Птица Алексей

Мир колонизаторов и магии [СИ]

Глава 1 Пролог

Сергей Воронов, высокий, довольно сутулый голубоглазый блондин, щуплого телосложения, образовавшегося в результате сидячего образа жизни; худой, скорее в силу своей конституции, чем нездорового состояния, имел от роду двадцать восемь лет.

Был он не женат, общался, в основном, с несколькими случайными подругами, ну и иногда переписывался с институтскими девчонками, с которыми учился вместе в одной группе. «Быстро встречи» с едва знакомыми подругами, как правило, не оставляли после себя ничего, кроме сожаления и капли животного удовольствия, которое радовало совсем недолго.

Эти случайные подруги возбуждали в нём, как правило, не любовь, а уныние от их бесчисленных требований, ультиматумов, претензий в обмен на кратковременное обладание их телом и глупое общение. Прочая нелогичная чепуха, вроде неестественной любви к социальным сетям, глупым телевизионным кумирам, бесконечным походам по магазинам, ради никчёмной тряпки или аксессуара, выводила его из себя.

Такого положения вещей он изменить был не в состоянии. Вокруг мельтешил циничный мир мнимой «свободы» самовыражения, обмана и надувательства, и каждая встреченная им девушка спешила в нём утвердиться. Он же так и оставался в плену самообмана юношеских романов, прочитанных в подростковом возрасте, отчего никак не мог наладить отношения с противоположным полом. Не выставляя свои чувства напоказ, он был готов на многое ради той, которая привнесла бы в его жизнь любовь и уважение. Но, увы, этого не происходило. Романтично настроенные и верные своей любви девушки не попадались ему.

С работой тоже особо не получалось, да он и не стремился в чём-то себя проявить, медленно перекатываясь, подобно ленивому тюленю, сквозь волны бешеной столичной жизни, как кусок чего-то нехорошего, имеющего поразительное свойство никогда не тонуть.

Окончив институт с дипломом инженера по информационной безопасности, и пройдя переподготовку по специальности логистика, он сначала устроился в одну из мелких фирм, где не требовался опыт работы. Не понравилось…

Перешел в другую фирму, потом в третью, пока окончательно не решил уйти на фриланс, зарабатывая случайными заработками меньше, но имея возможность полностью самостоятельно распоряжаться своим рабочим временем. Поначалу всё не ладилось. Пришлось даже обращаться за материальной помощью к ещё не старым родителям.

Попеняв на бестолкового и вялого, как черепаха, сына, они безропотно помогли деньгами, искреннее надеясь, что он прекратит заниматься ерундой и найдёт себе «хорошую» и высокооплачиваемую работу. Они ошибались.

Ну, впрочем, как и все родители, мало занимавшиеся своими детьми. Тем не менее, набив себе виртуальные шишки на разных подработках, он смог во всем разобраться и стал постепенно получать необходимые средства на жизнь. Немного, конечно, но ему пока хватало.

Вот и сейчас, фрилансер Сергей Шебутной сидел за экраном своего давно не нового ноутбука, будоража просторы интернета собственными мозговыми волнами, в поисках нетрудной и быстро оплачиваемой работы. Зондируя различные предложения на предмет заработка, он ваял очередной «шедевр» компьютерной мысли.

Зарабатывал он… Нет, не вэб-дизайном, это долго и муторно, он был цифровым художником. Там сделал заставку, здесь «склепал» баннер, тут отредактировал неудачную картинку. Вот и покапали денежки, струясь по электронным картам, как капли самогона по змеевику самогонного аппарата, и с таким же опьяняющим эффектом, что и получаемый продукт.

В общем и целом, на жизнь ему хватало, как на еду, так и на случайных подруг, у которых, вот незадача, постоянно ломались, либо терялись телефоны. И для половой связи, как и для обычной, телефонной, требовалось обязательно прикупить им новый телефон, и желательно не дешёвый, а как минимум, последней вышедшей модели.

Так и пошло, новая девушка, новый телефон, новая работа, так бы оно всё и шло, если бы не «гости» столицы — каракалпаки, жившие чуть ли не вдесятером по соседству, в однушке, находящейся этажом ниже. Возможно, их там было и больше, он ведь не считал!

Обычно их было не видно и не слышно, все были заняты на стройках, да на дворовых участках, а тут, каким-то образом, им передали с поездом живую посылку, наверное, на крыше товарняка везли! Посылка умела блеять и гадить, правда, недолго. Затащив барана в квартиру, все десять счастливчиков решили закусить шурпой и свежим шашлыком, для чего разожгли все газовые горелки на плите и сварганили мангал, из чего смогли, на балконе.

Всего этого Сергей Воронов не знал, но отчасти догадывался, так как сквозь кирпичные стены старой пятиэтажки, находящейся недалеко от одной из станций метро, проникали звуки жалобного блеяния барана, ну или овцы, и громкие крики каракалпаков, радостно галдевших в предвкушении обильного ужина.

Сергей несколько засиделся за компьютером, и, сладко зевнув в полвторого ночи, отправился на кухню, чтобы сделать себе пару бутербродов и крепкий чай. На голодный желудок засыпалось плохо. Чай он заваривал в чайнике, а не покупал в пакетиках, берёг здоровье! А то получался чай с пластмассой, а у него от газировки и нерегулярного питания полуфабрикатами и так желудок работал с «перебоями».

Закусив бутербродами с колбасой и сыром, выпив некрепкий чай, он добрался до старого и разбитого дивана, который достался ему вместе с квартирой в наследство от бабушки по матери, и бросился в его распахнутые, мягкие, но уже изрядно продавленные объятия. Сбоку, ближе к центру, на диване красовалось большое кофейное пятно, навевающее неприятные воспоминания.

Одна из очередных пассий, сидевшая на нём, пролила кофе из своей кружки, когда он, забывшись, по привычке, с размаху опустился рядом. Горячий крепкий растворимый кофе тут же весело выплеснулся на диван и на девушку. Мария, так, кажется, её звали, обиделась и крепко выругалась нежным певучим голосом, как бы, между прочим, упомянув его родителей. А также, пройдясь по его, вполне обычным, рукам, тут же ушла. В итоге, ни секса, ни кофе, а одно только расстройство, в виде въедливого коричневого пятна, которое каждый раз с укоризной поглядывало на него сквозь старую ткань обивки дивана.

«Ну, ничего», — в очередной раз пробормотал он и откинулся на спинку дивана, задумчиво уставившись куда — то вдаль, поверх кружки. Через некоторое время он очнулся от оцепенения, и, почесав в задумчивости правую голень, снял с неё носок, затем снял второй с левой ноги и брезгливо его осмотрел. Нос уловил застоявшийся запах пота и собранной с пола грязи.

— Пора стирать, — с грустью в голосе проговорил он вслух и, забросив оба носка подальше от дивана и поближе к ванной, лёг почивать. Ноздри щекотал запах шашлыка, доносившийся со стороны плохо прикрытой двери балкона, куда, в свою очередь, он проникал с нижнего этажа, но Сергей уже спал, не понимая, что этот запах для него окажется роковым, несмотря на то, что это был, всего лишь, запах жареного мяса.

Что, всё-таки, произошло этажом ниже в районе пяти утра, следствие так и смогло разобраться. Возможно, старая, загаженная газовая плита была неисправна, возможно, огонь погас, а газ всё равно продолжал выходить из горелки, а может, переевшие мяса и накурившееся гашиша, вольные гастарбайтеры решили устроить ещё развлечение, не думая к чему это может привести, всё это осталось тайной, покрытой лёгкой тенью мрака.

В общем, в пять утра, или двумя минутами позже, на четвёртом этаже рвануло, да так, что взрыв выплеснул из себя всё содержимое однокомнатной квартиры, а столб огня, вызванный этим взрывом, мгновенно поднялся до пятого этажа, где находилась квартира Сергея, захлестнув всё жарким пламенем.

Сергей Воронов проснулся от щекочущего запаха гари, настойчиво проникающего в лёгкие через нос и уже открытый для свободного дыхания рот, неумолимо вызывающий дыхательный спазм.

— А-ха-грх-кхм. Пчхи, ахгррр. Блин, что это?

Сергей окончательно проснулся и тут же ощутил, как волна жара накрывает его полыхающую квартиру. Потихоньку горел диван, горели старые, ещё бабушкины шторы, бумажные обои, шкаф, комод и все деревянные двери.

Сообразив, в какую переделку он попал, Сергей отчаянно заметался в поисках выхода, но было уже поздно, огонь пылал везде, он стал обжигать его тело своим горячим дыханием. В поисках выхода, Сергей успел открыть балконную дверь, но приток свежего воздуха только добавил ярости огню. От полученных ожогов его разум помутился, он запаниковал, не в силах найти выход из квартиры, полностью заполненной дымом и огнём. Споткнулся об незамеченный им стул и упал. Порыв пламени накрыл его с головой, от невыносимой боли он закричал, а потом потерял сознание и погиб.

Его душа, покинув бренное двадцативосьмилетнее тело обычного фрилансера, устремилась ввысь, туда, где и было её место, и где собирались души всех людей, для последующей реинкарнации. Но, по природе своей, она несла тот же отпечаток лени, что и её бывший владелец, и, неторопливо направляясь к месту сбора, она застряла где-то на полпути между этим миром и тем, о котором мы ничего не знаем.

Заблудившись в пространстве и перепутав время и мир, она внезапно ощутила родственное ей по духу свободное тело, которое уже оставила своя душа, и устремилась вниз, чтобы занять так кстати освободившееся тело, которое, она чувствовала, ещё держалось за этот мир последними искрами жизни.

Нырнув в только что освободившееся от своей души тело, душа Сергея Воронова быстро освоилась, найдя, что оно ей подходит, и даже больше, чем прежнее, после чего окончательно растворилась в новом сознании, переместив сознание Сергея из пространственно-временной периферии. Впопыхах, занимая тело, сознание Сергея случайно стёрло только одно качество, присущее Шебутному, и этим качеством была лень.

— Агрхм, апчхи!

Медленно поднимая тяжёлые веки, Сергей открыл глаза, не понимания, ни где он, ни кто он, ни, наконец, что он. Эрнандо Хосе Гарсия-и-Монтеро, так его, кажется, сейчас звали, пришло осознание себя.

— Эй, ты! — и его сильно пнули старым растрескавшимся башмаком, — хватит прикидываться дохлым, очнись, малыш! И перейдя от ног к рукам, его стали хлестать ими по лицу.

Голова болталась из стороны в сторону, не в силах оказать ни малейшего сопротивления. Сергей Воронов не понимал, что происходит. Какой Эрнандо? Какой ещё Гарсия? Где он? При чём здесь он? И зачем его бьёт какой-то урод?

Получив ещё один удар по лицу, он, так и не открыв глаз, снова потерял сознание. Очнулся уже ночью, от доносившихся звуков рыданий. Приподняв тяжёлую голову и оглянувшись вокруг, он увидел, что лежит на полу огромной церкви, а вокруг него сидели, стояли и лежали женщины и дети, их плач и заставил его очнуться.

Вместе со звуками к нему вернулась и боль, но она исходила не от побитого лица, а от ног. Неловко вывернув шею, он обнаружил, что его ступни представляют собой сплошное обгоревшее мясо. Там, где коже повезло больше, вздувались огромные пузыри, наполненные жидкостью, там, где ожоги были гораздо сильнее, запеклась чёрная корка, заменяя полностью сгоревшую кожу.

Кто-то попытался облегчить его страдания, смазав ступни небольшим количеством неизвестной ему мази, но этого было явно мало. Очнувшись, он застонал от пронзительной боли, на этот звук к нему опустилось лицо рядом сидящей женщины.

— Эрнандо! Ты меня слышишь?

— Да!

Слова, которые вылетели изо рта, не были словами русского языка, и английскими они тоже не были, его он худо-бедно знал. Они вообще были ему не знакомы, но он говорил на нём. Как это могло случиться, и при чём тут Эрнандо?

Но факты говорили сами за себя. В недоумении он осмотрел своё тело, стараясь не реагировать на мучительную боль. Это ему дорого стоило. Издав ещё один нечленораздельный вопль, он откинулся обратно на каменный пол, застеленный какой-то тряпкой, на которой и лежал.

— Эрнандо, не вставай, ты ранен! Тебя пытали! Подлые пираты, будьте вы прокляты! — в гневе женщина подняла вверх сжатый кулак и зарыдала.

Пираты?! Что за хрень? Эрнандо? Я теперь Эрнандо? Церковь? Испанский? Боже, я же говорю по-испански! Точно!

В голове стала складываться неприглядная картинка. Во-первых, моё тело моим уже не было. Это было тело подростка лет двенадцати-тринадцати, и оно было гораздо меньше моего, а также обладало необычной для меня полнотой. Этакий раскормленный малыш. А ведь я всегда был худым, как щепка, из-за чего вечно выслушивал насмешки со стороны одноклассников, а потом однокурсников и однокурсниц.

А теперь я был больше похож, нет, не на малыша, а на Карлсона, только вот, вместо пропеллера, в ж… ниже спины у меня были обожжённые ноги. Я ведь помнил, как горел в своей квартире! А где я сейчас? И почему меня зовут Эрнандо, а не Хуан. После всего, что со мной случилось, не иначе, как Хуаном, меня назвать было нельзя.

Бонус, приобретенный в качестве подросткового тела и лишнего веса, судьбе не засчитывается. Я, кажется, не просил! С другой стороны, мог вообще попасть в женщину, и потом что бы я делал со своею сущностью? Ненавидел, или получал удовольствие, хватая себя за грудь?

Скорее, ни то, и ни другое. В том, что мою душу забросило в чужое тело и в параллельный мир, я уже не сомневался. Боль хорошо прочищает мозги, даже такие ленивые, как у меня. Я попал, как минимум, в прошлое, но вот некоторые особенности этого мира меня уже начали настораживать.

Недалеко от меня, неизвестная мне пожилая женщина делала над другим пострадавшим неясные пассы рукою, бормоча при этом молитву. Всё бы ничего, но я ясно видел в полутьме слабо освещённого помещения, как с её губ слетали светящиеся сгустки материи.

А если присмотреться, то можно было заметить, как слова, которые она говорила, трансформировались из слабого звука в светящиеся символы и, опустившись на тело больного, медленно проникали в него. Удивительная жизнь, мать моя — женщина.

А кто, кстати, моя мама? Я же подросток, могу я спросить, кто моя мать, или нет? И где мой, с позволения сказать, отец? Чтобы никого не задеть, какого овоща он не защитил меня? Или, как настоящий мужчина, он всё бросил и побежал спасать другую семью? А то и вовсе, сделал дело, посчитал себя молодцом, а ребёнка — неудачным экспериментом, и свалил в дальние дали, только его и видали?

С этим делом надо было срочно разбираться и, не обращая внимания на боль, которую я от груза свалившихся на меня проблем несколько подзабыл, я спросил у доброй женщины, которая нависала над моим лицом своей грудью.

— Кто вы? И где моя мать и отец?

— Ты что, Эрнандо, ничего не помнишь? Несчастный малыш, эти пираты пытали тебя, я видела, как ты мучился, когда они смазывали твои пятки маслом, а потом поджигали их. Ты всё забыл от шока.

Действительно, тут немудрено всё забыть от такого… И как я ещё остался в живых. Да, похоже, этот Эрнандо в живых и не остался, а вместо него я прилетел. И не надо меня называть Эрнандо, зовите Карлсон, просто Карлсон, который живёт, а где это я живу всё-таки?

— Где я?

— Ты в городе Панама, в церкви святой Анны. Нас загнали сюда пираты этого исчадия дьявола Генри Моргана, и теперь мы все ждём своей незавидной участи. Твоя мать, добрая женщина и верная супруга, уже два года как потеряла твоего отца Хосе Мигеля Гарсия-Санчес. Он ушёл на своём корабле в море, на острова Товаго и Тавагилья, и не вернулся, а вместе с ним уплыли и все ваши деньги, на которые он купил множество товаров.

— ???

— Он был купцом и моряком, твой отец, одним из самых известных в Панаме. Твоя мать, Мария Анна Монтеро-Гомес, долго горевала о нём. Но ничего поделать не могла. Ты был единственным ребёнком в вашей семье.

Слушая её очень внимательно, я постепенно ужасался, это куда же я попал, в семнадцатый век, получается? Интересные дела творятся, святые угодники. Боже, что я несу, какие святые угодники, я же, как и большинство молодёжи, практически атеист, не верю ни во что, а во что верю, того и сам не понимаю.

А здесь эти слова так и льются из меня, да и верю я, что само по себе странно. Чувство причастности к окружающей обстановке в полной мере овладело мною. Про отца я узнал, также обнаружилось, что я один ребёнок в семье. Про пиратов, в принципе, и так было всё понятно. Но где мать?

— Мама!?

Тут почтенная донья залилась слезами, которые потекли мне на грудь, прикрытую рубашкой из довольно тонкого, хоть и простой выделки, сукна.

— Мама? Твою мать убили эти английские собаки, они пытали её, намереваясь забрать ваши последние гроши, а потом взялись за тебя. Когда она, бедняжка, увидала, что они с тобой сделали, её сердце, и так подкошенное нечеловеческими муками, остановилось, и она умерла у меня на руках. На этом месте почтенная женщина зарыдала, а я почувствовал себя неловко.

Самое странное, но в моей груди поднялось жаркое пламя ненависти. Это что же получается? Выходцы из старой «доброй» Англии, о которой они так любят вспоминать, к месту и не к месту, отметились тут только тем, что пытали женщин да детей, требуя выдать, где они спрятали своё имущество? А как же толерантность? А доброта к ближнему к своему? Демократия, честь, рыцарство, свобода, братство и прочая лабуда, которая усиленно льётся сейчас в уши всем подряд.

Ах да, из пиратских романов, прочитанных мною в детстве, я не раз узнавал про так называемое «береговое братство». Так вот ты какое, оказывается, «братство»! Ну, это лирика. Главное-то впереди. Итого, что мы имеем? Мозг логиста и любителя «стратегий» усиленно прорабатывал полученную от женщины информацию. Так, получается, что я — сирота! Да ещё и нищий! Убойное сочетание. Да здравствует новый мир!

Тело жирное, плюс малолетка, плюс сирота, плюс в плену у пиратов, которые только и ждут, чтобы забрать последние восемь реалов у пацана. Что делать? А кстати, что за 8 реалов? Эта мысль сама по себе пришла в мою голову. Моя голова? Эй, Эрнандо? Ты где? Ау? В ответ — тишина! Точка бифуркации успешно пройдена, и я один. Одни на один со своими проблемами.

А если точнее, то один на один с проблемами в новом мире. Ну, подростком я уже был, нищета тоже знакома. Вот только, боюсь, нищета в том времени, и нищета в этом — это совсем разные понятия. Кроме всего, я ранен, и очень серьёзно, взгляд на ноги, обглоданные огнём, не предусматривал иного толкования. А что меня ждёт дальше? Есть ли хоть что-нибудь, что давало бы мне плюс или преимущество перед другими?

Словно в ответ на мои мысли, сидящая рядом женщина торопливо проговорила, глядя на пожилую донью, бродившую несколько в стороне от нас, среди других людей.

— Сейчас и до тебя очередь дойдёт, Эрнандо. Магесса Анна никого не оставляет без своей заботы, она известный врачеватель и быстро ставит на ноги всех. А ты ещё ребёнок, да к тому же, обладаешь «ядром».

Да, да, магесса. Магесса? Ке? Ой, это я по-испански, в смысле, что? Какая такая магесса? И каким это ядром я обладаю, стесняюсь спросить? Верхнее моё ядро бестолково, а нижние «ядра» чересчур маленькие и, вообще, не имеют к словам женщины никакого отношения.

Блин, ноги резануло острой болью. Я и не заметил, как ко мне подошла эта самая донья Анна и коснулась моих израненных огнём ног.

— Ну что, польо (цыплёнок), ты терпишь боль?

Действительно, цыплёнок, по-другому и не скажешь. Можно было в принципе и цыпой назвать, но это, наверное, уже перебор. А так да, терплю, ещё каааааак…

Не сдержавшись, я громко закричал от невыносимой боли, которая волной судороги прошлась по мне, начиная от ступней и дальше к промежности, животу и, поднявшись на уровень груди, постепенно заглохла, сменившись тупой саднящей ломотой.

Грёбаные пираты, грё-ба-ные пи-ра-ты! Где ты, Джек Воробей, и все твои подельники? Ну, на Джека я наезжаю зря, он полностью плод фантазии голливудских сказочников. Но пытать ребёнка, за что?

Спасибо еще, что я не ощущал всё это непосредственно, и раны мне достались постфактум, но болят они по-настоящему.

— Ну вот, я думала ты мачо, а ты до сих пор польо?

Ну да, думала ты, как же, дешёвая обманщица. Больно-то как, не хочу быть чмом, фу ты, мачом, или мячом! И цыплёнком табака, тоже не хочу. Хочу домой, к ком-пью-те-ру! В игрушки играть, с девчонками зажигать! Я обещаю, я пойду работать, работать куда угодно, хоть на стройку, хоть на завод, хоть в офис менеджером. Буду всем всё носить, кофе разливать, мусор убирать, программы устанавливать, антивирусные базы обновлять и все это молча и безропотно.

Отпустите меня домой, в Москвуууу! Я готов жениться на первой ду… красавице, и жить с ней долго и очень счастливо, правда, правда. Ааааа!

Мой крик долго бродил под куполом красивой церкви, пугая своим эхом всех присутствующих. Где-то заплакала, судя по голосу, молодая женщина, где-то зарыдал навзрыд ребёнок.

Донья Анна, облив меня холодным презрением, прошептала слова молитвы, провела несколько раз руками, и боль постепенно ушла, принеся долгожданное облегчение. Раны не зажили, нет, но они перестали сочиться сукровицей, а пузыри, нагло выставившие свои бельма, наполненные жидкостью, несколько опали.

Боль притупилась и ушла, оставив вместо себя жгучий стыд.

— Стыдно, сыну моряка и обладателю магического «ядра», так себя вести! Стыдно! Посмотри, те, кто не имеют его, терпят боль, стойко перенося лишения. А ты, словно кусок собачьего дерьма, как трусливый петух, мычишь. Ты не дитё неразумное, ты прошёл инициацию и вправе отвечать за свои поступки, а также сдерживать свои эмоции. Разве тебя не учили этому. Ты ведёшь себя, как кусок гуано, стыдись!

И разозлённая донья отошла от меня, взмахнув своей длинной юбкой, направившись к очередному пациенту, которому требовалась её помощь. Судя по побледневшему лицу доброй женщины, имя которой я так и не узнал, меня сейчас только что оскорбили, причём очень сильно. Но как ответить на это, я не знал. Да и ругаться с женщиной было стыдно и некрасиво, даже в моём времени это не приветствовалось, и было достаточно унизительно, не говоря уж о том, в которое я попал.

— Какой сегодня год? — спросил я у женщины, которая все ещё продолжала сидеть возле меня.

— Тысяча шестьсот семьдесят первый от сотворения мира господом нашим.

Понятно, всё у них тут, как у не людей. Не от Рождества Христова, а от сотворения мира. И что, они ещё помнят, как этот мир творили, интересно?

Остался не выясненным последний вопрос. Что такое магическое «ядро» и кто такие магессы, а если есть магессы, то есть и маги, ведьмы и колдуны, или нет?

— А кто такие магессы, и что такое магическое ядро? — всё же решился я спросить, пожелав превратить этот непредсказуемый день в вечером вопросов и ответов.

— Ты и это не помнишь, малыш? Ужас, какой ужас, что же это делается… — запричитала женщина.

Что делается, история сейчас делается, причём кровавая и некрасивая, не такая, как в любовных романах и беллетристике о рыцарях-пиратах.

— Польо!

Блин, и эта туда же! Ну, гад я забывчивый, гад. И носитель, который бывший, тоже исчез, и видимо, навсегда, не хочет мне подсказывать ничего. До всего самому приходится доходить, но я въедливый, за ночь в новой игрушке разбирался, да и в программе, которая небольшая по объёму, тоже мог.

— Донья Анна — целитель, она обладает магией исцеления, её даже пираты не тронули. У них на две тысячи человек всего два целителя, и те слабые. А донья Анна очень сильная, очень.

Так, с этим всё понятно, попал в магический мир, что просто невероятно. Можно было бы не поверить, но и в то, что я вообще куда-то попал, нельзя верить, да ещё и занял чужое тело. Ладно бы сам перенёсся сюда, ещё как-то объяснить можно, а так, никакого внятного объяснения всему, что произошло, я не имею. Всё это фантастика. А может, здесь и Гарри Поттер существует. Вот было бы интересно с ним поболтать. Он мне палочкой взмах и это «круцио». А я раз и… обгадился… от боли.

Да, так что там с моим ядром. Я его хоть метать-то могу? Или там не оно само, а фаерболы разные, костяные иглы, мороз насылать на чудиков этих. Ой, мороз, мороооз, не мооорозь меня, моего кон…

Да что это со мной, как после наркоза отхожу. То ли ещё будет, то ли ещё буудет, ой-ой-ой! Да, потянуло попеть наши русские, казачье-пугачёвские песни. Шлягеры, я бы даже так сказал. А ведь я староват для них, в смысле молодцеват. В смысле не моего поколения это песни, это мамкины и отцовские, а первая так и вовсе, дедовщинская, нет, я имею в виду дедовская песня.

Вот и армия вспомнилась. Эх, год пролетел, ничего я не успел. Ни из автомата пострелять, ни мозгов набраться. Бац, и демобилизовался. То ли ещё будет, ой-ё-ой… Блин, да что это со мной. Тут поток несуразных мыслей прервал дальнейший рассказ женщины.

— У тебя есть «ядро», Эрнандо! У всех дворян есть ядро, у кого оно сильное, у кого слабее, всё от крови зависит, и от этой, как её по-церковному, от вариативности, — с трудом выговаривала трудное слово женщина.

Это «ядро» находится у тебя с правой стороны, оно почти как сердце, только если сердце можно остановить, то ядро умирает только вместе с мозгом. А когда ребёнку исполняется десять лет, его инициируют специальным обрядом. Оно начинает работать, сначала слабо, потом сильнее, и даёт тебе разные способности, которых нет у простых людей.

Конечно, и среди простых людей рождаются «атомы». Заметив мой непонимающий взгляд, она пояснила.

— «Атомы» — это не дворяне, которые постепенно выделились из общей массы людей, и у которых самопроизвольно рождается магическое ядро. Никто не знает, почему и как, но, очевидно, что это подстраховка человеческой сущности творца. Потому как, если элита выродится и потеряет способность к магии, это приведёт человеческий род к гибели.

— Ведь нас тогда уничтожат катаклизмы и магические животные, которых не убить простым железом или пулей. Всё у нас сложно, малыш. А каждый род обладает определёнными способностями, но даже в роду они разнятся, и никто не может предсказать, с каким именно даром родится ребёнок.

Только у тех, кто связан с морем, они стабильны, но бывает, и не предсказуемы. Мы так и не поняли, каким именно даром обладаешь ты, собираясь выяснить это в море. Но твой отец погиб, так и не сделав этого.

И женщина грустно замолчала, а потом, поднявшись, сказала.

— Спи малыш, завтра тебе понадобятся все твои силы и мужество, которое на время оставило тебя. Крепись, будь достойным своего отца, не оскорбляй его светлой памяти своей трусостью. И ушла.

Я остался один, в моей голове пылал пожар, а щёки нагрелись от стыда, жар которого я чувствовал каждой клеточкой кожи. Один раз я уже умер, неужели это придётся сделать во второй раз. Я не хочу, а ещё больше я не хочу испытывать чувство стыда.

Но кто эти люди, я не чувствую к ним никаких эмоций, они чужие для меня. И что мне теперь делать? Как быть? Я живу среди них и не могу равнодушно относиться к ним, от них зависит, выживу ли я сам, и в то же время, не хочется брать на себя ответственность ни за кого и корчить из себя крутого мачо.

