенного от земной суеты, – помню его с постоянными авоськами, в заботах о своих близких. Сначала родители, служение которым было для него свято. Потом дети…»[166]

Известный литературовед Александр Аникст, живший по соседству с Раисой Евдокимовной у станции метро «Аэропорт», после выхода одной из книг поэта даже написал ему: «Я-то считал Вас просто сетконосцем (выражение А. Аникста. – Л.Г.), а вы, оказывается, замечательный поэт»[167].

Много раньше, в 1963-м, Левитанский написал поэму «Мама и космос», проникнутую искренним сыновним чувством.

Сколько помню себя —

помню очереди.

Всей семьею стояли,

по очереди.

. . . . . . . . .

Мама топает по снегу,

греется.

Ей таранька копченая грезится.

На холодном рассвете

лиловом,

о авоська,

наполнись уловом!

Сколько в этом строю

она выстояла!

Сколько с ним прошагала

и выстрадала!

А теперь у ней ноги болят,

и врачи ей ходить не велят.

Ей бинты специальные куплены.

У ней тромбами вены

закупорены.

Кровь от этого в венах бунтует.

Мама ноги бинтами бинтует.

. . . . . . . . . . .

(Земное небо, 1963)

«Синичка в бездонном небе моей пустыни»

Дневниковые записи Юлии Нельской лета 1970 года впервые упоминают юную даму, появившуюся в мастерской Вадима Сидура.

24 июня. …В подвал я не ходила, Димушка один ходил. Заходили Левитанские туда с какой-то своей знакомой девушкой, студенткой Литературного института.

28 июня. Отпраздновали великий праздник – Димин день рождения.

…Левитанские подарили рубашку и сервиз, мы его еще не видели, так как не развернули. С Левитанскими пришла совсем молоденькая девочка… Она студентка Литинститута на отделении критики, по имени Валя…Девочка написала курсовую работу про стихи Левитанского и, таким образом, узнала их семейство. […] Ей двадцать лет, но на вид еще меньше.

Год спустя:

24 июня (1971). …Пришел Булат (Окуджава. – Л.Г.). Мы очень приятно пообщались. Обсудили дурацкую Юрину ситуацию. Оказывается, Юра советовался с Булатом, как ему быть со своей безумной любовью к Вале. Ни на какие, конечно, безумства Юра не способен, никогда в жизни он не бросит свою квартиру, где он так домовито приделывал всякие полки. С Мариной, как всегда, живут они плохо, но совершенно неразделимы.

И еще почти через год:

27 мая (1972). Левитанский приходил в подвал вместе с венграми и с Валей… Левитанский признался Марине, что не может без Вали жить… Чем вся эта история разрешится, неизвестно.

«Юра был очень влюбчив, – вспоминает Елена Камбурова. – Однажды его новая возлюбленная улетела на практику на Дальний Восток, и он, совершенно растерянный, как большой ребенок, переходил от одних друзей к другим, беспомощно повторяя: “Что мне делать, я без нее не могу”. За него было неспокойно, друзья его опекали, одним из самых верных и заботливых был Леша Воскресенский (музыкант, муж Е. Камбуровой. – Л.Г.) – он мгновенно откликался на любую Юрину просьбу или жалобу, на любой его вздох»[168].

Тем временем в дневнике Юлии Нельской-Сидур появлялись все новые записи:

23 июля (1972). Наконец нас навестил Левитанский, который почему-то звонит теперь ежедневно. С Мариной он не живет. Она сменила замок, и он заезжает к себе домой, только чтобы что-то взять, предварительно с ней созвонившись. Приют ему дает муж певицы Камбуровой (Алексей Воскресенский – Л.Г.), у которого трехкомнатная квартира, а сам он там не живет, там только живет его мама. Он со всеми разладил отношения, кроме Дэзика Самойлова. С Булатом и Володей Максимовым уже не дружит…

27 сентября. …Дима ходил в мастерскую, где встретился с нашей подругой из Венгрии Жужей Раб[169] и каким-то знаменитым венгерским фотографом. Также были Левитанский с Валей. Левитанский выглядит изумительно, похудел, загорел и видно, что счастлив… Для него этот безумный шаг – героический. Уж до чего он любил свою квартиру, свой быт – утренние походы на рынок, где сам покупал творожок, потом варил супчик. И все бросил ради любви. Мы с Димой не ожидали этого от него.

7 декабря. Дима говорил с Юрой Левитанским по телефону… Валя беременна. Левитанец стонет, что он в долгах, что делать ему нечего

9 марта (1973). …Посетил нас Левитанский с беременной Валей. …Валя похорошела. Левитанский – замученный и тихий.

«Где-то в середине 70-х годов (точно дату не припомню), – пишет художник Илья Клейнер, друг Левитанского, – новой женой поэта становится его студентка, выпускница литинститута Валентина. Бурный роман буквально сотрясает старого солдата. Однажды, когда его новая пассия, будучи на последнем курсе в институте, улетела на Дальний Восток для прохождения преддипломной практики, Юрасик каждое утро бежал на Главпочтамт, чтобы отослать ей туда свои телеграммы. А мой дом находился буквально в ста метрах от Главпочтамта. Естественно, что мы ежедневно встречались. Однажды, заскочив ко мне, он буквально с порога прохрипел: “Илюня, я сегодня не мог уснуть всю ночь. Я написал стихотворение. Вот послушай!” И, устремив взгляд куда-то вдаль, он начал читать. …Строчки из него, посвященные Валентине, врезались в память навсегда»[170].

Семимиллионный город не станет меньше,

если один человек из него уехал.

Но вот один человек из него уехал,

и город огромный вымер и опустел.

И вот я иду по этой пустой пустыне,

куда я иду, зачем я иду, не знаю,

который уж день вокруг никого не вижу,

и только песок скрипит на моих зубах.

Прости, о семимиллионный великий город,

о семь миллионов добрых моих сограждан,

но я не могу без этого человека,

и мне никого не надо, кроме него.

Любимая, мой ребенок, моя невеста,

мой праздник, мое мученье,

мой грешный ангел,

молю тебя, как о милости, – возвращайся,

я больше ни дня не вынесу без тебя!

(О Господи, сделай так, чтоб она вернулась,

о Господи, сделай так, чтоб она вернулась,

о Господи, сделай так, чтоб она вернулась,

ну, что тебе стоит, Господи, сделать так!)

И вот я стою один посреди пустыни,

стотысячный раз повторяя, как заклинанье,

то имя, которое сам я тебе придумал,

единственное, известное только мне.

Дитя мое, моя мука, мое спасенье,

мой вымысел, наважденье, фата-моргана,

синичка в бездонном небе моей пустыни,

молю тебя, как о милости, – возвратись!

(О Господи, сделай так, чтоб она вернулась,

о Господи, сделай так, чтоб она вернулась,

о Господи, сделай так, чтоб она вернулась,

ну, что тебе стоит, Господи, сделать так!)

И вот на песке стою, преклонив колена,

стотысячный раз повторяя свою молитву,

и чувствую —

мой рассудок уже мутится,

и речь моя все невнятнее и темней.

Любимая, мой ребенок, моя невеста

(но я не могу без этого человека),

мой праздник, мое мученье,

мой грешный ангел

(но мне никого не надо, кроме него),

мой вымысел, наважденье, фата-моргана

(о Господи, сделай так, чтоб она вернулась),

синичка в бездонном небе моей пустыни

(ну что тебе стоит, Господи, сделать так)!

(Молитва о возвращении. День такой-то, 1976)

«От этого брака Юры и Валентины появились три дочери», – завершает свой рассказ Илья Клейнер[171].

Дочери Юрия Давидовича Левитанского Екатерина, Анна и Ольга родились соответственно в 1973, 1975 и 1976 годах.

VI. Вечный, над всем торжествующий ритм (1970–1990-е)

Вселенная в три деревца

Наше знакомство состоялось в феврале 1977 года.

В ту пору я работал режиссером молодежной театральной студии при Доме пионеров и школьников Куйбышевского района Москвы, ныне Дворца творчества «Преображенский». Студия наша усердно специализировалась на поэтических спектаклях, или, как тогда модно было говорить, «поэтических представлениях» на манер популярного в то время Театра на Таганке. Нередко мы выступали с музыкально-поэтическими программами в Государственной республиканской юношеской библиотеке на Преображенской площади.

В нашем репертуаре поэзия Левитанского занимала заметное и почетное место. Как, впрочем, и стихи других замечательных поэтов – Б. Окуджавы, А. Тарковского, Д. Самойлова, Б. Ахмадулиной, А. Вознесенского.

Конечно, мы мечтали об «очной» встрече с нашими «кумирами». И вот однажды мы решили пригласить кого-то из них в качестве участников и почетных гостей на наш большой поэтический вечер, весь сбор от которого должен был поступить в Советский фонд Мира. Обратились в отдел пропаганды Союза писателей СССР. (Была тогда такая организация!) К сожалению, все оказалось не так-то просто: Евтушенко был в очередной опале, Вознесенский – за границей, Ахмадулина – болела, Окуджава – вообще вне пределов нашей досягаемости. Мне посоветовали обратиться к Тарковскому и Левитанскому.

На следующий день я позвонил Арсению Александровичу, и он совершенно неожиданно дал согласие принять участие в нашей программе.

С Левитанским дело обстояло куда сложнее. Я явился к нему домой, чтобы передать нашу просьбу, – что-то у него было не в порядке с телефоном. Он жил тогда неподалеку от станции метро «Бауманская» в не слишком просторной квартире, обстановка которой, как мне тогда показалось, сплошь состояла из детских кроватей разного вида. На руках у него покоилась младшая дочь Оля, недавно появившаяся на свет.

Левитанский вообще никогда не умел отказывать определенно, поэтому и в тот раз, при первой нашей встрече, наговорил много чего-то такого, из чего можно было заключить, что вообще-то он не против, даже был бы рад, но вот, мол, сами видите…

На том вечере он так и не появился. Но уже в марте мы организовали вечер его поэзии, в котором он сам принял участие. Небольшой зал Республиканской юношеской библиотеки был набит до отказа. Мы представляли композицию по книгам «Земное небо» и «Кинематограф» с песнями, написанными на его стихи нашими студийцами под руководством педагога Юрия Федоровича Челнокова.

Левитанский читал стихотворения из новой книги «День такой-то», только что вышедшей в свет в издательстве «Советский писатель» тиражом в 20 тысяч экземпляров, огромным по нынешним временам и совершенно ничтожным тогда – ее буквально смели с прилавков книжных магазинов.

Вместе с Левитанским мы запланировали целую серию подобных вечеров, но не тут-то было. Не зря же поэт Давид Самойлов в своей поэме «Последние каникулы» упомянул некоего «Л. Итанского», который «был заеден бытом». Узнав, что это не просто фигура речи, наши студийцы решили «взять над ним шефство»: девочки помогали по дому, ходили в магазины, играли с детьми.

К тому времени семейство Левитанских – Юрий Давидович, его вторая жена Валентина и три их дочери – поселились в просторной квартире на углу Безбожного (ныне Протопоповского) и Астраханского переулков.

«Мы переехали в новый дом и оказались в одном подъезде, – вспоминает поэтесса Олеся Николаева, – как раз в то время, когда у меня были маленькие дети и у него были маленькие дети. Наши дети дружили. Девочек Левитанских, которые были немножко старше, чем мои, я всегда ставила в пример своим детям: “Девочки Левитанские уже помыли посуду, а вы? Почему девочки Левитанские убирают за собой, а вы – нет?” И он, и я – мы были молодыми родителями: кто-то из детей болеет, какая-то эпидемия гриппа, нужно на прививку, нужно туда, сюда… Одни и те же проблемы, страхи, детские праздники»[172].

Однажды в преддверии Нового года Юрий Давидович обратился ко мне с просьбой – устроить праздничные поздравления своим детям с Дедом Морозом, подарками, фотографом и прочими атрибутами новогоднего карнавала. Я согласился с радостью. Больше того, я подбил нашу молодую студийную поросль разыграть в огромной квартире Левитанских новогоднюю сказку, загодя подготовленную к зимним школьным каникулам.

Сбор студийцев был назначен в соседнем доме, в квартире моего товарища, в сотне метров от места предполагаемого действия сказки. Там мы переоделись, загримировались, в костюмах пересекли зимний двор и сюрпризом вошли в квартиру.

Кроме Левитанских в квартире оказались и Самойловы – Давид Самойлович, его старшая дочь Варя и двое мальчиков. Явились и другие соседские дети.

Началась сказка. Дети жили в ее незатейливом сюжете рядом с любимыми героями – грустили, надеялись, веселились. Когда пришло время хороводов, после традиционной «В лесу родилась елочка» все вдруг разом запели «У зим бывают имена» Д. Самойлова и «Диалог у новогодней елки» Ю. Левитанского: дети знали эти песни наизусть и пели вместе с героями сказки.

Не об этом ли стихи Левитанского?

Елка, праздник, именины,

день рожденья, Новый год.

Ольги, Анны, Катерины

бесконечный хоровод.

В последние годы жизни Левитанский особенно часто возвращался мыслями к своим детям, старался помочь им и словом, и делом… Невольно на память приходят его строки, насквозь проникнутые щемящим душу чувством – беззаветной отцовской любовью и вместе с тем безысходной, но светлой тоской.

Нет, не Бог всемогущий, всего только маленький

слабый божок,

сотворил я Вселенную в три деревца,

в три рождественских елочки хрупких,

чтоб ныне,

как скряга,

над веточкой каждой трястись,

над иголочкой каждой.

Три рождественских елочки, три одиноких тростинки,

три тонких травинки

всего-то и есть у меня,

вот затем и трясусь,

как скупой над своим сундуком,

над травинкою каждой.

Три травинки, три легких снежинки лежат

на ладони моей,

три снежинки всего и богатства,

три звездочки зябких.

(Письма Катерине, или Прогулка с Фаустом, 1981)

Парение над вершиной

Вершиной творческой активности поэта стали 70-е – начало 80-х годов, при том, что, как справедливо отмечал еще Михаил Луконин, Левитанский стихи свои «выдает скупо». Судите сами: в это время выходят три из четырех самых известных его книг: «Кинематограф» (1970), «День такой-то» (1976), «Письма Катерине, или Прогулка с Фаустом» (1981), две книги переводов – «От мая до мая» (1975) и «Эпифании» (1977), а также пародии «Сюжет с вариантами» (1978). К 60-летнему юбилею, как было принято в советское время, – напечатали «Избранное» (1982), куда вошли все перечисленные выше книги плюс «Стороны света» и «Земное небо».

В начале 80-х были опубликованы уже не только короткие книжные предисловия, но и серьезные исследовательские работы известных литературоведов, в том числе «Евангелие от Сизифа» (1981) Сергея Чупринина и «Дар поэта» (1982) Юрия Болдырева.

«Книга “Кинематограф” и последовавшие за ней “День такой-то” (1976) и “Письма Катерине…” (1981), – писал Ю. Болдырев, – создавались поэтом как единое целое, по законам сложной музыкальной архитектоники (так, в “Кинематографе” легко разглядеть четырехчастное сонатное построение). Не только звуковые, но и лексические и смысловые аллитерации, то резкие, то плавные смены ритмов, аккордные слова и строки, одновременно напоминающие читателю уже прозвучавшие темы и предвещающие будущие, еще имеющие прозвучать, – все это делало книгу стихов единым произведением. […] Три последние книги образуют нечто вроде трилогии, связующими нитями которой являются личность автора и общность его раздумий о прошлом, настоящем и будущем своего поколения, своего народа, всего человечества»[173].

«Тридцать пять лет, – вспоминал Булат Окуджава о годах дружбы с Левитанским, – это целая эпоха в жизни поэта, которая начинается с восхождения на высокую гору по неторным дорогам судьбы и мастерства, а заканчивается взятием поэтической вершины, где счастливчику удается водрузить свой флаг. Немногие удостаиваются этой чести, не всем удается выдюжить, не поддаться соблазну легкого успеха, устоять перед искушением лестью. Но вершина – это не конец пути. После нее начинается парение. Оно-то и есть то главное, ради чего все предшествующее, но оно совершается уже не по прихоти поэта, а по велению Природы, и этой чести удостаиваются совсем уж немногие»[174].

Восхождения на вершину, а затем парение… Но какова цена всего этого?

«Многие годы жизнь Левитанского была расписана по часам, – вспоминает вдова поэта Ирина Машковская, – старые родители, маленькие дети – и о тех, и о других он заботился самозабвенно. Кроме того, надо было не только писать стихи, но и зарабатывать деньги, чтобы содержать эту немалую семью»[175].

Сам Левитанский высказывался более определенно: «Своим детям я отдал десять лет своей жизни, я был для них и папой и бабушкой: стирал, убирался, варил суп… Стихам отводилась ночь: напившись крепкого кофе и накурившись до звона в голове, я садился за стол…»[176]

Уточним: «зарабатывать деньги» – значило в ту пору для мастера уровня Левитанского переводить поэтов «народов СССР», «стран социалистического лагеря», «прогрессивных авторов капиталистического мира». Такие переводы для кого-то становились проходной халтурой, а для кого-то, как, например, Левитанского, – самодостаточными художественными произведениями. Нет худа без добра: экономические трудности советских литераторов привели к тому, что отечественная переводческая школа стала одной из лучших в мире.

О сборнике «От мая до мая» (1975) Константин Симонов писал в предисловии: «В своих переводах, собранных в эту книгу, Юрий Левитанский проявляет себя как поэт зрелого, разностороннего и, добавлю, чуткого таланта. Чуткого к тому прекрасному и разному, что сначала вместе с чужой, иноязычной поэзией вошло в его собственный мир, а потом через его посредство стало и частью духовного мира читателей этой книги»[177].

Об «Эпифаниях» литовского поэта Иманта Зиедониса – разговор особый. Вот уж где переводчик – в прямом смысле становится соавтором поэта, его посланником к русскому читателю!

Предисловие к этой книге Юрий Левитанский написал сам. И неслучайно. Нужно было не только рассказать об авторе книги, не только поведать, почему, собственно, русский поэт взялся за перевод книги латышского автора, – читателю нужно было еще объяснить, а что такое эти загадочные эпифании…

«В просторном рыбацком доме, в доме родителей Зиедониса, за щедрым рыбацким застольем, легко и свободно касаясь друг друга, проникая друг в друга и сохраняя свою основу, свой запах, свой цвет и звук, перемежались латышская речь и русская, близость леса и близость моря, размеренное дыханье прозы и стремительное теченье стиха.

Я несколько был удивлен, когда Имант сказал мне:

– Ты должен перевести мои «Эпифании».

– Но я ведь, насколько тебе известно, не прозаик! – ответил я.

– Я тоже, – ответил Имант. – Я тоже. Именно поэтому «Эпифании» – это не проза в обычном смысле. Думаю, это ближе к стихам.

Ближе – но все-таки – не стихи?

И вот эта книга.

Стихи или проза?

Может быть – стихотворенья в прозе?

А может быть – проза в стихах?

«Эпифании» – слово греческое. Отраженье. Откровенье. Тончайший импульс, короткая вспышка, выхватывающая из темноты мгновенье быстротекущей жизни, высвечивающая напряженье мысли, жест, ощущенье, событье, поступок, предмет.

Короткие вспышки, импульсы, порою в чем-то и противоречащие друг другу – диалектически противоречащие друг другу – соединенье разнородных явлений и даже полных противоположностей в единый – диалектически связанный – непрерывный поток. И общее направленье потока – от рожденья к рожденью, от рожденья и снова к рожденью, вечное торжество жизни над смертью, жизнь, ее вечный, неодолимый, надо всем торжествующий ритм.

Такова эта книга»[178].

Хорошо, что Левитанский сам написал вступление. Невозможно представить, кто бы еще мог столь точно подобрать слова и рассказать об этом с такой детской достоверностью и такой пророческой глубиной…

«Зачем послал тебя Господь»

В августе 1985 года на отдыхе в Доме творчества писателей в латышском городке Дубулты Юрий Левитанский познакомился с девятнадцатилетней студенткой Ириной Машковской, впоследствии ставшей его третьей женой.

После короткого, в три дня, знакомства, состоявшего лишь из прогулок и бесед, они распрощались, но, как оказалось, не навсегда. Левитанский попросил девушку написать ему и дал свой московский адрес, а главное, подарил ей свой сборник «Избранного» с трогательной дарственной надписью. Она прочла эту книгу в несколько дождливых сентябрьских дней и решила выполнить свое обещание написать, хотя прекрасно понимала, что это совершенно бессмысленно: он давно забыл о ней. Но обещание есть обещание.

«Здравствуйте, Юрий Давыдович… Может быть, вы меня все еще помните… Я такая-то… Как ваши дела?.. Читаю вашу книгу. У меня к вам вопрос по поводу одного из ваших стихотворений…»[179]

Письмо она отправила, но никакого ответа не последовало. Собственно говоря, она и не ждала, продолжалась студенческая жизнь: занятия, семинары, лекции… И вдруг телеграмма: «Ира, простите, я был в отъезде… Я написал вам подробное письмо…»[180]

Через несколько дней пришло и обещанное письмо: «Неужто Вы и впрямь могли подумать, что я мог забыть Вас…»

И дальше: «Простите, пожалуйста, что отвечаю с таким опозданием – в кои веки отлучился из Москвы, и вот что получилось. А письма Вашего я, признаться, ждал, и Вы едва ли представляете, как был рад ему… Спасибо Вам за все добрые слова, сказанные Вами – это мне приятно и по-настоящему дорого.

С радостью и печалью вспоминаю Дубулты, это чудное море, и вас тоже – все пронеслось, как сон, уже почти и не верится, что все это было на самом деле…

Очень рад был бы увидеть Вас снова.

Пишите, пожалуйста, – буду впредь отвечать аккуратнее.

Всего Вам, всего самого-самого…

Еще раз – будьте!

А в Москву не собираетесь? Вот хорошо бы!»[181]

И началась регулярная переписка – остаток осени, всю зиму и начало весны. В апреле Ирина получила письмо с просьбой приехать в Москву на майские праздники, которые и в те времена тоже складывались в череду «красных дней календаря», так что в итоге получались небольшие каникулы.

Ирина приехала, якобы погостить у своих московских знакомых, они встречались с Левитанским «по людям» и разбредались к ночи по разным квартирам. Говорили о многом, без устали гуляя по весеннему городу. Становилось ясно: в их жизнях неизбежны перемены…

И все время вспоминали знаменитый чеховский рассказ: «И казалось, что еще немного – и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается».

Летом, в августе, Левитанский снова отправился в Дубулты, а Ирина сняла комнату неподалеку от Дома творчества писателей. «История» становится «романом» и приобретает, наконец, все необходимые атрибуты, свойственные этому почтенному жанру.

А с сентября 1986 года Ирине, студентке романо-германского отделения, предстояла годичная стажировка в Берлинском университете. Разлука обоим сразу же стала невыносима.

Утром она писала Левитанскому очередное письмо, вечером писала снова. Таким образом, иной раз выходило два больших письма в день. Он тоже писал ей каждый день, еженедельно вызывая телеграммой на телефонные переговоры.

Поразительное совпадение: Левитанский держал свою переписку с Ириной у своего друга, посвященного в их историю, писателя Юрия Давыдова, в папке, где некогда покоилась рукопись романа Давыдова «Две связки писем» (другое название: «Соломенная сторожка» – Повесть о Германе Лопатине, М.: Политиздат, 1983 – Л.Г.). Папка эта с двумя объемными связками писем, около двухсот в каждой – его письма в Берлин и ее в Москву, и сегодня хранится у Ирины Машковской.

…Вчера зашел в ЦДЛ покормить двух дам (одна харьковская критикесса и одна московская) – так вот, они, преисполненные ко мне высочайшего почтения, все объясняли мне, кто я, какой я и т. д., о моем долге перед литературой, долге перед читателями, и как это замечательно быть Левитанским… И такую грусть они на меня нагнали – ты и это должна же знать, как мало для меня все эти слова всегда значили, а сейчас мне становится еще грустнее – нет, не долг перед литературой, а просто перед самим собой – ведь я же человек, в конце концов, и есть у меня (должен же быть) долг и перед самим собой. Не знаю, долг или не долг – но дело мое, моя потребность, необходимость – заниматься тем, чем я должен заниматься, а без этого все бессмысленно, и я уже не понимаю, кто я и зачем я, – ну, нет никакого смысла, и все. Всякие там кино, развлечения – это прекрасно, но только тогда, когда я делаю свое проклятое это дело, ну, хотя бы до обеда (символического), то есть полдня хотя бы я исписываю свою бумагу, а потом – пожалуйста, все что угодно – но только потом. Ты понимаешь меня? Понимаешь, что я ничего не придумываю и не преувеличиваю?

…Не знаю, как тебе объяснить – я нервничаю. Ну, скажем, сегодня получил журнал «Дружба народов», там большая подборка Высоцкого с большим и тонким вступлением Самойлова, там Ю. Давыдов, рассказ Окуджавы… И как-то горько мне становится – что я так живу, чем я занимаюсь (ну, ладно, сейчас обед буду готовить – девочек своих кормить и всякое там прочее, как бы и привычное, хотя давно уже понимаю, что и это ни к чему, и им, своим дочкам, я уже мало для чего нужен, то есть не для того, что я мог бы им дать на самом деле), – а мне звонят и звонят, и стихов просят, а у меня все не готово, и как объяснить это? Так, мол, я живу, так я работаю… Тысячу раз прости меня, что пишу тебе об этом, – ты способна понять и еще поймешь многое – хотя почему ты должна отвечать за мои глупости или расплачиваться за них? Это, конечно, несправедливо, но мне нужно, необходимо, чтобы рядом был кто-то…[182]

В марте Левитанскому с огромным трудом удалось вырваться к Ирине в Берлин: через Союз писателей была организована поездка для выступления в берлинском Доме советской науки и культуры. Его устроили в маленькой квартирке: комнатка, кухня с посудой, туалет и ванная. Ирина перебралась к нему.

Разумеется, компетентные товарищи, курирующие жизнь советских студентов, узнали об этом почти сразу же. Ее незамедлительно вызвали на «беседу», и она не скрывала, что поэт Левитанский – человек, которого она любит, что приехал он, по существу, к ней, и что жить они намерены вместе…

Время их истекло незаметно, оставив лишь пустоту и горечь очередной разлуки.

После отъезда Левитанского Ирина поняла, что нужно принимать решение. Она заявила о своем отъезде на родину по личным обстоятельствам. Однако отчисление со стажировки влекло за собой весьма серьезные последствия. Ей пришлось пройти сквозь кордоны университетского ректората, парткомиссии и комсомола и, наконец, советского посольства. Но стоял уже 1987 год, началась перестройка, и никаких серьезных мер к ней не предприняли. Ирина вспоминала, что сотрудники посольства, ставшие свидетелями этого странного и искреннего романа между седым 65-летним поэтом и 20-летней студенткой, были настроены явно сочувственно, и она навсегда осталась им благодарна за это.

В апреле она была уже в Москве. Левитанский ждал ее, готовился к ее приезду, и даже отыскал квартиру. Так началась их семейная жизнь.

Тяжелым испытанием для Ирины стало ее объяснение с родными, которые просто отказывались понимать происходящее. Благополучная девочка с блестящими перспективами – и вдруг бросить все… ради любви? Безумие!

Что было потом? Съемные квартирки, безденежье, тотальный дефицит конца 1980-х, очереди буквально за всем… Ирина перевелась на заочное отделение университета (Левитанский категорически настаивал на том, чтобы она не бросала учебу), устроилась на работу, и жизнь понемногу стабилизировалась.

Многое изменили 80-е годы в творческой работе Юрия Левитанского.

По свидетельству Ирины Машковской, за весь период их совместной жизни поэт «написал полностью едва ли десяток законченных стихотворений». Ко времени их знакомства большая часть книги «Белые стихи» была уже написана.

Да и жизнь в стране изменилась решительным образом, и Левитанскому еще предстояло осмыслить произошедшие перемены.

О том, как складывалась жизнь поэта в те годы, мы знаем из рассказов Ирины Машковской, опубликованных в некоторых изданиях уже после смерти поэта.

Работал Левитанский регулярно. Он говорил, что писатель в любом случае каждый день по нескольку часов должен проводить за столом, необязательно писать, можно что-то читать с карандашом, делать отметки на полях, выписывать какие-то мысли.

«…Ночью он читал, не работал, – вспоминает И. Машковская. – Он просыпался всегда рано, обязательно пил крепкий чай и обязательно садился за стол. […] Это был именно серьезный труд: подстановка слов, проверка, зачеркивание, вымарывание, написание заново и т. д. Он считал, что каждый день должен сидеть и какую-то свою норму, как это ни смешно звучит, выполнять. У него всегда было несколько стихотворений в работе… Допустим, мы были в ресторане или где-то еще – он брал салфетку какую-нибудь, записывал на ней несколько слов и потом тщательно эту салфетку прятал. А дома клал перед собой на стол»[183].

«Если что-то поражало его воображение, – продолжает она, – он носился с этим очень долго, так, например, возникло стихотворение, где “Мы трамвайные вишенки страшных времен”. Естественно, стихи Мандельштама он знал давным-давно, но последние два-три года жизни носился просто с этой фразой. […] Что это значит, почему? Откуда этот образ взялся?»[184]

Необходимость осмыслить происходящие в стране события диктовали и новые интересы, и ежедневные занятия. В последние свои годы Левитанский любил повторять: «Теперь я уже не писатель, я – читатель…» Он выписывал несколько литературных журналов: «Иностранную литературу», «Новый мир», «Знамя» – обязательно. Он запоем читал не только «новую прозу», но и произведения писателей, прежде надолго скрытые от общества, публицистику и мемуары, вызывавшие в нем подчас бурю эмоций, которыми он стремился поделиться с друзьями и коллегами.

«Что же касается его близких друзей, – вспоминает Ирина Машковская, – то в первую очередь это, конечно, Давид Самойлов. Впрочем, в последние годы Самойловы жили в Пярну, и встречались они с Левитанским очень редко. А повседневную тесную дружбу вел Левитанский с Юрием Владимировичем Давыдовым. Это был совершенно замечательный тандем. Когда они общались, их разговор напоминал пинг-понг, они понимали друг друга с полуслова – у обоих было прекрасное чувство юмора, и они перебрасывались не столько даже словами, сколько паузами. К сожалению, в самые последние годы Юрия Давидовича они с Ю.В. Давыдовым как-то отдалились друг от друга…

Кто еще? Феликс Григорьевич Светов… Юлиу Филиппович Эдлис[185], с которым Левитанский имел обыкновение ежедневно говорить по телефону…»[186]

После кончины Давида Самойлова у Левитанского остались самые теплые отношения с его вдовой Галиной Ивановной Медведевой.

«Все чаще Юра обращался памятью к ушедшим друзьям, к утраченному объемному, полноценному общению, – пишет Г.И. Медведева. – В последнем нашем длинном разговоре, за несколько дней до кончины, произнес сокрушенно: “Некому больше сказать: А помнишь?”»[187].

Когда Левитанского уже не было, Галина Ивановна вспоминала «ежеутренний ритуальный звонок и его знакомый до мельчайших обертонов голос», который больше «не скажет с шутливым укором: “Ну, что-то ты совсем пропала, зазналась, оторвалась от народа”»[188].

Много лет назад в одном из своих стихотворений Левитанский написал:

Остается напоследок

три-четыре телефона —

три-четыре телефона,

куда можно позвонить…

(Эта тряска, эта качка… Кинематограф, 1970)

В последние годы жизни я однажды напомнил ему эти строки, и Левитанский горько ответил: «Ну что вы, три-четыре телефона – это огромное богатство в мои-то годы…»

Это, конечно, было преувеличением. Но не таким уж большим.

Левитанский иногда злился на себя, на то, что стал, как ему казалось, «не тот», что не может больше зараз выпить бутылку водки, закусывая лишь горсткой маслин, не может, как прежде, плавать в море и подниматься в горы, не может просиживать над стихами до рассвета, накурившись и напившись кофе «до звона в голове».

В 1990 году, после обследования в Институте сердечно-сосудистой хирургии им. Бакулева, стало очевидным: требуется серьезная операция на сосудах, промедление может обернуться катастрофой. Но врачи признавали: если в России подобное хирургическое вмешательство и возможно, то для послеоперационной реабилитации пациента в больницах нет практически ничего.

В том же году впервые после выдворения из СССР в 1974 году в Москву приехал Владимир Максимов, главный редактор парижского журнала «Континент», близкий друг Левитанского. Владимир Емельянович с женой Татьяной и Юрий Левитанский с Ириной неоднократно встречались в этот приезд, и Левитанский рассказал о своем диагнозе.

А весной 1991 года Левитанского прооперировали в католическом госпитале св. Камиллы в городе Нармюре неподалеку от Брюсселя. Все организовал Владимир Максимов. Средства собрали выдающиеся деятели мировой культуры И. Бродский, Э. Неизвестный, М. Шемякин. Операция была сложнейшей, длилась около пяти часов. Хирург-француз, узнав, кем был его пациент – знаменитым русским поэтом, ветераном войны, – отказался взять гонорар за свою работу.

Жизнь продолжалась…

Вероятно, немногие знают, что у Левитанского было «тайное хобби»: в детстве он мечтал стать астрономом и любил все, связанное с космосом, особенно касающееся освоения других планет. В разговорах со мной он как-то вскользь упоминал об этом. И. Машковская рассказала, что у поэта хранилась папка с вырезками материалов, посвященных покорению космоса. «Для него все это было очень серьезно, – добавила она, – какое-то своеобразное воплощение его детской мечты».

«Он очень любил хорошие фантастические фильмы, – вспоминала Ирина Машковская. – Смотрел он иногда и детективы, ценил лихо закрученный сюжет, динамичные сцены… Что меня всегда поражало, так это его умение с самого начала фильма вычислить убийцу. “Откуда тебе это известно?” – недоумевала я. Впрочем, фильмы он смотрел редко, но настоящее кино ценил. Я помню его рассказ, как на одном из московских фестивалей ему довелось увидеть в ЦДЛ картину Ф. Феллини «8 ½». Фильм произвел на него ошеломляющее впечатление, но еще больше он поражался тому, как зал, заполненный в основном писателями, к концу сеанса опустел»[189].

С 3 августа 1988 года Юрий Левитанский вел поэтический семинар в Литературном институте им. Горького в должности «старшего преподавателя с почасовой оплатой».

Я бывал на его занятиях со студентами, и, насколько могу теперь судить, это был не совсем обычный семинар. На него, по словам тогдашнего ректора института С.Н. Есина, «часто сбегалось пол-Москвы, и студентов, и любителей»[190].

О нем писали и коллеги..

«Его (Ю. Левитанского. – Л.Г.) поэтический семинар в Литературном институте на Тверской, 25, – вспоминал поэт Константин Кедров, – был одним из немногих пристанищ для интеллигентной и талантливой молодежи. Там можно было отогреться душой, отдохнуть от политической трескотни, сосредоточиться на главном»[191].

При этом Левитанский твердо следовал своей эстетической позиции; он воспитывал у студентов уважение к поэтическому слову в то время, когда модными считались постмодернистские изыски в литературе, в поэзии в частности. Поэтесса, преподаватель Литературного института Олеся Николаева вспоминает «скандальный случай», произошедший при защите дипломной работы одной из студенток: Юрий Давидович был оппонентом.

«Когда он увидел, как она пишет, ему это показалось надругательством над русским языком, над традицией и вообще над всем, над всем высоким, что он ценит в поэзии… […] Он произнес гневную отповедь – говорил, что никак не согласен, чтобы этот диплом был защищен. …Он прямо стоял насмерть. Это была его позиция, которую он защищал в жизни. Это было для него чрезвычайно важно»[192].

Конечно, в те трудные годы работа в Литинституте давала Левитанскому средства к существованию, хоть как-то помогавшие свести концы с концами в семейном бюджете.

Однако же зарплата его была совсем небольшой, и вот почему.

Левитанский, как мы помним, в свое время не окончил ИФЛИ: после второго курса ушел на фронт, – а стало быть, высшего образования у него не было. А то, что в свои девятнадцать лет, когда осенью 1941 года немцы рвались к Москве, он стоял в карауле у дверей здания Литинститута, в котором теперь преподавал, как оказалось, теперь не имело особого значения! И не просто преподавал, а, по словам ректора института Сергея Есина, – «профессорствовал, потому что был на острие основной специальности института – литературного мастерства, литературного творчества, и в этом была такая несправедливость: 74-летний старик, старший преподаватель – не профессор и не доцент…»

«А часа за два или за три до его смерти, – продолжает С. Есин, – мы на Ученом совете, который традиционно проходит по четвергам (Левитанский умер в четверг. – Л.Г.), обсуждали одну процедурную каузу: как представить человека без высшего образования к званию профессора. Ну, здесь, надо сказать, давным-давно прецеденты были, в свое время также знаменитый поэт Александр Межиров, автор бессмертного стихотворения «Коммунисты, вперед!», также без высшего образования, получил звание профессора. Но Левитанский ни про коммунистов стихов не писал, ни про двуглавого орла не писал, и время было тогда такое, как на другой планете. И тем не менее этот вопрос мы на Ученом совете твердо решили, и в ближайшее время председатель Госкомитета по высшему образованию обязательно получил бы письмо, и, думаю, он и Высший аттестационный комитет согласились бы с доводами Ученого совета знаменитого Литературного института»[193].

Но судьба не согласилась…

Остается, правда, некоторое недоумение: а почему, собственно, надо было ждать больше семи лет, чтобы «твердо решить вопрос» о профессорской зарплате? И настолько опоздать… Но это тема другой, не этой книги…

В сентябре 1992 года я посетил Юрия Левитанского после многолетнего перерыва в их с Ириной весьма тесной однокомнатной квартирке, неподалеку от станции метро «Щукинская». Долгие хлопоты близких друзей из Союза писателей, наконец, увенчались обретением нового жилья из муниципального фонда не без помощи тогдашнего мэра Москвы Гавриила Попова.

Левитанского я застал в пору творческого подъема. Он работал над новой книгой, о которой в деталях не распространялся, но, тем не менее, в разговоре снова и снова возвращался к ней. Поэт уверял, что образ будущей книги явился перед его взором совершенно неожиданно – объяснить это невозможно: просто возник некий звук, некое предчувствие, и сейчас он находится на гребне «графоманского периода», фиксируя на бумаге все подряд, даже не задумываясь над результатом. Он вскакивает по ночам, записывает на улице и в метро, так что иные мнительные москвичи порой принимают его за вражеского лазутчика.

Только спустя несколько лет, уже после кончины поэта, мне довелось увидеть папку с собранными им в ту пору материалами – набросками стихов, прозы, дневниковыми записями, на которой было написано: «Книга Ирины».

«Там просто стихи в отрывках, – рассказывала И. Машковская. – Это же нельзя просто публиковать, как книгу. Там есть отрывки, есть целые, мне кажется, стихотворения. […] Там есть не только стихи – какие-то мысли вслух, кусочки прозаического текста. Все это собрано в папочку. Последовательность, в принципе, можно восстановить логически, но неизвестно – какой у него был замысел? Может быть, у него не было такой хронологической последовательности? Может, все начиналось с конца или с середины, а потом все шло в разные стороны? То есть композицию книги восстановить невозможно»[194].

По свидетельству Ирины Машковской, с конца 1993 года к прежней работе он больше не прикасался. Мало того, в одном из своих последних интервью он сообщил журналисту, что надеется все же собрать новую книгу со страшноватым названием… «Последний возраст».

В июне 1994 года Ирина сумела организовать для Левитанского творческую поездку – круиз вокруг Европы по маршруту, пролегавшему через многие европейские страны и их столицы. Он впервые побывал в Западной Европе, если не считать времени лечения в Бельгии. По словам И. Машковской, будучи человеком «тяжелым на подъем», он собирался «с большим скрипом», но когда звонил ей, и потом, когда рассказывал друзьям об этой поездке, в его словах чувствовался полный восторг.

«…Ему очень понравился сам способ передвижения, – рассказывала она, – как будто живешь у себя дома – спишь в своей кровати. Вечером лег спать, утром выходишь уже в Лиссабоне. Вечером лег спать, утром, глядишь, Лондон… У него был приемничек в каюте, и его очень удивляло: сегодня, допустим, английская речь, потом выплываем из зоны Англии – тишина и тишина – и вдруг эфир взрывается французской речью. Ему, как человеку глубоко филологическому, очень нравилось узнавание слов каких-то»[195].

Левитанский не раз рассказывал, какое огромное впечатление произвела на него Европа, обрушившаяся на поэта всей красотой и богатством своей древней истории.

«Рим, Колизей, и он, Левитанский, как мальчик маленький, вот он стоит, – продолжает И. Машковская. – Он видит Афины, Акрополь. Это его, как ребенка, удивляло. Он когда уже вернулся, говорил: однажды в конце жизни я должен был это увидеть…»[196]

Во время путешествия Левитанский делал заметки на обратной стороне ежедневных информационных листочков с распорядком дня на круизном теплоходе и хотел написать книгу, вероятно, с мыслями о судьбе Европы и России, о путях их исторического развития. Но не написал…

Вообще не написал свою книгу прозы, о которой говорил постоянно.

«Прямо скажу: прозу обожаю. Писать прозу для меня блаженство, – говорил поэт еще в 1979 году. – У меня есть вещи, к сожалению, не завершенные… писал, да так и не дописал. Для писания прозы требуется какая-то иная форма существования, а моя жизнь вся как-то складывается так, что сидеть за столом регулярно не удавалось. А годы, как известно, к суровой прозе клонят, а я все тешу себя надеждой, что все-таки завершу это, завершу то…»[197]

О своей «будущей прозе», воспоминаниях и размышлениях, Левитанский говорил часто, но дело не двигалось. И это было особенно досадно, поскольку очевидно, что проза поэта была бы отменной.

«Достаточно перечитать прозаические заставки в книжке “Письма Катерине, или Прогулка с Фаустом”, полные тонкой и загадочной прелести, – пишет Г.И. Медведева. – Все было при нем – и острый, наблюдательный глаз, и бывалость, и пластика слова. Разговоры о намерениях возникали в разные годы, в 90-е регулярно. Съездил летом 94-го в морской круиз вокруг Европы: “Впечатлений – масса. Делаю заметочки, размышляю, и про нас со стороны тоже лучше видно”, “Юра, пиши!” Вышли Дэзиковы “Памятные записки” (Д. Самойлов, изд. Международные отношения, 1995 – Л.Г.): “Завидую, сколько он успел!” “Юра, пиши же!” Уверял, что набросал кое-что: напечатанному быть после смерти. Я не осмелилась спросить, почему»[198].

Так и осталось без ответа.

