Дмитрий Миронов

Так говорил Ихтиандр

ТАК ГОВОРИЛ ИХТИАНДР

Яблоки рассыпаны по коридору, они везде – на общей кухне в тазиках, на газете, в карманах плащей и курток. В дальней комнате мать орет на сына-первоклассника, учебный год начался, осень.

Человек сидит на кровати контуженный сочным сновидением, пытается прихлопнуть, зацепить ускользающие фрагменты. Он помнит мелодию, слышал даже, как шуршит иголка по краю пластинки и все как бы замерли перед стартом. Синкопы бутылочных этикеток, незнакомых женских лиц и голых задниц, кокаиновые слоны, слезы и сопли. Но вся эта карусель слилась в оранжевое пятно, портал памяти захлопнулся, нет, там было что-то еще, какие-то конкретные лица и осмысленные, очень разумные действия.

За окном утренний звездопад, блестит полумесяц в фиолетовой дымке, слышно, как хлопает дверь парадной; эхо лижет стены старого дома. На полу грязная сковородка и пустые бутылки. Отвратительное зрелище – грязная посуда на полу…

Комната большая, квадратная, классически поделена шкафом на две половины, за шкафом кровать, телевизор, у окна письменный стол. Крошечное бра освещает картинки, распечатанные на принтере, черно-белые фотографии, прилепленные скотчем к обоям. На одной "Beatles", совсем еще дети, за их спинами – подворотни Ливерпуля, блестит булыжная мостовая. А вот Купчино: двор с помойкой, "хрущевки", Цой, Рыба, Свин, Болт, Алекс тоже смеются.

Человек вернулся из кухни с дымящейся кружкой, мокрое полотенце полетело на веревку. Включил компьютер.

Вчера он отправил свой новый рассказ на литературный сайт, вот он третий сверху в ленте на главной. Шесть комментариев от полуночников, пока одни дебилы, к вечеру отметятся достойные люди, тогда и надо ответить, поблагодарить.

Телефон, ключи, мелочь на обед, все на месте. Соседям в коридоре – здравствуйте, доброе утро, и вниз по ступенькам, бегом на работу.

Метро. Потоки чужого дыхания, запах зубной пасты, каждое утро одни и те же лица, телодвижения, даже машинист приближающегося поезда всегда один и тот же.

– Проспект просвещения, следующая – Парнас.

У метро служебный автобус, коллеги курят, тянут ладони.

– Привет, Антон.

– Привет.

Ждут только его, он садится рядом с водителем, поехали. Родные склады сразу за виадуком, шлагбаум, пропуска, мальчики, девочки по своим раздевалкам.

Фыркнул, завелся погрузчик, зажужжали рич-траки, поползли вверх роллеты на воротах, Антон идет встречать новую партию узбеков. Узбеки прибывают каждый день, с баулами, нарядные, прямо с поезда, еще перепуганные цивилизацией.

Он, как Оскар Шиндлер, со своим списком ходит вдоль шеренги, выбирает, отворачивается от несчастных аксакалов. Приходится изображать агрессию, нервничать, материться, так легче погасить приступы сочувствия. Нужны двое. Остальным не повезет, пойдут на склады "фреш". О, они уже слышали фрэш-мэш! Мазги сыктым! Там весь день будешь носиться как ужаленный без перекура на обед, и ленивых бьют палками злые молдаване бригадиры.

Сегодня последний день перед отпуском, в обед Антон получил два конверта с зарплатой и отпускными.

Вечером у метро долго не прощался, купил коллегам по бутылке пива и поехал домой один.

Утро. День первый.

Итак, у него есть месяц. Время начать, страниц на триста, что бы не утонуло в Сети, что бы потом напечатали на бумаге, и хрустела обложка и острые листы резали пальцы у покупателя в "Доме Книги" Еще ничего нет, ни идеи, ни главных героев, белый квадрат монитора, как чистый лист бумаги…

Может о девяностых? У него есть чего вспомнить, и еще пачка газет и журналов тех времен, Антон нашел их на кухне в соседском столе, сосед уехал, стол остался. Газеты с желтыми полями, на фотографиях ничего не разобрать.

– На торгах Московской межбанковской валютной биржи курс доллара составил девятьсот семьдесят четыре рубля, курс немецкой марки – пятьсот шестьдесят девять рублей, финляндской марки – сто семьдесят. Ельцин едет в Голливуд, кассовые аппараты оптом. Ерунда какая-то.

Книга с вырванными страницами наполовину, на обложке "мерседес", пачки долларов, рука с пистолетом. Название кровавыми буквами. Произведение начиналось так – кооперативный ресторан, пьяные бузят – не хотят платить, несчастный хозяин зовет на помощь своего повара. Повар – дядька два метра ростом в тельняшке Николай Штормов ветеран Афгана, пинает ножкой охламонов по мордасам, те в ужасе убегают. Но это не все. В зале сидит еще один клиент, солидный пожилой мужчина, он все видел. Предлагает Николаю настоящую работу, – я подумаю, говорит Николай, ну и так далее.

Золотое время для такой галиматьи, печатали тоннами, торговали со столов у метро, как пивом или мороженным в любую погоду. Выгружали целыми контейнерами на складах дома культуры имени Елизарова. А в самом ДК толкучка, народу…

Весна девяносто второго, Антон только из армии.

Встретил одноклассника – летит, пиджак до колен, штанишки зеленые, носки белые, картонные туфли модные такие с "лапшой"

– Здорово! Сколько лет, сколько зим!

– О, привет. Есть партия джипов! Надо? Бери!

– Спасибо…

– Ты где сейчас?

Ответа ждет, глаза круглые.

– Да нигде, вот только дембельнулся, а ты как?

– Кручусь!

И поскакал дальше.

Как некрасивы были женщины той весной в треугольных кожаных куртанах а-ля "жук", красных сапогах, куриными коками на голове. У метро ящики, торговля, ларьки. Азербайджанец Тамерлан на первом этаже снимал комнату у алкашей. Он постоянно был немного растерян, он охренел от денег, и с сожалением смотрел на местных.

– Здесь все мое, – говорил он, – этот ларек, этот, вон тот.

Его земляки тянули лапы из своих стеклянных нор, приглашали девушек на "день рождения" Как и любая напасть, все это смылось в унитаз забвения – ящики, тамерланы, красные сапоги.

Шея! Вот…

Корефан по прозвищу Шея, они познакомились на ринге стадиона Ленметростроя. Разбили друг другу лица, потом шли вместе после тренировки.

Шея жил с мамой в Озерках. Телевизор "филипс", магнитола размером с чемодан, и угол комнаты завален импортными тряпками, спортивные костюмы в целлофановых пакетах, коробки с кроссовками.

– Магазин "Рибок" на Невском открылся, они нам контейнер со шмотками отдали, наличмана не было. На, померяй.

Шея работал с Мазаем и Герой Корлеоне крышевали маклаков у ювелирных магазинов.

– Как-то прилетели черные вдесятером на одной "восьмере" – вау! Ми! Ми теперь здесь будем! Ми! Шум, вонь. Забили стрелу в Пулково. У Мазы «ппш» старенький, у Геры "макаров", у меня нож. Приехали, сидим, ждем. Лес, ручей. Вижу – едут, кароче, мы им из машины выйти не дали, шмальнули из всех стволов, уши заложило, я думал все, оглох навечно. У "восьмеры" руль отскочил, вся машина в дырках, один убежал прямо в болото, провалился по яйца, за березку держится, плачет. Знаешь, что он мне сказал? Не убивай, братом твоим буду, заложником твоим буду! У нас патроны кончились, я ему нож в глаз воткнул по самую рукоятку и буль-буль. Оружие выкинули автомат не жалко, все равно к нему патронов нет, а "макаров" новенький был…

Он постоянно гнал такие байки по дороге из спортзала до метро. И все повторял – надо валить отсюда, подальше, от этой советской власти, которой не будет конца, только нужна "тема", нужны деньги. Так он и пропал в конце девяносто третьего. В том году много "пацанов" исчезло – уехали, просто канули неизвестно куда. Конец «коллективам» и «массовкам» по двести человек, приватизация смыла всю шпану кровавой пеной. Заводы, фабрики, утекали из одряхлевших государственных лап в клешни частного капитала – холдингам, АО, ТОО. Это тебе не ларьки крышевать.

Антон потянулся, выглянул за занавеску, все белым-бело, тропинка из-под козырька его подъезда до подворотни. Наконец-то. Станет чище и тише. Антон не любил лето, прятался в прохладном, продуваемом сквозняками складе, в отпуск уходил всегда осенью, когда меньше людей на улицах, блядского солнца и насекомых. Пора прогуляться, пора опохмелиться.

В рюмочной на Владимирском залпом кружку пива и сто грамм беленькой, закусил горячей котлетой.

В "Галерее" блаженно пьянел на кожаном диване, полчаса назад он переоделся в новые джинсы, свитер, ботинки, прошелся мимо зеркальных витрин, вещи скрипели и вкусно пахли. Вставать с дивана не хотелось, толпа шелестела где-то сбоку, какое счастье, думал он, целый месяц…

С набережной Фонтанки повернул к дому в переулок Джамбула, в пакете мурлыкала бутылка водки, сейчас он съест ее под Интернет. Завтра продолжит, а послезавтра весь пол в блевотине и бутылки с мочой…

Да нет, шутка, конечно же.

Навел порядок вокруг монитора, открыл бутылку, разложил закуски и включил компьютер. Как обычно – высокий рейтинг и длинный хвост комментариев под его рассказом, надо ответить, поблагодарить, пообщаться, завтра он исчезнет – потеснят "новые поступления". Полистал ленту сегодняшних новинок, многих Антон давно знает, глупые животные, попробуй, скажи правду, не поймут, будут топать ножками, огрызаться. В профайл заглянешь, залюбуешься – юристы, нефтяники, головы седые, один часами сверкает, часы дороже этой облепленной фотографиями комнаты. Я пишу для себя! Вранье, никто не пишет для себя.

Вот жил человек, все есть, и вдруг его озаряет. Да! Он сможет, у него получится. Но надо время, надо много свободного времени. Он постоянно теперь где-то прячется, что-то записывает на клочках бумаги. Уволился со службы. Жена в шоке.

– Зачем, Гриша?

– Я писатель…

– Я так и знала.

Жена собирает вещи, пакует детей, уезжает к матери. Друзья смеются. И вот чудак отправляет свой роман, например, на "Литсбыт". Муки ожидания. Первый комментарий от пробегающего мимо гавнокритика – дристня! С ним соглашается второй гавнокритик – заебался шкролить. Кто-то вяло похвалит, кто-то даже что-то посоветует, а еще хуже – пожалеет, и через пару дней все это смоется с главной странички сайта, станет еще одной какешкой в океане такого же, откровенно говоря, абсолютно нечитабельного и, как правильно замечено в первом комментарии, кала. Ну, ничего! Я еще покажу вам, говорит чудак, и вываливает очередную дристню еще жиже.

Не, потом найдет, конечно же, какой-нибудь уютный ресурс, кладбище графоманов, с добрыми "коллегами" и плюшевыми редаками. Где у автора есть "отдельный кабинет" и каждому высеру припечатывается индивидуальный номер, чтобы не украли «произведение», что вы, не дай Бог. И чем все это заканчивается? Никто не знает, у каждого своя тайна.

Хорошо, если ты разумный – да, это действительно не мое, нефиг людей смешить, а если ты дурак, несчастный и упертый, да еще годков за сорок пять.

Разумеется, есть приличные авторы, Антон всегда с удовольствием читает, хвалит – пиши еще, братан. Но таких очень мало. Есть поэты и поэтессы, стехи! Здесь хоть поржать можно.

Не смешно все это на самом деле, вот Антон в десятке лучших за последний год, почти классик сетевой литературы.

– А хули толку.

Месяц. Если у него не получится, завяжет, забудет. Все забудет, выкинет из головы. Женится во второй раз, и будет нормальным обычным человеком.

Как-то у него была минута славы: в прошлом году он ездил в Москву на ежегодную тусовку "Литсбыта". Бухали в ресторане на Красной Пресне, ему вручили футболку с логотипом сайта за победу в конкурсе. Он померил подарок в туалете, футболка оказалась мала, и он отдал ее одному поэту, с которым этим же вечером возвращался в Петербург. О футболке потом жалел, что сделаешь, пьяный был дурак. С поезда сразу на работу, двадцать восьмое декабря, последний рабочий день, он мучительно ждал корпоративной вечеринки.

Ее звали Катя, работала у них несколько месяцев, девочка в кожаных штанах, в том году было очень стильно – героиня из фильма "Девушка с татуировкой дракона", к сожалению, Катя была толстой и некрасивой, но начитанной. С ней было интересно поговорить в курилке или по дороге домой.

После вечеринки они с Катей остались у магазина рядом с метро. Чокнулись баночками, он спросил:

– Ты есть "ВКонтакте"?

– Не, я на "Литсбыте" тусуюсь.

– Ни хрена. И как тебе?

– Круть…

Она назвала пару имен и его в том числе.

– Знаю, читал…

Это было его первое живое признание, даже там, в шалмане на Красной Пресне было не так, там все были одинаковые, все такие мучительно гениальные, да и запомнилась больше пьянка на Ленинградском вокзале.

Он не признался, страшно подумать, если узнают на работе.

– А у нас писатель.

– Что блядь! Где?

– Вон идет.

– Хи-хи-хи.

Лучше даже не думать об этом. С Катей попрощался, она обиделась, наверное, знала, что он живет один. Не тащить же эту корову к себе, он уже получил удовольствие, ему хорошо, с наступающим Новым годом!

Антон, вдруг, вспомнил женщин, которые были в этой квартире. Две пьяницы с работы, он и имен-то уже не помнит. Вылакали три литра водки, разумеется, у него ни хрена не получилось, утром разбежались по домам.

И была еще одна, познакомились на Сенной у "Макдоналдса". Лето, ночь, жарко, слово за слово и, два совсем незнакомых человека пошли вместе, оба пьяные. Для этого и существует алкоголь.

Утром она сказала – я тебя люблю. Его вытошнило, с трудом затолкал в себя рюмку водки, стало легче, она ждала ответа, сидела на диване в его рубашке, лохматая, ноги искусны комарами.

– Пойдем в магазин.

Купил себе и ей пива, дал немного денег и проводил до метро. Может, она и осталась бы у него жить на какое-то время, но он тогда болел другим именем. И только потом и сейчас во время ежевечерних сеансов рукоблудия вспоминал только ее тело. Бывало, несколько раз в припадке одиночества он буравил толпу на Сенной площади в поисках этой потерянной параллели своего бестолкового существования.

А сколько вообще баб у него было, нет, не проституток, это дело покупное. Стал считать, Господи, всего-то!

Открыл свою страничку "В Контакте", давно сюда не заходил, стена заляпана еще новогодними соплями, с двадцать третьим февраля, святым Валентином, котики, банты, зайчики, гирлянды. Семьдесят друзей. Кто все эти люди? Откуда? Не, вот есть Леха – когда звонит, значит бухой. Жена его в спортивном костюме, альбом называется "аэробека)))" Жаба, даже фигура жабья – плечи, как у штангиста, плоская жопа. Вот Леха в обнимку с дельфином, голубая вода, песок, пальмы, дети – "египет)))" Дальше – "мой сынуля)))" тысяча одинаковых снимков. Блядь, кому это интересно? Твой сынуля задушит тебя потом за квартиру или сипровизирует кухонным ножом в героиновом припадке на почве латентной слабости к извращениям.

– Ирочка…

Подружка его, тоже работала на складе, была в этой комнате. Молодая, красивая. Миллион кадров расфасованы по альбомам, вся жизнь, "Наше счастье!", "МЫ!!!". Кто это – мы? Кольнула ревность. Мурло квадратное, лысый, деловой, Архангельск. Ну почему бы и нет, дай Бог…

Еще несколько полузабытых портретов. Конечно им не до него, они делают то, что должны делать нормальные люди. Переезжают из коммунальных комнат в квартиры, меняют машины, детишек куча, отдыхают черт знает где, он таких названий и не слышал.

– Египет-хуипет, пойду завтра возьму кредит, куплю все, что есть у вас – любое гавно, которым вы так гордитесь. Каждый живет, как он хочет, вот мне ничего не надо, у меня ничего и нет.

Еще лица, совсем из прошлой жизни. Когда-то, вдруг, очень давно понадобилось жениться. Женился. Не понравилось. Развелся. Влюбился, тоже неудачно. Родители разменяли квартиру на проспекте Энгельса, переехали в Купчино, ему досталась вот эта комната в переулке Джамбула. Так он и живет один, срет буквами на литературных сайтах, рисует благодарным слушателям высосанные из пальца истории, ждет чего-то…

В ночь на воскресенье завыла метель, началась зима настоящая, та самая, которая до апреля. Надо как-то убить время до открытия винно-водочных прилавков. Телефон звонит. Замечательно, еще полчаса будут расстреляны необременительным трепом.

Олег Филимонов, тот самый поэтишка с которым он возвращался из Москвы в прошлом году.

– Здарова.

– Ну, привет.

Фил рассказал, что напечатал книгу своих стихов, арендовал на воскресение два квадратных метра в "Буквоеде" на Лиговском проспекте, будет сегодня сидеть торговать. Он уже обзвонил всех Питерских.

– Ого! Где денег взял?

– Да это копейки, сто буклетов где-то около семи тысяч, верстку я сам делал, ISBN – тысяча, ну и так далее, в общем, все по карману.

– Конечно, приду, возьму чего-нибудь.

– Да-да, "чего-нибудь" обязательно.

Поэта разглядел сквозь мельтешение мокрых спин, народу в магазине было много, метель ему в помощь. Он сидел за раскладным столиком, в футболке "Литсбыта" рядом у ног клетчатая сумка. На столике развал одинаковых книженций и плакатик с надписью маркером: "торгует автор требуйте автограф", ценник – 100 руб. Легкий ажиотаж, одни бабы, фотографируют автора на телефоны и планшеты. Антон подошел, поздоровался, взял книжку, ушел к столикам. Растопырил мокрое пальто на вешалке, заказал сок. Книга называлась "Так говорил Ихтиандр"

Звякнула СМС-ка: "принес?"

Антон незаметно налил водки в апельсиновый сок, поставил стакан ему на стол, тот немедленно выпил. Антон разбавил еще, воткнул в коктейль соломинку.

– Не гони.

– Читаешь?

– Ага.

– Делай вид, что ты в ахуе, бровями умеешь шевелить?

– Глаза могу надувать, вот так.

– Ой, не надо.

Филимон стал часто бегать в туалет, Антон садился вместо него, хлопал в ладоши. Покупатели оборачивались.

– Как зовут?

– Настя…

Девушка в плаще, как у пьяниц семидесятых годов – с капюшоном и широким ремнем с круглой пряжкой. Когда Антон был маленький, алкоголики донашивали вещи модные в шестидесятых, женщины щеголяли в блестящих сапогах чулках на высокой платформе и таких вот плащах.

А девочка красивая, и он написал маркером на обложке: "Насте от Антона позвони сегодня" и телефонный номер.

– Кто такой Антон?

– Я.

– А где автор?

– М-м-м, а вон идет…

Филимон прибежал с расстегнутой ширинкой, лоб мокрый.

– Что здесь? Пожалуйста.

Он даже дыхнул на свой вензель, будто у него в авторучке чернила.

– Фу…

– Пардон, мадам, аромат перегара придает некий оттенок брутального шарма, вы не находите?

– Спасибо.

– Следующий!

Он рисовал вместо автографов то горбатого мамонтенка или смайлик чебурашку, подписывал книгу то своей настоящей фамилией, то сетевым псевдонимом, кому-то тоже нарисовал свой номер телефона. Клетчатая сумка похудела наполовину.

Антон следил за капюшоном. Видел, как она выбирает, ищет, листает страницы. Обернулась. Антон подошел.

– Погодка, да? И на улицу не хочется.

– Мне нравится.

– Где я мог тебя видеть? Я определенно где-то видел тебя раньше. Сейчас, сейчас…

– В Москве на вокзале, ты был пьян и этот лохматый тоже. Я читала "Русскую десятку", ты орал – смотрите! человек читает! Моей маме ты не понравился.

– Вспомнил. Да-да. Ты так таращилась на меня, помню, я еще подумал – что это с тобой.

– Я долго на всех таращилась. На всех и вся. Мне в Москве операцию делали, я много лет ничего не видела, грохнулась когда была маленькой с дерева на какие-то железяки.

– Слушай, чего мы стоим? Пойдем, у меня столик занят, я там соки пью. Будешь?

Она пожала плечами, сняла плащ, повесила рядом с его пальто. Антон сделал пальчиками девушке за стойкой, что бы та подошла.

– Любишь стихи?

– Гопницкие очень.

– У тебя интернета нет?

– Есть, но я не люблю с монитора, еще не привыкла.

– А рассказы читаешь, романы там всякие?

– Читаю, здесь два моих любимых стеллажа.

– Сходи в Дом Книги, только не потрать деньги зря, там много самопала. Охламоны из интернета печатают книжки за свой счет, тот же кал, только на бумаге.

– А твой друг?

– Фил – гений!

– Знаю, а то бы я не потратила сто рублей.

А смеется, как дура, подумал Антон. Он плюхнул водки под столом себе в стакан, спрятал бутылку обратно в карман пальто.

– Извини. Будешь?

– Черт. У меня сегодня еще столько дел. Гению налей.

– А как же.

Антон налил ей сока из графина.

– Значит, ты была слепой? Разве это лечится?

– Лечится, если не с рождения.

– Расскажи. Можно я блокнот достану?

– Тоже поэт?

– Почти, только я в строчку.

Пока она говорила, он разглядывал ее из-под ладони, которой поддерживал свою голову. Мокрые волосы на щеке сложились в цифру девять, красивые руки без колец и лака, вена вздулась там, где начинается указательный палец, свитер с эмблемой заповедника штата Огайо. Как хорошо, что я надрался, думал он, трезвый никогда бы к ней не подошел. Любит Мэта Гроунинга и "Южный парк", черт подери, а они бы могли жить вместе и второй телевизор бы не понадобился…

Запиликал телефон в ее сумке, она сказала кому-то – сейчас буду. Уходить ей совсем не хотелось, это было заметно.

– Рада была познакомиться.

– Я тоже…

– Мне пора.

Так неожиданно.

Несколько секунд он тупо смотрел на стул, где она только что сидела, на ее пустой стакан. Когда она прошла мимо витрины, жмурясь от падающего в лицо снега, бросился ее догонять, забыл сказать, что бы она обязательно позвонила. Потом. Как сможет. Настя успела перебежать Лиговский проспект, зажегся красный, даже если кричать, не услышит…

Настя чуть не забыла – сегодня в воскресенье она обещала сходить со слепой девушкой в спортивную школу, где-то далеко на севере города. Девушку звали Алина, подружка с "банды кротов". Настя вчера разговаривала по телефону с ее мамой:

– Вы вообще представляете, что такое гандбол?

Мама ответила, что это типа, когда все сидят на полу и, растопырив ноги, катают друг другу мячик.

– Возможно, что так оно и будет…

– Я адрес школы и деньги на кухне оставила, поедете на такси, это далеко. Там будет еще группа инвалидов.

День только начинался, им надо было к двум часам. Нормально.

Долго ехали, пробки из-за непогоды.

Тетка в спортивном костюме и с секундомером на груди дальше вестибюля их не пустила.

– Девочки, зал сейчас занят, вон еще ваши сидят, познакомьтесь пока.

Группа инвалидов – трое мужчин. Познакомились. Дядя Алик, дядя Боря и еще один с гитарой на ремне за спиной, он не представился. Им было лет за сорок, все в одинаковых штанах и куртках. Настя предложила:

– Пойдемте в столовую?

– Отличная идея!

Заорал дядя Алик, Алина вздрогнула. Сели за стол, Настя принесла поднос с компотом, мужчины продолжили прерванный в вестибюле разговор. Говорил Борис:

– Они у меня в подвале живут, сердце мне вырезали, какой-то механизм вшили, пощупайте, не бьется, и пульса нет. Пришельцы везде, маскируются под предметы, вот как вы думаете, это стакан? Стакан, я вас спрашиваю?! Откуда мы знаем?

Толстый седой дядя Алик, презрительно отмахнулся.

– Пришельцами сейчас никого не удивишь, на Земле и без них есть много удивительных существ.

– Например?

– На улице академика Вавилова, в доме номер семь дробь четыре, живет мой друг двухголовый человек.

– Господи…

– Да-да, он приходил к нему в больницу, только вторую голову прятал под куртку.

– Показал хоть?

– Не, мы и не просили, он и без второй головы страшный.

Все замолчали, было слышно, как стучит в спортзале мяч, свистит арбитр.

– А я Виктор Цой, – сказал мужчина с гитарой.

– Простите…

– Пятнадцатого августа девяностого года я тоже попал в аварию, лежал в коме, был там. До этого гитару в руках не держал, а теперь даже сочиняю.

– Сыграйте.

Он секунду подумал, подкрутил колки на грифе, тренькнул пару аккордов и запел «Восьмиклассницу»

– Я хорошо помню тот день, – сказал дядя Боря, – в середине августа, когда утром в "Сайгоне" мне сунули «Ленинградскую правду», маленькая такая заметка гласила на весь мир – «Вчера в автомобильной катастрофе…». Помню, слезы сами потекли из глаз, немедленно побежал кому-то звонить, так плачут об умерших родственниках.

Алина слышала эту фамилию из трех букв, Настя знала по надписям на заборах, песенка им понравилась.

– Мамина помада, сапоги старшей сестры, мне легко с тобой, а ты гордишься мной!

– А что здесь за концерт?!

Тетка в спортивном костюме стояла на пороге столовой, ее взор буравил пустые стаканы. Бутылки не было.

– Идите вон, пожалуйста. Тренировки для вас сегодня не будет.

На ее добром лице читалось – для «вас» тренировки вообще никогда не будет, потеряйтесь навсегда, граждане инвалиды.

На улице гандболисты достали сигареты, прикурили.

– Дядя Альберт, как зовут вашего двухголового?

– Коля – Миша, можно просто Колей, он более умный.

– Ой, а это возможно посмотреть?

– Настька!

– Да тихо ты.

– Почему нет, он всегда рад новым друзьям, только сначала я сам зайду, надо предупредить, потом вы. Кстати, здесь не далеко.

Веселой компанией дошли до угла Вавилова и Северного проспекта, остановились у подъезда пятиэтажного дома.

– Вот, первый этаж. Ждите меня, я быстро.

Дядя Алик исчез. Через минуту, сквозь обитую ржавой марлей форточку было слышно:

– Выпустили?!

– Выпустили!

Потом радостная возня, собачий лай.

– Со мной мои друзья, мученики.

Тут же в окне проявилась женская кудрявая физиономия.

– Ребята, заходите!

Алик открыл дверь.

– Прошу вас, это – Муза.

– Ой, не разувайтесь, как я рада!