Но и чмом как-то неохота быть. Отец всегда говорил, что лучше сдохнуть человеком, чем жить, как свинья, в помойной яме. Но тут уж есть варианты. Так ничего для себя и не решив, я попытался устроиться на куске тряпки поудобнее и заснул. Благо, здесь всегда лето, а не так, как у нас, немного лето, а всё остальное-зима.

Глава 2 Пираты

Утром дверь в церковь распахнулась, и в неё вошли бородатые, одетые в разноцветные тряпки, люди, увешанные с ног до головы холодным и огнестрельным оружием, которое выглядело раритетом из музея истории развития оружия. Яркие солнечные лучи, пробиваясь сквозь цветные витражи, освещали мрачные внутренности церкви, со сбившимися в кучу людьми. Всё пространство перед кафедрой было заполнено ими. Здесь были только женщины и дети. Мужчин, видимо, не осталось, либо они были собраны в другом месте.

Зычный голос одного из пиратов огласил пространство церкви святой Анны. Гулкий злой бас метнулся вверх и в стороны, охватив съёжившихся от грубого голоса женщин и детей, и заставил меня поморщиться. Вот же, животное, сразу на нервы давит.

— Губернатор Панамы не торопится платить за вас выкуп, сеньоры и сеньориты. И даже почтенная дуэнья Анна продолжит оставаться с вами, — кричал пират.

— Но! Адмирал Генри Морган — добрейшей души человек, и сердце его не камень. Он готов терпеть поношения от вашего губернатора и продолжает терпеливо ждать назначенный за вас выкуп. Но дела не медлят, и он торопится домой. Мы все торопимся домой, — добавил он уже от себя, — собирайтесь, у вас немного времени.

Толпа женщин и детей потрясённо молчала, переваривая то, что они услышали. Заметив, что они не шевелятся, главный из этой разряженной кодлы проорал.

— Шевелитесь, твари, последняя, кто выйдет из церкви, попадёт в качестве развлечения десятку самых любвеобильных из нас, а последний из детей — ляжет навеки возле ограды, в назидание остальным! И я не шучу. Живо, — выплёвывая изо рта слова, напополам с площадной бранью, заорал он.

Испугавшиеся женщины, кинулись кто куда, собирая разбросанные тут и там платья, узелки с жалким скарбом, одевая детей и забирая их с собой. Я тоже, впрочем, испугался, но не знаю, что на меня нашло, и я не сильно торопился выбегать из церкви, спасая свою, пока ещё толстую, шкуру, видимо, это было из-за духа противоречия.

Первые женщины уже побежали на выход, отталкивая друг друга и мешая себе же своими узелками. С трудом поднявшись и встав на жутко болевшие ноги, я стал искать ботинки, или что-нибудь похожее на них. Не знаю, может быть, чувство стыда, испытанное вчера от слов дуэньи, повлияло на меня, а может, проснувшееся чувство личного достоинства, но я долго искал себе обувь, не обращая внимания на остальных, спешащих на выход.

Так ничего и не найдя, я надел на ноги брошенные кем-то из женщин деревянные сандалии, которые были мне несколько велики. Но, зато мои обожжённые ступни чувствовали себя в них более-менее комфортно. Провозившись, к выходу я добрался в числе последних.

Рядом с выходом стояла, высоко подняв подбородок, дуэнья Анна и терпеливо ждала, когда церковь покинут последние из плачущих женщин. Судя по виду, дальнейшая судьба не страшила её, а может, она была готова принять её, или не верила, что пираты осмелятся прикоснуться к ней.

Неожиданно, в моей голове промелькнула мысль, что целители умеют останавливать своё сердце, и если свершится обещанное, то эта гордая женщина, воистину сумевшая вызывать уважение, даже у меня, не склонного уважать кого-либо, сделает это, и пиратам достанется только её труп.

Глядя на неё, я поневоле замедлил шаг. Может быть, и мне не стоит держаться за эту жизнь! Ради чего я здесь, этот мир мне чужой, а умерев на глазах у всех, да ещё и защищая других, а также веру того подростка, в чьём теле я оказался, чем не достойное завершение моей, в принципе, до этого никчёмной жизни.

Одна из последних выбегавших из церкви женщин, с лицом, залитым слезами, обернулась ко мне. Она была матерью двух дочерей, одну из которых она держала на руках, а другая, споткнувшись, упала на пороге и теперь ревела чуть позади меня.

Я поднял глаза и встретил взгляд совершенно обезумевшей матери. Отчаяние, боль, мука и безумная надежда горели в нём. Не в силах выдержать отчаяние матери, собиравшейся потерять своего ребёнка, я отступил назад и, подавшись сиюминутному порыву, подхватил на руки сопливую девчонку лет пяти, быстро протянул её матери, передав через выход, а сам остался в церкви.

Внутри остались мы одни, все давно были наружи. Сбившись в кучу, они стояли в стороне от пиратов, которые с любопытством высших над низшими смотрели на нас. Меня мягко коснулась рука старой доньи, и я вздрогнул от неожиданности, погружённый в невесёлые мысли о близкой смерти.

— Вы позволите, благородный юноша, сопроводить меня на казнь?!

Я обернулся и посмотрел в глаза старой женщины. Её смеющиеся, несмотря ни на что, светлые глаза с уважением смотрели на меня. Помимо своей воли, я гордо выпрямил спину и, согнув руку в локте, позволил этой благородной и бесстрашной даме взять себя под руку. Мы так и вышли из церкви, как будто молодожены, тринадцатилетний подросток и дама бальзаковского возраста.

Мне было всё равно, чувство самоуважения охватило меня, растворив в нем и боль от полученных ран, и горечь потери, и ожидание неминуемой смерти. Когда на тебя смотрят с уважением люди, недавно обдававшие своим презрением, а ты чувствуешь себя тем, кем всегда мечтал быть, то ты переходишь… не знаю, я не могу передать те чувства, которыми было наполнено моё сердце.

— Бац, — и сильный удар справа опрокинул меня на землю, вырвав мою руку из руки дуэньи, отчего я почти потерял сознание. В голове зашумело, а из носа обильно закапала кровь.

— Как вы смеете, ландроны, поднимать руку на благородного юношу. Он выбрал свою судьбу, и он достоин почётной смерти, вы, лживые английские собаки!

— Заткнись старуха, иначе мы привяжем твои ноги и руки к колышкам, и войдём в твои райские кущи, даже не посмотрев на твой возраст. Вы, целительницы, следите за собою и своим телом, так что, думаю, ещё порадуете всю нашу компанию.

И пираты стали громко смеяться, разевая в восторге свои пасти, со сгнившими зубами, а то и обнажая голые дёсны, с двумя-тремя опилками. Всё-таки, цинга не добавляет никому красоты.

— Вы не посмеете! Я нужна вам, как целитель.

— Ха, мы уже завершили здесь все свои дела, и ты нам больше не нужна, старая ведьма. Схватить её!

— Стойте, — дуэнья Анна внезапно подобралась, её глаза потемнели и стали похожи на глаза старой вороны, многое повидавшей на своём веку и давно склевавшей трупы тех, кто охотился за ней несколько поколений.

— Стойте, животные, я всё равно не достанусь вам, ни при каких обстоятельствах, и ты, Гнилой Билл, это прекрасно знаешь! Если вы сделаете ко мне хотя бы один только шаг, я прокляну вас и умру, отдав всю свою силу для исполнения проклятия. Вы лишитесь удачи! Несчастья и поражения будут преследовать вас везде, где бы вы ни были, а ваши души достанутся морскому дьяволу, Старому Роджеру, которого вы все так боитесь. Готовы ли вы?

Вся группа пиратов глухо заворчала, и никто не решился шагнуть в её сторону.

— Вы что, оглохли, схватить эту старую мразь, — заорал Гнилой Билл, — уничтожить её, распять на их кресте, пусть умрёт мученицей, в назидание этим католическим собакам. Мерзкие испанцы, я ненавижу их. Вперёд, распять её! Но никто так и не сдвинулся с места. А один из пиратов ответил своему предводителю.

— Не перегибай палку Билл, она права. Если она проклянёт нас, мы это сразу почувствуем, и как только мы окажемся на корабле, ты подвергнешься килеванию, и не меньше трёх раз. Ты готов?

— Трусливые псы, — проворчал Гнилой Билл, высокого роста моряк с грубым, просоленным морскими ветрами лицом и бешеными, словно на выкате, глазами, взмахнув абордажной саблей с зазубренным лезвием.

— А что будем делать с мальчишкой? Он так и не заплатил за себя выкуп, а я не бросаю своих слов на ветер. Я сказал, что убью последнего, значит убью. Или этот щенок тоже пообещает мне, что проклянёт меня. Ха, ха, ха, — рассмеялся он своей грубой шутке.

Этот смех подхватили и остальные, мне же было совсем не весело. В этой шутке юмора, пусть и чёрного, было также мало, как и в чёрной икре, собственно, самой чёрной икры.

Но я не собирался умереть, как пресловутый баран. Да, было время моей инфантильности, но оно, как-то незаметно для меня, ушло. Мне довелось послужить после института в армии год, отдав государству пресловутый гражданский долг.

Конечно, многое я там за год так и не узнал, но вот держать в руках оружие, терпеть неудобства и некоторые лишения, я научился. Мыть казарму и убирать снег с плаца, вот, собственно, и все навыки, которые от нас требовали, давно махнув рукой на неумех и жалобщиков.

Но сейчас я лихорадочно вспоминал то, чему меня пытались научить и отчего я усиленно отпихивался, думая, что это никогда мне в жизни не пригодится. Всё это время, пока пираты препирались с доньей Анной, я рассматривал, чем они были вооружены.

Собственно, ничего необычного у них не было. Почти у всех были пистолеты, напоминающие дуэльные. У некоторых были огромные ружья и рогульки, на которые их, видимо, ставили для удобства стрельбы. Все поголовно имели короткие сабли, самого разнообразного вида, а также тесаки, ножи, кинжалы, даги и прочее холодное оружие, которое висело у них на поясах.

У одного из пиратов я заметил перевязь с метательными ножами, а у Гнилого Билла на груди красовалась кожаная жилетка, с карманами под четыре пистоля, три из которых сейчас торчали в ней, а один, изукрашенный серебряной насечкой, он держал в руке.

У меня же ничего не было. Только толстый живот, пухлые щёки и неизвестно откуда взявшаяся храбрость. В карманах моей одежды, слабо напоминающей камзол, и в карманах свободных штанин, ничего не было. Я лишь чувствовал кожей небольшую тяжесть за пазухой. Сунув туда руку, я нащупал холодный кругляш серебряной монеты.

Монета была тяжёлая, я вытащил руку с ней и начал рассматривать. На аверсе был изображён неизвестный мне герб государства, а на реверсе — испанский крест и цифра восемь. Монета была, скорее, не круглой, а продолговатой формы, с неровными краями наскоро обрезанного серебра и плохо прочеканенным рельефом. В голове всплыло название монеты — восемь испанских реалов или одно песо. И даже её вес — 28 грамм, недаром папа был купцом!

— У меня есть восемь реалов, — обратив на себя внимание пиратов, произнёс я.

— Что? Что он сказал, — воскликнул один из пиратов, — восемь реалов? Восемь реалов! И он, схватившись за бока, стал оглушительно смеяться, заразив своим весельем всех вокруг. По толпе пиратов прошла волна смеха. Люди, не склонные к юмору, корчились от смеха, катались по траве, падали на землю, дрыгая от восторга ногами, били себя по ляжкам, не в силах остановить свой порыв.

Даже хмурая и угрюмая толпа женщин и детей стала улыбаться сквозь слёзы.

— Восемь реалов?! Ты, придурок, хоть знаешь, какой выкуп был за тебя назначен?

Я смог только похлопать в удивлении глазами. Откуда я знаю, какой за меня назначили выкуп. Я же никому не нужный сирота. Мать моя погибла, отец сгинул в море. Денег нет, а эта монета, скорее всего, была последней и припрятана на всякий случай.

Я не чувствовал в себе ни капли магии, пресловутое «ядро» не подавало ни каких признаков жизни. Заблокировалось, наверное, а магия, магия бывает разной, и моя, к сожалению, не принадлежала к её боевым разновидностям.

Судя по тому, что мой отец был неплохим моряком, эта магия была связана с морем. А мало ли в чём она выражалась, но точно, не в управлении водной стихией. Никаких позывов к возмущению лужи, притаившейся в тени ближайшего дерева, я не чувствовал.

Отсмеявшись, все успокоились.

— Ну что, кабальеро, ты неплохо владеешь магией смеха, признаюсь, я давно так не смеялся, пожалуй с той поры, когда был ещё ребёнком, — сказал Гнилой Билл.

— В награду за это, ты умрёшь не больно, обещаю! — Чик, и моя сабля проткнёт твоё сердце. Хотя, постой, ты же дворянин, смерть от абордажной сабли не достойна тебя! Эй, вы! Дайте мне кто-нибудь дагу, — обратился он к толпе своих единомышленников. И один из них протянул ему средней длины дагу, этакий кинжал-переросток.

— Ну вот, все формальности соблюдены и я чист перед тобой, о храбрый юноша! Ты умрёшь в честной схватке, как дворянин и маг, готовься, настал твой час! И Гнилой Билл, ехидно ухмыляясь, неспешно направился ко мне, вольно держа в одной своей руке дагу, а в другой — древний ударно-кремневый пистолет.

— Стойте! — престарелая донья решила снова вмешаться в мою судьбу, — не убивайте его, он вам ещё пригодится.

Ну да, невесёлые мысли посетили мою голову. Вспомнилась сказка о колобке, не ешь меня волк, то бишь, не убивай меня, злой пират, я тебе ещё пригожусь, я от лисицы ушёл, и от волка ушёл, а от тебя, старый урод, и подавно уйду! Дуэнья, между тем, продолжала уговаривать пиратов.

— За меня вам заплатят приличный выкуп. О том, что я попала в плен, не знают ещё монахи-доминиканцы, как только им это станет известно, то меня выкупят. И я попрошу их, чтобы они выкупили и этого юношу.

— Да?! Вы серьёзно! Вы, целительница Анна, готовы заплатить тысячу реалов за этого польо?

Гнилой Билл откровенно насмехался над старой женщиной. Сумма в тысячу реалов была неподъёмна ни для неё, ни, тем более, для меня. Но дуэнья не собиралась сдаваться.

— Ладно, таких денег монахи не дадут за него, но он сын навигатора Хосе Гарсия, по прозвищу «Портулан», а это о чём-то, да говорит!

Гнилой Билл переглянулся с одним из своих людей.

— Это не тот ли Гарсия, про которого говорили, что он живая карта и знает все течения Тихого океана?

— Да, — тихо прошептала дуэнья Анна, виновато глядя на меня. Её взгляд говорил о том, что она сожалеет, что была вынуждена выдать тайну, дабы сохранить мне жизнь.

А вот я, кстати, совсем об этом не жалел, и не понимал, что в этом важного. Все мои знания о море умещались на одну страницу учебника, и там не было ничего, кроме того, что вода в море солёная, а живут там акулы и дельфины. Ну, это я утрирую, но вот чтением морских карт я, вроде как, никогда не увлекался, так что, увы, мне и ах, вот такой вот прибабах получился.

Портулан, портулан, что-то это прозвище отца напоминает мне. О, наконец, я вспомнил, что оно означает. Портулан — это старая морская карта, к тому же, предназначенная для узкого круга лиц. По ней ориентировались командиры эскадр, которые вели их к берегам Испанского Мейна и другим колониям Нового Света. Ну а то, что эти карты здесь были, безусловно, магическими и читать их могли немногие, придавало остроту их изучению и значительно снижало круг избранных лиц. И моя ценность, как потенциального знатока портуланов, сразу значительно повысилась.

Гнилой Билл уже совсем с другим выражением лица посмотрел на меня.

— Оооо, цыплёнок, а ты везучий! Я не ожидал, что у «Портулана» есть такой сын, но все ошибаются, и Господь тоже! Видимо, его отвлекли, когда твой папашка зачинал тебя с твоей матерью, и лучше бы он спустил своё семя на простыню, чтобы позже получился более достойный его отпрыск. Но тебе повезло…

Дальше его монолог прервал я, не в силах сдерживать своих эмоций. Кровь бросилась мне в лицо, когда я услышал от Гнилого Билла это оскорбление. Даже плохо понимая его косноязычную, ломаную испанскую речь, я понял, какое страшное оскорбление он мне нанёс. Кровь или смерть!

У меня не было ни боевой магии, ни оружия, а лишь только храбрость и отчаяние.

— Кто ты такой, вонючий индюк, чтобы так отзываться о моём отце! Ты — гнилая мразь, и тлен под его сапогами, рождённый от старой истасканной шлюхи и зачатый больным сифилисом извращенцем, недоносок, вот ты кто, подлая тварь!

И я бросился в бой, не помня себя, и обладая, вместо оружия, одной только своей ненавистью. Бой закончился, так и не начавшись. Легко уйдя от меня вбок, Гнилой Билл обрушил на мою несчастную голову гарду даги, и я потерял сознание от нанесённого мне удара, в который уже раз.

Очнулся я гораздо позже, оттого, что по моей голове текла кровь, а чьи-то руки волокли меня за ногу, словно труп. Подняв отяжелевшую, залитую кровью голову, я обнаружил, что меня тащит один из пиратов, достаточно молодо выглядевший, чтобы дать ему больше двадцати лет.

Но мне от этого было не легче. Что я, падаль какая-то, чтобы меня волочь за ногу, или не человек вовсе. Эти и подобные им вопросы роились у меня в голове, не давая трезво осмыслить ту ситуацию, в которую я попал.

Заметив, что я очнулся, молодой пират бросил меня волочь и, отпустив ногу, сказал.

— Ну что, очнулся! Да, живуч ты, «Восемь реалов», а так и не подумаешь, обычный пухлый мальчишка-жирдяй. Небось, мамкину грудь до сих пор сосёшь, да сахарком тростниковым её молоко заедаешь, а, Восемь реалов?

Что за больная фантазия у этих моральных уродов, да постоянные оскорбления, неужели они по-другому не могут, либо не хотят. Достали уже! Но сил, чтобы даже вяло огрызаться, у меня не было, я был беспомощен, как новорождённый котёнок.

Чувствительный удар в пах заставил меня вздрогнуть всем телом. А вот это уже против правил и не по-мужски. Бить лежачего, да ещё по детородному органу, это, простите господа, моветон. Но быдло, на то оно и быдло, что не подчиняется обычным правилам. Я для этого пирата, также как и для остальных, был, всего лишь, «мясом» и источником получения доходов. Моя сомнительная полезность зиждилась только на определённых возможностях, которые несла в себе, и всё.

— Вставай, польо, давай, наша доброта не безгранична! Гнилой Билл слов на ветер не бросает, а ты ещё не доказал свою полезность, цыплёнок. Вставай, а то у меня приказ, не пойдёшь сам, мне велено тебя пристрелить. Ничего личного, только дело.

Мне не хотелось вставать, хотелось просто лежать и сдохнуть. Столько приключений, переживаний, боли, унижений и оскорблений я не получал за всю свою жизнь. А этот пацан, в чьём теле я был сейчас, тем более, этого не заслужил. В чём он был виноват?

Как в той басне Крылова «Волк и ягнёнок»: «Ты виноват лишь в том, что хочется мне кушать!» Но если я буду лежать, то меня убьют, а если я смогу найти в себе силы встать и жить дальше, то я смогу отомстить. Но желания мстить абсолютно не было. Хорошо у нас в интернете. Нагадишь кому-нибудь в профиль, обольёшь моральной грязью, а потом сидишь с чувством морального удовлетворения, ощущая себя великим и могучим (Это я не с себя).

Драться как-то особо не приходилось, всё больше по мелочи. А тут надо было выжить! Выжить, чтобы отомстить, или зачем? Жить, чтобы мстить, или жить, чтобы жить? А получится? А может, ну его. Волна пофигизма накрыла меня с головой, стало хорошо и спокойно.

— Как тебя зовут, брат? — погрузившись в нирвану, спросил я у молодого пирата.

Тот несколько удивился этому вопросу, особенно оттого, что я задал его на английском.

— Грязный Флинн!

Нирвана озабоченно плеснула волнами бытия. Что?! И вот этот гад будет меня мочить? Не слишком ли много чести этому полу зверёнышу, мнящему себя хозяином положения. Чисто из духа противоречия, я медленно поднялся и, шатаясь от слабости, ран в ногах и головной боли, сделал шаг вперёд, подталкиваемый дубинкой, которую держал в руках Грязный Флинн.

Я медленно шёл, еле переставляя ноги, с тупым любопытством рассматривая город Панаму, в который я попал. До нападения пиратов Генри Моргана, это был уютный старый город, застроенный большими красивыми зданиями и множеством церквей.

На его окраине располагались несколько монастырей, поднимающих каменные стены над городом. Повсюду были видны следы мелких пожаров и грабежей. Тут и там бродили пираты, одетые, как будто в первые попавшиеся им тряпки, главное, чтобы они были максимально дорогими и яркими. И не важно, что этот кусок шёлковой ткани, сейчас украшающий его голову в виде банданы, или головного платка, когда-то был женским платьем.

Отовсюду слышались женские крики и мужские стенания. Но пленных мужчин почти не было видно, одни старики и дети. Англичане и немногочисленные французы, из которых и состояли пиратские команды, превратили церкви в тюрьмы, согнав туда женщин, детей и мужчин. А одну из церквей Панамы — в арсенал, и плевать им было на слово божье, на Христа и веру.

Как будто бы эти церкви не были посвящены тому же Богу, которому молились и они. Странно всё это, они действовали хуже османских турков, разрушивших Византийские святыни, и вели себя соответствующе. Внезапно, где-то недалеко за одним из красивых домов, взметнулся вверх огромный столб огня, а после донёсся грохот взрыва. Все пираты, бродившие в округе, немедленно бросились туда.

Я бы тоже хотел это сделать, но у меня не было сил, и я был под охраной. Между тем, о том, что происходило за ближайшим поворотом, мне предстояло узнать самому. На углу улочки, откуда раздалось эхо взрыва, появилось несколько оборванцев, именующих себя пиратами, они вынуждено отступали, отстреливаясь из мушкетов от кого-то, не видимого из-за здания.

Клубок яростного белого огня ударил в угол здания, пламя взметнулось вверх, завизжал один из пиратов, пытаясь стряхнуть с себя огонь, который охватил всю его одежду. Его товарищ, достав пистоль и отпустив мушкет, который он до этого держал, прицелился и нажал на спусковой крючок.

Грохнул выстрел, сноп разноцветного огня, больше похожего на бенгальский, вырвался из ствола пистоля. Пуля, взвизгнув высокими нотами, вырвалась вместе с искрами и улетела вперёд. Выстрел оказался точным, о чём свидетельствовал яростный вскрик, донёсшийся из скрытого от посторонних глаз переулка.

Но на этом бой не окончился. Из того же переулка вылетела небольшая искра, своим действием чем-то похожая на концентрированную кислоту. Попав на тело пирата, стрелявшего из пистоля, она прожгла его одежду, а потом добралась и до его тела, начиная прожигать его насквозь. Попала она точно в цель, и вскоре на землю уже рухнул труп, с прожжённым насквозь сердцем.

Оставшийся в живых подельник, на ходу сбивая с себя пламя, бросился бежать в нашу сторону, ему на помощь уже спешили с десяток пиратов, оказавшихся поблизости. Один из них стал звать на помощь расчёт небольшого шестифунтового фальконета, находившегося на краю площади.

Через пару минут из переулка, держась за простреленную грудь, вышел высокий испанец, в левой руке он сжимал какой-то предмет, который было трудно рассмотреть издалека. Бежавшие к нему пираты остановились, а потом, обнажив оружие, стали окружать его со всех сторон.

Расчёт фальконета, взяв своё небольшое орудие, стал подтаскивать его ближе к полю боя, очевидно, не надеясь, что остальные смогут победить внезапно напавшего на них мага. Так, в принципе, и оказалось. Грохнуло сразу несколько выстрелов. Пули, не успев толком разогнаться, направились к испанцу, но за мгновенье до этого, его тело окуталось дымчатой полупрозрачной пеленой, в которую и попали все выпущенные пули.

Эти жалкие кусочки свинца впились в барьер и осыпались вместе с ним. Предмет, который держал в левой руке испанец, искрошился и заструился у него сквозь пальцы бесполезным прахом. Грубо выругавшись, маг-артефактор полез в карман за следующим. Выудив дрожащей рукой следующий предмет, в виде золотого яблока, он сильно сжал его и проговорил скороговоркой несколько слов на незнакомом языке.

Из-под его пальцев стал лучиться свет. Набрав ослепительную яркость, он устремился навстречу бежавшим к нему пиратам, и успел коснуться двоих или троих своими лучами до того, как действие боевого артефакта закончилось. Увы, это было последнее, что смог сделать неизвестный храбрец. Один из пиратов подскочил к нему вплотную и, взмахнув своей абордажной саблей, отрубил ему голову. Кровь фонтаном брызнула из тела, залив всю мостовую ярко-алыми брызгами.

Остальные оборванцы, словно не веря, что маг уже умер, продолжали колоть его саблями и тесаками, пока окончательно изуродованное человеческое тело не перестало быть таковым, больше напоминая о себе лишь изорванной и окровавленной, бывшей когда-то дорогой, одеждой.

— Так будет со всеми, кто против нас! — воскликнул один из тех, кто наносил удары саблей магу.

Женщины, идущие рядом со мной, зарыдали от этой картины, мне же стало противно лицезреть этих мясников, но я был вынужден это делать. Отвернувшись от истерзанного тела одиночного храбреца, я смог только порадоваться, что он один смог убить двоих и ранить ещё, как минимум, троих, используя всего лишь боевые одноразовые артефакты.

К сожалению, общую картину поражения этот самоотверженный поступок никак не изменил. Но произошедшее сильно впечатлило меня. Я впервые увидел действие боевой магии и то, что этого испанца задавили численным превосходством, ничуть не умаляло очевидных преимуществ магии над огнестрельным оружием. А её возможности поражали, тем более, это, скорее всего, был очень слабенький маг, умеющий только приводить в действие магические цепи, созданных другими магами артефактов.

Пройдя по главной улице, меня привели на центральную площадь и оставили вместе с остальными людьми, которых бросили тут же, посреди залитого жарким солнцем пространства, не давая ни еды, ни воды. Небольшой фонтан на краю площади, возле дома губернатора, давно пересох, загаженный сверх меры разными отбросами.

Дети уже не плакали, а что-то сипели. Маленькая девочка, возле которой я примостился, смотрела на меня и шептала — «воды», «я хочу воды». Её мать лежала возле неё без сознания, судя по её истерзанному виду и кровоподтёкам на лице, руках, и ногах, её били, а потом, очевидно, изнасиловали.

У меня не было воды, и я сам страдал от зноя, но эти карие, умоляющие глаза не могли оставить равнодушным. Её мать сама нуждалась в помощи и защите, но что я мог сделать! Я не могу, не могу смотреть, как медленно погибала от жары малышка. Опять неведомая сила всколыхнула меня, и я снова поднялся на ноги.

Ожоги и раны на ногах, благодаря помощи доньи Анны, быстро заживали и я мог уже на них наступать. Самой доньи нигде не было видно, видимо, её уже смогли выкупить. Собравшись с силами, я побрёл к одному из домов, во внутреннем дворе которого находился колодец. Об этом мне сообщила одна из пленных женщин. Она же дала глиняную миску для воды.

Мне уже, в принципе, было плевать на себя, но умирающие без воды дети… Я не мог бросить их. Не так меня воспитывали родители, и не так должен относиться истинно русский человек к страждущим, которые ещё более беспомощны, чем ты. Так я и шел, не обращая ни на кого внимания.

Возле самого входа во внутренний двор дома меня остановил кто-то из пиратов.

— Куда прёшь, мелкий, — на ломаном испанском спросили меня.

— Сестра младшая просит воды.

Пират злорадно усмехнулся.

— Хорошо, иди, набери воды ей, но сам, смотри, не пей.

— А то, что? — спросил я у него, спокойно рассматривая его своими внешне равнодушными глазами.

— А то не донесёшь! Ха, ха, ха, — и он показал жестом, как выбивает у меня из рук плошку с водой.