«Левитанский говорил с президентом страны как старший»

1995 год, последний в жизни Левитанского, стал для поэта поистине итоговым. В год 50-летия Победы после долгих лет молчания в прессе стали, наконец, публиковаться материалы, в основном интервью, посвященные… не то чтобы творчеству, скорее, месту поэта в тогдашней России, что было важно и само по себе, поскольку у Левитанского появилась возможность публично высказаться с высокой общедоступной трибуны.

В канун юбилея Победы у журналистов не было особого выбора «натуры»: фактически оставался только один последний крупный российский поэт из участвовавших в войне. Борис Слуцкий ушел из жизни в 86-м, на рубеже 80—90-х годов – Арсений Тарковский и Давид Самойлов; Александр Межиров жил за границей. Самый младший оказался старшим и вообще – единственным! Органическая неспособность Левитанского лицемерить и лицедействовать (при этом как истинный интеллигент он выбирал слова помягче, порой стесняясь называть вещи своими именами) часто приводила к тому, что обычная вроде бы журналистская беседа помимо чьей-то воли вдруг обретала оттенок почти исповедальный, иногда – сенсационный.

В разгар чеченской войны все запланированные на май торжества в его представлении выглядели циничными и нелепыми.

«Для меня 9 мая – тяжелый день», – говорил Левитанский. Так оно и было: нахлынувшие воспоминания вкупе с повседневными тревогами стоили ему немалых душевных и физических сил. И все-таки в один из праздничных дней он надел парадный костюм и отправился в военкомат, где ему вручили юбилейную медаль. Концерт армейской самодеятельности он посмотрел («Представляете, сержант из музвзвода играл на баяне – уйти было неудобно!»), но от бесплатного обеда все же уклонился; вернулся расстроенный, ворчал и глотал таблетки.

Слухи о возможном присуждении Юрию Левитанскому Государственной премии России начали циркулировать еще зимой… Поверить в удачный исход было очень сложно.

Даже когда стало известно о положительном решении, поэт вдруг настойчиво заговорил о том, что принимать эту премию ему неловко, совестно: как же так, он, видите ли, непрестанно критикует власти в печати, а тут ни с того ни с сего примет от них «подарок» – это, мол, напоминает чуть ли не взятку!

Его критика прежде всего касалась так называемого чеченского вопроса. С самого начала войны на Кавказе он занял твердо непримиримую позицию по отношению к российским властям, эту войну развязавшим и не умеющим найти выход из глухого тупика, в котором оказалась страна. Все выступления поэта в средствах массовой информации, так или иначе, замыкались на Чечню, – оставаясь, впрочем, гласом вопиющего в пустыне. Государственная премия казалась ему едва ли не отступничеством от своих взглядов!

«У него совсем не было денег, – рассказывал Евгений Евтушенко. – Для него очень многое означала не сама премия, а деньги, которые ему должны были вручить, – это бы его выручило. И он страшно мучился. Он не хотел брать эти деньги. Но я ему сказал: “Юра, да плюнь ты, в конце концов; за всю твою жизнь, за твое честное отношение к профессии государство – просто твой должник”»[199].

«Он поступил так, как не поступил больше ни один человек, – продолжал Е. Евтушенко. – Некоторые – слишком высокопарно, некоторые – униженно подлизываясь, благодарили за награду, которую вручали в присутствии президента Ельцина. А Юра, приняв премию, произнес ответную речь. И это был единственный случай, когда в речи человека, только что получившего Государственную премию, прозвучала критика в адрес президента. Да какая критика – по поводу самого главного политического вопроса, по поводу войны в Чечне. Юра говорил с ним как фронтовик. Ельцин ведь не воевал на фронте. И Юра разговаривал с ним как старший, достойно, никого, впрочем, не оскорбляя. Там не было ничего личного… Он просил, требовал даже, но не крикливо. Со всем своим опытом фронтовика, знающего, что такое потерянные человеческие жизни, он выступил против Ельцина»[200].

В те дни горькие слова осуждения чеченской войны у многих вертелись на языке, но на торжественные публичные действа не выносились никогда. Это был Поступок.

Страсти по Солженицыну

Сегодня эту историю уже основательно подзабыли, а в ту пору она была у всех на слуху…

Осенью 1995 года случилось, казалось, невероятное: изумленные телезрители услышали имя Левитанского в программе «Скандалы недели», некогда весьма популярной на телеканале ТВ-6.

Что же случилось?

В начале октября в газете «Сегодня» было опубликовано письмо известного своими громкими демаршами искусствоведа, галериста и диссидента Александра Глезера с протестом против снятия с телеэфира на канале ОРТ еженедельной десятиминутной передачи Александра Солженицына. Письмо подписали около пятидесяти литераторов, деятелей культуры и искусства: мол, телевидение пытается заткнуть рот великому писателю, борцу за свободу и процветание России! Разразился скандал, на что, вероятно, Глезер и рассчитывал.

В телепрограмме «Скандалы недели» он объявил о намерении продолжать сбор подписей под письмом протеста и в дальнейшем направить его руководству ОРТ и в администрацию Президента РФ. Он также грозил вспомнить свое «диссидентское прошлое» (это его собственные слова) и провести мощную демонстрацию в Останкино, а также «у тех зданий, где сидят люди, которые дают указания Благоволину». Если кто-то уже успел подзабыть, напомним: Сергей Благоволин в те годы занимал пост генерального директора ОРТ. Зная «кремлевскую кухню», Глезер справедливо полагал, что сам Благоволин «на такой шаг по отношению к великому русскому писателю, патриоту, лауреату Нобелевской премии, не решился бы».

Забавно, но в письме А. Глезера среди главных гонителей «патриота и лауреата» был назван поэт Юрий Левитанский, который, мол, в своем выступлении на Совещании молодых писателей Москвы поддержал решение руководства ОРТ о закрытии передачи А. Солженицына. Пикантность ситуации состоит в том, что в предыдущий период истории нашей страны Юрий Левитанский неоднократно подписывал письма в защиту Александра Исаевича и других диссидентов, – подчеркнем: в ту пору, когда за это можно было схлопотать серьезные неприятности.

Правда, уже в начале 90-х годов Левитанский, как и многие либеральные интеллигенты, отнюдь не испытывал восторга в отношении общего характера деятельности писателя и, в частности, публичных высказываний и трудов А. Солженицына. Об этом он не раз честно говорил коллегам, журналистам, друзьям, высказывался в прессе:

«Уже тогда (после публикации в “Новом мире” повести “Один день Ивана Денисовича” в 1962 году – Л.Г.) не надо было быть провидцем, чтобы понять – появился крупный писатель. Вообще история Солженицына – поразительная. На поверку вышло так, что он фигура трагическая и сегодня. При всей невероятности совершенного им подвига, уникальности его судьбы, он относится к литераторам той словесности, которая предельно идеологизирована и политизирована… Когда советская эпоха завершилась, вдруг оказалось, что то, что сделано им – страшно признаться в этом, но увы! – теряет и смысл, и читательский интерес. Утрачивает интерес и будет утрачивать дальше, как это ни огорчительно»[201].

И дальше: «Я искренно готов преклониться перед Солженицыным за все, что он сделал, но у меня свои воззрения и понимание. Живя там, я не стал бы советовать, как обустроить Россию людям, живущим здесь. В этом есть некоторая бестактность»[202].

Совершенно очевидно, что пассаж Юрия Левитанского на Совещании молодых писателей Москвы сохраняет тональность слов, приведенных Т. Жилкиной. Вообще-то выступление поэта было посвящено другим проблемам: новым, опасным тенденциям в современной поэзии, а шире – поэзии как таковой в переходный период жизни общества. Слова о Солженицыне он произнес в самом финале своего выступления, фактически уже закончив свою короткую речь. Кто-то может подумать, что поэт приберег эффектный финал. На самом деле это не так: Левитанский до последней минуты тянул, видимо, до конца так и не решив, стоит ли говорить об этом со столь серьезной трибуны.

И все-таки он произнес:

«Александр Исаевич Солженицын, перед которым я преклоняюсь […] в последнее время говорил… что-то такое, что, как я думаю, не на пользу нашему нынешнему отечеству, а скорее, во вред. И то, что этой передачи не стало, я думаю, – это вполне справедливо…»[203]

Программа «Скандалы недели» предоставила слово и генеральному директору ОРТ Сергею Благоволину, который по простоте душевной заявил: страна вступила в период предвыборной борьбы, и поэтому политическая информация должна быть дозированной. В самом деле, многие политические фигуры забеспокоились: почему, если можно выступать Солженицыну, то нельзя и им? Самое интересное, что С. Благоволин сказал чистую правду. Может быть, кто-то об этом уже забыл, но тогда некоторые серьезные политики видели Солженицына возможным будущим президентом России. Сегодня это выглядит забавным курьезом, однако регулярные телевизионные выступления недавно прибывшего из-за рубежа писателя, начавшиеся еще в конце августа 1994 года, казалось, и в самом деле могли подорвать сложившуюся расстановку сил.

Разумеется, Левитанский в преддверии предвыборной схватки, как всегда, стоял в стороне от главных боевых позиций, по мере сил сочувствуя все еще сохраняющим остатки прежнего влияния «демократам». Вряд ли он связывал А. Солженицына с какой-то влиятельной политической силой. Ему казалось, что навязчивые поучения столько лет прожившего «за бугром» корифея просто дезориентировали и без того замороченную публику. Позицию Юрия Давидовича в то время можно выразить несколькими простыми словами, сказанными еще накануне возвращения писателя в Россию: «Что касается Солженицына, мне не интересно, приедет он или нет. Нужно ему – пускай приезжает – его личное дело. То, что это нужно России – тоже чепуха. России нужно, чтобы люди перестали нищенствовать и как-то более-менее достойно жили в этой стране»[204].

Наконец, журналист «Скандалов недели» предоставил слово самому Левитанскому.

«Я не вижу в этом нужды сегодня – защищать Солженицына, – сказал он. – Мне сама эта мысль смешна, когда Глезер защищает Солженицына от меня… Я не враг – ни Солженицыну, ни всему тому хорошему, что в словесности нашей происходит… Я не уверен в чистоте намерений тех, кто все это затеял. Думаю, что есть основания у меня не доверять этому: письму, подписанному группой литераторов, которое было в газете «Сегодня», – там есть достойные люди, люди, близкие мне… Мне неловко называть имена, но несколько из них мне уже звонили, чтобы извиниться передо мной, потому что они не знали, где я выступал и о чем говорил. А письмо, которое им предложили подписать, они не видели даже в глаза, а по телефону поставили подписи… Вот это нравы этих борцов за свободу слова и за справедливость…»[205]

Собственно, после этих слов инцидент оказался исчерпанным. Участники не видели сущностного смысла в продолжении распрей, ибо, во-первых, публике бросалась в глаза вопиющая абсурдность сюжета, и, во-вторых, организаторы демарша неожиданно оказались уличенными в элементарном подлоге. Авторы этой истории вдруг приоткрыли неблаговидные задворки своих намерений. «Скандал недели» иссяк, не получив нового импульса к развитию. А урок остался…

На Святой земле. «Я не верю в голос крови»

Ноябрь 1995-го… Поездка группы московских литераторов в Израиль, организованная при содействии предпринимателя и мецената Ильи Колерова, была, что называется, ознакомительной; никакой «программы пребывания» не было вовсе. Организаторы запланировали два поэтических вечера с участием Левитанского – в тель-авивском Доме писателей «Бейт Черниховски» и Иерусалимском общинном доме. Никаких официальных приемов: кажется, встречал москвичей только журналист Марк Котлярский, впоследствии немало сделавший для увековечения памяти Левитанского в Израиле. А в день приезда, вечером, гостей пригласили отпраздновать Субботу в семью «новых репатриантов» Михаила и Наташи Коганов, в российском прошлом режиссера и актрисы, людей ярких, щедро одаренных и по-житейски отважных. Возможно, это был первый в жизни Левитанского настоящий еврейский Шаббат.

Стихийно родились две экскурсии: в Яффо – ее провел знаток еврейской истории, председатель Федерации союзов писателей Израиля Эфраим Баух, и по Иерусалиму – с поэтом Игорем Бяльским, ныне главным редактором «Иерусалимского журнала». Левитанский избегал долгих и утомительных поездок по стране. Он предпочитал проводить время в холле прибрежного отеля «Армон-ям» в городе Бат-яме, южной части большого тель-авивского мегаполиса, где подолгу беседовал со своими почитателями, преимущественно журналистами и писателями, которые впоследствии в своих интервью, очерках, зарисовках оставили своеобразный отчет о пребывании поэта в Израиле.

«На вечере в Тель-Авивском клубе писателей, – вспоминал Анатолий Алексин, – Юрий Левитанский не “взошел в президиум”, а устало, тяжко преодолевая ступени, поднялся на сцену и сел в последнем, кажется, в третьем ряду… Он ничего не демонстрировал, а всюду и всегда был, каким был. […] Я восхищался Юрием Левитанским. Хотя, выступая на том посвященном ему вечере в клубе писателей, старательно избегал велеречивости, пышных эпитетов: не то, чтобы он их продуманно не терпел, но они причиняли ему страдания – не только душевные, а, казалось мне, и физические. Достоинства, если они подлинные, не нуждаются в словесном, а тем более высокопарном утверждении»[206].

Журналист Аркадий Хаенко лучше других передал непосредственное впечатление от выступления Юрия Левитанского на вечере в Доме писателей.

«Как там у Твардовского: “Только взял боец трехрядку, сразу видно – гармонист…” И устал вроде человек с дороги и от жизни вообще. И осточертели ему эти поэтические вечера, на которых обычно читают одни и те же вещи. И страну он еще не рассмотрел толком, и лица наши в зрительном зале ему пока смутны… А вот прочел слабым голосом парочку великолепных старых стихов – и двадцати лет как не бывало. Снова я студент-практикант, читающий десятиклассникам на факультативном уроке литературы: “Горящими листьями пахнет в саду. // Прощайте, я больше сюда не приду…”»[207].

Если поэтический вечер в Тель-Авиве состоялся в самом начале поездки по стране, то встреча в Иерусалиме стала, как говорится, ее завершающим аккордом. И между ними для Левитанского пролегала, казалось, целая эпоха, включавшая средиземноморские пляжи, холмы Иудеи и Самарии и, разумеется, Стену Плача в Вечном городе…

«Переполненный зал Общинного дома свидетельствовал: в Иерусалиме Юрия Левитанского любят, – писала иерусалимская газета «Столица». – Один из крупнейших поэтов современности предстал перед нашей, если честно сказать, избалованной гастролерами аудитории самим собой: ни эстрадных заготовок, ни путевых заметок. Естественность. Достоинство стиха и прямой речи. Даже в ответ на традиционное «Ваши впечатления об Израиле?» Мастер импровизировать не стал – он слишком хорошо знает, что такое Слово. “Для меня это слишком серьезно, чтобы сформулировать что-нибудь по сути всего за одну неделю, которую я здесь”»[208].

Вместе с Левитанским «поэтическую Москву» в Израиле представлял Ефим Бершин. Талантливые стихи Бершина не были простым фоном, они явились скорее контрапунктом выступлению мастера: литератор иного поколения, он придерживался иных политических и социальных ориентиров, однако тех же этических и эстетических принципов. Наблюдать за их непрекращающимся на протяжении всей поездки диалогом было чрезвычайно интересно. Его заметила и отлично поняла опытная израильская журналистка Полина Капшеева, построившая на этом «противостоянии» свое интервью с Левитанским и Бершиным. Получился полушутливый, но по существу очень серьезный разговор о поэзии, о времени и о месте поэта в этом времени.

«Все основные беды нашего общества, – сказал Юрий Давидович в интервью, – от того, что строка замечательного поэта Тютчева “Умом Россию не понять” постоянно используется как спасательный круг, за который хватаются все, кому не лень. […] Очень удобно говорить, что наша страна дала миру Пушкина и Достоевского. А все мерзкое, все эти безобразия, выходит, другая страна миру дала. Сегодня пора перестать задавать вопросы “что делать?” и “кто виноват? ”, а начинать понимать Россию умом»[209].

Обозреватель еженедельника «Курьер» Петр Люкимсон впервые встретился с Левитанским на вечере в Тель-Авиве, потом была еще встреча в отеле и, кажется, не одна. Журналист в полный голос заговорил с ним о национальной самоидентификации. Прежде таких разговоров поэт избегал.

«Знаете, – сказал Левитанский, – сегодня слова “космополит”, “интернационалист” бесконечно опошлены, но для меня они отчасти продолжают сохранять тот смысл, который в них когда-то вкладывали. Может быть, потому что мое поколение выросло в страшном отрыве от своих еврейских корней; уже мои родители были от них очень и очень далеки. […] И мироощущение у нас было совершенно особенным, к тому же с антисемитизмом я очень долго не сталкивался – ни в институте, ни на фронте, ни в первые годы после войны… Это сейчас начинаешь сознавать в себе еврея, когда национализм в России принял совершенно жуткие формы… Я не верю в голос крови. Во всяком случае, во мне он молчит. Хотя сейчас я начинаю интересоваться иудаизмом и вдруг обнаруживаю, что ко многим его истинам я пришел самостоятельно. И эта поездка для меня, конечно, больше, чем просто поездка за границу, я надеюсь, что она поможет мне кое-что понять в самом себе…»[210]

В один из дней Анатолий Алексин приехал в гостиницу, чтобы пригласить поэта в гости. Они никогда не были дружны, эти два таких разных пожилых уже человека: просто знакомые, – и Юрий Давидович долго колебался, стоит ли ехать: вероятно, боялся показаться навязчивым. Да и чувствовал он себя неважно… Но вернувшись, долго рассказывал о встрече; чувствовалось, что он растроган теплым приемом в доме Алексиных. Уже после смерти Левитанского Анатолий Георгиевич писал:

«Недавно, совсем недавно он сидел вот здесь, на этом самом диване, размышлял о жизни, не сосредотачиваясь на себе. И, к сожалению, не сосредотачиваясь на своей болезни. Хотя тяжкое дыхание, словно пробивавшееся сквозь преграду, свидетельствовало о том, что на физическом недуге своем он был обязан сосредоточиться. Был обязан… Но только отмахивался от наших тревог по этому поводу. Быть может, они казались ему чрезмерными, назойливыми. Однако мы с женой, кажется, вынудили его смириться с мыслями об операции. И непременно на Святой земле! Председатель Федерации союзов писателей Израиля Эфраим Баух вскоре начал действовать… Но Юра Левитанский не дождался»[211].

С писателем Эфраимом Баухом Левитанский встречался не раз. На прощанье Баух подарил ему свою книгу «Солнце самоубийц» (Израиль: «Мория», 1994). Именно ее поэт читал в последний месяц своей жизни, читал пристально, с карандашом в руках. Казалось, роман задел Левитанского за живое. Он говорил, что хочет написать Бауху письмо. Вот некоторые фразы, отмеченные Левитанским в тексте:

…жизнь всегда пишется начерно, и нет чистовиков, без помарок, без отвращения вплоть до желания вычеркнуть самого себя из жизни…

…быть может, в эти часы который раз скользнула мимо него сущность жизни…

…жизнь? Разве это не сны о ней, сны да сны, перетекающие один в другой, и все время – над пропастью, за миг до падения, прыжка, исчезновения?

Эфраим Баух позвонил мне 26 января 1996 года, на следующий день после кончины поэта, попросил от его имени прочесть прощальные слова на панихиде и позаботиться о публикации некролога в «Литературной газете». Он продиктовал мне следующие слова: «Левитанского больше нет – в это невозможно поверить! Не прошло и двух месяцев, как он впервые в своей жизни посетил Святую землю, государство Израиль, где сотни любителей поэзии слушали его стихи. Память о нем всегда будут чтить в Иерусалиме и Тель-Авиве, в Хайфе и Беер-Шеве, в каждом маленьком поселении, где говорят по-русски, а значит, читают стихи…»[212]

Эти слова Эфраима Бауха можно считать кратким итогом пребывания поэта на Земле Обетованной.

Меж двух небес…

К 1995 году сложилась странная ситуация: о Юрии Левитанском, поэте-фронтовике, много говорят и пишут в связи с 50-летием Победы в Великой Отечественной войне, а потом и в связи с присуждением ему Государственной премии России, но произведения его по-прежнему не выходят. Да и Госпремию он получал за книгу, изданную еще в 1991 году.

Конечно, сегодня можно все списать на экономический кризис в стране, в том числе и в издательском деле: полный корпус поэтических книг Левитанского выходил много лет назад – в 1982 году. Необходимо было как можно скорее исправить эту несправедливость. Тогда-то и возникла идея собрать в одном издании четыре самых известных его книги – «Кинематограф», «День такой-то», «Письма Катерине, или Прогулка с Фаустом» и «Белые стихи». Кроме того, в новый сборник должны были войти лучшие стихотворения прежних лет и главное – стихи, написанные поэтом в самое последнее время. Название придумал Левитанский – «Меж двух небес».

Книгу планировали выпустить в январе, ко дню рождения поэта, но вышла она к вечеру его памяти в феврале 1996-го. Несмотря на то, что читатель получил сборник только после кончины поэта, его следует считать последней прижизненной книгой Левитанского: он сам планировал и составлял ее содержание, придирчиво контролировал ее оформление, редактировал предисловие, вычитывал верстку.

А кризис-то действительно был. И поэтому, прежде чем начинать работу, приходилось искать спонсора. И такой человек, к счастью, оказался рядом с нами: предприниматель Илья Колеров, финансировавший недавнюю поездку Левитанского с группой писателей в Израиль.

Конечно, составил сборник сам Левитанский. И именно он решил, что предисловие должен написать я, добавлю – под его бдительным присмотром. Поэт много раз читал текст и просил переделать или дополнить тот или иной абзац. Ему было важно, чтобы вступление включало давние слова Михаила Луконина, которые, видимо, сам автор считал исчерпывающе точными. Важно было, чтобы в книгу полностью вошла и его короткая речь на церемонии вручения Государственной премии России 7 июня 1995 года в Кремле. И еще в эти первые годы молодой российской государственности необходимо было сказать не только о месте поэта в отечественной литературе, но и о его роли в общественной жизни прошлых лет.

«В наше суматошное время, когда многих закружила политическая карусель […] странным, даже неуместным может показаться разговор о людях, принципиально не желающих подниматься на вращающий круг, быть на виду, использовать свое имя в чьих-либо амбициозных целях. Это не род фронды. Они в стороне от суеты при всех властях. Хотя, когда требовалось, они ставили свои подписи под письмами в защиту Солженицына, Синявского, Даниэля… […] Ни одному режиму не удавалось опереться на них. Мы еще не осознали роль таких фигур, как Арсений Тарковский, Давид Самойлов, Владимир Соколов, Юрий Левитанский, и других писателей их круга в разрушении режимов своим решительным неучастием в их делах. “Тихая” поэзия на самом деле была поэзией Сопротивления. Власти бессильны были привлечь интеллигенцию их уровня на свою сторону. Она оберегала от всех ветров очаг российской культуры»[213].

Книгу оформлял замечательный художник Слава Полищук, ныне живущий в Нью-Йорке. Работа по оформлению шла тяжело. С самого начала художник предложил черно-белое решение обложки. Левитанский отвергал вариант за вариантом. Видимо, сама манера Полищука казалась поэту слишком условной, изображение – отвлеченным, может быть, излишне «авангардистским», не соответствующим поэтической манере автора стихов. Компромисс рождался мучительно, во всяком случае, для меня, но все-таки он был найден. И сегодня мне кажется, что оформление получилось лаконичным и, вместе с тем, выразительным.

«Левитанский не был автором, полностью доверявшим замыслу художника, – вспоминал впоследствии С. Полищук. – Бесконечное число раз мы встречались, обсуждая то, что я показывал. Эти встречи и разговоры приоткрыли мне некоторые обычно закрытые для читателя стороны “ремесла” поэта. Левитанский с его почтительным, трепетным отношением к слову как к самодостаточной части творческого процесса, с его постоянной неудовлетворенностью от сделанного-сказанного был из редкого числа литераторов, чья поэзия не нуждалась в каком-то “украшательстве”, тем более – расшифровке. Казалось, поэт перебирал строки-струны, стараясь выявить и донести до читателя внутренний ритм слова, строфы, всего стихотворения. Работать с Левитанским можно было, только приняв за точку отсчета его высочайшие требования к себе»[214].

Наконец, работа была закончена. Предстояло лишь поехать в издательство и подписать книгу к печати. В конце января 1996 года дни стояли морозные, а дорога по Москве неблизкая. Поездка все время откладывалась в связи с самочувствием или занятостью Левитанского. Но вышли все сроки, и 25 января мы решили ехать во что бы то ни стало. Однако накануне Левитанскому позвонили и пригласили на встречу в Московскую мэрию. Поэт решил, что отказаться он не может, и мне ничего не оставалось, как отправиться в издательство без его могучей поддержки.

На последней странице книги «Меж двух небес» навсегда остались слова: «Подписано к печати 25.01.96». Печальная дата!

День последний. «Он был мудрым и усталым с младых ногтей…»

Ирина Машковская рассказывала, что в последние годы их совместной жизни она не могла быть спокойной, когда Левитанский долго отсутствовал или не давал о себе знать регулярными звонками в течение дня, она словно предчувствовала, что Левитанский уйдет из жизни, когда ее не будет рядом. Так и вышло.

25 января он отправился в Московскую мэрию на встречу творческой интеллигенции с представителями президентской администрации, долго не возвращался и не звонил. Стояли сильные морозы, в такие дни у Юрия Давидовича нередки были скачки давления. А вечером взволнованной Ирине позвонила поэтесса Татьяна Кузовлева, участвовавшая в том совещании, чтобы сообщить о случившемся…

О последних часах жизни Левитанского ходят многочисленные легенды. И написано об этом немало. Попробуем выяснить, что было на самом деле, и для этого обратимся к свидетельствам очевидцев событий.

Но сначала – что же все-таки происходило в этот день в Овальном зале мэрии?

Близились президентские выборы. И выдвижение Бориса Ельцина на второй срок казалось проблематичным. Из-за допущенных им ошибок отношение «либеральной интеллигенции» к нему существенно изменилось. Хотя, по правде говоря, другой серьезной кандидатуры у «демократов» тогда не было.

По инициативе близких к Б. Ельцину руководителя администрации президента Сергея Филатова и научного руководителя Центра «ИНДЕМ» Георгия Сатарова решили собрать представителей «демократической интеллигенции», в основном писателей, и призвать их поддержать выдвижение кандидатуры действующего президента на новый срок. Из воспоминаний участников той встречи можно сделать вывод, что разговор получился очень трудным.

Присутствовавший на «совещании» поэт Кирилл Ковальджи записал в тот же вечер в своем дневнике: «1996. 25 января… Филатов, лицо усталое, измученное… Сатаров, собранный, весь на изготовке, энергично и лукаво защищает президента»[215].

Выступили писатель Лев Разгон, публицист Николай Шмелев и другие. Пришла очередь Левитанского…

К. Ковальджи: «Вначале Юра Левитанский задал вопрос Сатарову, верней, попросил объяснения: что означает этот поворот президента, какую линию он выбрал. Мы не знаем, как к нему относиться, пока не поймем…»[216]

Вместо ответа на прямой и понятный вопрос Сатаров «перешел в наступление» (по записи К. Ковальджи): «Когда после октябрьских дней 93-го года враги Ельцина кричали о тысяче погибших, кто из демократической интеллигенции разоблачал эту ложь? Никто. Что до Чечни, то это эволюционная болезнь сепаратизма. Посмотрите на Англию с Северной Ирландией, на Испанию с басками, на Турцию с курдами… Вы шумите о бездарной операции в Первомайском, а наступающие потеряли всего 26 человек…»[217]

И тут публицист Андрей Нуйкин фактически выступил с оправданием чеченской войны (по свидетельству К. Ковальджи): «Если мы уйдем, тут же наше место займет Турция, а за ней пойдет на нас весь исламский фундаментализм»[218].

Левитанский не выдержал и снова взял слово…

Поэтесса Татьяна Кузовлева: «В Овальном зале после двухчасовых разговоров стало неимоверно душно. Юрий Левитанский говорил очень взволнованно, временами сбивчиво. Говорил о Чечне, о гибели там сотен и сотен детей, о необходимости немедленно прекратить эту постыдную войну. Очень волновался»[219].

Кирилл Ковальджи: «Вскорости разговор, в общем, довольно бесцельный, был завершен, стали расходиться»[220].

Т. Кузовлева: «Когда закончилась встреча, я протолкнулась к нему (Ю.Д. Левитанскому – Л.Г.) сквозь выходивших из зала людей. – Таня, я задыхаюсь…»[221]

Она вывела его в коридор и усадила на стул. Поэт Владимир Савельев, муж Татьяны Кузовлевой, отправился искать медпункт. Левитанский задыхался все сильнее. Наконец, появилась медсестра, сделала укол эуфилина от астмы и ушла. Но у Левитанского не было астмы, у него перестало работать сердце. Ему стало еще хуже. Владимир Савельев и Леонид Жуховицкий побежали к телефону-автомату вызывать «скорую помощь». Врачи «скорой» уложили больного на пол. Он лежал неподвижно. Мощный электрический разряд не помог. К этому времени мэрия опустела. Кузовлева видела, как мимо пронесли на носилках накрытое простыней тело Левитанского. Все было кончено.

Татьяна Витальевна позвонила Ирине Машковской и сначала сказала: «Юре стало плохо». Ирина спросила: «Он жив?», но сильно взволнованная Кузовлева не нашла в себе сил ответить на этот вопрос. И лишь минут через пятнадцать перезвонила и сообщила ужасное известие. Личные вещи и документы Ю. Левитанского поздно вечером привезли Т. Кузовлева, В. Савельев и Л. Жуховицкий. Илья Колеров, в дороге узнавший о внезапной кончине поэта из информации радио «Эхо Москвы», тоже сразу же приехал к Ирине со словами сочувствия и предложением помощи. Так окончился этот страшный день.

После смерти Ю.Д. Левитанского в кулуарах «литературной тусовки» пошли разговоры о неких революционных устремлениях поэта и чуть ли не о его серьезных политических амбициях. По словам Г.И. Медведевой, «у отдельных буйных словоплетов Юра превратился чуть ли не в кулачного бойца, который спит и видит баррикады». Конечно, в реальности ничего подобного за ним не наблюдалось… «Но мечты, мечты были!»[222]

Галина Ивановна права: мечты. И даже мысли вслух.

Поэтесса Олеся Николаева:

«…Было у него и желание героической готовности – встать однажды на защиту своих ценностей, за которые не жалко, может, даже жизнь положить. И в конце жизни, я очень хорошо помню, когда началась перестройка, его как-то стилистически мутило, он, кажется, даже решился на битву, на жертву. […] Он даже сам стал образовывать свою собственную партию… Это было очень трогательно и забавно, и я ни в коей мере не с каким-то там высокомерием об этом говорю. Просто он выглядел как некий литературный герой, ранимый, впечатлительный и романтичный… Эту партию должны были возглавлять Юрий Давидович Левитанский, пародист Александр Иванов и поэтесса Римма Казакова. Потом я помню, что, тоже в ранние 90-е, он очень заинтересовался протестной политикой Новодворской, ему хотелось какой-то деятельности, он и к этому относился как романтик. И вот он с ней познакомился, стал у нее узнавать какие-то тайные явки, пароли, правила конспирации…»[223]

Валерия Новодворская рассказывала, что Левитанский и в самом деле полагал, что в России есть демократическое подполье!

Политик, публицист Валерия Новодворская:

«Юрию Давидовичу Левитанскому была суждена куда более долгая и счастливая жизнь. Он был поэтом другого рода, Фаустом, аналитиком; мир, даже советский, не мог его достать. Он о нем и не писал. Он просто ходил сквозь стены, парады, вопли, знамена, идеологию. […] Он твердо знал одно: поэт не должен клеиться к власти. Он, что в России нечасто случается, был очень европейским поэтом: умным, тонким, печальным, глубоким, без пафоса. Германия, Балтия постоянно присутствуют в его стихах. Где-то его можно назвать русским Рильке. Он был мудрым и усталым с младых ногтей. В бригантины не верил, но боцманом служил, фигурально выражаясь…»[224]

* * *

Я всегда с удивлением слушаю и читаю рассказы о Левитанском Ефима Бершина, замечательного поэта, человека, хорошо знавшего Юрия Давидовича. Ему нередко вторят и некоторые другие мемуаристы, в прошлом знакомые с поэтом и даже дружившие с ним.

«Он и впрямь был ребенком, – пишет Бершин. – Иногда смешным, иногда капризным, часто жалующимся на все на свете. Канючил, бывало, совсем как маленький. В ноябре 1995-го мы дней десять жили в Бат-Яме, на берегу моря. Отправляемся гулять. Левитанский бредет и все время оглядывается по сторонам. Потом начинает канючить:

– Вам хорошо, вы молодой.

– Ну и что?

– А то, что кругом девушки красивые.

Приходим на берег, сажаю его в кафе у самой воды, покупаю чаю, соку, а сам, естественно, прыгаю в море. Возвращаюсь – на лице его почти смертельная обида:

– Вам хорошо, вы молодой, вы купаетесь в море. А мне уже не разрешают.

Чертыхаюсь про себя и даю зарок в его присутствии не плавать и не глазеть по сторонам»[225].

Да что там говорить – мемуарный очерк поэта Михаила Поздняева в «Литературном обозрении» (№ 6, 1997) озаглавлен просто: «Старый ребенок»!

Не знаю уж почему, но никакой особенной детскости я за ним не замечал, и ничего подобного тому, о чем пишет Е. Бершин, от него не слышал. Ну, то есть как – не слышал? Всякое бывало. Но столько же, примерно, сколько и от других окружающих нас пожилых людей. Может быть, с разными людьми он вел себя по-разному? По причинам, известным только ему одному… А тем более, в разных ситуациях…

«Когда-нибудь после меня»

С осени 1992 года время от времени я записывал на диктофон беседы с Юрием Левитанским. В ходе наших разговоров, а также во время многочисленных интервью девяностых годов он сформулировал свои взгляды по некоторым вопросам культурного и исторического развития общества, которые сегодня с полным правом можно считать его Завещанием.

Начало грядущих начал

Время, наступившее в России после 1995 года, Юрий Левитанский считал принципиально новой эпохой отечественной истории. Масштабы происшедших изменений он полагал под стать геологическим, случающимся в общественном сознании, может быть, один раз в тысячу лет. Так называемый переходный период, в исходной точке которого нас угораздило очутиться, начался отнюдь не вчера, и не с апрельского пленума ЦК КПСС 85-го, а гораздо раньше, еще в период «хрущевской оттепели», а возможно, и сразу после смерти Сталина. Даже революция 1917 года, по его мнению, имела куда меньше фундаментальных исторических последствий, чем нынешний качественный скачок общественного развития.

Переходный период, как он полагал, не окончится ни сегодня, ни завтра, и даже ни через десять лет. Современникам трудно понять эту простую истину, потому что мы привыкли измерять историю масштабами нашей крошечной жизни, – история, в свою очередь, меряет столетиями, и для ее неодолимой поступи абсолютно безразлично, что станется с каждым из нас.

Историческое развитие общества вообще протекает крайне медленно, а человеческая личность особенно консервативна и практически не способна к переменам; чтобы вчерашние люди вдруг ни с того ни с сего стали иными – такого не бывает. Перемены в обществе происходят только путем смены поколений. Так, старшее, военное, поколение несмотря ни на что продолжает жить в прежней эпохе, в массе своей почитая «товарища Сталина» живым богом. И дело здесь вовсе не в политическом или административном управлении – ни один политик или экономист, даже самый выдающийся, все равно ничего не смог бы изменить. Путь один, и притом очень долгий: естественная смена поколений.

На извечный российский вопрос «кто виноват?», сформулированный еще в середине XIX столетия, Юрий Левитанский всегда отвечал вполне определенно: «Когда говорят, что кто-то виноват: Хрущев, Горбачев, Гайдар, Ельцин, я думаю – а почему они, а не мы? Какие мы – такие и они. В этой стране не может быть президентом ни Сахаров, ни Сергей Ковалев. На кого ж обижаться? На себя. Станем мы другими – будет другой и власть… Плохо, конечно, что власть наша – жулики и уголовники, но, видимо, другой-то мы не заслуживаем»[226].

Шанс повернуть к цивилизованному обществу бывал у России и прежде, говорил Левитанский, но до сих пор она так и не смогла воспользоваться этим шансом – всякий раз что-то мешало. Но сейчас у нас просто нет другого выхода – новых потрясений народ не выдержит, да и мировое сообщество больше не позволит вновь вернуться к фашизму и коммунизму.

Временного же отступления назад исключить нельзя, наоборот, оно более чем вероятно. Попытки реванша уже предпринимались и наверняка будут еще (так и случилось в августе 1991-го и в октябре 1993-го). На какой-то исторический миг реакция может победить, но даже и это для истории несущественно. К нашим бедам она безразлична.

В процессе становления любого общества бывал «переходный период», который мы переживаем сегодня в России, и всегда это самое трудное время для любого народа. Не подлежит ни малейшему сомнению, что у нас он будет еще более труден и мучителен, чем где бы то ни было, как в силу многовековых самодержавных и тоталитарных традиций страны, так и в силу пагубных последствий большевистского правления.

Беда нынешнего российского общества (не уставал повторять Левитанский) в том, что оно еще долго обречено оставаться большевистским. Он утверждал: мало-мальски нормальная жизнь наступит в России очень нескоро; пройдут многие десятилетия, прежде чем страна превратится в демократическое государство европейского типа.

Концепцию исторического процесса, которую проповедовал Юрий Левитанский в последние годы жизни, он сам считал «реалистической». Он настаивал на этом определении, противопоставляя как «оптимистической», так и «пессимистической» точкам зрения на развитие общества, считая и ту, и другую абсолютно бессмысленными и не приложимыми к нынешней ситуации.

Он уверял, что его совершенно не интересует и не волнует, что будет происходить в России не только в ближайшие годы, но даже и через десять лет. Большинство людей, говорил он, не желает знать, что случится через тридцать лет, а по существу это и есть самое интересное. Ход исторического процесса, по его мнению, вовсе не зависит от президентов, движений и партий. Они могут всего лишь замедлить его или, наоборот, ускорить. Но остановить – никогда. Все человечество, все животные и даже растения – англичане, русские, калмыки, евреи, тигры, муравьи, деревья и травы – все живое на земле неодолимо взбирается куда-то вверх. Прежде, в советских учебниках, это называлось эволюцией, но независимо от того, как назвать этот процесс, он происходит в действительности, пусть мы даже не знаем его первоисточника. Все сущее взбирается по лестнице: сегодня одни оказываются ступенькой выше, другие – ступенькой ниже, третьи и четвертые расположились рядом, но через какое-то время картина может существенно измениться. Конечной финальной точки движения не знает никто, но общее направление в принципе понятно, ибо оно предопределено.

Если исходить из этой версии исторического развития, то всякие теории об «особом русском пути» представляются особенно бессмысленными: никакого «особого русского пути» не существует, как и пути бельгийского, марокканского или эскимосского. Разговоры о том, что существует какой-то «монгольский путь», когда можно, минуя что-то, прийти куда-то, оказались совершенно несостоятельными. Как выяснилось – ничего нельзя миновать. Путь общий – у всех.

Поэтому расхожие слова «народ, давший миру Толстого и Достоевского» Левитанский считал абсурдными (как, впрочем, «народ, давший Золя и Бальзака»). Он был убежден, что это не народ дает – это дает Бог, или природа (между этими «понятиями» он долгие годы предпочитал ставить знак равенства). Как, в самом деле, объяснить, что в провинциальном Таганроге такого-то числа, месяца и года в обыкновенной семье рождается мальчик, который стал А.П. Чеховым? Почему? Никакой зависимости между этим событием и различными явлениями социального и этнографического спектров он не находил. Значит (напрашивается вывод), дело здесь вовсе не в народе, а в каких-то иных, более глобальных факторах.

Вообще понятие «великий народ», тоже ставшее ныне расхожим, всегда вызывало его недоумение… А англичане разве не великий народ? А голландцы? Так какой же народ следует считать великим, а какой – нет? Тот, у которого обширная территория и огромные арсеналы оружия? Или тот, что давно уже живет в материальном достатке, в обстановке политической и экономической свободы?

«Тютчев говорил: какой парадокс, огромная страна – и народ-младенец… – любил цитировать Ю. Левитанский, прекрасно понимая, что исторический возраст народа – просто факт его “биографии”, в котором ничьей вины нет, – но даже Солженицын, при всем моем к нему почтении, вдруг публикует очерк с абсурдной исторической концепцией: есть некий великий народ и во все века ему не везет то с тем правителем, то с этим. Давно уже пора решать кардинальный вопрос: кто мы? Не Сталин, а мы? Кто-то не хочет этого понять, кто-то не может, кто-то – стесняется. Но мы обязательно придем к пониманию хода вещей и построению гуманистического общества; грустно, что это будет нескоро, когда-нибудь, уже без меня. Я чувствую себя так, словно задержался в какой-то другой эпохе… на небольшой срок. Исторически, повторяю, все идет так, как должно быть. Хотя обидно: жизнь такая долгая, а проходит так быстро»[227].

Я видел вселенское зло,

Я всякого видел немало.

И гнуло меня, и ломало,

И все-таки мне повезло.

Мне дружбу дарили друзья,

И женщины нежно любили.

Меня на войне не убили,

Мне даже и тут повезло.

Еще повезло мне, что вот

Я дожил до вашей эпохи,

Где вовсе дела мои плохи

И зыбок мой завтрашний день.

И все же я счастлив, что смог,

Что дожил до этого мига,

До этого мощного сдвига

Тяжелых подземных пород.

Я видел начало конца,

И тут меня Бог не обидел,

Я был очевидцем, я видел

Начало грядущих начал.

Я дожил, мне так повезло,

Я видел и знаю наверно —

История движется верно,

Лишь мерки ее не про нас.

И все ж до последнего дня

Во мне это чувство пребудет —

Я был там, я знаю, что будет

Когда-нибудь после меня.

(Меж двух небес, 1996)

Поэзия должна быть свободной

Последствия «переходного периода», о котором постоянно говорил Юрий Левитанский, распространяются, по его мнению, не только на социальные процессы современного российского общества, но и в не меньшей мере на его культурное состояние, в особенности, на литературу.

Обратная сторона свободы творчества предстала вдруг самым неожиданным образом: оказалось, что при наличии достаточных финансовых возможностей напечатать можно все что угодно… А поскольку деньги и талант совпадают редко, то возникли целые завалы бездарной литературы. Но и это печальное обстоятельство он трагедией не считал: если сегодня книжный рынок забит детективами, порнографией, просто бездарными стихами и прозой – то, значит, через все это надо пройти.