Толстая некрасивая Муза схватила Настю и Алину за локти и усадила в кресло.

– Девушкам почетное место, как я рада!

Остальные расселись на диване, Алик носился за Музой, помогая ей таскать из кухни чашки, ложечки, блюдца, расставлять это все на столе.

– Сейчас будем чай пить!

Собаки, запертые в соседней комнате, царапали дверь, Настя разглядывала квартиру. Вонючий коридор с плешивым линолеумом, две кепки на вешалке, гора собачьих поводков на стиральной машине, пустой сервант, деревянный телевизор, задумчивые лица в отражении антикварного зеркала.

Наконец хозяйка принесла чайник, хлопнула по двери собакам, те сразу притихли, стала разливать кипяток, капнула заварки в каждую кружку.

– Твои друзья хотят сосисок, я только с рынка?

Все хором отказались:

– Спаси-и-ибо…

Альберт подвинул Насте большую чашку с обсосанной каемкой и весело подмигнул:

– А Коля чай будет?

Муза пожала плечами:

– Он спал, сейчас спрошу.

Распахнула еще одну дверь, уже третей по счету комнаты, было слышно, как она там открывает окно.

– Навонял…

Тишина. Все уставились на дверной проем.

– Ну, ты идешь чай пить? Алик пришел с друзьями.

– Мяса купила?

– Сосисок взяла.

Хрустнул диван, шорох ног в поисках тапочек, твердые шаги, и показался он.

– Здравствуй, Альберт, здравствуйте друзья.

Если минуту назад было тихо, то сейчас, казалось, погасло все. Заткнулись часы, околели голуби за окном, заглохли машины на улице.

Мужчина подошел к Алику, поздоровался с ним за руку. Одна голова на длинной, слегка выгнутой вбок шее разглядывала компанию, вторая спала на плече. У этой второй, слюна изо рта повисла на груди словно аксельбант, шевелилось ухо. Алик удовлетворенно обвел взглядом публику.

– Разбуди Миху-то.

Коля подергал плечом.

– Мишаня, вставай, похмелиться хош?

Алина теребила Настю за рукав:

– Ну, что там, а? Чего молчишь?

– Хорошо, что ты слепая…

Коля недобро посмотрел в их сторону. И тут дядя Боря бзданул невероятным оттенком звучания, будто брезент порвали. Снова залаяли собаки. Вторая голова распахнула один глаз, словно змея, ускользнула за воротник, остался торчать маленький острый кадык.

– Вы напугали его! Девушка, телефон уберите! Так, Альберт, кто эти люди? Вон отсюда!

Вышибая двери парадной, клубком выкатились на улицу.

– Разве это друзья! Вам, что, цирк здесь?!

– Он сейчас собак спустит, сюда!

– Чудище!

– В лес! Там не найдут! За мной!

Рванули по тропинкам вслед за Альбертом. Бежали недолго на центральной аллее парка рухнули на заснеженную скамейку, всех трясло больше от смеха.

– Уф.

– Все, больше не могу.

Собак не слышно, где-то далеко шумела улица, звенели трамваи на проспекте Науки. Желтые, оранжевые, красные полуголые деревья прямо на глазах, под уговором снегопада, прощались с остатками своего оперения.

Настя позвонила маме Алины.

– Да. Играем в мячик. Нам очень весело…

Из кустов выскочила запыхавшаяся тетя Муза.

– Мужчины, постойте!

Она отозвала Алика в сторону, они о чем-то спорили

– Я ждала тебя!

Аля, седовласый мальчик, слушал, печально кивал головой, потом вернулся к скамейке:

– Товарищи! Муза приглашает всех к себе в гости.

– Ура! Надо срочно выпить.

Виктор брякнул по струнам и все хором запели:

– Пустынной улицей вдвоем с тобой куда-то мы идем, я курю, а ты конфетки ешь! И светят фонари давно, ты говоришь – пойдем в кино, а я тебя зову в кабак конечно…

Пересекли кладбище, Муза с кем-то поздоровалась у церкви. Компания притормозила у «Пятерочки» за кладбищенскими воротами. Все скинулись у кого сколько было, в магазине Алину посадили на подоконник, Муза с Альбертом пошли выбирать водку и закуску, Настя заняла очередь в кассу, Цой с дядей Борей притормозили у киоска «Телефоны и планшеты Б/У».

Гремя пакетами, опять спустились к пятиэтажкам. Квартира такая же как у Коли – Миши, только на третьем этаже, хозяйка включила телевизор, переоделась в соседней комнате в лосины и кофту, ушла с пакетами на кухню.

– Муза, стаканы!

– Алик, покажи!

– Как хорошо у тебя, Музочка.

Цой выложил на тарелку соленые огурцы, хлеб, Альберт разлил водку поровну по кружкам, рюмкам, стаканам, на кухне зашипела сковородка

– Аптекарь, – похвалил его дядя Боря.

– Муза, иди.

– Иду – иду в центр Жоржа Помпиду!

Все засмеялись, расселись вокруг стола, девушки на диване, остальные на стульях.

– Ну, за знакомство!

– Да уж, давно пора.

Пауза. Хором захрустели огурцы, Настя закашлялась, Алина махнула стаканчик лимонада за компанию.

– Сейчас колбаса будет готова.

Блестящие от жира, слегка подгорелые, бардовые ломтики вываливались из тазика, просились на закуску. На столе появились: сыр, маринованные помидоры, банка со шпротами. Пьяный дядя Алик пытался обнять Музочку, та отмахивалась, она внимательно слушала Борюсика.

– …Ну, вот ей насильно пол и поменяли. Так на этой почве у нее шифер и потек, полгода у нас лежала или лежал, хрен теперь разберешь, потом перевели куда-то.

– Кошмар. Сознание женщины, тело мужика.

– Говорили, это ее дружок из олигархов так пошутил, за измену.

– Вот падла.

– Найдет денег, снизу отрежет, сверху приклеит, делов-то!

– Думаешь это так просто?

– Ну, вас! Давайте чего-нибудь веселое.

– Борька, наливай!

Дядя Альберт поднял вверх руку, сказал:

– А я, девочки, придумал слово на букву мягкий знак!

– А ну-ка.

– Да, интересно!

– Сейчас выпью, вспомню.

Когда стаканы брякнули донышками о стол, Алька закрыл глаза, задвигал кадыком и вырыгнул:

– Иг-готтлль.

– Как птичка…

– Я дарю его вам, Алина и Анастасия.

– Спасибо, а что оно значит?

– Ничего.

– Синоним к слову тихопомешанный.

Все опять заржали, Альберт отвернулся к телевизору.

– Нам никто еще не дарил новых слов, только его будет, наверное, не выгваривогрить, тьфу. Но мы запомним.

– Когда к дяде Боре в подвал? Мы еще пришельцев не видели.

– Много тайн на земле…

– Главное людям наплевать, вон Колю – Мишу во дворе каждый чурка знает, и что?

– Не, Муза говорит, немцы шлют посылки с консервами, правда такие, что и собаки не едят, благотворительный фонд какой-то.

Голая, с блестящей корой ветка тополя чирикала по стеклу, с нее упала пушистая полоска снега. Настя приоткрыла форточку, слишком накурено. Пропали Муза и Альберт, дядя Боря открыл вторую бутылку…

Вдруг за стенкой раздался гогот, дверь распахнулась, и из комнаты выбежал заплаканный дядя Алик. Не глядя по сторонам, протопал в коридор, грохнула входная дверь. Вышла Муза, поправляя прическу.

– Ну что, гаврики, о чем толкуете? Прекрасно, налейте и мне.

– С удовольствием, как раз меньше половины осталось, всем по чуть-чуть.

– Еще сходим!

– Генерала пошлем, – Муза соорудила себе бутерброд, – он мой друг и должен мне шестьдесят рублей. Ну, кто еще расскажет чудесную историю?

– Выпьем сначала.

– Конечно же…

– Когда я была маленькой, – подала голос Настя, все мгновенно притихли, – отдыхала летом у бабушки в Сиверском. Поехала однажды на велосипеде на станцию встречать папу и маму. Приезжаю, жду, четыре электрички прошло – нет моих родителей, опять обманули. Поела с горя мороженого, решила обратно ехать через лес по тропинке. Еду, жму на педали, солнце рябит сквозь елки – палки, вдруг вижу: из-за деревьев наш сосед дядя Паша выскакивает, через канаву перепрыгнул и быстрым шагом впереди меня пошкандыбал. Я его догоняю – здравствуйте, дядь Паш, он молчит, ходу прибавляет, здравствуйте, дядя Паша, кричу. Он все отворачивается, потом говорит – скажи Илье, пусть яблоню у калитки спилит. Мне смешно, зачем, спрашиваю. Он ничего не ответил, брык опять в кусты и пропал. Я домой приезжаю, настроение плохое, что родители не приехали. На следующее утро, когда завтракала, слышу шум на улице, плач. Я быстренько молоко допила и во двор. Бабушка у калитки стоит все соседи тут же, Павла Егорыча нашли, четыре дня по всему лесу искали, а он тут у тропинки помер. Инфаркт. Я чуть на попу не села. Не стала никому говорить, что со мной вчера на обратной дороге приключилось, вечером мама приехала, я все и забыла. Ильей моего деда звали, следующим летом играли мы в зверят с девочками местными, я и свалилась головой вниз с той самой яблоньки на какие-то железяки. Месяц в больнице лежала, реанимация, все дела, думали, что умру. Потом зрения лишилась, вот недавно операцию сделали, да здравствует академик Федоров. Такая история.

Все потянулись за сигаретами, Муза залпом допила остатки из своей кружки, откашлялась:

– Когда мне было семнадцать, за мной ухаживал очень интересный мужчина, непьющий, правильный, холостой. Старше меня лет на десять. Влюбилась я по уши. Долго он меня обхаживал цветы, вафли, кинотеатры, раньше так было не то, что ныне. И вот я решилась, зовет он меня в очередной раз, и я говорю – да. Матери про больную подругу наплела, новый лифчик надела, еду к нему. Он встречает, расфуфыренный такой, вокруг меня все бегает, шоколадом кормит. Я, как дура, и говорю: "Неплохо бы под шоколад коньячку!" Он вздрогнул, бросился ботинки надевать, сейчас, говорит, принесу, гастроном еще функционирует. Я мигом, жди.

Муза замолчала, горько вздохнула.

– И вот, тридцать лет жду. Пропал он, как в воду канул. Я тогда даже ночевать у него осталась, подумала, придет – разбудит, может, коньяк по всему городу бегает, ищет. Утром дверь прикрыла и домой поехала, звонила потом, звонила – как в могилу. Исчез человек. И свет в его окнах несколько лет не горел. Вот так.

Она заревела в ладошки, засмеялась.

– Зачем я это вам рассказала? Так! Я звоню Генералу, хочу еще водки! Дайте телефон.

Очень быстро, буквально через пять минут, нарисовался молодой веселый бомж в шароварах с красными лампасами. Он громко разговаривал и называл Музу Мурзилкой.

– Куплю нормальной! Ты ж меня знаешь!

Пока бомж ходил за водкой, уснула Алина, Цой тоже закемарил в кресле, гитару он спрятал за телевизор. Хозяйка сделала музыку тише, они с Борей танцевали медленный танец, держа друг друга за ладони и щекочась носами, как целуются эскимосы, Настя снимала все это на телефон.

Из магазина Генерал притащил с собой еще двоих, Муза сказала:

– О, какие люди!

В комнате стало шумно и тесно, на стол с грохотом выставили водку в разных бутылках с косыми этикетками, гости стали обниматься с Музой, Генерал, не спрашивая, переключил музыкальный канал в телевизоре на какую-то хуйню.

Этих двоих звали Пыня и Челентано. Еще один певец, подумала Настя, ну и рожи. Лысые, мохнорылые, зачем-то в спортивных костюмах. В народе таких зовут чертями или гандонами, отбирают у детей телефоны на улице, клянчат жетоны у касс метрополитена, потом исчезают навсегда, где-нибудь между ларьками в спальных районах.

Челентано увидел Алину на диване, присвистнул:

– Это я удачно зашел.

Ржач, скрип стульев, бульканье пойла по кружкам, стало тревожно. Муза попросила не материться.

– Здесь дети.

– Чтоб я матом? Вот уж хуй!

– Буга-га!!!

Надо уходить, телефон достать страшно, даже выйти в туалет страшно. Адрес какой, хрен знает, навигатор есть…

Алина застонала, захлопнула рот ладошкой, с криком у-э! вскочила с дивана, разбежалась и хлопнулась лбом о косяк двери. Настя подхватила ее, они успели добежать до ванной, Алину вырвало.

– Что с тобой, подруга?

– Не знаю, объелась чем-то…

Настя включила навигатор, запомнила адрес, набрала номер такси…

– У-э-э! У-э-э-э!

– Да, тише ты!

Настя вышла на кухню.

– Ой, извините…

Генерал писал в раковину.

– Заходи, не стесняйся.

– Девушка, машинку пожалуйста, адрес проспект Науки, дом четыре, корпус семь. Едем в центр…

– Дай-ка посмотреть.

Генерал легко отобрал телефон.

– Ух-ты!

Он изобразил какие-то цирковые пассы руками, и телефон исчез. Вытянул грязные ладони, осклабился, стал похож на пожилого китайца.

– Отдайте.

– А нету.

Настя бросилась в ванну, щелкнула задвижкой.

– Ну и сидите здесь! Сучки.

Генерал погасил свет и задвинул дверь тяжелой стиральной машинкой. Алина оклемалась, она помыла голову холодной водой, выжала волосы.

– Поехали, Настенька, мне уже лучше.

– Приехали, по-моему. Нас заперли, подруга, телефон отобрали.

– А что делать?

– Не знаю.

– Весело. А мне так хорошо стало, я бы еще лимонаду выпила.

– Ну, так иди, посиди с ними.

– Плохие ребята?

– Да как тебе сказать.

– Слушай, я сильно здесь наблевала? Посмотри в ванную.

– Я ничего не вижу, свет погасили. Уроды.

– В гандбол я больше не играю.

– Дура.

Они засмеялись. В квартире начались танцы, задрожали стены, очень нехороший и непрерывный ржач слышали пленницы.

Тем временем из маленькой комнаты, с довольной харей вывалился Пыня – а вот и я! Он запихивал свой загорелый болт в ширинку. В комнате на кровати развалилась голая тетя Муза, она дрыхла, булькая носом. Ноги широко раскинуты, почти в шпагат, густо заросшая манда призывно подмигивала малиновым зевом.

– Борюсик, давай!

– Давай, Борька, пока она спит.

Дядя Боря уставился на мохнатый треугол. И тут его свело окончательно – руки переплелись в узел, пальцы скрючились, брови взлетели высоко на лоб, обильная слюна полилась на грудь.

– Э-э-э-у-у-у…

Пыня с Генералом стянули с него штаны, выскочил эрегированный член, Борю стали толкать к кровати, он отчаянно упирался, скользя носками по паркету, мотал головой, слюна летела во все стороны. И тут он кукарекнул и кончил!

Самое толстое ядро спермы плюхнулось прямо Музе в пупок, Боря упал, упали все, черти катались по полу, Челентано сидел за столом, икал, держался за живот. Сзади подошел Цой и со всего маху треснул ему гитарой по башке. Отличный получился воротничок! Пыня с Генералом вскочили на ноги, силы были не равны…

Вспышка света ослепила Настю, откатили стиральную машину, дверь в ванную распахнулась.

– Мне молоденькую!

Их за волосы потащили по коридору, Алина уцепилась за ножку стола, ее ударили по лицу, Настя верещала, как припадочная, ей пытались разжать колени…

И вдруг, будто гаубица выстрелила! Дом вздрогнул, входная дверь слетела с петель и замков на середину коридора, по ней, как по мосту, с оружием наголо в квартиру ворвались полицейские.

– Лежать! Лежать! Лежать!

В комнатах стало совсем тесно, полицейские начали драться, кроме Алины и Насти получили все, даже охеревшая со сна Муза и контуженный, со спущенными портками дядя Боря и раненый бутылкой по голове Виктор Цой.

Настя спряталась под столом, натягивала штаны и свитер, ее совсем раздели. М-да, подумала она, – какое сегодня число? Надо запомнить этот денек…

А тем временем в "Буквоеде" на Лиговском проспекте к Олегу Филимонову подошли и сказали, что бы через двадцать минут он испарился вместе со своими стихами, столиком и друзьями. Его срок до часу дня, потом придет какой-то профессор с лекцией, дети в белых рубашках уже начинали ставить стульчики в ряды для слушателей, на сцену вытащили трибуну.

Последние пять минут Олег раздавал книжки бесплатно. Сложили остатки в баул, Антон подхватил столик под мышку и они покинули магазин. Зашли к Филимону, зашвырнули все в кладовку.

– Предлагаю продолжить у меня на работе. Никого нет, тихо, спокойно.

– Да по фиг, главное не дома.

Олег работал в запасниках одного музея. Запрыгнули на Невском в троллейбус, поехали в сторону Васильевского острова.

В универсаме на Первой линии купили еды и водки, потом шли против ветра и снега вдоль стены очень старого дома, скорее всего, еще времен Петра Великого. Торцом дом выпирал на берег Невы и когда-то, наверное, обозначал въезд в переулок, давно разрушенный и ныне забытый.

Остановились у железной двери, Фил брякнул ключом в замке.

– Входи быстрее, я сейчас сигнализацию выключу.

Они поднялись по каменной лестнице в каморку под самой крышей, сложили продукты на столе, Олег сразу ушел за посудой.

Антон сел у полукруглого окна, было тихо, метели не слышно, он видел Эрмитаж на том берегу заснеженной реки, Ростральную колонну, белые с проталинами крыши, как на черно-белых открытках семидесятых годов. Каким бы еще секретным фотошопом вырезать навсегда этот металлолом на колесах, прущий по мосту и Стрелке, эту рекламу на крышах. И заменить. Чем? Можно пустить одинокий троллейбус, нарисовать негра в пальто на остановке, рядом военного в шинели с портфелем, пару беспризорников в растопыренных шапках-ушанках. На Стрелке экскурсионный "Икарус", это обязательно, это всегда, и крепко сбитая в тесный кружок группа туристов. Пальто у негра с каракулевым воротником, советское, уебищного покроя, с квадратными плечами и ремешком на поясе. В любом универмаге висели по шестьдесят рублей, эту дрянь носили только негры и нищие…

Фил нарезал закуску, открыл бутылку, выложил хлеб на тарелку, вытер полотенцем рюмки. Попросил не переключать джазовую музыку в радиоприемнике, поставил на электрическую камфорку кастрюльку с водой.

– Ты сколько сегодня книжек продал?

– Половина у меня дома, значит, было пятьдесят, осталось девять штук, пять подарили, тридцать ушло к четырем часам, я считал деньги. Шесть штук пропали неизвестно куда.

– В следующее воскресение пойдешь?

– Нет, остатки распихаю по магазинам и забуду, аренда в "Букве" дорогая, я же не буду продавать книжку по триста рублей. Наживы-то никакой, так, пиар акция, пусть знают нашего поэта.

– Опа, что это?

Антон держал в руке маленькую, изящную, лакированную шкатулку, на крышке готической вязью надпись "Alice in Wonderland", еще несколько таких коробочек сушились на подоконнике. Сразу и не заметишь.

– Помогаю одному человеку, делаю товарную упаковку. Заготовки у матрешечников покупаю, остальное все сам. Лучше спроси, что за товар. Вот он недавно расплатился, сказал налика нет…

Олег вытащил откуда-то из-под стола такую же коробоньку. Внутри в бархатной нише соединенные тонкой перфорацией лежали две серенькие марки.

– Я понял…

– Продается только в сувенирной упаковке. Говорят – убойной силы вещичка, эксклюзив.

– Ты сам пробовал?

– Одному стремно. Видишь, они парой лежат, не зря, наверное.

– Так давай…

– Бесполезно, мы же бухие.

– Ну, наливай тогда.

Закипела вода в кастрюльке, Олег закинул пельмени. Поговорили о наркоманах и наркоманских "сквозняках" в другие измерения. О снах и их фатальных предсказаниях.

– …Это было года два назад, я возвращался откуда-то домой по Гороховой улице, я там снимал рум за одиннадцать тысяч, только развелся, и надо было где-то пересидеть пару месяцев. И вот, уже издали видел дом, в котором жил, и мне показалось, что как только я взглянул на свои окна, там погасили свет. В моей комнате никого не могло быть, ключ только у меня, окно я не перепутал. Смотрю, дверь нашего подъезда открылась, вышел человек и пошагал мне на встречу. Он глядел себе под ноги, опустив голову, будто всего стеснялся, прошел мимо…

– Ну и чего?

– Я сразу узнал его, понимаешь, вот, как люди узнают себя со спины на фото или видео. Даже пошел за ним, боясь окликнуть, потом отстал, испугался, что он обернется, наши глаза встретятся, я не был уверен, скорее всего, я обознался. Он вышел на многолюдный проспект и потерялся в толпе. Это был я, я сам. В квартиру тогда не вернулся, за вещами пришел с приятелем через неделю, два месяца жил у родителей на кухне на раскладушке.

– А ты ничего не ел?

– Не помню. Я в то время много с чем экспериментировал.

– Ну, понятно.

– Чего тебе понятно? Как ты объяснишь это.

– Что – это?

– Что? Ик… пардон.

Фил потушил сигарету в пепельнице.

– За мной! Только тихо, в том крыле охранник где-то гуляет.

Спустились вниз к стеллажам с ячейками хранения, пошли по длинному коридору мимо, вероятно, ненужных музейных экспонатов. Старинное холодное оружие, костюмы неизвестных народностей, попались даже доспехи.

Наконец лабиринт вывел их в тупичок с дверью под номером "101", Олег распахнул дверь, включил свет.

Маленькая каморка типа домашнего погреба, на деревянных полочках стояли запечатанные трехлитровые банки. В мутноватой жидкости застыли, словно космонавты в невесомости, голые человечки, дедушки. Кудрявые головы и длинные бороды, чуть приоткрытые глаза, крохотные пальчики на конечностях, все они были ростом с бутылку, половые органы отсутствовали.

– Что это маза-фака?

– Гномы, а вот русалка и водяной.

Русалка улыбалась, она занимала все пространство колбы, ей было тесно, голова с кулак, желтые волосы, грудки с ноготок, серое тельце внизу заканчивалось рыбьим хвостом. Водяной – плотный кусок шерсти с двумя белками глаз из-под густого козырька бровей.

Последний экспонат собака в круглом аквариуме. Пес как бы бежал куда-то, морда вытянута, взгляд мудрый, хвост кольцом. Внизу на бирке имя и цифры – "Милорд 2001-2012".

– Редкая порода?

– Нет, просто говорящая собака.

– Понятно, обыкновенная говорящая собака.

– У нас целая фонотека с записями, можно послушать.

– Гав-гав!

– Гау-гау!

– Ау-у-у!!!

Плюхнулись на четвереньки, завыли, залаяли.

– Гав-гав!

– Гау-гау!

– Ау-у-у!!!

Громыхая коленками вернулись в мансарду, животы болели от смеха.

– Ну и рожа у твоего гнома…

Молча выпили, поели пельменей, слышали шаги охранника внизу, хлопнула где-то дверь. Снежные хлопья падали и падали, казалось, это их деревянный звездолет летит вверх в сером космосе сумерек.

Антон снова распахнул сказочную шкатулку.

– Мне все равно, – махнул рукой Филимон, – я не буду, толку-то, пьяный в говнище. Держи во рту, пока не растает.

– Ха-а-шо.

– Ты на хуя две-то слопал?

– Ой!..

Пустая шкатулка полетела под диван, Олег в легкой панике стал наводить порядок, оставил на столе бутылку и блюдце с парой бутербродов.

– Давай-ка еще выпей, что б я был спокоен.

– Да все норм… и блевать не хочется. Ладно, пора домой.

– Проводить тебя?

– Ну, пошли.

Ветра уже не было. Только все вокруг белым бело и сыро, город будто забинтован рыхлой, стерильной пеленкой, которая приготовилась к утру растаять и с течь в Неву…

Олег посадил его в троллейбус, помахал рукой.

Антон вышел напротив Казанского собора, здесь можно по набережной канала, дворами, полчаса и он дома. Переходя по Мучному мосту, услышал оркестр, это там за спиной на Невском проспекте. Оркестр, будто приглашая и маня, заиграл еще веселее и громче.

– Надо выяснить, что там происходит.

И Антон пошел в обратную сторону. На узкой гранитной тропинке, что тянется вдоль ограды набережной, ему навстречу приближалось какое-то существо, между ними было шагов тридцать. Непонятно, животное это на задних лапах или человек, кто это? Кенгуру! Ну да – кенгуру. Да нет, человек, конечно же, с острой мордой. Тогда женщина. Да нет, это не человек. Существо танцевальным движением развернулось боком, прижалось хвостом к ограде, чтобы пропустить встречного пешехода, и как бы в испуге прижало передние лапки к груди – так дети изображают зайчика. Антону опять показалось, что это баба в меховой шубе.

– Здравствуйте, ой, извините, я подумал, вы женщина.

– Женщину ты в зеркале увидишь!

Тявкнуло странное существо.

– Что?

– Там.

И тыкнуло своей замысловатой конечностью в витрину магазина. Антон приблизился к зеркалу, и увиденное почему-то рассмешило, а не напугало. Ему в глаза смотрела с той стороны зазеркалья растрепанная, похмельная проститутка со злым, недовольным лицом. Кривые локоны до плеч, рубашка навыпуск поверх скатанной до пояса юбки. Мускулистые ноги, полосатые гольфы и туфли с пряжками. Кенгуру взвизгнуло:

– Попрыгай!

Антон подпрыгнул, клетчатая юбка расправилась до колен, блеснула квадратная пряжка на поясе, Антон еще раз прыгнул и превратился в девочку с красивыми глазами и длинными ресницами.

Существо пропало, на небе ярко вспыхнуло солнце, оно стало желтым, летним, зимы как не бывало! Антон засмеялся и бросился вперед – туда, где оркестр!

На проспекте много народу, но толпа не двигалась, все стояли на тротуаре, глазели на шествие по проезжей части. За оркестром, в двух метрах над асфальтом, плыли надувные овощи, прямо перед Антоном проплыла огромная оранжевая морковка с тряпичной ботвой, ее за стропы держали веселые колхозники. Надутая гелием тыква катилась сама, за ней смешная редиска, кабачок величиной с дирижабль, на боку надпись: "Теплицы. Гатчинский район".

Солнце лупило, отражаясь от купола Казанского собора, было жарко и весело, вокруг хихикали, бегали туда-сюда, кого-то несли на руках.

В переулке за храмом работники зоопарка с факелами ловили пиявку, точнее пытались загнать ее в клетку. Пиявка размером с трамвай горбилась, надувалась, вытягивалась, норовила улизнуть в подворотни, мерзкая кожа ее бултыхалась, плоская ребристая голова порхала над улюлюкающей разбегающейся толпой. Пиявку, жаля факелами со всех сторон, наконец-то затолкали в клетку, взревел двигатель, бульдозер потащил добычу обратно в зоопарк.