Что ж, видно, главные испытания ещё ждут меня впереди. Ничего не ответив, я направился к колодцу. В центре двора находилось небольшое каменное возвышение, которое и оказалось колодцем. Отверстие было плотно закрыто тяжёлой деревянной крышкой. С трудом отодвинув её, я уставился в казавшуюся тёмной воду.

В ней отчётливо отражалось моё лицо. Щёки, видимо, когда-то бывшие пухлыми, сейчас обвисли и походили на щёки бульдога, грустными складками свисая по обе стороны лица. Светло-карие глаза неотрывно смотрели в воду, а грязные, слегка вьющиеся, каштановые волосы грязной паклей торчали в разные стороны надо лбом.

На лице выделялся тонкий породистый нос, с лёгкой горбинкой, обещавший в будущем вырасти достаточно большим. А ещё, над верхней губой уже стал пробиваться тёмный пушок, предвестник будущих роскошных усов, от которых в наше время женщины были совсем не в восторге.

Рассмотрев себя и подавив возникшее желание бухнуться лицом прямо в студёный мрак воды, я аккуратно зачерпнул воду глиняной плошкой и понёс её обратно, выставив руку далеко вперёд. Не прошел я и двух шагов, как плошка была выбита у меня из рук подскочившим пиратом, хорошо, что не разбилась. Я просто успел её удержать в руке, ожидая подлости, но воду спасти не удалось.

Волна ненависти поднялась в моей душе. Скоты, сволочи, подонки, смерды, христопродавцы, самые страшные проклятья были готовы сорваться с моего языка, но все они были бесполезны, все! Хозяином положения сейчас был не я, а эти подонки, дорвавшиеся до власти. Ну, ничего, мы посмотрим, кто кого. Клянусь, я не забуду этого. Я буду жить, вопреки вам, и я ещё поквитаюсь с вами.

Всё это я произнес про себя, прикрыв на время глаза, а потом встретился ими с взглядами пиратов, изучающе рассматривающих меня. Ни слова не говоря, я опять вернулся к колодцу, и, даже не пытаясь выпить воду, снова зачерпнул её глиняной плошкой. Да, я попытался всколыхнуть в себе магические способности, но они молчали. Какое-то движение, всё-таки, мне показалось, но только лишь показалось. Мне нужен был наставник, но где его сейчас взять?

А пока я должен помочь другим, чтобы потом помочь себе. Набрав воду, я снова направился к выходу. Сделавший было ко мне шаг, пират был остановлен окриком другого.

— Оставь его, Джим, пусть идёт. Мы с ним заключили договор и будем его соблюдать. Пока он не будет пить, пусть носит воду детям, или ты за него пойдёшь сам. Они должны жить. Мы за них ещё не получили выкуп, а наш «адмирал» сумеет ещё выбить его из их мужей и отцов, которые прячутся по окрестностям. Жалкие трусы!

— Ха, Джек, ты не прав, они не трусы, просто никто из них не умеет так стрелять из ружей, как мы и французы. Не зря Морган привлёк их с нами, у них врождённые магические способности к меткости. Испанцы были просто бессильны нам противостоять.

— Ты прав, Джим, но так будет не всегда, скоро приплывут их маги и их лучшие солдаты, нам надо спешить обратно. Чего стоишь, пошёл вон, — этот окрик уже предназначался мне, на мгновение растопырившему уши и внимательно слушающему то, что говорили эти пираты. Вздрогнув от грубого окрика, я пошёл дальше.

Донеся до девочки воду, я напоил сначала её, а потом и многих других детей. Мне позволили сделать ещё три рейса, пока очередная плошка с водой не полетела мне прямо в лицо, залив её прохладной водой.

— Ну вот, маленький кабальеро, теперь и ты напился, — рассмеялись пираты, — хватит носить воду, мы выполнили свой уговор и даже тебе дали напиться, разве не так?

И они со смехом заглянули мне в лицо. Я ничего не сказал. Молча облизнув губы и стерев влагу с лица, я отправился к остальным. Но теперь мне не пришлось сидеть с краю, наоборот, меня подхватили руки взрослой женщины и начали гладить по голове.

— Как тебя зовут?

— Я — Эрнандо Хосе Гарсия-и-Монтеро, чётко, как робот, оттарабанил я.

— О, ты же сирота. Твоя мать погибла, бедняжка, в самом начале штурма. Многие видели, как её… и она внезапно осеклась, поняв, что не стоит травмировать психику подростка.

Взглянув на неё, я всё понял по глазам. Твари, ненавижу. Слишком много долгов, слишком много. Мне нельзя умирать, только не сейчас, когда количество долгов пиратов передо мной только растёт. Не сейчас.

Глава 3 Доминиканец

Одна из партий пиратов, разосланных для поимки беглецов, вернулась с добычей. С собой они привели группу монахов и доминиканского священника падре Антония. Это был полноватый человек, среднего роста, с круглым добродушным лицом и носом картошкой, над которым блестели острым умом карие глаза.

Ему не повезло, он был захвачен врасплох и не смог отбиться от группы пиратов. Был он магом-артефактором, но знаниями обладал, в основном, для проведения исследований климата и природы, а не для боевой магии. Убивать людей ему претило, не для того он учился в лучших университетах Европы на богословских и природоведческих факультетах, чтобы потом заниматься уничтожением себе подобных.

Да, доминиканцы боролись со всякой ересью и были инквизиторами, назначенными римским папой, но одно дело бороться с опасными ересями и проявлениями чёрной магии, а также людоедскими учениями, вроде индейских ритуалов человеческих жертвоприношений, и совсем другое дело грабить и убивать ни в чём не повинных людей.

Не сталкиваясь до этого с пиратами, он надеялся на их благородство и веротерпимость, но просчитался. Да и откуда ему было знать, что основная масса людей, попавших в «береговое братство» были отчаявшимися людьми, происходившими из самых низов плебса, годами не видевшими женщин на своих островах и на кораблях, бороздивших океаны.

Но не только это влияло на них. Большинство были разбойниками и бандитами, бежавшими от правосудия в Новый свет. Ну, а море никогда не прощало никого, и моряки, болтаясь в своих кораблях-бараках, будучи жертвами командиров, боцманов, провиантмейстеров и прочих, только ожесточались и озлоблялись, умирая от голода и болезней, как мухи.

Трудно требовать от них понимания и христианского смирения, о чём не подумал отец Антоний, выходец из известной дворянской семьи Испании. Будучи захваченным поисковой командой пиратов, он со смирением принял свою судьбу, моля Бога вразумить несчастных, поднявших руку на церковь и женщин.

Но Бог остался глух к молитвам, а артефакт, с помощью которого он работал, в виде молельных чёток, пираты отобрали. Он был сделан из золота и помимо своей магической ценности представлял ценность и из-за металла. Других артефактов у него с собой не было, а несколько боевых он использовал, когда его брали в плен.

Попав в город, отец Антоний ужаснулся тому, что творили ландроны (разбойники), как называли испанцы пиратов. Чёрные миазмы смерти витали над всем городом, плач и стон слышался на его улицах. Везде были видны следы пожаров, кругом лежали и висели люди, которых пытали, чтобы узнать, где они спрятали свои сокровища.

Точнее, обрубки от этих людей. Пытали и мужчин и женщин, не делая никаких скидок на пол. Симпатичных женщин насиловали на глазах у других людей, пожилых забивали до смерти, требуя показать, где они спрятали свои ценности. Детей морили голодом и жаждой, не чураясь ничего, и не боясь никого.

Вместе с отцом Антонием ландроны поймали и старика португальца, бывшего ключником одного уважаемого дона, который уплыл торговать в это время на Острова пряностей. Отделив от остальных, они привели его в один из домов и, заперев в подвале, стали мучить, пытаясь узнать, где он спрятал деньги.

Старик был слабым магом. Он владел магией пера и был полиглотом. Знал он три десятка языков и мог общаться с духами предков, выведывая у них секреты. Но все силы его были направлены на торговлю и обогащение своего хозяина и его самого. Сопротивления пиратам он оказать не смог, и теперь один из них пытал старика огнём, подпитывая магическую сферу его муками.

А чтобы он сразу не умер, в подвал привели и отца Антония, который собственными глазами узрел все те мучения, которым подвергали португальца. Так ничего и не добившись, старика привели на площадь, а отца Антония, как обладавшего ещё и святой магией, заставили поддерживать его дух.

Вся толпа, собравшихся на площади женщин, стариков, детей и немногих пойманных в плен мужчин, с ужасом наблюдала за пытками старого португальца Магеша. Его подвесили к четырём столбам за пальцы рук и ног, так что он повис в воздухе сантиметров на пятьдесят над землей. Старик молчал!

Рассвирепев, пираты развязали его и стали жечь огнём, используя для этого сухие пальмовые листья. После этого и старик Магеша и отец Антоний потеряли сознание, не в силах перенести подобных издевательств.

Всё это видел и я, точнее, последнюю часть пыток. Отойдя в сторону и взяв ветку, я стал чертить крестики на песке. Одна из женщин подошла ко мне.

— Бедный малыш, не смотри больше туда, ты уже не дитя, но ещё и не взрослый, ты сойдёшь с ума от этого. Посмотри, ты уже начал сходить с ума! — и она показала мне на то, что я делаю.

Глупая женщина, я не играл и не отвлекался на сумасшествие, я подсчитывал, сколько мне уже задолжали пираты, и крестов получалось очень много. Подсчитав, я провёл разделительную черту справа от них и остановился, задумавшись. Потом медленно провёл по земле зажатым в руке прутом, нарисовав большой ноль.

Нулём был я. Просто большой, бесполезный ноль. Зеро.

«С чистого листа. Я начинаю жизнь с чистого листа», — шептали в полубезумном состоянии мои губы, после чего я, действительно, потерял сознание, не видя, как ко мне, гораздо позже, наклонилась дуэнья Анна, которая пришла уже к вечеру на центральную площадь.

— Храбрый мальчик, — шептали её губы и губы других женщин, которые были благодарны подростку за его помощь.

— У тебя доброе сердце и ты самолюбив. Жаль, что я оскорбила тебя там, в церкви, но иначе было нельзя. Ты не похож на своего своевольного отца, скорее, на свою несчастную мать, но ты сильнее их обоих, вместе взятых. Тебя ждёт непростая судьба, но ты сможешь, я верю, ты сможешь спасти многих и многих, хотя тебя и не будут ценить и благодарить за это. В награду от судьбы ты получишь самое ценное, что есть в этой жизни — ты будешь любить и будешь любим. Самая гордая, красивая, знатная сеньорита полюбит тебя и отдаст тебе всю себя, без остатка. Но это будет очень не скоро. На твоём пути будут трудности и лишения, тебя будут предавать и забывать, проклинать и пытаться убить, но её любовь, каждый раз, будет вытягивать тебя, буквально, с того света. Я, магесса первого круга целителей и провидцев, пророчествую тебе, мальчик. Будь тем, кем показал себя здесь. Будь счастлив, навигатор!

И, поднявшись с колен, на которые она положила голову потерявшего сознание подростка, она тихо ушла в ночную тьму. За неё, действительно, заплатили выкуп, да и никто из пиратов не осмелился бы её убить. Месть ордена целителей была бы ужасна. И ни одному из пиратов не оказали бы помощь ни в одном порту, и ни в одном селении, до которого бы дошла весть о её смерти от их рук.

Отец Антоний, так же как и Эрнандо Гарсия, очнулся поздним утром. За двое суток ни у того, ни у другого, во рту, кроме воды, ничего и не было. Оба были схожей комплекции, только с разницей в возрасте и росте. Оба сейчас основательно исхудали и оба были морально уничтожены увиденными зверствами пиратов «адмирала» Моргана.

Как-то само собой получилось, что они оказались недалеко друг от друга, и потом, когда накормив всех плохо сваренной кашей из маиса, их повели в сторону Атлантического океана, они пошли вместе, держась друг друга. Кроме, как магией, это объяснить было невозможно.

Падре Антоний пристально всматривался в юношу, шедшего рядом. Весь вид его говорил о почти полном моральном и физическом истощении. Но яркий лихорадочный блеск глаз говорил о том, что дух его ещё крепок и он не намерен сдаваться.

Падре Антонию нужен был последователь и человек, на которого он мог бы, если не опираться, то, по крайней мере, хотя бы надеяться. Вокруг него были только одни женщины и дети. И только этот, неизвестный ему подросток, мог обещать оказать помощь.

Магические способности падре Антония сейчас были значительно ограничены. Они лежали, в основном, в области артефакторики и начертательной магии, но ни инструментов для этого, ни необходимых артефактов, у него не было. Оттого ему и нужен был этот юноша, чтобы разобраться, на что он способен, а потом попытаться сбежать с ним вместе, если его не смогут выкупить монахи.

Но дело было плохо. Даже, скажем так, очень плохо. Пираты, боясь, что монахи смогут отбить их нападение с помощью святой магии, убивали всех подряд, не жалея никого. Приступом взяв все монастыри города и разграбив их, они искали выживших. Все монахи, оставшиеся в живых, бежали в горы и джунгли, скрываясь от своих мучителей, и не могли оказать помощь падре Антонию.

Оставалось надеяться на губернатора Панамы и его солдат, которые готовили засады на обратном пути пиратских отрядов. Но он не знал того, что Генри Моргану сообщил высланный на разведку отряд пиратов.

А он сообщил ему следующее: — Укреплений на обратном пути нет, засад тоже, а испанцы, захваченные в плен, признались, что большинство людей губернатора разбежались по окрестностям, в ужасе перед пиратами, и его замысел не осуществился из-за нехватки людей. Путь был совершенно свободен и открыт.

24 февраля 1670 года Морган со своими людьми вышел из Панамы. Он вёл за собой сто пятьдесят семь мулов, груженных ломанным и чеканным серебром, шестьдесят мужчин, женщин и детей. В то же день пиратские отряды достигли прекрасной равнины на берегу реки, примерно в пяти километрах от города, где и решили сделать остановку.

Они расположились по кругу, а заложников поместили в центр круга. Всю ночь слышались вопли и стоны женщин и младенцев. Одни поминали отца, другие — своих друзей, третьи — своих родичей. В довершение моральных страданий, люди изнывали от жажды и голода.

Падре смотрел на пленников и ничем не мог им помочь. Несчастные женщины, в отчаяние они прижимали к своей груди младенцев, которых им нечем было кормить. Они просили Моргана на коленях, чтобы он отпустил их, однако жалобы этих несчастных не вызывали у него никакого отклика. Он отвечал, что не желает слушать их стенания, ему нужны деньги и ничего, кроме денег.

Муки этих женщин и детей доставляли ему великое наслаждение. На следующий день он отдал приказ выступать всем отрядам, забрав с собой и всех пленных. Над лагерем пленных поднялся стон. Не стонали только Эрнандо и падре Антоний.

Первый считал это бесполезным занятием и только кривил губы от тяжкой боли, а второй молился за этих несчастных, прося Господа нашего уменьшить их муки и спасти их своею волею. Сергей Воронов, а ныне Эрнандо Хосе Гарсия-и-Монтеро, опустив взгляд на землю, нехотя переставлял ноги, продвигаясь вперёд. Он с любопытством смотрел на тех спутников, которых дал ему Господь.

Особенно ему был интересен монах, в простой серой рясе, с маленькой шапочкой на обритой тонзурой голове. Вторым объектом его внимания была красивая молодая женщина, гордо шедшая впереди, сопровождаемая служанкой и двумя пиратами.

От неё шла сила. Вся её крепкая стройная фигура дышала величием и силой, безусловно, она обладала и магическими способностями. Женщины вечером шептались, что её домогался сам Морган, но так и ничего не мог поделать с ней. Она была магессой второго круга и обладала защитной магией, через которую не мог пробиться никто из пиратов.

Но и уйти от них она не могла. Её муж, боевой маг такого же второго круга, отъехал по делам в Перу и не смог по этой причине её защитить, не зная о той беде, которая приключилась со всем городом.

Эта женщина, а звали её Мария Грация Доминго де Сильва, была очень красива. Даже запредельно красива. Её точёное, белое лицо, с миндалевидными тёмными глазами, обрамленными очень длинными ресницами, которые, точно опахала, прикрывали её глаза, никого не могло оставить равнодушным.

Сочные, прекрасной формы, губы выделялись на её лице, так же, как и нежный овал, словно фарфоровой, кожи. Мягкие, вьющиеся каштановые волосы обрамляли её широкий лоб, излишне подчёркивая его аристократичность. Немудрено, что каждый увидевший желал её всем сердцем, и не только им.

Но она была неприступна, как Эверест, а тем холодом, который она излучала, можно было бы убить любого неосторожного самца, который бы осмелился запустить свои руки в волосы или в лиф её длинного платья.

Никто и не пытался этого сделать, лишь «адмирал» Морган оказывал ей знаки внимания, пытаясь играть в благородство, но Грация быстро раскусила его обман и теперь только презрительно смотрела на него, не давая ему ни малейшей возможности поглумиться над ней.

Поняв это, Морган всё равно взял её с собой, желая досадить ей и подвергнуть мучениям и тяготам длинного, тяжёлого пути, а также, чисто моральным издевательствам, на которые он и его люди были большие мастаки. Да и лицезрение отчаявшихся испанских женщин, гораздо более простого происхождения, не блиставших ни природной магией, ни красотой, не добавляли холодной красавице радости. Отчего её глаза периодически наполнялись слезами страдания, но она была бессильна помочь им.

Видя всё это, Эрнандо не мог не восхищаться мужеством этой женщины, но также не мог помочь ни ей, ни себе.

— Кабальеро, я вижу, что вы думаете о том же, что и я? — внезапно обратился к нему измождённый монах, который шёл немного поодаль. Я с удивлением повернулся к нему.

Ну, до кабальеро мне ещё далеко, я ещё, скорее, ховен (юноша) для этого падре. Но, видимо, падре решил подчеркнуть мою взрослость и не уподобился, как женщины, называть меня польо, то есть цыплёнком, что уже неплохо. Повернувшись к нему всем телом, я ответил.

— Здравствуйте, падре, а как вы сами очутились в этом месте, и почему вас ещё не выкупили?

— О, сколько много вопросов, кабальеро. А как вы сами оказались тут?

Еврей он, что ли, вопросом на вопрос отвечать. Да они, вроде, всех своих евреев уже выгнали, даже от выкрестов избавились. Видно, любопытство его замучило. А вот любопытство — грех, а грехи не достойны священников, и вообще…

Видя, что я молчу и не тороплюсь с ответом, падре продолжил.

— Но если вы не хотите отвечать, юноша, то не трудитесь, все мы тут невольники чести и застигнутые врасплох люди.

Что правда, то правда. Особенно я, застигнут врасплох бараном гастарбайтеров, а потом попавший в ваш мир, также врасплох. А теперь ещё надо мной и издеваются всякие моральные уроды. Взглянув на одного из пиратов, чье выразительное лицо покрывала сеть рытвин от оспы и множество мелких шрамов, я добавил про себя, — и не только моральных.

— Да нет, отчего же, — начал я высокий слог заумной речи, чьи слова сами всплывали в моём перегруженном работой мозгу, — мне нечего скрывать, кроме своих цепей.

На этой фразе взгляд падре метнулся на мои руки и ноги и, не обнаружив там пресловутых цепей, недоуменно вернулся на моё лицо.

— Это фигура речи, — пояснил я ему, — для облегчения понимания, а скрывать мне нечего. Я сын моряка, по прозвищу «Портулан», который погиб два года назад в море, а мою мать убили пираты, когда пытали. Выжил только я, и то, благодаря донье Анне, если бы не она, то я сейчас бы не шёл рядом с вами.

— Да, да, — закивал головой в ответ падре, я знаю донью Анну, она сильный целитель. Недаром она магесса первого круга, сильнее её нет никого во всём Испанском Мэйне. Остальные все находятся в Испании. Вам повезло юноша, что она оказалась здесь и спасла вас.

Действительно, мне несказанно повезло, и я до сих пор не могу отойти от выпавшего мне счастья. Прямо рыдаю от той полосы везения, в которую я попал ненароком. Счастье, вот оно, оно почти рядом, но недостижимо для меня. Ах, что же делать, что же делать — я, незаметно для себя, стал впадать в патетику. Наверное, моя старая сущность никак не могла адаптироваться в новой ипостаси. Что же, я её понимал. А вот понимал ли это падре, который пристал ко мне, как банный лист в бане.

Похоже, всё-таки понимал, судя по его озадаченному взгляду на меня.

— Видимо, вам досталось слишком много за это время, — намекнул он мне на очевидные обстоятельства, правильно поняв мою реакцию. В ответ я только тяжело вздохнул и чуть пошевелил своими ступнями, чтобы было лучше видно ещё не зажившие ожоги, пузырившееся на ногах.

— Меня пытали, но я ничего не сказал!

— Да, да, вы храбрый юноша!

— Потому что ничего и не знал, а у моей семьи нет денег, чтобы заплатить за меня выкуп.

Падре был удивлён моим словам, но, всё равно, продолжил разговор.

— А как же вам удалось выжить? Вы же уже инициированы, не так ли?

— Да! Меня спасла донья Анна. У меня в роду многие владеют морской магией или магией, связанной с морем. Я точно не знаю, отец так и не смог узнать, какие способности у меня есть. А донья Анна пообещала пиратам, что я умею читать морские карты, вот они и взяли меня с собой.

— Да, всё понятно теперь с вами, кабальеро, — задумчиво произнёс падре, внимательно, при этом, глядя на меня.

— Значит, у нас есть шанс сбежать!

— А разве нас пираты не отпустят? — наивно спросил я.

— Не думаю, это не в их интересах. Особенно, если они не получат за нас выкуп. А я так полагаю, что за вас, кабальеро, выкуп платить некому, а про меня и так никто не знает, а значит, я в равном с вами положении. Да, это положительно меняет всё дело. Но нам надо дойти до моря, а это непросто, учитывая наше подорванное здоровье и отсутствие нормальной пищи.

— Но из любой безвыходной ситуации всегда есть выход, и я собираюсь его найти, с вашей помощью.

— С удовольствием вам помогу, чем смогу, — подтвердил я своё согласие с его предложением. — Вот только я ничего не могу, от слова, совсем. Моё ядро молчит, магические способности неизвестны, а сражаться я не умею.

Падре, сощурив на меня глаза, более внимательно стал рассматривать меня.

— А вы бы хотели этому научиться?

— Шутите? Я готов рвать этих извергов зубами, рубить на куски саблей и стрелять из их же допотопных ружей.

— Допотопных?

— Да, это старьё, с помощью которого они убивают нас, можно значительно усовершенствовать, и я умею стрелять из него. Ну, не из такого, конечно, но я смогу быстро научиться.

Сказав эти слова, вырвавшиеся у меня изо рта прежде, чем я смог подумать, а стоит ли об этом говорить, я замолчал, потому что и так уже сказал много лишнего и бесполезного сейчас.

— Вы интересный юноша, — помолчав после моей тирады, сказал падре, — я бы сказал, что очень интересный. Ваш отец успел научить вас стрелять из пистолей и мушкета?

— Да, научил, — стал на ходу придумывать я. И я, даже, почти придумал, как их улучшить.

Падре снова задумался, а потом произнёс.

— Вам, несомненно, нужно учиться. Но, судя по вашему положению и обстоятельствам, у вас нет для этого никакой возможности. Вы же, наверное, знаете, что помимо весьма солидной суммы для обучения, вам необходимо ещё иметь и рекомендацию от любого почтенного семейства, члены которого могли бы поручиться за вас.

— Эмм, — издал я умное мычание, так как абсолютно не знал, что ответить на это.

Падре Антоний чуть заметно улыбнулся, заметив замешательство юноши и его полное незнание данного вопроса.

— Вас, несомненно, готовили в навигаторскую школу, либо в одну из частных морских школ, где готовят прекрасных мореходов. А если у вас есть магические способности к чтению и начертанию морских карт и портуланов, то из вас собирались сделать отличного лоцмана или шкипера. Это достойная карьера для любого молодого человека. Такие люди всегда нарасхват, за них охотно выходят замуж самые достойные девушки, в том числе, и из благородных семейств.

Я молчал и внимательно слушал падре, продолжая вместе с ним медленно передвигаться дальше. Нас никто не трогал и не мешал нашей беседе. Безоружные и слабые, мы никому были не интересны. Убежать мы не могли, напасть тоже, оттого и внимание к нам было ослаблено.

— Я предлагаю вам союз. Вы помогаете мне, а я потом помогаю вам и отправляю учиться вас в лучшую духовную академию.

— Я не хочу быть монахом, и священником тоже, — категорически отмёл я его предложение.

— Я вас и не заставляю это делать, и не собираюсь превращать вас в священнослужителя.

— Тогда зачем же, я хочу воевать, я хочу уничтожать этих пиратов, всю эту нечисть, пиратов, флибустьеров, буканьеров, корсаров и этих, как их, а… вспомнил — каперов, — показал я полную осведомлённость в общих названиях берегового братства.

— Вы думаете, что будете учить только молитвы? Вы ошибаетесь, кабальеро! Вас будут учить и риторике, и иностранным языкам, и много чему ещё, но вы поступите на один из факультетов, выпускники которого не распространяются о том, что закончили его. Помимо общих знаний, которые необходимы каждому дворянину и магу, вы получите навык обращения и с холодным и огнестрельным оружием. А также вас будут учить навигации и работе с картами. Такие люди нужны инквизиции!

— Что? Вы инквизитор? Вы случайно не Томас Торквемада? — я опять блеснул интернетовскими знаниями.

— Нет, его времена давно уже прошли, а его влияние, как и само влияние инквизиции, изрядно преувеличено нашими недругами. Чернокнижники и адепты различных богопротивных ересей не остаются в долгу перед нами и всячески преувеличивают как количество пострадавших от инквизиции, так и тех, кто пострадал невинно.

Падре вздохнул и продолжил.

— К сожалению, любому человеку свойственно ошибаться. Случаются и ошибки, мы не боги, и не претендуем на это. Наше дело — защита людей от ереси, которая обильно проникает в ряды церкви и пользуется популярностью среди простого народа, а также некоторых старых родов Британских островов и Нормандии.

— Мы, всего лишь, защищаемся, но мы ушли от разговора. Вы согласны?

Согласен ли я? А разве у меня есть выбор? Впрочем, выбор есть всегда! Но в данном случае, у меня нет выбора. Инквизиция!? А почему бы и нет! Все эти пираты давно заслужили достойной участи пылать на кострах, а то верёвка на шею — слишком слабая для них казнь. Пусть будет так!

— Я согласен, что мне надо делать?

— К сожалению, пока ничего. Мы не в силах изменить обстоятельства в свою сторону. Будем ждать удобного момента, и держаться друг друга, юноша. Это моё единственное требование.

На этом наш разговор подошёл к логическому завершению, и мы продолжили наш дальнейший путь молча, каждый думая о своём и строя планы об освобождении из плена.

Глава 4 К океану

Десять дней мы шли через джунгли, опасаясь нападения диких животных, и двигались в направлении Атлантического океана, невыносимо страдая, при этом, от голода и жары. Пищу давали два раза в день, состояла она из горсти маисовой муки и нескольких неизвестных мне корнеплодов. Пираты шли с развёрнутыми знамёнами, каждый под командованием своего выборного капитана.

Глядя на их знамёна, я не переставал удивляться тому, что флаги у них были не чёрные с «Весёлым Роджером», а самых разнообразных цветов, и без «Роджера». В основном, они у них были красные, с различными цветовыми вставками, а у некоторых даже зелёные. Красный цвет ассоциировался в это время с кровью, и любое красное знамя называлось кровавым флагом, знаком тревоги и беды. Этот флаг поднимался при поднятии мятежа, а также в случаи бескомпромиссности борьбы.

На десятый день мы вошли в селение на реке Чагре, под названием Крус. Морган остановил свой отряд здесь, чтобы заготовить провизию для перехода морем до Ямайки, ведь много еды с собой не заберёшь, она быстро портится. А консервов в этом мире ещё не изобрели. Впрочем, я ещё слишком мало знал об этом мире, чтобы делать выводы.