На то и «переходный период»… Неуверенность большинства общества в своем будущем, социальная и политическая нестабильность вызывают к жизни разные «шаманские страсти»: колдунов, предсказателей, целителей, экстрасенсов и прочих «кашпировских» и «чумаков». Для поэзии особенно характерно появление огромного количества шарлатанов: пышный расцвет «формалистических» течений – постмодернизма, метафоризма и даже какого-то метаметафоризма, а также так называемых неорганических направлений – например, постобэриутов.

Ю. Левитанский никогда не верил в серьезность каких бы то ни было течений, направлений и группировок. В лучшем случае он видел здесь лишь повторение каких-то всем давно известных «сценариев», да к тому же на гораздо более низком уровне. И тем не менее нынешним любителям поэзии волей-неволей приходится взаимодействовать с очень молодыми и очень энергичными людьми, обладающими желанием и средствами печатать книги, издавать сборники, устраивать поэтические вечера и «болтаться на Западе». Вообще «западные специалисты», по его мнению, не очень искушены и не очень хорошо информированы о текущем литературном процессе в России – имена А. Тарковского, Д. Самойлова, В. Соколова, самых значительных поэтов последней четверти века, говорят им немного. Кое-кого их этих стихотворцев уже нет в живых, но даже те, что работают по сей день достаточно активно, не имеют ни времени, ни здоровья, ни желания, ни средств толкаться на модных тусовках.

Вся история как русской, так и мировой поэзии свидетельствует о том, что уже вскоре после появления всех многочисленных «течений» от них не остается ровным счетом ничего, «группы» и «содружества» превращаются в дым.

Что бы там ни говорили нынешние эстеты, но «дыр-бул-щыл» (Левитанский очень любит этот пример) навсегда останется личным делом того человека, кто это написал, и тех пяти-шести человек, кто это намерен читать… А вот строчка Мандельштама «Я трамвайная вишенка страшной поры, не знаю, зачем я живу…» – вот это и есть поэзия. Левитанский повторял эти строки в каждом разговоре, буквально упиваясь ими.

К понятию (да и термину) «поэтическое поколение» Ю. Левитанский испытывал доверие никак не большее, чем к пресловутым «течениям». Вот и среди поэтов «военного поколения» легко обнаружить стихотворцев самых разных уровней мастерства и таланта. Даже «тематические совпадения» далеко не всегда очевидны: есть немало поэтов, как он выражался, «раз и навсегда чокнутых военной темой», а есть и такие, как он сам, которые о войне пишут мало и неохотно.

Впрочем, Левитанский не отрицал вовсе того огромного влияния, какое оказало военное прошлое на его сверстников, хотя с войны вернулось немало достаточно посредственных и даже просто бездарных литераторов с выдающейся боевой судьбой. В то же время нельзя отрицать, что «война – это сгусток нескольких жизней сразу, и даже более того – и жизни, и смерти одновременно». Несколько лет войны дают человеку такой колоссальный опыт, какой порой нельзя приобрести за целую долгую жизнь. Однако талантливая поэзия – это все-таки предопределение свыше.

Стремление обобщать, объединять поэтов в «течения», «поколения» и «обоймы», по словам Левитанского, пришло из времен сталинского «Краткого курса»[228], в котором были сформулированы основы «социалистического реализма». На самом деле задача литературоведения заключается не в том, чтобы «объединять и обобщать», а наоборот, показать, чем один поэт отличается от другого.

«Я пытаюсь объяснить студентам Литературного института, где преподаю, – говорил Ю. Левитанский, – мальчикам и девочкам, привыкшим стоять в затылок и не решающимся сделать шаг в сторону, что настоящее искусство начинается именно с этого шага, – когда ты становишься не похожим на других…»

Ю. Левитанский не любил слова «элитарный»: оно казалось ему каким-то нелепым… Но он понимал, что миф про самый читающий в мире народ должен уйти в небытие. Настоящую литературу не станут читать многие, а поэзия – вообще для избранных. Их всегда будет меньше, чем, скажем, болельщиков футбола.

«Литература, и в частности поэзия, должна быть свободной (в идеале она всегда свободна) от политики, от идеологии, от конъюнктуры. Но поэзия не может быть свободной… от самой себя! Поэзия не может быть свободной от мира человеческой души – наших страданий, горестей, страстей, любви… От всего этого поэзия свободной быть не может – иначе для меня это уже не поэзия»[229].

Это Осип Эмильич шепнул мне во сне,

а услышалось – глас наяву.

– Я трамвайная вишенка, – он мне сказал,

прозревая воочью иные миры, —

я трамвайная вишенка страшной поры

и не знаю, зачем я живу.

Это Осип Эмильич шепнул мне во сне,

но слова эти так и остались во мне,

будто я, будто я, а не он,

будто сам я сказал о себе и о нем —

мы трамвайные вишенки страшных времен

и не знаем, зачем мы живем.

Гумилевский трамвай шел над темной рекой,

заблудившийся в красном дыму,

и Цветаева белой прозрачной рукой

вслед прощально махнула ему.

И Ахматова вдоль царскосельских колонн

проплыла, повторяя, как древний канон,

на высоком наречье своем:

– Мы трамвайные вишенки страшных времен.

Мы не знаем, зачем мы живем.

О российская муза, наш гордый Парнас,

тень решеток издревле на вас

и на каждой нелживой строке.

А трамвайные вишенки русских стихов,

как бубенчики в поле, под свист ямщиков,

посреди бесконечных российских снегов

все звенят и звенят вдалеке.

(Меж двух небес, 1996)

Между Временем и Бытием Взгляд из XXI века

Писатель Лев Разгон рассказывал, что однажды, увидев расстроенного и мрачного Левитанского, спросил у него: «Юра, что тебя печалит?» Тот совершенно серьезно ответил: «Несовершенство мира…»

Поэт часто повторял, что жизнь человека трагична от начала и до конца, поскольку люди, едва появившись на свет, обречены на неизбежное увядание, а потом и умирание.

Конечно, эти идеи Левитанского не были слишком оригинальны: всякий человек в тот или иной период своей жизни задумывался о бренности существования и прочих малоприятных реалиях бытия. Но Левитанский сделал эти мысли едва ли не главными в своем творчестве. Борьба с несовершенством мира, с уходящим куда-то и почему-то обратно не возвращающимся Временем стала центральной темой его поэзии зрелой поры. За двадцать лет, с 1970 по 1991 год, Левитанский опубликовал четыре книги стихов, каждая из которых представляет некий этап во взаимоотношениях поэта со Временем как одной из фундаментальных характеристик нашего мира. Разгадка феномена взаимосвязи мгновения и вечности на долгие годы становится основой его мироощущения.

Вообще, «книга стихов» была главной поэтической формой творческой работы мастера. Иногда его книги, связанные незыблемой авторской задачей, больше напоминали поэмы или стихотворные повести, поскольку, кроме сквозной идеи, обладали своей неповторимой историей и даже фабулой – определенной последовательностью событийного ряда.

В книге «Кинематограф» (1970), например, Время свернуто в замкнутый цикл повествования. Жизнь представлена в виде движущейся киноленты с хроникой событий от осени к лету, за которыми поэт то наблюдает со стороны, то сам «участвует в сюжете». Почему с осени? Может быть, потому что приближающийся к пятидесятилетнему юбилею Левитанский именно эту унылую пору оценивает в качестве своей ближайшей перспективы. С господином по имени Время он пока что на «ты»: в его представлении это «бесстрашный художник», «мастер», едва ли не коллега, бескомпромиссно расписывающий человека до «последней муки», «самого последнего штришочка». Тема смерти пока не табуирована, она является уже в самом начале книги в своем явном обличии – «пал», «умер», «выбыл»… В последующие годы Левитанский не позволял себе так лихо разбрасываться словами. Смерть пока воспринимается поэтом не столько как переход в некое иное качество, сколько просто как отсутствие признаков существования.

В «Кинематографе» отчетливо зазвучала тема бездомности, бесприютности:

…у меня все было впереди,

не было лишь квартиры,

комнаты,

угла,

крова.

И это, увы, не поэтическая метафора: такая ситуация и в реальности будет актуальной едва ли не до последних лет жизни. Не зря же Левитанский говорил, что вся его биография заключена в стихах; даже знаменитые сны из «Кинематографа», по его словам, снились ему на самом деле. Домом для него навсегда оставался весь мир.

В стихотворении «Взаимосвязи» поэт затрагивает такую важную для него тему, как «человек и космос», ставя свое земное бытие в зависимость от неведомых космических процессов. Конец – это обрыв дороги, как обрыв кинопленки. Причина пока ему не ясна: просто где-то в далеком созвездии «небесное распалось вещество». Игра в прятки со смертью становится непременным условием его творчества.

В книгу «Кинематограф» Левитанский включил одно из своих лучших произведений «Сон о дороге», где представил концепцию истории человечества как долгую чреду поколений, шествующих по единому для всех пути в бесконечность. В стихотворении зафиксирован роковой момент, когда и сам поэт присоединяется к общей процессии.

И тогда пошел я вслед за ними,

как в конце военного парада

с площади уходят музыканты,

завершая шествие его.

Правда, рядом с моделью «дороги» имеется и еще одна – «спирали». По Левитанскому, бесконечное поступательное движение всего человечества, а может быть, и вообще всего живого на свете, никак не противоречит закольцованности движения на малом временном отрезке – «нескончаемой спирали бесконечных кругов». А жизнь человеческая – это и есть то самое крошечное расстояние «от пункта А до пункта Б», на которое мы пришли откуда-то и вскоре куда-то уйдем…

В книге «День такой-то» (1976) представлено качественно иное Время. Оно спрессовано в стопку дней, часов, минут и движется не по кругу, не от осени к новой осени, не от возникновения к исчезновению, а по вектору «приход – уход» и даже «восход – закат». Ведь жизнь – это, в сущности, всего лишь один день, всего лишь «именной билет», «пропуск» «туда, где больше нет календарей, […] а все одно и то же время года». Это еще и «восхождение» в мир, «где почти не имеет значенья до или после, // и совсем не имеет значенья когда и где…»

Однако поэт не желал, не мог смириться с мыслью об уходе в полное забвение, не хотел поверить, что приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Он не воспринимал всерьез идею принципиально иного мира, в котором «душа» обитает отдельно от «тела», и что вообще-то нет никакой надобности соотносить грядущее бытие «души» с нынешним человеческим состоянием, именуемым жизнью.

Так рождается иная концепция Времени, которая включает возможность «неокончательного ухода» или «второй попытки»: «Мы уже были, но мы еще будем потом…» От прежней спирали остается мысль о бесконечной зеркальной повторяемости событийного ряда истории – «все это прежде когда-то случалось…» Ситуация «дежавю», кажется, становится навязчивой. Едва ли не через страницу поэт повторяет: «все это было, было, бывало…» Сущность поэтического творчества, таким образом, – это всего лишь «восстановление» или «воскрешение» стихов, которые жили когда-то в прошлом.

Время в системе координат, предложенной Левитанским в середине 1970-х годов, теряет вселенскую всеобщность; оно почти не существенно, поскольку важен только один прожитый день. В качестве зримой модели повторяемости времени, а стало быть, и человеческой жизни поэт предлагает песочные часы, которые некая Рука всякий раз переворачивает после того, как весь песок оказывается в нижнем конусе.

При этом Левитанскому чрезвычайно важно понять, что же представляют собой последние минуты здесь, «перед полетом в бездну, в пустоту», и первые минуты там, иными словами, момент перехода в небытие. Иногда «переход» носит характер фантастического путешествия в мире, где царствует «спокойное движение планет // по разобщенным эллипсам орбит». В другой раз это путешествие приобретает все признаки мифологического предания или даже народных сказок – загадочного путешествия «по черному руслу, по черной воде».

Следующее творение Левитанского – и в самом деле фантастическое путешествие по мифам позднего средневековья.

В книге «Письма Катерине, или Прогулка с Фаустом» (1981), посвященной дочерям, предпринята очередная попытка трансформировать Время, говоря поэтическим языком – «остановить мгновение». По сути дела факт нового рождения – это «передвинутые стрелки», «нарушение сроков», «разрушение привычных связей» и созидание новых; это и есть остановленное время, а точнее – время, беспредельно растянутое возникшей жизнью продолжательниц его рода.

Повторяемость существования, «спираль» веков обогащаются новым качеством, некой едва слышной оптимистической нотой – «так, а все-таки иначе» – «стремлением быть всегда самим собой!..» Самоценность жизни, по Левитанскому, в том и состоит, что, несомненно, оставаясь частью общего, человеческая личность все-таки как-то ухитряется сохранять свою оригинальность. Окрыленному убедительной победой природы поэту (как же, родились три дочери!) финал больше не кажется таким уж неизбежным, хотя на всякий случай, будучи человеком суеверным, он предпочитает именовать небытие по-немецки – «ich sterbe».

Итог книги не то чтобы оптимистический, но все же какой-то умиротворяющий, без «черных птиц» и «белых метелей». Кажется, в конце 70-х годов Левитанский и в самом деле серьезно полагал, что ему удалось преодолеть время, ну, не преодолеть, так обмануть: ему уже давно за пятьдесят, а у него родились дети – состоялось возрождение…

И, не чураясь фабулы вчерашней,

пока другая наново творится,

неповторимость этого мгновенья

в каком-то новом лике повторится.

Впрочем, это повторение в «новом лике» нисколько не отменяет затухающих колебаний импульса, растворения в бесконечности колец спирали, некоего последнего звука «нисходящей гаммы» «там, за чертой», иными словами, мифологических атрибутов его прежних книг.

…живешь на этом тесном пятачке,

в двух зеркалах бессчетно повторяясь,

и постепенно в них сходя на нет…

Следующая книга Левитанского «Белые стихи» (1991) вышла в свет ровно через десять лет. В обществе произошли фундаментальные изменения. Немало перемен произошло и в его личной жизни. Наконец ему улыбнулось простое семейное счастье: он полюбил и был любим. Правда, жизнь поэта в ту пору была отягощена полной бытовой неустроенностью и какой-то социальной растерянностью. Он был не из тех, кто умел менять сущность бытия на средства существования. (Один очень знаменитый прозаик советской поры как-то рассказывал, что прежде гонорара от книги ему хватало на пять лет полноценной жизни, а теперь – на два месяца убогой.) Впрочем, все эти «неурядицы» стали в те годы частью жизни подавляющего большинства наших сограждан.

В последние месяцы своей жизни Левитанский побывал в Израиле. Эта полуторанедельная поездка оставила в его сознании ощущение неких туманных перспектив в освоении новых пространственно-временных координат, которые, впрочем, так ощущениями и остались.

Несмотря на теплую израильскую погоду, зима оказалась необратимой.

«Белые стихи» Левитанского – не поэтическая форма, а формула существования во времени, это «зимняя книга» поэта. Да, конечно, после зимы обязательно последует весна, апрель, возрождение, но скорее всего, это все-таки будет уже там, за горизонтом понятных событий. Поэту еще нет и семидесяти. Но зачем-то ему загодя понадобилась эта страшноватая церемония прощания.

Я пока еще здесь, слава Богу,

но близится срок

собираться в дорогу…

Простимся до Судного Дня.

Все птицы мои улетели, —

говорит он своей любимой в стихотворении «Предзимье».

В «Новогоднем послании Арсению Александровичу Тарковскому» поэт обращается к собратьям по перу – уже ушедшим и еще живущим:

…И вот я завершил свой некий труд,

которым завершился некий круг, (помните про спираль! – Л.Г.) —

я кончил книгу и поставил точку…

Буквально через несколько страниц следует очередное послание – «Послание юным друзьям». Возможно, он имел в виду своих учеников:

Вот оглянусь назад – далека дорога.

Вот погляжу вперед – впереди немного.

И опять – из классической мифологии:

Старец Харон над темною той рекою

Ласково так помахивал мне рукою…

Диву даешься, с какой тщательностью он разрабатывает детали своего ухода, примеривая различные «погребальные» одежды – от греческой туники до скафандра космонавта. У Левитанского «прощание» становится новым поэтическим жанром, который поэт создает с беспрецедентным энтузиазмом и откровенностью.

Осталось все про все,

почти что ничего…

…немного помолчать,

присев перед дорогой.

. . . . . . . .

Спасибо всем за все.

Счастливо оставаться.

Это уже, кажется, обращение ко «всем» читателям.

Ну, а после несколько затянувшейся церемонии расставания остается только предугадать и «предописать» свой уход, что Левитанский и делает в самом конце книги. Но именно потому, что к такому концу нас готовили давно – лет двадцать, а то и больше – это великое поэтическое произведение, страшное в своей запредельной неминуемости, не оставляет впечатления тяжелой безысходности.

На зыбучий этот снег

осторожно ставлю ногу,

и помалу, понемногу

след теряется вдали.

В белый морок, в никуда

простираю молча руки —

до свиданья, мои други,

до свиданья,

до свида…

Неоконченное слово в конце книги – как гром среди ясного неба. Только так и могло окончиться затянувшееся прощание, чтобы не стать искусственно сконструированной церемонией похорон классика. Так и случилось через несколько лет: Левитанский шагнул в небытие, как и предупреждал заранее. Просто ушел из дома и не вернулся…

Не раз Юрий Левитанский говорил, что благодарен судьбе за то, что она позволила ему дожить до начала будущего времени, увидеть «начало грядущих начал», которое, как он верил, последует за крушением тоталитаризма в России, – не сейчас, не «завтра», когда-нибудь.

Поэт как минимум дважды обманул «бренную» судьбу. Он, «уже там стоявший одной ногою», уцелел во время войны… А сегодня, уже в следующем веке, продолжает жить с нами в своих стихах.

VII. Последний возраст

В 90-е годы Юрия Левитанского все чаще стали посещать журналисты, а то и приглашать в редакции для «встреч с коллективом». Активность прессы возросла в 1995 году, когда в жизни поэта произошли два знаменательных события: во-первых, он получил Государственную премию России по литературе за книгу «Белые стихи», а во-вторых, – и это касалось уже не только Левитанского – страна отмечала 50-летие Победы в Великой Отечественной войне. Естественно, поэт, лауреат и ветеран, неожиданно оказался одной из важных медиаперсон: интервью с ним появлялись одно за другим[230].

«Много соображений вбивалось в интервью, бывших, пожалуй, основной формой Юриного общения с читателем в последние годы, – вспоминала вдова поэта Д. Самойлова Галина Медведева. – Мне было жалко этого расточения на однодневный газетный жанр. Надо бы их собрать теперь. Известная повторяемость мыслей – признак выношенности, итоговости или приближения к ней»[231].

Ниже представлены ключевые фрагменты некоторых интервью тех лет, иллюстрирующие систему взглядов поэта в последний период его жизни.

Вначале

Жизнь случилась, сбылась…

Грех мне жаловаться на что бы то ни было: уже повезло, что жив остался, что смог заниматься делом, которое люблю, и в общем достичь чего-то. Многих из моих друзей уже нет, а я – живу, разве ж это не счастье? Это правильно, что уныние самым большим христианским грехом считается. Хотя, конечно, жизнь послевоенная была очень трудной. Вернулся с войны в никуда. Родители были босые, голые, голодные… У меня у самого ничего не было, а приходилось и их тянуть. Всю жизнь я снимал бесконечные углы, всю жизнь думал о том, как заработать на кусок хлеба. Но, слава Богу, ни на кого не доносил, ни в каких собраниях, где надо было клеветать на друзей, не участвовал. Всего, что достиг – достиг сам, чего не достиг – сам виноват. Никогда, ни за один свой поступок мне в жизни стыдно не было. Жизнь случилась, сбылась, главное: удалось не сломаться. От политики держался и нынче держусь в стороне: не потому, что возраст не позволяет – не позволяют убеждения.

«Собеседник»

Первая любовь

Я влюбился во втором классе в учительницу Евгению Петровну, по моему разумению, изумительную красавицу лет двадцати. Я мальчишка был симпатичный. Евгения, бывало, подойдет ко мне и вдруг поцелует. Отчего я просто обезумел. Доставал какие-то фотографии женщин, похожих на нее.

«МК»

Красивая легенда

…Уже в девятом классе твердо знал, что буду поступать в ИФЛИ. Я приехал из Сталино, теперь Донецк, в Москву и, к счастью, оказался среди первокурсников. Институт философии, литературы и истории – это очень красивая легенда, в которой нет места выдумкам. Это правда, что Ушаков открывал нам курс филологии, Радциг – античную литературу, Тимофеев – теорию литературы. Это правда, что с Семеном Гудзенко мы были, как братья, вместе потом ушли на фронт.

«Утро России»

Фронтовое поколение

Поэты-ифлийцы были странной когортой, объединенной известными принципами. Мы, младшая веточка, поступали в Институт философии, литературы, искусства, когда Твардовский его заканчивал. Там учились такие поэты, как Павел Коган, погибший первым, Сергей Наровчатов, Давид Самойлов, Семен Гудзенко… Никого уже нет в живых. Я последний, и мне от этого как-то тревожно и боязно.

…Наше поколение называют фронтовым: третьекурсники-ифлийцы, которых в армию тогда не брали, почти все ушли добровольцами на войну. Я был самым младшим, у меня даже кличка была Малец. Мы уходили воевать, строем пели антифашистские песни, уверенные, что немецкий рабочий класс, как нас учили, протянет братскую руку, и осенью мы с победой вернемся домой.

«Известия»

Война

Солдатская дорога

Путь мой, что ж, вполне обыкновенный, достаточно по тем временам типичный. Ушел на войну добровольцем, как и большинство студентов легендарного ИФЛИ (кроме, кстати, наших комсомольских вожаков во главе с секретарем комитета, тем самым «Шуриком» Шелепиным), был красноармейцем, пулеметчиком (вместе с моим другом Семеном Гудзенко, он – первый номер, я – второй), командиром стрелкового отделенья, окончил войну лейтенантом, до генеральского званья так и не дослужившись.

За четыре года прошел я от Москвы до Праги… Меж ними – северо-западные болота, Курская дуга, Днепр, Украина, Молдавия и Бессарабия, Румыния, Венгрия, Чехословакия.

«ЛГ»

Память сердца и память рассудка

Самое главное – люди воевавшие почти все были молоды, даже юны, поэтому самое светлое чувство – это ностальгическая память о юности, о молодости, и этим окрашены все прочие воспоминания. Сколь ни страшна, сколь ни жестока война, а все же она тоже – часть прожитой жизни, и самый тяжелый бой, и самый трудный марш – все равно это кончается, даже раны и те заживают, и происходит жизнь – ибо всю жизнь – с полевыми романами, с пирушками, с любовью счастливой и несчастной – молодость одна, молодость неповторима и прекрасна; и происходит этакая «аберрация зрения», позволяющая человеку, прошедшему войну, видеть в ореоле сиянья молодости прекрасным и все остальное, что происходило в те годы и вовсе прекрасным не было. И я не могу не тосковать по той своей молодости; и над бесконечной чередою лиц и пейзажей на тех бесконечных дорогах парит, как венец и вершина, та весна 45-го – солнце, и вся жизнь еще впереди. Но рядом с памятью сердца – память рассудка, горчайшее чувство скорби о бесчисленных павших, о множестве тех, чья гибель даже и не была неизбежна, о тех миллионах «с лишним» – с этим позорным «лишним», выдающим нас с головой.

А на весенних московских улицах бывшие мои однополчане в ожидании своего последнего большого праздника – полунищие седые люди, мужчины и женщины с орденскими планками на груди…

«ЛГ»

Бремя памяти

[ «Воспоминанья» из книги «Кинематограф»] подлинны абсолютно, до мельчайших деталей, хотя все это ныне воспринимается мною самим как бы отстраненно, как бы отдельно от меня – я ли это лежу на красном подмосковном снегу, на том песчаном берегу днепровском, я ли это; и когда читаю в книге у бывшего моего однополчанина военврача Ильи Давыдова фразу вроде этой: «вон бегут с пулеметом Гудзенко и Левитанский» – это тоже как бы уже не обо мне, – все же это я, я там лежу, я там бреду в грязи по колено по украинским, молдавским степям…

Конец войны для меня – майская сирень Братиславы и Праги, бесконечные колонны капитулировавших немцев, без охраны шагающих «в плен», согласно указателям по обеим сторонам дороги. В чешском городе Влашим, недалеко от Праги, где мы тогда стояли, вечером бредущие мимо немцы порою подходили к нам не без опаски, обращались с просьбой дать закурить, в чем мы им, как правило, не отказывали, а одному офицеру, шагавшему, как и многие из них, босиком (по причинам, я думаю, понятным), я вынес и отдал уцелевшую у меня чудом запасную пару ботинок…

Ненависти ни к кому, в том числе и к немцам, с которыми воевал, испытывать я не мог, не умел – «науку ненависти», которой нас обучали, постигнуть мне не было дано.

«ЛГ»

Полк, запевай!

Память хранит, как тайное книгохранилище, огромное количество воспоминаний тех лет. B каждом прожитом тогда дне или ночи можно, наверное, найти нечто такое, что достойно в памяти храниться. Я мог бы выделить сейчас одно воспоминанье, не только отчетливо острое, пугающе горькое, но добавляющее что-то и для понимания происходившего с нами тогда, и, в какой-то мере, для понимания происходящего с нами сегодня.

Это воспоминанье я мог бы, пожалуй, назвать «Полк, запевай!» В сорок втором году на Северо-Западном фронте мне пришлось присутствовать при расстреле солдата, пытавшегося покинуть передовую. Это был мальчишка узбек (из них тогда шло к нам значительное пополненье), крестьянский паренек, по-русски почти не понимавший. Он бежал от страха, от ужаса, обуявшего его почти детскую душу в невыносимых для него условиях фронта; но был, конечно, задержан солдатами заградотряда и судим трибуналом. Его расстреливали на лесной поляне перед строем полка. Расстреливали несколько автоматчиков разных национальностей (что должно было олицетворять собою дружбу народов), в том числе и два узбека.

Я не буду описывать это в подробностях, для меня важен сейчас особо финал этого воспоминанья. Когда дело было закончено и убитого наскоро засыпали землей, раздалась команда: «Полк, правое плечо вперед, шагом марш, запевай!» – и полк двинулся, пошел, словно бы ничего и не было, и долго еще звенело в воздухе «Белоруссия родная, Украина дорогая…» – строевая песня, удобная для шагания в ногу.

«ЛГ»

Эпоха поздних прозрений

Многое в моей жизни происходило позже, чем хотелось бы, чем должно бы быть. Хотя, в общем-то, случилось это не только со мной, но и с целым поколеньем, или даже двумя поколеньями нашей страны. Вообще эпоху после смерти Сталина я так и назвал бы – эпоха поздних прозрений… Каждому человеку в течение жизни дано пройти ту или иную эволюцию, и чем дольше жизнь и чем ярче личность, тем эта эволюция значительнее. С годами один лишь глупец не изменяется – так считал Пушкин (проблема эволюции художника – проблема для меня одна из самых интересных и важных, но это уже тема другая).

…В эпохи, подобные нашей, процесс эволюций личностных намного стремительней, значительней и резче. Скажем, когда я, мальчишка, в декабре сорок первого лежал со своей винтовкой на том снегу неподалеку уже от Химок, было в душе моей, исполненной чувств высоких и патриотических в высшей мере, было местечко и для смятенья, для страха. И только. Но позднее это вспоминалось уже иначе – не по фильмам, которые мы смотрели перед войной, не по песням, которые мы распевали.

…Зимой сорок второго года наш Северо-Западный фронт стоял в обороне. Окруженная нами 16-я немецкая армия держала четыре армии наших (в том числе и мою 53-ю), сдерживала их, сковывала, через узкий перешеек получая все ей необходимое для ведения этой спланированной заранее операции. И наше командование положило там не одну дивизию, в частности и хорошо экипированные и вооруженные дивизии сибиряков, тщетно и бессмысленно бросая их на сильно укрепленные позиции немцев.

И на исходе зимы однажды в час предрассветный было обнаружено, что противника перед нами нет – немцы попросту ушли, выполнив поставленную перед ними задачу. А вскоре – приказ Верховного Главнокомандующего – «Ликвидация Демянского плацдарма», впечатляющие цифры немецких потерь, марши, салюты, награды…

Ну, полководцы – это особая тема, для осмысленья той войны важная чрезвычайно. Умных, талантливых, опытных в первый период войны почти что и не было – тех, что были опытнее и умнее, успел товарищ Сталин пересажать, уничтожить. Прославленный маршал Жуков был не больно уж щепетилен в расчетах, каким количеством жизней солдатских оплатить свою славу. А чехарда с верховными – это уж цирк, да и только. Великого полководца Сталина сменяет великий полководец Хрущев; этого великого сменяет столь же великий, и даже более, Брежнев с Малою своею землей; даже и Черненко, всю войну возглавлявший не больно уж близкий к фронту край Красноярский, – и тот, оказывалось, чуть ли не решил исход войны и победы…

Да, полководцы наши были, по преимуществу, жестокосердными людьми, которые не жалели человека, солдата – плевать им на него было, как и сегодня плевать. Потому-то, как я говорил, я боюсь этих праздников наступающих, всего этого ликования – ведь власти его искусственно раздувают, потому что этим как бы поддерживается и нынешняя акция в Чечне…

«ЛГ»

Наше поколение не знало страха

У нас нет прозы, которая бы объяснила, что с нами со всеми тогда происходило… Межиров однажды говорил мне, что перед войной его отец, видимо, все понимавший, решился что-то объяснять сыну, но, воспитанный советской школой, сын смотрел на отца как на выжившего из ума старика.

Сейчас говорят, в стране была атмосфера страха. Но какое поколение знало страх? Наше – нет, не знало страха, мы шли на фронт с песней: «Заводы, вставайте! Шеренги смыкайте!» Никакого страха не было.

«Известия»

«Ну что с того, что я там был»

Я не люблю говорить о войне, ухожу от расспросов о тяжелом ранении. История, в самом деле, – отказ от бесконечных табу. Чем дальше уходило от нас военное время, тем больше я видел несовпадений жизни и установок официоза. Я решительно пересмотрел свое отношение к войне… А ведь испытывал больше чувства вины, чем счастья, поскольку странам Восточной Европы принес, по сути, не свободу: «Ну что с того, что я там был…» – первый своеобразный итог моих размышлений. Впрочем, можно понять и других.

«Утро России»

…Война ведь слилась с молодостью, романами, влюбленностями, надеждами… И потом вообще человек так устроен, что вспоминает чаще не плохое, а хорошее. Вот и я ведь не вспоминаю, как мерз на снегу, а вспоминаю про то, как спирт пили и какая была блондинка медсестра.

«Собеседник»

Я вполне допускаю, что в жизни фронтовиков уже после 1945 года не было более ярких переживаний, чем военные события. Мне, к примеру, пришлось повоевать еще в Маньчжурии, демобилизовался я только в 1947 году.

«Утро России»

Мы были свидетелями явления, о котором долго не позволяли себе размышлять, только в последние годы, припоминая былое, стали задаваться вопросом: почему все-таки тогда не пошли на фронт секретарь институтского комитета комсомола Александр Шелепин, комсорг нашей группы Зоя Туманова, некоторые другие комсомольские вожаки. Известно, как затем они быстро поднимались, обретая власть над миллионами.

Но я вспоминаю об этом по другому поводу. Наш институтский товарищ Коля Непомнящий был старше нас, он успел побывать на финском фронте, потом ушел на германский. Его армия была окружена, он попал в плен, бежал, был схвачен. Потом, наконец, попал к своим, его снова посадили – в северные лагеря. После XX съезда Коля возвратился в Москву нищий, оборванный, ночевал на вокзалах, безуспешно искал работу. Решился позвонить своему однокашнику Шелепину, тогда первому секретарю ЦК ВЛКСМ. Встретились, как братья. Но по мере того, как Коля рассказывал свою историю, Шурик становился все суровее, незаметно перешел на «вы». Когда Коля закончил рассказ, Шелепин сказал недовольно: «А почему вы не застрелились?»

Ну что с того, что я там был?

«Известия»

После войны

Сибирь

Начав войну добровольцем в июле сорок первого, я окончил ее в Чехословакии, а потом попал в Китай, где участвовал в той короткой войне с японцами, а после прибыл в Иркутск, демобилизовался и в Москву вернулся лишь в 1955-м.

Эти десять лет, прожитые в Сибири, тоже были для меня бесценной школой жизни. Сибирь Восточную исколесил я вдоволь, плавал по большим ее и малым рекам, жил в больших и малых городах, селах. Замечательных людей узнал, полюбил и навсегда подружился с ними. Сибирь для меня – это первые публикации, выход первой книги, хотя весьма еще наивной и несовершенной. А еще знакомства, встречи и совместные поездки с многими замечательными писателями – с Сейфуллиной и Горбатовым, с Эренбургом и Пабло Нерудой, начало долгих, теплых, дорогих и важных для меня отношений с Твардовским, многолетней тесной дружбы со Смеляковым, братской дружбы с Яшиным и Лукониным…

«ЛГ»

Первая жена

Марина – коренная сибирячка, из Братска. У них большая семья, настоящая интеллигентная, хоть и крестьянская семья. Поражала их порядочность. Таких сейчас почти нет. В Сибири эта порядочность долго держалась – это особая земля, без крепостного права. Люди сохранили доброту и честность.

«МК»

Иркутску за многое благодарен

С Иркутском связан значительный отрезок жизни – со всеми радостями и печалями, какие в жизни бывают. Со всеми сложностями послевоенной поры. У меня там брат погиб. Совсем молодой. Душа моя постоянно туда рвется еще и по этой причине… Городу я многим обязан, за многое благодарен…

Много ездил по краю. И один, и в группе с писателями. Приезжали в Иркутск Фадеев, Горбатов. С Пабло Нерудой, помню, ездили на Байкал. Плавал по Ангаре и Лене. Был в местах будущего Братского водохранилища. Названия пароходов помню: «К. Маркс», «Ф. Энгельс», «Бессарабия». Где только не носило! А вот на чем ходили по Лене – не скажу. Там плавал непонятно на чем. Больших пароходов не было… Так что Восточную Сибирь, Иркутскую область, Иркутск я знаю сравнительно неплохо. Ощущение от края, от города до сих пор – как о месте старой добротной культуры. Этой ауры культуры, которая была в Иркутске, не было ни в Новосибирске, ни в Красноярске. Сибиряки старой закваски! По-моему, лучшее из того, что было в России. Это какая-то чистая ветвь. У меня была в Братске (по линии первой жены) родственница Ведерникова Мария Ивановна. Верующая. Коренная сибирячка. Безграмотная. Но было в ней такое интеллигентное, крестьянское благородство. Достоинство! О ней на всю жизнь осталось впечатление чистоты, чистоты первого сибирского снега… Вот что для меня Сибирь, Иркутск. Конечно же, помнится общение с людьми. Посиделки в квартире на К. Маркса у Елены Жилкиной: чаи, разговоры, чтение стихов. Кстати, с ее дочкой Татьяной Жилкиной мы до сих пор общаемся…

Посмотрите на писателей старого поколения: Г. Марков, К. Седых… Талантливые. Гиганты. Занимали высокое официальное положение в нашей литературе. Любимые, почитаемые имена. […] А как талантливы А. Вампилов или В. Распутин! Это бесспорно! Помню свои ощущения, когда прочел в «Литературной России» его первую публикацию, рассказ «Василий и Василиса». Я даже не сразу сообразил, что это тот Распутин, из Иркутска. Ведь семейство Молчановых я знал хорошо. Был знаком и со Светой, женой Валентина. (В. Распутин был женат на дочери И.И. Молчанова-Сибирского Светлане. – Л.Г.) Рассказ удивительной глубины, психологического понимания старых людей. Я был ошеломлен.

«Мои года», интернет-журнал

Мучительное прозрение

Многие наши ровесники-поэты являлись членами КПСС, а меня и Самойлова от этого Бог миловал. Причем иные вступали в ее ряды не на фронте, а в конце 50-х. И у меня нет оснований усомниться в искренности убеждений того же Окуджавы или, к примеру, Слуцкого, которого я очень хорошо знал и любил. Он мучительно расставался с большевистской моралью…

Я вспоминаю сейчас Твардовского с орденом Ленина на груди за «Страну Муравию». Ифлийцы его не любили. А у меня в дальнейшем сохранились самые добрые отношения с Александром Трифоновичем вплоть до его кончины. И я знаю, что даже в своих просталинских стихах он был искренен. На моих глазах проходила его эволюция, он буквально по кускам отрывал эту веру, так до конца и сохранив преклонение перед Лениным. Но на каждом этапе он был честным человеком. И ошибкой было бы думать теперь, что наше поколение вошло в жизнь с прямо-таки диссидентскими настроениями.

«Утро России»

Война и литература

Поэзия и проза о войне

Тема Отечественной войны, столь существенная для поэтов моего поколения, стала с годами идти на убыль, что вполне естественно. Не думаю, что поэзии есть смысл к ней возвращаться. Проза – да, будет подступать к ней еще неоднократно, и, может быть, главные открытия еще там, впереди; а поэзия – едва ли, едва ли…

Лично у меня стихотворение «Ну что с того, что я там был…» […] явилось как бы чертой, итогом тех моих воспоминаний и размышлений. Отзвук той темы, отблеск ее, может, и появится еще не однажды, но планов – писать в стихах о той войне, – планов таких у меня нет.

«ЛГ»

Опыт, ни с чем не сравнимый

Как-то однажды Хемингуэй сказал, что писатель, не прошедший школу войны, – это не писатель. Высказывание, конечно, полемичное, тем более что мы знаем примеры, его опровергающие. Но есть в нем и несомненный резон, суть которого в том, что война дает человеку опыт, ни с чем не сравнимый, как бы концентрат целой жизни или даже нескольких жизней. И бесценен этот опыт только потому, что дает возможность рассказать об увиденном своими глазами на войне, – главное, он позволяет резче, сильнее чувствовать огромность, бесконечность и одновременно быстротечность жизни и каждого ее мгновения, дорожить им, этим мгновением, дорожить испытанными кровью человеческими чувствами…

«ЛГ»

Аберрация памяти

…Происходит некая аберрация памяти. К примеру, я с симпатией отношусь к Виктору Астафьеву, но в романе «Прокляты и убиты» он описывает расстрел дезертира так, как ему, вероятно, это видится теперь. По Астафьеву солдаты громко возмущаются жестокостью армейского начальства. Я же вспоминаю подобный случай на Северо-Западном фронте, ряды которого в 1942 году пополняли ребята из Средней Азии. Мало того, что наивный парень, кажется, узбек, в самом деле сбежал и был скоро остановлен офицерами заградотряда, он еще прострелил себе ногу. Разумеется, его судили за дезертирство и за самострел. И я помню эту сцену в подробностях, как его волокли, как насильно усадили на пенек, и расстреливала, заметьте, группа автоматчиков разных национальностей. А поскольку в тех краях преимущественно заболоченные почвы, его закапывали как-то наспех. А потом по команде «запевай» с бравой песней зашагали по направлению к передовой…

«Утро России»

Лучшие фильмы и книги о войне – впереди

…Полной правды о войне мы пока не знаем. Большинство масштабных фильмов – это во многом условность, но есть и очень хорошие картины. Например, «Баллада о солдате» или «Белорусский вокзал». Я когда эти картины смотрю – умом понимаю, что все – не совсем так, что это – не совсем правда, а все равно слезу вышибает, потому что кино настоящее и талантливое. Я за эти слезы даже злюсь на себя. А вообще я уверен: лучшие фильмы и книге о войне еще впереди.

«Собеседник»

Победитель

День траура и печали

Пушкин говорил: «Не меняется только глупец». Надеюсь, что я – не глупец, что я меняюсь, и взгляды меняются. На войну ведь мы ушли мальчишками, ушли защищать те идеи, которые в нас внедрили и в которые мы верили. Мы верили, что будем бить врага на его территории, что немецкий рабочий класс протянет нам свою мозолистую руку… Хотя, конечно, мы об этом не говорили – просто воевали – и все. Потом – Победа! Ощущение полного счастья, вся жизнь впереди! Мы – герои, мы защитили самую замечательную Советскую страну.

Теперь, конечно, другое ощущение. Сегодня я не отмечаю праздник 9 Мая, и даже слово это – праздник – обычно стараюсь не употреблять. Для меня это больше день траура и печали. Сегодня я понимаю, что войны этой вообще могло бы не быть, если бы не наша «любимая» партия и лично товарищ Сталин. Когда сегодня говорят о культе личности, я не понимаю этого выражения, поскольку никаких личностей в нашей стране не было и быть не могло. Был культ вождя, царя, для которого человеческие жизни ничего не стоили. Теперь я понимаю, какие у нас были бездарные командиры – я ведь знаю, что цвет армии был расстрелян Сталиным. Я вспоминаю, как мы лежали в подмосковном лесу – пацаны, которые плохо стреляли, у которых не было даже маскхалатов… Пушечное мясо…

«Собеседник»

Какие мы, такая и власть

…Можно сколь угодно долго говорить об ошибках наших властей, мол, многое идет вкривь и вкось, возмущаться, что людской жестокости стало больше… Между тем и в прошлом хватало чудовищности. За прошедшие со Дня Победы пятьдесят лет из трех миллионов захороненных солдат Второй мировой войны половина имен до сих пор неизвестна. А сколько незахороненных? Так, примерно с 1942 года не банда злоумышленников, а население тех областей, в которых шли бои, о чем сообщала недавно «Литгазета», в поисках самых разных трофеев, начиная от одежды и заканчивая золотыми зубами, варварски обращалось с трупами русских и немецких солдат, особенно не различая покойников. Целые кладбища оказались буквально выпотрошенными. Когда все это возникло? Только в последние десять лет? Увы, мифы, мифы… Общество подошло к той черте, когда оно вынуждено ответить на самый главный вопрос: «А кто мы сами-то?»

Еще Тютчев называл наш народ младенцем. Он и сегодня, образно говоря, еще незрелый человек. Какие мы, такие и власти наши.

«Утро России»

Юбилейная шумиха

…Все эти годы меня ужасно раздражает канун 9 мая, когда начинается волна подготовки к Дню Победы. Я вижу, как власти стараются снять дивиденды с этого праздника. Мне очень обидно за ветеранов, которые сами не понимают, что их уже один раз, извините за выражение, «поимели», а теперь хотят еще «поиметь». На всю эту шумиху по поводу полувекового юбилея затрачены какие-то сумасшедшие миллионы. А что получат ветераны? Бесплатный обед? Конечно, бывает обидно. Я как ветеран получаю повышенную пенсию: это 150 тысяч рублей (около 40 долларов. – Л.Г.). В апреле получил 200 тысяч. Еще работаю в институте, получаю примерно столько же. А немецкий участник войны имеет в среднем одну тысячу долларов, бесплатные лекарства и операции. Он – побежденный, а я – победитель.