Антон подружился с какой-то компанией, они все вместе побежали купаться в фонтан. Купаясь, он потерял новых друзей, его бросили, да и плевать, надо где-нибудь спрятаться, выжать мокрую юбку и гольфы.

Кто-то из толпы два раза крикнул его по имени, он даже не обернулся. Черная тень накрыла улицу, что это? Воздушный змей! Какой красивый, великолепный, кто им управляет, кто дергает за нитку? Он шел, завороженный инопланетным узором на парусах, ниточка тянулась в подворотню.

Он вбежал во двор, что здесь? Ах…

– Сволочи!

Несколько мужчин избивали слоненка. Цепями, палками, снятыми ботинками. Потные лица, оскаленные рты, проклятия. Голова слоненка застряла в канализационном люке, оттуда он трубно, глухо визжал, передние лапы взлохмачивали асфальт, уши из люка торчали, как капустные листья из кастрюли. Слоненок истекал кровью, перебитый хвост слабо вибрировал, вот-вот он рухнет на бок и свернет себе шею. Хлест железа по плоти, рычание, предсмертный рев, Антон зажал уши и выбежал на проспект.

Под зонтиком уличного кафе человек-кенгуру и работники зоопарка в черно-красных ливреях и комичных шляпах-цилиндрах, играли в покер. Они держали карты открыто, каждый игрок мог видеть, какая масть на руках у соперника, как-то странно для покера. Человек-кенгуру обрадовался, задрал вверх копытце, заблеял:

– Дружище!

– Кенга! Помоги! Там мужики слоненка убивают! Где милиция?!

– Слоненка! Она сказала слоненка?! – противно заскрипели пластиковые стулья, посетители кафе, теряя цилиндры, спешно покидали террасу. В первый раз существо-кенгуру повернулось к Антону в фас, глаза две фиолетовые сливы, морда острая рыжая, с седым подшерстком.

– Слоненка?! А ты змея не видела?!

– Видела. В небе, воздушного!

Кенга отпрыгнула, щелкнула хвостом и поскакала прочь. Антон пробежал по обезлюдевшему проспекту от Дома книги до Адмиралтейства, вернулся обратно, никого, куда все подевались? Да что ж это такое! Увидел брошенный транспарант, он гласил – "Змея и Слоненок – первый шаг в бесконечность"

– Глупость какая.

У кинотеатра "Баррикада" мелькнул околыш фуражки с кокардой, оттуда же слышна была прекрасная скрипичная мелодия, Антон бросился на звуки музыки. Он увидел зеркальное крыльцо с вывеской "Казино-Казино" и на ступеньках печального милиционера, это он играл на скрипке. Антон обрадовался.

– Как замечательно! Помогите, слоненка убивают!

Милиционер перестал скрипеть, строго посмотрел ему в глаза.

– А почему ты тогда улыбаешься, девочка?

– Он так пищит прикольно…

Милиционер с трудом разогнул руки, его мужественное лицо стало печальным, он тяжко вздохнул.

– Я не могу помочь тебе, мой юный друг. Видишь? Я прикован за ногу к водосточной трубе. Отрабатываю большой долг этому казино. Когда-то я работал здесь охранником и в мою смену угнали дорогой автомобиль, прямо из-под носа увели.

– Значит, мне никто не поможет?

– Ну, не знаю, обратись к Коле омоновцу.

Антон упал на колени, сложил ладошки у подбородка.

– Как его найти?! Помогите, это последний шанс!

– Очень просто, славный ребенок, ступай в Купчино.

– Это так далеко…

– Почему далеко, за углом, второй ларек "Свежее мясо", он там работает.

За спиной доброго милиционера на окне поползла вверх ставня роллета. Проявился огромный глаз, бровь, одна ноздря и половинка рта. Губы раскрылись, чудовище обнажило серые зубы.

– Перипиленко! Не слышу музыки!

Милиционер встряхнул руками и заиграл бодрую еврейскую мелодию. Глаз посмотрел на Антона, бровь в умилении скосилась на бок.

– Какая красивая девочка, что мы здесь ищем, лапа?

Антон вскочил с колен, бросился наутек. За углом ряд ларьков, над ними большие буквы "Купчино"

– Это здесь, слава Богу.

У второго ларька очередь из пенсионеров, мужики вытаскивали громадный банан из грузовика. Очередь расступилась, банан занесли в ларь, положили наконечником на колоду. Высокий плечистый парень в белом переднике широким тесаком точным ударом отсек наконечник и с помощью грузчиков стал сдирать кожуру. Ударил нечаянно Антона локтем, он спрятался под прилавком.

– Ай!

– Ты как здесь очутилась, соплячка?

– Между ног у вас пролезла.

Коля опустил тесак, старухи зашумели:

– А говядина будет?

Антон захныкал.

– Коля, спасите слоненка! Его там убивают, прямо на Невском, во дворе, это недалеко!

– Я тебе Маугли, что ли?

– Мне Перипеленко сказал, вы всем помогаете.

Антон зарыдал, уткнув лицо в колени, он так и сидел под прилавком. Толпа между тем волновалась:

– Говядину давай! Свинину! Где колбаса?!

Коля что-то свирепо разжевал, сплюнул, отрубил ломоть от банана, бросил на весы, сказал кому-то в окошечко:

– На семьдесят два рубля, пойдет?

Старухи завыли:

– Сам жри свое обезьянье мясо!

В ларек протиснулась голова старика.

– Слышь, ты! Хуй! Мне двадцать пять лет зарплату не платят!

Коля побледнел, глаза их встретились, старикан все понял, задергался обратно, но башка застряла в амбразуре – вот неудача! Николай взмахнул мачете, Антон зажмурился, голова пенсионера с кошмарным звуком брякнулась об пол. Очередь прыснула кто куда, Коля снял окровавленный передник, вытащил из сумки сетку яиц, протянул ее Антону.

– Иди, свари мне яйцо на завтрак, а я пока переоденусь, и пойдем слона выручать.

– А куда идти? Мы, наверное, уже опоздали…

– Не опоздали, я переведу часы, успеем как раз к началу.

– Да? Тогда я быстро! Я мигом!

…Его нашли на кухне кофейни "Старбакс", он держал в ложке под струей кипятка куриное яйцо, пытаясь его сварить. По пояс голый, орал имена, звал кого-то. Очень быстро приехала карета скорой помощи и увезла его в наркологическое отделение больницы № 16 на Литейном проспекте, дом пятьдесят шесть…

Настя сидит на стульчике в коридоре, ждет Алину. Дверь кабинета "главного следователя" приоткрыта, Настя слышит, как милиционеры разговаривают.

– …Их второй день ищут, ограбили салон сотовой связи у Казанского собора, сегодня эту парочку по приметам опознали, центровые пасли их до Гражданского проспекта, хотели всю шайку заарканить, грабителей-то четверо было. Сидели, ждали у подъезда, и тут местные с отделения с мигалками – вызов поступил: дебош и крики в такой-то квартире, ну решили брать немедленно. Хорошо успели, девчонкам повезло…

– Совершеннолетние?

– Да, все в порядке. Одна слепая.

– Пусть домой идут.

Было уже темно и поздно, шел крупный снег и тут же таял на теплом асфальте, кто-то из толпы выпустил клуб сигаретного дыма Алине в лицо, она закашлялась, взяла Настю под руку.

– У тебя деньги есть?

– Немного.

– Зайдем куда-нибудь покушать. Ты маме звонила?

– Да, сказала – скоро будем, в гостях, типа. Спасибо дежурному, разрешил с коммутатора позвонить.

– Жопа замерзла, трусы же порвали гады, чтоб им ежиками обосраться.

– Испугалась?

– Да я чуть не прозрела от страха. Кстати, как там твой Денис?

– Дениска? Пригласил меня в четверг к себе.

– Пойдешь?

– Еще бы! В ресторан зовет.

– Выходи за него.

– Чего?..

– А Настька-то вышла замуж за мильонщика, теперь ходит в соболях, да попукивает!

– Сейчас второй фингал поставлю!

– Гы-гы-гы… Справилась с инвалидом. Отпусти! Больно.

– Про гандбол никому ни слова, хорошо? Забудем.

– Да, ладно…

– Алинка…

– Ну, чего?

– А у тебя вообще был мужчина?

Алина засмеялась.

– Вроде, да…

– Это как?

– Валера наш, с бабушкой который все ходит, помнишь? День рождения его праздновали летом, поели, потанцевали, кто, как мог, все кроты наши были, ну я ночевать там осталась. Предки захрапели, Валера ко мне в кровать брык, люблю, шепчет, шубу куплю. Ну, реально крот из "Дюймовочки". Поломалась немного, как положено… Я ведь тоже живой человек, надо когда-то начинать. Только с этим дауном не хотелось. Отвернулась от него, он это, елду свою тычет мне в зад, потом между ног вошел, никуда не попал и давай о ляжки тереться, сам, наверное, первый раз. Так и кончил. Блин, я вся мокрая в чужой квартире, кошмар! Хорош ржать, смешно ей…

– Значит, рано еще. Не торопись.

– Согласна, надо сперва глаза починить, что бы не кончить, как Валера. Хватит смеяться.

– А хватит смешить!..

Настя учиться в институте имени Герцена, он ближе к дому. Пару месяцев подготовительных курсов, легко сдала вступительные, но эту сессию все равно завалит, потому что ни хрена не учит, редко что-то записывает. Ей здесь не нравится, ошиблась, поторопилась. Она старше всех в группе, иногда не понимает о чем говорят дети вокруг, все эти новые словечки – пизже, вписки, лайтово, без вариков.

– Я завтра к первой паре не пойду, – заявляет один мохнорылый, девочки аплодируют, стоят кружком у доски с расписаниями. Мохнорылый склабится – убззз, счастлив, очки с диоптриями, из носа сопля торчит. Девочки примерно такие же.

Настя с большим удовольствием работала бы в магазине "секонд хенд". Она часами рылась в ношенных американских шмотках, незаметно срезала мульки, у нее дома целая коллекция. Тряпочные квадратики – небоскребы, бейсболисты, Гудзонский залив, орлы и филины, звезды и полосы.

Купленную вещь долго полоскала в ванной под струей воды, что бы смыть "чужую энергию" – так советовал продавец. Продавца надо грохнуть, думала она, забирает лучшие вещи, каждый день в новых тряпках. Этого алкаша потом уволили, повесили объявление – требуется, но Настя не посмела – родители бы не простили.

Живет в Басковом переулке вместе с мамой и отчимом. У каждого своя комната. Когда приходит домой все уже дома, она забирает обед из кухни, идет к себе. Включает телеканал "Дважды два", банку "гриноллса" переливает в фужер, курит, выплевывая дым в распахнутую форточку.

Ее любимое место в углу подоконника, после операции она часами здесь сидела и смотрела, смотрела, смотрела. Как паучок. Изменился переулок, вроде бы те же дома с черными полукругами подворотен, но на первых этажах теперь не живут – магазин, магазин, кафе, опять магазин. И окна все в белоснежных рамах, геометрически безупречные мертвые стеклопакеты. И куда ни глянь одни машины, машины, машины, людей столько нет.

Настя смотрит на свое отражение в черном зеркале окна…

Самая обычная девочка, училась в школе на улице Восстания, ни о чем не мечтала, и однажды летом бух! травма, больница, глазной центр. После восьмого класса зрение стало резко ухудшаться. Наваливалась слепота.

Доктор сказал – жить надо, жить надо всем: слепому, глухому, безрукому или безногому. И, что вероятно, можно будет все поправить. Настя часто вспоминала двух человек, слепых с рождения, что пели под гармошку в переходе станции Сенная площадь. Жалкие люди, некрасиво одетые, с увеличенными глазными впадинами, слипшиеся ресницы, белые палочки.

Нет, Настя просто болела, что вы, никаких черных очков, палочек и шрифта Брайля, жила как бы с закрытыми глазами. Ходила на работу в кооператив Общества инвалидов по зрению, они там собирали какие-то полезные в хозяйстве вещицы из пластмассы, получала зарплату. Познакомилась с Алиной, "дауном" Валерой с их мамами и бабушками. Дружили, общались.

Позапрошлой весной врач позвонил – перед Новым годом можно будет попробовать, только в Москве в Академии. Почему так долго, перед Новым годом? Очередь. Деньги не имеют значения, и без гарантий.

…Тихая больничка, палата на двоих, но Настя здесь одна. Первые минуты, когда разрешили снять повязку. Радость? Шок? Голоса, запахи – все как было вчера, позавчера и всегда. Несколько дней Настя мало с кем общалась, все-таки легкая контузия имело место быть, отчим дядя Сережа, Алина такие, какими она себе и представляла, мама почти не изменилась. Врач строго запретил плакать, сказал – потом наплачешься, вся жизнь впереди. На следующее утро разрешили раздвинуть занавески, на третий день телевизор полчаса, потом ее выписали. В Новый год она уже была дома.

Стрелки на часах Кремлевской башни склеились на римской цифре двенадцать, бум-м, бум-м. Ура!

– С Новым годом, дорогие товарищи, с новым счастьем!

…Однажды прошлым летом очутилась на Сенной площади, она не была здесь много лет, очень хотелось посмотреть.

Ух, Сенная площадь! Ее толкают со всех сторон, извиняются. Что здесь раньше было! Где грузины – господины? Где зеленые палатки, торговля с ящиков разной чепухой, бомжара, что танцевал у ларька аудио-видео? Сдох, конечно же. "Макдональдс" старый знакомый, вонь, как в зоопарке, очередища в женский туалет, на кассах вместо детей какие-то тетки свирепые, смотрят – ну и хули ты приперлась, пожрать больше негде?

Настя посидела за столиком у окна, слопала гамбургер. На площади одна молодежь, здесь много институтов, или по-новому – университетов. В то последнее лето девчонки носили джинсы и юбки, спущенные чуть ли не до колен, трусы до ушей, голые животики, мода была такая, первые телефоны мобильные на груди, на поясе, главное, чтобы видно…

Жарко, купила в магазинчике красивую банку, почему-то очень дорогую, думала лимонад. Сделала два глотка и закашлялась, весело закружилась голова, она засмеялась. Люди превратились в зверушек. Навстречу шли панды и сенбернары, петухи и обезьяны. Настя хохотала, животные оборачивались, пожимали плечами.

Вечером чуть не захлебнулась в ванной, уснула, ее вытошнило. С трудом выдернула пробку, еле вылезла.

На следующий день снова пошла в магазин, все нормально, главное не пить много…

Это было перед самыми экзаменами. Как летит время. Раньше этого не совсем не ощущалось. И немного не привычно, что все разбежались, раньше всегда кто-то держал за руку. Но никаких обид, она большая девочка. Плакалась как-то Алинке, подруга сказала – давай я тебе глаза выколю, будет как прежде. Алина. Тоже ждет чуда, ослепла после какой-то заразы, менингита что ли. Скоро в Израиль поедет в "хорошую клинику"

Телефон закудахтал. Что б тебя!

– Привет, малыш.

– Гуд ивнинг, Дон Педро!

– Я же просил…

– Я тоже просила, какой я нафиг малыш.

Дениска, Денчик, Дон Педро дружбан звонит каждый день в одно и тоже время.

Они познакомились через несколько недель после операции. Вечер для инвалидов, мама дала денег. Собрались с Алиной, ее бабушкой и еще подружками, приехали куда-то на Петроградскую в Дом культуры. Нарядные люди сидели на стульчиках вдоль стен. В буфете предлагали коньяк и шампанское.

Как много туловищ, думала Настя. Вон метет один прямой наводкой… Юноша сел к ней за столик, стал махать пальцами и шевелить бровями. Глухонемой. Разглядела его в мутном облаке света от настольной лампы. Какой красивый подумала она, надо его выебать. Юноша достал блокнотик и написал свое имя – Лайонель, она попросила авторучку и ответила – Идриль. Он засмеялся, чиркнул – глухота? Настя сделала козу из указательного пальца и мизинца и прокричала:

– Мне мама в детстве выколола глазки, чтоб я в шкафу конфеты не нашел! Я не смотрю кино и не читаю сказки, зато я нюхаю и слышу хорошо!

Лайонель ничего не понял, хоть и прочитал по губам, грохнула музыка, они побежали танцевать. Танцевали все: девочки, мальчики, мужчины и женщины, некрасивые, саблезубые, очкастые.

Договорились. Предупредили бабушку Алины, получили в гардеробе куртки. Ушли недалеко. На улице их догнала девушка большая и нервная, Настя видел ее там, на дискотеке в зигзагах цветомузыки. Тыдыщь! Настя получила кулаком в нос, упала на задницу, кровь ручьями из двух дырок. Юноша заорал:

– Апц! Амн! Гхыа!

Девушка в ответ:

– Анны-ы мны-ы гхыа!

И эти двое глухонемых стали драться в темном переулке.

– Ауаэ! Ауаэ!

Вдруг стало светло – два белых солнца автомобильных фар, распахнулась дверь, смех и голос:

– Садись…

За рулем крепыш в пальто и перчатках, лысый, круглолицый. Залезла в машину. Тепло, скрип кожаного сидения и тропический аромат.

– Тебе куда? Я – Денис.

Так и познакомились.

В этот четверг у него день рождения, он сказал – только ты и я, больше никого не хочу. Звонит каждый день в одно и то же время, почему-то, кроме выходных – субботы и воскресенья. Занят, наверное. Ежедневный пустой треп, одни и те же слова.

– Ну, лады, позвоню завтра.

– Конечно. Пока.

Гудки. Новый телефон, какое счастье всего три номера: мама, Алина и Денис.

Метель пеленает купола Храма Спаса на Крови. Лодки прикованные к граниту качаются на волнах слышно как гремят цепи. Палатки с матрешками на мосту, автобус с иностранцами. Алкаш в камзоле, ботфортах и треуголке изображает Петра Первого, кланяется интуристам, ножку тянет, еблуша осиновая-осиновая. Из кареты выглядывает императрица, холодно, народу мало.

Настя идет дальше по Итальянской мимо Цирка, через Литейный на Лиговку. Еще светло, но в окнах зажгли электричество, все видно с улицы, здесь снег и мокрые ноги, за стеклом белые рубашки и миниюбки. Скоро "планктон" потечет по проспектам и переулкам, набьются под козырьки остановок, в магазин будет не войти. Купила маленькую "Ред Лейбл". Сегодня надо еще в "Буквоед", по субботам и воскресениям она читает.

"Буквоед" тот самый. А вот столик, за которым сидела в прошлое воскресенье с человеком, которого больше никогда не увидит, если только случайно не столкнется с ним где-нибудь на бесконечных перекрестках. И если бы не проклятый гандбол, она бы тогда осталась за этим столиком, и не известно чем бы закончился вечер. Ей было интересно смотреть, как они прячут водку, как этот лохматый малюет автографы, будто он Чак Поланник.

Повторяя телодвижения Антона, перелила под столом в стаканчик половину бутылька…

Все на мгновение покачнулось, выпрямилось, привычная уже после первого глотка ясность и симметрия сковала окружающую реальность. Настя смотрит в окно, ей нравится эта аквариумная ипостась, разделение природы тонкой стеной из стекла. Там вьюга, снег, снег, снег, мельтешение капюшонов и меховых воротников. А здесь тепло, сухо, шепот покупателей, виски и апельсиновый сок.

– Приду в следующее воскресенье, буду вот так сидеть весь день. А вдруг?..

Дениска полез целоваться еще в лифте, у него были заняты руки, в ресторане им дали с собой коробку с пиццей и бутылку вина.

Сегодня он накушался, включил музыку бесячую на русском языке, Настя сняла куртку, подумала: если она снимет ботинки, то уже никуда не уйдет. Хотела смыться еще в ресторане, но неудобно было бросать пьяного товарища, кривого, как саксофон. Села на табуретку на кухне между столом и холодильником, открыла штопором бутылку, нашла стаканы, налила. Дениска прибежал, он уже разделся, был по пояс голый, только полотенце вокруг бедер.

– Ну, ты где?!

– Давай выпьем, мой мужчина.

Звякнула микроволновка, пицца готова, Дениска вылакал вино из бутылки прямо из горла, грохнул донышком об стол и заорал:

– Таги-ил!!!

Залаяла собака у соседей.

– Идиот…

– Пойдем в комнату!

– Дай поесть, хуепутало.

Он не расслышал, убежал в комнату, музыка заглохла, через секунду заиграла медленная мелодия. Настя прошептала:

– Только не это…

– Малыш, иди сюда!

Дениска совсем по швам разъехался, весь блестящий от пота брови высоко на лбу.

– Не буду с тобой танцевать, ты пьян.

– Я?! Хочешь, докажу? Смотри!

Полотенце упало на пол, он крутанулся на пятках, наклонился, хоп! Мелькнули волосатые ягодицы, шоколадный глаз, яички, и Дениска встал на голову.

– А? Я пьян? Пьян?

Настя убежала, заперлась в ванной.

– Ебаный в рот, – сказала она, – что ж такое?

– Настя-а! – Денис искал ее по всей квартире, что-то разбил на кухне, подергал закрытую дверь. Никак. Разбежался, бах-х! картонная дверь пополам, он поскользнулся и грохнулся в ванну, всей тушей. Маленькая Настя выскочила из-под раковины, схватила плащ, дверь закрыта, искать ключи, нет сил. Она вырубила музыку. Тишина, четвертый час ночи…

Проснулась от шума на кухне – что-то трещало на сковородке, пел телевизор, голоса – ее друг с кем-то. Дверь на лестницу приоткрыта, пакет с бутылками, чьи-то ботинки. Настя тихо ушла.

День в разгаре, она идет, куда толкает в спину ветер. Обогнула Владимирскую площадь, чуть не заблудилась в каменных коридорах. Вот и станция метро "Лиговский проспект". Толпа шевелилась туда-сюда, буранчик из человеческих голов, гранитная пасть подземного перехода пожирает, отрыгивает.

И тут Настя услыхала бряцание гитары, очень-очень знакомые гопницкие аккорды.

– Не может быть!

Она сбежала вниз. На гитаре играл и пел мужчина лет пятидесяти, еще двое ему подвывали, толстая чумазая женщина с шапкой в протянутых руках клянчила монетки. Все они в одинаковых казенных ватных куртках.

– Ты говоришь, что у тебя по географии трояк, а мне на это просто наплевать! Ты говоришь, из-за тебя там кто-то получил синяк, многозначительно молчу, и дальше мы идем гулять. М-м-м-м-м, восьмикласница-а-а…

– Здравствуйте! – закричала Настя.

Песня оборвалась, артисты испугались, только тетя Муза обрадовалась.

– Настя! Витя, Боря, Миша, смотрите, кто пришел!

– Эта девочка приносит несчастья.

– Да. Нас опять побьют и изнасилуют.

– Господа, помилуйте.

Какие прекрасные люди, подумала Настя: тетя Муза, похожая на тающего снеговика, мрачный Виктор с гитарой, старичок Борюсик и высокий, горбатый и мужчина с кривой длинной шеей. Двухголовый человек! Горб зашевелился, мужчина посмотрел на Настю – ну, давай, спроси чего-нибудь.

– А если бы…

– Что если бы?

Значит, нельзя или не хотят. Не хотят, чтобы шапочка тети Музы за несколько минут была бы полной денег. Жалко. Она бы с ними постояла часок-другой, все равно делать нефиг. Струны заныли, Цой крутил колки на грифе, гитара капризничала на морозе, постоянно расстраивалась.

– Гуляешь? Почему грустная? Она сейчас заплачет!

Настя прислонилась к гранитной стене, приступ быстро прошел, но пара слезинок успели выскочить и замерзнуть на щеках.

– Вообще-то у меня все прекрасно…

– Не заметно. Боря!

– Что?

– Надо отдать.

– А "черный день"?

– Черный день у нас уже был. Отдай.

И тетя Муза передала Насте ее сумочку с книжкой и телефоном.

– Ой…

– Нашли у меня под кроватью, возвращаем.

– Большое спасибо!

Настя повертела в руках телефон, какое все ненужное – имена, фото, музыка.

– Знаете что, оставьте себе, у меня новый. А этот можно продать за несколько тысяч.

Артисты оживились, стали собираться.

– Да, пожалуй. Надоело. И гитара замерзла.

Муза ссыпала мелочь в карман, напялила шапочку на голову.

– Пойдемте, друзья!

Поднялись по ступенькам на свет божий, Настя попрощалась с компанией, те ушли к остановке автобуса.

Настя села за столик в пустой закусочной, купила стакан водки и горячий бутерброд. Раскрыла книгу, на первой странице, цифры через тире словно бусы на нитке, имя Антон. Она выпила еще, закусила булкой с растаявшим в микроволновке сыром, набрала номер…

Никто не хотел отвечать, потом все-таки щелк! Ответила женщина. Даже не Насте, а кому-то рядом.

– Чей это телефон? Больной, это ваш тут пищит-надрывается? Алло, вам кого?

– Мне… Антона.

– Больные, кто Антон?

Какое-то мычание, голоса с эхом, будто тетка в бассейне.

– Перезвоните.

– Я извиняюсь, а что это? Куда я звоню?

– Вы не знаете где ваш друг?

– Нет…

– Мариинская больница, вторая терапия.

Гудки.

О кей, гугл, Мариинская больница…

Нужную дверь она нашла, когда на улице начинало темнеть, присела на лавочку, можно никуда не спешить. Огляделась, бывший чей-то дворец, запах лекарств, мочи, хлорки. Народ туда – сюда, очередь в гардероб, сквозняк гоняет по мраморному полу голубые пакетики, которые надевают поверх ботинок…

Второй раз звонить не пришлось, он сам спускался вниз по широкой дворцовой лестнице в рубашке, джинсах и домашних тапочках. Сразу узнала его, разглядела, что он старше ее лет на двадцать. Но это не обескуражило, ей самой, вдруг, стало стыдно за свой плащ из прошлого века и ботинки как у Гермионы. И воняет от нее как от пивной канистры…

Навстречу Антону вскочил со скамейки тот лохматый, он вытряхнул из пакетов одежду. Антон напялил охламонскую куртку, сапоги, шапку. Смеясь и что-то громко вспоминая, эта пара вышла на улицу. Все это произошло напротив в пяти шагах, не заметили, прошли мимо…

Неделю он здесь, сначала привезли в наркологическое отделение и выгнали бы из больницы на следующий день, если б не высокая температура. Простудился, думали, двухсторонняя пневмония, но обошлось. Теперь он будет следить за своим здоровьем, не дай Бог попасть сюда еще раз. В палате двадцать кроватей, все заняты, лежат и в коридорах, ночью не заснуть – храп и задушевный треп до самого утра. Жидкая плоть старух в очереди в столовой, он в футболке, бабушки в халатах с короткими рукавами. Жарища, больницу хорошо отапливают. Хлеб и кисель, больше ничего в рот взять невозможно – еда помои, бомжары, счастливые, хавают с удовольствием.