Все пленники были крайне истощенными и могли идти с трудом. Я стоял рядом с падре Антонием, когда нас вывели на небольшое свободное пространство за домами селения, вместе с остальными пленниками.

Впереди появилась красочная процессия, во главе которой шёл Генри Морган в дорогом парчовом синем камзоле, украшенном золотым шитьём, на голове его красовалась пафосная шляпа с ярким плюмажем, а ноги, закрытые широкими штанами, были обуты в крепкие кожаные сапоги-ботфорты. На вид это был обычный, ничем не примечательный мужчина, несомненно, обладающий гораздо более ценными для мужчины свойствами, чем красота.

У него явно были неизвестные мне магические способности, которые он, впрочем, и не скрывал, а кроме того, его ум, удача и хватка позволили преодолеть множество препятствий. Манипулируя пиратами и захватив врасплох губернатора Панамы, он смог овладеть городом и разграбить его, несмотря на сопротивление, оказанное жителями.

Сейчас же он выступал впереди своих людей, пёстрой, вооружённой до зубов, толпой обступивших его. На его груди красовался большой золотой медальон, обильно усыпанный драгоценными камнями. Стоящий рядом падре Антоний внезапно напрягся и прошептал сквозь стиснутые зубы.

— Высшая защита, у него на груди висит орден высшей защиты! Откуда у него эта ценность? Многие бы хотели обладать этим, весьма редким, артефактом, очень многие. Но откуда он у него?

Этот вопрос, естественным образом, остался без ответа. Я на него ответить не мог, а всем остальным не было до этого никакого дела. Все ожидали от Моргана речи о своём освобождении, которое несколько затягивалось. Что было, впрочем, не удивительно, после всего нами пережитого.

Картинно выйдя перед нами, «генерал-адмирал» Генри Морган, отставив левую ногу вперёд и положив правую руку на богато изукрашенный эфес морского палаша, начал свою речь. Сделав паузу, он обвёл своим презрительным взглядом всю жалкую толпу заложников, некоторых из которых уже выкупили.

— Испанцы, — на неплохом испанском заговорил он, — вините в своих несчастиях своего губернатора. Это трусливое ничтожество, которое предало вас и оставило наедине со своим горем и несчастиями. Мы, благородные каперы, прошу заметить, господа, мы каперы, а не пираты! Ну, если вам гораздо больше нравится название флибустьеры, можете именовать нас именно так, но отнюдь, не пиратами.

— Так вот, мы вынуждены стребовать от подданных Испании репрессалии от ущерба, понесённого добропорядочной Англией и независимой Францией. Вините в этом самих себя и свою королеву. Мы же, всего лишь, выполняли свой долг перед Англией и Францией, согласно выданных нам каперских грамот!

И он помахал перед заложниками, потрясёнными таким цинизмом, некоей бумагой, свёрнутой в свиток, с висящими на ней различными разноцветными печатями. Никто из стоящих пленников не мог рассмотреть диковинную бумагу, а тем более, её прочесть, да это было и ни к чему.

Генри Морган обвёл ещё раз долгим взглядом притихшую толпу, наслаждаясь созданным им впечатлением и сделав театральную паузу. По лицам стоящих перед ним людей можно было прочитать всю гамму чувств и переживаний, которые овладели ими. Отчаяние, надежда, ожидание, страх, тщательно скрываемая ненависть, вера в невозможное, по ним можно было писать картину «Возвращение спасителя».

А этот англичанин, находящийся на вершине триумфа, походил сейчас на огромного змея, загипнотизировавшего толпу кроликов и выбиравшего, кого из них сожрать первым, а кого потом. Остро блеснул в лучах утреннего солнца медальон, висевший на груди у пирата. Волна чистой энергии, исходящей от него, толкнула в грудь меня и падре. Не знаю, что почувствовали женщины, а мы с падре определённо чувствовали силу, излучаемую этим артефактом.

— Силён, он определённо силён, — проговорил падре Антоний.

После затянувшейся паузы, довольный произведённым эффектом, Морган продолжил свою речь.

— Друзья! Прекрасные сеньоры и сеньориты!

На этом месте его высокопарной речи я оглянулся, ища глазами прекрасную женщину, но её нигде не было видно. Среди пленников ходил слух, что её уже выкупил муж, вернувшийся из Перу, и забрал отсюда. Что же, ей повезло не слушать этот пафосный бред, в ожидании своей судьбы, и, скорее всего, смерти.

— Кабальеро и падре!

Ооо, нас тоже включили в это список, какая честь, и всё, наверное, только ради денег. Цинизм двадцать первого века и англосаксонский диктат научили уже каждого россиянина с подозрением относиться к сладким речам и бесконечным обещаниям всех и каждого.

В красивую обёртку мало кто верил, а доверие уже шло как отдельный бонус, который невозможно было купить ни за какие деньги, а только обрести, по крупинкам собирая свою репутацию.

Вот и слова этого щёголя, за спиной которого стояла толпа вооружённых пиратов, мало тронули моё сердце, да и, судя по глазам падре Антония, его тоже.

— Данной мне выборной властью и каперской грамотой, я иду вам навстречу и…

Голос его поднялся на два тона выше и, видимо, усиленный магически, внезапно загремел в ушах у каждого, вонзаясь острыми кинжалами слов прямо в черепную коробку, резонируя через кость.

… и предлагаю вам, любезные испанцы, выкупить себя в ближайшие три дня! Если этого не произойдёт, то я буду вынужден пригласить вас на наши корабли и привезти на Ямайку, где вы будете проданы, как рабы. Если, конечно, вы сможете перенести все тяготы плавания до неё.

И он улыбнулся хищной улыбкой, обнажив мелкие острые зубы хорька. Толпа ахнула, осознав, что её мучения не остались в прошлом, а только видоизменились, грозя окончиться ещё более печально, чем они начались.

— Но сердце англичанина не камень, — снова продолжил Морган, перестав улыбаться и перейдя к строгому деловому стилю, — у меня есть для вас приятная новость. Мы торопимся, и потому береговое братство решило снизить сумму выкупа на… скажем… ммм… Да, на целых десять процентов!

— Оооо, любезные испанцы, это огромная скидка, просто огромная, — услышав гул разочарования, повторил он, — не стоит так огорчаться, я иду вам навстречу, можно сказать, бегу, а вы… неблагодарные! У вас есть три дня, не больше!

И, резко развернувшись, он махнул рукой своей разнородной свите, дав знак идти обратно, сверкнув напоследок бриллиантами драгоценных перстней на длинных пальцах. Толпа пленных женщин и мужчин зашумела, обсуждая услышанное. Мы вдвоём подавленно молчали.

За меня платить выкуп было некому, а падре Антоний, хоть и смог отправить весточку с одним из негров-рабов, но она либо не дошла, либо у него оказались свои недруги, не пожелавшие доставить эту информацию, кому следовало, желая таким образом расправиться с неугодным инквизитором.

Три дня пролетели, как одно мгновение, нас стали лучше кормить, что, впрочем, не помогло нам обрести прежний вид. Я стал похож на гончий велосипед. Мои щёки втянулись, а нос, наоборот, торчал небольшим крючком, как у сокола, нависая над подбородком. Я даже немного подрос, и мои кости покрылись тонким слоем мышц.

Падре тоже весомо отощал и стал поджар, но возраст и отсутствие возможности владеть магией в полной мере, не давали ему сил восстановиться, оттого его кожа, утеряв толстую прослойку жира, обвисла по бокам и на животе, уныло показывая его собственную беспомощность и неспособность справиться с проблемами.

На четвёртые сутки, подгоняя пинками и острыми концами абордажных клинков, нас повели на пиратский корабль. Ооо, я прощу прощения у благородных пиратов, нас повели на каперский корабль, коих было достаточно много, около тридцати штук.

Только три из них были фрегатами, а корабль Моргана был самым крупным из них, все остальные были мелкими парусниками, вроде двухмачтового кетча, пинка, или шхуны, с командой в шестьдесят — восемьдесят человек, а то и шлюпа, с командой в двадцать пять — сорок человек.

Нам не повезло, нас никто не выкупил, отчего и почему, думать было бессмысленно. Остальных пленниц и пленников выкупили родственники или знакомые. Часть из них была обменена на продовольствие, стада мелкого и крупного домашнего скота, маис и рис.

Со всем этим продовольствием мы направились в крепость Чагре, охраняющую выход в море из реки Чагрес, по берегу которой мы и прибыли вместе с пиратами, неся на себе грузы и совершенно обессилев.

Всё продовольствие скоро было загружено на пиратские корабли, стоящие возле крепости на якоре. Они охранялись отдельным отрядом флибустьеров, прикрывавшим поход Моргана от внезапного появления испанской военной эскадры и захвата ею оставленных на рейде кораблей.

Здесь же, в крепости, перед убытием на Ямайку, Морган решил устроить делёжку добычи, о которой мы догадались по раздававшимся громким возмущённым крикам пиратов, которые участвовали в этом, весьма значимом для них, процессе. Пока они там делили добычу, нам предложили поесть мяса.

Нас заметил Гнилой Билл и, изрядно удивившись, что мы остались живы и по-прежнему не выкуплены, направился прямо к нам. Остановившись перед нами, он заговорил, презрительно хмурясь, рассматривая, при этом, наши обносившиеся в процессе путешествия одежды и откровенно замухрыжный вид.

— Ооо, господа, кого я вижу, инквизитора-неудачника и храброго чтеца морских карт! Рывком, сдёрнув со своей косматой головы пиратскую треуголку с обгорелым краем, шаркнув ею перед нами, он отвесил шутовской поклон, продолжая, при этом, насмехаться над нами.

— Какие люди стоят передо мной, и они, по-прежнему, без оружия! Не правда ли? Какая досада! Желторотый цыплёнок, — тут он снова внимательно посмотрел на меня и, увидев грязь на моём лице, смешанную с потом, которую я никак не мог с себя смыть, продолжил.

— Я прошу прощения, желторотым ты уже не являешься, будущий юнга, ты скорее черноротый, нет, грязноротый, нет, сухоротый, коричневоротый, дерьмоворотый, отвратноротый, ты ублюдок, мать твою! — неожиданно для меня, пришёл он в ярость.

— Ты ещё помнишь, несчастный найдёныш, как бросился на меня с одними кулаками? А, помнишь? И как? — участливо поинтересовался он у меня, — головка-то не болит?

Невольно проведя рукою по голове, я обнаружил едва заживший шрам от удара, обещавший в будущем превратиться на этом месте в кривую, не зарастающую волосом, полосу.

— Ты, сын своих мёртвых родителей, место которых в прислуге у Старого Роджера, ты не забыл, что будешь читать у меня портуланы, ты и твой полумагический падре, обрубок артефактора, инквизитор без зубов, отрыжка Псов Господних. Где твой факел, падре, которым ты выжигаешь ересь? Где он? У ядовитой змеи выдернули все ядовитые зубы! — выкрикнул он последние слова прямо в побледневшее лицо отца Антония.

— Что? Не слышу? Что ты там шамкаешь? А? Выкинул факел? Съел? Проглотил от страха? Ты думаешь, что если обладаешь даром мага, то способен на всё и можешь победить любого смерда? Так ты ошибался, хгм, «небесный лоцман», ошибался. Честная сталь всегда пробьёт твою правую сторону груди и остановит тебя, а твоя голова, покатившись по земле, быстро прекратит твою магическую деятельность. Да и что я говорю, что же ты, падре, не сбежал вместе с мальчишкой от нас? Не смог? Где же твои магические способности и сила?

— А… ты думаешь оставить его про запас! Вы же там, в своих монастырях, любите молоденьких мальчиков, это ведь не считается грехом? Да?

И он громко и оглушительно захохотал, а рядом стоявшие с ним пираты заржали, будто кони, уперев руки в бок и надрывая свои глотки, наслаждаясь полученным развлечением.

Кровь хлынула к лицу Падре Антония, и оно из белого стало ярко — красным. Я даже стал переживать, как бы его не хватил апокалиптический удар от всего услышанного и от тех прилюдных унижений, которые позволил себе Гнилой Билл.

Падре молчал, а Гнилой Билл наслаждал их обоюдным унижением. Он ещё много чего говорил о них, упоминая родителей, и всех, кого только вспомнил, а также морского дьявола, которого называл не иначе, как Старым Роджером. Он оскорблял их так изощренно, насколько позволяла его убогая фантазия, дыша на пленников смесью старого перегара, вони разлагающихся во рту остатков пищи и смрадного дыхания от плохо работающего желудка.

Я давно уже перестал слушать его оскорбления, погрузившись в свои воспоминания, думая о чём угодно, но только не о том, что происходило сейчас прямо передо мной. В моём воображении разворачивался художественный процесс, в котором я рисовал огромный толстый испанский крест на судьбе Гнилого Билла и ему подобных.

В конце концов, поток брани, исходящий от Гнилого Билла, иссяк. Придя в хорошее расположение духа, он даже решил нас накормить, по доброте своей душевной.

— Эй, сладкая парочка вонючих испанцев, не надо думать обо мне плохо, я оставил ваши жизни в ваших руках, и даже не буду брать этого польо с собой, он мне не нужен. Я достаточно награбил, и теперь мне не нужен этот «портулан». Напоследок хочу вам сделать подарок, лично от себя.

И он вытащил из-за пояса пистолет и быстро прицелившись, спустил курок. Грохнул выстрел, и одна из птиц, сильно напоминавшая кондора, только размерами немного меньше, свалилась с дерева на землю. Остальные, шумно взмахнув широкими крыльями, слетели со своих мест и умчались вдаль, громко оглашая окрестности противными сиплыми криками искреннего возмущения подлым убийством своего собрата.

— Вот вам мясо, обдерите его, пожарьте и ешьте за моё здоровье. Он достаточно наелся трупов ваших собратьев. Смотрите, какой он жирный, — и Гнилой Билл, гулко расхохотавшись, пнул убитую птицу сапогом, вызвав у других пиратов новый взрыв хохота.

— Ешьте, не бойтесь, ими питались наши собратья, когда им нечего было есть. Обычное мясо, и не намёка на человечину, которую они давно переварили, — и он, плюнув в нашу сторону жёлто-коричневой слюной, отправился восвояси, сопровождаемый своими товарищами.

Как только пираты скрылись, мы подошли с падре Антонием к этой птице и увидели, что это действительно гриф-падальщик, точнее, его название было гриф-индейка, из-за схожести внешнего вида с индейкой. Мы давно не ели мяса, с момента попадания в плен, да и вообще, мало что ели, поэтому, несмотря на отвратительный вид птицы и неприятие той пищи, которой она питалась, мы нашли в себе силы ощипать его и зажарить на костре, сопровождаемые громким смехом окружающих нас пиратов.

Голод не тётка, и даже не дядька, а есть хотелось просто неимоверно. Отец Антоний помолился за нас, прося прощения перед Господом за грехи наши, а я принялся свежевать птицу, морщась от запаха, который она издавала. Разделав её полностью и отделив морщинистую шею от остального тела, я разорвал мясо на куски голыми руками и, нанизав на прутья, мы обжарили его над костром, а потом и съели.

Пиратам, со смехом смотревшим на нас и на весь процесс приготовления грифа, вскоре это надоело, и они разошлись по своим делам, оставив нас в покое и перестав оскорблять, что нам, в принципе, было и надо. Насытившись до отвращения, я призадумался, а что же делать дальше. Ведь осталось всего несколько часов до того момента, как нас погонят на корабль.

Видимо, о том же самом думал и падре.

— Падре, как нам дальше быть? Ты же владеешь магией?

В своё время, я насмотрелся фильмов про Джека Воробья и представления о том, что будет дальше, в плену у пиратов, всплывали в моей голове достаточно красочно и реалистично. А уж после того, как мы практически месяц голодали, и подавно. Ничего хорошего от них ждать не приходилось, один обман и смерть.

Падре Антоний отвечать не спешил. Вместо этого, он встал и обратился к другому пирату, сидевшему поодаль и чинившему свой ботинок с помощью огромного шила и дратвы.

— Уважаемый ландрон, не подстрелите ли вы нам вон ту птицу. И он показал на стаю грифов, расположившихся на ветвях другого дерева. Пират ощерился в улыбке и кивнул головой. Подняв свой мушкет, он прицелился и выстрелил. Подстреленный гриф тут же упал с дерева. Падре, поднявшись, неторопливо направился к нему. А я подошёл к этому же пирату и сказал.

— У нас нет ножа, чтобы разделать и зажарить эту птицу, не дадите ли вы нам его?

— Э, малыш, да ты, никак, сбежать хочешь, да ещё и нож для этого просишь, я видел, как вы голыми руками разрывали этого «каплуна» и падальщика. Вы, испанцы, только и годитесь на то, чтобы падаль есть. И сами падаль, и едите тех, кто питался вами же. Когда мы приплыли сюда, эти птицы были в два раза меньше и жутко худыми. Одни кости и перья, а после того, как мы накормили их вашими трупами, посмотри, какими они стали жирными!

Слова застряли в моем горле, к которому подкатил тугой ком. Хотелось проклясть его страшной клятвой. В который уже раз, я пожалел, что полный ноль в магии, а этот… Антоний, только и мог, что молиться, да говорить, что святая магия не предназначена для битв. Ага, как же!

Но делать было нечего, этот пират осадил меня. Но и мне было, что сказать ему. Ведь они тоже жрали в крепости этих птиц, когда у них закончились продукты. Кстати, почему, когда в море полно рыбы? Одни вопросы, без ответов. Но указывать ему на то, что он тоже любитель пернатых падальщиков, я не стал.

Не стоит дразнить этих людей без нужды, когда ты только и можешь, что бездарно помереть. А мне ещё нужно было обязательно выжить и расплатиться по всем своим долгам, ибо накопилось их не в меру. Ну вот, опять пафос испанский попёр. Пойду, попытаю падре, пусть он меня научит магии, раз сам не в состоянии ей пользоваться. А то, чувствую, что в правой стороне груди у меня уже не ядро, а огромный булыжник, раскалённый докрасна, скоро и делиться начнёт, а там и до взрыва недалеко… термоядерного!

Магическое ядро, оно, наверное, такое. Видимо, на моём лице с крючковатым носом отразились какие-то мысли, потому что пират тут же схватился за свой пистолет и, наставив его на меня, сказал.

— А ну-ка, вали отсюда, «Восемь реалов», пока я не проделал в тебе дырку, не вставил туда верёвку и не подвесил тебя на ближайшем суку. Будешь на нём с грифами торговаться и нож просить у них, чтобы верёвку перерезать. На очередную глупость, которую сказал пират, я не обратил внимания, но вот моя кличка… странная. Эта глупая кличка приклеилась ко мне отчего-то, но пока она совсем не мешала мне жить.

Вернувшись к падре, я стал помогать ему, обдирать тушку грифа. Закончив с этим занятием, я уставился в глаза падре. Первого грифа-индейку мы съели, потому как были очень голодны, и я разрывал мясо голыми руками и изрядно отросшими ногтями. Сейчас можно было сделать то же самое, но уже особого желания у меня на это не было, да и ногти, в процессе разделки, я все обломал.

— Ну, так что, падре? Нож мне не дали, стекла здесь нет, шёлковой нитки тоже. Как мы будем рвать это мясо, а ведь нам ещё надо его завялить на солнце и вымочить в солёной воде. Где ваша магия, падре, неужели она не поможет нам?

Вместо ответа, тяжело вздохнув, падре начал бродить по песку и, найдя несколько раковин, стал внимательно их рассматривать, а потом осторожно бить одну о другую, в процессе этого тихо читая молитву на латыни. Я с удовольствием смотрел на его руки. В правой стороне груди немного ворохнулось, и на моих глазах одна из раковин обломалась с краю, показав заострённую часть.

Усмехнувшись, падре взял её в руку и стал срезать мясо грифа с костей, словно ножом. Больше чудес в этот день я не увидел. С помощью этой раковины мы разрезали всё мясо на тонкие пластины и полоски, прополоскали его в солёной морской воде и разложили на больших камнях, подставив солнцу.

Нам никто не мешал, всем было на нас наплевать, но как только мы подходили к лодкам или кораблям, нас сразу окрикивали и отправляли обратно, угрожая оружием. Мы так и сидели на большом песчаном острове, слева от которого начинался океан, а справа протекала река, впадая в него, вялили разделанное мясо и думали о будущих несчастиях.

Пока мы насыщались и старались заготовить себе мясо впрок, на этом острове проходило самое интересное событие в жизни пиратов, а именно, делёжка награбленного, о которой мы ничего не знали. Не выдержав молчания, я всё же решился задать вопрос падре.

— Падре, я ничего не знаю о магии и о том, что она может.

Падре вздохнул и искоса посмотрел на меня.

— Что ты хочешь узнать? И почему твой отец не научил тебя основам этого? Ты не прошёл инициацию?

Блин, опять эти еврейские вопросы! У падре, действительно, в роду не было марранов или сефардов? Ну да ладно, я не знал, как правильно ответить на этот вопрос. Подумав, я всё же рискнул рассказать.

— Отец пропал, когда мне было десять лет, и он почти не занимался мной, был весь в делах, в заботах. Инициацию я помню очень плохо, а после того, как я очнулся после пыток, я многого не помню, очень многого. Да и после удара эфесом этого кинжала, я ещё больше забыл и просто ничего не помню. Даже мать забыл!

— Как-то так, и что теперь делать я не знаю, и как жить дальше? Если мы с вами, падре, не сможем разбудить мои магические способности, или вернуть ваши, то погибнем в море, и обратно больше никогда не вернёмся.

Падре внимательно смотрел на меня.

— Эрнандо, а тебе точно тринадцать лет?

Я опешил и, посмотрев на своё тело, ответил.

— Ну да, вроде как, а что?

— Видишь ли, ты разговариваешь, как взрослый муж, а не как глупый и ничего не знающий подросток. Я давно смотрю на тебя и не понимаю, как так может быть. Ты ничего не знаешь о магии, да и о мире тоже, но, при этом, абсолютно здраво рассуждаешь и задумываешься над такими вопросами, о которых даже я бы не подумал. Откуда это у тебя?

— Хгм, я же и говорю, когда пытали меня, я, видимо, быстро повзрослел, а память потерял! Коснувшись рукой шрама на голове, я продолжил. — Вот тут помню, а вот тут, совсем нет. Инвалид я!

— Как, как ты сказал, инвалид?

— Ну да, инвалид, у меня ножка болит, — прикинулся я дурачком. Пусть лучше думает, что у меня «крыша» поехала, или то, что я сумасшедший, чем начнёт меня в чём-то подозревать. А то подумает, что в меня какой-нибудь ибис вселился. Или ирбис? Что-то голова совсем кругом пошла, наверное, напекло её от этих разговоров.

— Ты непонятно выражаешься, Эрнандо, я не понимаю тебя. Нагрузка на твою психику была огромной, не каждый взрослый испанец сможет выдержать такое, особенно сейчас, когда мы теряем своё превосходство перед другими, более молодыми, нациями. Это удручает.

— Я не могу сейчас ответить на твой вопрос, он очень сложный. Могу тебе сказать только одно, я на какое-то время утратил свои магические возможности, и сейчас моё ядро пусто, как разбитый кувшин. А другая информация будет тебе только мешать, ведь и твоё ядро сейчас молчит. Тебе надо учиться в семинарии, там тебе всё объяснят, а пока давай займёмся делом. Мясо завялилось и нам надо его спрятать в складках одежды. Не думаю, что у нас будет другой шанс запастись им. А будут ли нас кормить в последующем, не сможет сказать никто.

Пожав плечами, я согласился с ним, и мы занялись этим интересным делом.

Глава 5 У Гасконца

«Адмирал» пиратов Генри Морган стоял перед выборными капитанами, представлявшими береговое братство. Кроме них, тут присутствовали и специально назначенные люди, представители от всех команд и отдельных отрядов. Оглядев их всех, Морган, в очередной раз, показал свой ораторский талант, усиленный магией.

— Братья, настал тот день, когда мы можем поделить всю захваченную нами добычу! Сто пятьдесят мулов тянули ценный груз, состоящий из слитков серебра, серебряной и золотой посуды, чеканной монеты, и это помимо тех товаров, которые мы захватили, в виде пряностей, шёлка и остального.

— Но многие… — он обвёл грозным взглядом всех собравшихся, — очень многие утаили от братства добычу, припрятав её у себя. Это касается драгоценностей и артефактов. Перед походом был договор — все ценности и артефакты складывать в общую кучу, а потом делить поровну. А то, что же это, братья? Многие проливали свою кровь. Из похода не вернулось двести человек, некоторые потеряли руку, ногу, глаз или палец. Нам надо выдать компенсацию их семьям, или им самим. А вы утаиваете добычу!

— Вот договор! — он развернул лист пергамента и стал зачитывать то, что там было написано, — «а тем, кто потерял руку или ногу в бою, сверх его доли положено полторы тысячи пиастров, или пятнадцать рабов, кто потерял глаз или палец, тому пятьсот пиастров, или пять рабов». Добыча велика, но если каждый будет утаивать её, то на всех не хватит!

Французские капитаны сразу поняли, откуда дует ветер, их было меньше, чем англичан, всего восемь кораблей, против двадцати пяти, и к ним постоянно предъявлялись различные претензии. Гасконец и Пикардиец, самые известные из них, возмутились этим.

— На что это ты намекаешь, «адмирал», не на нас ли?

— Ну что вы, что вы, — ритмично покачиваясь с носков на пятки, ответил им Морган, — эти претензии ко всем. Вы согласны, чтобы всех осмотреть, вплоть до штанов?

— Согласны, согласны, — прогудели все капитаны кораблей и выборные люди.

— Ну и хорошо, тогда прошу к осмотру.

Весь день, вплоть до вечера, всех обыскивали, заставляя выворачивать карманы, перетряхивали все сундуки с личными вещами, облазили трюмы всех кораблей, а также заглядывали во все места, где можно было укрыть что-либо ценное. Среди флибустьеров ходили люди с магическими артефактами поиска и «просвечивали» тела людей. А то, мало ли куда можно было запрятать ценности, и каким способом. Парочка особо недалёких пиратов на этом и попалась. Наконец, поиски, обыски и перетряхивания вещей закончились, и всё найденное добро присоединилось к остальной куче. Весь песчаный остров был изборождён также слабенькими артефактами поиска, на предмет зарытых кладов. В результате ничего не нашли, а они, наверняка, были.

Но артефакты были слабенькими, их магический заряд был потрачен, в основном, на людей, оттого и проникнуть на глубину больше, чем сантиметров двадцать, они не могли. А те, кто зарывал свои ценности, знали о подобных артефактах заранее, и не ленились. Да и прочесать полностью весь остров было просто невозможно. Наиболее грамотные могли зарыть сокровища в полосе прибоя, которую никто не осматривал. Однозначно, утаённые сокровища были, но их обнаружить не смогли.

Как известно, кто играет по-крупному и ворует миллионы, а не жалкие тысячи, тот никогда не попадается, а если попадается, то наказание бывает смехотворным. То же было и с Генри Морганом, который смог перехитрить многих. Он шёл от обратного, прятал не слитки золота и серебра, а мелкие безделушки, и наличие у него самого «высшего ордена защиты» предполагало магические помехи артефактам поиска. Поверхностно осмотрев его каюту и корабль, и ничего, при этом, не обнаружив, назначенные артефакторы отправились на другие корабли.

А между тем, он играл по-крупному, идя ва-банк. Слитки серебра им оценивались по десять реалов за штуку, что было занижено, как минимум, в сотню раз, а драгоценности, вообще, шли за бесценок, и их он оставлял у себя, забирая в счёт своей доли и оценивая лично. Магические артефакты, странным образом, исчезли, и о них никто не знал. Да и много их пропало ещё в пути, как Морган заявил позднее.

Всё это, разумеется, вскрылось. Крики и ругань поднялись до небес, вспугнув вяло бродивших по острову чаек. Французы, недовольные делёжкой награбленных ценностей, взялись за оружие, но их было значительно меньше, и они, поворчав, отступили.