«Собеседник»

Для меня 9 Мая – тяжелый день. Я не хожу ни на какие сборища. Есть в Москве старшина нашей роты. Он старше меня на несколько лет. Иногда он мне звонит по праздникам и клянет нынешние власти. Для людей этого поколения товарищ Сталин до сих пор святой. С ними бесполезно на эту тему говорить, с этим они уйдут из жизни. Они в этом не виноваты. Это была лучшая часть их жизни. Ничего сделать с этим нельзя.

«Известия»

Победители и побежденные

Я получаю скромную ветеранскую пенсию и немного подрабатываю в Литинституте. Книжек моих не издают, переводами уже ничего не заработаешь. Я почти нищий, как и большинство сограждан. Вот, кстати, иллюстрация к разговору о разных ступенях цивилизованности. Согласно моей схеме, немцы на этой лестнице стоят неизмеримо выше нас. Они доказали это и на войне, и после. Вам странно, наверное, слышать такие слова из уст фронтовика-ветерана?

За четыре года они вымотали нас, как могли. Да и в итоге, как кто-то недавно очень точно сказал, не столько Сталин войну выиграл, сколько Гитлер ее проиграл. И победили-то мы, как известно, закидав врага миллионами наших трупов, тоннами мяса человеческого…

Но я не о том. Вы знаете, что в Германии участники войны, как и мы, получают пенсию. Вот представьте себе какого-нибудь старого немца, который воевал против меня в небольшом чине – ефрейтора, там, или фельдфебеля. По какой-то случайности я его не убил. И он меня не убил тоже. Я пришел с войны победителем. Он пришел побежденным. Прошло полвека. Знаете, какую я получаю пенсию? Долларов примерно сорок, как принято нынче для удобства считать. А он сколько получает? Тысячу долларов. Я уж не говорю о жилищных условиях, о бесплатной медицине, о дешевой жратве!.. Вот и объясните мне, отчего победители ходят нищие и убогие со своими орденскими планками, а побежденные, розовые упитанные старички, путешествуют по всему свету и живут в свое удовольствие?!

«Огонек»

Я люблю Европу

Вот мое поколение: 98 % ветеранов меня не понимает, они уходят из жизни с прежним пониманием… Потому я давно уже не могу ходить на эти встречи. Что я могу объяснить – бесполезно, они будут ругать меня последними словами. Они до сих пор обсуждают, Сталин был гений или не совсем…

Я нетипичная фигура. Мы даже с Самойловым расходились в этом вопросе. Я давно это все зачеркнул. Войну и эту тему для себя лично. Я люблю Европу, Вену, Прагу, у меня масса друзей там, и когда я стал догадываться, что я им принес, это было так стыдно. Когда вошли наши танки в 1968 году, это был уже конец. Мы оказались тогда в ресторане «София», я просто плакал. Ну, конечно, человеку почти немыслимо думать, что его жизнь пошла коту под хвост.

«Комсомольская правда» (9.05.95)

Трагическое поколение

При всей жесткости оценок – в первую очередь самого себя – я никогда не скажу, что мы предали себя и Победу. Мы заблуждались во многом, но заблуждались абсолютно искренне. Твардовский, например, так до конца всего и не понял, не успел понять, а ведь это был честнейший человек, который всю жизнь с кровью отдирал от себя куски идеологии и воспитания. Мне кажется, наше поколение – трагическое, и его надо пожалеть, а не предъявлять какие-то претензии. Это все чрезвычайно сложно.

«Собеседник»

Стихотворчество

Общность судьбы

Обычно я избегаю разговора о поколеньях. Классификация эта малопродуктивна и принята для удобства, как в ботанике. В каждом поколенье есть разное, есть все. Иерархия и спектр тут примерно одни и те же. И все же поколенье военное, фронтовое выделяется среди прочих большей, пожалуй, общностью и сходством судьбы, но нет, не творческой, а судьбы жизненной, судьбы многотрудной, многострадальной.

Еще одна печально отличительная черта этого поколенья в том, что убывать оно начинает, еще, по сути, не сформировавшись, ибо таков этот этап жизни, в который роковым образом они вступили – эти малые его составные частички (я говорю не обо всех, а только лишь о поэтах – что мне известно лучше). Первые наши потери – павшие на полях сражений Отрада, Кульчицкий, Коган… Вскоре после войны смерть настигла Семена Гудзенко, общепризнанного лидера, первым сказавшего частичку правды о той войне. Относительно рано ушли из жизни Луконин и Наровчатов, Дудин и Винокуров. Совсем уж в недавние годы не стало еще двух выдающихся представителей поколенья, сильных и замечательных поэтов Слуцкого и Самойлова. Я, бывший когда-то одним из младших, остался теперь одним из старших, одним из совсем уж немногих.

«ЛГ»

Деньги и талант совпадают редко

Обратная сторона свободы проявилась и в литературе: оказалось, что можно все напечатать, если у вас есть деньги. А деньги и талант совпадают редко, поэтому появилось много плохой литературы. Но с другой стороны – это нормально. И если сегодня книжные развалы завалены детективами, то через это надо пройти.

Канет, наконец, в небытие миф про самый читающий народ в мире. Настоящая литература – она не для всех, а поэзия – вообще для избранных. Не нужно много хорошей литературы – ее должно быть столько, сколько нужно. Не надо издавать стихи миллионными тиражами: читать поэзию могут немногие одаренные люди. Их всегда будет меньше, чем тех, кто, скажем, смотрит хоккей. Вот недавно вышла тонюсенькая совсем книжечка, тридцать страниц всего, Давида Самойлова. Ее появление означает для меня, что поэзия живет, ибо она одна стоит кучи бездарных книг и альманахов. И в прозе тоже есть роскошные вещи. Все развивается нормально.

«Собеседник»

Поэт – это немало

…Тогда [в конце 80-х годов] само ощущение, что ты можешь что-то свободно читать, листать, покупать, было внове. Все стали очень активными, яростными читателями газет, и я с тех пор тоже никак не могу остановиться… Теперь мы к этому привыкли. Это, быть может, самое главное завоевание наших лет, дай Бог, чтобы оно никуда не исчезло. Задавит ли это литературу, поэзию? Я думаю, паника напрасна. Просто в масштабах нашей страны мы привыкли все измерять гигантскими цифрами – вот столько-то писателей, столько-то поэтов…

И в России все не как у людей: поэт в России больше, чем поэт, вино в России больше, чем вино, беда в России больше, чем беда. Сейчас мы с вами целый список составим. На самом деле это не так. Далеко не всем это нужно, далеко не все могут это понимать. Есть талантливые слушатели – их талант не менее важен, чем талант писателя… Когда были в 60-е годы массовые вечера, стадионы, это было компенсацией… общественной жизни по причине отсутствия таковой. Заболоцкий и Ахматова на таких вечерах не прошли бы, верно?

Другое дело, что время сейчас трудное, для всех… Ну что ж, будут создаваться камерные какие-то аудитории, я думаю, камерность в поэзии возникнет.

…Не надо быть больше, чем поэтом. Поэт – это уже самодостаточно, это слово содержит в себе элемент оценки. Просто поэт – это уже немало. Пять тысяч поэтов в одном городе не могут создать ни Бог, ни природа. Нужно просто уходить от тех понятий, цифр, которыми любили оперировать в прошедшую эпоху.

«Комсомольская правда» (1.10.95)

Зачем говорить в рифму?

В моей давней книжке «Земное небо», вышедшей в 1963 году, я иронично писал о рифме. И тонкий слух непременно уловил бы лексические и смысловые аллитерации, ритмы и строфу, которых прежде в русской поэзии не было. Классическая традиция – это отнюдь не повторение того, что уже придумали до тебя. Пушкин когда-то писал:

Четырехстопный ямб мне надоел.

Им пишет всякий.

Представляете, «им пишет всякий»! А сколько было в его пору этих «всяких»? Пальцев одной руки хватило бы, чтоб перечислить. У гения есть примеры верлибра. Пушкин полагал, что будущее за белым стихом. И в то же время обогатил рифмованное стихосложение необыкновенно. Должен заметить, что даже у хороших поэтов ощущается глухота к поискам внутри формы. Скажем, Мартынов или Винокуров всю жизнь писали как бы на одну колодку. Я бежал от массового тиражирования, старался не повторяться. Отчасти и поэтому в последнее время мало пишу и почти не публикуюсь.

[Поэзия] – это странная игра. Казалось бы, зачем говорить в рифму? Но для способных чувствовать богатство красок, переливы звуков русской речи, жить поэзией – великое наслаждение. И в сознании, и в понимании поэзии интуиция играет едва ли не решающую роль. Кого-то привлекает холодность и рациональность Брюсова, иных волнуют живые страсти, льющая через край музыка души Есенина.

«Утро России»

Должна ли поэзия быть «глуповатой»?

Присутствует ли в поэзии детство? Ну, наверное, да… хотя сложно сказать. Когда Пушкин обронил, что поэзия, простите, должна быть глуповатой, я думаю, он имел в виду некую бесхитростность, ребячливость. У меня есть стихотворение о Толстом – как тот уходит из дома, по-детски серьезно, крадучись, – тихо-тихо!.. Не понимая, что весь мир уже следит за ним… Или же правда то, что утверждают психологи и что действительно показывает жизнь: мужчина чаще, чем женщина, остается ребенком, большим ребенком.

«Комсомольская правда» (1.10.95)

Не было бы счастья…

Не верьте никому, кто скажет, будто я переводил, потому что обожал переводить. Ничего подобного. У всех поэтов, кто переводит, есть горькие строки о переводах. Скажем, у Арсения Тарковского: «Как болит от них голова». Переводить я начал, как и все мои коллеги, для выживания. Очень много переводили Ахматова, Пастернак, Мартынов, Слуцкий, Самойлов… Поэты не имели возможности печатать свои стихи десятилетиями – спасались переводами. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Благодаря этому у нас образовалась совершенно роскошная школа перевода. Такой во всей Европе нет. Там редко переводят поэты – все делают переводчики. В моей последней книжке «Белые стихи», изданной «Совписом», есть стихи о спасительных переводах.

«МК»

…Кстати сказать, к 30-летию Победы в 1975 году в издательстве «Прогресс» вышла книга моих переводов «От мая до мая» с предисловием Симонова. В нее вошли стихи коллег из стран Восточной Европы. Много раньше переводил, в частности, литовцев: Межелайтиса, Зиедониса, Марцинкявичуса. Люблю этот край, и он вдохновил меня.

«Утро России»

Мы не умеем распоряжаться ресурсами

Когда-то Горький заметил, что обилие пишущих стихи в нашей стране объясняется низким культурным уровнем народа. Звучит парадоксально, но это так.

Угнетает не численность, а низкий культурный уровень молодых. Им знакомы имена Пастернака, Мандельштама, Ахматовой, и то не уверен, что их знают достаточно хорошо. Многих российских поэтов, пусть не такого масштаба, но весьма хороших, вообще не знают: Смелякова, Мартынова, раннего Асеева… Среди молодежи появляются весьма энергичные люди. Они стараются создать видимость, что до них не было вообще никакой культуры. Это жаль. У них свои теоретики и идеологи, порой неглупые, знающие люди, которые внедряют в умы идею, что лишь теперь появляется в этой стране литература. Это не так. Если говорить о культуре России в ее высших точках, она всегда была на уровне высочайшем. Разговоры об упадке культуры кому-то выгодны, но никакого упадка на самом деле не было. Культура жила и продолжает жить своей таинственной жизнью. Другое дело – понижение культурного уровня общества, расползание масс-культуры…

В наше время не только в литературе, но едва ли не всюду вперед выходят колдуны, шаманы, знахари, чумаки, кашпировские. Вся история культуры свидетельствует, что поэзия не участвует в общественной суете. В силу специфического развития России наша литература прошлого века, даже классическая, надо признать, была чрезмерно идеологизирована, кое в чем литература от этого выиграла, но что-то существенное, я думаю, и утратила…

Сегодня впервые наша литература может стать самой собой. Она не свободна от самой себя, от мира души человека, от всего, что тревожит смертных на земле, но от политических страстей она теперь и в будущем свободна. И хотя жить сегодня труднее прежнего, издаваться почти невозможно, я счастлив, что дожил до времени, когда в истории России появилась реальная перспектива. Пусть неблизкая, пусть уже не для меня.

…Мы никогда не умели распоряжаться своими ресурсами, как хозяйственными, так и духовными. Хотя у нас принято с гордостью повторять, что в стране столько-то тысяч поэтов, это вздор, природа не может создать их столько разом. В истории российской словесности в любое, даже самое черное, десятилетие всегда находились три-четыре замечательных поэта. Печально, конечно, что имена многих из них забыты. Но это свидетельствует не о литературе, а скорее об общественных нравах. Не вижу причин, почему бы поэтам, в самом деле, не преподавать в школах словесность, пока не выучатся учителя, способные учить.

И если сегодня поэтов будет поменьше, это станет хорошим признаком.

«Известия»

Больше читать, меньше верить

…Даже от нас, студентов Института философии, литературы и истории, где изучались и латынь, и греческий, и современные европейские языки, были закрыты огромные пласты культуры: и русской философской мысли, и западной, и литературы… Сколько же великого прошло мимо нас стороной! Сейчас по ночам читаю, читаю – Бердяева, других, но все равно никогда не смогу компенсировать эти огромные провалы в образовании. Воспитывали нас уродливо. Когда-то Горький советовал молодым: как можно больше читайте, как можно меньше верьте. Нам же вдалбливали совсем противоположное: читать надо меньше, а верить больше. Позднее нас приучали к мысли о том, что нужна нам «не всякая» правда. Расплачиваться за все это будем до конца дней…

«Глагол», иркутское обозрение

Массовая культура – это нормально

Мы ее долго стеснялись: мол, у «них» – масс-культура, а у нас – культура подлинная. Чепуха. В любом обществе есть культура «массовая» и «немассовая», предназначенная для того круга людей, которые понимать ее неспособны: немассовое кино, немассовая живопись, немассовая музыка. Но вот когда некомпетентные музыкальные редакторы выпускают на всесоюзный телеэкран абсолютно непрофессиональные поделки – кошмарные звуки, кошмарные тексты, кошмарные голоса… Прочтя это, кто-то наверняка скажет в мой адрес: «Ну, ретроград!» Так нет же, совсем не ретроград. Наоборот, начинающих поэтов, которые всегда ко мне тянутся, постоянно подзуживаю: «Дерзайте! Не ходите “строем”. Придумайте хоть что-нибудь такое, ЧТО до вас и как до вас не писал никто…» Вот говорят: «Рок – это западное влияние, и вообще все дурное у нас – оттуда, с Запада». Эх, если бы все у нас было – с Запада, мы б та-а-ак далеко вперед умчались… Ужас как раз весь в том, что с этого Запада мы чаще всего берем ихнее дерьмо. Вот и в современной музыке: когда слышу лучших американских или французских исполнителей, то даже я, неспециалист, сразу ощущаю огромную разницу в уровне.

«Глагол», иркутское обозрение

Последний возраст

Край жизни

…Я ведь впервые живу на свете и впервые переживаю свой преклонный возраст… Не будучи по натуре человеком самоуверенным, я вдруг стал замечать, что мне открылось нечто, недоступное, допустим, вам. Это не значит, что вы глупее меня. Просто вы моложе. Проще всего так изобразить: я живу в этой квартирке на одиннадцатом этаже, а вы пока где-нибудь на пятом. Я достиг своей высоты, а вы пока еще нет… Тут край Москвы, край моей жизни, тут рукой подать до космоса, а вам еще карабкаться до моих высот, и будь вы хоть ста пядей во лбу, вам не увидеть того, что вижу я.

…Смешно кичиться возрастом. Напротив, я без конца повторяю любимейшие строки Ходасевича: «Неужели вон тот – это я? Разве мама любила такого, желто-серого, полуседого и всезнающего, как змея?» Раньше я понимал их умозрительно, а теперь, когда на собственной шкуре убедился в том, как безжалостно жизнь расправляется с человеком, отнимая у него силы, здоровье, друзей… и почти ничего не давая взамен, кроме сомнительного чувства превосходства…

«Огонек»

Денег не накопил

Каждый раз просыпаюсь в холодном поту от того, что происходит в отечестве… Многое вспоминается. Мой папа, который никогда не отдыхал, а брал «компенсацию за отпуск», чтобы иметь какие-то лишние копейки, потом доживал свой век с пенсией в 57 рублей. Когда его не стало, мама получала пенсию аж в 22 рубля… И я всю жизнь тоже вкалывал, вкалывал, но, увы, «мне ни рубля не накопили строчки». Это действительно так: не накопили. Раньше был бедный, теперь – просто нищий. У меня поздние дети, поэтому – сравнительно еще маленькие, три дочери, и я в ужасе, что мне их не одеть, даже не накормить. Да, при нынешних ценах не могу купить им даже яблоко… Этой весной мне предстояла серьезная операция, и несколько моих друзей, проживающих по ту сторону границы, – Максимов, Бродский, Неизвестный, Шемякин, другие, – «скинулись», вывезли меня в Брюссель. Так, впервые, на семидесятом году жизни, оказался в Западной Европе. После операции оставался там еще несколько дней. Бродил по улицам и не мог сдержать слёз…

«Глагол», иркутское обозрение

Возрастная компенсация

…Я заметил, что все устроено на свете достаточно разумно, что, кое-что отнимая, возраст кое-что дает, в виде компенсации…

Я имел в виду прежде всего возможность многое понять. Взять двух людей с примерно равной генетической программой – равной, потому что может быть молодой гений и старый идиот, – промежуток между ними в двадцать лет не сгладится никогда. Когда пишут сравнительное исследование о прозе Лермонтова и прозе Толстого, притом что та и другая гениальны, сравнить их нельзя – именно в силу разного жизненного опыта…

Это касается и отдельного человека, и народа, и всего человечества.

«Комсомольская правда» (09.05.95)

Оптимизм – свойство зрелого возраста

…Если я успею собрать их [стихи] в книгу, то, может быть, назову ее «Последний возраст». Страшновато звучит, не накликать бы, что бывает… Но речь не о том. Речь об эволюции личности, эволюции поэта – до смерти, до черты, до последнего возраста.

Многое мне неинтересно. Многого я не понимаю или не принимаю. Но ведь не жить еще неинтереснее. Знаете, оптимизм (а я считаю себя оптимистом) – свойство зрелого возраста. В детстве я очень боялся смерти, и это отравляло мне жизнь. Сейчас я тоже много размышляю о смерти… но это не мешает мне жить… не очень мешает.

«Огонек»

Прибавить принципиально новое

…Пишется очень мало и трудно. Впрочем, я мог бы, наверное, сочинять в день по нескольку вполне приличных стихотворений, но мне этого мало, меня это давно уже не устраивает. Вопрос вопросов: можешь ли ты прибавить что-то принципиально новое к тому, что уже сказано?..

«Огонек»

Вспоминаю как сон

Мне делали операцию на сонной артерии. Когда возникла необходимость, мне здешние врачи посоветовали поехать куда-нибудь, поскольку операция достаточно рискованная. Денег у меня никогда таких не было. Мой давний знакомый Владимир Максимов, мир его праху, опубликовал в Париже письмо. Десять человек на него откликнулись, в том числе Иосиф Бродский, Эрнст Неизвестный. Скинулись – я поехал в Брюссель. Вспоминаю как сон. Операция была тяжелой, а поездка – очаровательной.

«МК»

Уходят самые близкие

…Когда-то в молодости я написал грустные стихи: «Остаются напоследок три-четыре телефона, три-четыре телефона, куда можно позвонить». Я был наивен и не понимал, что три-четыре телефона – это огромное богатство! А теперь… ну, есть пара приятелей, с которыми мы иногда перезваниваемся. По правде говоря, мне почти не с кем разговаривать сегодня. Ну не с кем! Сижу тут один, в своем кабинетике, как будто я вообще один на свете остался.

Если круг сохраняется, то с возрастом он становится прочнее. Тем больнее терять друзей. В последние годы просто какой-то обвал потерь! Уходят самые близкие люди, с которыми дружил еще с довоенных лет… С Давидом Самойловым, например, – ближе него у меня вообще никого не было и не будет. Мы понимали друг друга с полуслова, порой даже не с полуслова, а… с чего-то гораздо меньшего, чем половина слова! Он был близок мне и по типу характера, и по отношению к жизни и к стихам… Знаете, мне очень его не хватает.

«Огонек»

Жизнь все равно прекрасна

…Да, сейчас непростое время. Но жить на белом свете помогает жизнь. Помогает понимание того, что жизнь все равно прекрасна, какой бы она ни была. Ведь когда знаешь альтернативу – а я слишком много ее видел, и во время и после войны, – то начинаешь ценить, что дышишь, пишешь, живешь. Ценность жизни и помогает жить… А если говорить подробнее, то помогают два занятия – чтение и думанье, которыми я увлекаюсь в последние годы.

«Комсомольская правда» (01.10.95)

Возраст души

Это все очень индивидуально – одним по душе весна, есть даже, знаете, любители зимы. А я… Да, осень, конечно, – любимое время года. Может быть, не без того, что сидит с детских лет где-то там в глубине. Скажешь «осень», а что-то шепчет «Болдинская»… Здесь, конечно, этакое очарование вдвойне, о нем не думаешь, и о Пушкине не думаешь, это просто – за текстом. Возраст души? Боюсь, что я уже перешагнул туда, ближе к зиме…

«Комсомольская правда» (01.10.95)

Поэт и общество

Великий народ с голой задницей

Я вообще не люблю слово «единство», какое-то оно заидеологизированное: «народ и партия – едины», «народ и армия – едины»… Единство может быть только в рабстве, свобода единства дать не может. Не нужно сегодня никакой объединительной идеи. Работать нужно – вот и все. Вместо того чтобы расхваливать русский народ с его особым путем, как это делает интеллигенция, лучше бы предложили ему умыться, опохмелиться и взяться, наконец, за дело. А то, что ж это такой великий народ с такой голой задницей?

«Собеседник»

Все идет нормально

Больнее всего ударяют, конечно, материальные проблемы. Есть лекарства, без которых я просто не могу жить, а мне на них часто не хватает денег. У меня был мощный инфаркт, недавно – операция на сосудах. Сейчас почти вся пенсия уходит на лекарства. Раздражает ли меня это, угнетает ли? Нет. Если честно, меня уже мало что раздражает или угнетает. Я считаю, что все идет нормально: мы отстали от цивилизованного мира и должны пройти свой отрезок пути, который другие народы прошли раньше. Другой вопрос, что мне лично уже ничего не светит, но это – другой вопрос.

«Собеседник»

Период неверия неизбежен

Я смотрю на вещи, как врач. Со своего одиннадцатого этажа. Это так. И это поступательное движение истории, в котором два-три поколения – просто не разговор. Нет вариантов. […] После нашей рабской веры неизбежен период неверия. Но этот продуктивнее того. Из того ничего не могло родиться, тут – почва для последующих посевов. Грех на наших властях – не только за убитых в Чечне, но и за оставшихся в живых, которых они тоже угробили и от которых беды еще будет много нашему обществу.

«Комсомольская правда» (09.05.95)

Вверх по лестнице

…В своем развитии мы отстали от европейской цивилизации. Когда я размышлял об этом, то представлял себе огромную лестницу и ступени, по которым карабкается все сущее на этом свете. Кто-то уже взобрался очень высоко. Есть народы, которые сейчас с трудом преодолевают первые ступени этой лестницы. Иные меняются местами по мере движения истории. Но движется все!

Вообще разговоры о конце света – это игры сытых людей. Я знаю одно: время моей жизни на часах истории даже микросекундой измерить нельзя. Но людям свойственно желание измерить исторический процесс мерками своих коротеньких жизней. Отсюда все наши надежды и разочарования. Зацикленность на каких-то политических фигурах, которых через двадцать лет никто помнить не будет. Активный поиск ответа на бессмысленные вопросы: что делать и кто виноват?

…Никто не виноват и ничего делать не надо. Ибо у каждого своя правда, а всерьез изменить мы все равно ничего не можем. История движется сама по себе и ни о чем нас не спрашивает. Люди могут лишь чуть ускорить или замедлить этот процесс. То есть не могут ни хрена! Вы спрашиваете, изменится ли к лучшему российская жизнь? Я в этом не сомневаюсь, поскольку движение это неостановимо.

…Я так же, как и вы, мучительно переживаю все наши мерзости и неустройства. Мне, как и любому нормальному человеку, собственная короткая жизнь дороже судеб цивилизации. Меня не меньше разочарованного в Ельцине демократа тревожит наш завтрашний день. Я даже предполагаю, что в ближайшем будущем нам придется пройти через очень серьезные испытания.

…Что вы будете делать, если народ завтра проголосует за Жириновского? Что можно изменить в обществе, если оно пропитано ложью, пьянством, юродством? Я не верю, что народ наш так генетически задуман на веки вечные. Помните, Тютчев писал: такая огромная страна, а народ – младенец. Нужно очень много времени, чтобы младенец вырос и повзрослел…

«Огонек»

Какие мы – такая и власть

Власть нынешнюю я не уважаю и презираю. Она мне вообще омерзительна. В последние годы моя основная работа – думать, вот сижу, со стороны кажется, что я – бездельник, а на самом деле происходит серьезная работа. И вот что я надумал. Когда говорят, что кто-то виноват: Хрущев, Горбачев, Гайдар, Ельцин, я думаю: а почему – они, а не мы? Какие мы – такие и они. В этой стране не может быть президентом ни Сахаров, ни Сергей Ковалев. На кого ж обижаться? На себя. Станем мы другими – другой будет и власть. Плохо, конечно, что власть наша – жулики и уголовники, но, видимо, другой-то не заслуживаем.

«Собеседник»

К кому у нас претензии…

Я приучил себя быть объективным, насколько можно, в своих оценках. Исходя из исторического понимания всего, что происходит в стране. Наше общество должно понять: нам не надо обсуждать, кто виноват – Горбачев, Ельцин, Брежнев, Хрущев, Сталин… Все это мне давно неинтересно. Какие мы – такие у нас власти. Были бы другие власти, если бы мы сами были другие. Сахаров не может быть у нас президентом. Так что – к кому у нас претензии? О своих политических пристрастиях я не говорю. Скажем, симпатичен мне Гайдар. Почему? В моем представлении у него интеллигентное лицо. Он умный, надеюсь, не жулик. Он прислал мне свою книгу «Государство и эволюция». Я ее с огромным удовольствием прочитал. Книга замечательная. В ней выступает как человек, несомненно, умный, хорошо знающий свой предмет…

Мне симпатичен Юшенков. Смею думать, что понимаю в физиономике. На недавнем вечере памяти Лени Лиходеева, моего товарища, Юшенков выступил и еще раз убедил меня – это умный человек.

«МК»

В европейском духе

Я вышел уже из того возраста, чтобы ходить защищать Белый дом или митинговать у мэрии, поэтому просто переживал сильно. Был, конечно, на стороне демократов, как их сейчас называют. Хотя я очень боюсь всей этой терминологии. Лично я не делю людей по признаку: демократ или, там, коммунист. Общество состоит не из членов разных партий, а из хороших и плохих людей. Мне кажется, что человеческие отношения дороже единства политических взглядов. Вот, например, с Владимиром Максимовым, недавно скончавшимся в Париже, мы в последние годы не были единомышленниками, но именно он помог мне деньгами на операцию и все устроил, чтобы помочь мне вылечиться. Я сам себя воспитал в европейском духе, сидя за одним столом, вполне можно исповедовать разные взгляды и не бить при этом друг друга по морде, а уметь выслушать.

«Собеседник»

Материалист… Идеалист… Верующий…

Для людей моего поколения – это непростая проблема. Часть жизни прошла в атеизме, которому нас учили с детских лет. От той начальной точки до сегодняшней пройден большой путь, естественно, я не атеист, но назвать себя верующим тоже не посмею. В церковь не ходил и, скорее всего, уже не пойду. Недавно с огромным интересом впервые прочитал работы Л.Н. Толстого о религии. Мне приятно было почувствовать, что интуитивно мои представления оказались близки к такому же представлению о религии, о церкви, какое было у Толстого.

«Известия»

Снова война

Время не стоит на месте

…При приближении очередного юбилея, связанного с войной, я испытываю некоторый дискомфорт, что ли, беспокойство, даже, я бы сказал, раздражение.

Да потому хотя бы, что вижу, как власти торопятся извлечь из этого все новые и новые дивиденды. Меня это и печалит, и ставит в какое-то странное положение. Я не знаю, как мне быть с этим юбилеем. И начинаю как бы невольно отодвигать, отторгать себя от него. Вот я недавно читал в «ЛГ» выступление Светланы Алексиевич, замечательной писательницы, человека удивительного мужества, честности, благородства… Так вот там у нее есть примерно такая мысль: всякие напоминания о войне как бы продлевают ее существование, причем не только в нашей памяти, но и в жизни. Я с ней полностью согласен. Ведь мы и в самом деле, постоянно напоминая о войне, даем жизнь самым недобрым чувствам. Вот наш замечательный спикер Иван Рыбкин недавно где-то сказал, что, мол, подвиги наших воинов в Чечне – это как бы продолжение того, что наши воины совершили в Великой Отечественной войне. Как только могло в голову такое прийти! Как же ему не стыдно? Ведь он оскорбляет память миллионов солдат, погибших на той войне! Как вообще это можно ставить на одну доску? Чеченцы разве напали на нас, угрожали Москве? А властям подобные сравнения очень нравятся, это, по их мнению, рождает новую волну патриотизма. Ужасно это все и ничего хорошего в будущем нам не сулит.

…Я уже много раз это слышал – а вот если бы в США какой-либо штат отделился, то они бы его… Но Чечня – никакой не штат, это Кавказ, это иная земля, это иной народ, покоренный нами и претерпевший от нас немало. По своей бессмысленности и беспощадности чеченская бойня – нечто уникальное. Чтобы в мирное время стереть с лица земли свой собственный город, разбомбить его, уничтожить тысячи мирных жителей, а потом все это восстанавливать… Это же бред какой-то, наш, чисто российский бред! Недавно где-то я читал интервью со Степашиным, и у него спрашивают, какой вопрос вам чаще всего задает Ельцин. И Степашин отвечает: «Когда поймаете Дудаева?» Вот что для них главное! Поймать Дудаева, расправиться с ним, и на этом, как им по наивности кажется, все и успокоится, потому что победителей не судят. Но, увы, война эта на долгие времена ляжет позором на всех нас, на Россию. А то, что какая-то часть наших граждан выступает против, делает честь нам и, подтверждая, что время не стоит на месте, рождает надежду на будущие прозренья.

«ЛГ»

Ничего не повторяется

…В жизни ничего не повторяется буквально. Как-то меня поразило, сколько деревьев за моим окном, в Москве, на земле… И ни один лист не повторяет другой. Я помню осень в Сибири, когда жил в Иркутске – нетронутая тайга, Ангара. Осень в Москве, лесная осень… Нет, ничего не повторяется.

«Комсомольская правда» (01.10.95)

И последнее

Правы всегда последующие, а не предыдущие. Ибо жить им. Мы будем оценивать это как лица заинтересованные. Любящие живут, как это им нужно сегодня – ему и ей. Степень свободы и тут выше. Я давно для себя определил исторический процесс как цепь освобождений от табу. Граница где-то должна быть. А кто ее устанавливает? Они устанавливают, не мы с вами.

«Комсомольская правда» (09.05.95)

Мы обязательно придем к пониманию хода вещей, к построению гуманистического общества, но грустно, что это будет нескоро, когда-нибудь, уже без меня. Я чувствую себя так, словно задержался в какой-то другой эпохе, на какой-то небольшой срок. Исторически, повторяю, все идет так, как должно быть. Хотя обидно: жизнь такая долгая, а проходит быстро.

«Известия»

Обращение к молодым читателям «МК»

Я вас безумно люблю

Люблю, несмотря на то, что вы иногда бываете омерзительны. Мне иногда чуждо то, что вы делаете, говорите, думаете, любите – не любите. Но я вас люблю, как люблю все живое. Люблю, как люблю своих детей. И вы для меня – мои дети. По опыту поколений я абсолютно точно знаю: всегда правы последующие, а не предыдущие. В этом правда, потому что жизнь за вами. И вы будете делать, как вы считаете, а не как мы считали. Жизнь сама столько раз давала убедиться:

Поздний опыт зрелого ума

Возрасту другому не годится.

Какие бы советы я вам ни давал, это все абсолютно бесполезно. Каждому придется самому обрести опыт и свое понимание вещей.

У меня поздние дети. Полагаю, последние. Старшей – 21, средней – 20, младшей – 18. Но проблемы мне близки и важны. Многое меня в молодежи огорчает, в частности, безобразные, безвкусные песни популярных групп. Но во все времена хорошего было меньше, чем плохого. Сейчас переходное время. В истории любого общества труден переход от чего-то к чему-то. Это все пройдет. Все понемножечку образуется. Сейчас, к сожалению, господствует дурной вкус. Мы не имеем опыта жить при свободе. Не знаем, как и с чем это кушать. Вдруг видим оборотную сторону свободы: все можно. И в жизни, и в искусстве. И оказывается, это вовсе не прекрасно, когда царствует вседозволенность. Поэтому мы сейчас и хлебаем – и экстрасенсов, и колдунов, и шарлатанов. Все это процветает, потому что имеет спрос и доходно.

Я не люблю слово «элитарное». Оно какое-то глуповатое. Но все-таки поэзия элитарна. Она не может привлечь к себе миллионы, как хоккей. Она для тех, кто способен оценить и полюбить. Несмотря на господство в сегодняшнем сознании поп-культуры, у нас есть и блистательные музыканты, и хорошие поэты, и писатели милостью Божией.

VIII. Беседы и выступления Ю.Д. Левитанского в записи Леонида Гомберга

1992–1995 годы

Мысли вслух

Беседы Леонида Гомберга с Юрием Левитанским публиковались не единожды («Знамя», № 5, 1997, «Литературное обозрение» № 6, 1997, в книгах «Война и Мир Юрия Левитанского», 1997, «Иронический человек», 2012 и т. д.) в форме монологов или небольших новелл. Однако же, на самом деле, темы разговора определял собеседник Ю. Левитанского, поэт развивал их, подкрепляя различными соображениями и сведениями, а порой и уходил от ответа, часто невольно, желая, прежде всего, сообщить идеи, тревожившие его особенно сильно. В нынешней версии бесед, самой полной из всех публиковавшихся до сих пор, темы обозначены в виде коротких подзаголовков.

Завершилась эпоха, новая – далеко впереди. Сентябрь 1992 года

Новая книга

В словосочетании «новая книга» главным для меня всегда было слово «новая». Это даже критики не раз отмечали: хуже ли, лучше ли, но всякая новая книга у меня принципиально иная…

И я, честно говоря, думал в последнее время, что едва что-то еще смогу в этом плане сделать, потому что само время странное, когда все смешалось, когда возник новый этап, новая какая-то литература. При всех издержках можно утверждать, что в целом ее средний уровень выше. Идет мощный поток интересной прозы, с поэзией, может быть, не так, но какие-то прорывы тоже есть…

Короче, думал, что новую книгу уже едва ли я осилю. И вдруг такое случилось… Для меня почти как чудо… Обычно у меня как бывает – это тоже наша критика отмечала неоднократно, – мои книги – это всякий раз не сборник стихов, написанных в разное время по разному поводу, а именно книга, некое построение, живущее по своим законам. Скажем, книгу «Кинематограф» некоторые критики даже называли поэмой, хотя это, конечно, не поэма, это книга, но с достаточно четким, существенным для меня построением.

И у меня обычно как бывало? Возникал некоторый образ… Как Александр Сергеевич говорил: «Я сквозь магический кристалл // Еще не ясно различал…» Вот так и возник некий образ этой книги… Это объяснить невозможно… Я слышу некий звук, некое… чего-то… И вот я записываю, как нормальный настоящий графоман, чего со мной прежде почти никогда не бывало. Я сейчас совершаю такую работу: нечто записываю, даже серьезно не задумываясь, насколько это точно или нет. Накопилось много: целая большая папка.

Там все – разное-всякое, поэтому даже затрудняюсь сказать, что именно. Могу только сказать, что это будет все-таки книга, новая действительно, не похожая на мои другие книги, лучше ли, хуже, чем в другой раз было, – но она принципиально новая, конечно, в чем-то полемичная. В частности, для меня это очень существенно – в последние годы я много этим занимался, думал об этом…

Как это обычно бывает, сегодня возникают всякие там течения – модернизм, постмодернизм, метафоризм, метаметафоризм, не помню, чего там еще… Честно скажу: я в это очень мало верил всегда, тем не менее внимательно читал, вглядывался – мало ли что, а вдруг… Я всегда очень легко подвергал сомнению свои убеждения. Тем более что это очень активные, энергичные люди, которые всячески пытаются создать впечатление, будто родилось некое новое искусство, новая литература.

Я же в это никогда не верил, хотя, повторюсь, на всякий случай много читал и много об этом думал, особенно последние два-три года. Тем более что они и вправду очень активные и энергичные, беспрерывно болтаются на Западе. А там, как я понимаю, не очень искушены, не очень хорошо информированы о текущем процессе в нашей словесности. Я могу привести ряд поэтов, в моем понимании самых значительных, которых там просто не знают – скажем, Арсения Александровича Тарковского, или Самойлова, или Соколова, – которые туда не едут, не шляются и не шатаются там. Одни умерли, а те, что живы, тоже не ездят по разным причинам. А те, другие, там толкаются бесконечно: то и дело читаешь, что в какой-нибудь Голландии прошла презентация книги поэтессы такой-то. Кто это, Бог ее знает…

Тем не менее, я об этом думал всерьез и еще раз пришел к окончательному убеждению, что все это не более чем хреновина – извините за ненаучность термина… Да и всегда я считал, что вскоре после первого появления на свет от всех этих течений, как правило, ничего не остается. Есть поэт А, поэт В, поэт С – вот это остается, а все эти так называемые группы и содружества – чепуха… Молодым людям свойственно объединяться, но проходит время, и от всего этого остается два-три поэта, которые поэты на самом деле.

…В мои молодые годы это в принципе было делом абсурдным, ибо просто каралось. В этом-то и был смысл создания Союза писателей, чтобы со всем этим покончить, – некая организация, которой руководят и которая руководит, которая карает и поощряет. А те, 20-е годы, когда это все было возможно, я не застал, я еще был мальчишкой… А в 1934 году прошел учредительный съезд Союза писателей СССР, и этому был положен конец…

Такие эпохи случались: появляются экстрасенсы, астрологи, кашпировские, чумаки… То же самое и в поэзии – огромное количество шарлатанов, просто шарлатанов, которые пользуются нынешней ситуацией. Я в этом еще раз уверился и убедился окончательно – вероятно, это в какой-то степени помогло возникновению образа будущей книги, которая в каком-то смысле станет полемичной что ли: я еще раз понял, что поэзия существует не для этого…

Понимаете, «дыр-бул-щыл», о котором тоскует Соснора в Питере, – это их личное дело. Я вот со студентами в Литинституте об этом говорил – они начали смеяться, они уже смеются над этим – понимаете! Крученых – пожалуйста: кому-то хочется – пускай читает. Если бы от меня это зависело – пожалуйста, ради Бога: нравится читать «дыр-бул-щыл» – читай целый день «дыр-бул-щыл»… Но мне это неинтересно, потому что я могу написать это сорок восемь раз за восемь минут – это мне не нужно, едва ли это нужно вам или кому-то еще, а тем трем людям, которым это нужно, пускай себе читают!

Я же в тысячный раз убедился: «…Я трамвайная вишенка страшной поры // И не знаю, зачем я живу…» – строчка Мандельштама, к примеру, – вот это и есть поэзия… Прочитал… защемило где-то там, после этого можно и спать лечь или, наоборот, не спать – заплакать… А от «дыр-бул-щыл» со мной ничего не происходит, ну вот ничегошеньки… Мы со студентами смеемся… Я им обрисовал картину: вот Чехов, скверно ему на душе, прочитал он этот «дыр-бул-щыл» – и спокойно уснул…

Короче, о книге моей говорить рано. Я сейчас завершаю начальный, как я говорю, графоманский период: записываю нечто идущее неведомо откуда. В скором времени, вот-вот, я сяду за работу, где я сам себе работник, и никто мне не подскажет, где моя рука работает, и моя голова, и мой опыт профессиональный. И в этом смысле – я даже не знаю, не хочу пока говорить – возможно, там будут прямые полемические выпады в адрес всех этих [модных тенденций]. Не знаю пока…

Я хочу еще раз показать: а) поэзия не для этого; б) все гораздо – как бы это сказать – не то чтобы проще, но в каком-то смысле – да, проще… (Это не та простота, о которой говорил Пастернак: «…впасть, как в ересь, в неслыханную простоту», ибо та простота, с какой это написано, простота Пастернака – для кого-то достаточно высокая степень сложности.) Речь идет о простоте в ином понимании – то, что отвечает простым, простейшим основам человеческой души, человеческой сути, а не высосанной из пальца [прихоти].

«Обойма поэтов-фронтовиков»

Я не очень люблю эту тему и не очень верю во всякие там обоймы, поколения и прочее… Я давно нашел такую формулу: если все поколения вообразить в виде неких горизонталей, то главный счет пойдет по вертикалям, их пересекающим. То есть в каждом поколении все поэты разные…

Допустим, мы так изобразили поколения: вот предвоенное, вот военное, вот послевоенное; если мы проведем вертикали, через эти горизонтальные линии, то мы вдруг увидим, что почему-то поэт из того поколения – предвоенного – гораздо ближе к поэту вот этого поколения – послевоенного, чем к тому, кто, казалось бы, стоит с ним рядом. Понимаете? Хотя, конечно, есть некие черты, которые объединяют людей, скажем, военного поколения. Но все это достаточно условно… Вот смотрите на примере военного поколения – все разные: есть хорошие поэты, есть плохие поэты, талантливые и не очень талантливые, умные и не очень умные и так далее, и так далее… Понимаете?

Опять же так называемое фронтовое поколение – я не хочу называть имен, чтобы никого не обидеть. Но есть, с одной стороны, скажем, Самойлов или тот же Межиров, но, с другой стороны, есть в этом же поколении поэты совсем малоинтересные… Что их всех объединяет? Только то, что они примерно в одно и то же время начали писать стихи. Даже тематически они совсем необязательно близки: есть поэты, которые, что называется, раз и навсегда чокнутые военной темой и ничего больше в жизни не написали. А есть такие, как, извиняюсь, ваш покорный слуга… Я давным-давно ничего не пишу о войне. На этот счет у меня есть свои соображения – мне это не интересно… Не то, чтобы не интересно вовсе – это отдельный разговор…

Сама по себе война – другое дело… Хемингуэй сказал где-то однажды, что тот не писатель, кто не был на войне. Это изящная такая, полемическая фраза: мы ведь знаем писателей прекрасных, которые на войне не были, и наоборот…

Что это означает в принципе? Какой здесь резон? Конечно, человек, побывавший на войне, если он к тому же еще и талантлив, приобретает такой опыт, который нельзя добыть за огромную длинную жизнь. Война – это сгусток нескольких жизней сразу – жизни, смерти, бог знает чего еще… Она дает человеку опыт, который действительно незаменим, опыт нескольких жизней сразу… В этом смысле Хемингуэй, наверное, прав.