Сегодня приснилась Настя, будто она стоит на улице под окнами, пишет ему записки, комкает и кидает, пытается попасть в форточку. А он лежит, ничего не замечает, и наконец, комок бумаги залетает в палату, катится по полу к его кровати…

Выписали. Дали зеленую бумажку – больничный лист.

– Алло, Фил, ну ты где? Меня уже выгоняют.

– Здесь, я сейчас.

Олег принес пакет с одеждой. Вышли на улицу, первый литр свежего воздуха, голова кружится. Телефон звонит, опять этот неизвестный номер, только бы не с работы.

– Але. Настя?..

Настя идет по Невскому проспекту, толпа хватает ее за плечи, крутит на перекрестках. Она счастлива, первый раз в жизни. Счастье – горемычное слово затоптанное, нивелированное до нуля гавностатусами в социальных сетях. Но она именно счастлива, звенит в груди колокольчик, улыбка сковала лицо, ей не разогнуть этот смайл, выглядит, как дура.

Видит, как эти двое пропали под вывеской "Бигмак", вот их головы за столиком у самого окна. Антон смотрит на ноги прохожих – окна здесь низкие, очкарик ушел покупать еду. Антон ждет ее, полчаса назад они договорились встретиться. Здесь. Настя спряталась за рекламный щит, толпа теперь не мешает, шелестит мимо, не задевая ее своими конечностями. Телефон шевелится в кармане, десять миллионов не принятых звонков. Мама и Денис. Да хоть десять миллиардов, она сегодня не вернется, может, и завтра и послезавтра. Она здесь больше не живет…

Пишет маме СМС, с трудом находит нужные слова, отправляет. Можно идти. Но что он там делает? Настя видит, как Антон пишет, пишет, пишет в том самом блокноте, будто растягивает на бумаге невидимую пружину, как стержень авторучки догоняет ускользающую нить вдохновения. И Настя понимает, что ему сейчас не до нее, что происходит что-то важное и лучше не мешать, не отвлекать. Пришел его друг с подносом, и ей тоже холодно и голодно, хочется пива и сочный пирог с мясом. Она вошла в закусочную, присела за первый пустой столик.

– Что ж, посидим немного.

И раскрыла книжку, стала читать:

– Моя мать всю жизнь метала икру,

а отец ходил дрочить в реку.

А если б он в курятник ходил,

я бы сейчас кукарекал.

Так говорил Ихтиандр.

Отцовская страсть к алкоголю во мне,

умножилась неоднократно-

позавчера я плавал в вине,

бухал туда и обратно.

Мне тяжело говорить с людьми,

звуки выходят утробно,

жабрами можно и пить и курить,

а говорить неудобно.

Так говорил Ихтиандр…"

НАД ТРОИЦКИМ НЕБОМ ОРАНЖЕВОЕ НЕБО

– От таракам – муравьям, высокоэффективное, универсальное средство. От таракам – муравьям…

– Обувь мужской – жэнский, все модэл…

– Куртки осень – зима, с лазерным напылением.

– А чье производство?

– Москва – Италия.

– Москва – Кассиопея!

– Девушка, это чей кожа?

– Скидочку, девушка.

– Хозяйка…

Суббота. Толпа фигачит сплошным потоком, семьями, парами, мужики в костюмах, будто на свадьбу. Наташа молотит, как у станка, вся в липких ценниках, оранжевые пятнышки даже на спине, ботинки сыпятся в соседнюю палатку.

– Девушка есть хорошие кроссовки?

– Есть модель «спреньди», она хорошая сама по себе…

– Что это за цена? Хоть полтинник, девушка!

Я грузчик, скоро мне бежать на склад еще за товаром, а пока принес коробочку с пловом и стаканчик с чаем.

– Наташа, я тебе обед взял.

– Спасибо, я чуть кони не кинула, торгуй давай.

– Молодой человек, какой размер?

– Мерить надо.

– От таракам – муравьям…

– Что спустишь на эти кроссовки?

– Я не хозяин, Наташа…

– Ой бля, ждите оргазма.

– Хохлухи совсем оборзели.

Мужики поддатые, смеются, толпа понесла их дальше, к павильонам.

– Надоели, что скинешь, что сбросишь, спустишь…

Напротив нас палатка «Американские колготки», там всегда завал, в любой день, Гришку даже не видно, только колготки фонтаном.

– Сынок…

– Не надо пихаться, дама! Мальчик, мне поэластичней чего-нибудь. Что вы на него орете?

– Я не ору, я спокойно…

– Он тут за сто рублей стоит, думаете большая радость торговать. Конечно. Спасибо молодой человек.

– Если б вы, дама, узнали, сколько мальчик зарабатывает только за субботу, повесились бы на этих эластичных колготках.

– Ай, не стыдно вам…

– Пожалуйста, куртки Москва – Италия.

– А чье производство?

– Материал харьковский, пошив московский.

– Да, ну – блестящие…

– Лазерное напыление.

Толпа редеет, мы выползаем из палаток, закуриваем наш сосед справа, азербайджанец по имени Алмас, предлагает всем «Мальборо». Каждое утро он меня спрашивает – как ты думаешь, сегодня торговля будет? Сегодня торговля была, и Алмас поет свою любимую песню:

– Куплю букет и подарю цветов, той девушке, которую люблю…

И смотрит на Наташу, Наташа считает выручку, Наде завидно.

– Сколько сделала?

– Чирик есть, наверное.

– Хуя се! У меня, как будто и не суббота.

– Надь, ты разденься.

Алмас ее передразнивает:

– Материал харьковский, пошив московский, продавец – хахол!

– Ой, балбес черножопый, молчал бы.

– Да, ладно, ладно…

Народ марширует в обратном направлении, на выход, за воротами кто-то плачет.

– Не надо мне ничего! Все, отстань, я сказала!

– В трусах будешь ходить!

– Я, между прочим, тоже работаю…

Смех, рев, трещит скотч. Забегали грузчики со своими телегами, я помогаю Наташе собирать товар в баулы.

Стемнело. Вспыхнули гирлянды ламп на копьях забора, охрана закрывает первые ворота. Наша компания ужинает в кафе на рынке, ждут меня, я задерживаюсь, как обычно. У нас склад далеко, во дворе на Измайловском проспекте, в каком-то гараже.

– Дима, наливай себе, – приказывает Алмас. Мой стульчик единственный свободный, больше мест нет. Cтол заставлен пластиковыми стаканчиками, водка, коробки с соком, пепельницы, Наташа смотрит на меня, в ее глазах ярко отражается люстра…

Алмас завтра едет в Москву за товаром.

– Наташа, что тебе привезти?

– Привези мне аленький цветочек.

– А, что это за модель?

Все хохочут, Алмас обнимает Наталью.

– Поехали с нами.

– Что мне за это будет?

Алмас вскидывает руки и орет в потолок:

– Все сокровища Троицкого рынка брошу к твоим ногам!

– Мне нужно только одно сокровище.

Снова бенгальские огни в глазах…

– Три года я его охмуряю, охмуряется почему-то дядя Алмаз.

– Прекрати.

– Вот так всегда.

Кафе закрывается, непривычно вымерший рынок притих до утра, ветер гоняет по асфальту пустые коробки, мелкий мусор, хлопает козырьками опустевших палаток, и небо оранжевое – оранжевое с ярким осколком октябрьского солнца над гостиницей «Советская», дворники набивают мусором мешки, шуршат метлами. Сторожа запирают за нами ворота, Алмас с земляками идут к стоянке такси, прощаемся с ними до завтра, идем к метро.

Закат субботы, людской круговорот у «Техноложки», Надя пропала не попрощавшись, я беру Наташу за руку, мы продираемся к ларькам.

У нее строгая хозяйка, у которой она снимает комнату, даже вроде, как дальняя родственница. Но сегодня ее нет, уехала на Украину. И мы с Наташей договорились, в первый раз за эти годы о чем-то договорились.

Я хочу взять пива, Наташа мотает головой.

– Поехали, там все купим.

Она живет у Московского вокзала, две остановки на метро, всегда покупает жетоны, я ей как-то говорю:

– Купи карточку, ты же экономная.

– Та не, а вдруг кассирша паспорт попросит, а у меня регистрации нет, милиции вокруг…

Старая квартира, центр, я редко бывал в гостях в центре, сам всю жизнь прожил в Купчино. Потрясающий вид, крыши железные, ржавые зеленые, красные, мансарды, чужие окна так близко. Заросли антенн, купола соборов Казанского, Исакия, и далеко синий, это наш Троицкий.

Я нашел стаканы, убрал со стола в сервант книги, калькулятор, накладные, уселся у окна. Наташа гремела посудой на кухне, крикнула:

– Борщ будешь?!

– Спрашиваешь…

– …Сергей, как нажрется, давай все в окно выкидывать, центр музыкальный, посуду, телевизор, потом ходит все собирает. Мы тогда в поселке жили, в отдельной квартире, хорошо не высоко, второй этаж. Музыкальный центр жалко, кто-то подобрать успел, красивый такой был, летал хорошо. О, Боже, а как куканил! Я там медсестрой в поликлинике работала, прихожу один раз со смены, а муж мой на полу валяется, вся майка разодрана, а из груди нож кровавый торчит. Я как заору на весь дом! А он встает, отряхивается – тише дура, я пошутил. Сам майку порвал, красной краской испачкался, нож сломал и к груди, вот сюда прилепил. О, дурак. А я ору, не могу успокоиться.

– Сумасшедший.

– Это был его последний кукан, собрала вечером свои вещи и уехала к родителям. Сейчас на шахту опять устроился, сестра его звонила.

– Ты тоже, помню, такая дура была. Кричит на весь рынок, носится туда-сюда, коса до жопы.

– А сейчас?

– Сейчас ничего.

Пиво закончилось, на часах половина двенадцатого, небо черное, без созвездий, свет горит во всех окнах, куда ни глянь, шевелятся тени, весь мир спрятался за занавески, огромный город не спит в субботу.

Наташа выключила телевизор, сняла рубашку и джинсы.

– Дим…

– Ты же знаешь, нам некуда идти.

– Мы в первый раз здесь, одни, у тебя нет других слов?

– Не буду больше, только про нас не говори никому, пожалуйста.

– Дима, ты ей больше не нужен…

Тихо в воскресение утром, ни машин, ни людей. У первых ворот рынка грузчики чихают от раннего, яркого солнца, пердят с похмелья.

– Бля, нажрался вчера.

– Зачем на ночь-то?

– Адчжхы-ы-ы!!!

Маленький Вовочка жахнул, как из гаубицы, Алмас выронил тряпки, матюгнулся в свою палатку, повернулся к грузчикам, закивал башкой, мол, будь здоров, дорогой.

– Что б ты сдох!

– Спасибо, друзья!

– О Димон идет.

– Димон, дуй за пивом.

– Скидываемся…

Гришка "американские колготки" уже торгует, у него оптовичка тетя Лампа, с ней вечно возня. Лампа не доверяет калькуляторам, любые суммы считает в уме. Алмас выглянул из палатки:

– Ты как думаешь, сегодня торговля будет?

– Будет, конечно будет.

– Не вижу, пока одни старухи ходят мозги ебут.

В туалете радиоприемник пропиликал семь утра, Гришка зовет меня перекурить это дело.

– О, бля, китайцы идут. Здравствуйте товарищи гуманоиды, нихау.

Китайцы радостно кивают в ответ.

– Нихау, нихау, мянь – минь.

– Торговал в прошлый понедельник на дальней точке, как американский солдат во вьетнамском плену, весь день – хуянь-мянь.

В туалете радио включили, доносится мелодия Нино Рота тема к кинофильму «Крестный отец».

– Слышь, Алмаз, откуда музыка, знаешь?

– Из сортира.

Мы ржем, Алмас раздвигает свои тряпки.

– Опять смеетесь, – тут он сам запел, – куплю букет и подарю цветов, той девушке, которую люблю…

Это Наташа пришла, поздоровалась со всеми.

Все, народ попер. С пивом, джин-тониками, лица деформированные от сна, мужики нарядные, в галстуках, ну как обычно.

– Новое, универсальное средство от таракам – муравьям…

– Обув мужской – женский, все-е-е модэл…

– Это невозможно, сударыня, та сумма, которую вы можете предложить, для меня унизительна…

– От таракам – муравьям…

Алмас от кого-то услышал пословицу, даже петь перестал, все шептал:

– Я не настолько богат, что бы покупать дешевые вещи…

Эти несколько слов пленили своим противоречием.

– Дима?

– Ну?

– Зачем так? Я не настолько богат, что бы покупать дешевые вещи.

– Потом, Алмаз, ладно?

– Хорошо, хорошо…

Вдруг рев Боцмана.

– Женщина!!!

– Вы же администратор!

– Жен-щи-нА! Повторяю, нижнее белье обмену и возврату не подлежит!

Бабка семенит за Боцманом.

– Она продаст, они же новые, вчера брала.

– А вдруг вы больны, не положено, санитарные нормы…

– Да не носила я их, понюхайте!

Бабка сует трусы Боцману в харю.

– У, ебт, охрана!

Смех, свист, бабку уводят.

– Алмаз, давай по пиву.

– Не, спасибо. Тридцать восьмой, как раз на девушку, берите. Я уже в кафе водки выпил.

Скоро надо будет Наташе еще товара, через полчаса съезжу на склад, Надька молодец сегодня, уже какое пальто втюхивает с лазерным напылением. Семья окружила ее палатку, мамаша меряет блестящий лепень на коровьем меху, муж ждет, девочка держит мамино пиво.

– Отлично, отлично, – Надежда с зеркалом бегает вокруг тетки, – вам очень хорошо, здесь немного подошьете, это отрежете…

– Ладно, берем. А у вас дешевле, чем на Просвещения, я сама там стою на посуде, сегодня у меня день выходного, вот решили съездить, посмотреть. Плати, родной.

Надя упаковывает куртку в мешок, мужик сует деньги, уходит к палатке Алмаса.

– Носите на здоровье, потом еще придете, спасибо скажите.

– И вы ко мне за посудой, я вам по закупке…

– Ой, это когда домой поеду.

– Удачной торговли.

– И вам также. Ой, а сдачу вы взяли? Посмотрите, ах, да, по-моему, взяли.

Тетка выворачивает драные лузы карманов, трясет спрессованным носовым платком, роняет ключи.

– Нету, двести рублей сдача.

– А сколько у вас денех было? У меня все четко, смотрите, я записываю…

– Хули мне твои записи! Денех. Давай, гони двести рублей.

У Надежды зрачки скатываются к переносице.

– Шо ты тут из себя пальцы гнешь, сука! Ищи лучше, вечно в трусы запрячете, потом…

Ты-дынц! Звонкий шлепок, и не менее звонкий, словно трель арбитра на стадионе, вопль. Бабы сцепились и рухнули в палатку.

– Охрана!!!

Воскресение, народ приезжает с области целыми автобусами – Сертолово, Токсово, Кронштадт. Набежали мужики усатые, полупьяные, такие тихие обычно на рынках. Молодые крепыши в «вареных» куртках, крашеными чубчиками и пудовыми кулаками. Драка! Как обычно по воскресениям, понеслось! Налетела черная сотня, но не дрогнули чубчики, земляки Алмаса отскакивали, словно кегли в боулинге, улетали на асфальт, вой, крик, аноаназыс-с-ским ебиомат. Дрались все – бабы, дети, старухи, китайцы, охрана. Перевернули палатку, модные свитера, шарфики, шапочки размазались каблуками по лужам. Наташу вытащили за волосы, ее голова замелькала в орбите побоища, я бросился к ней и тут же получил локтем в переносицу, будто кирпичом. Чудь не подавился кровью, хлынула на грудь, теплая на пальцах. Закрякала милицейская машина: «планета Шелезяка, жизни нет…»

И тут, сквозь весь этот хаос, вопли, перезвон, я услышал, как он меня зовет, мой старый телефон, огромный, как рация, допотопная «Нокиа 250». Звони, звони, не умирай, я сейчас! Отпустите! Кто-то сзади мертвой хваткой держал меня за шею. Пусти же, сволочь! Так, ну все.

Стоооооооооооооооой!!!

И Некто на небесах нажал на «паузу», замерли все и вся, в нелепых позах застыли чертовы куклы, ослабли вражеские объятия, я влетел в палатку, дрожащими руками расстегнул молнию на сумке. Звони, я уже здесь, какую кнопку, совсем забыл, вот…

И в разразившейся вселенской, космической тишине, я услышал ее голос:

– Алё…

Мы с тобой обязательно поженимся. И обвенчаемся в маленькой церкви, что посреди кладбища. Будет конец августа, что бы получить двойное удовольствие, ведь загибается ненавистное мне лето. С кладбища пойдем по тропинке через поле, наши пьяные друзья будут петь – «ничего на свете лучше не-е-ету, чем бродить друзьям по белу све-е-ету…»

Я закрываю глаза и вижу – оранжевые облака, такие же, как над Троицким собором, тихо плывут над макушками сытых тополей и шиферными крышами дачных домиков. Возле моего дома располагаемся пить и есть, прямо на берегу ручья. Дети на мосту показывают на тебя пальцем:

– Невеста, смотрите невеста!

Вечером на такси поедем в аэропорт, все уже готово: паспорта, визы. В самолете, черный овал иллюминатора напугал тебя, но ты быстро уснешь после пары шкаликов бесплатной водки.

В отеле проспим до вечера, потом вылезем на воздух. Огромный мегаполис на севере Европы, узкая, готическая улица выводит на залитый неоновым светом проспект, мы идем гулять, что бы заблудиться. Магазин, магазин, кафе, магазин, ресторан, большой огнедышащий магазин, большой в два этажа ресторан, и не будет этому конца, проспект сливается в танцующую огнями вертикаль. Все блестит, автомобили, лужи под ногами, глаза людей в толпе навстречу.

Я немного говорю по-английски, заказываю в ярком, словно новогоднем баре закуску и выпивку. Джаст и мэррид, – говорю бармену, он одобрительно хохочет и дарит нам еще по порции виски в низких, граненых стаканах.

Уходим опять в переулки, темный, сказочный город спит. Каналов здесь больше, наверное, чем улиц, набережные без намека хоть на какие-нибудь перила или бортики. Сколько интересно народу по-пьяни плюхнулось вечерней порой в эти блестящие воды со слабым течением. Катера и яхты, маленькие и посолидней, квадратики окон, желтые, голубые, розовые, слышны смех и музыка.

Заблудились. Вижу, что ты устала, останавливаю такси, показываю адрес отеля, записанный у меня на руке.

Завтра мы полетим дальше, через океан, туда, где уже много лет живут мои друзья, на солнечный берег о котором ты мечтала.

Спишь? Спи. Я сделаю все, как ты захочешь, будет всегда только по-твоему…

…Где-то в старом блокноте с записями о выручках, есть дата – 14 февраля, полтора года назад, миллион раз обчирикана авторучкой, нелепый узор в уголке. Истрепанный листочек, волнистая, соленая на вкус бумага, консервированные слезы. Забытые суммы выручек, вычетов на обед и кофе, зарплата за день, четырнадцатое число, февраль, меня не было неделю, я болел.

– Димон, бля!

Грузчики на бегу здороваются, не снимая перчаток.

– О, Дима…

– Привет, Алмаз.

– Почему так долго не был? Нельзя нам болеть.

Вижу, кто-то маленький, пушистый роется у него в баулах. Грузчики матерятся, телеги еле едут по рыхлому снегу. Я присел на телегу, чпок – открыл баночку, первый затяжной глоток.

– Уфф, хорошо.

– Пектусин, против морщин?

Наташа пришла.

– Давай помогай, расселся.

Меня разглядывают сквозь Алмасовские тряпки, делаю умную морду, будто не замечаю.

– Натаха.

– Шо тебе?

– Да не ори. Кто там у Алмаза?

– Продавца взял, два дня уже работает. Дай мне глоток, осталось у тебя?

– Еще банка есть.

– С ума сошел? Больной называется.

– Как ее зовут?

– Вера или Вероника. Что для вас дама, выбирайте, все размеры есть…

Пошел снег, повалил хлопьями, вышли дворники с лопатами. Приехала милиция, сразу доебались до Мамеда "обув мужской – женский".

– Где паспорт?

– На складе забыл, чэсно.

– Ну, иди к нам в машину, погрейся.

– Э-э-э-э-э…

Попугай сбежал из какого-то института на Измайловском проспекте, уже раз в четвертый на моей памяти, опять форточку забыли закрыть. Зеленый, длиннохвостый ара взлетел на ограду, накрепко вцепился лапами в перекладину и заорал:

– М-мудаки! М-мудаки!

В животное полетели снежки, сразу толпа, советы, ржач, мы тоже повылезали из палаток.

– Смотри, как надо.

Вера сняла варежки, быстро слепила из снега комок, прицелилась. Попугай распахнул подбитые кровавым атласом крылья, кивнул башкой:

– М-мудаки!

И тут же получил снежком в клюв. Бум-с. И рухнул на землю.

– Кто это?

– Кто это сделал?

– А, хуй его знает.

– Живой, хватайте!

– Арни!

Женщина в распахнутой шубе растолкала народ, взяла птицу на руки.

– Арни…

Толпа рассеялась, Алмас куда-то свалил, Вера не спешила залезать обратно к себе в палатку.

– Ты и есть тот самый Дима?

– Что?

– Три дня тут работаю, все только и жужжат: Дима, когда же Дима? Я – Вера.

– Очприятно…

Зажгли фонари, пришла машина, я ушел на склад, выгружать товар. Когда вернулся, Наташа уже собралась, ни Алмаса, ни Веры не было, и весь ряд опустел, только дворники скрипят лопатами.

Утром я сразу ее увидел, она стояла у ворот, курила, рукавички болтались на резинках из рукавов.

– Ты такой смешной с этой телегой.

– Привет, кого ждешь?

– Стакана своего, на Апражке еще где-то.

Она называла Алмаса Стаканом, потому, что тоже граненый, как алмаз.

– Э, чай – кофе, сюда!

– Ай, брат, что будешь? Кекс, булочка?

– Налей нам два чая, коньяк есть?

– Дим, купи и мне.

Вера выпила и, почему-то замерзла.

– Давай еще полташку.

– Стакан идет!

Алмас приперся с набитыми сумками, они до вечера сидели у себя в палатке, перебирали и считали новый товар.

– Вот это называется, биля, чо написано, блузон открытый! Пять штук.

– Знаю, мать писала, отец звонил.

– Ты – блатная.

– Блатную жизнь люблю, а воровать боюсь.

Пришел мой начальник, сказал, что Наталья с мужем уехали на Украину, что-то у них там дома случилось.

– Поторгуй недельку, продавцов нет, все болеют.

– Поторгую, хули делать…

У светофора, на перекрестке Вера догнала меня.

– Даже не попрощался.

– Чего прощаться, завтра увидимся.

Первая Красноармейская, широкая, как Невский проспект. До метро далеко, мы спустились в подвальчик «Дагвина». Этой зимой появились – «водка – клубника», «водка – малина», «дыня», «апельсин». Я купил нам по баночке «Клубники», самая приятная смесь. Вера взяла меня под руку.

– Чего молчишь?

– Ты не замужем?

– Была. Дочка с бабушкой живет.

– А чего так?

– Я же работаю, а ее из школы забрать надо, кормить, уроки. Мне не успеть. Эту квартиру мне отец купил, что бы мы под ногами не путались, Ольга как раз родилась…

– Я тоже был женат, сыну шесть лет.

– А сейчас ты с кем живешь?

– Тебе-то что?

– Не хочешь, не говори.

– Один живу, в коммуналке на «Елизаровской», иногда у матери, когда жрать нечего.

– А Наташа? Все кудахтала – Димочка, Димочка, скорей бы Димочка.

– Мы с ней больше года в одной палатке, она замужем.

– Деревня.

– Натаха-то? Сейчас еще ничего, помню как-то тетка ходила по рынку, косметику «Ив Роше» предлагала, ничего такая косметика, говорят, дорогая. И Наташа себе пудру заказала за двести рублей, как сейчас помню. Я ей, Наташ, ты в чем зиму стоять будешь? Она глаза вылупила, а шо тут холодно? Конечно, говорю, минус тридцать бывает. Ой, шо делать? С земляками посоветовалась, взяла себе валенки с калошами. Приходит тетка «Ив Роше», улыбается, коробочки достает вот, девушка, я вам принесла, как просили, выбирайте. Наташа покраснела и говорит – я не буду у вас пудру брать, я себе уже валенки купила.

Вера смеялась, мы прошли мимо входа в метро.

– Ты с ней спал?

– Какое твое дело?

– Ладно, не ори только.

В метро она вошла в вагон, улыбнулась мне и пожала плечами – сесть негде, свободных мест нет. Двери закрылись, я показал ей язык, она мне «фак», и исчезла вместе с электричкой в туннеле, я сплюнул на рельсы и пошагал на свою платформу.

Утром пьяный грузчик чуть не снес нашу палатку, он держался за свою телегу, груженая телега ехала сама.

– Вовочка, ты пять ночевал в «Мани – Хани»?

– Народ подавит…

Через пару часов у меня карман распух от денег, надо будет посчитать, вижу Вера тоже впаривает мужские свитера, джинсы, шарфики. Алмас вышагивает за спинами и хлопает в ладоши:

– И сниться нам не грохот аэродрома…

Но без Наташи не поется, свалил куда-то с земляками. Вера вылезла из палатки, прикурила сигарету, под глазом фингал.

– С братом вчера поговорили, потом милицию вызвала, его забрали.

Она вручила мне бутылку водки.

– Одурела?

– С праздником. Что будешь делать вечером?

– Спасибо. Не знаю пока.

Набежали покупатели. Алмас больше не появлялся, Вера сама собрала товар, грузчики увезли баулы в камеру хранения. Хорошо, что ко мне начальник приехал рано, поздравил с днем защитника отечества, интересно, заметил или нет. Я водку закусывал снегом, пожрать было некогда. К вечеру все были пьяные: покупатели, продавцы, милиционеры.

– Не пей больше.

– Это почему?

– Ладно, если хочешь, поедем ко мне.

– У тебя брат.

– Нет никого, я звонила из кафе, уехал к себе.

Помню кривые шеренги ларьков, розовые баночки с «клубникой» одна за другой, вот Вера с кем-то ругается по телефону у игровых аппаратов. Долго ждали автобус, народу битком, я успел занять одно местечко, она села ко мне на колени.

– У тебя попа острая.

– Я не виновата, терпи.

За промерзшим окном панорама площади Победы, гостиница Пулковская, все обрывается, соскользнули вниз гирлянды виадука и чернота, как в ночном лесу. Пассажиры висели над нами, держась за поручни, кто-то слушал плеер, хлопала едва слышная музыка, автобус мчал без остановок. Куда еду? Зачем?