Анкюле, фис дёпют, мердё, — так и слышалось со всех сторон. Французы не стеснялись в матерных выражениях, чихвостя Моргана во все его дыхательные отверстия и, для порядка, придумывая ему ещё парочку неестественных. Говнюк, урод, мразь, тварь, — затихало вдали, по мере того, как градус их ярости понижался, а эмоции остывали, под грузом нависших проблем и понимания того, что ситуацию надо обдумать сначала, а потом уже браться за оружие.

В результате делёжки, каждому флибустьеру досталось по двести реалов, и всё. Некоторые получили чуть больше, если их вклад в общее дело был признан всеми выборными капитанами. Потерявших конечности пиратов было мало, точнее, большинство из тех, кто потерял конечности, не смогли выжить и не получили никакой денежной компенсации за это. Но это уже, се-ля-ви, как говорят французы.

Ночью, погрузив ценности и заранее заготовленное продовольствие, с первыми лучами солнца Морган уплыл на своём фрегате. Вместе с ним уплыло ещё четыре корабля с его людьми, пока остальные строили планы жестокой мести.

Взбешенные несправедливой делёжкой денег, французы, на трёх кораблях, бросились за ним. Но их корабли были хуже, и продовольствия на них было заготовлено мало, отчего они не могли добраться до Ямайки, не останавливаясь для пополнения запасов воды и продуктов, и быстро отстали.

Всего этого мы не знали. Разбирательства и грызня между собою пиратов, редкая пальба в воздух, крики, ругань и прочие изыски пиратских будней, нас не интересовали. Нас, кстати, тоже обыскали магическими артефактами, но ничего, естественно, не обнаружили и оставили в покое. Потом, передумав, вернулись, и от души избили, просто так, от переполнявших их эмоций.

Вечером, злые, как стая гиен, и такие же опасные, французские буканьеры, рассчитывавшие на бо́льшую добычу, чем они получили, проходя мимо нас, тоже решили немного сбросить пар. И если до этого нас, практически, и не били, наставив, всего лишь, пару синяков, то французы стали лупить нас от души.

Наши слабые попытки отбиться от них и призывы к Богу, совести и чести, возымели прямо обратный эффект. «Добрые» католики отлично показывали на практике, что они думают о своих братьях по вере, а также о том, можно ли бить беспомощного священника в разорванной старой рясе, больше похожей на тряпки бездомной старухи, и худого, как щепка, подростка, которого, качал, казалось, сам ветер.

Нет, никто из них не стеснялся почесать, как следует, об нас свои кулаки. И старый, и молодой, заполучили от них знатных люлей, что называется, согласно статуса, и долго не могли после этого подняться на ноги. Классовая, так сказать, ненависть, во всей красе, да ещё и замешанная на необъяснимой мне нелюбви к испанцам и раздражении, от недополученных денег. Кажется, помимо огромных фингалов, мы с падре получили и пару закрытых переломов, что для нас сейчас становилось критично.

Неприятно проведённый вечер закончился тяжёлым сном под пальмами. Вот и мечтай потом о райской жизни! Золотой песок, голубое небо, ласковое и теплое море — весь этот набор счастливого отпускника присутствовал здесь в полной мере. Но, извините, не таким же извращённым способом. В детстве я всегда мечтал о море, но бывал там очень редко, и вот попал, наслаждайся!

Утром, очнувшись от тяжелого, но целебного, сна, мы были разбужены пушечной пальбой и беготнёй по песчаному пляжу этих проклятых Богом и судьбой флибустьеров. Проклятия и отборная ругань на английском и французском слышались со всех сторон. Из заложников мы остались одни, несколько женщин пираты, в конце концов, бросили, вдоволь попользовавшись ими. На нас же у них были туманные планы.

Гасконец с Пикардийцем ругались, стоя недалеко от нас, дозволяя нашим ушам в полной мере ощутить их неприкрытую ничем ярость.

— Мердё (дерьмо), этот анфа дёпют (сукин сын) нас обманул!

— Текю (дебил), ты только сейчас это понял?

— Э та сёр (твою мать), та гёль (заткнись), пюте (бл…), как такое может быть! — Бордель де мерд (сраный бардак), нам надо догонять его, пока он не уплыл далеко.

— Хорошо, тогда живо собирай всех французов, пусть поднимают якоря и собираются в погоню.

— Не горячись, Жан, нам надо взять с собой продовольствие. У нас мало людей, и не все наши корабли смогут угнаться за Морганом.

— Мердё, мердё, мердё, хорошо, брат, сколько кораблей взял с собой Морган?

— Люди говорят, что он уплыл во главе трёх шлюпов. И многие англичане тоже недовольны разделом, но они не поплывут за ним в погоню.

— Да, это ясно, Пьер, но нам надо собираться, мы и так потеряли много времени.

— Да, пойду собирать своих людей, а ты, Жан, можешь забрать вон тех двух засратых пленников. Их бросили, а может, забыли взять с собою англичане, это будет для тебя хоть какой-то компенсацией убытков.

— Пюте! Зачем они мне нужны?

— Я слышал, что мальчишка — сын навигатора, он может быть тебе полезен! Ну, или, по крайней мере, ты можешь использовать их в качестве юнги и палубного матроса, либо трюмных рабочих, для откачки морской воды.

— Хорошо, спасибо тебе, брат, за совет, мы отправляемся немедленно!

— Удачи!

— Удачи!

После того, как от нас отказался Гнилой Билл, а потом и вовсе, уплыл вместе с Морганом, нас избитых и ослабевших, от бурно проведённой, не по нашей вине, ночи, погнали пинками на корабль одного из французских капитанов. Им оказался Жан Ле Гаскон «Гасконец», называвший себя честным флибустьером. У него был относительно новый десяти пушечный шлюп испанской постройки, захваченный у испанцев.

Нашим мнением особо никто не интересовался, подошли и спросили.

— Как вас зовут, испанцы?

— Падре Антонию и кабальеро Эрнандо.

— Да нам насрать, как вас зовут! Ты, падре, здесь больше не падре, а если будешь нам парить мозги, «небесный лоцман», то пойдёшь к морскому дьяволу, а твой череп послужит неплохим эскизом к нашему новому парусу. Будешь зваться Хуаном, а ты, «ба» (мелкий), до кабальеро ещё не дорос, и до юнги тоже. А потому будешь…

Француз задумался, а это был квартирмейстер Гасконца, и он всё никак не мог подобрать подходящей клички для меня.

— Так, я слышал, тебя звали — Восемь реалов! Но сейчас ты больше стал похож на полреала, а потому, будешь… Ты же родился здесь, в Испанском Мейне?

Где уж родился Эрнандо, я и сам не знал, а потому машинально ответил.

— В Москве я родился!

— Где, где, — не понял француз, потом разозлился, — будешь квакать, голову отрублю! Где родился, я спрашиваю? Отвечай?!

— В Панаме, грёбанный ты урод, и твой рот хотелось бы натянуть на… бутерброд, — не выдержал я, и после слова Панама, добавил остальное от себя по-русски.

Последние слова француз не понял. Не разбираясь, что я ему сказал, он наотмашь хлестнул меня рукой, отчего моя голова безвольнометнулась вправо. В мозгах гулко прогремела колокольным набатом затрещина, и я, не удержавшись, упал на задницу.

Квартирмейстер расхохотался от увиденного.

— Ты, гачупин, придержи свой язык за зубами, а не то я его сильно укорочу! — и он достал из-за пояса кривой нож и провёл им по своему давно не бритому кадыку.

Подумаешь, какие мы крутые, одним взмахом насрём в семь унитазов махом, — раздосадовано думал я, перебирая в голове мрачные перспективы. Надоело уже дрожать и бояться. Каждый здесь, чуть что, сразу за нож хватается! Даргинцы, что ли, через одного. Заманали уже своими угрозами. Перед моими глазами мелькнул образ кладбища, наполненный крестами до горизонта, на каждом из которых красовалось имя и слово «пират».

В голове шумело, а перед глазами мелькали круги, и это после того, как нас вчера дважды избили. Добрые флибустьеры, благородные флибустьеры, любвеобильные флибустьеры. Стоп! Это уже лишнее, как бы не сглазить! А то, от этих грязных, диких и вонючих мужланов всё можно ожидать, в том числе, и педофилию. Эх, угораздило же меня попасть в тело подростка!

Конечно, новые перспективы, жизнь с чистого листа, магия, к тому же, гаремы, власть, раздолье. Тьфу, мечты, мечты, а пока, по уши в дерьме, избит и забыт. И каждый, абсолютно каждый, норовит сломать мне мой нос.

Зло взглянув на него глазами, подбитыми фингалами, я сказал: — Тогда я и про карты вам не расскажу!

— Это про какие карты ты нам не расскажешь, — сразу насторожился француз, — меня, кстати, Пьером зовут!

И почему я не удивлён! — мысленно воскликнул я. Пьер, да Жан, Поль и Жак, Шарль и Эжен, Николя, да Мишель, ты ко мне зачем зашель?

— Пьер Пижон! — и он картинно подбоченился, давая возможность себя рассмотреть.

На что там смотреть? Обычный француз, невысокого роста, слегка картавый, дочерна загоревший, при этом, горбоносый, как и я, только с голубыми глазами и рваным ухом, которое тщательно скрывает под цветастой банданой, явно, когда-то бывшей роскошной женской блузкой, располосованной на широкие полосы. Пижон… блин.

Горестно вздохнув и пустив даже слезу, я проговорил дрожащим от слёз голосом.

— Я портуланы магические умею читать и карты морские. А папка погиб, а он мне запрещал об этом рассказывать! А…

— Стой, стой, я всё понял. Тогда прошу на наш корабль… юнга! Педро Хуан, и вы тоже, а то нам помпу некому качать, ведь мы благородные флибустьеры, а не какие-то там пираты. А работать в вонючем трюме, это не благородное занятие. Это занятие для таких благородных, как вы, падре. Вам, ведь, не привыкать ковыряться в человеческой грязи? Вот мы и подобрали вам, подходящее вашему ремеслу, занятие.

— Или вы владеете целительской магией, я слышал, что священники умеют лечить святой магией, правда, не все. Так как вы можете?

— Увы, нет! — ответил им на это падре Антонио.

— А, ну тогда и хорошо, тогда в трюм, к помпе, и только к ней.

— А вы не боитесь Бога? — встал во весь свой, не сильно высокий, рост падре Антоний и, взявшись за простой деревянный крест, висевший у него на груди, произнес, — ведь он всё видит и слышит!

— Что, падре, ты мне хочешь сказать! Он всё видит! Когда мы выходим в открытое море и месяцами болтаемся в океане, не видя ни женщин, ни земли, питаясь давно сгнившими сухарями и употребляя зелёную вонючую воду, мы вспоминаем уже не его, а дьявола!

— Не богохульничай, неверующий!

— А то, что будет, падре Хуан? Ты накажешь меня, сожжёшь на костре, или проклянёшь? Ты, святой червь, на нашем здоровом теле. Ты рули там, в небесах, а не на палубе. Ты хоть раз стоял в шторм в трюме, когда воды налилось уже по яйца, а две мачты, из трёх, давно сломаны и смыты за борт. Ты стоял, червь? А?

— И Пьер Пижон схватил в охапку доминиканца, намереваясь ударить его ножом, который зажал для этого в своей левой руке.

— Не тронь его, подхватился я с места, и повис всем своим тщедушным телом на его левой руке, с зажатым в ней ножом.

Без труда стряхнув меня с руки, Пьер Пижон, всё же, одумался. Он уже спустил пар своих эмоций и выпустил из рук падре, который пустым мешком тут же опустился на землю, от усталости и полученного стресса. Падре Антонию было плохо, он схватился рукою за сердце.

Глядя на его резко побледневшее лицо, я понял, что у него, как минимум, сердечный приступ, а остаться одному мне сейчас категорически не хотелось. Если падре умрёт, мне тоже никогда не выжить. Останусь я с пиратами, и судьба моя будет печальна. Либо я погибну от их руки, либо позже, от руки правосудия. И тот, и другой путь меня, однозначно, не устраивали. С падре меня связывало будущее, и только с ним оно было понятным, а значит, ему надо было срочно помочь, но как?

Решение мне подсказало сердце. Точнее, нет, не сердце, а то, что находилось с другой стороны груди и называлось магическим ядром, именно оно, внезапно разбуженное моей искренней тревогой за жизнь доминиканца, неожиданно для меня, подтолкнуло к активным действиям. Подбежав к старику, я коснулся его правой стороны груди своей правой рукой.

Пальцы кольнул небольшой статический разряд и сквозь них, направляясь прямо в грудь падре, потекли крохотные искры магической энергии, насыщая его полностью опустошённое ядро. От меня заструилась сама жизнь, вдыхая желание жить в старого человека.

Падре Антонио несколько раз глубоко вздохнул и его лицо, ставшее к этому времени почти белым, несмотря на покрывавший его плотный загар, снова приобрело свой нормальный цвет. Вздохнув еще раз, он уже более осмысленно посмотрел на меня.

Спасибо, малыш, — еле слышно проговорил он, — ты спас мне жизнь.

Я лишь пожал плечами, так как даже и не понял, как это всё получилось. Наверное, моя магическая энергия активировала ядро в теле падре, а то, через магические цепи организма, поддержало его больное сердце. Теперь мне стала ясна причина того, что падре не мог активно применять свои магические способности. Они у него были слабыми, к тому же, постоянно подпитывали больное сердце, не давая ему умереть.

Как только это стало ясно, я почувствовал себя легче. Всё-таки, разные непонятные причины мешали мне трезво оценивать обстановку, а также будили напрасные надежды и ожидания.

— Ладно, хватит тут друг за дружку держаться, гачупины! Добро пожаловать на «La Gallardena», и прошу её любить! Ты, юнга — на палубу, а ты, падре — в трюм. Посмотрим, кто из вас чего стоит! Но мальчишка уже доказал, что он стоит своих восьми реалов! А вот нужен ли ты, старый инквизитор, мы ещё посмотрим!

Глава 6 В море

Нас загнали в шлюпку, где мы, усевшись между банок, играли роль балласта, а в наши спины, с видимым удовольствием, упирались грязными ногами гребцы, сидящие на банках, с хохотом объясняя друг другу, что спины им служат для большей устойчивости. И когда ещё представится случай опираться ногами о священника и юнгу, из благородных.

Их разговор я не понимал, но падре, который знал пять языков, мне потом перевёл, о чём они говорили между собою. Работая вёслами, пираты двигали шлюпку всё ближе к своему кораблю, который вскоре уже навис над нами своим зауженным бортом.

По внешнему виду этот двухмачтовый корабль был сильно похож на шхуну, или шлюп, но весьма условно. У него был узкий невысокий корпус, и по пять пушечных портов с каждой стороны. Гакаборт был невысокий, отчего и вся кормовая надстройка возвышалась над палубой весьма незначительно. Юта, как такового, и не было. Всё ограничилось лишь небольшим возвышением, называемым шканцами. Ну, и никакого штурвала на нём тоже не было, а торчал лишь румпель, который крепко держал дюжий моряк.

Вскарабкавшись в числе первых по верёвочной лестнице, мы, схватившись за длинные леера, перелезли через фальшборт и быстро очутились на палубе этого корабля. Толком осмотреться нам не дали, а сразу же отправили в трюм, чтобы мы не смогли воспользоваться царившей суматохой на судне и не сбежали с него.

Какое уж тут сбежать?! Избитые, мы не чувствовали под собою ни ног, ни рук. Еды нам с собой не дали, так же, как и воды. Но мы предусмотрительно запаслись и тем, и другим. Достав пластинки вяленого мяса грифа, мы потрапезничали, аккуратно запив мясо водой из тыквенной бутыли, которая у нас была с собой, одна на двоих.

Чуть позже мы оказались загнанными в огороженный деревянной клеткой закуток трюма, где нас и оставили, закрыв на примитивный замок. И под суетливую беготню моряков над головой, мы заснули. Мне снились мать с отцом, а потом компьютер, на котором я играл в «Корсаров».

Странно, но девушки не затронули мой усталый мозг своим присутствием. Видно, их время ещё не пришло, и мне было не до эротических снов. День прошёл и, Слава Богу! Ночь ушла, и без тревоги, значит, хорошо идут дела! Утро снова наступило, солнце вышло из-за туч, значит, ты, малыш, могуч!

В общем и целом, французским «пенителям моря», как они иногда себя называли, было не до нас. Про себя, я их, иначе, как морским отребьем, и не называл, особенно, после того, как на собственной шкуре познал всё их «благородство».

На какое-то время о нас забыли, так как сильно были заняты выходом в море и последующей погодой. Но прошла ночь, наступило утро, и о нас опять вспомнили. Открылся люк в трюм, где мы почивали, вместе с крысами, которые побрезговали даже куснуть нас пару раз, так, для проверки, хотя бы. Впрочем, они ещё успеют наверстать упущенное.

В трюм спустились два пирата и, взглянув на нас через клетку, проорали.

— Эй, испанцы, вы там ещё живые? — Держите, пожрать вам принесли. Открыв клетку, нам дали одну маисовую лепёшку на двоих и сунули по деревянной плошке с водой, пока ещё не зацветшей, но уже с лёгким запахом затхлости.

Утолив жестокий голод, ровно настолько, насколько хватило забыть о нём на время, мы с падре были выпущены из клетки, словно домашние звери, и отправлены отрабатывать потраченную на нас скудную провизию. Но, при этом, нас разделили. Падре отправили работать на помпе, откачивать накопившуюся за сутки воду, которая сочилась из разных щелей старого судна, а меня направили наверх.

Очутившись на палубе, я, первым делом, вздохнул полной грудью, почувствовав ветер свободы. Как птица в клетке тоскует по воле, так и я в трюме мечтал сбежать от пиратов. Но бежать было некуда! Куда ни глянь, везде простиралось бурное бескрайнее Карибское море.

Ветер крепчал, нагоняя белые барашки на сине-зелёные волны, отчего снасти рангоута трепетали и шатались во все стороны, как подвыпивший моряк, возвращающийся из таверны. Непривычный к качке на палубе корабля, я пытался крепко стоять на ногах, но очередная волна, на которую взбирался идущий быстрым ходом корабль, сбивала моё равновесие.

Шторма не было, он ещё даже не начинался, но корабль вёл себя как норовистая кобыла под неопытным седоком, стараясь сбросить с себя глупых моряков, посмевших взгромоздиться ему на палубу. За ночь я основательно захотел в туалет, но не знал, где это можно было сделать.

Меня пока не трогали, только заставили мыть палубу, кинув мне кусок истрёпанных старых канатов и деревянный скребок, с помощью которых я и отмывал палубу, изредка заворожённо взглядывая за борт, внимательно рассматривая бурно вздымавшиеся, но пока ещё мелкие, волны. Дольше терпеть позывы организма было уже невозможно, а где туалет, или гальюн, насколько я помнил его морское название, я не знал.

— Эээ, товарищ пират, господин флибустьер, — то по-русски, то по-испански обращался я к пиратам. Но они только ржали, не понимая меня, либо делая вид, что не понимают.

— Ландроны! — внезапно заорал я, скажите, где можно сделать пи-пи, и я показал жестами, как вываливаю из штанов свой орган, исключительно выделительной системы, и орошаю борт корабля.

Реакция была моментальной, я получил ещё одну затрещину и полетел кубарем на палубу, несколько раз перевернувшись на ней. Один из пиратов, на сносном испанском, задал мне вопрос.

— Ты никогда не был на корабле, польо?

— Нет, — лаконично ответил я.

— А как же ты тогда умеешь читать карты?

В ответ на этот вопрос я демонстративно пожал плечами.

— Пижон, Пижоон!

— Что ты орёшь, Франсуа, — вышел из капитанской каюты квартирмейстер Пьер Пижон. — Что тебе надо?

— Сдаётся мне, что этот польо нас обманул! Выразился он, конечно, гораздо грубее, чем это можно было бы написать, что, в принципе, было объяснимо. — Он не умеет читать карты!

— С чего ты это взял, Франсуа, ты ведь и сам не сможешь отличить карту от куска тряпки, которой некоторые высокородные подтирают свою задницу.

— Да, я не умею, но этот щенок даже не знает, где на корабле гадят!

— О, ты и в самом деле не знаешь, куда моряки ходят гадить?

— Нет, не знаю, — с вызовом ответил я, — наверное, переваливают свой зад через борт?! Я не был никогда на корабле, а когда был маленьким, то гадил себе в штаны, а потом меня не брали на корабль. Отец уже почти не появлялся. Он всё время был в море. И он мне не рассказывал об этом. А карты у нас были дома, и меня обучали их читать папины друзья.

— Вот видишь, Франсуа, мы во всём спокойно разобрались! И не надо на меня так орать! — внезапно, резко повысив тон, отчитал Пьер Пижон этого Франсуа. — Или ты думаешь, что имеешь на это право, или ты вдруг захотел стать на моё место, а?

— Никогда я не хотел быть на твоём месте, Пьер. Просто я засомневался в этом мелком гадёныше.

— Не сомневайся, Франсуа, сейчас я поговорю с капитаном, и мы проверим его знание карт. А сейчас, проводи нашего юного пленника туда, куда ты испражняешься, каждый день, и покажи, как это делают настоящие морские волки. Да?!

Ха-ха-ха! Его смех подхватили все пираты, которые находились в это время на палубе. В их суровой морской жизни было мало развлечений, а тут собрались почти восемьдесят человек, плывущих в тесном помещении, где даже трюм был поделен на секции, из-за своей узости и стеснённости пространства. Всё это изрядно озлобляло людей. К тому же, пленников нельзя было бросить среди бочек с водой и балласта. А приходилось держать в клетке, недалеко от всех остальных.

— Пойдём, я провожу тебя, мой малыш, — с неестественной добротой проговорил Франсуа и, схватив меня за шиворот, уже изрядно истасканной рубахи, потянул на нос корабля. Дотянув до него, он, под смех всей команды, швырнул меня вперёд, прямо в носовую часть, под бушпритом.

— Вот он, гальюн, можешь здесь ссать и, заодно, погадить, если тебе есть чем! Вон стоит тумба с краю, можешь присаживаться. Смотри, не покарябай своё седалище и не провались туда, она на мелкие задницы не рассчитана.

Выпав в носовую часть, я огляделся кругом. Над головой качался под порывами ветра бушприт, вверху которого хлопал, наполненный ветром, небольшой квадратный парус, называемый блиндом. А сам я стоял на деревянной крупноячеистой решётке, где впереди, действительно, находилась тумба, с дыркой посередине, и такая же находилась прямо напротив.

А впереди бушевало бескрайнее море, которое было совсем рядом, казалось, протяни только руку, и дотронешься до гребешков его волн. Малейшее неловкое движение, или резкий поворот судна, и ты уже за бортом. А что делать, когда бушует шторм?!

Сильный ветер сдирал пену с бурунов и швырял её, вместе с солёными брызгами, в лицо любому, кто рисковал справить здесь свою нужду. Каким образом это можно было сделать в шторм, я даже не представлял. Под моими ногами быстро мелькали волны, до которых было рукой подать. Было страшно.

Сильный ветер и постоянная качка сбивали с ног любого, кто не привык к этому. Пытаясь удержаться, я перебирал руками по рангоуту, стараясь ухватиться за верёвки такелажа, свисавшие с бушприта, и так и не понимал, как же мне быть. Сзади меня, усиливая грохот волн и свист ветра, орали и улюлюкали матросы, наслаждаясь зрелищем моей беспомощности.

Сзади подошёл и их капитан, по прозвищу Гасконец. Это был среднего роста француз, со светлыми внимательными глазами и тёмно-русыми спутанными волосами. Черты его лица были слегка резкими, но не отталкивающими. Он крепко стоял на своих стройных ногах, давно привыкших к постоянной качке. Одет он был, как и все пираты, в полотняную рубаху свободного покроя и бриджи из толстой кожи. Сверху рубахи был накинут камзол, явно с чужого плеча. А его голову плотно покрывала ярко-красная бандана. На ногах у него были большие сапоги, с широкими голенищами, и это было главным отличием от других пиратов. Все остальные были либо босиком, либо в простых башмаках.

Задумчиво сощурив глаза, он внимательно смотрел на меня, а сам, тем временем, неторопливо разжигал большую, изогнутую вниз, трубку, раскуривая набитый туда крепкий местный табак.

Бросив на него взгляд, я понял, что моя жизнь висит на волоске, как бы это дико не звучало. Если я сейчас не сделаю все, как это положено, то меня запросто вышвырнут за борт, без лишних разговоров. Я им был абсолютно не интересен, как и падре. Эта мысль придала мне необходимой решимости.

Развязав тесёмки на своих рваных штанах, я вытащил своё естество и, сообразив, что решётка здесь постелена вместо досок, внахлёст, не просто так, оросил её струёй, половина которой обрушилась на меня, напополам с морской водой, особенно удачно взлетевшей вверх под ударом носового форштевня.

Капитан ушёл, а меня, когда я, с трудом и постоянно качаясь, шёл обратно, выдернул квартирмейстер и, поставив на ноги уже на палубе, поволок в капитанскую каюту. Я не упирался, в очередной раз, решалась моя судьба и сопротивляться ей не имело смысла. Наоборот, сейчас мне требовалось вспомнить всё, что я знал из уроков географии и поездок по стране.

Знал я мало, как и ездил. Интернет помогал во всём, но он предоставлял отрывочные сведения, не давая полной картины о предмете, а как бы кусками. Благо, в школе я особо не ленился, по сравнению со своими одноклассниками, и любил географию. Сейчас, надеюсь, эти знания мне пригодятся.

Сердце в груди забилось сильно и часто, затрепыхавшись, как птичка, в когтях у кошки. С правой стороны груди, где находилось моё магическое ядро, наоборот, пришло тепло и понимание того, что я справлюсь. Уж не знаю, как, и каким образом, но я справлюсь.

В голове поплыли незнакомые мне образы, а мысли потекли спокойно и плавно, концентрируя меня на мозговой деятельности, направляя мою волю и стремление на положительный результат.

Дойдя до каюты капитана, меня втолкнули внутрь, и я оказался в довольно тесном помещении, увешанном оружием и заставленном рундуками, в которых, наверняка, были спрятаны все сокровища пиратского корабля.

В центре каюты стоял стол, а возле стены располагался гамак, сейчас свёрнутый и убранный наверх. На столе лежала большая карта и несколько свёрнутых свитков, по внешнему виду которых было нетрудно догадаться, что это тоже карты, только намного меньше. Кроме этого, на столе лежали непонятные приборы. Судя по их, весьма своеобразному, виду, они были навигационными.

Больше ничего другого мне в голову не лезло. Я смутно их помнил, но как ими пользоваться, я не знал. Это было сложно и без магии, а с магией и подавно. Напрягая память, я пытался вспомнить, как они называются, ибо от этого зависело, поверят мне, или нет.

Да, я не умел ими пользоваться, но понимание, для чего они нужны, спасало меня от обвинений в моей неспособности читать карты. И вообще, нужность моего нахождения на корабле целиком зависела от того, знаю ли я эти приборы. В противном случае, это незнание лишало и меня, и падре шансов на побег.

Всё это я отчётливо сознавал, даже, несмотря на то, что в прошлой жизни я был довольно вял и нерешителен. Моя голова, от напряжённо работавшего мозга, раскалилась намного сильнее, чем магическое ядро, отчего мой череп сжало, как тисками. Ого! Вот это настоящий мозговой штурм!

И вот я вспомнил! На столе справа налево, лежали астролябия, буссоль, квадрант, и последним лежал огромный компас. Откуда у французов, на таком маленьком корабле, был такой внушительный набор навигационных инструментов, я не знал.

Главным было то, что я узнал эти приборы. Это случилось благодаря тому, что отрывочные знания «донора» совместились с моими отрывочными знаниями, отчего я теперь и знал, что за приборы лежат передо мной. Но это не решало всей проблемы — я по-прежнему не знал, как ими пользоваться.

Гасконец по моему взгляду понял, что я узнал эти приборы.

— Говори, как называются эти штуки!

Протянув руку к ним, я начал перечислять, что есть что.

— Буссоль!

Это был самый точный прибор из всех представленных. Что-то вроде круглого компаса, с поворотной линзой, для прицеливания на какой-либо предмет.