Конечно, все это индивидуально: мы знаем поэтов с очень сложной военной биографией, которые не написали ничего существенного – ибо решается все от Бога, от кого-то или чего-то свыше. Поэтому, я говорю еще раз, конечно, есть какие-то черты, свойственные всему поколению, но я не считаю их существенными…

Ну, к примеру: Ахмадулина из поколения 60-х гораздо ближе стоит к Антокольскому из того давнего, чуть ли не предвоенного поколения, – по каким-то принципам поэтики, – чем к кому-либо из своих сверстников… Я не хочу сейчас называть имена.

Особый феномен Тарковского?..

Я бы так не сказал, здесь нет ничего особого, кроме того, что он был очень талантливым человеком. В этом смысле – да, особый… Впрочем, в российской поэзии людей талантливых не так уж и мало… Особый, может быть, в том смысле, что он очень поздно начал издавать свои книги – так распорядилась судьба: огромную часть своей жизни он потратил на переводы…

Из тех поэтов, кого я знал лично, по возрасту он был самым старшим, поэтому он был некоей связующей ниточкой между поколениями последующими и… Цветаевой, Мандельштамом, с которыми он был знаком и общался еще в ту пору. А так… он был просто прекрасный поэт – вот и все…

Крупные русские поэты еврейского происхождения – Пастернак, Мандельштам, далее Слуцкий, Самойлов, Левитанский, Бродский – случайность или закономерное веянье XX века?

Понимаете, для меня этот вопрос… не то чтобы нерешенный – но очень непростой, во всяком случае… Потому что я принадлежу к поколению, чьи детские, юношеские, студенческие годы и даже первые годы войны прошли в ту пору, когда антисемитизма в стране не было. Теперь мало кто это понимает и мало кто верит, что такое могло быть на самом деле, но это было. Кто-то, конечно, был антисемитом. Конечно, мог быть, но государственного антисемитизма не было – это точно, это я говорю с полной ответственностью. Поэтому… я человек культуры русской, а не другой. У меня в семье папа как-то знал еврейский язык чуть-чуть, а мама просто не знала, а я тем более… Проблема эта возникла много позже. В какие-то школьные годы – это, наверное, сейчас непонятно – я просто не знал, кто я… Мое детство прошло на Украине, я учился в украинской школе, все было на украинском языке, русский язык был почти как иностранный. У меня было два родных языка – русский и украинский на равных.

Не было этого и в ИФЛИ, где я учился, там этого не могло быть. Люди, которые живы до сей поры, немолодые люди, были яростные, яростные враги любого проявления национализма. Русских я имею в виду, – этого не могло быть, конечно. Это появилось, примерно, во второй половине войны – в первой этого тоже еще не было. А во второй появилось, когда мы пошли уже вперед… Где-то немцы, где-то наша великая держава начала заниматься этим делом…

У меня нет ответа на этот вопрос – просто нет. Я не знаю, как это объяснить: что? почему? К примеру, Ярослав Васильевич Смеляков или Леонид Николаевич Мартынов – никак не могу сказать, что они поэты хуже, чем некто иной… Не знаю. Или потому что я вырос и сформировался там, я не могу этого утверждать. Понимаете?

Я верю в законы биологические – не социальные, не политические, а именно биологические. В какой-то семье рождается мальчик, который становится Антоном Павловичем Чеховым или Борисом Леонидовичем Пастернаком. Никто не знает – почему. Так что для меня – я говорю еще раз – поскольку я сформировался в той эпохе, я до сих пор не могу сказать, так это или иначе…

Не знаю. Если кому-то приятно так думать… А я просто не хочу об этом думать, потому что не вижу здесь никакой закономерности. Это природа делает – Бог или природа, не знаю. Но почему-то сегодня рождается этот, а завтра вот тот. Вот и все.

Поэтому – чтобы это вам как-то четче сформулировать – я не опровергаю того, что вы сказали, но подписаться под этим я тоже не смог бы. Потому что тут надо, наверное, еще долго думать. А может быть, мне моего века уже не хватит для того, чтобы эти вопросы решить. Потому что большая часть моей жизни прошла там… Есть какие-то иллюзии и мифы, от которых я уже просто не могу избавиться. Иногда догадываешься, что это всего лишь миф…

Честно говоря, можно по-разному относиться к Бродскому – я лично считаю его человеком весьма талантливым. У него есть большие поклонники… А есть и такие, как Коржавин: он как-то заменял меня в Литературном институте – вел семинар, – и мои студенты рассказывали, что он, мягко говоря, высказывался о Бродском если не негативно, то, во всяком случае, без особого почтения. Так что, это дело темное…

Что же касается Нобелевского лауреатства, я очень даже рад за них и горд, и прочее, и прочее, но я точно знаю, и я твердо уверен, что в самом этом факте всякий раз есть элемент политической игры, несомненно. Поэтому, скажем, Бродский и даже Пастернак (я очень высоко чту его с юных лет: Пастернак – гениальный поэт!) – но он же получил Нобелевскую премию за роман, который, если судить по-серьезному, не бог весть какой роман для русской литературы, для русской прозы. И там какие-то элементы политической игры играли роль, несомненно…

И у Ахматовой, скажем, тоже были элементы политического скандала, а иначе и Ахматову не знали бы тоже.

Поэтому, скажем, такой прекрасный поэт, как Заболоцкий, который после того, как отсидел в тюрьме, был вне скандалов, мало кому интересен. Он неведом там… Хотя, конечно, не нужно сравнивать – это глупо…

Сегодня то же самое: Арсений Александрович (Тарковский – Л.Г.) или Самойлов неизвестны, а о каком-то Пупкине, который там околачивается, знают почему-то и в Риме, и в Париже.

Я не в укор им говорю, потому что западные русисты и слависты немало сделали для того, чтобы спасти многое из нашей культуры. То, что здесь гибло, они спасали – это факт… Но что и там элемент политической игры имел немалое значение – это точно.

Иркутский космополит

После войны на Западе я попал на «маленькую» войну с японцами, а потом оказался в Сибири, в Восточно-Сибирском военном округе, где я еще два года служил после войны. Меня не отпускали как необходимого армии человека; я был лейтенантом, работал журналистом… И вот в свое время я тоже попал в космополиты в Иркутске. В каждом городе полагалось иметь космополитов. А там просто больше никого не было. Я только демобилизовался, 47-й год шел…

Это отдельная история – длинный рассказ, как все было… Как из меня, мальчишки, крови попили… Хотя мне все это было просто непонятно, потому что я действительно был замечательный патриот! И писал стихи сугубо патриотические и даже более чем… Я тогда совсем не понимал ничего… Потом, позже, мне уже объяснили… Что-либо найти у меня было трудно: я был на войне, потом они меня пригласили, и я остался, поскольку деваться мне было некуда.

Я был фронтовик, но в то же время – единственный еврей, поэтому пришлось [назначить космополитом] меня.

Это длинный рассказ… Но если в двух словах сказать… Ну, не за что было: вся моя биография как на ладони: только с войны вернулся, и весь, как говорится, чист перед родиной, перед Россией! Но было так… Я только что демобилизовался и поехал в Москву на побывку, так сказать… Я увидел Москву после войны, я ошалел, обалдел – Москва тогда казалась мне лучшим городом в мире, конечно! Вернувшись, я написал длинное стихотворение – оно называлось «Встреча с Москвой» – полное любви к этому городу, к Москве, наивное, но достаточно чистое, по-своему неплохое, может быть… И оно начиналось такими строчками: «Я снова первый раз в Москве…»

И вот проходит очередной городской актив… И секретарь горкома – до сих пор даже помню ее фамилию: некто Мусина – рассказывает: «Вот у нас есть некоторые люди, которые, не зная русского языка, тоже берутся [писать стихи]. Вот, видите ли, некий Левитанский [пишет] – я снова первый раз в Москве… Так я вас спрашиваю, товарищи, – “снова” или “первый раз“?»

Я был еще совсем мальчишка, совсем еще дурачок, и я гордился, что такую хорошую строчку придумал: снова первый раз!

Но это же стена! Все. Значит первое [обвинение] уже есть: не знает русского языка!

Я сначала не понял. Я не понимал ни черта…

Обратился к местному профессору Баранову (был такой): «Ну, вы же понимаете?»

А он говорит: «Ну, это, конечно, да… Но с другой стороны…» И все – это стена.

Но этого [обвинения], еще, конечно, было мало… Не знает русского языка – это, конечно, уже кое-что, но пока еще мало.[232]

Тогда приезжает какой-то полковник из ПУРа…

А я только что родителей привез – все были голые, раздетые, голодные. Поэтому я не гнушался никакими жанрами и подрабатывал в местной военной газете – во всех жанрах я там работал. Скажем, к Новому году делал страничку солдатского юмора, ну, и за это получал какие-то жалкие крохи. Я сделал очередную страничку, где – это сейчас даже стыдно цитировать – разоблачал американских поджигателей войны… и все, о чем меня просили…

Там было одно стихотворение, если можно назвать это стихотворением… Первое, о котором я говорил, – неплохие стихи, несколько наивные, но написанные с искренностью. А это – солдатский юмор… по мотивам популярной в ту пору песни «Хороша страна Болгария». А я сделал – «Хороша страна Америка… Ну, а чем же хороша?» А дальше разоблачал изо всех сил поджигателей войны – будь здоров как! Газета закрытая, военная газета, окружная…

Вот приезжает полковник из ПУРа, собирает наших деятелей и говорит: «Товарищи, у вас в газете военной публикуются проамериканские стихи…» Это сейчас смешно, – а то 47-й год! Цитируется только одна строчка: «Хороша страна Америка»! Покойный мой братишка, он учился в университете, прибежал в гости: «Ты что, с ума сошел! Как это можно – хороша страна Америка?!» Каждому же не покажешь! Дальше-то там идет такое: с этими поджигателями я у-ух как расправлялся! А цитируется только одна строчка…

Значит, уже «русского языка не знает» и «пишет проамериканские стихи»… 47-й год! Это уже вот так [достаточно]… И пошло, пошло, пошло… Не знаю, чем это кончилось бы – меня стерли бы там в порошок! Я же был молодой, совсем дурачок, я не понимал и не мог понять даже – как, как это я… какой же я… это самое… [космополит]!

И надо отдать должное Георгию Мокеевичу Маркову, который потом был главой нашего Союза писателей (СП СССР – Л.Г.). Какой бы он там ни был, но человек он был не злой и не был [антисемитом], не имел национальных предрассудков, как почти все сибиряки в прежнее время. Это потом пойдет… А раньше в Сибири не было этого абсолютно… И кстати говоря, – это тоже отдельная история, – когда пришла пора проводить так называемую борьбу с космополитизмом, ничего не получалось там у них… Разогнали весь обком партии, сменили другими кадрами… Я извиняюсь, но в основном с Украины приехали. Был такой Борис Евдокимович Щербина, он в последние годы был зампредом Совмина – известный человек… Вот он начал проводить эту кампанию, потому что местные иркутские обкомовские кадры не могли этого [довести до конца]. Ну не было в Сибири, не было этого… Это с немалым трудом насаждалось, и вот он добился немалых результатов и искалечил немалое количество людей. Сделал на этом большую карьеру, хотя сам он, как это обычно бывает, что тоже интересно и характерно, из бронированных комсомольских работников – на войне он, естественно, не был, как и все такие люди. Понимаете? Вот так…

И вот Марков… Уже дошло до последней точки – что со мной делать… Тогда уже не расстреливали, конечно, за это, но мне нельзя было бы нигде ни одной строчки опубликовать, заработать ничего нельзя – полная беда! На мне целое семейство, а у меня просто нет ничего! Когда уже решалось, что у меня «грубейшая политическая ошибка», когда дошло уже до этого самого последнего [шага], Марков, как всегда, спокойно так сказал: «Товарищи дорогие, я так считаю, Юрий Давидович – человек молодой; давайте мы запишем в протоколе так: допустил политически неточную формулировку»… Я тогда не понимал – там не было ничего неточного! Да, только я не понимал, что для меня это было спасением: не «грубая политическая ошибка», а «политически неточная формулировка». Этим практически он меня спас, чего я никогда забыть не мог, – он меня практически спас.

Так я был космополитом…

Нормальная жизнь наступит нескоро

Почему-то мало кто у нас понимает: сейчас не то, что вот был XX съезд, потом XXI съезд, потом XXIV и так далее. Сейчас – буквально, как в геологии – сменились геологические эпохи. Такое бывает даже не раз в сто лет, а раз в тысячу лет… То, что произошло сейчас – мало кому понятно… Это не просто очередной переход от чего-то к чему-то. Это принципиально, очень принципиально: завершилась существенная эпоха, которая уже там, за плечами у нас… Она где-то еще живет, и все-таки в жизни она закончилась окончательно и бесповоротно, хотя, может быть, она дает о себе еще знать.

А та, новая, которая должна ее сменить – она тоже еще где-то там, там, впереди… Этот так называемый переходный период, в котором мы сейчас существуем, всегда в истории любого общества самый трудный: того уже нет, а этого еще нет… А есть элементы больше того, чем этого…

Я бы это сравнил вот с чем: произошла страшная буря, в воздухе листья какие-то, какие-то хлопья – все несется куда-то, и поэтому нельзя ничего понять. Все это должно осесть… Однажды все осядет, все это успокоится – и тогда о чем-то можно будет говорить.

Я не пророк. Один Господь Бог знает, что здесь будет…

Единственное, о чем я могу говорить с уверенностью: в этой стране мало-мальски нормальная жизнь, мало-мальски – обратите внимание на это замечание: мало-мальски, – относительно нормальная жизнь наступит очень нескоро. К сожалению, наша интеллигенция большей частью этого не понимает. Поэтому когда спрашивают: а что будет осенью? а что будет зимой? – я отвечаю: ничего не будет! Будет плохо, будет хуже и даже намного… Теперь, после всего происшедшего – я это твердо знаю, за это я отвечаю полностью – нужны многие десятилетия, чтобы эта страна превратилась в подобие нормальной страны. Должны поколения смениться, поверьте: люди консервативны по своей природе, тем более «советский человек», который сформирован всерьез и надолго… Мое поколение, простите за жесткость, должно просто уйти – вот и все! И тогда подрастет следующее, следующее, следующее – других вариантов нет.

Общество почти не меняется, точнее, общество меняется только таким путем – сменой поколений, а не тем, что сегодняшние люди вдруг стали другими… Я к чему это говорю? Это один из вопросов будущего страны. Это значит, что нормально станет очень-очень нескоро. В ближайшие годы – просто исключено.

Вы видите, как параллельно реформам более активно и более масштабно растут силы, этому враждебные, – так называемые «национал-патриоты». Это очень страшное дело и очень серьезное. Это всегда было очень серьезным делом, а сейчас, может быть, – как никогда…

Опять я повторю, ну не пророк я, но то, что все еще может быть – несомненно: не дай бог, это будет страшное дело – такая кровь может еще быть, что даже думать об этом страшно. Поэтому все эти идиллические речи я не понимаю…

Наоборот, я обычно стараюсь предостеречь людей от разных иллюзий, потому что ничего хорошего это не сулит… Надо понять раз и навсегда: нет, завтра ничего не будет! Когда я это понял, мне стало плохо и тоскливо. Зато потом стало лучше: с какой стати я стану думать, что будет осенью? Да не будет осенью ничего! Ну, может, будет голод… В лучшем случае – голода не будет… А может, казаки будут кровь пускать… Или погромы будут… Не знаю. Мне гораздо понятнее – я много думал об этом – я определенно могу представить, что будет через тридцать лет… А что будет через три года или три недели, я не знаю: любой ужас может быть… в этой стране…

Пессимистично? Нет, не-е-ет… Против этого я категорически возражаю. Это реалистично. Это не пессимистично и не оптимистично. Я множество лет в себе это воспитывал (ну, насколько мне это, конечно, удалось) – здесь нет никакого пессимизма. Это реально… Это надо просто понять. Это мало кто, к сожалению, понимает… Есть реальность: огромная страна, усилиями большевиков доведенная до полного кошмара – понимаете? – где каждый листик… (я читал недавно перевод американской статьи, и я не говорю о Чернобыле или Челябинске, а просто на всей территории), где каждый листик отравлен, где каждый плод, который мы потребляем в пищу, отравлен – ка-аж-дый! Без преувеличения – каждый клочок земли, каждая капля воды… И население тоже отравлено на очень долгие времена – это «советские люди».

Как товарищ Сталин говорил? «Мы, большевики, люди особого склада». В самом деле, это «особый склад»… Никто в мире не понимает, что это за «особый склад» такой… Это очень серьезно – подумайте об этом! «Мы, большевики, – сказал он, – люди особого склада!» Как это – «особый склад»? Непонятно… Как правило, западным людям непонятно… А никуда от этого не деться: этот «склад» у огромного количества людей. Они уже не изменятся. Скажем, мое поколение… Я ведь, извините, один из немногих, кто в этом поколении так называемых ветеранов понял… Они еще до сих пор там живут, в той эпохе, для них товарищ Сталин до сих пор бог… Это безнадежные люди… Следующие – то же самое… Следующие еще дальше – тоже…

Войдите в любую квартиру здесь, где я живу – это не центр Москвы, это нормальная пролетарская Москва, – послушайте, о чем они говорят – в магазине, на улице, на каждом шагу… Мат, все только матом – женщины, дети…

Нет, у них своя правота есть – я не могу их опровергнуть. У них есть одна простая мысль: при Брежневе было? Было. А теперь нет… При Сталине было? Было. А теперь нет… Всё. Что я могу им объяснить? Ничего я не могу им объяснить. А начни я объяснять – бесполезно, потому что у них перед глазами факт: было, а теперь нет. Всё. Вот, иди объясняй!

А будет нескоро – вот в чем дело… Тут много причин… Это очень долго, очень, к сожалению, долго… А они последними словами матерят Ельцина, Гайдара – и возражать бесполезно… Я иногда вмешиваюсь в эти разговоры, но все бесполезно, потому что им этого объяснить нельзя. Все равно – допустим, Брежнев идиот, но при Брежневе была дешевая колбаса… А что он идиот, им на это наплевать: колбаса-то была! И апельсины, пожалуйста, – пошел и купил. Вот и всё…

И это надолго… Ситуация вполне конкретная… Как опять же товарищ Сталин говорил: «Других писателей у нас нет!» Другого народа нет!

Они этого не понимают: дело не в Ельцине, не в Гайдаре… Ну, может быть, кто-то точнее вел бы политику, но это детали… Моя глубочайшая уверенность заключается в том, что если взять, скажем, пять самых гениальных людей, какие только есть в мире – руководителей, экономистов, политиков – и всех их привезти сюда, то даже и они ничего другого сделать не смогут. Ну, может быть, только в деталях… Все равно путь один: эти люди сменят тех людей, другие – этих и так далее… Так что это не пессимизм, а реальное понимание вещей. Увы – другого нет.

Это – если говорить в широком смысле.

Если же конкретно взять вопрос (об антисемитизме – Л.Г.) – он лишь часть этой проблемы – то и тут нельзя исключить самых страшных событий… Я не говорю, что они обязательно будут, но в принципе могут быть… Оснований для этого во-о-от сколько! В такой ситуации всегда ищут виноватых… Ну, а это самый простой путь.

Так что жить здесь или уезжать – каждый решает для себя сам… Скажу вам откровенно: я никогда не был склонен к тому, чтобы куда-то ехать, хотя, в общем-то, с давней поры (я не стесняюсь в этом признаться) по духу своему считаю себя европейским человеком – я люблю этот [европейский] образ жизни. Восточную Европу я знаю сравнительно неплохо: войну прошел, бывал и после… Но никогда я не думал, чтобы остаться там жить: у меня большая семья, и для меня это нереально. Но сегодня, честно вам скажу: в принципе я готов, – впервые в жизни понял, что, в общем-то, поехал бы куда-то жить… Здесь жить больше уже невозможно, для людей моего поколения – бесперспективно. Молодые-то, может, до чего-нибудь еще и доживут…

Что нового в литературе?

Все это время я в огромном количестве читал всю прессу. Я стал усердным читателем, как и многие сейчас. В последнее время мне все это поднадоело – какие-то вещи мне уже более или менее ясны… Теперь я читаю меньше, и все же все журналы я стараюсь просматривать… Что можно сказать?

Конечно, поток прозы, я бы сказал, достаточно серьезной… Часть потока составляют вещи, которые просто пришли к нам с запозданием. Появляется новое – совершенно неведомые мне имена, которых я не знаю, но среди них есть люди весьма одаренные и даже более того…

Возникла прекрасная публицистика, которой сроду у нас не было…

В поэзии – в меньшей мере… Тоже какие-то имена появляются, но пока больше всего мода – мода пошла на авангард, модерн, постмодерн и так далее. Пока особых имен я там не вижу. Есть два-три имени мало-мальски достойных… То же можно сказать и про неорганическую поэзию: условно говоря, постобэриутов… Но это тоже повтор – только на более низком уровне – того, что делал Хармс или ранний Заболоцкий.

Короче говоря, подводить сейчас какие-то итоги, наверное, пока рано. Несомненно, в этой огромной стране будет все – куда же денется-то? Где-то, черт его знает где, уже подрастают какие-то имена. Конечно, литература будет…

Надо сказать откровенно (никакого греха в этом нет), что русская литература в силу разных исторических причин была гораздо в большей мере политизирована, нежели где бы то ни было в другой стране: там давно уже жили нормально, а здесь царили голод, холод и рабство. Наиболее благородные и честные люди просто не могли на все это так или иначе не откликаться. Но если жизнь будет улучшаться, тогда эти проявления постепенно будут уходить, поскольку заниматься такими вещами – не есть основная функция литературы… Хотя все равно никуда от этого не денешься… Но сколько еще это будет продолжаться в России?

Возьмите Францию – кому какое там дело до политики? Когда в магазине есть сто сорок сортов сыра, эта наша проблематика уже не возникает. Там есть другая крайность – игры сытых людей.

Я воспитан на иной литературе – я ее очень уважаю, – и мне это малоинтересно: какие-то ребятишки играют в игры и делают вид, что якобы на Западе они имеют огромный успех. Чепуха это все! Я знаю твердо: никому на Западе это не нужно… Ну, может, во Франции есть восемь человек, которым интересно читать сумасшедшую заумь в форме треугольника… Так что я в это не верю…

А литература, как мне думается, все равно будет заниматься тем, чем она занималась во все века – познанием души человека, его трагедией: но не трагедией элементарной, когда хлеба нету (в конце концов, появится хлеб!), а трагедией самой судьбы человеческой, которая трагична от начала и до конца, от рождения и до смерти. По-моему, таковой литература была и будет всегда.

А элемент игры в ней тоже должен быть… В основе своей литература – это, конечно, игра… Все дело в пропорции, в соотношении – сколько игры, а сколько боли или… ну, не знаю – чего-то еще такого…

Посмотрим… Пока еще, в самом деле, колбасы дешевой нет, и едва ли скоро будет…

«Шестидесятники» – поэзия стадионов

Вы понимаете, в чем дело: 60-е годы были лишь этапом, готовившим сегодняшние события. То, что было тогда, совсем не то, что произошло сегодня. Я сам испытываю на себе тяжесть перемен, все тяготы нынешнего времени: книги почти не выходят и жить просто не на что. Но все равно я приветствую эти перемены, потому что идет нормальный процесс: мы идем к тому, что во всем мире давно уже существует.

Если говорить серьезно, тогда не было настоящего интереса к поэзии. Та поэзия являлась своеобразной компенсацией отсутствия некоторых форм общественной жизни, свободной прессы, например. Где-то на каком-то вечере кто-то говорил: ах! ах! ах! И все ахали: ах! – сказал он… А сегодня каждый желающий все это может свободно прочитать. Такая функция поэзии не свойственна в принципе, и она отпала, к счастью.

Поэтому думаю, что в ту пору на тех вечерах в Лужниках тот же Заболоцкий не прошел бы… Боюсь, что и Ахматова тоже… Но поскольку там была какая-то политическая скандальность – то, может, и да, а так – может, нет.

Я не хочу ничего дурного про них сказать – это были талантливые люди. Но, значит, проходили те, кто сделал это [политические игры?] профессией своей. А это не дело поэзии все равно.

Блок однажды подвел черту после «Двенадцати», гениальной поэмы своей… Блок! Блок рождается не каждые сто лет! Он быстро все понял – это было в 20-м году, в 21-м, как вам известно, он уже умер. Так вот, в 20-м он уже отрекся от «Двенадцати» – у нас об этом никогда раньше не писали. Была такая заметка у него, которая условно называется «Отречение», где он писал, что стыдно прикасаться, как он выразился, к «Маркизовой луже политики». Это не дело поэзии.

О друзьях-поэтах…

Это вопрос слишком сложный. Каждый из них не просто мой сосед по квартире и только – так просто о нем не рассказать. Грех, что я до сих пор этого не сделал… Давно надо было… А о тех, кого уже нет в живых – тем более: о Самойлове, о Гудзенко, который ушел от нас раньше всех… Я этого не сделал… Об этом нужно писать – писать вдумчиво, серьезно, с трудом вспоминая какие-то подробности. А так, коротко, об этом сказать нечего, кроме того, что это талантливые люди, достаточно честные, благородные… Сейчас, к сожалению, многими забыто, особенно молодыми людьми, которые сегодня ведут свою игру, что именно эти люди в те предыдущие годы удержали уровень самой поэзии, уровень чести, уровень благородства…

Я вам рассказывал: «Литературная газета» заказала мне недавно статью… При своем неумении отказывать сразу, я долго им морочил голову, но так и не написал… Я сам придумал название: «Так была ли поэзия в этой стране?» А потом решил, что не буду писать, потому что я вообще никогда не любил в этом [в полемике? в «разборках»?] участвовать, а сейчас – тем более… Я напишу, а скажут: вот старый против молодежи что-то сказать хочет… Ну, я и не написал об этом.

Все это встанет на свои места… Это состояние, которое долгие годы [сохранялось, уйдет]… Сейчас везде идет какая-то спекуляция: этот уехал, значит, он герой. А на самом деле… Ростропович, один из благороднейших людей, недавно сказал, что пора уже уважать тех, кто здесь жили и живут, а не тех, кто уехал… При всем уважении к уехавшим – там тоже есть мои товарищи – не могу не сказать, что уехавшие выиграли долгие годы жизни, а оставшиеся здесь… Вы видите по мне, что я выиграл… Я сегодня думаю, смогут ли меня нормально похоронить, а не то чтобы там одеть что-то… Им же все это доступно и еще многое другое… У них свои проблемы. Они приезжают сюда и в силу, может быть, своей недостаточной интеллигентности и тактичности начинают объяснять, как сложно там и как замечательно здесь.

Это другая тема – и я ни в кого камень бросать не собираюсь, – но вот я недавно прочитал стихи Коржавина в «Новом мире» – он, кстати, один из немногих, кто честно обо всем этом сказал… Да, конечно, но при всех сложностях жизни там – ну нельзя же сравнивать! Ну какое бы привести сравнение: я вот в вас стреляю – это угрожает вашей жизни, а тому мешает звук этих выстрелов. Ну, есть разница? Вот ведь как…

«Это общество – словно рояль, безнадежно расстроенный…» Октябрь 1993 года

(Запись для еженедельной информационной программы Сергея Алексеева «Воскресенье» на 1 канале, Останкино)

Поэзия и политика

Моя позиция такова – не дело поэзии заниматься политикой. Просто в России так складывалось: в силу определенного хода ее исторического развития наша литература еще в XIX веке, даже самая лучшая ее часть, была в большей мере идеологизирована и политизирована, чем, скажем, европейская. Так распорядилась история…

Я очень люблю этот пример… Вот Некрасов пишет:

Вчерашний день, часу в шестом,

Зашел я на Сенную:

Там били женщину кнутом,

Крестьянку молодую…

Если на улице бьют женщину – кнутом! – и это не частный случай, а, видимо, и на другой улице тоже били, то, конечно, порядочный человек не может пройти мимо этого, будто бы ничего не видел, и писать только о том, «как хороши, как свежи были розы»… Хотя в принципе призвание поэзии не в этом, и поскольку, скажем, во Франции в ту пору женщин кнутом уже не били, то французские поэты об этом не писали.

И пусть пока что новая эпоха в России еще не наступила – она где-то еще впереди, далеко-далеко, но все-таки появился шанс, что наша жизнь, наконец, станет более цивилизованной, а тогда и литература будет такой, какой и должна быть.

Когда Блок писал поэму «Двенадцать», он на какое-то мгновение поддался обаянию революции, что было свойственно части интеллигенции, впоследствии сплошь уничтоженной. Но гениальный Блок за год до смерти уже все понял и отрекся от поэмы. У нас много лет это, естественно, скрывали… Он написал «Мое отречение от “Двенадцати”», где говорил о «Маркизовой луже политики», к которой стыдно прикасаться поэту… Это гениальный Блок, он быстро успел понять: в 20-м году, а в 21-м его уже не было…

Впрочем, с другой стороны, дело это и сугубо индивидуальное: Некрасов много сил отдал этому, Пушкин – иначе, Лермонтов – опять по-другому… Но наступает момент, когда любой человек вдруг отчего-то заводится, и он кричит: «Вы, жалкою толпой стоящие у трона…» А потом опять пишет: «Белеет парус одинокий…» Или что-то еще [подобное]… Поэтому у меня не так много таких стихов, но не то чтобы нет [совсем]. Вот я написал… Если хотите, мы с него начнем. Пожалуйста, я прочитаю…

К сожалению, видите, мне уже приходится заглядывать в книжку, потому что я давно уже не читал… Я знаю, но боюсь сбиться…

Это общество – словно рояль, безнадежно

расстроенный,

весь изломанный, весь искарябанный, весь

искореженный —

вот уж всласть потрудились над ним исполнители

рьяные,

виртуозы плечистые, ах, барабанщики бравые.

Как в беспамятстве, все эти струны стальные и медные,

лишь вчера из себя исторгавшие марши победные, —

та едва дребезжит, та, обвиснув, бессильно качается,

есть отдельные звуки, а музыка не получается.

И все так же плывет над пространством огромной страны

затянувшийся звук оборвавшейся некой струны.

(Белые стихи, 1991)

Настоящая, подлинная поэзия, если измерять, так сказать, по вершинам, очень мало зависит от того, что происходит в политике. Можете сами проделать такой опыт: возьмите любое десятилетие истории – самое тяжелое, самое скверное, самое темное – и вы увидите, что в любом из них в нашей стране всегда были прекрасные поэты… Другое дело, что мы приучены к масштабному мышлению, мы привыкли измерять сотнями, тысячами… Это неправда: не бывает тысяч или даже сотен поэтов в одной стране, в одно время, в один день.

Но еще раз говорю, в любом десятилетии было два, или шесть, или восемь замечательных поэтов! А сейчас – тем более…

Да, дело это, конечно, индивидуальное: есть поэты, которые привержены именно этому – политике; они пишут об этом, но я не думаю, что это – лучшее в нашей поэзии… Какую-то дань отдали этому и Пастернак, и Ахматова – особенно в годы войны – они становились тогда, условно говоря, более идеологизированными… Но это не главное в их поэзии.

Все, что происходит сегодня в политике, плодотворно только лишь в том смысле, что сегодня я могу сказать все, что я хочу, а вчера я не мог сказать всего, что я хотел… Поэтому и книги выходили с трудом… Сейчас, правда, они тоже выходят с трудом, но уже по другим причинам…

Новые объединения писателей

Это не дело писателей. Писательская организация, в принципе, – вообще понятие не очень ясное. Писатель сам по себе, он – один… Он сам себе организация и сам себе массовость; конечно, если это писатель настоящий… Сейчас опять пошла мода объединяться, это бывает в такие эпохи… Пошли, там, авангардисты, постмодернисты, метафористы, концептуалисты – это чепуха, в это я абсолютно не верю. Уже сейчас видно, что все это скоро кончится… Это там нас учили – обобщать: фронтовое поколение, такое поколение, сякое поколение – это все чепуха, ибо самая главная цель литературоведения, наоборот, – не обобщать, не объединять, а показать, чем А отличается от Б… Это самое трудное, но это и есть задача литературоведов и критиков – чем у нас не занимались почти никогда. Все нормально: и раньше, в прежние времена, лучшие писатели в руководстве Союза не были, постов не занимали, наград не получали. В лучшем случае их не убивали…

Москва, 3–4 октября 1993 года

Начну с того, что у меня, как и у многих людей, было чувство тревоги – могло всяко обернуться, конечно. Борис Николаевич Ельцин по своей природе человек, видимо, не очень решительный. Хотя, в общем, в моем понимании, это делает ему в каком-то смысле честь – решительных мы много видели в истории; они запросто решали – «вперед!» или, там, «огонь!» Он медлил, и мы что-то проиграли из-за этого. Но как человека это его характеризует, в общем, не с худшей стороны. Он долго медлил, прежде чем все-таки… пальнуть, как говорится… Поэтому была тревога, было страшно, могло обернуться и так и сяк, хотя все-таки мне казалось, что решится Ельцин, раз у него была такая явная поддержка, в каких-то там министерствах и прочее… Я думал, что все будет в порядке, надеялся, во всяком случае. Хотя уверенности, конечно, не было.

Ближняя и дальняя перспективы

Все это пройдет, все наладится – я убежден… Когда-нибудь мы придем к нормальному цивилизованному состоянию. Я в это верю… Просто многие, мне кажется, не понимают смысла процесса, который начался… Этот шанс у России бывал и прежде, но Россия до сих пор не выходила на этот путь – всякий раз что-то мешало. В этот раз, я думаю, она неизбежно пойдет цивилизованным путем, потому что современный мир просто не даст, не позволит опять вернуть себя к фашизму и коммунизму.

К Ельцину сегодня разное отношение: сейчас модно его порицать за это (за жесткое подавление октябрьского мятежа 1993 года – Л.Г.), но неслучайно многие крупнейшие мировые деятели выступали в его поддержку… Я так же считаю… Я не за то, чтобы кого-то убивать или расстреливать (хотя я прошел всю войну и мне самому в какой-то мере пришлось этим заниматься: четыре года в меня стреляли, и я стрелял сам), но, видимо, у Ельцина не было другого выхода – он долго терпел все эти безобразия: хулиганство и надругательство в свой адрес… Ну, и он поступил так…

Я думаю, что все-таки в итоге главное, главное в моем понимании: банда людей, которая тянула страну обратно, иной раз просто к откровенному фашизму, так или иначе удалена с политической арены России… Для меня, например, эта победа – залог возможного движения вперед.

Другое дело, мало кто понимает, что движение это – кто бы там ни стоял во главе, Ельцин или кто-то, – все равно потребует очень долгого времени. Таков закон природы, закон биологии, закон истории… Нам потому так трудно все это понять, что мы привыкли все измерять масштабами нашей крохотной жизни, а история меряет столетиями, и ей в итоге-то плевать, буду ли я, или вы, или кто-то другой жить в то время. Это все равно будет…

Надо, чтобы сменились одно-два поколения. Скажем, поколение, к которому я имею честь принадлежать – военное поколение – на 95 %, если не больше, этого уже не поймет и не примет.

…Еще раз подчеркиваю, исключить возврата назад никак нельзя, потому что сторонников у них, к сожалению, не так уж и мало… И хотя та эпоха уже завершилась, я это твердо знаю, но новая наступит еще очень нескоро. В истории любого общества любой нации некогда имел место тот самый переходный период, который мы переживаем сегодня. Всегда это был очень мучительный период; в силу наших особенностей у нас он будет, наверное, еще мучительнее… А то, что он будет долго-долго, так это просто неизбежно…

Что будет завтра? Несомненно, может быть какая-то попытка реставрации. На какой-то исторический миг они могут выиграть… Но опять-таки для истории это несущественно. Это важно для нас с вами: вот завтра к власти придет… какой-нибудь там Макашов… И меня убьют. Конечно, это плохо, что меня убьют – мне и моим близким, – а истории плевать: будут другие! Все равно у всех один и тот же путь, другого пути у человечества нет, и у России тоже… «Русский путь» – это выдумка, я в это абсолютно не верю: нет «русского пути», нет «английского пути», нет «итальянского» и так далее. Все человечество идет одним путем: просто одни проходят его раньше, а другие – позже. Не более того…

Что будет через три дня? Вновь они (реваншисты – Л.Г.) могут добиться каких-то своих целей – этого я не знаю совершенно… Что будет через тридцать лет – мне гораздо яснее… Все равно тенденция одна и та же, иного не дано… Нет иного хода истории – нет!

…Как и раньше, я стараюсь вам объяснить, что ничего ни оптимистичного, ни пессимистичного тут нет – насколько это возможно, я пытаюсь реально смотреть на вещи. По моему реальному, как я это вижу, пониманию вещей ситуация такова… И я счастлив (я уже говорил об этом), что дожил до этого времени…

Нас когда-то учили, скажем, на примере Монголии, что, дескать, можно, минуя чего-то… перейти куда-то там… Все это чепуха, потому что биологический закон переступить нельзя: моей дочери семнадцать лет – нельзя сделать, чтобы ей вдруг стало двадцать семь, понимаете? Можно немножко ускорить ее развитие, можно замедлить, но перескочить через какой-то этап нельзя! Иного не дано…

Поэтому – та эпоха кончилась, это абсолютно ясно. Другое дело, что страна еще долго будет оставаться полубольшевистской, полусоветской: почти в каждом из нас сидит, извиняюсь, эта зараза. Только какая-то горсточка людей хорошо понимала это и прежде, понимает и теперь – такие, как Сахаров… А их всегда немного…

Творческая работа

Мы живем в такое время, что и мне (людям моего поколения, может быть, больше, чем поколениям последующим) пришлось в эти годы переосмыслить многое – потому что все, чему нас учили, все это было замешано на лжи… Если какие-то общие концепции в отношении к этой системе мне были понятны весьма давно, то есть ведь еще кроме этого множество – сотни и тысячи – деталей, которые мне надо было за это время передумать, переосмыслить, потому что ложь – она ведь на каждом; все, чему нас учили, все наше литературоведение и искусствоведение – как вам ни странно будет от меня это слышать, но подумайте об этом! – практически все оно вышло из так называемой четвертой главы «Краткого курса», где товарищ Сталин объяснил нам, что такое диамат, истмат и так далее… И не более того… Развитие нескольких банальных идей…

Наше поколение прошло мимо лучших пластов философской и религиозной мысли – потом, в последующие годы, пришлось наверстывать. И я, и мои товарищи и коллеги делали это… И я, и мои друзья – мы понимаем, что многого просто уже не успеть наверстать, потому что так много прошло мимо нас и так много от нас скрыли, и так много неправды нам сказали.

У меня много лежит тут разных наработок… Но в последние года полтора у меня были всякие личные сложности, какие бывают у всех людей. Ну, а потом, в самом деле, приходилось больше читать… Такой был период, когда надо читать. Я за это время прочитал огромное количество периодики… У нас, в самом деле, появились блистательные публицисты и экономисты – даже непонятно, откуда они взялись… Все это надо было прочитать, продумать, понять, разобраться в этом. Этим и занимался…

Впрочем, как человек профессиональный, я все равно и днем, и ночью что-то по привычке записывал… Я могу честно сказать, что книгу, которая пока лежит вчерне, если позволит время и разные обстоятельства, я, может быть, месяца за два – за три привел бы в порядок, и она была бы в основном готова… Это в смысле работы за столом, а чтобы издать… Я даже не знаю, как это теперь делается: старые государственные издательства как бы умерли, а новые занимаются больше другой литературой… Ну, вы видите, какая продукция продается в подземных переходах! Надо быть человеком пробивным, иметь какие-то связи; я и в прежние времена не умел и не делал этого, а сейчас тем более…

Поэтому об издании книг я просто ничего не могу сказать… Я знаю, что в Питере сейчас должна выйти книжка – это они сами там придумали… Они придумали переиздать «Кинематограф» с оформлением моего покойного друга Вадима Сидура. Мысль неплохая: они хотели бы воспроизвести все, как было в первом издании. Сидура теперь знает весь мир, а тогда он был почти что подпольный художник, когда оформлял мою книгу. Вот они и хотят переиздать ее в том виде, в каком она была… Мысль действительно неплохая – я согласился. Где-то к концу года они хотели ее выпустить.

Вот из Сибири ко мне приезжали, поскольку я когда-то там работал… Как мне объяснили, у них там юбилей – появились какие-то спонсоры… Они говорят, что хотели бы издать мою большую книгу. Я отдал значительную по объему рукопись под названием «Сон об уходящем поезде». Что-то они опять замолчали, так что пока не знаю, чем это завершится.

В такие времена можно говорить лишь о тех книгах, которые я, может быть, смогу написать, а чтобы издать – так этого я совсем не знаю…

Интеллигенция и общество

Если вы скажете человеку «нужно» или, наоборот, «не нужно» – ничего от этого не изменится. Каждый действует в силу своего темперамента, в силу своих индивидуальных особенностей. Один бежит на улицу Воровского и заседает, и суетится, а другой туда не пойдет и заниматься этим не станет…

Участие в жизни своего народа, своего общества – интеллигента вообще и литератора в частности – может ведь проявляться по-разному: в издании некоей книги, которой будет когда-нибудь гордиться эта страна, или он совершит нечто иное… Поэтому сказать, «как нужно», я не могу – каждый все равно поступает по-своему. Я уже как-то приводил на этот счет мысль Алексея Николаевича Толстого, который в ранние 20-е годы рассуждал о задачах литературы и искусства. Он говорил, что у литературы и искусства нет задачи, что задача живет внутри художника. Художник может об этой задаче даже не догадываться, он может не уметь ее сформулировать, но может и знать, и уметь – случается по-разному… Но все равно она есть в каждом человеке, и в художнике в особенности. И все, что он делает, пишет, говорит, подчинено его внутренней задаче. Ему бессмысленно говорить: «нужно» – «не нужно».

Некрасов говорит: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан…» Но ведь это, как вам сказать, теоретическая формула, а отнюдь не какое-то буквальное предписание, которое должно быть неукоснительно принято писателем, ибо если довести ее до абсурда, если поэтом можешь ты не быть, зачем тогда нужны все эти разговоры об искусстве?..