Я сжал ей кисть, ее ладошка приветливо обнялась с моей. Автобус сбросил скорость, притормозил и распахнул двери, всего лишь на секунду, хлоп – двери закрыты, поехали. Я успел разглядеть заснеженное поле, фиолетовое небо и голубой горизонт – слабое зарево города, далеко-далеко отсюда. Водитель неожиданно объявил остановку.

– Следующая – Пулково.

– Выходим.

С нами вылезло пол автобуса, Вера с кем-то поздоровалась.

– Руку не подать было?

– Извини, забыл.

Народ ручейками растекался по тропинкам к пятиэтажкам, люди гуляли с детьми, собаками, у павильона «24 часа» топтались защитники отечества, передавали стаканы, хохотали. Ее дом крайний, самый последний.

Вера, не раздеваясь, прошла в комнату, включила телевизор, сняла куртку и шапку, я засмеялся.

– Ты чего?

– Я тебя такой еще не видел.

– Красоту ничем не испортишь.

– Программка есть?

– Посмотри под диваном, я пока посуду помою.

Смотреть по ящику нечего, одни концерты по всем каналам, да кино про немцев. Я прогулялся по комнате. Сервант без стекла, в серванте на полочке сервиз, стопка тарелок, рюмки, нелепая фарфоровая супница, пачка квитанций, фотография девочки лет шести в костюме гусара. Книжная полка с учебниками для младших классов, гора Вериного белья в кресле, шкаф, кровать в углу, диван и телевизор.

– Это дочка?!

– Оля! В старшей группе!

– Ну, давай свои макароны, жрать хочу.

– Иди сюда дуршлаг подержишь.

Мы поели, посмотрели фотоальбом, заглохли голоса на улице и лай собак. Потом по очереди помылись, я долго грелся под душем, Вера успела расстелить кровать, переоделась в желтую фланелевую ночнушку, села в кресло с баночкой.

– Ложись, я еще телевизор посмотрю.

Кружилась голова от «клубники», зарылся под одеяло и зажмурился. Огненные круги, будто табачные кольца фокусника, телескопически уменьшаясь, складывались в одно яркое, оранжевое пятно. Не сблевать бы. Так и уснул не опозорившись…

…На следующее утро приехала Наташа, пришла с мужем на рынок, я отпросился домой и два дня отдыхал.

Пришел в понедельник, тихо в этот день на рынке, Гриша пьет чай в своей палатке.

– О, привет.

– Здарова. Как здесь, все живы здоровы?

– Все вроде. Тебе эта подруга ничего не должна?

– Какая подруга?

Я сразу понял о ком речь.

– Алмаза, как ее Вера, кажется.

– Что случилось?

– В субботу не вышла, Алмаз полдня товар считал, пять тысяч минус, звонила ему, плакалась, что у нее квартиру обокрали, то ли отец умер.

– Не, ничего не должна, пойдешь за грузчиками возьми мне чаю.

– Хорошо.

Отбарабанил первыми дождями месяц апрель, мы попрятали до следующей осени валенки и теплые шапки. На рынке нашли бомбу в пакете, милиция выгнала всех за ворота, на Измайловский проспект.

Я звонил Вере несколько раз, там брал трубку какой-то мужик, и говорил, что ее нет.

– А когда будет?

Гудок. Брат, наверное, ну и плевать.

Она позвонила сама.

– Привет, ты рад?

– Достучаться до небес.

– Скучал?

– Что случилось, Вера?

– Потом расскажу, Стакан меня спрашивал?

– Да ну, он уже и забыл, первый раз что ли.

Помолчали.

– Дим?

– Ну, чего?

– Давай встретимся, я буду у метро через полчаса.

– Через час!

– Хорошо, через час.

Утро долго не наступало, выл ветер, жужжали стекла в оконных рамах, Вера спала без подушки, свернувшись в фасолину у меня под мышкой. Я смотрел в черную бездну окна и прикидывал, что мне делать со всем этим счастьем. Вчера я почувствовал себя счастливым, на одно мгновение, на заднем сидении такси, когда машина летела по ночному Московскому проспекту и Вера сидела рядом, держала меня за руку.

С рассветом пришла весна настоящая, грохнуло плюс четырнадцать по Цельсию, ветра как не бывало. Весь последний снег потек ручьями, мы вышли на улицу, искать по магазинам любимый Верин «Напиток Кофейный».

В «Универсаме» в аптечном отделе над полочкой с презервативами табличка – «для души».

– Может по пиву? Для души.

– Для души. Давай.

Пешком дотопали до метро «Пролетарская», обратно поехали на трамвае. Я жарил пельмени, Вера разливала по чашкам напиток «Кофейный». Пришлось мне еще бежать за такой же бутылкой.

– Поел – подобрел?

– Почему?

– Весь день орешь на меня.

– Я любя, пойдем, полежим, чашки возьми.

– Ты следующую неделю работаешь?

– Работаю.

– Не знаю, что буду делать, звони мне каждый вечер.

– Да, ладно, всего неделя.

– Я же умру, умру, умру! Дурак…

– Давай чашку, хорошо, что две бутылки взял.

– Знаешь, что? Надо переезжать ко мне и жить по-человечески.

– А брат твой?

– Если Кузя будет знать, что я с кем-то, он не сунется, ему есть, где жить. Ты, что замолчал, Дим?

– Кузя…

– Фамилия – Кузнецов.

– Давай в следующие мои выходные, я буду у тебя.

– Собирай свои вещи и приезжай, я хоть порядок наведу.

– Сережки снимай. Все лицо мне расцарапала.

– Скажи, что ты меня любишь, нет сначала скажи.

Вера кричала, пустые без мебели стены, звонко резонировали в такт ее оргазмам.

– Ты ори потише.

– Я не виновата!

– Ладошку мне укусила.

– Не фиг мне рот закрывать. Митя, сходи еще за бутылочкой. Для души.

– Пес с тобой. Для души.

…Вера разглядывает фотографии, вот я в шортах, на пляже, вечер, фиолетовое небо, гирляндные треугольники яхт далеко в море. Рядом бар из тростника, блестят бутылки, несколько молодых людей в плетеных креслах смотрят в объектив.

– А ты что там делал?

– Красиво? Это мы в Израиле – Смит, Паша, Турист с женой, девяносто четвертый год. Я потом домой уехал, сбежал в родной сопливый Питер, зачем-то.

– А друзья?

– Друзья в Иерусалиме остались.

– Они евреи?

– Нет, конечно, просто понравилось там. Мы все в Америку собирались, в те годы каждый идиот мечтал об Америке, приглашения продавались по пятьдесят долларов, одно краше другого. Добрались до Израиля, хорошо, красиво, все по-русски пиздят, короче – рай. Постреливают иногда и бомбы летят с арабских территорий, но это все равно лучше, чем в России вонючей.

– Ты же вернулся.

– Иди в жопу. Вот денег накоплю и уеду.

– Возьмешь меня с собой, чучело?

– Что?

– У меня там бабка троюродная и сестры, которых я никогда не видела.

– Жидовка. А за чучело ответишь!

– Отвечают петухи на зоне! Отстань, я обиделась! Дима, вот так больно…

Вера смотрела на меня спящего, я просыпался, мне это не нравилось. Я подозреваю, что во сне я вот так выгляжу – рот открыт, слюна ручьем, храплю.

– Отвернись!

– Скажи, что ты меня любишь, ну скажи, скажи!

Скорей бы, думаю на работу. Когда прощались у колонн на перроне «Техноложки», у нее в глазах снова дрожали слезы.

– Что с тобой?

– Не знаю.

Мне наверх по эскалатору на Троицкий, ей вот в этот поезд до «Московской».

– Ты похожа на мою бабушку, когда меня забирали в армию, она так же смотрела, будто я не вернусь.

– Прощай…

Только через три дня я набрал ее номер, мужской голос сказал, что ее нет.

– Слушай, а ты брат Веры?

– Она, что сказала, что я – брат?

– Да, говорила, брат у меня живет.

– Я муж, мы четыре года вместе. А ты Дима?

– Да…

– Это она к тебе ездила куда-то на «Елизаровскую»?

– Ко мне. Слышь, я не знал.

– Да понятно, сучка не захочет, кобель не вскочит. Вторые сутки дома нет, вчера звонила, сказала, что на работе в каком-то ларьке.

Он замолчал.

– Ладно, до свидания.

– Давай, Дим, удачи.

Верка, Верка. Ты всегда спала без подушки, такая маленькая, что мне приходилось искать тебя под одеялом, я смеялся и называл тебя дохлым попугайкой. Твои слова, которые, если не повезет, можно услышать только раз в жизни. Где вот ты сейчас?

Я вдруг понял, что со мной происходит. И слово-то, какое смешное. Только не это! Нет! Но, поздно.

Любимая, где ты? Я брожу по этим улицам, ступая в след по когда-то оставленным отпечаткам наших ботинок. В сотый раз набираю твой номер в телефонный будке, в ответ бесконечная, тоскливая ля-бемоль. Даже брат куда-то пропал.

Я стал придумывать разные приметы – машина едет, если повернет налево, значит, все будет хорошо, вот если эта девка купит, что-нибудь у Наташи, значит, ты объявишься. Помню лицо того мужика, который чихнул в тот момент, когда я представил, как мы едем с тобой от метро ко мне…

Однажды, случилось чудо, сам был пьян в дрова.

– Зайка…

– Перезвоните, вас не слышно!

Гудки. Через час, после трехсотой попытки.

– Але?

– Верка, – дрожащим голосом проревел я.

Снова гудки.

Везде она. Я ненавидел свое плохое зрение за эти холостые выстрелы надежды. Вот она сидит на скамейке, завязывает шнурки, спина выпрямляется, я отворачиваюсь. Вот стоит у светофора, ждет меня, я подхожу ближе, даже не похожа. Телефон ее умер уже надолго, на все лето.

– Але?

– Вера…

– О, привет!

Голос пьянющий, шумела музыка, ыкали мужские голоса.

– Ты куда пропал, я звонила тебе недавно…

– Чего ты врешь?

– Ой, ладно, не пизди.

– Вер, давай встретимся.

– Сейчас, что ли?

– Да, сейчас.

Она замолчала.

– Приезжай на Московскую, через час, успеешь?

– Успею!

Конечно, она не пришла. Не помню, сколько времени я топтался у «Макдональдса», носился по подземному переходу с одного берега Московского проспекта на другой, вдруг она опять все перепутала. Набираю ее номер в телефонной будке. Как в могилу. Когда совсем стемнело, поехал домой, убежал, мне вдруг стало наплевать на все, и больше всего на себя. Вот собьет сейчас машина, и хрен с ним. Ослеп, не вижу больше ничего вокруг…

Однажды, какой-то мужик, минут пять сосал пиво из бутылки рядом с нашей палаткой. Наташи не было, у нее выходной в понедельник, я торговал сам.

– Что-нибудь интересует?

– Сейчас. Мила! – вдруг, гаркнул он, – иди сюда!

Толстая Мила бросила разглядывать тряпки в ряду напротив, подошла к нам.

– Здрасте, вы Дима?

– Я.

– Вот, Вера передала, только думайте быстро, ее сегодня выписывают.

Она сунула мне в руку клочок бумаги, взяла за руку своего мужика.

– Ну, пойдем, у китайцев возьмем, я больше не буду по рынку бегать. До свидания.

– До свидания.

«Дима, забери меня из больницы сегодня вечером. Мне очень плохо. Пожалуйста. Вера. Литейный проспект, д. 14»

…Она спокойно собирала свои вещи, прощалась с соседями на больничных койках, спрашивала у меня какие-то мелочи, будто мы расстались только вчера. Я стоял в нелепом оцепенении, смотрел на ее лицо, почти не узнаваемое – одна половина синяя, другая бардовая, шрамы на лбу и переносице.

Там же на Литейном зашли в рюмочную, я купил еще ей бутербродов и оливье, больше из еды там ничего не продавали..

– Следователь вчера в больницу приходил, я ему все рассказала. У Кузи день рождения было, дома что творилось, кошмар. Мужики какие-то на полу в коридоре спят, дым коромыслом, бутылки везде со спиртом. Ну, и ты звонишь, Кузнецов давай искрить, все припомнил, руки мне связал, вот так за спиной, говорит, прощайся с жизнью, Милка убежала к соседям в милицию звонить. Вот очнулась в больнице, бинты сегодня утром сняли. В понедельник надо опять в милицию идти, чего-то там подписывать. Как я Оле с такой харей покажусь, мамаша называется.

– Давай поженимся, Вера.

Она встала из-за стола, вышла на проспект, тут же свернула в подворотню, я вслед за ней. Сразу не разглядел ее в темноте, такая маленькая, забилась в угол.

– Не плачь, слышишь? А то и я начну, я тоже умею.

– Знаешь, как мне плохо было.

– Прости.

– Прости? Прости?

И она сорвалась на рыдания, стучала кулаком по моему плечу, мимо шли люди, оборачивались. Вера успокоилась, спрятала лицо у меня на груди.

– Ладно, пойдем обратно, а то нашу водку выпьют.

– Вера.

– Ну, что опять?

– Я люблю тебя, слышишь? Я люблю тебя! Ты со мной, рядом, сейчас, и больше мне ничего не нужно, пропади все пропадом.

В книжном шкафу, у меня дома есть одна книга в синем переплете Ремарк, «Ночь в Лиссабоне». В ней между страницами спрятана фотография. Вера с дочкой в Луна-парке, рядом медвежонок в наморднике. Я украл этот снимок из ее альбома, что бы спрятать и никогда не смотреть.

Еще один «палароид», только в памяти, где она такая, какой я запомнил ее на всю жизнь. Осенние сумерки, в комнате темно, ее профиль на фоне серого неба, словно вырезан из черного картона. Вера стоит у окна, смотрит на улицу, говорит, что завтра надо ехать на рынок, что пора вставить второе стекло на кухне, а то зимой мы замерзнем, что Оле нужны новые кроссовки. Там за окном ровное поле до самого леса. Последний дом на этом отрезке черты города, последний этаж, последняя квартира…

Я тогда не замечал, что счастлив, мы жили у ней в Пулково, я весь октябрь не работал, деньги быстро закончились, доедали Верины запасы круп и макарон. Помогал ее огород, каждое утро ходили, будто на рынок за картошкой и капустой. Еще в этом году было много сливы, я собирал ее ведрами, дома эти ягоды гнили в вазах, мисках, чашках и даже в ванной. Не успевали съесть. Иногда приходили соседи Саша с Милой, приносили спирт, Кузя сидел в «Крестах», и мне казалось, что жизнь устаканилась, все будет хорошо, и даже лучше, вот только надо бросить пить.

Закончился мой отпуск, Вера по утрам готовила мне завтрак, собирала еду в банку, вечером телевизор, пиво и спать. Часто она встречала меня пьяная, в мусорном ведре пустая бутылка из-под водки, в раковине на кухне несколько стопок и грязные тарелки с недоеденными пельменями.

– Ну, и что! Мне можно.

– Кто заходил?

– Мила с Саней, кто еще?

Однажды, Вера открыла мне дверь вся зеленая от страха, Егора Кузнецова выпустили из тюрьмы, он днем звонил, обещал зайти.

– Не бойся.

– Что, не бойся, тебя весь день нет!

– Сиди дома, дверь никому не открывай.

– Ты здесь не командуй!

Телефонный звонок, как ужалил, Вера убежала на кухню, я снял трубку.

– Да…

– Веронику позови.

– Тебе чего надо?

– Слышь, не батуй.

– Иди на хуй.

– Ы?..

Разговора не получилось, я выдернул телефонный шнур из розетки. Вера курила на кухне.

– Ну, чего сказал?

– Да ничего.

– Он тебя не тронет, я за Олю боюсь.

– С ума сошла?

– Ты его не знаешь, он герой с бабами драться, и с тем, кто ростом ниже.

– Я чего-нибудь придумаю.

– Не надо…

Несколько раз я звонил ей из кафе на рынке, потом вечером, после работы, из будки у метро. Она не подходила к телефону, молодец, думаю, мне так даже спокойней. Приехал, где-то около девяти часов, хоп! Дверь с той стороны закрыта на засов, там резко оборвалась музыка, раздался испуганный перезвон бутылок. Я стал бешено колотить в дверь, давить на звонок. Тишина.

– Але?

– Это я. Собери мои вещи и отдай соседям, я вечером приеду, заберу.

– Хорошо.

Противно было возвращаться, страшно и противно. Вера сидела у Саши с Милой, когда я приехал, на столе все та же неиссякаемая прозрачная жидкость в потрепанной бутылочке из-под «Фанты», рюмки. По телевизору хохотал КВН, Саня пододвинул мне стул.

– Садись, я тебе наливаю.

Я обернулся к Вере.

– Где?

– Сейчас пойдем.

– Давай, пошли, мне еще обратно ехать. Всем пока, Мила, до свидания.

– Пока, Дим.

В квартире непривычно чисто, посуды грязной нет, мусорное ведро пустое, мои тряпки так и висят на вешалке, торчат из шкафа.

Потом, когда утомленная истерикой она уснула на диване, я покидал свои вещи в сумку и тихо убежал.

– Але?

– Привет, как дела?..

– Тебе чего?

– Вера, приезжай, я не могу без тебя.

– Я вам не игрушка.

Хлопают петарды, рваные сполохи киноленты моей жизни, опрокинутая бутылка «Бурбона», в космических снах, некто идет со мной под руку.

– Смотрите, даун в ментовской форме!

– Это Сережа…

Даун Сережа по утрам держит стеклянные двери метро, помогая людскому потоку пропихнуться к турникету. Днем он смотрит за тележками с мороженным, если продавцу приспичит отойти. В общем, дел много.

Серега достал пачку сигарет, зубами вскрыл ее и ткнул в меня фильтрами.

– Ы?

– Давай.

Сам Серега не курил. Потом мы ужинали в затоптанной «Шаурме», он жевал сочный чебурек, нижняя губа при этом хлестала по носу, жир тек по подбородку. Он часто кивал кому-то из очереди, я пил страшную водку, усердно прижимал пальцами трещину на стаканчике, выпить одним махом я не решался.

Серега расспрашивал меня о личной жизни, я что-то врал про жену и сына, как заебись нам живется, потом про Веру…

…Ночь. Тяжелый телефонный аппарат под мышкой, она согласилась приехать на такси, деньги у нее есть.

– Встречай!

Я сворачиваюсь в узел и кусаю кулаки от счастья. Пустынный, ночной проспект Обуховской обороны, метель, свет фар и желтый огонек на крыше автомобиля – такси.

– Двести рублей за тачку, и на тебе еще сто, купим «Бурбончика», триста рублей всего, слышишь?

– Слышу, отдам.

– Егорка спит, пришел никакой, вся рожа в крови…

Завтра она уедет. Плевать. Главное она здесь, со мной, сейчас, я теперь буду жить одним днем, ждать ее милости и снисхождения. Может, когда-нибудь я перетяну этот канат на себя, победа будет за нами…

Вера не уехала, привезла из дома два пакета: фен, косметика, свитера, блузки.

– Это я Оле покупала, мой размер, правда?

– Пошли гулять, я тебя с Серегой познакомлю, он милиционер, нашел меня в сугробе у автобусной остановки, так бы замерз на фиг.

– Дим, надо телевизор мой сюда привезти и Егорку выгнать, и ключи у него забрать. Ты же с понедельника на работу, я тут с ума сойду.

– Привезем тебе телевизор, машина есть, охранников наших попрошу.

Егор Кузнецов кемарил на диване, когда мы ворвались в квартиру, его увели на кухню, я принялся скручивать провода, не забыть еще кое-что из ванной, Вера просила захватить. Слышу голоса за стенкой.

– Еще раз здесь появишься, задушу на хуй.

– В лес поедем.

– Живьем закопаю урода.

– Кто из вас Дима?

Мне вдруг стало душно и противно, как с похмелья. Что ж надо идти знакомиться, как не хочется. Мои помощники пошли покурить на лестницу, Егор сидел на табуретке, колени дрожали.

– Давай ключи и уходи, она боится за квартиру.

Я разглядел его за одну секунду, сразу отвернулся.

– Дайте хоть червонец на дорогу.

– Хорошо. И еще – Вера, ты, я это наши дела, не приведи Господь, что с Олей случится, тебе не жить. Понял?

– С какой Олей?

– Дочка ее, которая у бабушки живет.

Он засмеялся, вытер сопли.

– Оля умерла два года назад, шесть лет ей было, на Южном кладбище лежит.

Скрипнула табуретка, он встал, вытащил хабарик из пепельницы.

– Вероника же больная на всю голову, ты, что не заметил?

– Пошел вон! Убирайся в жопу!

Он испарился. Милая, несчастная, сумасшедшая Верка, никогда в жизни я не спрошу тебя об этом, потом, когда-нибудь найду этого Егора, куплю литр, мы с ним сядем, и он мне все про тебя расскажет, все, все, все.

Вере было скучно и с телевизором. Утром я оставлял ей денег на «Бурбон» и сигареты, вечером заставал ее спящей в обнимку с телефоном и чудом погасшей сигаретой между пальцев.

– С кем пиздела?

– С Милошей. Егорка там бесится, живет у них, давай выпьем, что ли?

– Сколько можно жрать? Я столько не пью.

– Митя…

– Опять набухаешься, будешь всю ночь кубатурить, ты же выспалась, а мне завтра вставать.

– Может, мне вообще уйти?

– Уебывай.

– Что ты сказал? Повтори, а ну-ка.

– Иди на хуй отсюда! Все, проваливай, достала!

Вера вскочила с кровати, я ударил ее по лицу, она рухнула на пол, стала маленькой, как игрушка.

– Вставай. Собирайся.

– Егор, не бей.

Вскочила, засуетилась, стала смешно выволакивать телевизор из комнаты в коридор, что-то бормоча, побелевшими пальцами толкала его к дверям.

– Вера! Вера…

Я схватил ее, прижал к себе, она смотрела мне в глаза, но ничего не видела, зрачки дрожали от ужаса. Выскользнула, снова упала на пол.

– Вера! Да, что же такое…

Теперь я забегал по комнате, пока не опомнился, перенес ее на кровать, стал щупать пульс, трогать лоб зачем-то…

Она проснулась я смотрел эротику по кабельному, сразу попросила налить и сигарету.

– Жива?

– Жива, а чего было-то?

– Ты меня в гроб загонишь.

– Надо Милоше позвонить.

– С ума сошла?

– Она все равно не спит, дай телефон.

На следующий вечер меня ждала пустая квартира, ни Вероники, ни телевизора, и записка:

«Дима, больше не звони, за мной приезжал отец на машине, буду жить пока у родителей. Прощай»

Все.

Нет, наш джаз-фестиваль не закончился, прервался на антракт, зрители ушли в буфет, участники, зализывая раны, готовились к финалу, большое жюри подсчитывало баллы. Последний акт всегда не интересен, победители все равно уже известны. Но, пора начинать! Вышел конферансье, улыбнулся, поправил «бабочку», и как заорет мне в ухо!

– Проснись, индюк! Пропойца! Очнись, пищит твой дурацкий телефон мобильный, который на улице-то вытащить стыдно! Звонит она, что бы сказать, что хочет встретить с тобой Новый год! Радуйся, твоя очередь!

Опять ее квартира, мы пакуем вещи, я привычными движениями сматываю провода от телевизора, продукты на праздничный стол уже в сумках, осталось купить водки и «Шампанского», ждем такси. Телефонный звонок, Вера сняла трубку, я пошел выносить мусор, вернулся, Вера еще не одета, в тапочках.

– Егор звонил, едет ко мне, подарки везет.

– Ну, а ты чего?

Молчит. Я смотрю в окно на осточертевший пейзаж, ледяной дождь царапает стекло. На кухне вонь неясного происхождения, может крыса сдохла за газовой плитой, пустые бутылки под столом после вчерашней пьянки, забыл выкинуть. Зараза, как тошно все.

– Дима, может не надо ничего, а?

– Как хочешь.

Такси везет меня одного на Елизаровскую.

Вся эта зима пролетела в беготне друг за другом. Метафизические ночи, мегалитры «Бурбона», откуда его столько, ведь денег давно уже нет.

– Дима, ты уходишь? Дима, а как же я?

Двери хлопают так, что звенят стекла в подъезде. Бегу на автобус. Все! Что бы я еще раз, здесь!

– Пошла вон, сучка! Пиздуй, я сказал!

– Дима, я не могу сейчас, ну прости.

Она оседает на пол в обнимку с пакетами, у меня в коридоре, плачет в кулаки, щеки черные от краски для ресниц. Я раздеваю ее, не расстегивая пуговиц, вытираю ладонью лицо, укрываю одеялом.

– Я представил, вот ты сейчас уйдешь, и я один в этой квартире. Нет…

– Я никогда больше не уйду.

Жалкие вещи, которые она забыла у меня – кофта на гигантских пуговицах, нищая косметика, грязные джинсы без «жучка» на молнии, пустой кошелек с календариком и Олиной фотографией. Слезы сами ползут по щекам, стекают под рубашку, мы слишком много плачем в последнее время.

Ночь. Метель. Вера сказала – залезу в квартиру к родителям, ключ есть. Возвращается со ста рублями и черствой буханкой хлеба.

– Предки спят, я на кухне пошуровала маленько. Есть еще кости, поруби, я суп сварю. Подожди, был сыр еще, нету…

– Сыр?

– Да, сыр, грамм двести, ах ты черт!

– Ты могла потерять все что угодно, только не сыр!

Я выталкиваю ее на лестницу, сам одеваюсь. Мы ищем сыр. Наши следы единственные на выпавшем за ночь снегу. Четыре часа утра.

– Хуй с ним, пошли в ларек.

Свет от люстры режет глаза, я валяюсь на диване в куртке и ботинках, Вера на полу.

– Дима, плохо мне, мама…

– Я лиру посвятил народу своему, быть может, я умру неведомый ему? Но я ему служил, и сердцем я спокоен, пускай наносит вред врагу не каждый воин ик, ой бля.

– Я умираю, мама…

– Но каждый в бой иди, а бой решит судьба! Я видел красный день, в России нет раба, и слезы сладкие я пролил в умилении.

– У меня кровь везде, кровь, Дима!

– Довольно ликовать в наивном удивлении, пора идти вперед, народ освобожден ик… хоспади, но счастлив ли народ! Вер?

Тишина. Ну и хрен с тобой.

Разбудили голоса, дверь мы тоже забыли закрыть, Мила кричала:

– Она же не ест ничего! Только винище это херачит! Саша, аккуратней.

Когда все стихло, я бросаю квартиру открытой, шатаясь и падая, иду на автобус, еще темно, утро. Где-то в окнах прячется от меня Егор.

– Скажи, я тебя люблю. Ну, говори! Не отворачивай свою харю медвежью.

– Вот сволочь.

– Говори. Я. Тебя. Люблю. Ну?

– Сказал уже, отвали.

– Еще раз, я плохо слышала.

– Я тебя люблю. Все! Ай, больно же!