— Квадрант! Он был похож на позолоченную мешанину реек и разных циркулей.

— Компас! Это был самый узнаваемый из всех приборов и самый большой, видимо, снятый с другого судна, которое было явно больше пиратского шлюпа.

— Ну и последней, я назвал астролябию. Ничего особенного, обычный круг, сделанный из орихалка, градуированный цифрами. С подвесным кольцом и со шкалой, на которую наложен меньший диск, а на него ещё и так называемый «паук» — круглая фигурная решётка, указывающая, с помощью своих фигурных стрелок, на самые яркие звёзды ночного неба и ещё имеющая зодиакальный круг. Вот она-то и была самым заманчивым прибором для меня, интереснее, чем все остальные, вместе взятые.

Дело в том, что это был единственный магический прибор из всех. Да, все эти навигационные приборы были сделаны с помощью магии, и все они отчётливо «фонили» ею же, отсвечивая синим цветом в глазах любого человека, владеющего магией.

Но эта, мирно лежащая на столе, астролябия могла намного больше, чем все остальные, работающие, как и положено обычным навигационным приборам. Дело в том, что эта астролябия указывала самый правильный и кратчайший путь, который был нужен навигатору, и это чувствовало то ли моё сердце, то ли магическое ядро.

Называйте это, как хотите. Я просто знал, что ценность этого невзрачного и изрядно потускневшего прибора намного больше, чем стоимость всего корабля, со всем его имуществом.

Это творение рук неизвестного мастера, из неизвестного времени, было ценно именно этим, и могло послужить наградой любому мореплавателю, из числа навигаторов, шкиперов и прочих лоцманов, заблудившихся в океане.

Видимо, его владелец сгинул либо погиб в море. А может быть, он погиб от рук жадных пиратов, и его астролябия была найдена кем-нибудь из них, в этих опасных и таинственных водах. Эту астролябию мне очень хотелось взять себе и оставить навсегда! Но кто бы дал мне её?

— Хорошо, мальчик, ты заслужил жизнь, раз знаешь эти приборы, — сказал Гасконец, а Пьер Пижон перевёл мне его слова. — А пользоваться ими умеешь?

— Нет, — замотал я головой. Меня не учили этому, я слишком молод, а приборы очень сложные. Знаю, что они ориентируются по магнитному азимуту и по звёздам, а как, не знаю. А вот компас знаю, его стрелка всегда указывает на север, — и дальше я понёс всякую чушь, что только смог вспомнить о компасе, демонстрируя этим свои отрывочные знания, которые, всё равно, были довольно обширными, по сравнению со знаниями обычного моряка.

— Согласен! Ты ещё слишком мал, гарсон, для этого. А теперь, перейдём непосредственно к картам, или, как вы их называете, к портуланам. Сможешь ли ты их прочесть?

И он пододвинул ко мне большую карту. Подойдя ближе к столу, я наклонился и впился взглядом в неё, откинув отросшие и грязные волосы со лба. Это была довольно скромная поделка, сильно изукрашенная всякими гротескными фигурками, изображавшими богов и мифических животных. Хотя, как знать, может быть, некоторые из изображённых животных и вовсе не были мифическими.

В верхнем правом углу была подпись Батиста Аньезе, скорее всего, это был картограф. В центре значилось название «Атлас». И этот, так называемый, атлас был настолько примерен, что даже я смог быстренько им всё о нём рассказать. Но чудес они, видимо, от меня и не ждали, хоть и были изрядно удивлены, что я знаю и Африку, и Южную, и Северную Америку.

— А вот тут Австралия, — воскликнул я сдуру, показав на пустое пространство, где действительно должна была находиться Австралия.

— Какая Австралия?!

Кажется, я сказал лишнего, — мелькнула в моей голове вполне здравая мысль. Сдалась мне эта Австралия, что в переводе с латинского означает Южная. Ну, нет у них её и нет, может, в этом мире вообще такого континента нет.

— Я, кажется, ошибся, — абсолютно по-детски пролепетал я, получив в ответ недоумевающий взгляд от обоих пиратов.

— Ясно, тогда посмотри вот эти карты, — и Гасконец развернул два свитка, оба из которых являли собой нечто невиданное мне до сих пор.

Эти карты были картами небольших участков Карибского моря. Не знаю, что видели они, но мои глаза видели, как тонкими красными линиями были показаны разнообразные течения, которые оживали и текли вперёд, а по ним плыли крохотные кораблики с разноцветными флажками. Над этими течениями маленькими искорками загорались их названия и примерная скорость в узлах.

Рифы, крохотными чёрными точками, пятнали поверхность обычного, на первый взгляд, пергамента, но стоило сфокусировать на них взгляд, как они тут же укрупнялись, вырастали в размерах и демонстрировали свои оскаленные рваные каменные края, о которые разбивались неосторожные корабли. То же было и с островами и мелями.

Это воистину была магическая карта! И мои глаза видели её и понимали. В груди загорелся восторг, какой я до сих пор не испытывал. Это было красиво. Сфокусировав взгляд на одном участке моря, я, неожиданно для себя, обнаружил там морского зверя. Сосредоточив на нём взгляд, я вывел его ближе к себе и хорошенько рассмотрел. А потом в ужасе отшатнулся от совершенно мерзкого и опасного создания, одним своим видом могущего шокировать кого угодно, а не только подростка.

Это морское животное очень сильно напоминало акулу-молот. Но только имело не тело рыбы, а тело змеи, которое извивалось в любую сторону, а его кошмарная голова, в виде молота, была усеяна, помимо острых зубов, ещё и множеством глаз. Они, очевидно, нужны были ему из-за плохого зрения, либо желания узреть получше любую тварь, или человека, которых оно и собиралось сожрать.

Молотозавр, — всплыло возле него его же название, и я отшатнулся ещё дальше, оторвав взгляд от карты.

— Что ты там увидел, гарсон, — обратились сразу же ко мне, почти одновременно, и Гасконец, и Пижон.

— Мо-ло-то-завр, — по слогам, отчётливо и внятно произнёс я.

— Тьфу, я же говорил, что он увидит в карте только страшилки, а не рифы и мели! — в сердцах воскликнул Гасконец.

— Ну, может быть, всё не так плохо? Мальчишка, всё же, знает и навигационные приборы, и карты читать умеет. Никто из нас не может читать магические карты. Мы видим только очертания берегов, да острова, и больше ничего.

— Я не хочу даже разговаривать об этом, Пьер, этот щенок ничего не знает, он только видит страшные картинки и водит нас за нос, надеясь сбежать. Нахватался знаний у своего отца, вытирая сопли об его рваные карты, и теперь пудрит нам с тобой мозги! А чего ещё ждать от тринадцатилетнего подростка, который до сих пор не в навигационной школе. Он бездарен! Оттого и Гнилой Билл от него отказался. Сунули нам это дерьмо в награду и смылись.

— К тому же, он загадил своими грязными волосами мои лучшие карты, которые мне достались с одного из захваченных португальских кораблей. Они очень ценны, но я не могу воспользоваться ими, в очередной раз. Придётся их продать!

— А ты, щенок, пошёл вон!

Я было, уже подхватился сбежать из каюты, но неожиданно был остановлен следующим криком. — Стой! Иди сюда! Ближе! Ближе, юнец…

Всё это напомнило мне сцену с мудрым Ка и обезьянами, из мультфильма про Маугли. «Ближе, бандерлоги, ближе». Надеюсь, он меня не будет есть? Но где-то, я всё же, оказался прав.

Как только я очутился от Гасконца на расстоянии вытянутой руки, он схватил меня за отросшие волосы, а потом, достав острый кинжал, быстрым движением отхватил у меня всё, что торчало на голове и оттуда же свисало, обкорнав, как сельского дурачка.

Схватив теперь меня уже за руку, и держа в другой руке мои срезанные с головы волосы, он грубо выволок меня за дверь капитанской каюты и швырнул на палубу, а мои спутанные, ужасно грязные и засаленные волосы вышвырнул в море, перегнувшись через фальшборт корабля.

— На марс его, и пусть там сидит, грязный детёныш испанской обезьяны.

Подгоняемый острыми кончиками кинжалов, я действительно, словно обезьяна, забрался по вантам на марс грот-мачты и засев в этой небольшой корзине, дал волю слезам.

Зря я, наверное, плакал. Пресной воды и так в моём организме было немного, а солёной вокруг было с избытком. Воду надо было беречь, но куда там. Впервые, с момента моего неожиданного попадания в этот мир, я расплакался и лил горькие слёзы, жалуясь чайкам и альбатросам на несправедливый и ужасный мир.

Они поддакивали мне крикливыми, пронзительными голосами, кружа над головой и стремясь найти что-нибудь вкусное, что можно было откусить от меня. Но я был цельной личностью, хоть и, как оказалось, плаксивой, и не собирался отдавать им кусочек своего тела.

Очень хотелось шарахнуть их какой-нибудь молнией или фаерболом, чтобы аж перья полетели во все стороны, но как это сделать, я не знал. И чувство досады снова превратилось в потоки обильных слёз.

Так я и сидел наверху, под раскатистый гогот пиратов, от которого мне было тошно, и боялся спуститься вниз. Ручейки горьких слёз давно уже засохли на моём лице, а порывистый ветер добавил на него слой своей соли, называемой морской. И какая из них была горше, неизвестно.

Качаясь в вышине, вместе с мачтой, я смотрел вокруг себя и плоский мир водной глади, раскинувшийся передо мной, завораживал своей бескрайностью. Я любил море, не то, которое поражает кучей народа на пляжах и мусором на волнах, а другое.

Большое, неласковое, бурное взметающее к небу огромные валы волн и белые барашки грозовой пены. Которое бурлит страшными водоворотами, затягивая в свою бездонную воронку и корабли, и все живое. То, которое приводит в мистический ужас всех людей. Оно не злое, и не доброе, оно — особенное, и не подчиняется никому.

Каким бы оно не было страшным, оно всегда привлекало меня, а сейчас я чувствовал — оно родное, оно любит меня и жалеет, как только может жалеть стихия абсолютно чуждое ей земное существо. И я тоже любил его, за то, что оно добавляет свои слёзы к моим, за то, что оно отвлекает всё внимание на себя, заставляя забывать земные горести и людское чванство. За то, что вытягивает из меня всю ненависть, которая горькой горечью неумолимо подступает прямо к горлу.

Мы гости на его груди, мы гости на своих кораблях. Мы должны просить прощения у него за то, что бороздим бескрайние просторы, за то, что смеем разбивать форштевнями своих кораблей его волны.

— Мать волна, я люблю тебя! Отец океан, прости меня! Морская стихия, я принесу тебе жертву, как только освобожусь от оков рабства. Море! Помоги мне, — еле слышно прошептал я. И оно услышало…

Сначала вдалеке образовалось небольшое облачко, которое пока не обращало на себя внимания пиратов, потом резко усилился ветер и горизонт стал быстро заволакиваться штормовыми свинцово-серыми облаками.

— Капитан, приближается шторм, — донеслось до меня снизу. — Шторм, капитан!

Глава 7 Шторм

Громадные стальные волны вздымались за кормой корабля, яростно обрушиваясь сверху на его палубу. Шлюп мотало из стороны в сторону, как пьяного в дымину моряка. Он шёл, чередуя галсы, из-за постоянно меняющего своё направление ветра, и болтаясь, при этом, между громадными волнами.

Временами, когда особо крупные волны, проходя под килем, выносили его на гребень волны, он гордо несколько секунд висел на ней, а потом резко проваливался вниз, проскальзывая между валами как уж, и выскакивая после этого, как чёртик из табакерки.

Мощные удары воды, разнося планшир в клочья, перекатывались через палубу и, поднимая тучи брызг, снова возвращались в море. Порывистый ветер рвал в клочья такелаж и страховочную сетку. Рулевой еле удерживал румпель, и к нему вскоре присоединился ещё один пират, для подстраховки.

Промокший до последней нитки, я сидел на марсе, а подо мной, свёрнутые в рулоны грот-брамселя, возмущённо хлопали под порывом ветра, который, казалось, мог проникнуть даже в свёрнутые по-штормовому паруса, заставляя издавать их какое-то приглушённое шуршание, как пойманная и задавленная котом мышь, на последнем своём издыхании.

Надо мной располагалась рея с грот-бом-брамселями, а дальше — только флагшток с шаровидным клотиком, на котором всякий уважающий себя юнга просто обязан был выпить чаю, не страшась высоты. Увы, я был трус, да ещё и морально был совершенно не готов к этому, по крайней мере, сейчас.

Бурные волны, на вздымающейся от гнева груди морской стихии, продолжали яростно трепать пиратский корабль, не обращая внимания ни на меня, ни на его команду, ни на сам шлюп, уже изрядно разбитый различными невзгодами. Или это была шхуна? Как классифицировать этот корабль, я не знал.

Скрючившись на марсе и судорожно вцепившись в него трясущимися руками, я ждал своей неминуемой смерти. Шлюп, резко взбираясь на гребень, тут же падал между волнами, и тогда они оказывались на одном уровне с моими глазами. Ужас, цепенящий, смертельный ужас парализовал мои руки, которые намертво держали марсовые леера.

Стена воды грозно вздымалась со всех сторон. Эти грязно-зелёные волны были пронизаны белыми прожилками пены, напоминающими мне пену, падающую со злобно оскаленной пасти бешеного животного. Равнодушная ко всему живому и абсолютно дикая стихия царила вокруг, не щадя никого и ничего.

Находясь сейчас в этом состоянии, я, как никогда, понимал любого моряка, оказавшегося хоть раз на борту судна в шторм. Здесь место Бога отсутствовало, а царил Морской дьявол. Но я не собирался молиться ему. Нет, в моей голове прочно засела мысль о дружественной стихии, каким я и представлял себе море, не давая думать ни о чём другом.

Да, морская стихия разозлилась и, в своём гневе, трепала нас, как тузик грелку, уча уму-разуму, и, видимо, мы это заслужили. Пираты не раз, и не два гневили Бога, и море тоже, отворачивая от него своиугрюмые лица, а уж я и подавно был заложником непреодолимых обстоятельств.

Но я не сдавался. Прыгая вверх и вниз, вместе со всем кораблём, я с отчаянной храбростью смотрел на шторм. Сердце билось где-то внизу, спрятавшись в животе. Это буйство природы завораживало меня и будило в душе противоречивые эмоции. Грозно сверкали молнии, ветвистыми змеями раздирая тяжёлые свинцовые облака. Дико свистел штормовой ветер, срывая пену с гребней волн. Яркие всполохи освещали бурное море, утапливая в нём все надежды и страхи.

Одна из громадных волн, обрушившись на корабль, окатила меня с головой водой, промочив насквозь. Приближающаяся к моим глазам, зелёно-серая стена воды на секунду показала в себе несколько рыб и глубоководных чудовищ. Мне даже показалось, что я вижу чудовище, которое увидел на карте, того самого молотозавра.

Но волна, как поднялась, так и ушла, подкинув «игрушечный» корабль на следующую, швырнув в меня напоследок пеной. Выглянув из жалкой корзины марса, я с ужасом увидел, как прямо передо мной вырастает огромная грозная волна.

В детстве я заворожённо смотрел на картину Айвазовского «Девятый зал» и теперь мог лично убедиться, что такие волны действительно существуют. Огромная водяная стена, величественно вздымаясь, вырастала перед моими глазами. В том, что она сможет разломить пиратский корабль напополам, у меня сомнений не было.

Как только высота волны достигла критической отметки, она, ни секунды не задерживаясь, рухнула на корабль, захлестнув его полностью и смыв с палубы нескольких пиратов, а заодно, обломав верхушку грот-мачты, на которой я нёсся сквозь шторм.

Дальнейшее я помню весьма плохо. Помню, как мачта переломилась в верхней трети, и я полетел, вместе с её обломком, прямо в пучину моря. Нырнув в серо-зелёную толщу воды, я беспомощно барахтался в ней, беспорядочно взмахивая всеми конечностями и выпуская изо всех своих отверстий пузырьки воздуха.

Долго это не продолжалось. Поболтав в своих внутренностях, суровая толща воды выкинула меня обратно, направив на гребень волны, и дав мне возможность выплюнуть влагу, а также набрать в лёгкие новую порцию воздуха, а потом снова утащила меня вниз, где я вертелся, как волчок, не понимая, где вверх, а где низ.

Ничего не чувствуя, кроме удушения и захлестнувшего меня ужаса, я болтался в толще воды, повинуясь её движению, пытаясь жить, несмотря ни на что. Получалось плохо. Но, видимо, моя судьба не должна была закончиться так просто, либо море только показывало свой буйный нрав и крестило меня таким, весьма своеобразным, способом, давая понять, что за всё в этой жизни надо платить.

Сколько это продолжалось, я не знаю, пока, в очередной раз, уже изрядно уставшая, волна не бросила меня на «La Gallardena», продолжавшую болтаться в шторме. Вместе с потоком воды, ничего не соображая, я был вынесен на палубу корабля и там застрял, почти не дыша, в сорванной и переплетённой сетке и обрывках такелажа, где-то возле правого борта.

Рулевые на румпеле были единственными свидетелями моих смертельных приключений. Вытаращив от удивления и испуга глаза, они, с мистическим страхом, смотрели на тщедушное тело испанского мальчика, продолжавшего бороться за жизнь, несмотря на полный живот морской воды, и ничего не соображавшего, от всего того, что с ним произошло.

— Ты видел? Его выплюнуло обратно. Этого не может быть!

— Да, Старый Роджер не захотел взять его душу. Он либо прирождённый моряк, либо святоша, либо это судьба! Нам надо его взять к себе или избавиться от него, иначе удача отвернётся от нас.

— Ты же знаешь Гасконца, он не поверит. А если поверит, то заставит этого мальца дать ему клятву верности. Но сомневаюсь, что тот даст её ему, после всего, что он пережил.

— Согласен, у этого гачупина всегда вид, как будто он хочет тебя укусить или перерезать тебе горло.

— Ха, это хорошее качество для пиратского юнги, но не для пиратского пленника. Значит, его надо высадить на необитаемый остров и пусть его судьбу решает кто угодно, а не мы.

Тут следующая волна вновь накрыла корабль, и их разговор сам собой прекратился, а они снова изо всех сил принялись спасать шлюп, не обращая больше внимания на подростка, который катался от толчков корабля, переваливающегося на бурных волнах, запутавшись в обрывках такелажа. Шторм между тем медленно стихал, но продолжал гнать волны на одинокий корабль, немного уменьшив их размер.

Падре Антоний, подоткнув рясу за пояс, бешено работал деревянной ручкой помпы. Руки, непривычные к такой грубой физической работе, стремительно уставали. А на руках кожа, сначала покрасневшая, сейчас наливалась пузырями стёртого эпидермиса. Ещё пара часов такой работы и его ладони, уже изрядно загрубевшие, будут стёрты до крови. И морская вода, насыщенная солью, тут же возьмётся терзать его кожу.

Вода стремительно прибывала в трюм, несмотря на то, что помпа не останавливалась, и падре продолжал работать из последних сил. Но всему приходит конец, пришёл конец и его силам. Шторм продолжал бушевать, а старый, потрёпанный жизнью и морскими волнами, корабль трещал по всем швам, жалуясь на свою нелёгкую судьбу слезами морской воды, просачивающейся повсюду.

Падре Антония оттолкнул один из пиратов, увидев, что он уже почти не может качать ручку помпы. Сейчас было не до сантиментов, речь шла о спасении всех жизней, а не только одного испанца. Упав от грубого толчка пирата, падре на четвереньках отполз к одной из перегородок трюма и, прислонившись к ней, не обращая никакого внимания на то, что его ряса почти полностью намокла, отдался воспоминаниям.

Перед его глазами уже два пирата энергично качали помпу, выкачивая воду из трюма наружу. Но вода прибывала только сильнее, и её, совсем не тонкий, слой покрывал уже весь трюм. Откуда-то взялись крысы и, отчаянно пища и снуя из угла в угол, стали жаловаться всем на всех.

Задирая свои морды кверху, они нюхали воздух, забавно шевеля усами, видимо, пытаясь определить, с какой стороны к ним придёт беда и куда бежать, спасаясь с гибнущего корабля. Пираты в это время, не обращая ни на что внимания, меняли друг друга, не останавливая непрерывное движение маховика помпы, и продолжали откачивать воду из трюма.

Паники не было, каждый из них выполнял свою работу и был готов выполнить любую другую, если им прикажет капитан или боцман. Шторм ревел и бушевал за досками трюма, сквозь которые было отчётливо слышно, как бились в тонкие борта шлюпа яростные волны.

Эти люди, жестокие с другими, не жалели и себя. Работа моряка опасна и трудна, часто проходит в нечеловеческих условиях, с напряжением всех моральных и физических сил. Никто и никогда не жалел этих грубых и ожесточившихся людей, считающих себя висельниками и отчаянными ребятами.

Их можно осуждать и ненавидеть, но они были продуктом той среды, в которой не было места ни любви, ни жалости, где слабый погибал в первые месяцы, а сильный продолжал биться за свою судьбу всю жизнь.

Выросшие с юнг, они знали, как это, болтаться в море, и давно забыли своих родителей, которые, может когда-то и приходили к ним во снах, в виде неясного образа, но не приносили никакого облегчения, а утро готовило им лишь тяжёлый труд и новые страдания. И сейчас они показывали характер, закалённый невзгодами, и все, на что способны, спасая свой корабль.

Падре Антонию было не до них, он был весь погружён в свои мысли, будучи морально и физически полностью опустошённым. Перед его уставшими глазами неожиданно замелькали дни его далёкой юности.

Вот он, молодой и пухлый юноша, на гордом гнедом жеребце едет в духовную семинарию, лучшую в Испании, надеясь на счастливое будущее. Вот он, уже студент, и его наивная радость неофита уже изрядно подорвана тяжело дающейся учёбой и безрадостным, с его точки зрения, существованием.

Третий сын знатного арагонского дворянина, он не мог рассчитывать на наследство и потому, получив деньги на дорогу, хорошего коня и необходимую протекцию, уехал учиться. В духовной семинарии обучали не только на священников, но и на магиков, что было предпочтительнее. Но…

К концу учёбы он осознал, что его собственные магические способности весьма скромные и ему трудно будет рассчитывать на место придворного астролога или одного из магиков, которые служат знатным герцогам или государствам. Поняв это, он окончательно перешёл в духовную составляющую и стал доминиканцем, решив посвятить себя духовным практикам и исследованиям, а также борьбе с ересями.

Но инквизиторы к тому времени уже не имели той зловещей славы, как раньше. Их влияние значительно ослабело, но он не обращал на это внимания и продолжал верно служить матери-церкви. Годы шли и шли, и вот, весьма кстати подвернувшаяся, командировка в колонии Испанского Мейна поменяла его судьбу, насытив её смыслом.

Но и здесь жизнь подставила ему подножку, наслав на его голову пиратов, и это тогда, когда он придумал, как сделать новый поисковый артефакт, завязанный на чёрный раздел магии. Мальчишка, которого он спас, и который потом спас его, тем самым вернув ему долг жизни, стал тем моральным костылем, на который он сейчас опирался, чтобы не сдаться и жить дальше.

Глядя на этого, поначалу растерянного, юнца, не способного защитить себя, но, при этом, не сдававшегося, он всё больше убеждался, что из него выйдет толк, особенно после того, что они пережили вместе. Да, им обоим придётся нелегко, если они даже смогут выжить и сбежать от пиратов, или будут выкуплены, на что он уже не надеялся.

У него тоже были недоброжелатели, именно они не соблаговолили дать за него выкуп и вызволить из позорного плена. Что ж, Бог всё видит, а раз он видит, то он их и накажет. А сейчас необходимо пережить этот шторм и добраться до Испании. Там он сможет восстановить своё доброе имя и пристроить мальчишку в семинарию. А там, там… И он смежил усталые веки, прикрыв ими глаза.

Как там Эрнандо? Ведь он сейчас болтается наверху мачты, наедине со штормом, но что-то подсказывало падре, что сын моряка, обладающий «Зовом моря», сможет выжить в этом шторме. В любом случае, он всё равно ничего не мог с этим поделать, только молиться, и всё.

Падре вздохнул, и запоздалые муки совести коснулись его старого сердца, разбудив доселе неизвестные ему чувства. У него не было детей, он дал обет безбрачия в церкви и обрёк себя тем самым на бездетность. Этот же подросток вызывал у него не только уважение своими поступками, но и будил в нём отцовские чувства по отношению к нему, которые сейчас были неуместны и бесполезны.

Тяжело вздохнув, он стал истово молиться Богу об их спасении, надеясь, что его молитвы будут услышаны.

Буря между тем стихала, прогоняя тучи дальше и стремясь охватить другие участки моря, где ещё можно было всласть порезвиться и побуянить. Обломанная грот-мачта уныло торчала посреди судна. Оборванный такелаж, свисая с неё, трепался, хлеща корабль мокрыми пеньковыми канатами, словно выражая обиду на то, что корпус корабля не получил никаких повреждений, в отличие от него.

Немногочисленные пираты, находящиеся на палубе, вовремя успели обрубить абордажными саблями канаты, не дававшие отломанному куску мачты упасть в море, и который, свисая через борт, мог перевернуть и потопить весь корабль, нарушив его шаткое равновесие.

Они видели, как мальчишка-испанец скрылся в морских волнах, казалось бы, навсегда. И каков был их ужас, их мистический ужас, когда они увидели, как море вернуло его обратно, закинув вместе с волною на корабль.

Все моряки суеверны, абсолютно все, а уж в магическом мире и подавно. Разнообразные версии произошедшего сейчас требовали ответа в их головах. По мере того, как сама буря стихала, а на палубе появлялись всё новые и новые действующие лица, которые не видели, что происходило наверху, гул вопросов нарастал, требуя выхода и объяснения причин произошедшего.

Всё это время мальчишка валялся без сознания на шкафуте, запутанный в обрывки канатов и такелажной сетки. Но никто не решался подойти к нему и оказать помощь, либо наоборот, вышвырнуть его за борт, как ядовитую змею. Никто на это не решался.

То, что море вернуло назад свою жертву, однозначно указывало всем морякам, что в дело вмешались высшие силы, и не пиратам осуждать их и препятствовать им. Пираты жили морем и разбоем на нём и чтили всех морских богов. Неважно, были ли они языческими богами или христианскими апостолами. Но больше всего они боялись морского дьявола, которого звали Старым Роджером.

Оттого их чёрный флаг, с костями и саблями, был назван «Весёлый Роджер» и до шторма гордо и зловеще развевался на флагштоке. Он же был и символом их жизни, короткой и безрассудной, мрачной и одновременно весёлой, безбожной и наполненной суевериями и мистикой.

Но что делать с мальчишкой, они не знали и ждали, когда он очнётся сам, а пока приводили в порядок корабль после шторма и всех учинённых им разрушений. Так продолжалось недолго, вплоть до того момента, когда на палубе оказался Гасконец в сопровождении Пьера Пижона.

— Что за бардак? Почему не работаем? Вам что, нечем заняться?

— Капитан, — обратился к нему боцман, тут такое дело! Мальчишка-то необычным оказался. Море его не приняло и выплюнуло обратно на корабль. Никогда такого не было, и никогда я не слышал о таком от других!

— И я не слышал, и что? Кто видел это?

— Грубый Пел и Бабник!

— Пел! Бабник! Что вы видели?

— Капитан! Шторм сломал мачту, и этот щенок полетел головою вниз в море. Я сам видел, как он рухнул в воду, и волна скрыла его. Клянусь всеми святыми. Да покарает меня Старый Роджер!

— Ну, а дальше?

— Дальше, его выплюнуло назад море.

— Как это произошло, и давайте без мистической чепухи!

— Да, вот, вскоре после того, как его смыло волной, очередная волна налетела на корабль и захлестнула его по флагшток фок мачты, а когда она ушла, то мы обнаружили этого мальчишку. Он валялся возле борта, весь запутанный в снасти.

— И что, он живой?

— Не знаю, никто к нему не подходил, не до того было.

— Ясно, несите его сюда.