Или эта строчка Евтушенко, которую обычно цитируют: «Поэт в России больше, чем поэт!» В былое время поднимались стадионы… Но это не было расцветом русской поэзии – нет! Были там талантливые поэты: они всегда были – один, или два, или три, или сколько-то еще… Поскольку у нас с вами не было тогда свободной прессы, не было ничего свободного, то эти выступления становились компенсацией отсутствия каких-то форм общественной жизни. Люди приходили в Лужники совсем не для того, чтобы услышать какое-то стихотворение, – в то время работали прекрасные поэты, которые бы там не прозвучали, – приходили главным образом для того, чтобы найти ответы на какие-то свои вопросы, которые больше нигде найти было невозможно… Теперь в этом нет нужды: теперь вместо этого есть пресса, есть публицистика – и ответы там…

А поэзия во все большей мере будет заниматься своим непосредственным делом… Какие-то ответы поэзия вообще едва ли может дать. Я выработал себе такую формулу: литература, и поэзия в частности, должна быть свободной – в идеале она всегда свободна – от политики, от идеологии. Но поэзия не может быть свободной – от чего? – от самой себя… От поэзии она свободной быть не может… Поэтому я не верю всяким там модным течениям – этим занимаются юные неискушенные люди, а порой просто шарлатаны… Поэзия не может быть свободной от мира человеческой души – наших страданий, горестей, страстей, любви… От этого поэзия свободной быть не может – для меня это уже не поэзия…

А что касается интеллигенции… Сейчас стало модой, по-моему, неприличной – укорять интеллигенцию и в том, и в этом… Это неверно, потому что многие вещи интеллигенция поняла давно… Я считаю, что в любой нации, в любом обществе лучшее, что в нем есть – это интеллигенция… Не рабочий класс, как нас когда-то учили… Почему, там, какой-нибудь пьянчуга-слесарь может быть выше, чем Сахаров, – в чем бы то ни было? Нет! Интеллигенция!.. Но уж так сложилось, что слой за слоем ее уничтожали, уничтожали…

Вот тут по телевизору показали какой-то фильм – я забыл название – о декабристах («Звезда пленительного счастья» – Л.Г.)… Сегодня все это воспринимается, конечно, иначе… И я все-таки еще раз подумал: «Пестель – тоже не сахар; если бы он пришел к власти, что бы там еще было, бог его знает…» И все-таки это было лучшее в России – эти благородные люди, офицеры…

Все это уничтожалось постепенно, слой за слоем – офицерство, дворянство, подлинная интеллигенция; позже – интеллигентная часть военных, лучшая часть крестьянства… (Назвать ее интеллигентной – не знаю, можно ли, но в каком-то смысле – конечно да: это люди, преданные труду, лучшая часть крестьянства.) Все лучшее уничтожалось… Это удивительно, что мы сегодня еще живем: есть цифры, есть данные, есть статистика, что генофонд… почти, почти разбавлен… Явилось целое поколение людей, которых грех называть интеллигенцией: учителя, которые не умеют учить, врачи, которые не умеют лечить, писатели, которые не умеют писать… Интеллигенция тут не при чем: да, были у нее какие-то ошибки, но лучшие представители русской интеллигенции – это люди, на которых можно только молиться… Для меня Чехов – это символ… Короленко тоже… Короленко не самый крупный писатель, но это был полусвятой человек. Мало кому известно, но предполагалось, что в какой-то исторический миг Короленко станет президентом России. Свое согласие он дал, но поставил первым условием отмену смертной казни в Российском государстве – навсегда! Но – увы! У России никогда не получалось, чтоб такой человек мог руководить страной… А Черненко мог… А Брежнев мог… Вы подумайте об этом – почему же так происходит? Можете представить себе Англию, возглавляемую Черненко?.. Почему-то – нет!

Значит, нам просто еще рано… Мы, как говорил когда-то Тютчев, «народ-младенец»… Просто исторически – «народ-младенец»! Сегодня он, несчастный, обманут – трижды, четырежды, сто раз! Можно только надеяться и ждать, что будут подрастать новые поколения – новые люди, свободные от всей этой чепухи, которая засела в нас… А потом, знаете ли, если Чехов полагал, что он должен выдавливать из себя кровь раба (он! Чехов!), то сколько же осталось в нас этой крови, сколько нам надо еще выдавить!..

Но в целом считаю, что все в порядке… Вы понимаете, я ведь не могу сказать, что мне стало жить лучше, чем когда бы то ни было – скорее хуже! И все-таки я счастлив, что дожил до этого дня, я верю в Россию, которая будет через тридцать, через шестьдесят, через сто лет!

Обычно мне говорят: «Ну какое нам дело, что будет через пятьдесят лет?» А мне вот есть дело! Для меня это очень важно, несмотря на то, что я понимаю, – лично мне ничего хорошего ждать уже не приходится, но страна будет жить…

А наши так называемые бывшие диссиденты за рубежом… Там есть разные люди: многие из них мои друзья, мои коллеги и друзья. С некоторыми у нас давняя полемика, потому что я эту позицию не люблю, считаю ее неинтеллигентной и даже антиинтеллигентной: как же так – всякий раз объяснять нам, допустим, из Парижа, как нам надо поступать здесь… Кстати, в последнем номере «Московских новостей» Олеся Николаева, которую я смею считать своей ученицей, высказалась по поводу выступления наших зарубежных коллег, бывших диссидентов, которые осуждают Ельцина за этот шаг (речь идет об октябрьских событиях 93-го года – Л.Г.). Мне очень неприятно читать и слушать их выступления… Я считаю, что это безнравственно, неэтично и очень неинтеллигентно.

Даже Солженицын, человек, несомненно, грандиозный (все, что он сделал в совокупности, – грандиозно, почти уникально), но даже у него, я считаю, не совсем этично выходит. Понимаете? Скажем, Чехов, я думаю, так не поступил бы: живя там, не стал писать мне, как надо обустроить эту страну… Это неэтично, конечно…

Вопрос редактора программы «Воскресенье»: «Можно ли снять Ваши деревянные скульптуры и художественные работы в этой комнате?»

Я преподаю в Литературном институте. Девочкам и мальчикам, студентам, я как раз на этом примере объясняю… Вы приносите мне ваши стихи – значит, вы считаете их фактором, достойным чьего-то внимания. Если вы это делаете дома для себя, то это ваше личное дело, и вы можете делать что угодно. Если вы мне приносите их, то тогда, простите, значит, вы должны мой суд, мое мнение в той или иной степени учитывать. Я как пример им говорил: я люблю рисовать, делать какие-то фигурки из дерева. Но я четко знаю, Бог мне этого дара не дал – я не делал никогда никаких выставок, боже упаси! Кроме узкого круга друзей, которые бывают у меня в доме, никто не знает, что это у меня есть. Поэтому и демонстрировать это, как мне кажется, не надо…

Подмосковный снег 41-го – пражская сирень 45-го. Май 1995 года

Ранние скитания

Я родился в 1922-м, таком уже далеком году, на Украине, в городе Козельце Черниговской области…

Родителей моего отца я не помню: когда я родился, их уже не было… Насколько я знаю по рассказам, у деда моего, папиного отца, была большая семья – человек двенадцать братьев и сестер моего папы. В последующие годы я еще застал изрядное количество моих дядьев и теток.

Так сложилась жизнь моих родителей и, соответственно, моя: все почти годы, сколько я себя помню, мы переезжали с места на место. Родился я на Черниговщине: какие-то смутные детские воспоминания у меня остались; из очень давней ранней-ранней поры я помню – ну, как это бывает всегда – что-то очень отрывочное, непонятное: веранда какая-то невероятная, дерево какое-то… Но уже первые детские годы мои проходили в Киеве, куда мы переехали… Так жили мои родители большую часть жизни – и я так прожил почти всю жизнь – снимая какие-то чужие углы, квартиры, комнаты…

Лет примерно с трех, если не раньше, я жил в Киеве. Там прошли мои первые детские годы… Смутно помню комнату, которую мы снимали вдвоем с мамой: началась безработица, и папа ездил где-то искать работу.

Жили мы более чем скромно, естественно. Случилось так, что после того, как мои родители поженились и я родился – буквально в первые месяцы – их обворовали и вынесли все какое-то там жалкое их имущество… Они много раз начинали жить сначала, как впоследствии и я.

Первые мои детские годы прошли в Киеве. Что я там помню? Помнится мне смутно наш дом на углу улиц Рогнединской и Малой Васильковской… В недавние годы, когда я побывал в Киеве, меня безумно тянуло туда: я безошибочно нашел это место, хотя нашего дома там теперь нет.

Наш дом находился рядом с синагогой. Я хорошо помню – мне тогда было лет пять, наверно, – когда мальчишки позвали меня в синагогу, пацаны примерно моего возраста… (Я тогда ничего этого не понимал – действительно, мы росли в такое время. Я позднее узнал, что я еврей, – даже слово это было мне тогда непонятно. Папа мой что-то понимал по-еврейски и мог немного говорить, мама [не знала] совсем. Она выросла в сибирской глубинке, в русской среде. Ее отец, насколько я знаю, был управляющим [у землевладельца].) Но, как выяснилось, чтобы туда войти, надо иметь головной убор, и я прибежал домой к маме с просьбой дать мне шапку. А дело было летом! Мама пришла в недоумение – зачем? А сказать, зачем, я стеснялся или боялся. Как-то я все-таки взял – не помню как… Неясно… Это смутное мое воспоминание… Очень смутное, неясное…

А потом – мне было около семи, вероятно, – папа нашел какую-то работу в Донбассе, где в ту пору начиналось восстановление и строительство шахт… И мы поехали к нему.

У папы не было определенной специальности – он окончил всего четыре класса гимназии. Но человеком был сметливым и неглупым; он устраивался то туда, то сюда – на всякие работы.

Мы перекочевали в Донбасс и жили поначалу в шахтерском поселке на руднике, где папа работал. Это в степи – несколько домов в степи донецкой. А потом мы переехали в столицу Донбасса город Сталино – так тогда назывался нынешний Донецк… Жили там тоже в какой-то халупе, потом немного обустроились.

Как жили в этом городе? Глинобитные домики, естественно, без всяких удобств, с общим туалетом на шесть-семь домов во дворе… Воду таскали квартала за три. Время такое было… Мои родители – люди достаточно бедные были…

Там прошли мои школьные годы… вплоть до десятого класса. А окончив десятилетку, я уехал в Москву поступать в ИФЛИ. Это было весьма трудно – большой конкурс…

Я поступил в ИФЛИ в 39-м году. Проучился два года… В 41-м году началась война, и почти все ифлийцы ушли добровольцами на фронт. Вот и все… Мое детство на этом кончилось.

Начало и конец войны

Начинали мы под Москвой… В октябре нашу часть привели в Москву, в октябре 41-го года, когда немцы были рядом и предполагалось, что они могут вот-вот войти в город. И в нашу задачу входило держать оборону Москвы… уже в Москве: участок от Белорусского вокзала до Пушкинской площади… Наша часть была расквартирована в Литературном институте, в фойе соседнего кинотеатра и в школе на Бронной. Мы патрулировали улицы – ходили вместе с моим другом Гудзенко… Мы, юные патриоты, готовились защищать грудью Москву: у нас была задача не пропустить немцев через Садовое кольцо. То, что немцы не вошли в Москву, было просто чудом: они не знали – им не могло прийти в голову – что можно было входить беспрепятственно: Москва была открытым городом два дня примерно… Такая вот любопытная деталь, которую я недавно узнал.

Я узнал также из последних публикаций, что в эти же дни, буквально когда мы готовили огневые точки, где должны быть укрыты пулеметы, [власти] готовились к возможному выводу населения, как если бы вдруг здесь начались бои, – в эти же дни происходила такая вот операция: было дано распоряжение, видимо, на самом высоком уровне, срочно уничтожить тех, кто сидел в это время на Лубянке и в городских тюрьмах… На случай, если немцы займут город… День и ночь их везли в район Бутово и там расстреливали, наспех закапывали и везли следующих, везли и везли… Всех тех, кто сидел тогда. Даже еще не получивших срок, с незаконченным следствием…

Шенталинский опубликовал эти материалы в «Новом мире»… «Папки с расстрельными списками». Это ошеломило: 400 томов списков людей, которых расстреляли в эти октябрьские дни. Солженицын об этом писал: их увозили в машинах «Хлеб» и «Мясо» днем и ночью, расстреливали, везли следующих, следующих, следующих.

Вот такая картина…

Ну вот… А как мы начали воевать?

Немецкие части, как известно, в Москву не вошли. Нас забросили потом, позже, в ноябре примерно, в район Волоколамска… В декабре началось наше наступление, в декабре 41-го года… Мы отошли от Москвы…

Это было начало… для меня: подмосковный снег холодной зимы, очень холодной зимы 41-го года…

Ну, а конец…

Кто-то свыше специально придумал такой сценарий, чтобы война окончилась именно 9 мая: расцвела сирень в Праге, начиналась весна… Как писал Семен Гудзенко: «Окончилась Вторая мировая, нам жить и жить… Гони, шофер, гони!..» В самом деле, казалось, вся жизнь впереди…

Отсюда, кстати, у большинства ветеранов идет это ощущение, что все было прекрасно тогда… Потому что это была юность. А юность только так и вспоминается. У большинства этих людей ничего более яркого в жизни не было. Тем более что война – это отнюдь не бесконечная стрельба все четыре года подряд день за днем. Были и передышки – и дни, и ночи, и недели… Все равно шла жизнь во всех ее проявлениях – с любовью, с какими-то беглыми романами, с попойками… Поэтому сейчас все это вспоминается – это мало кто может понять – в ореоле, в сиянии этих дней весны, этой сирени… Для большинства людей прежде всего предстает сияние вот этих праздничных дней, и все, что тогда было в их жизни, – даже не только то, что не было светлым, но и то, что было просто черным и тяжелым, – сегодня им представляется как нечто праздничное и прекрасное.

Это было удивительно, можете себе представить… Мы стояли недалеко от Праги. Фактически с мая война-то закончилась… А мы были на том участке фронта, где бои продолжались вплоть до 8 мая, когда командующий 2-м Украинским фронтом Малиновский передал немцам ультиматум: если к утру немцы не капитулируют, то он всеми имеющимися в его распоряжении средствами… Под утро немцы капитулировали. Вокруг была безумная стрельба: стреляли все, кто мог, как бы салютуя победе.

Чехи в каждой деревне, в каждом городе действительно встречали нас как никто и нигде, даже… даже, ну не знаю, как на нашей собственной земле… Они еще тогда не знали, что у нас на уме… Они-то думали, что мы их освободим от немцев и уйдем, а они останутся счастливые и благодарные. Им и в голову не приходило, что мы там останемся [надолго]… Поэтому было всеобщее ликование – в цветах и в солнце…

А по шоссе шли колонны немцев, шли без конвоя, по указателям. Они шли в плен – немецкий порядок… Это было зрелище, которое забыть трудно.

Вот это – конец войны…

А потом наша 53-я армия должна была выехать в Одесский военный округ. Но знаете, как это бывает – судьба… Нашим командиром был командующий 53-й армией генерал-лейтенант Манагаров. Его любил командующий фронтом Малиновский. И когда Малиновский был назначен на Восток, он решил взять с собой нашего генерала Манагарова. А Манагаров, естественно, взял с собой нас – свою армию. Так мы вместо Одессы попали в Монголию, а затем – в Китай… В этой маленькой войне я тоже участвовал. После этого я уже оказался в составе Восточно-Сибирского округа. Два года еще служил в Иркутске… С большим трудом в 47-м году демобилизовался.

Значит, четыре года войны и два года после еще… Так что у меня большой военный стаж: если учесть, что на войне стаж считается год за три, то у меня выходит за войну двенадцать лет, да еще два года; четырнадцать лет военной моей выслуги…

Это, конечно, грех, что у меня нет стройно записанных воспоминаний обо всем этом… Если уж писать, тогда шаг за шагом что-то припоминалось бы. А так… Я вот думал, что смогу наговаривать на диктофон, да что-то не очень у меня это получилось. Все-таки надо, наверное, писать, а писать мне сейчас трудно: курить нужно… Я все надеюсь – авось-авось… Так вот…

Памятный эпизод военных лет

Задача непростая, конечно, из тысяч разных эпизодов…

В 44-м году, в августе, мы вошли в Бухарест. Это был первый заграничный город на нашем пути, причем город, где, как известно, не было боев. (Румыны восстали – это известная история войны.) Работали магазины, рестораны, все что угодно…

На окраине нас встречал юный король Михай, королева-мать Елена, министры… Мы с моим другом капитаном в Бухаресте остались – нас отпустили на две недели. Мы поселились на улице Смурдан – я хорошо запомнил – отель «Джоконда». Там немало любопытного произошло за эти две недели: во-первых, мы познакомились в местном бухарестском ресторане с Петром Лещенко.[233] Мы знали о Лещенко с юных лет… А тогда он к нам в гостиницу приходил со своей юной очаровательной подругой [с 1944-го – жена – примеч. ред.], которую увез из Одессы, из одесского оперного театра. Пел нам под гитару известные нам с юных лет «Чубчик» и другие песни своего репертуара. Рассказывал нам, как он тоскует, как хочет на родину. Видимо, в самом деле, это была правда. Человек он был непростой, сейчас я не помню, чем окончилась его судьба… (В марте 1951 года П.К. Лещенко был арестован органами госбезопасности Румынии; он умер в тюремной больнице в июле 1954 года. – Л.Г.) Жене его, этой девочке, увезенной из Одессы, было, наверное, лет девятнадцать тогда, ему уже было тогда лет пятьдесят, наверное, с хвостиком. (В 1944 году П. Лещенко было 46 лет. – Л.Г.) Я наткнулся на нее совершенно случайно в [последующие] годы – она работала в Иркутской филармонии. Удивительно интересно…

Еще одно воспоминание… Бродили по Бухаресту с моим другом капитаном – его настоящая фамилия Эпштейн, Борис Григорьевич, потом он стал театральным критиком (информацию уточнить не удалось – Л.Г.), подписывался фамилией «Кремнёв»…

Когда мы с кем-то знакомились, их всегда потрясало: два русских офицера – и оба евреи. Для них это было невероятно – как же так?

Так вот, в Бухаресте, бродя по городу, однажды мы наткнулись на странное заведение, – что-то там происходило – какой-то театрик маленький… Позже выяснилось, что это еврейский театр «Барашеум», мы туда вошли. Сначала это вызвало переполох: два русских офицера – с чего бы это?! А потом познакомились… Режиссер там был [интересный]… (Уже много позже, спустя много лет после войны, мы однажды с ним встретились в Бухаресте – он уже был совсем старенький.) Это был очень известный в Румынии режиссер Муни Гелертер[234] – человек образованный, умный, знавший два-три европейских языка. Мы очень подружились – два сравнительно юных офицера – он нас полюбил. Тем более, что мы с ним общались… Как? Русского он, естественно, не знал, но я знал более-менее французский, а мой друг-капитан знал прилично немецкий. Вот так он с нами общался: со мной – на французском, а с ним – на немецком. Это была очень приятная дружба, [оставившая след] на долгие времена с ним и с артистами театра, с артистками, может быть, в большей мере… Муни Гелертера в Румынии почти каждый [знал], он был очень известный [режиссер] – какие-то фильмы ставил потом, после войны…

Вот такое знакомство с румынским еврейским театром «Барашеум»…

Еще раз об антисемитизме

Не было этого абсолютно, по крайней мере, я даже понятия об этом не имел… В юные годы… ну просто слов этих мы даже не знали. Да и семья моя – как бы это сказать? – легко поддалась ассимиляции: мой папа знал всего несколько слов на идише, мама – почти ничего, а я – тем более.

В 29-м году, когда пришло время записывать меня в первый класс, произошел (как потом это официально называлось) «взрыв национализма на Украине», хотя, как мне думается, на самом-то деле все это было вполне нормально… Тем не менее, вокруг шла агитация, чтобы дети шли в украинские школы, поэтому в такую школу записали и меня.

В украинской школе я проучился вплоть до десятого класса, и русский был для меня почти как иностранный язык. Украинский стал моим вторым родным языком – я знал его в равной мере с русским… Так что в школьные годы все эти проявления исключаются.

В институтские годы, в ИФЛИ, где, кстати, был очень значительный процент евреев, – исключается тоже… Ничем этим даже не пахло: все мои товарищи, и те, конечно, кто были русскими людьми, являлись яростными сторонниками интернационализма.

В начале войны вообще-то этого не было, хотя, может быть, уже и зарождалось в верхах… Но государственной политикой антисемитизм пока еще не стал. Антисемиты были всегда, но мне сталкиваться с этим не приходилось ни разу, и государственной политики такой не было: за подобные проявления могли еще и наказать…

Когда это началось? Примерно году в 43-м, даже не в 42-м… На Украине немцы сумели сильно-сильно поработать в этом направлении. Мне приходилось читать всякие печатные издания – то, что выходило на Украине при немцах. Все это было пронизано антисемитизмом… А потом подхвачено нашей могучей державой, когда мы уже перешли границу… И тогда началось…

Членом Военного совета нашего 2-го Украинского фронта (на самом деле – 4-го Украинского фронта – Л.Г.) был известный Мехлис[235], который сам принадлежал к еврейской нации, но, одновременно, был достаточно активным антисемитом – такого рода политику он проводил… Видимо, Сталин и держал его для этих целей…

Ну вот – и с той поры пошло, пошло, пошло… Как снежный ком растет. И после войны доросло до известных цветов, а затем и плодов – космополитизм, «дело врачей»…

Я бы никогда этого не понял, но нас заставили это понять, заставили понять и почувствовать… В годы «борьбы с космополитизмом», в эти времена, я еще жил в Иркутске… Ну почти пацан был, что там говорить… Я тогда еще всего не понимал, а когда понял, мне стало ужасно обидно, и неприятно, и противно…

Иркутск – город сравнительно маленький. И антисемитизма там не было… Но по улице идти было неловко, казалось, что все на тебя смотрят, хотя на самом деле этого не было… Надо сказать, кстати, что в Сибири никогда не было антисемитизма, ну просто – не было. Как не было крепостного права, так никогда не было и антисемитизма.

Кстати, я, кажется, вам уже это рассказывал, – когда начали проводить политику «борьбы с космополитами», ничего там у них не получилось. Даже областное партийное руководство в это не верило… Местные евреи – они как сибиряки… А сами сибиряки – это особая порода людей, очень славных, добрых, благородных – по преимуществу, конечно. Так и местные евреи… Дело в том, что торговлей они никогда там не занимались, как, допустим, на Украине. Там торговали, в основном, буряты, и в этом смысле они служили как бы неким громоотводом. Поэтому на евреев не было таких наговоров: что они, мол, торгуют там, то да се – нет, не было. Они даже внешне были мало отличимы от местных сибиряков. Поэтому когда надо было проводить кампанию, сменили все наше областное партийное руководство, начиная с первого секретаря обкома.

Прислали новых людей с Украины… Секретарем по пропаганде, главным в этом деле человеком, стал Борис Евдокимович Щербина из Харькова, тот самый, который в последние годы был зампредом Совмина… Вот он-то начал эту кампанию проводить жестко, преодолевая сопротивление местных иркутских жителей… С большим скрипом они сумели это дело довести до конца.

Только тогда я по-настоящему это ощутил… Хотя, надо честно сказать (мало кому это теперь понятно, разве что тем людям, которые жили тогда, тому поколению – с нашей той закваской, которую в нас изначально вложили с детского возраста, как говорится, с молоком матери, с этим октябрятством, пионерством и так далее) – не было такого впечатления, что это [директива] сверху… Это как бы, как… Ну, вот те, кто сидел в лагерях, все равно возвращались оттуда с верой, что товарищу Сталину ничего не известно… По-настоящему, вера эта оставалась у большинства людей этой страны, как это ни наивно звучит, в общем-то вплоть до знаменитого XX съезда, когда впервые официально были сказаны слова правды о Сталине…

Но в принципе, конечно, тогда впервые нас заставили подумать – кто мы… Чтоб никто не сомневался: это – русские, а это – нет…

Война в Чечне

Я сказал в одном из своих интервью совершенно четко: мало сказать, что это мне омерзительно и стыдно, я уверен – не знаю, может, я не доживу – но уверен, что преступники должны быть осуждены за эту кровавую бойню. Надеюсь, что это свершится однажды все равно, хотя бог знает когда. Оправданий тут нет никаких и быть не может… Нет никакой цели, нет [вообще] в мире такой цели, ради которой можно было бы все это совершить! Пойти на убийство тысяч мирных людей, на уничтожение целого города, своих же ребятишек-солдат, которые там полегли в большом количестве. Это вообще проблема на долгие, долгие, долгие годы… Не говоря уже о том, потенциально эти ребята – тоже большая проблема для России, ибо это… ожесточившиеся люди. Поэтому, в данном случае, мои симпатии на стороне этого несчастного народа, который уничтожают беспощадно… Я не знаю, что лучше: та знаменитая депортация, когда их увезли в [Казахстан и] Киргизию, или как сегодня, когда убивают подряд женщин, детей… Поэтому тут даже нет предмета для разговора – это стыд и позор для России на долгие времена.

Планы на будущее

Планов у меня много… С другой стороны, я уже боюсь что-то там шибко планировать… Боюсь строить какие-то планы – в мои-то годы… Но где-то, конечно, живут во мне желания – лучше так назвать, нежели планы, – желания сделать и то, и другое, и третье…

Что касается моего главного занятия – стихов – то они накапливаются очень медленно… Как бы это сказать: я фиксирую то, что во мне происходит, записываю то ночью, то днем, в результате накапливаются какие-то отрывки, даже целые отдельные стихотворения. Но пока этого весьма мало… Если накопится достаточно в ближайшее время, скажем, в этом году или, даст бог, в следующем, наберется постепенно книга, сложится как бы, – я был бы, конечно, рад.

Вы знаете, наверное, что для меня в понятии «новая книга» гораздо важнее – что она именно новая, а не просто какие-то стихи, написанные сегодня, а не вчера… А новое – это то, что отсутствует в других моих книгах. Так у меня было всегда… Я человек, как вы знаете, ко всему этому весьма чуткий, я не могу повторять того, что уже было… Я и сейчас поэтому работаю медленно… Просто написать десять или двадцать вполне приличных стихотворений – я это могу, но в моем понимании это непринципиально, неинтересно. Значит, как бог даст: накопится эта книга – будет книга.

Есть у меня много разных других (я боюсь слова «планы») каких-то намерений, скажем так, или желаний: по идее я многое должен сделать просто каких-то записок о людях, о ком я до сих пор не успел написать… У меня нет цельных воспоминаний о Гудзенко, о Самойлове, о Твардовском, о некоторых других… Я обязан это сделать… Так, отдельные записи есть, а чего-то завершенного нет.

Надо бы сделать какие-то воспоминания тех и тех лет, какие-то мемуарные записи… Из того, что у меня полусделано, – мои размышления о поэзии вообще, и в частности – о поэзии этих лет… Смею сказать: размышления весьма неординарные, если их опубликовать, они, несомненно, вызовут очень разноречивые мнения…

Также есть у меня записи, правда, пока отрывочные, по проблемам судеб России – так, как я это понимаю… Хотелось бы завершить и этот труд…

У меня в кусках много чего лежит… Я все никак не разгребу мой стол – скоро начну… На кухне сколько всего набросано… Здесь вот огромное количество… Надо сортировать, смотреть, как-то составлять разные вещи… Я надеюсь… Какая-то проза у меня лежит, которую то начинал, то бросал. Так что это не то чтобы планы – это мои тайные намерения, тайные желания, что ли… Я вот все надеюсь: если Бог даст, как-то смог бы это завершить…

«Он необходим сегодняшней культуре»[236]

Из выступления на вечере, посвященном 75-летию Давида Самойлова 1 июня 1995 года

Сегодня здесь, на этом вечере, я должен был сделать что-то вроде вступительной речи или предварительного сообщения.

На самом деле у меня набралось немало записей и заметок. Я все их сегодня собрал перед тем, как идти сюда, и решил: я все это прочитаю – там изложены мои размышления по поводу этого замечательного явления – Давида Самойлова. И правда, у меня все это лежит в кармане… Но войдя в зал и вдохнув это все, я понял, что этого делать не нужно. Это не под силу будет ни мне, ни вам… И потом я подумал еще, что если вы в такую ужасную погоду пришли в этот зал, то, наверное, потому что вы о Самойлове знаете достаточно и едва ли есть смысл, чтобы я вам излагал мои суждения по этому поводу. Поэтому я не буду делать никаких предварительных сообщений, а просто скажу несколько слов, которые, как я считаю, должны здесь сегодня прозвучать на этом очередном дне рождения нашего любимого человека, поэта, друга – в череде дней рождения, которые мы отмечали много лет, сегодня отмечаем опять, и думаю, что это будет продолжаться и после нас, в другие времена с другими людьми.

Вот что я хотел сказать…

На последней книге, которую подарил мне Самойлов совсем-совсем незадолго до своего ухода от нас, на первом томе своего двухтомника, он сделал для меня следующую надпись: «Юра, – он написал, – мы с тобой два берега у одной реки. Третьего – нет. С любовью, Самойлов».

Ну вот, я и остался одним их этих двух берегов, как он это сформулировал полушутя, хотя присутствие того берега я ощущаю постоянно… Ведь большая часть моей жизни была связана с его жизнью и со всем тем, что он делал.

Первые мои воспоминания о Самойлове – это воспоминания о том впечатлении, которое он на меня произвел тогда: 39-й год, я поступал в ИФЛИ, где он уже учился на третьем курсе. В то время это была очень большая разница – два года! И не просто два года, а два года ИФЛИ – два курса! Поэтому для меня и для Гудзенко, поступавшего вместе со мной, он был где-то там вдали, где-то на полпути к тем вершинам, где дальше уже был Павел Коган. Это вообще уже не досягаемые для нас дали! В нашем ощущении это был патриарх, почти старец – двадцатитрехлетний Павел Коган!

Кстати, должен вам сказать, что потом, по мере того, как проходила жизнь, разница в возрасте стала незначительной – она как бы стерлась с годами, но мое опущение его старшинства передо мной так до конца и оставалось – этот двухлетний интервал ифлийской жизни.

Когда мы только поступили, Самойлов был уже из значительных ифлийских величин… В литературном кружке ИФЛИ был особый ритуал приема; вступить туда было, поверьте мне, сложнее, чем в Союз писателей в последующие года. Там был очень строгий отбор, и отбирали… Самойлов, Наровчатов, Коган.

В ту пору у каждого из них был уже свой… ну, как бы это сказать? – знак, что ли, позывной какой-то, звук… «Я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал…» – это Павел Коган. Наровчатов: «Слышу, – сказал атаман Дежнев, – бьется вода о камень». (Были там и другие ребята, они рано погибли, вы их, наверное, не знаете…) У Самойлова был свой звук, был свой знак, свой позывной: «Плотники о плаху притупили топоры…» Вы знаете эти стихи – стихи, написанные девятнадцатилетним Самойловым.

Вот на что в этой связи я хотел бы обратить ваше внимание – это в самом деле любопытно: Павел Коган – один из самых умных и самых талантливых людей своего поколения, достаточно образованный для своего возраста человек – тем не менее писал и такие стихи, вы их без сомнения знаете: «Но мы еще дойдем до Ганга, // Но мы еще умрем в боях, // Чтоб от Японии до Англии // Сияла Родина моя». Видите, некий оттенок национального патриотизма или чего-то там в этом роде присутствовал.

Вы поймите меня правильно – я ни о ком не хочу сказать ничего плохого, я просто констатирую факты, рисую картину – по-разному ведь в жизни происходит… Наровчатов, к примеру, возглашал на историческом вечере в юридическом институте перед войной: «Мы войдем в литературу, когда разных там Симоновых и Матусовских в ней не будет!» Но потом дальнейшая жизнь того же Наровчатова, талантливого, умного, образованного, эволюционировала и складывалась так, что он сам пошел на сближение с официозом.

А вот теперь смотрите: Самойлов, написавший тогда вот это: «Плотники о плаху притупили топоры…» – он, если так можно сказать, не изменял этим строкам никогда. Несомненно, как и всякий человек и тем более талантливый художник такого масштаба – он не оставался неизменным, он эволюционировал, но какой-то главный генетический код, этот особенный звук, в нем оставался до конца. Очень удивительное и редкое свойство!

Если вы обратили внимание, в его двухтомном собрании сочинений, где он впервые публикует небольшую подборку своих ранних стихотворений, есть такая маленькая вступительная заметочка в несколько строк: «Я сегодня это публикую впервые, но кажется, что с той поры мой вкус не очень-то изменился». По какому-то серьезному, самому большому счету так и есть: эта верность изначальному идеалу – этическому, поэтическому, который он сохранил, – удивительное свойство крупного художника.

Почему я решил сосредоточиться именно на этой стороне дела?

Я не буду излагать вам весь путь поэта. Вы знаете Самойлова. Его путь удивительной тончайшей интереснейшей эволюции – это отдельная тема отдельного разговора… В стихах его последней книги, когда появилась Беатриче, резко – нет, не резко, «резко» – неправильное слово, – тонко проявился вновь этот звук. Он это понимал, он этим гордился, он ждал признания, что это есть, и это было до самых последних стихов.

Это очень важно – почему? Что нынче у нас происходит в нашей словесности, так сказать, текущей? Результат оборотной, негативной стороны свободы, которую мы обрели, и опыта проживания в которой у нас нет никакого – при всех ее позитивных сторонах: в нынешнем стихотворчестве процветает некое отражение того, что присутствует в социальной жизни нашего общества – колдовство, шарлатанство, шаманство и всякое такое. Они процветают в нашем стихотворчестве пышным цветом… Доходит до абсурда, до смешного… Тусовки – сейчас очень модное слово. Но есть «тусовки» очень мощные, которые ведут наступление на все и вся… Поэтому им необходимо утвердить в вашем сознании (не столько в вашем, сколько в сознании людей, может быть, более юных), что в этой стране не было раньше литературы… Вот теперь, наконец, она появилась! Пришли эти люди, и появилась, наконец, поэзия… И это очень важно для них, иначе им просто не выжить! Поэтому они переходят все границы разумного, когда каждый, кому не лень, выдвигает своих гениев… Если кому-то это интересно – пожалуйста, все может иметь право на существование, но должен же быть разумный предел…

Я же думаю, что никакого отношения к поэзии все это не имеет. Когда же в приличном журнале публикуется статья под названием «Пригов и Пушкин», можно только развести руками.

Если вы прочитали эту книгу Самойлова, то знаете и без меня; если же вы ее не читали, то поверьте мне – я имею немалый опыт, надеюсь, и вкус… Понимаете, с этой книжкой им нечем бороться, ну нечем! Только разве одним: делать вид, что этого нет, никакого Самойлова не было, нет и не может быть! Вот смотрите, даже «Литературная газета» занялась такой вот забавной игрой – «новая волна в поэзии». Серия такая выходит – «новая русская поэзия». Все обязательно «новое», хотя, видит бог, ничего нового там нет…

…Самойлов просто необходим сегодняшней поэзии, сегодняшней культуре – хотя бы для напоминания, что она существует и каков ее истинный уровень…

«Поэзия жива и будет жить»[237]

Выступление на Совещании молодых писателей Москвы Центральный дом литераторов, 26 сентября 1995 года

Этот зал заполнен тенями людей, которые здесь бывали, за что-то боролись, читали, спорили. Люди это были всякие, разные, но неверно думать, что это были служители культа или что-то в этом роде, это были писатели и талантливые, и бездарные, честные и нечестные, – множество людей прошло через этот зал, эту трибуну. Наше сегодняшнее совещание – вы должны это понимать – оно одно из многих в этом длинном ряду. У него есть свои достоинства, преимущества, недостатки. Но хорошо, что оно есть. Поверьте мне – это так. Появляются новые люди, но поэзия в принципе живет (я говорю больше о поэзии – это мне ближе, понятнее, нежели о прозе). Литература вообще и поэзия в частности не может погибнуть ни при каких обстоятельствах. Я уже говорил об этом. Смотрите, в истории нашего отечества чего только не было. Бывали десятилетия куда хуже, чем нынешнее – во всех отношениях. Но заметьте, что нет ни одного десятилетия, самого черного, тяжелого, в котором мы бы не обнаружили двух, ну, трех имен прекрасных поэтов высшего класса. А уж просто хороших поэтов – тем более. Так что в этом смысле все идет нормально. Сегодня не могло быть разговора такого – по существу, творческого, чтобы звучали стихи, разбирались какие-то строки, – это, в самом деле, наверное, еще будет.

Я тут только одно смею высказать пожелание такое… раз уж меня обозвали «могиканом»… Я понимаю, что «могикан» – это возрастное определение. Я смею это вам сказать: поэзия жива и будет жить. Кто-то из вас, – не все сидящие в зале, не все, кто учится в литературном институте, а кто-то (это всегда единицы) – понесет дальше это странное удивительное знание. Мне бы хотелось, чтобы вы не верили тем, кто говорит, что якобы вот появилась новая литература, новая проза, новая поэзия (как кто-то сегодня говорил: «другая») – неправда это. Нет этого. Настоящая литература, настоящая поэзия – всякая новая и настоящая – она, конечно, другая, если она не повторяет то, что неоднократно было. Все та же подлинная – если это поэзия. Я сам в это не верю. Жизнь никогда, ни однажды этого не подтвердила, что какая-то поэзия сменяется другой поэзией, нет. Есть поэзия подлинная и не подлинная. Я в это не верю и советую очень вам на это не поддаваться. Тем более у нас сейчас засилье всего такого, – что вполне естественно на этом переломе нашем. В жизни общества возникает интерес к экстрасенсам, колдунам. Кто-то, может, в это верит, – ради бога, свобода – это прекрасно. Какой-то отзвук это имеет в искусстве, литературе, поэзии, поэтому появляется много людей, которые мистифицируют, выдают неподлинное за подлинное – непросто все это различать. Этому неизбежно надо учиться. Это все, что я хотел вам сказать. Дай вам Бог, чтобы вы…

Еще последнее – вот что… Сейчас, когда период инфляции всего – финансов, морали, слов и многого иного, мне бы хотелось, чтобы вы ощутили это. В нашем отечестве всегда было популярно употреблять эпитет «великий». У нас все было великое: страна мы великая, народ мы великий. Все-все у нас великое. Не знаю… Жизнь многое из этого опровергает и еще немало опровергнет. Но вот что я думаю: никакое время не опровергнет, что истинно великая поэзия у нас есть. И вы, которые смеете (вы меня понимаете, наверное, что значит – смеете), смеете вступить в этот храм, где такие тени, таких… ну, полубогов, вы вступаете с ними так или иначе в какое-то соревнование. Чтобы какой-нибудь толк и надежда на это были, вы должны, по моему убеждению, понимать, что это почти невозможно; самое первое, что вы должны понять: это почти невозможно. Вот когда вы это поняли, тогда можно что-то делать, вот тогда, авось, что-то и получится. Вот это я хотел сказать. Дай Бог вам, чтобы у вас было как можно лучше.

И последнее частное замечание. (Вот Глезер говорил о Солженицыне.) Мне не нравится пафос такого рода выступлений, как у вот этого юного товарища. Это, конечно, симпатично, когда вот такой шум, смех в зале, но это не решает никаких проблем, поверьте мне, это было всегда и будет всегда. Это не подлинное все, я в это не верю. Вот маленькая реплика о Солженицыне, это очень частный вопрос. Но не совсем неважный. То, что сняли передачу Солженицына, – ну, не знаю, может быть, это плохо. Свобода – это на самом деле прекрасно. Хотя мы сегодня, не имеющие никакого опыта, ни малейшего, как жить в свободе, мы многое путаем, перепутываем. Мы видим негативные стороны свободы вдруг. Так вот, Александр Исаевич Солженицын, перед которым я преклоняюсь, я готов… Ну что тут сказать: когда у нас в свое время были письма разные в защиту кого-то, я все письма тогда подписал, и первым из них было письмо в защиту Солженицына. Так что я тут чист перед ним. Но то, что он в последнее время говорил, – это мне тоже очень не нравится. Но дело не в том, что кому-то нравится – не нравится, он что-то говорил такое, что, как я думаю, не на пользу нашему нынешнему отечеству, а скорее, во вред. И то, что этой передачи не стало, я думаю, это вполне справедливо, и не знаю, какими соображениями руководствовались эти люди. Но Солженицын тоже должен подумать, где он живет, когда он живет и что он должен, обязан говорить.

IX. «Я медленно учился жить»[238]

Памяти Юрия Левитанского (к 85-летию поэта)

Автор Леонид Гомберг

Рассказчики:

Евгений Евтушенко, поэт

Елена Камбурова, певица, народная артистка России

Михаил Козаков, актер, режиссер, народный артист РСФСР

Олеся Николаева, поэтесса

Леонид Гомберг, писатель

Сценарий

Пролог. Война

На фоне фотографий Юрия Левитанского говорят друзья поэта

Михаил Козаков:

Боже мой, какой поэт! И мне всегда, может быть, сентиментально, хочется думать, что люди, во всяком случае, думающие, читающие, будут возвращаться и возвращаться к Юрию Давыдовичу, к его стихам, к его удивительной личности.

Олеся Николаева:

Он был человек печальный, он был Пьеро… у него был такой грустный взгляд… И этот талант его, и человеческий и поэтический его талант, конечно, выражался в его каком-то невероятном обаянии. Он был человек штучный, его никогда ни с кем нельзя было спутать. Я помню, что и он уважал это свойство в других людях.

Елена Камбурова:

Но самое главное, что, может, по-настоящему я осознала величие его поэзии гораздо позже. Ну, как-то, знаете, большое видится на расстоянии. И сейчас, именно в это наше время – грубое, невежественное, которое попрало все поэтические символы и само слово «поэзия», прагматичное время, – стихи Левитанского просто спасительны.

Кабинет Левитанского (Киноархив, 1987 год)

Ю. Левитанский читает стихотворение «Я медленно учился жить»

Я медленно учился жить.

Ученье трудно мне давалось.

К тому же часто удавалось

урок на после отложить.

Полжизни я учился жить,

и мне за леность доставалось —

но ведь полжизни оставалось,

я полагал —

куда спешить!

Я невнимателен бывал —

то забывал семь раз отмерить,

то забывал слезам не верить,

урок мне данный забывал.

И все же я учился жить.

Отличник – нет, не получился.

Зато терпенью научился,

уменью жить и не тужить.

Я поздно научился жить.

С былою ленью разлучился.

Да правда ли,

что научился,

как надо научился жить?

И сам плечами лишь пожмешь,

когда с утра забудешь снова

не выкинуть из песни слова

и что посеешь, то пожнешь.