– Налей мне, пожалуйста, оп, спасибочки. У тебя фотографии с собой?

– Нет.

– Димка, я хочу туда, слышишь? Давай уедем, только я самолетов боюсь.

– Ты лучше квартиру обменяй, здесь тебе жизни не будет. Господи, сколько можно было уже всего сделать – ремонт, мебель всю эту бомжовскую выкинуть, новую купить. Что мы за люди?

– Нет, лучше уехать отсюда на веки вечные…

– Уедем, я заработаю за лето, и уедем, только сначала поженимся.

– За что ты меня любишь?

Казалось, весна опять была нашей, я каждый вечер покупал куриный окорок и килограмм апельсин, откармливал Веру по рецепту Милы. Еще Вера пила французские таблетки от алкоголизма, и устроилась на работу в ларек у станции метро «Московская»…

Первого мая забухал на рынке с нашими охранниками, приехал поздно. Вошел в квартиру, дверь была не заперта, на кровати спала Вера, одетая, рядом храпел Егор, на кухне, на полу валялся еще один «брат». Я налил «Бурбона» в последнюю в этом доме чайную кружку, сделал два глотка, и хлопнул в дребезги несчастную кружку об стену. Егор захрапел еще громче, Вера застонала, но так и не проснулась. Прощай. Прощайте все, спасибо за внимание.

Снова июль и бессмысленная тягучесть летних дней, почему мне всегда так плохо летом? Иду с работы по Первой Красноармейской улице, где углы домов сточены нашими тенями, мир плавится в слезах моих о тебе, даже время не лечит. Боль не ушла, лишь отступила за горизонт подсознания, стоит уколоться хоть о слабое воспоминание, и все, плотина прорвана. Почему ничего нельзя сделать? Я так устал.

Старая «nokia» молчит неделями, подзаряжаю батарею, таскаю его всегда с собой, я давно купил себе новую трубку «3310», последняя модель, и жизнь продолжается и пусть старый телефон спит пока, я верю в чудо…

Итак, Некто на небесах нажал на кнопку «пауза», в одно мгновение застыл круговорот побоища, замерли чертовы куклы, будто манекены. И в разразившейся вселенской, космической тишине, я услышал ее голос:

– Але?

– Привет…

– Как ты?

– Нормально.

Она замолчала, я нарисовал ее перед собой, она сидит в углу на диване, смотрит в окно, обязательно с сигаретой, перекладывает трубку из одной ладошки в другую, поправляет волосы.

– Какое-то эхо, как с того света.

– Не знаю, связь такая.

– Ты работаешь? Я завтра приду на рынок, дело есть.

– Какое еще дело?

– Все завтра, не будем тратить драгоценные минуты, а то опять будешь орать, что все деньги на телефоне на меня потратил.

– Вера…

– Завтра. Все, жди.

Некто на небесах отпустил кнопку «пауза» и отмотал Время назад, люди с недоумением отряхивались, подымаясь с асфальта, собирая раскиданные кепки, кошельки. Наташа громко икала, Алмас утирал разбитый нос белоснежной блузкой из последней коллекции, смотрел на небо, пробежали куда-то охранники. Любовь и мир снова на всей планете…

Серые облака проплыли над рынком, разродились коротким дождем, солнце выглянуло и спряталось за купола Троицкого собора. Проявилась радуга жирная, многоцветная. Бабки вышли из церкви, громко треплются у ворот, махают палками, целятся в меня резиновыми набалдашниками.

– Где вот они работают? Сидят, торгуют!

– Расплодили черножопиков!

Понедельник, в палатке "американские колготки" Марина кабардинка, со своими «тренировочными» шароварами и колючими рубашками. Все сегодня выходные Алмас, Наталья, Надя, Таракам – Муравьям.

Вера ворвалась на рынок, бросила мне на колени кожаную, дамскую сумку, и плюхнулась на баулы, я встал.

– Ну?

– Опять, ну. Не запряг пока.

– Вера, ты, что замуж вышла?

Я с нахлынувшей вдруг тоской разглядывал ее – дорогая, лайковая куртка, джинсы, явно не с рынка, замшевые ботинки, эта сумка, все чистое и новое.

– Я квартиру продала.

– Что?

– И больше не пью. Сядь. Стоишь, как негр с подарками.

Я сел рядом. Мы молча смотрели, как женщина у Марины одевала своего мужика во все кабардинское. Мужчина, кряхтя и сверкая семейниками, напялил синие, блестящие шаровары «reebok», застегнул все пуговицы на узкой в плечах клетчатой рубашке, чуть не разбил зеркало.

– И что дальше, Вер?

– А дальше, мы едем к твоим друзьям.

– Надо выпить, пойду в ларек, возьму чего-нибудь.

– Давай быстрее.

Я обошел наполовину пустой рынок, выпил маленькую кружку пива в трактире, украдкой перекрестился на синие купола церкви, спасибо Тебе, туфта все это, но все равно – спасибо. Надежда, хоть и на час, это маленькая жизнь.

Вера успела продать кроссовки, мужик их даже, наверное, не мерил, они оба смеялись.

– Ну, удачной торговли.

– Спасибо, и вам тоже…

– Сейчас-то где живешь?

– Нигде. Утром отдала ключи, и вот к тебе. Смотри сюда.

Взвизгнула застежка-молния, Вера вытащила пачку долларов, кинула мне на колени, сумка была набита деньгами.

– Дура, да не свети ты так. Убери.

– Нам хватит?

– Ты больная, я всегда это говорил, и не только я. Надо дать тебе по башке и в люк какой-нибудь выкинуть…

– Дима, поцелуй меня.

Я не успел ответить, кабардинка, вдруг стала резво паковать свой трикотаж, мелькнули за забором милицейские туловища, вой сирен. Боцман выбежал из павильона.

– Так, домой! Сейчас бомбу будут искать!

– Опять…

– Шевелитесь! Не то все бросаем, и на Измайловский, ждать. Я ворота закрываю!

– Верка, помогай!

– Яволь!

Мы быстренько покидали все в баулы, я погрузил товар на телегу, и покатил за ворота. Милиционеры проверили документы и поводили металлоискателем над моими сумками. Быстро отпустили.

– Где твой склад?

– В следующем дворе, ты же была, вроде.

– Ты меня с кем-то путаешь, с Наташей, наверное.

– Приехали.

Я еще по привычке не верил в реальность происходящего, не верил ей, этим деньгам, слишком все стремительно, и хорошо…

Да, едем. Здесь меня ничего не держит, матери похуй, куда я и с кем, далеко ли. Жене, скорее всего тоже, все равно алименты плачу кое-как. Позвонил Наташе, что бы пришла за ключами от склада и сегодняшней выручкой. Сказал, что завтра не приду, и послезавтра, и больше никогда не приду. Наташа ничего не поняла.

– Жди, я через полчаса буду.

– Давай.

Еще надо обязательно дозвониться до мужика, у которого я снимаю квартиру на Елизаровской, он живет где-то в области. Скажу, что ключи оставлю соседям, ему я ничего не должен. Оставаться в этой квартире не хотелось, слишком много слез там было пролито, снимем жилье где-нибудь в Озерках, сегодня же, денег навалом. Будем оформлять бумаги на выезд, понятие не имею, как сейчас это делается, ладно, поглядим – увидим. Сумку с деньгами я повесил через плечо, прижал к животу. Мы сидели на стульчиках в зале «Почта – телеграф».

– …Подала документы еще в апреле, все готово, надо только подумать, как тебя взять с собой, не передумал еще на мне жениться? Митя?

Вера обняла мою руку, качала ногой, блин, я и забыл, что она еврейка.

– Давай, молча посидим.

– Прикинь, по еврейским законам, меня сразу заберут в армию, я буду ходить в каске и бить арабов дубинкой. Не, буду на танке…

Мне было не по себе, волшебное и в то же время тревожное ощущение какой-то потусторонности. Кто-то клетчатую сумку оставил у дверей, эти две бабы нерусские только что нарисовались, мужик в костюме бланк заполняет.

– Тосно, вторая кабина!

– Иди.

Сквозь стеклянную дверь будки, я видел, как зашли Алмас, его земляки. Веру они не узнали, та сразу наклонила голову, уставилась на свои коленки. Я поговорил с мужиком, сообщил, у кого оставлю ключ от квартиры.

– Дима!

– О, привет, Алмаз. Ну что нашли бомбу?

– Какая бомба ебиомат, опять кто-то пошутил.

– Завтра работаете?

– Конэшно!

Алмас купил конверты, махнул рукой на прощание. Подождали пока они уйдут, Вера облегченно вздохнула, я протянул ей руку.

– Ну, что пойдем и мы, Наташа, наверное, уже где-то рядом.

– Какое счастье, мы едем в Холмогоры…

Я посмотрел на электронные часы под потолком – 11: 59…

Тадаааххх!!!

Земля подпрыгнула, треснула пополам! Огненная пружина, лишая слуха, выкинула нас на трамвайную остановку. Легкая Вера улетела метров на пять дальше, пионерские галстуки пламени рванули вверх из всех четырех окон телеграфа, перевернутый на спину чей-то автомобиль в ужасе крутил колесами, сыпался на землю мелкий мусор. Вера вскочила и побежала в сторону Фонтанки, я ковыляя рванул за ней. Догнал во дворах, где наши склады, мы в обнимку полетели в заросли лопухов и черной сирени.

– Тихо, тихо, Вера, все хорошо, родная моя.

Она уставилась на меня, словно видела впервые, я сам не слышал своих слов, в голове сломанное радио.

– Ой…

– Тихо, тихо, все в порядке, мы живы.

Я крепко прижал ее к себе, поднял на ноги, вышли на набережную…

Водитель разбудил нас у моего дома на Елизаровской.

Ночь, мне не уснуть, зато вернулся слух, заткнулось радио в голове, ночные новости по телевизору, в сотый раз передают сегодняшнее происшествие на Измайловском проспекте.

– Ты меня слышишь?

– Да, и мне страшно.

– Семь человек…

– Кошмар.

– Ты деньги не потерял?

– Нет, на месте, только телефон из кармана вылетел, а ты свои бумаги драгоценные?

– Чудак, документы евреи носят на груди, в потайном кармане, это генетическая особенность нации. Хорошо, что деньги тебе отдала. Дим?

– Ну, чего?

– Знаешь, что произошло? Ты для всех теперь умер, погиб!

– Вот радость-то…

– Теперь не надо прощальных речей, все объяснять. Это мои думают, что я уже на том берегу, мне легче, меня давно уже нет.

– Да, слиняла ты резво, думал, не догоню.

По телевизору пожарники запихивали носилки с трупами в машины «скорой помощи», в толпе мелькнули знакомые лица с рынка, я даже улыбнулся.

– Не по себе, как-то я все-таки потом позвоню матери.

– С того света? Все, Димка, они найдут твой телефон, многие видели, что ты был на этом телеграфе. Ты умер, слава Богу!

– А уезжать как?

– Не знаю.

– Ладно, надо все хорошенько обдумать.

– Думай, а я посплю пока.

…И снится мне, как проснулись мы и сразу стали собираться, как будто нас где-то ждали. Вышли из подъезда на Измайловском проспекте. Ни одной живой души вокруг, все разбежались, попрятались куда-то. У «Телеграфа» нас ждал высокий человек в странной белой одежде, он держал за руку ребенка. Я без очков ни хрена не вижу, Вероника тоже сощурилась, как от солнца.

– Бомж какой-то…

И, вдруг, она побежала вперед.

– Оля!

Чуть не сбила девочку с ног, схватила ее в охапку, заныла. Апостол подошел ко мне, спросил что-то, я не слушал, смотрел во все глаза на ее дочку.

– Мама, пойдем, я покажу дорогу.

– Ступайте, мне надо ждать остальных.

И уже сверху вижу фрагментами, разбегающимся пунктиром, стали появляться предметы и люди. Тележка с мороженым, пирожками, охранник у ворот, что-то говорит в рацию, милиция, цыганки, медленно ползут трамваи…

Хлопок. Залпом четыре вспышки из окон «Телеграфа», подпрыгнула, перевернулась машина, и наши с Верой туловища на рельсах, нелепые и некрасивые, Наташа и Алмас бегут к нам во все лопатки.

– Светлая память тем кто остался, – подумал я, – всем кто уходит доброй дороги.

МАЛЕНЬКИЙ ШОКОЛАДНЫЙ МОТОЦИКЛ

Последнее, что я услышал в том менее реальном мире – перезвон хрустальных рюмок, множество голосов, чав-чав, и как папа сказал:

– Когда я вырасту, соберу десять тысяч вот таких бутылок, построю плот и уплыву на нем…

А мама перебила:

– Король уродов, мне плохо.

Скрип отодвигаемых стульев, кто-то заорал:

– Скорую!

– Начинается…

Так я появился на свет. Это был очень жаркий май. Родители долго спорили, выбирая имя, мама решительно – Валентин, папа Бендером в честь одного счастливого робота.

А когда я орал, и мать, зажимая уши, убегала из комнаты, отец брал меня на руки и спрашивал:

– Кто мой сын? Ты мой сын?

И подносил к окну. Я мгновенно захлебывался своим криком – планета с высоты седьмого этажа казалась такой игрушечной и волшебной…

Однажды пришла женщина в белом халате, стала задавать вопросы.

– Следит за игрушкой?

Мама кивала головой.

– Да, да.

– Гулит?

– Немножко гулит.

– А должен певуче гулеть, вот так.

Женщина вылупила глаза и загулила:

– Угль-гль-гль, угль-гль-гль!

Брови ее прыгали на затылок, губы изображали клюв. Я «врубил сирену», а тетка крикнула на прощание:

– С завтрашнего дня начинайте прикорм!

Больше она не появлялась.

С яслями не сложилось, директриса попросила за место тридцать тысяч и посудомоечную машину в группу.

Бабушка пожала плечами:

– Зачем платить такие деньги, ведь есть я.

На следующий год, бабушка сказала:

– Надоело. Я еще молодая, пойду работать.

Как раз подошла очередь в детский садик. Здесь, девушка директор прошептала, глядя куда-то в угол стола:

– Ну, двадцать…

Дело быстро обтяпали, так я в свои неполные четыре года начал жизнь в коллективе в самом обычном детсаду, затерянном в трущобах у метро «Елизаровская», в одной группе с будущими легендарными бандитами Сережей Моториным и Сашей Васильевым.

На шестой день рождения взрослые нажрались, стали драться, маме разбили нос. Половина гостей ушла. Остальные успокоились и долго еще танцевали под «Депеш мод». С теми гостями, что ушли, пропал и отец. Исчез, как будто его и не было. Вернулся вечером, тридцать первого августа, когда я собирал портфель в школу, в первый класс. Мама сказала:

– Проходи.

А я спросил:

– Ты что так долго?

Таким я его и запомнил на всю жизнь – нелепым, в желтых штанах, черном свитере и черных ботинках. С вечной бутылкой пива в руках, и пальцы воняли сигаретами, когда мы, держась за руки, переходили улицу. Это была единственная наша осень, и он все смотрел на меня, смотрел каждую минуту…

…Тихо в комнате, мы валяемся на моей кровати, смотрим в потолок, бабушка на кухне готовит ужин, слышно, как трещат котлеты на сковородке. Мама еще не пришла.

– Давай в «съедобное – несъедобное»

– Давай, я первый.

Папа стучит мячиком об пол, придумывая загадку.

– Э, «Сникерс»!

Я ловлю подачу, один – ноль.

– Э, очень вкусный… бабушкин халат!

Я смеюсь и снова ловлю мяч, один – один.

– Э, маленький, шоколадный… мотоцикл!

– Так нечестно.

– Почему? Бывают шоколадные мотоциклы и Деды Морозы.

Мячик катится под кровать.

– Надоело…

– Расскажи про Осла овальную рожу, ты же обещал.

– Сейчас. В общем, шел осел Овальная Рожа по проспекту Энергетиков. Шел, шел, а навстречу ему гопники из «Компьютерного клуба»… Нет, не так. Подходит осел Овальная Рожа к пятьдесят восьмому отделению милиции, а там на ступеньках толстый милиционер курит. Осел говорит ему: вы последний оплот мирового зла, через час от вас мокрого места здесь не останется, потом я пойду дальше, на Москву, можете сейчас же передать мои требования правительству: «ТНТ» запретить, у старух мобильники отобрать, узбеков на пароход. Пока все. Милиционер сигаретой подавился, а осел Овальная Рожа достает гранату и фить ее в окно! Ба-бах! А тут Валька из-за угла с автоматом тр-р-ры! На помощь Овальной Роже. И я на танке. Милиционеры кричат сдаемся-я-я! Но им на помощь прибежал генерал Жопин со своим войском. Та-та-тах!

Ба-бах. Дверь хлопнула – мама пришла с родительского собрания. И сразу на кухню, жаловаться бабушке.

– Как ты думаешь, что изображено на этом рисунке?

Слышу, как шуршат мои листочки, измазанные акварелью. Пауза, вероятно бабушка надевает очки, разглядывает. Трещат котлеты.

– Возможно, это какой-то негр с гитарой. У метро…

– Нет! Картина называется – «Папа пьет петровское»!

Мама, гневно топая по коридору, удаляется в большую комнату, скрипнул шкаф, мама переодевается. Папа пошел к ней, мне стыдно, я остался сидеть на кровати.

– Ты нашел работу?

Тяжелый вздох, шелест программки.

– На Ладожской песни поют, здесь вообще кашалоты свою кашу варят.

Я немедленно представляю – папан идет по коридору, стучит в дверь, заходит, а там все уже ждут его, сидят на стульчиках в ряд и хором запевают любимую папину песню:

– Пустынной улице вдвоем с тобой куда-то мы идем, я курю, а ты конфетки ешь!

Отец в следующий кабинет – кухня, две огромные рыбины смотрят в кастрюлю на плите, пахнет овсянкой и сливочным маслом…

– Моль! Моль!

– Вон она!

– Где?! Лови ее!

Мы с бабушкой наперегонки летим на помощь. Все бегают по комнате и хлопают в ладоши. Наконец, мама тащит мотылька в кулаке на лестницу. Бабушка приказывает идти мыть руки – ужин готов.

Папа режет хлеб, его всегда заставляют резать хлеб…

– Какие планы на завтра?

– Газету надо. Позвонил по объявлению, договорился и порядок, чего зря по городу мотаться, деньги переводить.

– Хорошо, я оставлю тебе на газету, только найди работу, пожалуйста, на собрании сказали, что нужны новые плавки из шкуры дельфина, у ребенка плохие показатели в бассейне.

Мама нахмурилась, пощупала свой лоб ладонью:

– Я устала, идите по своим комнатам, я буду «Дом-2» смотреть.

На следующий день они меня встретили со школы – папа и его приятель дядя Жорж. У дяди выпуклый со всех сторон пакет, у отца под мышкой толстая газета.

– Купишь чего-нибудь?

Я поглядываю на ларек напротив школы. Отец кивает, берет меня за руку, мы переходим дорогу. Тетка в павильоне улыбается, увидев нас, приветствует, дядя Жорж называет ее Мариной.

– Ну, так и быть, дайте нам, пожалуйста, – отец шарит по карманам, я вижу, что он пьян, дядя Жорж сует ему сотню, – вонючего спрайту баночку и вонючий сникерс.

– Пожалуйста.

Дома они расположились за круглым столиком в большой комнате. Я рядом на диване, смотрю «Маленькую ведьму». Мама на работе, бабушка уехала за пенсией.

На столе вчерашние котлетки, дольки помидора, сыр, зеленый лук, салфетки, все на блюдечках. Две вилки, столько же рюмок и бутылка. Это выглядело так душевно, наверное, я тоже буду алкоголиком. Папа хлопнул в ладоши:

– Начнем, пожалуй.

…Через пять минут папа пододвинул к себе телефон, развернул газету и упал на пол, дядя Жорж схватил телефонную трубку:

– Алло? Здравствуйте, по объявлению беспокоят, на должность переместителя. Это кто вообще? А, подсобный рабочий! Что ж вы так сразу не сказали (в сторону) узбеки, наверное, кончились. Нет, не хочу, просто тут из-за вас человеку плохо. До свидания.

– Алло, (в сторону) мы ищем таланты, здравствуйте, по объявлению. Я вот захотел стать, как у вас там… загрузчик – выгрузчик! Образование? Зачем? А, большой конкурс. Думаю, мое образование вас не обрадует, что ж пойду в мойщики картофеля в ресторан «На палубе», до свидания.

Папа отдышался, залез обратно в кресло, потом рухнул от смеха дядя Жорж. Так они пили, по очереди падали, ползали с пола на диван, стучали затылками об стену.

– Водитель водолаза…

– Сотрудник ресторана без вредных привычек…

– Продавец – студент…

– Грузчица…

Потом отец успокоился и куда-то позвонил, дядя Жорж разлил по рюмкам остатки водяры и убрал пустую бутылку в пакет. Папа показал почему-то только мне картинку – девушка в короткой юбке у березы, рядом очень мужественный и решительный молодой человек с фонариком и дубинкой, внизу жирные буквы: «требуются охранники».

– Завтра еду туда, меня ждут, и все будет хорошо.

Прошел месяц. Вчера отец пришел с работы радостный. Еще не сняв ботинок, он объявил:

– У меня сегодня первая зарплата, будем кутить.

– Чо? – бабушка прикинулась глухой, приставила к уху ладонь. Папа наклонился и произнес ей прямо в ладошку.

– Мы с Валиком завтра пойдем в американскую столовую!

Сегодня с утра все только и галдят: «Макдональдс», «Макдональдс»…

– Раньше детей водили в цирк и музеи.

– Мы же были в цирке той осенью.

– Были…

Я хорошо помню прошлогодний цирк, мне было наплевать на клоуна и говорящих верблюдов, все два отделения не сводил глаз с негритенка в первом ряду, маленького мальчика в полосатом свитере, он тоже пришел с папой и мамой. Я раньше видел негров только по телевизору, а уж игрушечных…

У отца хорошее настроение.

– Как лифт работает?

– Сейчас объясню. Все очень просто! Там наверху сидит гастарбайтер, я нажимаю кнопку, у него загорается лампочка, он говорит – мененсссеген, и крутит ручку такой большой катушки и кабина опускается.

– А что такое – семемеген?

– Что-то типа – как вы меня все достали, будь проклята эта жизнь.

– Ты шутишь.

В маршрутку с нами села толстая женщина, она сразу же вытащила телефон. Папа негромко произнес:

– Я уже села, скоро буду.

Женщина в трубку:

– Ну, я уже села, скоро буду…

Пассажиры захихикали, толстуха зыркнула на нас, я отвернулся к окну.

Вышли на Сенной площади, толпа сразу закрыла от меня небо. Странные вывески на домах – «ТурДом», «Кожа на Неве», «Бизнес Центр красоты»…

Я дергаю отца за руку.

– Что такое – «Банк ВТБ»?

Он, не задумываясь, палит в ответ:

– О, это такой банк! Всеобщей Телевизионной Бастурмации!

Остановились у витрины мебельного магазина.

– Вот здесь моя работа.

За стеклом стоял диван, роскошный и великолепный, как у королей, рядом торшер и позолоченный журнальный столик. Девушка с короткими белыми волосами и красивыми глазами поправляла ценники, что-то записывая в блокнот. Она очень смотрелась рядом с этим гарнитуром, можно было подумать, что она хозяйка этого маленького дворца. Люди шли мимо, не обращая внимания, девушка увидела нас, папа ей поклонился, она покраснела очень сильно, как будто арбуз раскололся.

В «Макдональдсе» заняли столик у окна. Мне взяли «вонючий» детский набор, «вонючей» картошки, большую «Колу». Папа ничего не ел. Та девушка с белыми волосами постучала монеткой в стекло витрины. Отец вскочил:

– Жди меня здесь, я сейчас приду.

И убежал. Они рывком поцеловались и отошли куда-то в сторону. На улице громыхала музыка, у ларька «Аудио – DVD» плясал бомжара, веселый, морда разбита, народ кидал ему в кепку монеты. Бабуля в чрезвычайно засаленном белом переднике торговала пирогами с тележки, иногда украдкой посасывала лекарство из маленького коричневого бутылька, подмигивала прохожим. Отец с блондинкой весело болтали, пока к ним не подошли двое парней. Отец толкнул одного в грудь, тот спиной бухнулся о витрину, но стекло выдержало. Второй ответил папе по лбу, лицо у отца стало незнакомым и некрасивым.

Люди в столовой забубнили:

– О, смотрите, смотрите. Супер…

Я вышел в тамбур, сел на скамейку рядом с полосатым клоуном. И вдруг ощутил себя взрослым, мне стало отчетливо понятно, что это все не правильно и даже не разрешено. Так не хотелось становиться взрослым, что я заплакал. Потом помню себя на улице у облупленной до кирпичей стены дома. Страшные черные люди спали на асфальте, подвальная вонь из подворотен и ржач из распахнутых ворот «Трактира имени комиссара Урицкого»…

Он догнал меня, подхватил, прижал к себе так и шел со мной до метро, все повторял:

– Я тебя больше не брошу, слышишь, никогда, никогда, никогда…

Он попросил никому не рассказывать, за это мы построим ветроход. Сейчас как раз дуют «вихри враждебные». Он называл октябрьские ветры «вихри враждебные», апрельские ветры назывались – «менингитные».

– Я нашел в помойке коляску, спрятал в кустах.

– А парус?

– Из большой картонной коробки. Спи давай.

– Расскажи про осла Овальную Рожу.

– М-м, не придумал еще.

– Когда придумаешь, скажешь?

– Конечно.

Ждем маму и бабушку, уже десятый час, а их все нет. Слышно, как ветер поет в вентиляционных трубах, скрипят занавески на карнизах – окна еще не заклеены. Папа грустный, они с мамой в последнее время часто ругаются, все бубнит про наш ветроход:

– Ну, вот корабли могут ходить под парусом, а почему какая-нибудь тележка не в состоянии? Здесь что-то не так, ну увидим, увидим…

В ту субботу были очень враждебные вихри. Но даже сила такого ветра не смогла тронуть с места коляску с отцом на борту. Он уступил место мне. Парус с буквами «Samsung – лучшие холодильники» выгнулся дугой, и я покатил по асфальту. Отец бежал рядом и орал:

– Этот челн, Джим, я построил сам!!!

Он вдруг споткнулся, чуть не упал. Я увидел маму и помахал ей рукой, мама шла из магазина в руках большой пакет «Лента», глаза круглые от ужаса. Ветер в конце дома шибанул в спину, парус сорвало с мачты, и я благополучно, по инерции выкатился на улицу.