Два указанных пирата направились к Эрнандо и начали его выпутывать из обрывок верёвок и канатов. Как только они его коснулись, он ожил и начал кашлять. Почувствовав, что его держат, мальчишка сразу же согнулся пополам и исторгнул из себя буро-жёлтую жидкость, состоящую из морской воды и желчи.

Пираты молча держали его, пока он извергал на палубу все то, чего наглотался в море. Последним из него выпала креветка, по ошибке залетевшая не туда, куда следовало. После этого мальчишка обмяк и с трудом поднял голову, но никак не мог сфокусировать свой взгляд ни на ком. Его шатало и болтало, а между тем, шторм, бушевавший весь день, уже сменился штилем и наступил вечер, который грозил быстро перейти в ночь.

— Ты слышишь меня, гачупин! — обратился к нему Гасконец.

— Слы-шу, — еле выговаривая слова, произнёс тот.

— Как ты спасся, отвечай!

— Море спасло меня!

— Ты разговаривал с морем?

— Я просил помочь мне.

— И оно спасло тебя?

— Нет, оно помогло мне, дальше я сам! — и он потерял сознание.

Глава 8 Астролябия

Пиратский шлюп продолжал путь на Ямайку, но сильно потрёпанный штормом, он являл собою жалкое зрелище, ему срочно требовался ремонт. Наступила ночь, и Гасконец не мог определить, где они находятся. Шторм отнёс их далеко в сторону от намеченного маршрута. Из всей команды только он умел обращаться с навигационными приборами.

Компас исправно показывал направление на север, но куда плыть, было абсолютно неясно, так же как и неизвестно, где они находятся сейчас. В какую сторону им нужно плыть, чтобы попасть на Ямайку, и где были другие острова, возле которых можно было отремонтировать корабль. Эти и множество других вопросов ставили в тупик, как команду, так и капитана.

Ночью можно было сориентироваться по звёздам. И, вытащив буссоль и квадрант из каюты, Гасконец приступил к вычислениям, пытаясь определить, где же они сейчас находятся. Но «посоха Иакова» у него не было, а квадрант ночью был бесполезен, оставалась астролябия, но он ей не умел пользоваться потому, как она была очень сложна для понимания. За этим занятием он провёл полночи, пока остальные пираты без сна и отдыха откачивали воду из трюма, ремонтировали такелаж и восстанавливали разрушенный корабль.

Обоих испанцев, мальчишку и святого отца, не трогали, закрыв в клетке и выдав им по куску лепёшки и миске пресной воды, решив, что с ними они разберутся позже. Наконец, бессонная ночь, сложив чёрные крылья, умчалась к востоку, уступив место утренним лучам солнца, которые начали несмело освещать морскую гладь.

Судя по вычислениям, их отнесло значительнее севернее, и они болтались в Карибском море, где-то недалеко от побережья Колумбии. Точнее определить местоположение судна никак не удавалось. С помощью квадранта Гасконец, как только рассвело, снова приступил к вычислениям, пытаясь точно определить место их нахождения, но пользоваться им он умел весьма плохо и так и не смог определить, где они находились.

Выругавшись самыми грязными ругательствами в прононс, он без толку ходил по палубе корабля, размышляя о своих дальнейших действиях. Его десяти пушечный шлюп сейчас был не способен оказать вооружённое сопротивление любому крупному испанскому кораблю. Но самое страшное было не это, а то, что, лишившись половины своей грот-мачты, шлюп не мог быстро скрыться от «испанца».

Надо было что-то срочно делать и двигаться к ближайшему необитаемому острову, чтобы стать там на ремонт. Иначе, иначе их застигнут врасплох и разорвут в клочья!

— Где мальчишка, где этот «утопленник»?

— Он в трюме, капитан.

— Тащите его сюда немедленно, и пошевеливайтесь, черти морские!

Грохот грубых моряцких башмаков по лестнице трюма известил меня о том, что по мою душу явились. Падре Антоний пытался накормить меня, но мой желудок, отведав морской воды и живых креветок, категорически отказывался принимать в себя что-либо, кроме жидкой каши.

Только лишь пресная вода смачивала мои пересохшие губы, поддерживая жизнь в тщедушном мальчишеском теле. Эх, где мои шестнадцать лет? За компьютером большим! И что сейчас в этом теле мне делать! Мозг откровенно балансировал на грани понимания и не желал дальше сталкиваться с такими трудностями.

Жить не хотелось, от слова вообще, но что-то внутри меня не было согласно с этим. Этот мир был интересным, он был магическим, хоть я пока слабо ощутил это, но вот приключениями меня морской Бог не обидел.

— Эй, юнга! Ты живой там?

— Гасконский волк тебе юнга, пёсья кровь!

Услышав оскорбление от юнца, да ещё и пленника, пират изрядно возбудился. Но у меня ещё с прошлого раза синяки не зажили! Мои глаза сейчас радовали окружающих не фиолетовыми кровоподтеками, а жёлто-зелёными фингалами, отсвечивающими потусторонним блеском черноты от утопления.

— Что ты сказал, отрыжка акулы? Я сейчас швырну тебя за борт, им на потеху.

— Это ты скорее отрыжка акулы, а не я. А за бортом я уже был. Ничего, и там «рыбы» живут. А тебя там ждут, один из тамошних монстров просил меня, чтобы я предупредил тебя!

— Тебя же Жан зовут?

— Нет, Жаком!

— А ну да, я плохо французские имена знаю, — стал я увиливать. — Да, так и сказал: «Жака увидишь, передай, что дни его сочтены и его скоро съедят змееголовые кальмары». Слышал о таких?

— Нет, — слегка испуганным голосом проговорил тот.

— Ну, это не важно, главное, что они о тебе знают. Но я обещал поговорить с ними, чтобы они повременили, пока я с вами. А там, там мне будет всё равно.

— Что за чушь ты мелешь, гачупин!

— Ну, такую же чушь, что сотворила со мной морская стихия. Ты же, наверное, не веришь, что меня вернули обратно таким же, каким я и был?

Моряк озадаченно молчал и вроде даже как-то напрягся, услышав от меня такое. Ну, а что он хотел, чтобы я продолжал терпеть от них оскорбления и поношения, а ради чего? Я уже в третий раз почти что умер, и это за какой-то месяц. «Крыша» у меня крепкая, но на такое количество неприятностей она совсем не рассчитана. Всему есть предел.

Пират так и не нашёлся, что сказать и, вспомнив о полученном приказе, продолжил, как ни в чём не бывало.

— Ладно, отрыжка Старого Роджера, давай пошевеливайся. Тебя ждёт капитан.

— Он не может идти! — это уже вмешался падре в наш разговор. А вообще, я спокойно общался и с англичанами, и французами, и испанцами, быстро схватывая и запоминая новые слова и разговорную речь. То, что этот мир был с магией, добавляло понимания при общении с окружающими, кем бы они ни были.

То, что я не мог понять, мне переводил падре, и наоборот. Ну, а сам Гасконец довольно сносно знал испанский, так что, разговаривая с ним, я обходился без жестикуляции и задумчивых пауз.

— Не может идти сам, понесём, — тут же ответил пират, — не сможет — поможем, не хочет — заставим, и… Что он хотел сказать дальше, я так никогда и не узнал, пришлось довольствоваться теми изречениями, которые я уже услышал. И я добавил.

— Я не смогу идти! — и пояснил — сил нет!

— Ну, тогда ясно, тогда понесём! — и пират, открыв дверцу деревянной клетки, зашёл внутрь и, подхватив меня за шиворот, понес наверх. Поднимаясь по лестнице из трюма, он вынужденно взвалил меня, давно ничего не евшего, себе на плечо и выволок из трюма на палубу.

Свежий морской воздух и солнечный свет подействовали на меня как слабый наркотик. Голова закружилась, меня поставили было на ноги, но я сразу же упал. Пришлось пирату и дальше нести меня в капитанскую каюту.

Усадив меня на рундук, Жак удалился, оставив один на один с Гасконцем. Тот довольно долго меня разглядывал с несказанным интересом. А потом проговорил.

— Признаться, гачупин, ты меня удивил. В таком тщедушном теле живёт неукротимый дух. Не ожидал я этого от испанца.

Что я мог ответить на это, что я не испанец? И что у меня русская душа. И что бы это изменило? Я чувствовал, что дело уже давно не в том, что я пришелец в чужом теле, а в том, что за плечами этого подростка несколько десятков поколений людей, связанных с морем. Эти люди испокон веков ходили в море, жили там, возвращались и снова уходили в море.

В крови нескольких поколений потомственных мореходов уже плескалась не кровь, а неизвестная мне смесь, основу которой составляла скорее морская сильно йодированная соль, чем эритроциты с лейкоцитами. И чем испанцы хуже французов, голландцев или англичан?

Да ничем! Испания — единственная из них создала империю, а Англия, Республика Соединённых Провинций и Франция до сих пор делили континент, воюя как между собой, так и с другими странами.

Высокоразвитая культура была в Испании, а не в этих странах, и именно выходцы из этих трёх государств составляли подавляющее большинство людей, которые становились пиратами. Разумеется, ничего этого я вслух не сказал. Ни к чему это. Не поймут. Все три страны привыкли умалять чужие достоинства и выпячивать свои, так что говорить об этом было целиком и полностью бесполезно.

— Я хочу есть! — не логично ответил я на слова его удивления моей стойкостью.

— Ты голоден? Тебя не кормили?

— Вы меня вызвали на разговор, но есть я не могу. Мне нужна каша, а не кусок грубой лепёшки, которую принесли ваши люди.

— Ха, может быть, тебе ещё молока налить?

— Я с удовольствием, но мой желудок не в состоянии сейчас переварить кукурузную лепёшку. А вам явно что-то от меня надо, поэтому я и прошу вас. Сначала накормите, а потом спрашивайте, или требуйте, как вам уже будет угодно.

Гасконец помолчал.

— Кто тебя научил так разговаривать, юнец?

— Падре!

— Да, этот может, — согласился со мной Гасконец и добавил, — иногда мне кажется, что я разговариваю не с подростком, а со зрелым юношей. Но ты слабо умеешь пользоваться магией, я бы давно уже это почувствовал, и значит, ты действительно подросток. Любой взрослый на твоём месте уже давно бы смог сбежать с корабля. А ты до сих пор здесь, а ведь у тебя был шанс спастись!

— Это слишком дорого мне будет стоить, — туманно и мрачно ответил я.

Гасконец, резко сощурив глаза, посмотрел мне прямо в лицо, надеясь там что-то увидеть, кроме усталости и безысходности.

— А ты не так прост, либо ты что-то скрываешь. Не хочешь заключать договор со Старым Роджером?

— Не хочу, — не стал я его разубеждать, — не для него моя душа, и вам не советую! — зачем-то предупредил я его.

— Мы давно уже все прокляты, — неожиданно грустно сказал Гасконец.

— Ещё нет, ещё нет, — повторил я два раза своё утверждение и медленно покачал головой, вспомнив при этом капитана Барбоссу из «Пиратов Карибского моря».

— Ты меня пугаешь, малыш! — и Гасконец низко склонился передо мной, приблизив своё лицо прямо к моему. Взгляд его прозрачно-голубых глаз пытался проникнуть в меня, подобно рентгеновским лучам, и просканировать всего, надеясь найти ту информацию, которую я скрываю от него.

Пристально глядя в эти абсолютно бездушные глаза, мне хотелось только одного — фыркнуть, точно кошка, и вцепиться ему в нос зубами и рвать, рвать его в клочья ногтями, зубами, руками, чем угодно, лишь бы не видеть его ненавистную наглую рожу. Видимо почувствовав это, он отпрянул от меня. Мои волосы, безжалостно обрезанные пиратским ножом, встали дыбом, торча во все стороны, а глаза пытались вылезти из орбит от плохо сдерживаемой ярости.

Гасконец, ничего не говоря, только сморщившись, как будто съел кислый лимон, отворил дверь своей каюты и крикнул: — Эй, кто есть на палубе, кока ко мне! — и захлопнул дверь, снова повернувшись ко мне.

Капитан «La Gallardena», немало поплававший и повидавший на своём веку как множество людей, так и кораблей, переваривал увиденное и услышанное от юнца. Вся беседа, задуманная им, чтобы заставить сотрудничать этого детёныша рыбного филина, пошла насмарку.

Он пытался разглядеть в этом подростке его магическую сущность и связанность с тёмными силами или увидеть его связь с тёмной магией, но не почувствовал ничего. Вообще ничего, но юнец на короткое время превратился от его взгляда в нечто, не совсем обычное.

Его грубо обкромсанные ножом волосы встопорщились, как у птицы, торча в разные стороны, а глаза, до этого равнодушно-спокойные, неожиданно стали злыми и колкими. В них поселилась дикая необузданная ярость, превратившая небольшие зрачки в огромные чёрные провалы, отчего глазное яблоко, и так не блиставшее белизной, приобрело грязно-жёлтый цвет. Нос, с небольшой элегантной горбинкой, превратился в кривой клюв, как у филина. И если бы он был ороговевшим, то подросток обязательно бы им клюнул его, вцепившись в лицо. Филин, как есть, филин!

Гасконцу было неприятно осознавать, что нашёлся человек, который будил в нём противоречивые чувства, одно из которых было чувство опасности, исходящей от этого гачупина. Но дело надо было делать, а его знаний определенно не хватало для этого.

Если команда поймёт, что они заблудились, а капитан не может найти обратный путь, то они выйдут из-под контроля и свергнут его. И хоть подходящих кандидатур не было, но такой вариант исключить было нельзя. Всегда найдётся тот, кто будет более достоин и более щедр, по их мнению.

Капитан должен всегда помнить об этом, и никакой квартирмейстер не сможет погасить этот конфликт. Особенно теперь, когда они нагружены захваченной в Панаме добычей, которую все жаждут потратить в кабаках, среди моря вина и весёлых доступных женщин. Конечно, добыча оказалась не так велика, как они предполагали, но и того, что есть, хватит, чтобы пираты были готовы пойти на всё.

В дверь капитанской каюты осторожно постучались.

— Да, — громко крикнул Гасконец.

— Вызывали, капитан? — и в каюту боком протиснулся невысокий француз Андре, родом из Анжу, что было явно видно по его унылому красному носу, обвитому синими прожилками матёрого любителя вина. И который торчал из центра его белого лица как ультрасовременный водопроводный кран из покрытой белым кафелем стены.

— Свари кашу этому гачупину, — и он кивнул на Эрнандо.

— Кашу… ему, зачем?

— Потому что это приказал тебе твой капитан, ты понял, Анннндре! — растянул, клокоча от ярости, Гасконец имя кока.

— Есть, капитан! Я всё понял, капитан! Я всё сделаю, капитан, — быстро затараторил кок. У нас есть ещё и рис, и маис. Я мигом, капитан, — и он быстро выскочил из каюты.

— Каша тебе будет, а пока ответь мне на один вопрос, гач…

— Перестаньте меня называть гачупином! Меня зовут Эрнандо, и я хочу побыть хоть немного человеком, а не быдлом и скотиной.

— А что тут такого, испанишка?

— Вот именно поэтому я и не желаю слушать это от вас.

Гасконец притворно разозлился.

— Ты сейчас заново упадёшь за борт, и теперь уже навсегда!

— Кому суждено сгореть, тот не утонет, — философски заметил я, — к тому же, вы пообещали, что покормите меня кашей, а слово капитана на корабле — закон.

— А ты что, знаешь законы берегового братства и чтишь его кодекс?

— Нет, не знаю, — ответил я. Но морские законы одинаковы везде и слово капитана корабля — это слово капитана корабля, не больше и не меньше.

— Гадкий падре, ты с ним всего три недели, а уже научился от него всякой гадости.

— Хорошо, будет тебе каша. А пока её варит кок, ответь мне на один вопрос. Мне нужно определить, где мы находимся. Если ты поможешь нам, то я обещаю тебе сносную жизнь и питание наравне с командой.

— Не только мне, но и падре!

— Тебе и половину пайки падре.

— Согласен, — недолго подумав, ответил я. Не в нашем положении было торговаться, но и вяло кивать головой, утирая слюни и сопли, мне не хотелось. Гулять, так гулять! Играть, так играть! Воевать, так воевать! А какой русский не любит быстро получать… по башке. И снова её совать туда же.

— Хорошо, ты сможешь определить по солнцу и по магнитным азимутам, где мы сейчас находимся. Или у тебя есть способность чувствовать морскую магию?

— Определить, наверное, я не смогу, — честно ответил я, — меня не учили пользоваться приборами, но по карте, возможно, смогу. Только мне нужен какой-нибудь предмет, имеющий отношение к навигации. Он мне поможет, только этот прибор должен быть моим и находиться у меня, и я тогда смогу указать правильный путь, — сорвалось с языка помимо моей воли.

Почему я так сказал, я и сам не мог дать себе отчёт, но вот такое чувство у меня было, и оно было очень сильным, я просто знал, что смогу найти выход из этой ситуации. А ещё… А ещё я очень хотел получить в своё пользование астролябию. С ней у меня был шанс сбежать, без неё, наверное, нет.

— Что тебе нужно?

— Мне нужно посмотреть все навигационные приборы и карты.

Гасконец без лишних слов стал доставать морские портуланы и навигационные приборы, а потом пригласил меня к столу. Я подошёл и стал всматриваться сначала в карты, а потом в приборы, беря их при этом в руки и прислушиваясь к своим ощущениям.

Кроме астролябии, ни один прибор не откликнулся на призыв и остался глух к моим магическим потугам. А с ней я ощутил и время, и пространство, для чего она и была предназначена. В древности астролябию использовали для определения точного времени, а потом уже для навигации, определяя долготу и широту точки, в которой находился корабль.

Но, как только я разобрался с этим, во мне проснулось острое чувство голода. Желудок как будто бы пронзили острые иглы, его резко закололо. От неожиданной боли я согнулся и встал на колени, прислонившись лбом к ножкам деревянного стола.

Гасконец, схватив за шиворот, попытался поставить меня на ноги, но ветхий воротник моей истерзанной рубашки так и остался у него в руках, а я снова грохнулся на пол и, кажется, потерял сознание. В чувство меня привёл восхитительный запах рисовой каши, сваренной на молоке…, нет, это были всего лишь кулинарные выверты моего воображения.

Сварена каша была на простой воде, но это была каша, а не кусок чёрствой давнишней лепёшки, которой час назад исполнилось две недели от роду, покрытой толстым слоем, нет, не шоколада, а чёрной плесени. Получив от капитана в руки ложку, я стал быстро работать ею, уплетая вожделенную кашу за обе, давно впавшие, щёки.

— Маша любит кашу, — вспомнив мультфильм про «Машу и медведя», вслух проговорил я, — и Серёжа тоже!

Гасконец ничего не понял, потому, как я это говорил с набитым ртом и, к тому же, по-русски. Русский я не забыл! Как его можно забыть! Особенно некоторые его знаковые слова. От французских пиратов я, правда, тоже поднабрался всяких матерных слов, но тут и захочешь не слышать, а всё равно тебя плохому научат.

Насытившись, я захотел спать. Но не тут-то было.

Меня уже взяли за грудь, скомкав для этого узлом то, что осталось от моей рубашки, но узел не выдержал такого над собою надругательства и затрещал по всем швам, даже сказать, не затрещал, а просто рванул, куда глаза глядят, в смысле, куда глядели нитки, из которых состояла ткань. И я выпал из его жёстких рук.

— Putain, de bordel, de merde! Да что же это такое! Даже схватить тебя не получается. И Гасконец снова буквально выбежал из каюты.

— Эй, кто-нибудь, принесите этому… говнюку штаны и рубаху, да выберите по размеру, и кусок ткани на голову.

Проорав приказ, он снова вернулся в каюту.

— Ну, ты доволен?! А теперь к делу, щенок. Надеюсь, я не сильно оскорбил тебя, гачупин. И не смей мне скалиться в ответ, иначе я опять привяжу тебя к мачте до тех пор, пока мы не увидим землю.

Сочтя, что это справедливо, я взял в руки астролябию и вышел с ней на палубу в сопровождении Гасконца. Подойдя к борту, я уставился взглядом на спокойное море с мелкой волной, плескавшейся чуть ли не ласково в борт корабля, и попытался разобраться со своими ощущениями.

Ощущения были приятными, как будто я обладал неким сокровищем, о существовании которого знал только один я и больше никто, и в то же время, только от меня зависело, как им распорядиться. И оно, это сокровище, давало мне в руки не просто ощущение материального достатка, но и уверенность в своих силах. А это дорогого стоит, уж поверьте мне на слово.

Мой взгляд блуждал по ровной морской глади; по спинам морских обитателей; по треугольным акульим плавникам, обладатели которых сопровождали наш корабль в надежде поживиться пленниками или мёртвыми телами; по линии горизонта, которая стремилась всё дальше от меня, убегая вдаль.

Я впитывал всеми фибрами своей души окружающее пространство, стремясь понять его и ощутить, где мы находимся. Волшебная астролябия еле ощутимо завибрировала в моей руке, будя смутные воспоминания. Внезапно, словно какая-то пелена опустилась на мои глаза, и я внутренним взором начал смотреть необычную картину, разворачивающуюся в моём сознании.

Я находился в большой комнате, украшенной различными морскими диковинками, стоящими по углам и висящими на стенах.

По своим внутренним ощущениям я чувствовал, что там я был намного младше и ниже ростом.

В комнату вошли двое: высокий худой мужчина, с длинными чёрными усами и щегольской чёрной бородой клинышком, поблескивающей густой проседью, и молодая женщина, маленького роста, очень пухлая, с кучерявыми, густыми и чёрными, как смоль, волосами.

Она стояла перед мужчиной и, заламывая в испуге руки, причитала.

— Хосе, не уезжай, опять ты уходишь в море и бросаешь меня одну.

— Успокойся, Мария, — ответил ей мужчина, — ты остаёшься не одна, с тобой будет наш десятилетний сын.

— Хосе, мой любимый муж, ему ещё не исполнилось десяти. Он совсем ещё ребёнок.

— В его возрасте я уже шагал по палубе отцовского корабля, а не сидел у юбки мамки, — сказал, как отрезал, мужчина, — пусть учится навигации на дому, раз ты не хочешь отдавать его в навигационную школу, и чтобы он к моему прибытию уже знал достаточно, для того, чтобы сдать мне минимальный экзамен. Ты поняла, Мария?

— Да, любимый. Но, может быть, ты… Не уезжай, Хосе! — и она бурно зарыдала, содрогаясь всем своим пышным телом.

— Вот и хорошо, успокойся, дорогая, я тоже тебя люблю. Дай ему эту астролябию, пусть он учится, и скажи падре Мигелю, чтобы он показал, как ей пользоваться. Зря, что ли, он является нашим духовником. Он умеет пользоваться астролябией, пусть выполнит свой долг перед нашей семьёй!

На этом видение померкло, и пелена с моих глаз исчезла. Я судорожно вздохнул. На моих глазах были слёзы, когда они успели появиться, я не заметил. Но астролябия в моих руках ощутимо нагрелась и просилась мне на грудь, туда, где находилась моя магическая сущность.

Повинуясь неясному чувству и сиюминутному порыву, я повесил астролябию себе на грудь, где она и притаилась, словно кошка, уютно пристроившись на ней. И даже засветилась, но в свете яркого солнца это могло мне и показаться.

— Нам надо посмотреть карты, капитан! — и я повернулся к Гасконцу всем своим тщедушным телом.

Тот удивился этому вопросу, но вида не подал и бросил кратко: — Пошли.

Войдя, уже в который раз, в его каюту, мы подошли к столу и разложили на нём обе небольшие морские карты Карибского моря, или, как его ещё иногда раньше называли, Караибского.

На этот раз я смог разглядеть на одной из карт небольшую золотую точку, вглядевшись в которую, я вдруг разглядел наш корабль, из середины которого, ровно там, где находилась капитанская каюта, поднимался вверх золотой луч.

— Вот здесь мы, — я уверенно ткнул в карту пальцем, показав наше примерное местонахождение.

— Ты уверен? — переспросил меня Гасконец.

— Абсолютно, — подтвердил я.

— Хорошо, получается, мы относительно недалеко от Картахены, вот куда нас забросил шторм. А здесь, милях в двухсот от нас, может меньше, лежит небольшой, нужный нам архипелаг Ислас-дель-Росарио.

Всмотревшись в карту и следя за пальцем Гасконца, которым он тыкал в побережье Колумбии, я действительно увидел этот архипелаг и даже смог прочитать надпись, которая появилась над ним, а также морской порт Картахена. Вот куда бы нам попасть и расплатиться за все наши мучения.

— Замечательно, — подытожил Гасконец, — а теперь пойдём снова на палубу и ты покажешь нам нужное направление. С собой он взял большой корабельный компас и, установив на специально сделанную под него тумбу перед румпелем, стал его настраивать, следуя моим рекомендациям.

Рулевой работал румпелем, разворачивая корабль в нужную сторону, я смотрел на астролябию, корректируя курс корабля и говоря об этом капитану. А пираты, разбежавшись по вантам и реям, держась за леера и наступая на параллельно натянутые канаты, поднимали паруса на фок-мачте и сломанной грот-мачте, от которой остались лишь грот-марсель и грот-брамсель.

Поймав ветер, судно пошло курсом левентик, но ветер был не попутным новому направлению и, подчиняясь моим указаниям, шлюп стал менять свой курс. Направление курса, которое указывал я, дублировал капитан, а уже его приказы выполняли все остальные, включая рулевого и марсовых матросов.

Подняв косые паруса, между грот и фок-мачтой, шлюп стал совершать поворот оверштаг, стремясь стать на правильный курс. Я чувствовал себя самым главным на корабле. Мои приказы выполнялись беспрекословно, мне выдали штаны и рубаху из грубого льняного полотна, накормили и слушались. Башмаков из грубо выделанной кожи, правда, не дали, ну и ладно.

Но я всё равно чувствовал себя почти счастливым, впервые за это время. Увы, моё упоение морем и кораблём вскоре было грубо и лицемерно нарушено, так же, как и всё, к чему прикасались пираты, или, как они себя называли, вольные каперы.

— Мы в правильном направлении идём, юнга?

— Да, — важно ответил я, гордясь своей значимостью.

— Тогда пшёл вон, в трюм, щенок. Там много работы, так же, как и воды, марш качать помпу, а не то порублю тебя на части и скормлю их акулам!

И я, получив весьма чувствительный пинок пониже спины, кувырком полетел на палубу. Мигом хлынули слёзы, чересчур уж резким оказался переход от всемогущества к обычному скотскому состоянию пленника. Но рыдать было бессмысленно, только лишь доставлять наслаждения пиратам своей слабостью.

Вытерев слёзы быстрым движением руки и сцепив от злости зубы, я молча убрался с палубы вниз, не сказав ни слова. Качать помпу я не собирался, а спустившись в трюм, зашёл в уже привычную клетку для пленников и заснул, ничего не сказав падре.

И мне плевать было на всех пиратов и на их родню, включая жестоких пираний и толстых ламантинов, чьими родственниками они, несомненно, являлись. Я и так много сделал для них и не ожидал никакой благодарности, но так подло поступить с человеком, который им помог, пусть и не по своей воле, это было просто зашкварно.

Спасибо, что хотя бы накормили и дали одежду. Иезуиты и те, наверное, были добрее, чем они. Нет, надо бежать, любым способом, пока есть возможность. А пока, ещё один маленький крестик добавился на моём личном кладбище личных врагов. Имя на новом кресте было написано — Гасконец.

Пираты пытались развить у меня комплекс жертвы, но моё внутреннее состояние вовсю этому сопротивлялось. А вот ненависть по-прежнему оставалась со мной и не собиралась никуда исчезать. Мне было приятно управлять кораблём, я на краткий миг ощутил себя шкипером, равным капитану, а может быть, даже и главнее, пока мы были в море. А они… пнули меня, как шелудивую, никому не нужную собаку. Ничего, я ещё стану псом господним! Пока мои клыки маленькие и они не сочатся ядом магии, но всё впереди, я чувствовал это. Всё впереди!

Пусть, суки, плывут, а там посмотрим, что нам скажет на это судьба!