И снова, снова к тем азам

в бумагу с головой заройся.

– Сезам, – я говорю, – откройся!..

Не отворяется Сезам.

(Кинематограф, 1970)

Закадровый текст (голос)

Юрий Левитанский родился в 1922 году в городе Козельце на Черниговщине. Семья жила бедно, нуждаясь порой в самом необходимом. В поисках лучшей доли родители часто переезжали с места на место, и когда мальчику исполнилось три года, они уже жили в Киеве. Вскоре, однако, отцу удалось найти работу в одной из донбасских шахт, и семья переехала в небольшой шахтерский поселок на руднике, а потом – и в столицу шахтерского края город Сталино (ныне Донецк). Там, в Донбассе, будущий поэт пошел учиться в одну из украинских школ. Окончив десятилетку, Левитанский уехал в Москву и в 1939 году поступил в ИФЛИ – Институт филологии, литературы и истории. Сегодня этот вуз, конечно, назвали бы элитным. Юрий Левитанский оказался в густой поэтической среде, которую составляли Твардовский, Слуцкий, Наровчатов, Самойлов, Гудзенко, Павел Коган и другие замечательные поэты, многие из которых не вернулись с войны.

Первые стихи Левитанского публиковались уже во фронтовых газетах.

Кабинет Юрия Левитанского (Киноархив, 1987 год)

Левитанский рассказывает о своем детстве, о начале своего творчества,

потом – о начале Великой Отечественной войны и своем участии в боях под Москвой.

Видеоряд: фотографии – портреты родителей, друзей, дочерей поэта.

Центральный Дом литераторов (Б. Никитская, д. 53)

Уголок памяти писателей, павших во время Второй мировой войны.

Рассказывает Леонид Гомберг:

Ну что с того, что я там был?

То есть, – ну что с того, что я там был, на войне… Ну и что?

Левитанский не считал это главным в своей биографии. Но все-таки очень важно, очень важно, что он прошел войну от первых, самых первых дней, когда он пошел добровольцем на фронт, будучи студентом ИФЛИ в 41-м году, – это стало для него важнейшим впечатлением всей его жизни. Он вспоминал об этом как о самых страшных днях. Для него самые страшные дни войны – это зимние месяцы 41-го года, когда под Москвой, неподалеку от Волоколамска, он лежал на снегу, как он говорил, без маскхалатов, пушечное мясо, абсолютная мишень для врага.

Чрезвычайно интересный факт: в последние годы Юрий Давидович был преподавателем Литературного института…

Видеоряд: Тверская улица, Литературный институт.

Фотографии Ю. Левитанского военного времени. Кадры военной хроники.

Но с Литературным институтом была связана и более ранняя часть его биографии. Дело в том, что осенью 41-го года, когда немцы были уже под Москвой, его подразделение было расквартировано в здании Литинститута. Я бывал у него на занятиях, потом он показывал мне: вот здесь и там лежали наши матрасы, там хранилось оружие, там мы стояли, разговаривали, курили. Он показывал в Литературном институте, как все это происходило «вживую». И еще важная деталь: на фронт Левитанский пошел вместе с поэтом Семеном Гудзенко, и вместе с Гудзенко они прошли дорогами войны, самыми первыми, зимними, самыми трудными, – как первый и второй номера пулеметного расчета. Это было особенно значимо для Левитанского, он много и интересно говорил об их дружбе. Да, это было самое страшное время… А потом 42–43-й годы – Северо-Западный фронт: Демянские высоты… Курская дуга… Украина. Дальше Румыния, Венгрия, Чехословакия – 44-й год, наконец, 45-й…

Юрий Левитанский закончил войну под Прагой. После этого была еще, как он говорил, маленькая война в Маньчжурии. И только потом поэт оказался в Иркутске, он еще военным был в Иркутске какое-то время, потом демобилизовался.

Значит, если самые темные и самые тяжелые дни войны были связаны с Москвой, с боями под Москвой, самые светлые – Прага – Победа. Это была замечательно теплая весна: май, буйство сирени. Он еще рассказывал о немцах, и это даже в стихах его есть, о немцах, которые без конвоя большими-большими группами шли в плен… и никто их не охранял. Ну, главное – вот это счастье, вот это счастье 45-го года с сиренью, с солнцем, с весной!

«Ну что с того, что я там был» – это пришло много позже, после тяжелых размышлений об итогах прошедшей войны…

Песня «Ну что с того, что я там был…» (Ю. Левитанский, В. Берковский) в исполнении Виктора Берковского и Дмитрия Богданова

Ну что с того, что я там был.

Я был давно, я все забыл.

Не помню дней. Не помню дат.

Ни тех форсированных рек.

(Я неопознанный солдат.

Я рядовой. Я имярек.

Я меткой пули недолет.

Я лед кровавый в январе.

Я прочно впаян в этот лед —

я в нем как мушка в янтаре.)

Но что с того, что я там был.

Я все избыл. Я все забыл.

Не помню дат. Не помню дней.

Названий вспомнить не могу.

(Я топот загнанных коней.

Я хриплый окрик на бегу.

Я миг непрожитого дня,

я бой на дальнем рубеже.

Я пламя Вечного огня

и пламя гильзы в блиндаже.)

Но что с того, что я там был,

в том грозном быть или не быть.

Я это все почти забыл.

Я это все хочу забыть.

Я не участвую в войне —

она участвует во мне.

И отблеск Вечного огня

дрожит на скулах у меня.

(Уже меня не исключить

из этих лет, из той войны.

Уже меня не излечить

от той зимы, от тех снегов.

И с той землей, и с той зимой

уже меня не разлучить,

до тех снегов, где вам уже

моих следов не различить).

Но что с того, что я там был!..

(Письма Катерине, или Прогулка с Фаустом, 1981)

Встречи

Гостиная на даче Е.А. Евтушенко в Переделкино.

Рассказывает Евгений Евтушенко:

Я помню наши необыкновенные приключения с Юрой в Сибири, когда я приехал в 54-м. В Сибири была одна машина, это легендарная была машина. Эту машину ребята, солдаты захватили с фронта, с берегов Эльбы. Когда они братались с американцами и пили виски и водку из горла и обнимались в воде, американцы просто спьяну – да не только спьяну, а от эйфории победы, – подарили этим ребятам «Амфибию» в хорошем состоянии. Военная, она уже походила, и были пробоины от пуль, но все-таки она была в хорошем состоянии. И каким-то чудом – на эйфорию победы все сходило, – они прямо с берегов Эльбы доехали до Иркутска. Это были ребята совершенно не связанные с поэзией, фронтовики такие же, как Юра, – лихие, отчаянные, сорвиголовы. И что мы только ни творили на этой «Амфибии»! Вы знаете, мы плюхались, разбегались просто с горы, на ней можно было прыгать даже, мы с горы как-то плюхались туда, и она выныривала. Даже погружалась вся, а потом выныривала. Вот представьте себе. Это было что-то феерическое, когда мы на ней разъезжали… А потом я помню, у нас было очень хорошее настроение, у Юры как раз книжка вышла новая. Я какие-то свои стихи читал, мы просто останавливались на улицах с этой «Амфибией» – и Юра, и я; его знали, меня знали меньше тогда: он был примечательным, первым иркутским поэтом, – и просто читали стихи. И у нас была канистра спирта, и мы всех угощали, кто подходил, кто хотел к нам присоединиться. Это была какая-то сказка, это не было вульгарным пьянством, это была настоящая русская гульба. Может, подобной эйфории я не испытывал, я тоже как будто чувствовал, что я на этой самой «Амфибии» доехал тоже аж с берегов Эльбы вместе, сюда, на свою Родину. Это незабываемо. Я ужасно расстроился, когда однажды приехал, узнал, что все-таки всему приходит конец и машину эту наконец-то порезали на куски. Так жалко было, ее нужно было оставить в музее навсегда.

Квартира в Москве

Рассказывает Олеся Николаева:

Первая встреча моя с Левитанским была очень давно, я была ребенком. Он дружил с моими родителями, и я помню, что он приходил со своей первой женой Мариной на день рождения к моей матери, – она очень высоко его ценила, и папа очень его уважал. Я видела, что это поэт воочию.

…Сначала я к нему относилась как ребенок к другу родителей. Потом, когда я стала писать стихи и была начинающим поэтом, он был уже мэтром, я его очень любила. И к нему относилась как к мэтру, и он мне очень помогал. Он написал мне рекомендацию в Союз писателей. Или еще было принято писать такие маленькие предисловия к подборкам стихов… Потом в трудную минуту, – когда у меня были маленькие дети и я бедствовала страшно, моего мужа не принимали на работу, он был не комсомолец, – Левитанский доставал мне переводы в издательстве «Художественная литература», и я переводила. В общем, он просто спасал таким образом.

Квартира М. Козакова. На стене портреты друзей, в том числе и Юрия Левитанского.

Рассказывает Михаил Козаков:

Юрий Давидович Левитанский… Юрочка Левитанский… Мы дружили много лет…

Я написал ему письмо о его книге. Это была еще эпоха, когда писали письма. И он мне ответил. Потом мы встретились. Наверное, в ЦДЛ, я уж не помню, может быть, в ВТО, выпили и поговорили. А потом выяснилось, что он дружит с нашим общим другом, тоже фронтовиком, большим поэтом Давидом Самойловым. Вот это и был «ближний круг», плюс еще, если говорить о поэтах, – Тарковский. Это великое счастье было – дружить и работать вместе с ними. Мы выступали вместе на общих вечерах: Тарковский Арсений Александрович, Юрий Давидович и я.

Театр поэзии и песни п/р Е. Камбуровой. В фойе портреты друзей певицы: Юрия Левитанского, Давида Самойлова, Булата Окуджавы, Юлия Кима…

Рассказывает Елена Камбурова:

Действительно, встреча с Юрием Левитанским и последующее общение с ним – конечно, это одна из удач моей жизни, потому что мне повезло увидеть воочию поэта, поэта во всем его величии, потому что для меня поэт – это личность, несущая миру исповедальные мотивы, проповеднические, личность, в которой так счастливо сочетаются романтизм и философское отношение к жизни.

…Знаете, мне почему-то очень запомнилась самая первая наша встреча. Предтечей была встреча с Окуджавой в его доме…

Как раз здесь же была в этот вечер Зоя Крахмальникова, тоже удивительный человек, и она сказала: вот я вас познакомлю. И мы назначили встречу у метро «Белорусская»-радиальная, и очень интересно было, что минут двадцать мы стояли… Мы вовремя подошли с Ларисой Критской, музыкантом, которая со мной тогда работала пианисткой, и Юра тоже подошел, а запаздывала Зоя. И мы стояли буквально рядом, и очевидно, Левитанский думал, что он должен увидеть каких-нибудь роскошных певиц, а мы были очень скромно одеты. А мы думали: вот Левитанский, поэт… В общем, пока не подошла Зоя и не познакомила нас, мы не могли догадаться. И в этот же вечер он нам вручил пачку напечатанных на машинке своих стихов. Первой схватила эти стихи Лариса, и буквально шквал песен пошел.

Он так трогательно относился к факту того, что на его стихи пишутся песни… И очень многие барды начали писать на его стихи, и он даже собирал, у него такая кассетка была. Конечно, сыграла роль дружба с Ларисой Критской, которая сразу написала музыку чуть ли не на половину книги «Кинематограф». Они стали песнями. И конечно, у него не было такого: вот, мол, не так решено. Он просто радовался этому и прекрасно понимал, что одно дело – стихи, которые в книге, которые читает каждый наедине. Другое дело… когда они соединяются с музыкой другого человека, который как-то по-своему решает… Лариса по-своему решила… Во всяком случае, прошло время, довольно большое, я с удовольствием их сегодня пою… Дышит слово очень хорошо, слово, которое достойно нарушить тишину, слово Левитанского…

Рассказ Е. Камбуровой переходит в песню «Как показать зиму» (стихи Ю. Левитанского, муз. Л. Критской).

…но вот зима,

и чтобы ясно было,

что происходит действие зимой,

я покажу,

как женщина купила

на рынке елку

и несет домой,

и вздрагивает елочкино тело

у женщины над худеньким плечом.

Но женщина тут, впрочем,

ни при чем.

Здесь речь о елке.

В ней-то все и дело.

Итак,

я покажу сперва балкон,

где мы увидим елочку стоящей

как бы в преддверье

жизни предстоящей,

всю в ожиданье близких перемен.

Затем я покажу ее в один

из вечеров

рождественской недели,

всю в блеске мишуры и канители,

как бы в полете всю,

и при свечах.

И наконец,

я покажу вам двор,

где мы увидим елочку лежащей

среди метели,

медленно кружащей

в глухом прямоугольнике двора.

Безлюдный двор

и елка на снегу

точней, чем календарь, нам обозначат,

что минул год,

что следующий начат.

Что за нелепой разной кутерьмой,

ах, боже мой,

как время пролетело.

Что день хоть и длинней, да холодней.

Что женщина…

Но речь тут не о ней.

Здесь речь о елке.

В ней-то все и дело.

(Как показать зиму. Кинематограф, 1970)

Поэзия

Михаил Козаков:

Человек, прошедший войну. Поэт такого масштаба. Не просто поэт, а как всякий большой поэт – философ. Поэт разнообразных ритмов и рифм, с замечательным чувством иронии, самоиронии, чувством юмора, и главное – огромной человеческой и литературной глубины. Он прошел войну. Сколько поэтов на этом потом делали карьеру? И добивались чинов, званий, премий, чего хотите. Юра был совершенно другим человеком. И он не умел, так сказать, расталкивать локтями. Он просто занимался своим любимым ремеслом.

Олеся Николаева:

Вообще у меня такое есть наблюдение, что все подлинные писатели, настоящие, они еще и некие литературные персонажи, потому что они выстраивают свою жизнь изнутри – не по указке каких-то внешних обстоятельств, – там есть какое-то внутреннее самоопределение. Оно распространяется на их творчество, на формирование какой-то своей собственной поэтики, но и на выстраивание своей собственной личности и своей собственной судьбы.

Какие-то формальные изыски, формальные новшества, которые пробуют молодые поэты или поэты постарше, чтобы чем-то отличаться от остальных, – это не стоит дорого. У него было такое немножко даже юродивое выражение… Он говорил: самое главное – это посадить свою бубочку, и чтобы эта бубочка была лично твоя. Удивительное уважение к человеческой личности, к ее неповторимости, к ее уникальности, к ее творчеству. И он мне говорил: если ты посадишь эту бубочку, то дальше уже она взойдет, и все, что будет из нее произрастать, – это уже будет твое.

Евгений Евтушенко:

Хочу теперь сказать о своей вине перед Юрой. Настолько я обожал его стихотворение «Сон о рояле», что когда составлял антологию, мной овладела какая-то ошибочная идея. Мне многие стихи его нравятся. Но мне показалось, что я должен как-то выделить это стихотворение. Ну вот так – чтобы нельзя было его не прочесть. И я решил это стихотворение оставить только одно. Мы поэты – как дети. Юра обиделся на меня, конечно. Он очень расстроился, что я включил только одно его стихотворение. Он обиделся, не потому, что я включил именно это стихотворение, а потому, что не выбрал что-то еще. Я просто этого не учел. Но, даже обидевшись и позвонив мне, он меня никак, ничем не оскорбил, ни одним словом. Он просто сказал: «Жень, ну неужели ты не нашел что-нибудь еще, неужели только одно стихотворение хорошее я написал»… Я ему объяснил, в чем дело, но все-таки у него, конечно, осталась обида на меня.

А вина за мною осталась. Это моя ошибка. Она была не от недооценки его творчества, я просто не понял, что надо было показать другие какие-то стихи. Я никогда раньше не составлял антологии… Стихотворение «Сон о рояле» – это шедевр…

Е. Евтушенко читает:

Я видел сон – как бы оканчивал

из ночи в утро перелет.

Мой легкий сон крылом покачивал,

как реактивный самолет.

Он путал карты, перемешивал,

но, их мешая вразнобой,

реальности не перевешивал,

а дополнял ее собой.

В конце концов, с чертами вымысла

смешав реальности черты,

передо мной внезапно выросло

мерцанье этой черноты.

Как бы чертеж земли, погубленной

какой-то страшною виной,

огромной крышкою обугленной

мерцал рояль передо мной.

. . . . . . . . . . . .

(Сон о рояле. Кинематограф, 1970)

Юрий Левитанский рассказывает…

Э. Рязанов. «Разговор на свежем воздухе. Юрий Левитанский» (Киноархив, 1992)

Поэт сравнивает авангардистскую поэзию и стихотворение О. Мандельштама.

Читает стихотворение «Это Осип Эмильич шепнул мне во сне» (Меж двух небес, 1996)

Семья

Елена Камбурова:

Я вообще не помню среди всех своих друзей такого человека, которого бы я часто видела с авоськами в руках. Он поэт, которого вообще должны носить на руках, ему должны все приносить. А он вечно был с этими авоськами. Сначала отец, мама, служение которым было для него свято. И вот он вечно носил им еду. Удивительный сын, удивительный отец…

Видеоряд: семейные фото родителей Ю. Левитанского; фотографии дочерей поэта Екатерины, Анны и Ольги Левитанских.

Леонид Гомберг

С Юрием Давидовичем мы познакомились в 1977 году. Я работал тогда режиссером молодежной студии. Однажды, узнав, что мы участвуем в новогодних праздниках, Юрий Давидович попросил нас сыграть «елку» в его квартире. К тому времени он уже переехал. Мы согласились с большой радостью. Сыграли. А в последующие годы не раз приезжали к Левитанским с новогодним поздравлением, естественно, от Деда Мороза. Дочери Юрия Давидовича Екатерина, Анна и Ольга всегда были рады нам, живо участвовали в играх и конкурсах.

Видеоряд – фотографии: дом в Протопоповском переулке, где жила семья Левитанских; Юрий Левитанский с дочерями; празднование Нового года.

Звучит стихотворение: «Катя, Катя, Катерина»:

Катя, Катя, Катерина,

в сердце, в памяти, в душе

нарисована картина,

не сотрешь ее уже.

Кантилена, Каталина,

слов бесчисленная рать.

Все труднее, Катерина,

стало рифму подбирать.

Голова моя туманна,

рифма скоро ли придет.

А уже приходит Анна,

Анна в комнату идет.

А уже приходит Ольга,

и подхватывает их

элегическая полька,

парный танец на троих.

Парный танец на два счета

или на три – наплевать.

Нет причины, нет расчета

нам сегодня унывать.

Елка, праздник, именины,

день рожденья, Новый год.

Ольги, Анны, Катерины

бесконечный хоровод.

Месяц, тоненькая долька,

из окна глядит на нас…

Катерина, Анна, Ольга

засыпают в этот час.

Но за реки и поляны,

через горы и леса

Катерины, Ольги, Анны

всё несутся голоса.

(Письма Катерине, или Прогулка с Фаустом, 1981)

Друзья

Елена Камбурова:

Я очень любила, когда мы встречались… Я помню один Новый год на Кировской у Ларисы Критской. Мы все собрались и решили встретить Новый год так, чтобы в наших разговорах ни одного слова, ни одной фразы нерифмованной не было, да еще в каком-то таком певческом выражении. Это было безумно смешно, это была импровизация и с его стороны, и с нашей. Мы все увлеклись, это была чудесная игра, которая длилась часа полтора, мы не могли даже остановиться. Представьте себе, как это было! И для меня особенно радостно, что не было никаких комплексов: вот мы, а рядом с нами такой поэт большой, и мы на равных играли в эту чудесную, музыкально-поэтическую игру.

Много времени он проводил в Доме литераторов. Атмосфера там была особенной…

Пестрый зал ресторана ЦДЛ

Леонид Гомберг:

Это Пестрый зал ресторана Центрального Дома литераторов, где Юрий Давидович Левитанский не раз бывал, сиживал вот за этими столами; ну вот, и я пару раз тут с ним сидел, хотя, я думаю, конечно, что и столы уже другие, и вообще все это здесь изменилось. Но вот остался профиль Юрия Левитанского; сказать, что он очень на него похож, не могу, но факт остается фактом – это память о нем здесь, в Доме литераторов, в котором он не раз бывал и в котором он не раз выступал, читал свои стихи.

Фотографии Левитанского и его друзей на стенах в ЦДЛ

Пародии

Михаил Козаков:

Юра мне говорил: «Ох, Мишка, вот ты все время читаешь Дэзика, Тарковского читаешь, а вот меня ты не читаешь. Почему? А вот ты послушай, что я нового написал». Он начинал мне читать. Действительно, замечательные стихи. Он был уже очень популярен, его читали другие актеры… Он один из крупнейших поэтов ХХ столетия, да и еще с такой судьбой. И я брался и читал его стихи, но так много времени, как я отдал, скажем, Самойлову или потом Бродскому, я не отдал Юрочке, и в этом моя вина. Я не успел. Вот… Но кое-что я сделал. Я читал его пародии и записал пластинку.

М. Козаков читает пародию Ю. Левитанского на стихи Андрея Вознесенского

«Плач охотника по двум неубитым зайцам» (Сюжет с вариантами, М.: Советский писатель, 1978).

Видеоряд: конверт пластинки с пародиями из книги «Сюжет с вариантами» в исполнении М. Козакова. Шаржи на поэтов, на стихи которых написаны пародии Ю. Левитанским (художник Виктор Алешин).

Фрагмент телепрограммы Александра Иванова «Вокруг смеха» (Киноархив).

Ю. Левитанский читает пародию на стихи Б. Ахмадулиной «Царевич».

Любовь

Олеся Николаева:

Он вообще был очень живой человек, страдающий… Он был человеком, который любил и любил с большим очень страданием. У него любовь была связана со страданием. И вот это страдание, и любовь, и заботы, и беспокойство распространялись на его детей. Как он любил своих детей! Потом он безумно любил свою жену Ирину. Задолго до того, как мы с ней познакомились, он очень осторожно, бережно, как какую-то тайну нам рассказывал, что она учится в Германии, какая она умная, какая она хорошая девочка, какие она письма ему пишет.

Из письма Юрия Левитанского (звучит закадровый голос актера)

Видеоряд: фотографии Юрия Левитанского и Ирины Машковской.

…Горько ведь сознавать, как несправедливо это, что разминулись мы с тобой во времени сильно, от этого иногда прихожу в отчаяние, но только что же теперь делать, когда представить свою жизнь без тебя – не могу?.. Только и живу той самой надеждой, о которой написал тебе тогда, еще ни о чем таком не думая, ни на что не надеясь, – но ведь удивительно это – почему написал? Что же меня толкнуло на это, что-то я почувствовал такое, мне самому еще неясное, неведомое…

Кадры из программы Эльдара Рязанова «Разговор на свежем воздухе» (Киноархив, 1992).

Левитанский читает стихотворение «Предзимье»:

Я весть о себе не подам,

и ты мне навстречу не выйдешь.

Но дело идет к холодам,

и ты это скоро увидишь.

Былое забвенью предам,

как павших земле предавали.

Но дело идет к холодам,

и это поправишь едва ли.

Уйти к патриаршим прудам

по желтым аллеям шататься.

Но дело идет к холодам,

и с этим нельзя не считаться.

Я верю грядущим годам,

где все незнакомо и ново.

Но дело идет к холодам,

и нет варианта иного.

А впрочем, ты так молода,

что даже в пальтишке без меха

все эти мои холода

никак для тебя не помеха.

Ты так молода, молода,

а рядом такие соблазны,

что эти мои холода

нисколько тебе не опасны.

Простимся до Судного дня.

Все птицы мои улетели.

Но ты еще вспомнишь меня

однажды во время метели.

В морозной январской тиши,

припомнив ушедшие годы,

ты варежкой мне помаши

из вашей холодной погоды.

(Белые стихи, 1991)

Противостояние

Олеся Николаева:

Он был типичным русским интеллигентом, который боится очень другого человека обидеть, смутить, как-то стеснить его… Отсюда все время как бы раздвоенность воли, какое-то все время сомнение его сопровождало.

При этом у него были такие ценности, за которые он готов был стоять насмерть, стоять горой. Он считал, что тут он не может сдавать позиции и идти на какие-то компромиссы… Потому что это его служение, это его призвание.

Евгений Евтушенко:

В человеке обязательно, независимо от его жанрового предпочтения, должна быть гражданственность. Должна быть, каким-то образом должна выражаться, и Юра подписал несколько писем в защиту тогдашних диссидентов и постоянно находился в опале. У него останавливали книжки, запрещали ему выступать, не давали ему выходить на какое-то заметное место в литературе, – вот это была его гражданственность.

Е. Евтушенко продолжает рассказ на фоне кадров кинохроники о вручении в Кремле Государственной премии Юрию Левитанскому:

И вот, наконец, ему решили дать Государственную премию, что для него было спасением. У него совсем не было денег опять в какой-то момент. И как раз это совпало с войной в Чечне. Он не хотел брать эти деньги. Но я ему сказал: «Юра, да плюнь ты, в конце концов, – за всю твою жизнь, за твое честное отношение к профессии, государство – просто твой должник»… И Юра, взяв эту премию, произнес ответную речь. И это был единственный случай, когда в речи человека, только что получившего из рук президента Государственную премию, прозвучала критика в адрес президента. Да какая критика! По поводу самого, так сказать, в общем, главного политического вопроса, по поводу войны в Чечне.

И потом Юру однажды пригласили, это было… перед какими-то, кажется, выборами, когда о писателях вспоминают, чтобы привлечь их голоса к перевесу в пользу той или иной стороны… Он снова заговорил на эту тему, – что эту войну пора кончать. И сердце его не выдержало… и в общем он, так можно сказать, – погиб как солдат.

Я хочу прочесть те стихи, которые я прочитал у его гроба.

Ну что же, пора диссидентствовать снова,

все с тем же зажравшимся быдлом в борьбе.

Нам нехотя дали свободочку слова,

свободу не слушать оставив себе.

И это убило поэта-солдата,

носившего в сердце другую войну,

когда не читавшие «Хаджи Мурата»

в кавказскую пропасть швырнули страну.

Безденежный, но бескорыстно отважный

и кровь, как солдат, принимавший всерьез,

не куплен госпремией, встал он однажды

и предупрежденье войне произнес.

Но вся государственная обслуга

поэту надменно внимала едва,

а царь, да не батюшка, слушал в полслуха,

и в лоб его не проникали слова.

И трудно взойдя на предсмертную сопку,

поэт всей плеяды погибших посол,

презревший предвыборную тусовку,

сам сделал свой выбор – не выбрал позор.

Поэзия – слышимость каждого стона.

Поэзия – чувство безвинной вины.

Что, царь, да не батюшка, видишь ли с трона

еще одну жертву чеченской войны?

(Е. Евтушенко. На смерть Левитанского)

Поет Елена Камбурова:

Кто-нибудь утром проснется сегодня и ахнет,

и удивится – как близко черемухой пахнет,

пахнет влюбленностью,

пахнет любовным признаньем,

жизнь впереди – как еще не раскрытая книга.

Кто-нибудь утром проснется сегодня и ахнет,

и удивится – как быстро черемуха чахнет,

сохнет под окнами деревце, вьюгою пахнет,

пахнет снегами, морозом, зимой, холодами.

Кто-нибудь утром сегодня совсем

не проснется,

кто-нибудь тихо губами к губам прикоснется

и задохнется – как пахнет бинтами и йодом,

и стеарином, и свежей доскою сосновой.

В утреннем воздухе пахнет бинтами и йодом,

и стеарином, и свежей доскою сосновой,

пахнет снегами, морозом, зимой, холодами

и – ничего не поделать – черемухой пахнет.

Пахнет черемухой в утреннем воздухе раннем.

Пахнет влюбленностью,

пахнет любовным признаньем.

Что бы там ни было с нами, но снова и снова

пахнет черемухой – и ничего не поделать!

(Пахнет черемухой. Ю. Левитанский, Л. Критская)

Видеоряд:

Ваганьковское кладбище.

Памятник Ю. Левитанскому на Ваганьковском кладбище.

Места в Москве, связанные с жизнью Юрия Левитанского: Литературный институт, Центральный Дом литераторов, Дом в Астраханском переулке…

Читает Михаил Козаков:

Собирались наскоро,

обнимались ласково,

пели, балагурили,

пили и курили.

День прошел – как не было.

Не поговорили.

Виделись, не виделись,

ни за что обиделись,

помирились, встретились,

шуму натворили.

Год прошел – как не было.

Не поговорили.

Так и жили – наскоро,

и дружили наскоро,

не жалея тратили,

не скупясь, дарили.

Жизнь прошла – как не было.

Не поговорили.

(Кинематограф, 1970)

Жизнь после жизни

Олеся Николаева:

Его стихи совершенно не устарели. Как он был новатором, он так и остался, и сейчас его стихи звучат очень новаторски – он впустил эту свободную интонацию в стихотворение. А не все можно читать сейчас уже – даже некоторые стихи поэтов-шестидесятников.

…Парадоксально: они считались несущими новое слово в поэзии, а получилось так, что мы читаем Левитанского, и это новаторство. До сих пор ничего не устарело. Можно до сих пор у него учиться, до сих пор можно любоваться его вольной и очень напряженной интонацией, которая создает рисунок стиха.

Михаил Козаков:

Он чувствовал и Пушкина. И вообще он много чувствовал, много знал. А человек был внешне такой тихий, ироничный – усы покрутит, водочки выпьет. Как все… А внутри такая мощь, такой острый ум, наблюдательность… Он, как все мы, любил не то что пожаловаться на жизнь, но поразиться ее абсурдности и несправедливости какой-то. Огромная личность. Огромный поэт. Не знаю, плакать или радоваться надо одновременно всему, что было. Благодарю Бога, что я его встретил на своем скромном жизненном пути и слышал стихи его, и читал…

Елена Камбурова:

Ты входишь в мир, в котором хочется проживать и оттуда не выходить… Поэзия не существует просто для чтения, она входит в твою суть, она тебя действительно видоизменяет, она превращает простое лицо очень часто в лик. В этом смысле, конечно, Левитанский был настоящим рыцарем великой дамы по имени Поэзия.

Был и есть, потому что я верю в то, что Россия воспрянет ото сна, что-то произойдет…

У меня сегодня на концертах довольно много молодежи с хорошими лицами… И для них писал Левитанский, и когда-нибудь они, изучая наше время, будут составлять целые библиотечки из стихов Юрия Левитанского, и для них это будет большое откровение и радость.

Телепрограмма Эльдара Рязанова «Разговор на свежем воздухе. Юрий Левитанский» (Киноархив, 1992).

Читает Юрий Левитанский:

За то, что жил да был,

за то, что ел да пил,

за все внося, как все,

согласно общей смете,

я разве не платил

за пребыванье здесь,

за то, что я гостил

у вас на белом свете?

За то, что был сюда

поставлен на постой

случайностью простой

и вовсе не по блату,

я разве не вносил

со всеми наравне

предписанную мне

пожизненную плату?

Спасибо всем за все,

спасибо вам и вам,

радевшим обо мне

и мной повелевавшим,

хотя при всем при том

я думаю, что я

не злоупотребил

гостеприимством вашим.

Осталось все про все —

почти что ничего.

Прощальный свет звезды,

немыслимо далекой.

Почти что ничего,

всего-то пустяки —

немного помолчать,

присев перед дорогой.

Я вас не задержу.

Да-да, я ухожу.

Спасибо всем за все.

Счастливо оставаться.

Хотя, признаться, я

и не предполагал,

что с вами будет мне

так трудно расставаться.

(Белые стихи, 1991)

Звучит музыка.

Октябрь – ноябрь, 2006.

Библиография

Представленная ниже библиография не претендует на завершенность. Работа по составлению полной библиографии Ю.Д. Левитанского еще предстоит. Однако с помощью этой публикации уже сегодня можно составить исчерпывающее представление об основных этапах творчества поэта, его исканиях и вкладе в русское стихосложение. В основе ее лежат материалы библиографий Н.И. Кузнецовой из книги «Русские советские писатели. Поэты» (М.: Книжная палата. 1989), Л.Е. Гомберга «Ю.Д. Левитанский. Краткий библиографический обзор» («Литературное обозрение», № 6, 1997) и Официального сайта поэта Юрия Левитанского.

Пришло время дополнить эти работы сведениями последних лет.

I. Отдельные издания Ю. Левитанского:

1. Солдатская дорога. Стихи. Иркутск: Иркут. обл. кн. изд-во, 1948.

2. Встреча с Москвой. Иркутск: Иркут. обл. кн. изд-во, 1949.

3. Самое дорогое. Стихи в защиту детей. Иркутск: Иркут. обл. кн. изд-во, 1951.

4. Наши дни. М.: Молодая гвардия, 1952.

5. Утро нового года. Новосибирск: Обл. гос. изд-во, 1952.

6. Секретная фамилия. Иркутск: Иркут. обл. кн. изд-во, 1954.

7. Листья летят. Иркутск: Иркут. обл. кн. изд-во, 1956.

8. Стороны света. М.: Сов. пис., 1959.

9. Земное небо. М.: Сов. пис., 1963.

10. Теченье лет. Иркутск: Вост. – Сиб. кн. изд-во, 1969.

11. Кинематограф. М.: Сов. пис., 1970.

12. Воспоминанье о красном снеге. М.: Худож. лит., 1975.

13. День такой-то. М.: Сов. пис., 1976.

14. Сюжет с вариантами. М.: Сов. пис., 1978.

15. Два времени. М.: Современник, 1980.

16. Письма Катерине, или Прогулка с Фаустом. М.: Сов. пис., 1981.

17. Избранное. М.: Худож. лит-ра, 1982.

18. Попытка оправданья. М.: Сов. Россия, 1985.

19. Годы. М.: Сов. пис., 1987.

20. Белые стихи. М.: Сов. пис., 1991.

21. Кинематограф. СПб.: Приложение к альманаху «Петрополь» (факсимильное издание), 1994.

22. Меж двух небес. М.: Приложение к альманаху «Перекресток – Цомет», 1996.

23. Когда-нибудь после меня. М.: Х.Г.С., 1998.

24. Зеленые звуки дождя. М.: Эксмо-Пресс, 2000.

25. …год две тысячи. М.: Время, 2000.

26. Сон об уходящем поезде. М.: Русская книга, 2000.

27. Стихотворения. М.: АСТ – Фолио, 2005.

28. Это я, Господи… М.: АСТ, 2005.

29. Это не пуля в теле, это я так живу. М.: АСТ, 2005.

30. Каждый выбирает для себя. М.: Время, 2005.

31. Черно-белое кино. М.: Время, 2005.

32. Окно, горящее в ночи. М.: Эксмо, 2011. (Золотая серия поэзии).

33. Сюжет с вариантами. М.: Время, 2012.

34. Диалог у новогодней ёлки. СПб.: ДЕТГИЗ, 2016.

35. Каждый выбирает по себе. М.: АСТ, 2019.

36. Ну что с того, что я там был. М.: АСТ, 2019.

37. Всего и надо, что вглядеться. М.: АСТ, 2020.

II. Отдельные издания в переводе на другие языки:

1. Versei. Budapest: Eurypa Кyпуvkiаdу, 1977.

2. Vzроminка па иегvепу snih. Ргаhа: Lidovй пакladatelstvi, 1983.

3. Багрящо пространство. София: Народна култура, 1984.

III. Переводы Ю. Левитанского:

А. Отдельные издания:

1. От мая до мая: Стихи поэтов социалистических стран. М.: Прогресс, 1975.

2. Зиедонис И. Эпифании. М.: Сов. пис., 1977.

Б.Переводы в поэтических сборниках:

1. Петрос Антеос. Дикая груша на перевале. М.: Сов. пис, 1974.

2. Песнь любви. Лирика зарубежных поэтов. М.: Молодая гвардия, 1981.

3. Венгерская поэзия XX века. М.: Худож. лит., 1982. (Европейская поэзия).

IV. Публикации в периодических изданиях, альманахах, книгах:

1. «Четырехстопный ямб мне надоел…» // Лит. газета. 1976. 1 дек.

2. «Сей род шуток…» // Вопросы лит. 1978. № 8.

3. «Память», «Студия звукозаписи» Лит. газета. 1979. 5 дек.

4. Из книги «Белые стихи» // Знамя. 1987. № 4.

5. Из книги «Белые стихи» // Огонек. 1990. № 17.

6. Пять стихотворений // Знамя. 1991. № 4.

7. Разные времена // Грани. 1995. № 176.

8. Речь при вручении Государственной премии России // Моск. комсомолец. 1995. 29 июня.

9. К 50-летию журнала «Грани» // Грани. 1995. № 178.

10. Следует жить! // Столица. Иерусалим: 1996. № 3.

11. «Ворон, порохом пропахший…» / Публ. И. Машковской // Знамя. 1996. № 8.

12. «Он необходим сегодняшней культуре» (Из выступления на вечере, посвященном 75-летию Д. Самойлова) // Перекресток – Цомет. М. – Тель-Авив, 1996. Вып. 3.

13. Юрий Левитанский рассказывает / Публ. Л. Гомберга // Знамя. 1997. № 5.

14. Главы из ненаписанной книги / Публ. Л. Гомберга, И. Машковской // Слово-WORD. Нью-Йорк. 1997. № 21.

15. «…И смерть проходит мимо» // Гудзенко С. Час ожидания атаки. Н. Новгород: ДЕКОМ, 2020.

V. Беседы и интервью:

1. Ришина И. «Опыт, который всегда со мной…» // Лит. газета. 1979. 11 апр.

2. Бек. Т. «Вот и живу теперь поздний» // Вопросы лит. 1982. № 8.

3. Краминова Н. «Каждый выбирает для себя» // Моск. новости. 1987. 15 февр.

4. Пугач А. Я люблю твой свет и сумрак…» (А. Пугач) // Юность. 1987. № 5.

5. Бершин Е. Черный квадрат искусству ничего не сулит // Лит. газета. 1992. 4 марта.

6. Гомберг Л. Я был космополитом // Калейдоскоп. Тель-Авив. 1993. 8 янв.

7. Шинкарев Л. «Я дьяволу души не продавал…» // Известия. 1993. 15 мая.

8. Бурин С. «Я не участвую в войне – она участвует во мне» // Лит. газета. 1995. 12 апр.

9. Селиванова Н. «Но в великой этой драме я со всеми наравне» // Утро России. 1995. 4–10 мая.

10. Усова Л. Я не отмечаю праздник 9 Мая // Собеседник. 1995. № 17.

11. Гомберг Л. «Жизнь моя – кинематограф» // Мост-Гешер. 1995. № 3.

12. Кучкина О. «Я говорю вам – жизнь все равно прекрасна» // Комс. правда. 1995. 9 мая.

13. Мильштейн И. Одиннадцатый этаж Юрия Левитанского // Огонек. 1995. № 23.

14. Дардыкина Н. Маугли в советских джунглях. // Моск. комсомолец. 1995. 29 июня.

15. Капшеева П. Поэту быть поэтом – в самый раз // Калейдоскоп. Тель-Авив. 1995. 7 дек.

16. Котлярский М. Хранители огня // Камертон (прилож. к газете «Новости недели»). Тель-Авив. 1996. 2 февр.

VI. Монографии. Статьи и рецензии:

1. Война и мир Юрия Левитанского [эссе Л. Гомберга; стихи, не входившие в прижизненные издания поэта] / Публ. И. Машковской, предисл. Л. Разгона. М. 1997.

2. Иронический человек. Юрий Левитанский: штрихи к портрету // Сост. Л. Гомберг при участии И. Машковской. М.: Время, 2012.

3. Гольдфарб С. Иркутское время Юрия Левитанского. Иркутск. 2013.

4. Памяти Юрия Левитанского // Лит. обозрение. 1997. № 6.

5. Абрамович А. Современная тема в произведениях сибирских писателей // Альманах. Иркутск, 1954.

6. Аграчева И. Что происходит на свете? – А просто зима // Вести-2, Тель-Авив. 1996. 8 февр.

7. Алексин А. «Дьяволу служить или пророку…» // Перелистывая годы. Тель-Авив: Иврус, 1997.

8. Анисимов Г. Юрий Левитанский: поэзия, личность, судьба, позиция // Рус. мысль. 1997. 13–19 февр.

9. Баландин Л. Наступившей зрелости пора // Сиб. огни. 1961. № 2.

10. Бегаев Л. Утро нового года // Сиб. огни. 1952. № 4.

11. Безелянский Ю. Юрий Левитанский: «Жизнь моя – кинематограф…» // Алеф. 2007. 24 июля. № 947.

12. Бек Т. Емкое слово // Кругозор. 1979. № 5.

13. Бершин Е. Виток дороги //Лит. газета. 1996. 13 марта.

14. Бершин Е. Круг друзей сужается на шее // Элита. 1996.

15. Бершин Е. Ярмарка ритмов // Знамя. 1996. № 6.

16. Бершин Е. Человек у елки // Время МН. 2002. 12 янв.

17. Бершин Е. И ни о чем не надо беспокоиться… // Лит. газета. 2002. № 2–3.

18. Богданова З. Великое содружество // Знамя. 1975. № 6.

19. Болдырев Ю. Проходил не стороной // Лит. обозрение. 1979. № 8.

20. Болдырев Ю. Дар поэта. [Предисловие] // Левитанский Ю. Избранное. М.: Худож. лит., 1982.

21. Борщаговский А. Поэт всегда умирает молодым // Вечерняя Москва. 1997. 21 янв.

22. Ваншенкин К. Не все, что блестит… // Лит. газета. 1975. 25 июня.

23. Васильев С. Искренний голос // Лит. газета. 1952. 30 сент.

24. Гаспаров М. Очерки истории русского стиха. М.: Наука, 1984. С. 268, 272, 288, 289, 290, 291.

25. Гомберг Л. С простреленным сердцем // Междунар. еврейская газета. 1996. № 4.

26. Гомберг Л. Вдали от суеты // Культура. 1997. 25 янв.

27. Гомберг Л. Новый год в Безбожном // В наших краях. Израиль: Мория, 1996.

28. Гомберг Л. Под сенью поздней музы // Слово-Word. Нью-Йорк, 1997. № 21.

29. Гомберг Л. Между Временем и Бытием // Иерусалим. журнал. 2007. № 24.

30. Гомберг Л. Дневник поколения // Алеф. 2015. 30 апр. № 1057.

31. Гомберг Л. Ровное дыхание Сибири // Алеф. 2017. 5 янв. № 1077.

32. Гомберг Л. Три мушкетера из города Сталино // Алеф. 2020. 11 сент. № 1097.

33. Гордиенко Ю. Черты современника // Лит. газета. 1956, 6 июня.

34. Гринберг И. Три грани лирики: современная баллада, ода и элегия. М.: Сов. пис., 1975.

35. Гудзенко С. Дорога солдата // Лит. газета. 1948, 28 апр.