Визг тормозов слева, визг мамы справа. Свадебная машина брякнулась правой фарой в столб. Маленькая невеста вылетела через лобовое стекло на воздух, приземлилась попой на травку и осталась так сидеть. Фату она держала в руках, на лицо со лба полилась кровь. Невеста прошептала:

– Слава Богу…

Топот ног, крики, мгновенно «скорая» откуда-то, носилки…

Отца я потом больше никогда не видел. Он как-то раз приезжал, но я в припадке упрямства не вышел из комнаты. Они с мамой разговаривали в коридоре о деньгах…

На мой одиннадцатый день рождения шел сильный дождь. В большой комнате гремела музыка, я смотрел из темной кухни на улицу, видел черный силуэт в садике у качелей, я был уверен – эта тень смотрит мне в глаза. Вспомнил, как очень давно он привел меня в детский садик и забыл помахать рукой. Ушел. Воспитательница пыталась оторвать меня от подоконника, я орал на весь детский мир. И он все таки прибежал через пять минут, спотыкаясь о сугробы. Увидел меня в окне и тоже заревел, так мы смотрели друг на друга и плакали…

Теперь у меня есть дядя Сережа, он живет с нами. Все нормально. Зимой я ем арбузы и персики, мама счастлива, это даже я вижу.

Но счастлив ли я? Отвечу, когда вырасту.

СОРОК ДНЕЙ

В комнате с занавешенным зеркалом, молодой человек читает стихи. У слушателей потрясенные лица, задумчивые взгляды, девушка на подоконнике плачет.

…Вновь в который раз,

Пара чьих-то глаз,

Смотрят в мои окна,

И не знают, что хотят увидеть в них,

А я им не скажу, что я курю, сижу,

И, что на них я не гляжу!

В темном коридоре Боба Шутов разговаривает по телефону:

– Да, в девять на кладбище, потом банкет…

Тусклый вечер, искусственная тишина, молчат телевизоры и музыкальный центр. Столы на кухне заставлены кастрюлями без крышек, в них еще не перемешанные салаты. Бабушка Настя и соседка тетя Галя смотрят в духовку.

– Работает, а то я уж испугалась.

– Свинину давай в раковину, пусть тает, и водку спрячь, сейчас Герка проснется. Картошку завтра поставь варить часов в десять, пока то, да се, фарш накрутишь сразу с молоком и хлебом, яйцо добавишь, приправу. Майонезу в салат больше клади, за мясом поглядывай, поливай жирком, сочнее будет, духовка мне не нравится…

– Компоту кастрюли хватит?

– До компоту им будет-то.

Дядя Гера спит на детской кроватке, длинные ноги на полу, кисть руки ладонью вверх тоже на полу, рядом, аккуратно друг к дружке, пара кроссовок «HERO WAY». Маленький Андрейка ткнул пальцем в усы спящего:

– Это для детей комната!

Я включил свет. Дышать нечем от перегара и кроссовок «Героический путь»

– Пошли на кухню посидим.

– Там жарко.

Раздался грохот в прихожей, стихи в большой комнате оборвались.

– Столы принесли…

Народ на цыпочках высыпал в коридор. Тихо расставляли тарелки, рюмки, бабушка Настя считала людей, последние помощники ушли далеко за полночь.

Кладбище, поздняя осень, равнодушный водитель автобуса, воронье и жирные кладбищенские коты. Подъехали Шутовы – Боба и Полина, не торопясь вылезли из теплой машины, у Полины сноп гвоздик, шепотом поздоровались, и все колонной двинулись между могил на Южную сторону.

Поп долго переодевался, долго разжигал кадило, долго читал. Катя, вдова, стараясь не шуршать пакетами, разворачивала закуску, достала водку, стопку пластиковых стаканчиков. Запахло свежими огурцами. После «аминь», батюшка скомандовал:

– А теперь помянем усопшего.

Все перекрестились, полезли за сигаретами. Старухи загалдели:

– Гере, Гере…

Дядя Гера дрожащими руками принял полный стакан, залпом выпил.

– Боба, Сережа! Берите, давайте.

Шутов с Катей едва не чокнулись, быстро опомнились. Вдруг завыла мать, ее усадили на скамейку, в руках опытных старух замелькали пузырьки с лекарствами, все снова притихли.

В автобусе Гера подсел к водителю:

– Да я нах, двадцать тонн, бу-бу-бу, бригадир бу-бу-бу двадцать тонн, я говрю, пошел нах…

Во дворе уже стояла машина Шутовых. Последний перекур у подъезда, кто-то спросил:

– В магазин надо?

– Не, все есть.

Соседка Галя на кладбище не ездила, накрывала на стол. Андрейка округлил глаза:

– У кого день рождения?

Хлопнула последний раз дверь в ванную, отскрипели стулья, все уперлись глазами в тарелки, мать почему-то улыбалась. Все поглядывали на Бобу Шутова.

– Друзья. Вот уже сорок дней нет с нами нашего друга и великого поэта…

Полина обняла Катю, я закусил кулак и отвернулся к окну.

Дяде Гере не повезло, он по запарке уселся между бабушкой и соседкой тетей Галей, которой «нельзя».

– Тамара Сергеевна, я предлагаю выпить… спасибо вам за вашего сына!

За Катей ухаживал Боба, братья Высоцкие шипели друг на друга. Замелькали тарелки, вазы с салатами. Полчаса пролетели в неловкой тишине, лишь стук вилок и шепот по углам.

Бабушка Настя поставила еще несколько бутылок.

– Ребята, если курить хотите, на кухне можно.

Народ, покашливая в кулаки, высыпал в коридор. После перекура стол разделился пополам на мужскую и женскую половину. Женщины отвлекали Тамару Сергеевну от воспоминаний, что бы опять не завыла.

– Как Таня?

– Плохо. Вышла замуж за старого, думали богатый, еще и орет по ночам.

– Орет?

– Ну, да. Вот так, спит, спит, а потом как заорет!

– Воевал, наверное…

– Наверное. А, может, идиот. Скоро третьего родят.

– А мне героину!

Сказала бабушка.

– Героину, героину, – поддержали соседки, – и медаль.

– Медаль за четвертого дают.

– У Риты четверо, то же мать героиня. И медаль есть.

– Сумасшедшие.

– Ты мужа видела?

– Толи грузин, толи бандит…

– Лазарем их, – предложила бабушка, – лазарем.

Вижу, как Гера уговаривает тетю Галю ёбнуть, Галина отворачивает измученное лицо к женщинам, но у тех тоже налито, хоть и сухое вино и по рюмкам.

– Ребята, вот оливье еще…

Еда на столе не убывала, баба Настя ловко, как заправский официант, меняла посуду, подкладывала, подливала в графины, подрезала хлеб и булку. Курить ходили уже парами или поодиночке, Андрейка попросил включить телевизор в маленькой комнате, я дал ему пульт.

– Когда папа придет?

– Подожди немного.

Женщины вспоминали усопшего.

– Стихи сочинял, вон Коля все их помнит…

– И мальчишку-то пожалеть некому, родители геологи погибли где-то на Севере. Интернатовский…

А на кухне читали те самые стихи. Коля Высоцкий с пафосом, во всю глотку, махая руками, орал:

Ты! Любишь деньги, шмутки, рестораны!

Ты, любишь все, что нету у меня!

Так лучше уж зависнуть вверх ногами,

Чем любить такую, как тебя!

Аплодисменты. Кто-то даже присвистнул.

– Давай обличительные! Про рэкет!

– Хорошо, давайте.

Выставился с пивом?

Хочешь жить красиво?

Плати!..

Народ косел. Галя все-таки ёбнула, это сразу стало заметно, глаза сплюснулись в злобном прищуре, и повторяла неизвестно кому:

– Все понятно…

Герка, сделав свое подлое дело, рухнул на диван и захрапел. Пришла Софья Прокопьевна, женщина интеллигентная, трезвая, тоже соседка Галины по коммунальной квартире. Женщины загалдели, появилась на столе чистая тарелка, булькнуло вино в рюмку. Галя мгновенно еще больше замкнулась, ей наливали уже на равных с мужиками.

– Как Михаил?

– Я в больницу теперь каждый день, все так дорого…

– Что врач говорит?

– Ой, я теперь каждый день, уколы сама…

Галя запила водяру лимонадом, громко брякнула стаканом о стол:

– Сюзанна гребаная сидит!

Все сделали умные лица, как будто Гальки вообще нет.

– Столько денег сейчас все это. Лекарства, белье, апельсины…

– Сюзанна гребаная сидит.

– А дорога? Маршрутки по сорок рублей, все сама…

Никто не заметил, как исчезли братья Высоцкие, они долго жевали зубы, ерзали задницами на своих стульях, пошли курить и пропали. Из маленькой комнаты раздался визг, грохот, как будто шкаф упал, мат, глухие удары об стенку, опять визг. Никто не обращал внимания, все знали.

– Теперь будут до смерти.

Гера проснулся, вскочил, выдернул из рук Шутова рюмку, налил и выпил. Грохнулся на колени перед бабой Настей.

– Да я за вашего сына! Знаете, какого сына вы воспитали?

– Да иди, балбес, спал нормально.

Гера уронил голову к бабке на колени и завыл.

– Что теперь будет! Я никогда, слышите, не забуду…

Он рухнул на пол, обнял ноги Анастасии Алексеевны, его кое-как поставили на задние копыта и бросили опять на диван. Гера еще долго хныкал, потом притих. Софья Прокопьевна предложила:

– Настя, Тамара, пойдемте ко мне, пусть молодежь без нас.

– О, Сюзанна гребаная.

– Галина прекрати!

– Я дочь кузнеца, и мне все похую!

Женщины ушли все, кроме Кати, Гали и Полины, давно уже чуть слышно играл музыкальный центр, потом чья-то другая рука рубанула на всю катушку.

«Шат ап анд слип виз ми,

Комон, вай донт ю слип виз ми?

Ша тап анд слип виз ми,

Комон, аха, анд слип виз ми»

Дядя Гера вскочил с дивана, как будто не спал! И пустился в пляс – перелом, выкидывая далеко вперед свои нижние конечности.

Танцевали все! Братья Высоцкие с распухшими мордами, брызгая воду с мокрых волос, Галина Ивановна, хлопая ладонями по пяткам, маленький Андрейка на подоконнике.

«Ю а янг, ю фри-и,

Вай, донт ю слип виз ми»

Пришли какие-то люди с водкой.

– О-о-о!!!

Один чел был на костылях. Он танцевал словно игрушечная обезьяна из фильма «Приключения Электроника». Хоп, кувырок назад, между своих костылей, хоп еще! Кто-то крутанул «нижний брейк», зацепил журнальный столик, хлеб рассыпался по полу. Тете Гале разбили голову и уволокли домой. Катя, жена моя, пропала с Шутовым, несчастная Полина вызвала себе такси…

– Люди! Пойдем на Пятак!

– На Пятак, на Пятак! Я шавермы хочу!

– Сейчас ларьки будем переворачивать.

Люди, спотыкаясь и хохоча, вывалили в прихожую, одноногого передавали на руках, через головы летели его костыли, кто-то блевал, дядя Герман одевался, лежа на полу…

Я вышел в коридор, снял телефонную трубку, набрал номер. Теперь не страшно. Теперь можно.

– Алле? Алло-о-о!

– Здравствуй.

– О, господи, ты где? Ты куда пропал?

– Никуда, все в порядке.

– Подожди, я телевизор потише сделаю.

– Ну, рассказывай, где ты был больше месяца? Что там за шум?

– Родственники веселятся, меня никто не жалеет.

– Я теперь каждый день работаю, приходи.

– Мы не увидимся больше.

Пауза. Едва слышны незнакомые голоса сквозь треск эфира.

– Я все поняла…

– Не надо.

– Тебя стало плохо слышно!

– Значит мне пора. Подожди! Я буду любить тебя вечно! Алло?

– Не слышно!

– И ждать…

Гудки.

Я вернулся в комнату, сел за разграбленный стол, моя рюмка стояла на краешке скатерти, рядом блюдце с остекленевшим «оливье» и кусочком подсохшего хлеба. В серванте газета. Статья. «Известный поэт – песенник сбивает на автомобиле мальчика сироту насмерть и сам погибает, врезавшись в тополь!»

Двери в квартиру настежь, вошли два милиционера, они поднимались на лифте и разминулись с толпой. Эхом доносились вопли, ржач. Один милиционер заглянул в комнату.

– Свадьба, наверное.

– Соседи сказали сорок дней.

– Ладно, пошли отсюда.

Потом вошел человек в грязной брезентовой куртке, бородатый. Я его сразу узнал, хоть раньше никогда не видел. Мы поздоровались.

– Я за вами, где Андрей?

– В соседней комнате, телевизор смотрит.

– Ты зачем ей звонил?

Я пожал плечами.

– Вот так и рождаются сказки об измерениях.

Андрейка бросился к отцу на руки, и сразу уснул.

…Она так и стояла у окна с телефонной трубкой в руке, в своем любимом ситцевом халате, когда я, пролетая яркой кометой, взмахнул серебряным шлейфом, прощаясь, навсегда исчез в черном небе.

АРГЕНТИНА

Мы столкнулись с ней лбами в маршрутке на Садовой, я сказал:

– Еб вашу мать.

Она засмеялась.

– Здравствуй.

– А, это ты…

Вышли у Финляндского вокзала, до электрички еще полчаса, я купил банку «Гринолса», она попросила себе такую же. Высосала джин – тоник залпом, как лимонад.

– Что это такое?

– Понравилось? Девять градусов, – говорю, – как в шампанском.

– С ума сошел, я сейчас упаду.

– Тогда еще куплю…

Едва не опоздали на поезд, сели друг напротив друга, вагон почти пустой. Электричка набирала скорость, мчалась по насыпи, внизу под ногами проплывали улицы с трамваями, перекрестки, заводы, через забор видно, как у столовой сидят рабочие на скамеечке и курят. Детская площадка, мячик на крыше сарая, мамаши с колясками, снова заводы из красного кирпича, трубы дымят. Через распахнутые форточки сквозняк, запах надвигающейся осени.

На Пискаревке ворвалась толпа, стало шумно и тесно, заиграла гармошка…

– Бернгардовка, следующая – Всеволожская.

От станции пошли пешком. Она была сегодня в гостях у лучшей подруги, подруга не пригласила на свадьбу, сказала, приходи на второй день, у нас стульев мало.

– А недавно, нашла котенка пьяного, под машиной, от него так водкой разило, напоил кто-то, бывают же негодяи. Котенок протрезвел и стал гавкать громко так, тяв – тяв. Бабушка его соседям отдала.

Она все говорила и говорила, а мне нравилось слушать. Сегодня мы уже не расстанемся. Я потерял счет баночкам, уже давно стемнело, мы ушли на самый дальний берег города, на мою любимую скамейку. Она еще, что-то вспомнила, я перебил:

– Пошли ко мне.

– Да, нет…

– Тогда к тебе.

…Мы быстро уснули, я особо и не старался, какие-то слабые трепыхания ранним утром. Лишь потом, когда ничего не оставалось, как только бежать, я проклинал себя за упущенные секунды и за то, что мои руки совсем не помнят ее тела.

Разбудил детский мат и крики учителей у нее за окном школа со стадионом. Хотелось в туалет, голова трещала от вчерашнего джина, я сел на кровати. Она не спала, еле слышно бубнил телевизор.

– Гоу, энд донт эфрайд ноубади.

– Чо?

– Иди, и никого не бойся.

– Понял. Я подумал…

– Иди. Бабушка ушла на работу, а я пока оденусь.

Она свободно болтала на английском, изучала немецкий, я видел стопку учебников и пособий рядом с компьютером. И еще на полу кучу журналов с нашей родной типографии…

Я нашел ее под сосной в парке. Было воскресение, середина августа, утро. Накануне Всеволожск праздновал свой юбилей, гремел салют, грандиозный концерт на стадионе – пели Мадона, Бритни Шпирс, «Любе» и Таня Родимова. Были горки с батутами, карусели, шведский стол за деньги, и украинское пиво название не помню.

Утром мертвая тишина. Старухи шарили по кустам, шмонали тела уставших за ночь, я нашел около ста рублей бумажных денег и беспонтовый телефон, вдруг слышу, кто-то плачет.

Она сидела спиной к дереву, лбом в коленки, я встряхнул ее на ноги.

– Эй, ты чего?

Молчит. Улыбнулась, перестала хныкать, лицо круглое, глаза огромные, как у девочек в японских комиксах. И она поплелась следом, я поднял пустую банку, бросил в нее.

– Кыш! Давай домой, мне на работу.

Не хочет. Дошли до типографии, я постучался в будку охранника на дальних воротах.

– О, привет.

– Привет. Вот пусть у тебя посидит, я скоро освобожусь.

– Трезвая?

– Не знаю.

– Как раз чай собирался пить.

Он махнул ей рукой.

– Заходи, Пуговица.

Я обошел владения, заглянул в прессовую, пыхтят мои узбеки, все нормально, пьяных нет. Печатники позвали в раздевалку, там праздновали чей-то день рождения. Я едва успел сделать свои дела, распечатать документы на завтра для водителей, заказать солярку, посчитать полеты. В полдень я уже был у грузовых ворот. Охранник сидел на травке читал свежую «Панорамку», она спала в будке на стульчиках в ворохе газет, на лбу отпечатались строчки.

Когда вышли на улицу, впервые услышал ее голос, она попросила подождать и скрылась в зарослях лопухов и барбариса. Я, ни секунды не раздумывая, нырнул в переулок на Бернгардовку, спустился к ручью и по тропинке пошагал в сторону станции.

Во вторник увидел ее в нашей столовой, чуть не охуел. Сначала даже не узнал, в белой рубашке, синей юбке, стоит в очереди, улыбается, уже пиздит с кем-то. Мне сказали, что да, она теперь работает у нас, в отделе маркетинга. А где их кабинеты, хрен его знает. Мне было все равно.

…Куда бы я ни оглянулся, куда бы ни посмотрел, везде была она. В курилке, столовой, на перекрестках наших коридоров. Часто видел ее с моей подружкой Лерой, оказывается, они знакомы, и даже учились в одной школе.

И вот середина сентября, мы в маршрутке и в электричке с Финляндского вокзала, и эта единственная ночь все, что у нас есть. И не надо ничего больше. Я еще сопротивлялся, но это не подвластно воле и разуму. Я знал, чувствовал еще несколько телодвижений, фраз, открывающих все ее тайны, и теплая, маленькая ладошка заберет мое сердце. Я же просил Тебя, умолял больше не влюблять меня вот в таких. Было уже несколько лет назад, хватит. Второго раза не будет.

Исчезнуть. Не смотреть в ее сторону, бежать от ее голоса, бежать со скоростью взгляда…

Она позвонила, был вечер, пятница.

– Привет. Чего делаешь? Сижу на нашей скамейке, вот баночку пью, мне понравилось…

– Слышь, Серега, давай попозже, я не один.

Тишина, как после выстрела. Гудки.

Два дня ее не было на работе, появилась в среду, в джинсах и футболке, поздоровалась, как обычно. В тот же день я написал заявление.

Я давно собирался уйти, копил деньги, готовился, и эта Пуговица совсем здесь не причем. Дело в том, что у меня есть сумка, не большая и не маленькая, средних размеров, спортивная.

Лохматые записные книжки, куча записок, услышанных где-то смешных оборотов, строчки умных мыслей, накарябанные на справках, каких-то непонятных накладных, обрывках газет. Целый завал исписанных тетрадей, великие начинания, брошенные первые главы. Вот, что было в этой сумке. Много лет я собираюсь собрать этот мегапазл в одну рукопись, роман о наших похождениях в сумасшедших девяностых. Даже название придумал – «Не звоните гангстеру после полуночи». Ахуеть. Надо только время, много свободного времени.

Еще год назад я решил уволиться, свалить на свою малую родину, на другой полюс Ленинградской области, в ветхую квартиру, что осталась от прабабки. Целый год коплю деньги, откладываю, сколько удается, всем сказал, что скоро уеду. Вероятно в Аргентину…

Прошлой осенью я поехал в Саблино, в первый раз за много лет. Наша квартира на втором этаже двухэтажного особняка, шестьдесят пятого года. Дом рассыпался по кирпичам, сарай съезжал к речке, огороды заросли крапивой и лопухами величиной с письменный стол. В почтовом ящике жирная пачка квитанций из ЖЭУ. Мать приезжала сюда пару лет назад, покрасила дверь на кухню, хотела продать наше бунгало, но потом передумала.

Дверь нехотя отворилась, я вошел. Законсервированная тишина, запах давно прошедших лет, зашумели углы, затрещал удивленный паркет, на всех предметах вязкий слой пыли. Календарь на стене – 1994 год, помеченные авторучкой даты, рисунок авторучкой на обоях и телефон. Старинный аппарат из черной пластмассы, я отклеил трубку, разумеется, гудка не было. Линию нам провели давно, на первом этаже жил шофер из поселковой администрации дядя Вова Линейщиков. Шофер умер еще в прошлом веке, телефон остался.

Несколько дней, в маленькой комнате, когда-то жил мой знакомый по фамилии Яновский. Я догнал его на Владимирском проспекте у Пяти углов в эпицентре декабрьской метели, он перепугался чуть не заорал. Как и я в костюме без куртки и шапки, глаза безумные.

– Опа!

– Ну, чего?

– Пиздец полный.

Побежали вместе в сторону метро. Все ясно, в меня тоже полчаса назад стреляли на канале Грибоедова. Вовремя вылез поссать из машины, спасибо «Херши», на последнем этаже меня ждали. Двор – колодец, темно как у негра в жопе, пару окон горят и тишина. Только расстегнул ширинку, скрипнула дверь парадной, залп и две оранжевые кляксы в кромешной тьме. Брызнуло лобовое стекло, отскочил руль, кожаная обшивка в фарш. Пописал я уже в штаны, летел, погоняемый снежным ветром по набережной канала Грибоедова, подальше от своего покойного «Мерседеса».

Ехали в Саблино на последней электричке.

– …Маугли с Лешей только к нему домой пришли, звонок в дверь. Мать дура открыла, завалили всех, и мать и собаку, на Леше патроны кончились, на лестницу успел убежать, его там ножами затыкали, он еще кричал, спасите помогите! А кто поможет, милицию соседи вызвали, весь первый этаж кровищей залит.

Курили прямо в вагоне, все равно никого нет, хлебали водку из горлышка, я заметил, что у него разные ботинки.

– …Людей Мазая всех в бане на Дыбенко положили, Диаса, Тарзана, Артура Большого. Кто на улицу выскочил, снайпер с крыши успокоил. Пиздец полный, короче.

Он ждал документы, и тридцать первого декабря улетел на солнечную сторону земного шара, в столицу Соединенных Штатов Америки город Вашингтонск. И больше я его никогда не видел. Тогда бежали все. На пороге девяносто третий год, конец «массовкам» – стрелкам по пятьсот человек и «гангстерам», так называли себя беспредельщики, власть в России уплывала в лапы более организованной преступности…

Я открыл форточку. Вижу тропинку от дома на улицу, новый мост через речку, деревья стали большими. Интересно живы еще старухи с первого этажа?

Розетки функционировали, свет был во всех комнатах. Лег на кровать, долго слушал тишину. Зимой вьюга будет скулить в щелях, и сугробы наметет по подоконники.

В прошлое воскресение на такси перевез последнее – телевизор, новый ноутбук, диски, книги и свою драгоценную сумку. Скорей бы.

Начальник на прощание пожал мне руку.

– Дима, приходи, тебя на любую должность.

– Спасибо, до свидания.

– До свидания.

В квартиру не вернулся, еще утром ключи отдал соседям, позвонил хозяйке, она сказала – в добрый путь. Такое ощущение, будто все только и ждали, когда я исчезну.

Посыпал снег, пока я собирал вещи у себя в кабинете, прощался, началась зима. Уже за воротами, набрал номер Леры, потом позвонил товарищу, товарищ был дома, сказал, что встретит меня у магазина. Я его не видел с девятого октября…

Это был прекрасный солнечный осенний день, день моего рождения. Петя Жопин собрал у себя на огороде всех друзей, вынесли стол, мангал, решили свининки пожарить. Петя живет один, в частном доме недалеко от станции, родители где-то в городе. Короче, эти дибилы очень быстро налакались, передрались из-за мяса, истыкали друг друга шампурами. Бутылки кокались об стену, все вокруг в крови, Лерка заплакала, кастрюлю с сырым шашлыком в маринаде, футбольным пинком жахнули в воздух бэм-с! Куски свинины телепались в кустах крыжовника точно спелые ягоды.

С Петькой я познакомился на заводе Форда, наши шкафчики в раздевалке стояли рядом. В первый же день он меня спросил:

– Фокус есть?

– Чо?

– Запчасти нужны какие-нибудь?

– А, не…

Купить с рук на заводе можно было все что пожелаешь, любую шалобушку на «Форд Фокус», от электрики до железа. Купить и преспокойно вынести через проходную. Воровали все. Однажды пропала целая фура с магнитолами, заехала на территорию и исчезла, как будто ее никогда и не было. Не, это все хуйня я заказал американский флаг, грандиозно шлепающий на ветру, переливающийся звездами и полосами над центральной проходной. Петенька сказал, что подумает.

Скоро генерального директора из Канады сменил немец. Нас всех уволили, остались на память голубые футболки с логотипом завода, да гора никому ненужных железяк у Петьки в сарае. Мы с Леркой быстро нашли работу в новой промзоне между Всеволожском и деревней Бернгардовка, «современный европейского уровня типографский комплекс» приглашал к сотрудничеству. Жопин сказал, что подумает, спешить некуда.

…Я купил водки целый пакет, копченую курицу, помидор, запить две коробки. Петя хотел разжечь мангал во дворе, но не получилось, погода разбушевалась, закружила настоящая метель. Прибежал сосед Мишаня, еще знакомые гопники. Пришла Лера, вся в снегу, белая, как полярный медвежонок. Мы уже сожрали курицу ебальники блестели, на бутылках и стаканах смачные дактилоскопические узоры. Лера сама достала чистый бокал из серванта, ей налили, она села на диван, поближе ко мне.

– Уволился?

– Ну, да. И завтра сваливаю.

Петенька нервничал:

– У тебя такая должность, зачем?

– Заебала эта типография, давно пора, что-то менять. Не, уеду.

– Как ты там будешь один?

– Лера, не надо бояться одиночества.

Потом началась драка из-за музыки, и Лерка ушла.

Очнулся на диване, стараясь ни на кого не наступить, добрался до дверей, нашел свою куртку и ботинки, вышел на улицу.

Ярко светило солнце, весело чирикали птицы, вчерашний снег стремительно таял. Октябрьский весенний обман.

До электрички оставалось минут сорок, великолепно опохмелившись в «Кулинарии», я шагал по центральному проспекту в сторону вокзала. Как обычно у церкви пахло гороховым супом, как обычно музыка из рупора под вывеской «Обувь из Англии», как обычно у павильона «Шаверма» пьяные молдаване сидят в пластиковых креслах за круглым столом под красным зонтиком. Сосут оранжевую мочу из пластмассовых кружек и визжат. Молдаване всегда, как нажрутся визжат. На площади весело и, как-то душевно. Шуршит привокзальная фауна: старухи, цыгане, собаки, торговля, таксисты, чурки, урки, бродяги. Прощай маленький, пижонский городишко, заблудившийся в соснах, город водителей автопогрузчиков, добрых наркоманов и красивых сумасшедших. Я прощаюсь с тобой…

– Ты Бимбо?