36. Гутионов П. На красном снегу войны // Комс. правда. 1975. 15 нояб.

37. Дардыкина Н. Юрий Левитанский: Я видел начало конца // Моск. комсомолец. 1997. 22 янв.

38. Евграфов Г. Иронический человек. Юмор Юрия Левитанского // Алеф. 2019. 10 сент. № 1093.

39. Евтушенко Е. Мы – наследники великой поэзии // Молодой коммунист. 1962. № 10.

40. Есин С. Праздники жизни и смерти // Независимая газета. 1996. 21 марта; То же: Есин С. Культура и власть. М., 1997.

41. Жилкина Т. Где-то между прошлым и будущим. // Грани. 2010. № 235.

42. Жирмунская Г. С миром связь // Иностр. лит. 1975. № 6.

43. Иванов Ю. Бог есть счет // Лит. обозрение. 1982. № 11–12.

44. Иоффе С. Живут стихи. Иркутск: Вост. – Сиб. кн. изд., 1979.

45. Исторгина А. Пора спокойной строгости // Дружба народов. 1982. № 11.

46. Камбурова Е. Юрий Левитанский // Совсем другая песня. М.: Русский путь, 2020.

47. Кардин В. «Ну что с того, что я там был…» // Еврейское слово. 2002. № 10.

48. Кедров К. «Россия, хотел бы я поверить в тебя еще раз» // Известия. 1997. 22 янв.

49. Кобенков А. «Я рядовой, я имярек». Иркутск: Слобода. № 3.

50. Кобенков А. «Я не участвую в войне…» // Иркутск: Сов. молодежь. 1995. 29 апр.

51. Ковальджи К. Начинается легенда… // Моя мозаика, или По следам кентавра М.: СПМ – Academia, 2013.

52. Коган А. Стихи и судьбы. М.: Худ. лит., 1977. С. 250–252, 257.

53. Корнилов В. Памяти Левитанского // Дружба народов. 1999. № 1.

54. Котенко В. «Откуда вы приходите, слова?..» // Сибирь. 1971. № 6.

55. Котенко Н. «Вот его карандаш коснулся уже бумаги» // Аврора. 1976. № 9.

56. Котлярский М. И думал он… или Последнее путешествие Юрия Левитанского // Непрерывность текста. СПб.: Алетейя, 2011.

57. Краснухин Г. Возрождение жанра // Наш современник. 1985. № 12.

58. Крушинский М. Все началось с «романа в письмах»: интервью с И. Машковской // Вечерний клуб. 1996. 9 апр.

59. Кубатьян Г. Действующее лицо // Лит. Армения. 1971. № 3.

60. Кубатьян Г. Длина строки и тяжесть слова // Лит. обозрение. 1977. № 1.

61. Кузовлева Т. «Скажи, кто твой друг…» // Мои драгоценные дни. Н. Новгород: ДЕКОМ, 2013. С. 248–249.

62. Куллэ В. Поэт личного стыда // Новый мир. 2001. № 11.

63. Лавлинский Л. Сердца взрывная сила. М.: Сов. пис., 1972.

64. Лазарев Л. Когда проза становится поэзией. // Вопр. лит. 1967. № 1.

65. Лазарев Л. Предварительные итоги // Лит. обозрение. 1974. № 10.

66. Латынина А. «Жизнь моя, кинематограф» // Лит. газета. 1971. 14 апр.

67. Луконин М. Встреча с поэтом [Предисловие] // Левитанский Ю. Теченье лет. Иркутск, 1969.

68. Люкимсон П. «Меж двух небес…» // Тель-Авив: Курьер. 1995. 5 дек.

69. Люкимсон П. Вы ушли, как говорится… // Роза ветров. Альм. Вып. 3. Тель-Авив: Terra incognita. 1996.

70. Макаров А. Человеку о человеке // Избр. статьи. М.: Сов. пис., 1971.

71. Манукян Э. Раздумья зрелости // Лит. газета. 1960. 27 сент.

72. Межиров А. «…и пожмет мне руку…» // Лит. газета. 1960. 11 февр.

73. Мильштейн И. Ирина Машковская: «Я скрываю от Юры, что он умер» // Двадцать девять. 1996. № 2.

74. Михайлов А. Связь времен // Вопр. лит. 1966. № 6.

75. Михайлов А. Тезисы о поэзии// Вопр. лит. 1977. № 3.

76. Михайлов А. Он из фронтовой плеяды // Октябрь. 1979. № 9.

77. Мориц Ю. О Юрии Левитанском // День поэзии. М., 1985.

78. Назаренко Н. Наступление или отступление? // Звезда. 1962. № 7.

79. Немзер А. Вышел зайчик погулять // Время новостей. 2002. № 10.

80. Николаева О. «Ich sterbe» // Арион. 1996. № 1.

81. Новиков Вл. Веселая антология // Юность. 1980. № 9.

82. Огнев В. «Жизнь моя, кинематограф» // Искусство кино. 1970. № 12.

83. Огнев В. О стихах Юрия Левитанского [Предисловие] // Левитанский Ю. Воспоминание о красном снеге. М.: Худож. лит., 1975.

84. Озеров Л. Работа поэта: Кн. статей. М.: Сов. пис., 1963.

85. Озеров Л. Мода на невнятицу // Вопр. лит. 1974. № 11.

86. Перцовский В. Дни и годы поэзии // Вопр. лит. 1965. № 9.

87. Поздняев М. Рядом и чуть впереди // Лит. газета. 1983. 14 дек.

88. Поздняев М. «Чего-то высшего мы коснулись» // Лит. обозрение. 1985. № 5.

89. Преловский А. Сибирские строки. М.: Сов. пис., 1984. С. 447.

90. Приходько В. Левитанский против Левитанского // Мол. гвардия. 1965. № 2.

91. Пьяных М. Рецензия на сб. Левитанского «Кинематограф» // Звезда. 1971. № 7.

92. Раппопорт Е. Светлое это горение // Ангара. 1969. № 5.

93. Раппопорт Е. От имени поколения // Сиб. огни. 1970. № 8.

94. Рассадин Ст. Законы жанра // Вопр. лит. 1967. № 10.

95. Рясенцев Б. Начало пути: О первых книгах двух молодых поэтов // Сиб. огни. 1948. № 5.

96. Самойлов Д. День русской поэзии // Лит. газета. 1966. 15 дек.

97. Самойлов Д. Ничего обидного // Лит. обозрение. 1979. № 5.

98. Сидоров Е. «Исполненные доброго доверья…» // Лит. газета. 1970. 19 авг.

99. Симонов К. Об этой книге. [Предисловие] // Левитанский Ю. От мая до мая: Переводы поэтов социалистических стран. М.: Прогресс, 1975.

100. Скорина В. Рецензия на сб. Левитанского «Кинематограф» // Юность. 1970. № 11.

101. Слуцкий Б. Последние тридцать лет и немного прежде // Лит. обозрение. 1975. № 5.

102. Соболь М. Стихи в пути // Лит. газета. 1965. 10 авг.

103. Соловьев В. В дни войны и мира // Нева. 1973. № 2.

104. Соловьев В. Вровень с историей // Нева. 1975. № 10.

105. Соложенкина С. Связь с миром // Знамя. 1976. № 11.

106. Страшнов С. Родом из войны: о поэтических поколениях // Вопр. лит. 1985. № 2.

107. Сухарев Д. «Каждый выбирает для себя» // Вечерний клуб. 1996. 23 нояб.

108. Урбан А. Эпох соприкасатель // Звезда. 1980. № 1.

109. Хлебников О. Многолирик // Новая газета. 1997. № 3. 20–26 янв.

110. Чупринин С. Ю. Левитанский: евангелие от Сизифа // Чупринин С. Крупным планом. Поэзия наших дней: проблемы и характеристики. М.: Сов. пис., 1983.

111. Шорор В. Голос иркутских поэтов // Вост. – Сиб. правда. 1950. 6 авг.

112. Шохина В. Черно-белое кино // Октябрь. 1988. № 8.

113. Эмин Г. Глубже и мудрее // Лит. Армения. 1979. № 7.

114. Яшин А. Путь к раскованности // Лит. газета. 1964. 23 мая.

Интернет-сайты

Официальный сайт поэта Юрия Левитанского. levitansky.ru

Война и Мир Юрия Левитанского Сайт писателя Леонида Гомберга.

http://leonid-gomberg.ru/index.php?option=com_content&view=article&id=73:1-po-proshestvii-let&catid=33&Itemid=177

Пушкинская карта. Юрий Левитанский – стихи // Культура. рф

https://www.culture.ru/literature/poems/author-yurii-levitanskii

Андреева А. Всего и надо, что вглядеться. 95 лет со дня рождения Юрия Левитанского //

Мои года, интернет-журнал, 26 янв. 2017 (запись 1995).

https://moi-goda.ru/sudbi-liudskie/vsego-i-nado-chto-vglyadetsya

Клейнер И. О Юрии Левитанском (2011–2014) // Художник Илья Клейнер.

https://www.ikleiner.ru/lib/smile/smile-0072.shtml

Ольшанская М. Русский поэт Юрий Левитанский // Черепаха на острове. Худ. – публ. ж-л М. Ольшанской. http://www.marie-olshansky.ru/smo/levitan2.shtml

Сидоровский Л. Что же из этого следует? Следует жить. Вспоминая Юрия Левитанского // Глагол. Иркутское обозрение. 07.04.2020 (запись: ноябрь 1991)

https://glagol38.ru/text/07-04-2020/003

Фотоархив

Дед поэта Исай Левитанский

Бабушка поэта Рахель Левитанская

Родители Ю. Левитанского Давид Исаевич и Раиса Евдокимовна, 1920 год

Семья Левитанских, 1930-е годы

С младшим братом Анатолием, середина 1930-х годов

Повестка на фронт

Апрель-май 1943 г.

Юрий Левитанский и Семен Гудзенко (второй слева) с фронтовыми журналистами газеты «Суворовский натиск». Будапешт, март 1945 г.

Середина 1940-х годов

Конец 1940-х годов

Юрий Левитанский с родителями и женой Мариной. Иркутск, 1950-е

Ю. Левитанский с писателями (слева направо) Г. Марковым, П. Нерудой, И. Эренбургом, И. Молчановым-Сибирским. 1950-е годы

Юрий Левитанский, конец 1950-х

Юрий Левитанский, 1960-е

Юрий Левитанский с Булатом Окуджавой. Конец 1960-х годов

Юрий Левитанский и Давид Самойлов, 1979 год

Юрий Левитанский с дочерью Ольгой, конец 1970-х

Новый год в квартире Левитанских. Слева направо: Е. Левитанская, Н. Аленина, А. Левитанская, Ю. Левитанский, Л. Гомберг. Конец 70-х годов, Москва. Фото: А. Орехов

Юрий Левитанский с женой Ириной

С женой Ириной. 1990 год, Братислава

За рабочим столом. Май 1995 года, Москва. Фото: Л. Гомберг

Борис Ельцин и Юрий Левитанский во время церемонии вручения Государственной премии. Июнь 1995 года, Москва

С поэтом Ефимом Бершиным в Иерусалимской русской библиотеке. Ноябрь 1995 года, Иерусалим

С предпринимателем и меценатом Ильей Колеровым. Ноябрь 1995 года, Израиль

С Леонидом Гомбергом. Ноябрь, 1995 год, Израиль

Традиционная записка у Стены Плача. Ноябрь 1995 года, Иерусалим. Фото: Л. Гомберг

Гражданская панихида в ЦДЛ. Слева направо: Е. Евтушенко, Ю. Эдлис, А. Вознесенский, В. Соколов, Г. Поженян. 1996 год, Москва. Фото: Л. Гомберг

На Ваганьковском кладбище

Примечания

1

Юрий Левитанский: «Я не участвую в войне – она участвует во мне» (С. Бурин) Лит. газета № 15, 12.IV.1995.

2

Официальный сайт поэта Юрия Левитанского: https://levitansky.ru/pryamaya-rech/proza/chetyrekhstopnyy-yamb-mne-nadoel/

3

Волшебная история. Юрий Левитанский (Из книги О. Кучкиной «Любовь и жизнь как сестры»). М., Время, 2008. // Цит. по: Официальный сайт поэта Юрия Левитанского:

https://levitansky.ru/pryamaya-rech/intervyu/volshebnaya-istoriya-yuriy-levitanskiy460/

4

Иронический человек. Юрий Левитанский: штрихи к портрету // Сост. Л. Гомберг, при участии И. Машковской (М.: Время, 2012). С. 92.

(Далее: «Иронический человек…»)

5

Цит. по: «Иронический человек…» С. 22.

6

Речь на церемонии вручения Государственной премии РФ по литературе (1995) // «Иронический человек…» С. 94.

7

Справка о рождении Ю.Д. Левитанского: Государственный архив Черниговской области,

Ф. 679, оп. 10, д. 3767, л. 98 об.

8

«Иронический человек…» С. 76.

9

Некрасов Виктор Платонович (1911–1987) – писатель, участник Великой Отечественной войны, награжден орденом Красной Звезды (1944), медалями «За отвагу» (1943), «За оборону Сталинграда» (1943) и другими. Автор легендарного романа «В окопах Сталинграда» (1946), впервые правдиво отразившего минувшую войну. В 1974 году уехал из СССР, жил в Париже, работал в журнале «Континент», на радио «Свобода» и других «эмигрантских» СМИ.

10

Там же. С. 77.

11

Лиходеев Л.И. «Жили-были дед да баба»: http://lixodeev.ru/?page_id=257

12

Поздняев Михаил. Старый ребенок // Лит. обозрение. 1997. № 6. С. 32.

13

Шилов Константин «Я помню грозное веселье ваших грустных глаз»: http://lixodeev.ru/?page_id=564

14

Кардин В. «Ну что с того, что я там был» // Иронический человек… С. 270.

15

Кардин В. «Ну что с того, что я там был» // Иронический человек… С. 270.

16

Юдин Аскольд (Анатолий) Николаевич (1920–1942) – переводчик, однокурсник Семена Гудзенко и Юрия Левитанского, жил с ними в одной комнате общежития. Обладая энциклопедическими знаниями в области литературы и иностранных языков, пользовался большим авторитетом среди студентов. Был освобожден от службы в армии по зрению, но добился призыва. Служил в строительном батальоне, который в июле 1941 года оказался в окружении. В августе 1941 года рядовой Юдин попал в плен. Умер в январе 1942 года в бараке смоленского концлагеря.

17

Кардин В. «Ну что с того, что я там был» // Иронический человек… С. 270.

18

Зевелев А.И., Курлат Ф.Л. Герои особого назначения. Спецназ Великой Отечественной (Array Литагент «Яуза», 2013) Цит. по: https://www.litmir.me/br/?b=169061&p=1

(Далее: Зевелев А.И., Курлат Ф.Л. Герои особого назначения…)

19

Орлов М.Ф. ОМСБОН в обороне Москвы // Смирнов Д.М. Фронт без линии фронта // М.: Московский рабочий, 1968. – Цит. по:

ВикиЧтение: https://document.wikireading.ru/9169

20

Давыдов И.Ю. «Юность уходит в бой» (М.: Воениздат, 1973).

Цит. по: https://libking.ru/books/nonf-/nonf-biography/413223-ilya-davydov-yunost-uhodit-v-boy.html

(Далее: Давыдов И.Ю. «Юность уходит в бой»)

21

Орлов М.Ф. «ОМСБОН в обороне Москвы» // Смирнов Д.М. Фронт без линии фронта. М.: Московский рабочий, 1968. – Цит. по:

ВикиЧтение: https://document.wikireading.ru/9169

22

Давыдов И.Ю. Юность уходит в бой.

23

Зевелев А.И., Курлат Ф.Л. Герои особого назначения…

24

Иронический человек… С. 77.

25

Кардин В. «Ну что с того, что я там был» // Иронический человек… С. 271–272.

26

Давыдов И.Ю. Юность уходит в бой.

27

Шеваров Д. Служили два товарища… // Родина. 2020. 1 янв.

28

Гудзенко Семен. Час ожидания атаки. Н. Новгород: ДЕКОМ, 2020. С. 232.

29

Зевелев А.И., Курлат Ф.Л. Герои особого назначения…

30

Давыдов И.Ю. Юность уходит в бой.

31

Левитанский Ю.Д. «…И смерть проходит мимо» // Гудзенко С. Час ожидания атаки. Н. Новгород: Деком, 2020. С. 284.

32

Давыдов И.Ю. Юность уходит в бой.

33

Левитанский Ю.Д. «…И смерть проходит мимо» // Гудзенко С. Час ожидания атаки. Н. Новгород: Деком, 2020. С. 284.

34

Давыдов И. Ю. Юность уходит в бой.

35

Левитанский Ю.Д. «…И смерть проходит мимо» // Гудзенко С. Час ожидания атаки. Н. Новгород: Деком, 2020. С. 284.

36

Давыдов И.Ю. Юность уходит в бой.

37

Бурин С. Юрий Левитанский: «Я не участвую в войне – она участвует во мне.» // Лит. газета. 1995. № 15. 12 апр.

38

Гудзенко Семен. Час ожидания атаки. Н. Новгород: Деком, 2020. С. 234.

39

Паперник Лазарь Хаимович (1918–1942) – снайпер 2-го мотострелкового полка Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН). Красноармеец Паперник, выполняя боевое задание в тылу врага, в составе группы лыжников под командованием старшего лейтенанта К. Лазнюка попал в окружение и вел бой в деревне Хлуднево с превосходящими силами противника. Оставшись один в живых, Паперник подорвал себя и окруживших его врагов гранатой. Герой Советского Союза (посмертно).

40

Гудзенко Семен. Час ожидания атаки. Н. Новгород: Деком. 2020. С. 234–235.

41

Гудзенко Семен. Час ожидания атаки. Н. Новгород: Деком. 2020. С. 236–237.

42

Кардин В. «Ну что с того, что я там был» // Иронический человек… С. 272–273.

43

Шеваров Дмитрий. «Я хорошо его запомнил…» // RG.RU («Российская газета») 2015. 15 окт.

44

Шеваров Дмитрий. «Я хорошо его запомнил…» // RG.RU («Российская газета») 2015. 15 окт.

45

Кардин В. «Ну что с того, что я там был» // Иронический человек… С. 273.

46

Долматовский Евгений. «Каждый помнит по-своему…» // Гудзенко С. Завещание мужества. М.: Молодая гвардия, 1971. – Цит. по: https://litvek.com/br/347238

47

Гудзенко Семен Петрович – Наградной лист – Орден Красной Звезды – 1945. https://commons.wikimedia.org/wiki/File:

48

Кардин В. «Ну что с того, что я там был» // Иронический человек… С. 273.

49

Фибих Д.В. Фронтовые дневники 1942–1943 гг. // Новый мир. 2010. № 5.

50

Фибих Д.В. Фронтовые дневники 1942–1943 гг. // Новый мир. 2010. № 5.

51

Шеваров Д. Ранимый человек // RG.RU. 2012. 1 марта. https://rg.ru/2012/03/01/levitanskiy.html

52

Фибих Д.В. Фронтовые дневники 1942–1943 гг.

53

Эпштейн Борис Григорьевич (псевдоним Кремнёв, 1914–?). В годы Великой Отечественной войны служил военным корреспондентом, в т. ч. в газете 53-й армии «Родина зовет» вместе с Ю. Левитанским. После войны работал в газете «Правда» и журнале «Октябрь», редактором в творческом объединении «Луч» киноконцерна «Мосфильм». Автор книг в популярной серии «Жизнь замечательных людей».

54

Левитанский Ю.Д. Моя вторая Европа // Иронический человек… С. 109.

55

Андреева А. «Всего и надо что вглядеться…» 26.01.2017 «Мои года». Интернет-журнал.

56

Бурин С. Юрий Левитанский: «Я не участвую в войне – она участвует во мне» // Лит. газета. 1995. № 15. 12 апр.

57

Бурин С. Юрий Левитанский: «Я не участвую в войне – она участвует во мне» // Лит. газета. 1995. № 15. 12 апр.

58

Кардин В. «Ну что с того, что я там был» // Иронический человек… С. 275.

59

Шеваров Дмитрий «Семен Гудзенко. Мы воду дымную хлебали из почерневших котелков…» // Родина (RG.RU), 1 мая, 2015 https://rg.ru/2015/04/27/rodina-gudzenko.html

60

Кардин В. «Ну что с того, что я там был» // Иронический человек… С. 276.

61

Там же. С. 279.

62

Бурин С. Юрий Левитанский «Я не участвую в войне – она участвует во мне»

Лит. газета. 1995. № 15. 12 апр.

63

Левитанский Ю.Д. Речь на церемонии вручения Государственной премии РФ по литературе // Иронический человек… С. 94.

64

Поздняев М. Старый ребенок // Лит. обозрение. 1997. № 6. С. 34.

65

Самойлов Давид. Памятные записки. М.: Междунар. отношения, 1995. С. 128.

66

Там же. С. 189.

67

Там же. С. 197.

68

Там же. С. 204.

69

Там же. С. 228.

70

Там же. С. 239.

71

Там же. С. 240.

72

Там же. С. 266–275 (гл. «А было так…»).

73

Там же. С. 266–275 (гл. «А было так…»).

74

Литвинов В. [Мало кто знает о подвиге… в Маньчжурии] // «Новая Россия», 3 сент. 2015. – Цит по: https://vk.com/wall76433131_3139

75

Там же.

76

Там же.

77

Шинкарев Л. Юрий Левитанский: «Я дьяволу души не продавал» // Известия. Цит. по: Иронический человек… С. 47.

78

Медведева Г.И. Уходящая натура // Лит. обозрение. 1997. № 6. С. 26.

79

Шинкарев Л. Юрий Левитанский: «Я дьяволу души не продавал» // Известия. Цит. по: Иронический человек… С. 48.

80

Там же. С. 46.

81

Селиванова Н. «Но в великой этой драме я со всеми наравне» // (Утро России. Цит. по: Иронический человек… С. 120)

82

Самойлов Давид. Памятные записки. С. 275.

83

Там же. С. 286.

84

Андреева А. «Всего и надо что вглядеться…» 26.01.2017. «Мои года». Интернет-журнал.

85

Гольдфарб Станислав. Иркутское время Юрия Левитанского. Иркутск, 2013. С. 54.

86

Там же.

87

Жилкина Татьяна. Где-то между прошлым и будущим // Грани. 2010. № 235.

Цит. по: Иркутское время Юрия Левитанского. С. 87–88.

88

В одной из анкет (1949 года или несколько позже) в графе «Профессия или специальность» Левитанский пишет: «журналист». Однако в другом документе – анкете члена Литфонда СССР (примерно того же времени) в графе «место постоянной работы, должность и оклад» он пишет иначе: «писатель-профессионал», а в графе «жанр»: «поэзия». Причем обе анкеты он заполнял, уже будучи кандидатом в члены ССП (вступил 28.02.1949).

На основании постановления секретариата СП СССР от 14.09.1990 «творческий стаж члена Союза писателей СССР Левитанского Ю.Д.» подтвержден с 1943 года. Хотя уже с 07.1942 года, согласно Удостоверению участника войны, его должность называется «литературный работник» редакции газеты «Родина зовет» 53-й армии. Именно к этому времени относятся первые «официальные» публикации в военной прессе.

89

Андреева А. «Всего и надо, что вглядеться…» 26.01.2017 «Мои года». Интернет-журнал.

90

Гольдфарб Станислав. Иркутское время Юрия Левитанского. С. 67–68.

91

Колокольников Иван. Сносить нельзя оставить. VSP.RU – Вост. – Сиб. правда. 2019. 5 нояб.

Цит по: https://www.vsp.ru/2019/11/05/snosit-nelzya-ostavit/

92

Андреева А. «Всего и надо, что вглядеться…» 26.01.2017. «Мои года». Интернет-журнал.

93

Cидоровский Л. «Что же из этого следует? Следует жить…» Вспоминая Юрия Левитанского // «Глагол» (Иркутское обозрение). 2020. 07 апр.

https://glagol38.ru/text/07-04-2020/003

94

Цит. по: Гольдфарб Станислав. Иркутское время Юрия Левитанского. С. 144.

95

Там же. С. 132.

96

О предках М.П. Левитанской см. Андреева Л.В. «Село Филиппово», Старый Братск, 03.04.2016 http://bratsk-starina.ru/andreeva-l-v-selo-filippovo/

97

Гольдфарб Станислав. Иркутское время Юрия Левитанского. С. 132.

98

Колокольников Иван. Филфак давно минувших дней // ВСП. ru. Вост. – Сиб. правда. 29.12.2018 https://www.vsp.ru/2018/12/29/filfak-davno-minuvshih-dnej/

99

Там же.

100

Колокольников Иван «Город мой, город на Ангаре…» // СИБИРЬ. 2014. № 355. № 3.

101

Цит. по: Гольдфарб Станислав. Иркутское время Юрия Левитанского. С.162–163.

102

Колокольников Иван. «Город мой, город на Ангаре…» // СИБИРЬ. 2014. № 355. № 3.

103

Андреева А. «Всего и надо, что вглядеться…» 26.01.2017 «Мои года». Интернет-журнал.

104

Цит. по: Гольдфарб Станислав. Иркутское время Юрия Левитанского. С. 83.

105

Андреева А. «Всего и надо, что вглядеться…» 26.01.2017 «Мои года». Интернет-журнал.

106

Цит. по: Гольдфарб Станислав. Иркутское время Юрия Левитанского. С. 179–180.

107

Там же. С. 161.

108

Там же.

109

Там же. С. 195–196.

110

Там же. С. 203.

111

Там же. С. 204.

112

Там же. С. 204.

113

Там же. С. 206.

114

Там же. С. 208.

115

Там же. С. 208–209.

116

Там же. С. 210.

117

Там же. С. 212.

118

Там же. С. 230.

119

Там же. С. 221.

120

Сидоровский Л. «Что же из этого следует? Следует жить…» Вспоминая Юрия Левитанского // Глагол (Иркутское обозрение). 2020. 07 апр.

121

Цит. по: Гольдфарб С. Иркутское время Юрия Левитанского. С. 222.

122

РГАЛИ ф. 631, оп. 35, ед. хр. 254.

123

Гольдфарб С. Иркутское время Юрия Левитанского. С. 242.

124

РГАЛИ, ф. 631, оп. 39, ед. хр. 3326, л. 20.

125

РГАЛИ, ф. 631, оп. 39, ед. хр. 3326, л. 21.

126

Гольдфарб С. Иркутское время Юрия Левитанского. С. 248.

127

Там же. С. 250.

128

Жилкина Татьяна. Где-то между прошлым и будущим. // Грани, 2010, № 235.

Цит. по: Иркутское время Юрия Левитанского. С. 147.

129

Там же. С. 147–148.

130

Цит. по: Гольдфарб С. Иркутское время Юрия Левитанского. С. 256.

131

Сидоровский Л. «Что же из этого следует? Следует жить…» Вспоминая Юрия Левитанского // Глагол (Иркутское обозрение). 2020. 07 апр.

132

Евтушенко Е.А «Левитанский говорил с президентом страны как старший» // Иронический человек… С. 196.

133

РГАЛИ ф. 631, оп. 39, ед. хран. 3326, л. 28 и 27.

134

К рекомендации была приложена «Справка о произведениях писателя» (от 15.05.1955) за подписью Ю.Д. Левитанского, а также характеристика (от 17.05.1955), заверенная ответственным секретарем Иркутского отд. СП СССР И. Молчановым.

135

Андреева А. «Всего и надо, чтоб вглядеться…», 26.01.2017. Мои года. Интернет-журнал.

136

Луконин Михаил. Встреча с поэтом // Юрий Левитанкий «Течение лет». Вост. – Сиб. кн. изд-во, 1969. С. 3.

137

Кучкина О. «Я говорю вам – жизнь все равно прекрасна» // Комс. правда. 1995. 9 мая.

138

Сидоровский Л. «Что же из этого следует? Следует жить…» Вспоминая Юрия Левитанского // Глагол (Иркутское обозрение). 2020. 07 апр.

139

Кучкина О. «Я говорю вам – жизнь все равно прекрасна» // Комс. правда. 1995. 9 мая.

140

Ольшанская Елена. Памятник современному состоянию // Радио Свобода, 04.11.2003. https://archive.svoboda.org/programs/civil/2003/civil.110403.asp

141

«Время, когда не пишут дневников и писем…» // Хроника одного подвала. Дневники 1968–1973. СПб.: Алетейя, 2015.

142

Ольшанская Елена. Памятник современному состоянию. // Радио Свобода, 04.11.2003.

143

Здесь и далее дневники Юлии Нельской-Сидур цит. по книге «Хроника одного подвала…»

144

РГАЛИ ф. 631, оп. 39, д. 3326, л. 50.

145

Левитанский Ю.Д. К 50-летию журнала «Грани» // Иронический человек… С. 91.

146

«Самоиронии у него хватало…» (Беседа Виктора Куллэ с Ириной Машковской-Левитанской) // Лит. обозрение. 1997. № 6 (266). С. 16.

147

Шинкарев Леонид. Юрий Левитанский: «Я дьяволу души не продавал» // Цит. по «Иронический человек…» С. 45.

148

«Самоиронии у него хватало…» (Беседа Виктора Куллэ с Ириной Машковской-Левитанской) // Лит. обозрение. 1997. № 6 (266). С. 16.

149

Левитанский Ю.Д. Неоконченное // Лит. обозрение. 1997. № 6 (266). С. 19.

150

Поженян Григорий. На все времена // Дом на две улицы. М.: РИК “Культура”. С. 93.

151

Камбурова Е.А. Рыцарь прекрасной дамы по имени Поэзия // Иронический человек… С. 202.

152

Медведева Г.И. «Уходящая натура» // Лит. обозрение. 1997. № 6 (266). С. 24.

153

Козаков М.М. «Люди думающие будут возвращаться к Левитанскому…» // Иронический человек… С. 210–211.

154

Камбурова Е.А. Совсем другая песня. М.: Русский путь, 2020. С. 146.

155

Cветов Ф.Г. «Ты варежкой мне помаши из вашей холодной погоды» // Лит. обозрение. 1997. № 6 (266). С. 27–29.

156

Камбурова Е.А. Рыцарь прекрасной дамы по имени Поэзия // Иронический человек… С. 199.

157

Там же.

158

Огнев Владимир. О стихах Юрия Левитанского // Ю. Левитанский. Воспоминание о красном снеге. М.: Худлит, 1975. С. 3.

159

И. Ришина «Ю. Левитанский: Опыт, который всегда со мной» // Лит. газета. 1979. 11 апр. // Цит. по: «Иронический человек…» С. 43.

160

Чупринин С.И. Евангелие от Сизифа. Цит. по: Официальный сайт поэта Юрия Левитанского:

https://levitansky.ru/o_poete/stati-i-retsenzii/yuriy-levitanskiy-evangele-ot-sizifa/

161

Левитанский Ю.Д. Кинематограф. // Приложение к альманаху «Петрополь». СПб., 1994.

162

Медведев Владимир Васильевич (1931–1999) – художник-иллюстратор, мастер книжной графики, главный художник издательства «Советский писатель».

163

РГАЛИ ф. 2207, оп. 1, ед. хр. 143.

164

Жилкина Татьяна. Где-то между прошлым и будущим // Грани. 2010. № 235. С. 12.

165

Медведева Г.И. Уходящая натура // Лит. обозрение. 1997. № 6 (266) С. 26.

166

Камбурова Е.А. Совсем другая песня. М.: Русский путь, 2020. С. 148.

167

«Иронический человек…», С. 22.

168

Камбурова Е.А. Совсем другая песня. М.: Русский путь, 2020. С. 147.

169

Раб Жужа (1926–1998) – венгерская поэтесса.

170

Клейнер Илья. О Юрии Левитанском. // Цит. по:

https://www.ikleiner.ru/lib/smile/smile-0072.shtml

171

Клейнер Илья. О Юрии Левитанском. // Цит. по:

https://www.ikleiner.ru/lib/smile/smile-0072.shtml

172

Николаева Олеся. «Поэзия – это извлечение драгоценного из ничтожного» // Иронический человек… С. 220.

173

Болдырев Юрий. Дар поэта // Левитанский Ю. Избранное. 1982. С. 9

174

Окуджава Булат. Красота, гармония и человечность. 1985.

175

Война и Мир Юрия Левитанского. М.: 1997. С. 108.

176

Там же. С. 88.

177

Симонов Константин. Предисловие «Об этой книге». С. 5–7.

178

Левитанский Ю.Д. Несколько слов об этой книге // Эпифании, 1977.

179

«Иронический человек…», С. 234.

180

«Иронический человек…», С. 234.

181

Там же. С. 237–238

182

Война и Мир Юрия Левитанского. М. 1997. С. 109.

183

«Самоиронии у него хватало» (Беседа В. Куллэ с И. Машковской-Левитанской) // Лит. обозрение. 1997. № 6. С. 14.

184

Там же. С. 15.

185

Эдлис Юлиу Филиппович (1929–2009) – драматург, прозаик, сценарист.

186

Война и Мир Юрия Левитанского. М. 1997. С. 107.

187

Медведева Г.И. «Уходящая натура» // «Литературное обозрение», № 6, 1997, С. 26.

188

Там же. С. 24.

189

«Война и Мир Юрия Левитанского». М.: 1997, С. 105.

190

Есин Сергей. Праздники жизни и смерти // Независимая газета. 1996. 21 марта.

191

Кедров Константин. «Поэт-фронтовик Юрий Левитанский умер, отстаивая мир для России и Чечни» // Известия. 1996. 27 янв.

192

Николаева Олеся. «Поэзия – это извлечение драгоценного из ничтожного» // Иронический человек… С. 220.

193

Есин Сергей. Праздники жизни и смерти // Независимая газета. 1996. 21 марта.

194

«Самоиронии у него хватало» (Беседа В. Куллэ с И. Машковской-Левитанской) // Лит. обозрение, 1997, № 6. С. 18.

195

Там же. С. 16.

196

Там же.

197

Ришина И. Юрий Левитанский: Опыт, который всегда со мной // Лит. газета. 1979. 11 апр.

198

Медведева Г.И. Уходящая натура // Лит. обозрение. 1997. № 6. С. 26.

199

Евтушенко Е.А. «Левитанский говорил с президентом страны как старший» // Иронический человек… С. 187.

200

Там же.

201

Жилкина Татьяна. «…Где-нибудь в Прошлом или Грядущем» // Грани № 235, С. 29.

202

Там же. С. 31.

203

Полностью выступление Ю.Д. Левитанского в настоящем издании: «Поэзия жива и будет жить». Выступление на совещании молодых писателей Москвы, ЦДЛ, 26.09.1995.

204

Жилкина Татьяна. «…Где-нибудь в Прошлом или Грядущем» // Грани. № 235. С. 30.

205

Цит. по: Иронический человек… С. 246–247.

206

Алексин А.Г. Перелистывая годы. М.: Терра-книжный клуб, 1998. С. 322.

207

Хаенко Аркадий. Судьбы скрещение // Калейдоскоп. Прилож. к газете «Время». Тель-Авив, дек. 1995, С. 24

208

«Следует жить» // Столица. (Иерусалим). № 3, 1996. янв. С. 5.

209

Капшеева П. Поэту быть поэтом – в самый раз. // Калейдоскоп. Прилож. к газете «Время» (Тель-Авив). 7.12.1995.

210

Мулюков П. (Люкимсон Петр) «Меж двух небес…» // Курьер № 2, 13. 5.12.95–11.12.95. С. 9.

211

Алексин А.Г. Перелистывая годы. М.: Терра-книжный клуб, 1998. С. 321.

212

Литературная газета. 1996. № 5. 31 янв.

213

От издателя // Юрий Левитанский. Меж двух небес. М., 1996, С. 5.

214

Полищук Слава. Память и время // Вечерний Нью-Йорк. 2000. 14–16 янв.

215

Ковальджи К.В. Моя мозаика, или По следам кентавра. Москва: СПМ, «Academia», 2013. С. 270.

216

Там же.

217

Там же.

218

Там же.

219

Кузовлева Т.В. Мои драгоценные дни. Н. Новгород: ДЕКОМ, 2013. С. 248.

220

Ковальджи К.В. Моя мозаика… С. 270.

221

Кузовлева Т.В. Мои драгоценные дни. С. 248.

222

Медведева Г.И. Уходящая натура // Лит. обозрение. 1997. № 6. С. 27.

223

Николаева Олеся. «Поэзия – это извлечение драгоценного из ничтожного» // Иронический человек… С. 223.

224

Новодворская В.И. Последний самурай. Избр.: В 3 т. М.: Захаров, 2015. Т. 3.

225

Бершин Ефим. «И ни о чем не надо беспокоиться». Цит. по: Официальный сайт поэта Юрия Левитанского:

https://levitansky.ru/o_poete/vospominaniya-o-poete/i-ni-o-chyem-ne-bespokoitsya-/

226

Война и Мир Юрия Левитанского. М. 1997. С. 120.

227

Там же. С. 124–125.

228

«История ВКП(б). Краткий курс», 1938 – учебник по истории Всесоюзной коммунистической партии (большевиков), составленный при личном участии секретаря ЦК ВКП(б) И.В. Сталина

229

Там же. С. 130–131.

230

Интервью с Ю. Д. Левитанским были опубликованы в следующих газетах, журналах, других периодических изданиях:

Шинкарев Л. «Я дьяволу души не продавал» // Известия. 15 мая 1993.

Шинкарев Л. «Я задержался в другой эпохе» // Известия. 22 янв. 2002.

Бурин С. «Юрий Левитанский: ”Я не участвую в войне – она участвует во мне“» // Лит. газета № 15, 12 апр. 1995.

Селиванова Н. «Но в великой этой драме я со всеми наравне» // Утро России. № 18 (78). 4–10 мая 1995.

Кучкина О. «Я говорю вам – жизнь все равно прекрасна» // Комс. правда. 9 мая 1995.

Ухова А. «Юрий Левитанский: “Я люблю эти дни“» // Комс. правда. 1 окт. 1995.

Мильштейн И. Одиннадцатый этаж Юрия Левитанского // Огонек. № 23. Июнь, 1995.

Усова Л. «Юрий Левитанский: “Я не отмечаю праздник 9 мая “» // Собеседник. № 17. 1995.

Дардыкина Н. «Маугли в советских джунглях» // Моск. комсомолец. 29 июня 1995.

Андреева А. «Всего и надо, что вглядеться…» // Мои года. Интернет-журнал. 1995.

Сидоровский Л. «Что же из этого следует? Следует жить…» Вспоминая Юрия Левитанского // «Глагол» (Иркутское обозрение). Ноябрь, 1991 (опубликовано 07.04.2020).

231

Медведева Г.И. «Уходящая натура» // Лит. обозрение, 1997, № 6, С. 26.

232

В своем рассказе об обвинениях в космополитизме Ю.Д. Левитанский объединял два события, случившиеся с ним в разное время: одно – действительно в 1947 году, а другое позже – вероятно, осенью 1952 года. Это неслучайно: в сущности, это были два акта одной и той же драмы.

233

Лещенко Петр Константинович (1998–1954) – исполнитель эстрадных песен, ресторатор. Родился в Одесской области. В 1918-м эмигрировал в Румынию. В Бухаресте с 1933 года. Много концертировал по Европе. С 1944 года, после выхода Румынии из гитлеровской коалиции, объявления войны Германии и прихода Красной армии, Лещенко жил и работал в социалистической Румынии. Дает концерты в госпиталях, воинских гарнизонах, офицерских клубах для советских солдат. В 1951 году арестован румынскими органами госбезопасности. Умер в тюремной больнице в 1954 году. Место захоронения неизвестно.

234

Гелертер Мони (1905-?) – румынский режиссер, заслуженный деятель искусств Народной республики Румынии.

235

Мехлис Лев Захарович (1889–1953) – государственный и военно-политический деятель СССР, генерал-полковник. Занимал посты Народного комиссара государственного контроля СССР, заместителя председателя Совета Народных комиссаров СССР. В годы войны – член Военных советов ряда фронтов.

236

Текст выступления впервые опубликован в литературном альманахе «Перекресток – Цомет», Вып. 3. М. – Тель-Авив, 1995. Печатается в редакции Ю.Д. Левитанского.

237

Впервые опубликовано в книге «Иронический человек…» С. 89.

238

Фильм был впервые показан на канале «Культура» (ВГТРК) 22 января 2007 года.

Content

Леонид Гомберг
Небо памяти. Творческая биография

От автора

I. Жизнь все равно прекрасна…

II. «Под шуршанье каштановых листьев» (1920–1930-е годы)

III. «Ну что с того, что я там был…» (1940-е годы)

Война детей

«Пули свистят рядом»

Солдатская дорога

«Война, беда, мечта и юность!»

«По серым дорогам, по дикой жаре…»

IV. Город, в котором мы молоды были (1940–1950-е годы)

V. «Каждый выбирает для себя…» (1950–1970-е годы)

«Сильные, волнующие стихи»

Открытие Ленинграда: «На Невке, на Мойке я в этом столетье впервые»

В подвале у Вадима Сидура. «Мы полюбили Юру Левитанского»

Письма протеста. «Юра твердо решил не каяться»

«И маленькая Чехия была сейчас великой»

ЦДЛ. «Под люстрой ресторана»

Покорение вершины. «Жизнь моя, кинематограф»

Давид Исаевич и Раиса Евдокимовна

«Синичка в бездонном небе моей пустыни»

VI. Вечный, над всем торжествующий ритм (1970–1990-е)

Вселенная в три деревца

Парение над вершиной

«Зачем послал тебя Господь»

«Левитанский говорил с президентом страны как старший»

Страсти по Солженицыну

На Святой земле. «Я не верю в голос крови»

Меж двух небес…

День последний. «Он был мудрым и усталым с младых ногтей…»

«Когда-нибудь после меня»

Поэзия должна быть свободной

Между Временем и Бытием Взгляд из XXI века

VII. Последний возраст

Вначале

Война

После войны

Война и литература

Победитель

Стихотворчество

Последний возраст

Поэт и общество

Снова война

И последнее

Обращение к молодым читателям «МК»

VIII. Беседы и выступления Ю.Д. Левитанского в записи Леонида Гомберга 1992–1995 годы

Мысли вслух

«Он необходим сегодняшней культуре» Из выступления на вечере, посвященном 75-летию Давида Самойлова 1 июня 1995 года

«Поэзия жива и будет жить» Выступление на Совещании молодых писателей Москвы Центральный дом литераторов, 26 сентября 1995 года

IX. «Я медленно учился жить»

Памяти Юрия Левитанского (к 85-летию поэта)

Встречи

Поэзия

Семья

Друзья

Пародии

Любовь

Противостояние

Жизнь после жизни

Библиография

Фотоархив

Примечания