– Чо?

Серая «Волга» скрипнула тормозами у моих ног, задняя дверь дружелюбно приоткрылась.

– В машину, только без крика.

– Что-то не хочется…

Прежде чем щелкнуть мне по затылку, они представились. Полиция. Местная. Не, я и так все сразу понял, обидно, а я ведь даже не знал, как его зовут…

2

Я даже имени его не знал, как едва знакомые алкаши здороваются на улице.

– О, привет ты куда?

– Да так…

Еще я видел, это он убил тех детей, летом на нашей улице. Пьяные подростки носились на автомобилях наперегонки каждую ночь и было им все похую. Ревели моторы, девочки хлопали в ладошки, лето, жара, окна настежь. Короче – беда.

И вдруг, однажды бабах!!! Крики, топот я не поленился, вскочил с кровати посмотреть. Машина валялась на спине, блестел узор выхлопной трубы, колеса крутились, маленькая детская рука торчит из-под груды железа. Автомобиль, вероятно, на бешеной скорости потерял управление, подскочил на паребрике, сальто и бум-с. Девочки в истерике, довольные морды в окнах, тихо появилась полиция. И он на крыше пятиэтажки, что напротив, танцует какой-то безумный эфиопский рок-н-ролл. Он не прятался, даже показалось, помахал мне рукой.

Утром на улице я нашел несколько «ежиков» смертельные инсталляции из перехваченных холодной сваркой гвоздей. Сколько раз я желал смерти этим детям, и вот свершилось.

…Первый раз он подошел ко мне в «Сиреневом тумане», есть у нас такой сарай без окон, сколоченный из голубой пластмассы. Февраль, на улице вьюга и минус двадцать.

– Извините. Прошу прощения, – он сел напротив, – давайте я вам ебальник разобью.

– Зачем?..

– Ну не знаю, вы так тихо сидите, никого не трогаете.

Неподалеку, облепив столик со всех сторон, пили пиво бабы в шубах и лосинах. Они смотрели на нас. Я удивился – маленький, похожий на умную мышь, вылитый Микки Маус. Стало смешно.

– Эксзимуа, – отвечаю, – боюсь, у вас не получится.

– Да? Тогда будем танцевать!

Из колонок громыхнула заводная мелодия, он вскочил, стал отжигать тот самый африканский рок-н-ролл, призывно тыкая пахом в сторону баб в лосинах. Бабы заржали. Заткнулась музыка, он перевернул им столик, они вынесли его на руках на улицу, помню, как тихо стало в сарае.

Первый раз в жизни пошел в отпуск летом. Обычно я предпочитаю быть на работе в густой тени железобетонных стен, и где функционирует кондиционер.

Яркий, оранжевый, раскаленный пятак на небе сводит с ума. После десяти утра на улице невозможно находиться. Этим летом с «Радио рокс» исчезли все пиздаболы ди-джеи, алкоголь с восьми утра, и на рекламных панелях по всему городу, светилась умилением и приглашала в магазины «Дикси», морда омерзительной старухи. Ну и реклама, о чем только думают?

Он узнал меня возле кас в «Универсаме».

– Я буду звать тебя Бимбо!

Идиот, думаю, если б сейчас была осень или зима, я бы послал его подальше, обычно мне не нужны собутыльники, я прекрасно общаюсь сам с собой, спорю, доказываю, соглашаюсь. Но в июльскую, блядскую погоду, короче и так все плохо, почему бы и нет. Еще подумал, как бы его обозвать.

– Ты куда?

– Да никуда…

У него на футболке лозунг на немецком языке, готической вязью, я спросил, что это значит?

– «Войну мы проиграли, но жизнь удалась»

– Красиво…

На Пятаке у ворот «Универсама» многолюдно – центр деловой активности штата Всеволожск, последние прайсы на героин и пизженые телефоны.

– Куда пойдем? – он открыл свою бутылку.

– Есть одна скамеечка, вон за большими домами из розового кирпича, там тихо и никогда никого нет.

– Не может быть! Обычно только присядешь в парке, обязательно доебется какой-нибудь веселый пьяница.

– Или протопает чурбан на каблуках…

– Предлагаю нажраться.

– Сегодня? Что ж, с превеликим…

Рулон денег в кармане мои отпускные не уменьшался. С самого первого дня отпуска я таскаю все деньги с собой, лень было откладывать, пересчитывать по любому итак все пропью.

Теперь почти каждое утро, где-нибудь у «Пирамиды» или на перекрестке где «Пятерочка», слышу:

– Бимбо!

– О, Крыса…

– Почему Крыса?

– Ну, ладно – Мики.

– Ники?

– Да, не – Мики, как Микки Мауса.

Начинал всегда он, как будто продолжал прерванный вчера разговор. Война, война, все наши разговоры только о войне. Ему почему-то нравилась эта тема.

– И дело не в этих вечных мировых кризисах, и не потому, что мир раскололся на черное и белое, просто народу стало дохуя. Тесно. Посмотри, чего творится…

Он пил, что есть на данный момент, предпочтений не существовало. Пиво, так пиво, есть водка, наливай. Я ни разу не слышал, что бы у него звонил мобильный телефон, кажется, его совсем не было, что не сказать о деньгах, скидывался он, не глядя на купюры. Частенько я опохмелялся за его счет, а что делать, если дает тысячу, и так же не глядя, прячет сдачу в кошелек.

Пару раз в его разговоре промелькнуло словечко – мы и – у нас. Кольнула зависть, с удовольствием бы сейчас ошивался в какой-нибудь команде, или коллективе, или, как там сейчас это называется. Шваркнуть бы «Сбербанк» и, как сказал один великий мошенник – погоня, это прекрасно, во время погони больше ни о чем не думаешь. Особенно, если эта беготня затягивается на годы. Когда я пришел из армии, было много разных «обществ» с ограниченной общественностью. Разумеется, я, как прогрессивный молодой человек был в одном. Недолго. Пришлось бежать за границу на время, пересидеть «ледниковый период и изменение климата».

Сейчас не так, сейчас «все есть», наверняка живут где-нибудь парни, как из кинофильма «На гребне волны». Насрать на машины размером с танк, телефоны в алмазах и крепости на берегу Финского залива.

– Деньги нужны, только для того, что бы никогда ни на кого не работать…

А может здесь политика? Но я пока не замечал ничего революционного. Никаких лозунгов и портретов товарища Че. Только злость. Как у обычного человека.

Я ни о чем не спрашивал, мы вообще никогда ни говорили о личном. Никаких вопросов типа ты женат? Или – на этой улице живешь? Так мы общались с «коллегами» в начале девяностых. Я был уверен, что он прятался, и этот городишко не его масштаба, ему скучно на этих пятиэтажных перекрестках. Вероятно, где-то его, мягко говоря, не ждут.

Я, конечно, ни о чем не спрашивал, но совру, если скажу, что мне было не интересно что-нибудь услышать. Я даже для затравки рассказал, как мы в девяносто втором нахлобучили одну контору, типа «Хопер Инвест». У них филиалов было на каждом углу, принимали у людей деньги в обмен на фантики. Зашли сразу после закрытия, охранник, он же наводчик не сопротивлялся, дал себя связать. Положили кассирш на пол, пересыпали деньги из коробок в мешки, и спокойно удрали. Делили добычу шваброй в комнате в коммунальной квартире на улице Восстания. Гора налички с мой рост, за окном ночь, комната без мебели, лампа на проволоке под потолком, наши гигантские тени мечутся по обоям. На полу бутылка «Портвейна», граненые стаканы и маленькая магнитола. Поет по-французски «Радио Ностальжи» и шуршит швабра. Тебе, тебе, мне. Тебе, тебе, мне… Утром, на улицу выходили по очереди. У меня две спортивных сумки, забитые деньгами, еле «молнию» застегнул, и рюкзак за плечами.

– Молодцы. Я тогда в седьмой класс пошел…

Еще больше я уверился, что он «бегает», когда увидел в его руках пистолет. Был обычный будний день, машины туда – сюда, я только купил пива, выхожу из магазина.

– Привет, пошли на почту, хочу свой ящик проверить, может письма есть.

– Пошли…

Обрадовала надпись на листочке, присабаченом скотчем к дверям – «Почта закрыта. Не работает». Ниже, на другом листочке, жирным буквами: «ИНТЕРНЕТА НЕТ».

– Друг мой, ну скажи, не идиоты ли? Интернета нет!

Он почему-то разозлился, придется шлепать на главпочтамт, это минут двадцать ходьбы. Пешеходный переход на улице Плоткина, мы, не оглядываясь, ступили на «зебру». Визг тормозов и бешеный сигнал справа, вероятно нам. Тут же в машину полетела пивная бутылка, пена на мгновение скрыла изумленные лица. Две бабы, одна впилась в телефон, другая в гневе массирует руль, жует зубы. Они, вероятно, не ожидали такого непонимания от двух алкашей. Сейчас вторая бутылка полетит, бабы из машины не вылезают, народ оборачивается.

– Пойдем, – говорю.

– Я вас всех сожгу. Все ваши машины…

Когда нас уже стало не видно среди сосен городского парка, я спросил:

– А если бы там были мужики.

– По хуй, пристрелил бы.

И он достал из-за пояса пистолет, не большой, но тяжелый иностранного производства, вроде бы «марголин», не помню.

Закончился отпуск, и я больше его не видел. Тем более что в августе нашел Пуговку, почти позабытые, зацементированные глубоко в памяти, эмоции, готовы были снова выпрыгнуть на волю. Еще у меня была Лера это не любовь, конечно, но все-таки, какая-никакая Лера. Она иногда спала со мной назло Петюне, в которого влюбилась еще на заводе Форда, а тот даже не смотрел в ее сторону, он был без ума от «Охоты крепкой», а «Охота крепкая» любила нас всех.

Вечером после работы я теперь частенько заруливал к Петьке. Потому что только осенью, в сумерках, из окошка в сортире у него дома, видна Аргентина. Нет, я хотел сказать вот так – а еще из окна сортира в доме Петра, видна Аргентина. Только осенью.

Конечно, там ничего нет, только дохлая трава на заброшенных грядках, куст черноплодной рябины, забор, да соседская мансарда из кустов над забором. С самого детства я вижу дальние берега, они появляются внезапно, заставляя замереть на месте, и непонятное, не названное еще людьми переживание сводит позвоночник. Сначала это была Америка, я видел ее над фиолетовой полоской леса на горизонте в Саблино, в подворотнях Петроградской стороны, в облетевшем тополе посреди родного двора, в армии за окном ленинской комнаты.

Америка, Америка звезды и полосы, земля, где живут люди, страна, где люди живут. Я знаю ее всю вдоль и поперек по фильмам «Молчание ягнят», «Взвод», «Форест Гамп», по клипаку «Человек на Луне» группы «Рем» и рассказам Довлатова, перекрестки великих городов и бесконечные дороги.

Помню в далекие тихие семидесятые, я еще под стол пешком ходил, к нам пришли гости, все кушали суп, часто наливали водку, я сидел на чьих-то коленях и нюхал рюмки. Было весело, пока мама не спросила:

– А где Боря с Мариной?

– Уехали.

Сразу тишина все заткнулись, папа предложил завести радиолу. И я пиздюк малолетний, как-то сразу все понял. Раньше уезжали навсегда, не оглядываясь, и о них следовало забыть, будто они умерли.

Америка, эти восемь русских букв со мной, как символ беспредельного одиночества, родившегося вместе из одной утробы и всегда рядом, с детской коляски и вот до этого крошечного окна в сортире. Была Америка, теперь я вижу Аргентину, не знаю чьи пальцы отстучали это слово по клавишам моего воображения, есть вещи которые не объяснить.

Я увидел его возле «Пирамиды», он смотрел вдаль Александровской улицы. Я обрадовался, свистнул.

– Бимбо!

– Крыса!

Зашли в «Дикси», он как обычно протянул тысячу. Загорелый в новых шмотках с рюкзаком.

– Был в Греции, много читал.

– Там сейчас опасно.

– Там сейчас не скучно.

Я представил – за окном гостиницы студенты бегают, кидают в полицию бутылки, везде баррикады, дым, война не видно нихуя, и Крыса валяется на диване, книжечку читает.

Допили пиво.

– Ладно, – говорю, – пойду домой, поздно уже.

– Подожди, пойдем, я тебе кое-что покажу.

Он достал баллончик с краской, протянул мне.

– На. Тряси.

Я сначала ни хрена не понял, в темноте блестел зеркально-черный внедорожник, скорее всего «тойота», номер три семерки. Зашипел клапан пулевизатора, Крыса провел рукой, будто писал кистью по полотну, еще раз и еще раз. Очень быстро несчастный автомобиль был исчиркан серебристой краской все элементы – стекла, колеса, двери, оптика, член с яйцами на капоте. Пустой баллон полетел в кусты.

– За что?

– А не хуй…

Так, наверное, в Греции сейчас модно. Меньше минуты и машина покалечена, тихо без крика, счастливый номер не помог. Крыса достал еще баллончик. Я не испугался, даже понравилось, сам исполосовал какую-то иномарку, тишина вокруг, все спят. А эти дурачки в Москве со своими канистрами и бомбами…

Пошли дальше, он струячил параллелепипеды, у меня получались ромашки – чебурашки, один баллон выходил на две машины. Наконец, рюкзак опустел.

– А вот теперь бежим!

– Давай, пока.

И он растворился в чернильном мареве.

Проснулся до будильника и сразу вспомнил, что мы натворили. Вскочил с кровати и к окошку. Все спокойно, машин полицейских не видно дом не оцеплен. После душа и чашки кофе немного успокоился. Все нормально. Он даже имени моего не знает, пошел в жопу, если что. Плевать, найдут пустые баллончики, да еще дождь под утро моросил, вроде как…

Вышел из дома немного раньше, чем обычно потянуло на место преступления, законное желание. То, что я увидел, ошеломило. При дневном освещении серебряная краска резала глаз, я сразу узнал свои художества, и только теперь стало по-настоящему страшно. Года на четыре не меньше, если сразу не убьют…

Несколько мужчин стояли кружком тихо разговаривали, растерянные лица, как будто война началась, молодая женщина плакала. Я ускорил шаги.

На станции многолюдно, как обычно по утрам, электрички отчаливают через каждые десять минут. Сквозь сосны видать корпуса родной типографии. Я вдруг решил, что на работу сегодня не пойду, не смогу, да и похмелиться не мешало бы. Позвоню попозже, чего-нибудь придумаю только надо срочно смыться в переулки, что бы ни нарваться на кого-нибудь из коллег. После первой бутылки немного пришел в себя, вместо страха злость. Так вам и надо гандоны, нехуй ездить, ничего мне не будет. Куплю сейчас диск с фильмами, еды, пива буду спать весь день…

Он опять будто ждал меня, стоит у «Универсама». Двери хлопают, разъезжаются в стороны.

– А, это ты…

Ничего не купив, перешли улицу, заняли столик в «Синем тумане», бабка уборщица налила нам пива.

– Продолжим?

– Чего?

– Краску я купил, только взболтать, по десять баллончиков – пять серебрянки и пять черной, какого цвета машина попадется…

Надо же, так во мне уверен, откуда он знает, что, конечно же, я подпишусь.

– Сегодня атакуем улицу Ленинградскую и двор за универсамом. Работы много, все газоны заставлены.

Ночь была темная, как по заказу, вместо круглой полной луны неоновый серп на небе. Где-то смеются и играет музыка. Опасно. Слышу змеиное шипение его баллончика и хруст веток, мне становится веселее, стреляю в лоб «серебрянкой» беззащитному «мерседесу»…

В понедельник откликнулся даже «Яндекс». Бла-бла-бла, неизвестные вандалы пионерят курортный городишко! страховые компании нервничают! аэрозольная краска идет на смену «коктейлям Молотова»! Фотографии, ссылки. Полицейский автобус весь день дежурил у станции, мои узбеки опоздали на работу.

Вечером в пятницу он догнал меня на Александровской у школы.

– Давай еще, последние теплые дни, потом снегопады начнутся!

– Да не. Не знаю…

Чего-то даже видеть его больше не хотелось полиция, разумеется, нас ищет, мне это не нравится. Он еще собирался идти не куда-нибудь, а на «силиконовую долину», так я называл дома из розового кирпича на самой окраине города. Вот уж где не хотелось пакостить, так это там. Мне симпатичен этот квартал, розовые дома, розовые тротуары, здесь не сдают квартиры, здесь только живут, тут моя любимая скамейка, наконец. И автомобильного беспредела, между прочим нет, машины стоят вдоль подъездов ровненько, как коровы в хлеву.

– Да насрать на этих пижонов! Краску я уже купил…

Я согласился. Обманул. Конечно, я никуда больше с ним не пойду. Так мы и расстались у «пижонского» торгового центра «Пирамида».

Этой же ночью, где-то около двенадцати я еще не спал, услышал пистолетные выстрелы пах, пах, па-пах…

На работе в курилке печатники пацаны с Всеволожска трепались, что трое парней бухали в машине увидали хулигана с краской, решили поймать. Один убит еще один ранен третий жив, но в шоке, на работу несколько дней не выйдет, дадут больничный. Пиздец.

Когда я собирал свои вещи на столе в сумку, в кабинет вошла Пуговка, села в кресло.

– Сказали, ты уезжаешь?

– Да.

– Куда?

– Ой бля, в Аргентину.

– Это далеко…

Голос ее дрожал, мой признаться тоже.

– Ну, пока.

В дверях я оглянулся, она смотрела так, как будто ее закапывают заживо. Через минуту я был на проходной, попрощался с охраной, вышел за ворота и набрал номер Пети Жопина.

3

События стремительно развивались в этот день. От станции на серой «Волге» меня привезли в местное отделение, заточили в самую дальнюю камеру. Примерно через полчаса громыхнул замок, повели на допрос. Сказали, пиши. А чего писать? Помню, был у Пети калейдоскоп бутылочных этикеток, Пете разбили голову за «Рамштайн», Аргентину не видать из-за метели, Лера ушла. Солнечное утро, я в «Кулинарии», два мужика сидят неподалеку, глаз с меня не сводят, один стучит зажигалкой по столу. Двести грамм «Славянской» и салат оливье на блюдце с котлетой, впереди дальняя дорога…

Милиционер прочитал мои каракули, скомкал и выкинул листок в урну.

– Идиот. Какая метель в Аргентине. Ну ладно. Сержант, обратно его, пусть посидит.

Как потом стало известно, тогда ночью на Ленинградской меня узнал один дядька, работал у нас в типографии. Увидел, как я расписываю чужие машины, его «девятка» тоже попала под струю «серебрянки». Целых четыре дня он сомневался и только позавчера приперся с заявлением в полицию.

Весть о том, что поймали «художника» облетела городишко. Примерно около пятнадцати ноль-ноль отделение полиции окружила толпа разгневанных потерпевших. Требовали выдать меня на расправу, гремели об асфальт монтировками, кидались бутылками. Полиция все силы стянула к отделению УВД.

Неожиданно, небольшой отряд (иначе не назовешь) молодых людей в капюшонах, попытался рассеять толпу. Люди не понимали за что им бьют по морде, кинулись в рассыпную после нескольких, уже знакомых мне, пистолетных выстрелов. Так началась смута, октябрьские беспорядки, прославившие это городок на несколько лет.

Первой мишенью стал одинокий ларек на улице Плоткина. Оттуда вынесли все кроме замороженных пельменей и безалкогольных напитков. В центре деловой активности пальба беготня, мобильные кучки бедовых алкашей и наркоманов били витрины, из супер-магазина «Просто» на газон летели телевизоры и пылесосы. Было заметно, что всем этим кардабалетом руководят те же молодые люди в капюшонах, кричат команды и раздают водку. Исчезли чурки и таксисты. Вспыхнул микроавтобус у «Пиццерии», в окно администрации города бросили гранату, пару раз слышали как трещит «калашников». Еще болтали, грузовичок с ОМОНом, спешащий на помощь из Питера, был обстрелян из лесу и кувырнулся в канаву, где-то в Колтушах. Но это только слухи.

Основной удар пришелся по цыганам, задымились героиновые усадьбы в Бернгардовке. Крепость легендарной бабы Софы пала очень быстро. Люди в масках взорвали замки на железных воротах, ворвались во двор. Пристрелили собак и полоумного таджика с обрезом. Цыганские мужчины, как обычно съебали в неизвестном направлении, оставив баб «разбираться». Бабу Софу попросили снять цепочку с шеи, та завизжала что золото фальшивое.

– Если фальшивое – не порвется.

Бабке напялили сзади наручники и повесили за цепочку на гвоздь. Бабуля подергалась немного, но цепь выдержала.

– Следующий!..

Через мгновенье толстожопые Зара и Янэ вынесли на подносе все, что их попросили.

Полиция не могла бросить родной город в беде, несколько машин примчались в центр, именно это от них и требовалось. Начался штурм здания УВД.

А я сидел в своей камере и даже не знал сколько время, ночь сейчас или утро и когда будут, вообще, кормить. Потом забегали по коридору милиционеры, что-то кричали друг другу. Выстрелы уже не пугали, пальба стала чаще и как-то ближе, и вряд ли это обиженные автолюбители, эти не способны на драку. Значит, это он Крыса хочет меня спасти, и все-таки мифическая партия или как их там существует! Ура. Да здравствует товарищ Че. Буду просто лежать на этой шконке, ждать освобождения и будь что будет.

Стало тихо внезапно, в ужасе ожидания я таращился в угол камеры. Что там? Почему меня не освобождают, не идут ко мне? Дождался. Голоса чужие, слышу, как меня ищут, скрипят двери камер. Это не полиция.

– Не, не он…

– Не здесь…

Я вскочил с нар и сделал шаг навстречу. Дверь распахнулась с той стороны, неимоверно сильным ударом то ли ноги то ли прикладом, а может лбом. Огромный пожилой десантник стоял на пороге, он кому-то скомандовал:

– Взять.

И вот это уже точно, полный пиздец…

Меня даже не допрашивали, ночью зачитали приговор. Каким-то высшим трибуналом решено было покончить со мной сегодня и немедленно. Ну и хорошо думаю, скорей бы сдохнуть, что бы начать все сначала. Мне вменялось разжигание конфликтов на межнациональной почве, призывы к насильственному изменению конституционного строя и захват власти. Приговор привести в исполнение публично и до полудня.

Ночевали мы на гауптвахте пожарной части. Разбудили в десять утра, что бы я ни нервничал вкололи транквилизатор, подали на завтрак шашлык и кофе с пирожными. Я отказался, утром не ем.

До станции меня везли в деревянной клетке, взятой напрокат у циркачей. Цыгане кидали в меня яблоки, они больше всего пострадали от вчерашних беспорядков. В толпе я увидал Леру, она была совсем близко.

– Лера, прощай, передай Пуговке привет, скажи, уехал я в Аргентину на веки вечные!

Лерка куда-то убежала. На станции в конце платформы, где автовокзал, меня поставили к кирпичной стене. Солдаты построились в шеренгу. Все ничего, страшно лишь, когда пули будут ломать мои кости, но это же быстро. Только бы все было быстро.

Полковник достал бумагу с приговором откашлялся, стал читать.

– Мамонтенков Дмитрий Анатольевич, тысяча девятьсот семьдесят первого года рождения. Окончил восемь классов в школе номер пятьдесят шесть на Петроградской стороне, служил в погранвойсках Калевальском отряде, на легендарной заставе номер тринадцать, более известной в народе, как «Вмятина». Демобилизовался в звании старшего ефрейтора…

Пауза, толпа сразу зашевелилась, народу становилось все больше.

– С девяносто первого по девяносто второй год был членом преступного сообщества «Красный квадрат». В девяносто четвертом году женился на Хохмачевой Марине, через год развелся, детей нет. Любимый фильм – «Кортик», любимая улица Большой проспект Петроградской стороны. Ненавидит солнце, лето и «дорожное радио», может прийти в необузданную ярость, когда Джулия Робертс говорит – ам. Это чего за хуйня?!

Полковник обернулся к толстому мужчине в штатском, тот нервно замахал руками:

– Начинайте процедуру!

– Отделение, ран-няйсь!

Хором лязгнули затворы автоматов, толпа ахнула и заткнулась, стало тихо.

– Дима!!!

– Пождите, остановитесь. Кто-то кричит.

Пуговка бежала раздетая, лишь в белой рубашке и юбке, босиком, в одних колготках.

– Дима!!!

С разбегу прыгнула на меня, я припечатался спиной к кирпичам.

– О, только не это. Сержант!

Солдаты схватили ее за локти, оторвали от моей шеи, она плюхнулась в лужу.

– Ну что тебе надо, дура? Встань.

– Господин генерал, вы не имеете права, я беру его замуж…

Толпа опять зашевелилась, кто-то крикнул:

– Э, Уленшпигель гребаный, расстреливайся давай! Я чего тут зря два часа жопу морозил!

Полковник зыркнул в толпу, недовольные сразу заткнулись, он протянул ладонь.

– Подойди ко мне, мой ребенок.

Ей передали резиновые сапоги, она их надела, одной рукой держась за мой ремень на штанах, подошла к «генералу». Пуговка была ему по пояс ушастая, взъерошенная, мокрая и такая красивая.

– И ты действительно этого хочешь?

Полковник с сомнением смотрел ей в глаза, они напоминали крокодила Гену и Чебурашку.

– Та…

– Ну а ты, бродяга?

Я посмотрел на небо, я был уверен, что через несколько минут увижу Серегу, Лепочку и бабушку Веронику…

– Согласен.

– Еще бы. Что ж, по закону я должен вас отпустить.

Солдаты оживились не их это дело расстреливать. И толпа неожиданно взорвалась – ура!!! Полетели вверх шапки, дети, костыли.

– Отделение, напра-о! Шагом-арш!

Надо было улепетывать, пока солдаты еще на площади, цыганки зашумели на своем языке, недовольные почесывались. Лерка крикнула нам из такси:

– Давайте быстрее!

Мы прыгнули на заднее сидение, машина тронулась. Было много военных на улице, но они собирались к себе в казармы, рассаживались в грузовики, смеялись, скоро обед. Ехали молча, потом она положила ладошку на живот.

– Донт лет ми край эгейн.

– Чо?

– Не заставляй меня больше плакать.

Лерка обернулась.

– Она беременна, у тебя идиота будет ребенок.

Таксист засмеялся и сказал:

– Эх, жизнь моя кинематограф черно-белое кино…

В оформлении обложки использована фотография из личного архива автора.

Content

Дмитрий Миронов
Так говорил Ихтиандр

ТАК ГОВОРИЛ ИХТИАНДР

НАД ТРОИЦКИМ НЕБОМ ОРАНЖЕВОЕ НЕБО

АРГЕНТИНА