Глава 9 Кренгование

Как ни странно, но я оказался прав и меня никто не трогал. Я спал весь день, а ел то, что ела и вся команда. О падре Антоние я не забыл и приносил ему еду, получая половину пайки у кока. По всему кораблю я мог передвигаться свободно, но оружие мне не давали и отгоняли от пушек, если я проявлял к ним любопытство.

Больше меня не били, уж не знаю, по каким причинам, и старались лишний раз со мной не общаться. Астролябию у меня не забрали, видимо, не считая её чем-либо ценным. Ну, прибор и прибор. Для мартышки любой микроскоп, всего лишь, молоток, которым классно бить орехи, а астролябия ничем не хуже молотка. К тому же, она была сделана не из золота, а из латуни, называемой римлянами орихалком.

Её ценность была уместна только в умелых руках морского магика, шкипера или навигатора. Во всех остальных руках она была, всего лишь, красивой вещицей, сделанной из редкого, но малоценного металла.

Потому Гасконец и расстался с ней с лёгким чувством и не требовал её обратно. Для него главной ценностью были карты, которые он мог читать, видя на них очертания материков и островов, но, не видя того, что было доступно мне. Он мог ориентироваться по ней, а больше ему ничего было и не надо. А может, он подстраховывался, надеясь меня использовать ещё раз. Не знаю.

Пиратский корабль, под командой Гасконца, выставив все доступные паруса, включая блинд на бушприте, ходко шёл, постоянно меняя галсы, чтобы не уменьшать набранную скорость. Погода благоприятствовало этому. В шторм пираты потеряли двух человек, которых смыло за борт, все остальные были целы, но сейчас вся команда страдала от плохого питания.

То небольшое количество мяса, которое они успели заготовить и взять с собой, было съедено, либо подпорчено морской водой после шторма. Сухари давно превратились в сухарную пыль, в которой шевелились личинки червей, и которая была вся пропитана морской водой. К тому же, она сильно воняла крысиной мочой.

Есть её было просто невозможно, и остатки выбросили за борт. Да и выбрасывать уже было особо нечего. У кока оставалась ещё мука из маиса и немного солёной рыбы. Все фрукты и овощи, набранные на материке, были давно съедены, либо сгнили. А пресная вода в условиях жаркого климата быстро зацвела и зазеленела, покрывшись нитяными водорослями. Отчего она не уже пахла, а просто смердела чем-то невообразимым, и больше была похожа на болотную воду, чем на обычную питьевую.

Всё это заставляло пиратов поскорее найти подходящий им необитаемый остров для ремонта и пополнения запаса продуктов и свежей воды. На восьмой день мы увидели впереди белую полосу прибоя и очертания одного из островов архипелага Ислас-дель-Росарио.

Добравшись до него, мы обошли кругом первый встреченный остров. На него высадилась команда пиратов, во главе с боцманом, и весь его осмотрела, но он был очень маленьким. На нём лишь нашли кокосовые пальмы, а также несколько деревьев с экзотическими фруктами вроде женипса. Пресной воды не было.

Обобрав всё фрукты, словно мальчишки чужой сад, пираты вернулись обратно, а шлюп, убрав все паруса, кроме косых и блинда на бушприте, принялся лавировать между мелкими островками и коралловыми мелями, ища удобный для себя остров, который нашелся только к вечеру.

Этим островом оказался остров Марина. Найдя удобную небольшую бухту, пираты зашли в неё и бросили якорь. Шумной галдящей толпой они погрузились в шлюпки и отчалили, усиленно гребя к берегу.

Сомнительное счастье покинуть судно одними из первых, было предоставлено и нам с падре. На нас же возложили обязанности по разжиганию костров и оборудованию полевого лагеря. Прибыв на остров, мы с падре стали собирать ветки и стоить примитивные хижины.

В помощь нам выделили одного из пиратов, на вид тщедушного и хилого. Видно, болел часто, но зато у него был здоровенный тесак и карамультук, или мушкет, я не специалист по древнему огнестрельному оружию. Пирата звали Жан, был он очень молодым, не больше двадцати лет. Но, несмотря на это, когда он ругался, было видно, что зубов у него оставалось катастрофически мало, либо из-за постоянных драк, либо из-за цинги, этого вечного спутника моряков.

— Эй, святые гачупины! Хватит изображать из себя святое семейство! А то сидят рядом, как отец и сын, только святого духа и не хватает!

— Не богохульствуй, — ощетинился в ответ падре, словно ёж. — Твои слова, да услышит ОН. И не спастись тебе тогда. Будешь гореть в геенне огненной. А то и на обычном костре, который для всех одинаков, и для обычных людей, и для магиков.

— А ты не пугай меня, старый! Я уже пуганый, да в четырёх морях до смерти купаный. Давайте, поднимайте свою корму и пошли рубить такелаж для ремонта корабля, а то не успели сойти на берег, как тут же бросили якоря.

— Шевелитесь, святые угодники, гачупины жёваные.

Тысячи матерных слов промелькнули в моей голове, и так и просились на язык. Дела нам всё равно придётся делать, хотим мы этого или нет, а вот защитить своё достоинство и честь человеческую очень хотелось. Вообще, не зря говорят, что наглость — второе счастье, а когда нечего терять, почему бы не поизгаляться над тем, кто сильнее тебя, но гораздо тупее, хоть какая-то моральная компенсация! И я, вместе с падре, поднимаясь с белого кораллового песка, вступил в опасную перепалку с молодым пиратом.

— А я смотрю, бравость бывалого моряка заменяется сто раз повторенными выражениями из чьих-то других уст? Когда я в марсовом гнезде считал чаек и количество молний, бацающих громовыми разрывами у меня перед глазами, что-то я не видел вас, уважаемый пират, в это время на палубе?! Видно вы, уважаемый, в это время защищали крыс, от вторжения воды в трюм, либо дрожали в одном из его отсеков, в жажде помочь товарищам, но не смогли пересилить своё почтение перед ними?

Пират «завис», осмысливая услышанные слова, они были сильно непривычны для его слуха.

— Что ты сказал, отродье морского дьявола?

— Уважаемый Жан, я, к своему великому сожалению, не являюсь ни продуктом метаболизма данного животного, ни его дальним или ближним родственником. Ни каким-либо другим образом с ним связанным. Это всё ваши измышления и грязные инсинуации, а также морской фольклор, забивший ваши мозги своим навязчивым существованием. Что касается мифологической составляющей вашего вопроса, то я лично не знаком с этой сущностью.

В связи с тем, что моего словарного запаса французских слов явно не хватило на данную речь, потребовалась помощь падре, который тоже несколько был удивлён таким заумным словоизвержением, сорвавшимся с моего языка, но всё-таки смог доходчиво перевести пирату мою мысль.

Дальше сценка напоминала выражение из популярного интернетовского мема «Ахаё?». Жан явно хотел просто сказать сначала: «Чо?», а потом — «Отстань!». Но вместо этого долго молчал, переваривая услышанное.

— Эээ, что сказал, повтори?

— Я говорю, я не имею никакого отношения к морскому дьяволу, в отличие от вас!

— Чего, а ну повтори?!!!

— Ты тупой? Не понимаешь?

«Ах, ты ж, гад, щас как дам больно!»

Но Жан, увы, сказал совсем не так. Из него прямо полился град ругательств, которыми он обложил меня, сквернословя на разных языках. Быстро прыгнув и вытащив из-за пояса тесак, он резко рубанул им. Всё, что мне оставалось, это быстро упасть, уходя от удара разозлённого пирата. Упав на песок, я откатился с линии удара.

Тяжёлый иззубренный клинок с хрустом вонзился в песок, недалеко от меня. Вскочив на ноги и взяв в горсть песок, я швырнул Жану его в лицо, попав ему в глаза.

— Ты, créature, bestiole, avorton! Как таких земля только носит?

— Так же, как таких, как ты, Жан, — орал я ему в ответ, убегая от него по берегу.

— Racaille, gredin, scélérat, — орал он мне в ответ, захлёбываясь от дикой злобы.

— Добрый, отзывчивый, находчивый, — сам себя нахваливал я, внимательно глядя себе под ноги и изворачиваясь, каждый раз, от постоянно прилетавшего мне в спину клинка.

Наши с Жаном догонялки и дикие крики привлекли к себе внимание остальных пиратов.

— Эй, ей, ей! Жан, ты что там делаешь?

— Я зарублю этого мелкого негодяя!

— Ээ! Успокойся, брат! Гасконец будет категорически против этого, он ему нужен пока живым.

— Это отродье дьявола уже умерло в море, а мы видим перед собой его гнусную ипостась, — восклицал в ответ Жан, яростно размахивая клинком. — Но я прекращу наши мучения, и мы избавимся от этого гачупина, кем бы он ни был на самом деле! — и он особо удачно хлестнул своим тесаком, чуть не убив меня.

Свист рассекаемого клинком воздуха я услышал, лишь, в последний момент и увернулся от него, буквально в последнее мгновение. На память Жану остался очередной клок волос и кусочек скальпа с моей головы. Увидев сгрудившихся недалеко от меня кучку пиратов, я рванул в их сторону.

Я уже устал бегать от Жана. Он был сильнее и быстрее меня, за счёт своего возраста и сносного питания, я же ослаб от голода намного сильнее, чем он. Мои худые ноги, больше похожие на сухие палки, не позволяли мне долго бегать по вязкому песку. Лёгкие уже вовсю горели диким огнём, вызывая адскую боль в груди.

Нёбо саднило от кислородного ожога, а жаркое солнце сильно напекло голову без банданы, которая слетела с меня в процессе бегства. Добежав до пиратов, я надеялся, что они спасут меня от бешеного Жана, которого я сам разозлил. Но, кроме осторожных уговоров, которыми они увещевали своего товарища, они не предпринимали никаких действий, чтобы защитить меня.

Да им было глубоко наплевать на меня! Подумаешь, испанский юнец, который помог им добраться до острова. А был ли у него выбор? Их мнение было однозначно — не было у подростка никакого выбора. Так зачем же его защищать?

Разозлится Гасконец? Ну, разозлится и успокоится. Они сейчас не на корабле, и слово капитана несколько ослабло. Не зря же пиратские команды называют береговым братством. Брат должен выручать брата. А брат сейчас, оскорблённый в лучших чувствах, гоняется за гачупином. Ну и пусть гоняется, на это же весело смотреть и довольно смешно.

Хоть какое-то развлечение в их жизни. А зарубит? Так и польза братству, и расходов меньше. Зарубит подростка, а там и падре пойдёт навстречу к богу. А то уже надоели оба своим присутствием. Такие размышления отчётливо читались на их лицах.

И вне себя от отчаяния, я бросился в воду мелководной бухты, надеясь добраться вплавь до корабля и спастись там. А не доберусь, лучше уж достаться рыбам, чем этим людям на растерзание.

Морская, тёплая, как молоко, вода нежно приняла меня в свои объятия и я, почувствовав глубину, как рыба стал работать всем телом, стремясь быстрее отплыть от берега. Жан бросился за мной, но зайдя по пояс в воду, оставил это занятие. Громко матерясь по-французски и грозя мне с берега кулаком, он пошёл разбираться с падре.

Когда я выплыл на берег обратно, то получил от Жана лишь один удар кулаком в лицо, которым он разбил мне нос. Кровь из него хлынула ярко-красными каплями, но быстро остановилась. То, что я увидел потом, надолго, если не навсегда, заставило меня думать и подбирать свои слова к месту и времени, не говоря попусту. Ибо от этого, зачастую, зависела жизнь других людей.

Отец Антоний лежал на берегу без сознания, весь в крови. Жан, оторвавшись на старике, сломал ему все рёбра и нос, и всё это было из-за меня. Из-за моих слов. Я-то смог убежать, а падре был слишком стар для этого. Я не подумал о нём. Думал только о себе. А старик остался, один на один, с жестоким в своей ярости пиратом. Всё это я осознал только сейчас. Чувство глубокого раскаяния и невозможности изменить ситуацию волной захлестнуло меня.

Зачем бить старика, ну зачем? Взяв голову потерявшего сознание падре в свои руки, я зарыдал. Я урод, гад, скотина, как я мог забыть о старике?! Ведь он все, что мог сделать, сделал для меня. А я, я, как последняя сволочь, бросил его, спасаясь сам. Всё равно мне не жить с пиратами, я ненавижу их. Ненавижу их скотство, ненавижу их береговое братство, братство, основанное на жестокости, обмане и грабеже. И мне плевать, какими причинами оно было вызвано. Плевать!

Слёзы непрерывно стекали по моему лицу, и откуда только бралась на них вода. Мне надо было спасти падре. Но как? Решение подсказало моё сердце. Ядро, я же магик, значит смогу. Наплевать, что я не умею. Магическая энергия сродни жизненной, если, конечно, игры не врут. Я смогу залечить повреждения падре.

Что мне оставалось делать, только экспериментировать с имеющейся магией. Я прислушался к своим ощущениям, напрягая изо всех сил своё внутреннее «Я», добрался мысленно до правой стороны груди, где находилось ядро, и стал пытаться его активировать.

Не знаю, сколько прошло времени, но я почувствовал, как у меня стало всекружиться, затуманивая взгляд, и полетели тусклые искры. Они, как маленькие яркие блёстки, вращались перед моими глазами, глядящими в никуда. Мне никто не мешал, отчего и почему, я не знал. «Плевать, спасти падре, плевать, спасти падре» — только эта мысль, бродя в моей голове по замкнутому кругу, пульсом билась в мозгу.

В какой-то момент, ядро, бомбардируемое моей волей, отозвалось и начало пульсировать, ощутимо колыхая правую сторону груди. Давай, давай, давай, добавлял я эмоций в него, заставляя его полностью раскрыться моим мыслям и желаниям.

Яркая вспышка небесно-лазоревого света ударила по моим глазам, но не снаружи, а изнутри. Я ослеп, и как пьяный повторял одну и ту же фразу: «Спасти падре. Лечи его, лечи». И оно послушалось. Яркая синяя струя чистой энергии потекла от моей груди к руке, которая держала затылок падре и стала всасываться в его тело, даря ему жизнь.

Я не успокоился, пока еле дышащий падре не начал дышать ровно и спокойно. Только тогда я отпустил его голову и, обессиленный, побрёл разводить костёр, который мне приказали разжечь. Но пираты уже и сами разобрались со всем остальным. Никто из них даже не подумал кормить нас, действуя по принципу — кто не работает, тот не ест. И я пошёл искать пресную воду и еду, наблюдая, откуда несут и то, и другое пираты.

Н ужин мне досталась горсть каких-то фруктов, которые ели пираты, и два найденных кокоса. Воду я принёс из ручья, до которого пришлось очень долго добираться, уворачиваясь, при этом, от огромных крабов, которых шныряло в лесу довольно много.

Вернувшись к падре, я аккуратно смыл с него кровь и перевязал раны, как мог, а потом накормил его остатками вяленого мяса грифа и фруктами, да напоил водой, после чего он снова потерял сознание. А мне пришлось весь оставшийся вечер и полночиносить нарубленные ветви пальм для сооружения временных хижин и молчать, при этом, чтобы не доставлять больше проблем.

В голове же у меня засела одна мысль, — Как убить Жана? И я перебирал в уме самые различные варианты, от отравления до «перегрызть гаду горло» во сне. Но все они были мало реалистичными, требовалось что-то поизощрёнее. Так, ломая себе голову над этими думами, я и заснул, соорудив навес возле одинокой пальмы для себя и падре, который не мог даже встать.

Утро принесло очередные проблемы и очередные думы. Пираты в это время занимались ремонтом корабля после шторма и сооружали новую грот-мачту из остатков имеющейся и запасной. Они вязали заново такелаж и сшивали на берегу куски парусины, делая из них недостающие грот-мачте паруса.

Как я бы их не ненавидел, но мне было интересно. Я собирал и носил из джунглей, по приказу боцмана, различные фрукты и воду. Фрукты я собирал в холщовый мешок, а воду носил в маленьком бочонке. За это мне разрешали смотреть, как ремонтируют снасти и даже дали кусок жареного мяса, приготовленного из пойманного в лесу дикого кабанчика.

Испанцы уже почти двести лет как заселили здешние земли и на всех крупных островах они пытались основывать свои форпосты, которые потом бросали, по разным причинам. Где-то на островах были слишком воинственные индейцы, и их было много, отчего испанцам постоянно приходилось с ними воевать, отвлекая ресурсы от более выгодных предприятий.

Где-то небольшая колония быстро захирела оттого, что остров оказывался малопригодным для проживания или находился далеко от торговых маршрутов.

А где-то колонии забрасывали по причине близости активно действующих как пиратских кораблей, так и вполне обычных, но принадлежащих государствам Англии, Франции или Республики Соединённых провинций. На этих островах терялись, либо бросались домашние животные, которые потом там неплохо адаптировались. Козы и свиньи, а где-то даже и коровы, размножались абсолютно самостоятельно и потом дарили своё мясо всем желающим, которые посещали остров и смогли поймать их.

Вот мясо такого дикого кабанчика и таяло у меня сейчас во рту, а также во рту падре Антония, которого я усиленно подкармливал, принося ему фрукты и мясо. И он стал понемногу поправляться, но всё ещё был плох. На острове мы находились три дня, за это время пиратский корабль уже был почти отремонтирован. Оставалось дошить ему паруса и связать новый такелаж, а также соорудить новую рею из подручного материала.

Но, видимо, остров, с красивым женским именем Марина (не знаю, кто его так назвал и по каким причинам), оказался очень благоприятным для обитания и пираты решили здесь же провести кренгование. Делалось это следующим образом. Во время прилива, пользуясь ровным песчаным дном, корабль доплыл на максимально близкое расстояние до берега и встал на якорь. А отлив оставил его на месте, но уже на боку.

Для того, чтобы опрокинуть судно на бок, пираты, с помощью ручных талей, натягивали фалы, зацепленные за верхушки мачт, и наклоняли корабль, в нужную им сторону. Корабль задирался и обнажал свою подводную часть, кроме киля, обросшую водорослями, ракушками и различными ракообразными. Всё, что было ниже ватерлинии, прямо кишело этим разнообразным налипшим планктоном, снижая скорость корабля в разы.

Весь этот мусор зачищался с помощью железных скребков или ножей. Скребков почти не было, а вот ножей — хоть отбавляй. Надо сказать, что береговое братство было на редкость ленивым и при малейшей возможности всячески отлынивало от тяжёлой работы.

Ну а меня, во-первых, никто не спрашивал, во-вторых, мне было интересно, а в третьих, мне приходилось работать и за себя, и за падре, который очень медленно выздоравливал и не мог пока даже передвигаться нормально, не то, что работать. Единственное, на что он был способен, это разжечь костёр к моему приходу.

Поначалу меня отправляли носить воду, собирать фрукты, таскать парусину и даже пытались учить шить паруса. Но после того, как «La Gallardena» стала на кренгование, у пиратов явно прибавилось работы, и работа эта была тяжёлая.

Пресловутый Жан, пылая от ненависти, первым сообразил, как проучить болтливого испанского подростка и предложил вместо себя отправить меня на помощь в кренговании. Конечно, никто не был против, и на следующий день, после начала очистки днища корабля, я приступил к своим обязанностям.

Сначала мне дали деревянный скребок, сделанный из куска доски, но, видя мои мучения, и то, что толку от этого мало, наградили небольшим ножом со стёртым до половины лезвием. Желая показать своё рвение, я работал весь день и весь вечер, приходя только поесть к падре, который постепенно поправлялся и даже стал неплохим кашеваром, не только для нас двоих, а ещё и для нескольких пиратов, не особенно ненавидящих испанцев.

В один из дней мой ножик сломался пополам, и мне выдали новый, а старый я прилюдно выбросил в море, но на мелком месте, а потом нырял несколько раз, чтобы найти его обломки, которые надежно спрятал на берегу. Новый нож был широкий и длинный, сделанный из куска абордажной сабли, которая переломилась пополам в одном из боёв. Её заточили по-новому, приделали рукоять и приспособили под нож.

Им отлично чистилось днище корабля. Толстое и острое железо безжалостно сдирало колонии морских ракушек, гнёзда креветок, прижившихся там же, и превращало в зелёную слизь многочисленные морские водоросли. В этом деле я так поднаторел, что даже заслужил похвалу пиратов.

Их похвала мне нужна была, как собаке пятая нога. Но в этом деле нужно понимание. Помимо скупой похвалы, пираты стали выделять мне достаточно большую порцию мяса, которое сам добывать я не мог. Постоянный труд и приличная пища за три недели нашего пребывания на острове превратили мои слабые мышцы, давно утратившие жир, в тугие мускулы, тонким упругим слоем покрывавшие кости.

В чём-то я действительно стал походить на филина. Этим прозвищем меня наградил Гасконец, когда узнал, что я вывел из себя Жана, из-за чего он чуть меня не убил и оторвался потом на падре. Теперь иначе, чем Ибуа, извиняюсь за ассоциации, меня не называли. По-испански это звучало гораздо приличнее — Буо, по-английски — Иглао.

Однообразные дни сменяли друг друга. Кренгование продолжалось, как продолжался и мелкий ремонт. Продуктовые отряды пиратов уходили далеко вглубь острова, где охотились на диких домашних животных. С собой они приносили груды завяленного и закопчённого мяса. Недаром французы считались лучшими охотниками и даже получили собственное название — буканьеры.

Они были отличными стрелками, обладая зачатками магии точности и умения обращения с огнестрельным оружием, в этом была их «фишка». Англичане стреляли чуть хуже, а испанцы — намного хуже, по неизвестным мне причинам. Так и проходили эти дни, пока не случилось то, что случилось.

Глава 10 Нападение

Я, как обычно, методично соскребал днище корабля, который уже успели переставить на правый борт. Работая, я обдумывал про себя очередные планы мести и очень удивился звуку, который внезапно послышался из-за корабля. Больше всего этот звук напоминал мне грохот выстрела из пушки, и я не знал, что и думать.

На берегу началась тревога и все пираты, как один, стали готовиться к бою. Как это было ни странно, но отличные мореходы и отчаянные рубаки, они не предавались ложному чувству защищённости и даже не пытались расслабляться, постоянно ожидая нападения с моря.

С корабля давно были сняты все десять пушек, которые украсили собою наскоро сооружённые из песка форты. То есть, это, конечно же, не были крепости или что-либо подобное. Это были насыпные площадки, на которых устраивались станки и лафеты пушек, смотрящих своими жерлами в сторону открытого океана. Пять пушек находилось справа от корабля на берегу бухты, а пять — на её противоположной стороне. И возле них было устроено круглосуточное дежурство. Там же находился и канонир. Меня туда не пускали.

Соскочив с кривой деревянной лестницы, я помчался, шлёпая по воде, в сторону берега, спеша увидеть, что происходит и кто на нас напал, если это было, конечно, нападение. Вода доходила мне до колена и мешала быстро бежать, но любопытство было намного сильнее сопротивления воды.

Как только я смог обойти лежащий на боку шлюп, я сразу увидел то, что происходило всё это время. А происходило там следующее.

Небольшой грузовой шести пушечный барк «Maravillas», груженный сахаром и какао, вышел из Картахены 10 апреля 1671 года и взял курс на Гавану. Обходя архипелаг Ислас-дель-Росарио, он, поймав Гвинейское течение, стал быстро набирать ход, лавируя между мелкими коралловыми островками.

Неожиданно на судне обнаружилось, что запаса пресной воды, взятого в Картахене, недостаточно для того, чтобы дойти до Гаваны. Несколько бочек с водой были такими старыми, что вода в них быстро протухла. Или нерадивый кок просто забыл её обновить, что иногда случалось со старым идальго Хуаном.

Капитан барка, старый бывалый моряк Хосе Мигель Гальярдо де Ломо, долго бушевал на палубе, узнав об этом. Но Хуан только наклонял виновато голову и уныло молчал, ожидая, когда гнев капитана утихнет.

— Старый каброн, почему ты забыл о воде? Как ты мог о ней забыть? Ну как? Вот что теперь делать? Я лишу тебя четверти твоего жалованья, старый пэндэхо.

Делать было нечего, пришлось звать штурмана и вместе с ним думать, где можно набрать воду. На карте ближайшим к ним островом с наличием пресной воды, был крупный остров с женским именем Марина. Все остальные острова либо не имели воды, либо располагались далеко. Немного подправив курс, капитан повёл свой корабль к острову Марина.

Когда на следующие сутки они увидели остров, в удобной бухте которого лежал на боку неизвестный корабль, старый моряк сразу сообразил, что дело тут нечисто. Никто из испанцев не стал бы здесь кренговаться. Зачем, когда совсем рядом находится морской порт Картахены со своими доками.

Значит, это были пираты. Весть о захвате и разграблении Панамы уже дошла до Картахены, повергнув всех сначала в ужас и уныние, а потом всколыхнув жажду справедливой мести и праведного гнева. Очевидно, это было один из тех кораблей, на котором и было совершено нападение на Панаму. Забыв о воде, Хосе Гальярдо де Ломо решил атаковать пиратов, пока они были в беспомощном положении.

У него не было в экипаже ни солдат, ни моряков, хорошо владеющих саблей, а магиков на таком небольшом грузовом корабле не было и подавно. Все магики воевали только на боевых кораблях, этот товар был штучный и ценился больше, чем его корабль вместе с грузом.

Эх, его отец ещё помнил те времена, когда почти на каждом корабле был свой штурман, владеющий магией. А на крупных кораблях был свой собственный боевой маг, который мог защитить судовую команду и от пиратов, и от морских чудовищ, да хоть бы и от самого морского дьявола.

Но уже прошли те времена, и людей с магическим даром рождалось всё меньше и меньше, да и все они оставались на материке. В колонии шли неохотно. Ни славы, ни почёта! Да и что им тут было делать?! Золото и серебро добывали обычные люди, а для войны с индейцами хватало и самих индейцев, поддержанных солдатами, среди которых иногда встречались слабые маги.

Магия уходила из этого мира, а может быть, людской род оскудел ими. Никто не мог дать ответ на этот вопрос. Сейчас же старый капитан решил поквитаться с пиратами и отдал команду к бою.

Всё же, его грузовой корабль имел шесть пушек. Вполне достаточно, чтобы отбиться от мелких пиратских судов. Но этот шлюп был не намного меньше его. Зато он не мог вступить в битву и потопить их, пользуясь превосходством в артиллерии и абордажной команде.

Подойдя вплотную к уединённой пиратской бухте, барк развернулся к ней левым бортом и дал залп по пиратскому шлюпу. Ядра, протяжно засвистев, вонзились кто куда. Одно попало в берег, взметнув вверх коралловый песок, другое просвистело очень высоко над кораблем, лежащим на боку. Но третье, пролетев по нужной траектории, удачно врезалось в борт, пробив его и проникнув в трюм.

Бронзовые шестифунтовые пушки у «Maravillas» были очень старые, и не отличались ни точностью, ни скорострельностью. Второй залп они смогли дать только через полторы минуты.

Пираты уже давно увидели проплывающее вдали судно, но надеялись, что их не заметят и пройдут мимо. И ошиблись в своих ожиданиях. Испанцы решились на бой, впрочем, тем хуже для них, и пираты приняли этот бой, который, благодаря их предусмотрительности, не был для них неравным.

Все десять орудий нацелились на испанский корабль, который попал в своеобразную вилку, и открыли из них огонь. Орудия загрохотали, выплеснув из себя пороховые газы и ядра. Со свистом кружась в воздухе, чугунные болванки полетели сказать горячий «привет» испанскому барку. Большинство прошли мимо, вздыбив водяные фонтаны со всех сторон грузового судна. Но парочка, всё же, попала в рангоут, разбив в щепки надстройки юта и повредив планшир с левого борта.

Испанцы успели дать в ответ ещё один залп, который также не сильно навредил пиратскому шлюпу. Поняв, что пиратов не удалось застать врасплох, и преимущество не на их стороне, барк поднял все паруса и стал совершать поворот фордевинд, стремясь уйти из-под обстрела. Вслед ему продолжали нестись ядра, выпускаемые из всех десяти орудий.

Получив пару дыр в парусах и разбитую пиратскими ядрами корму, барк ретировался, гордо надув пузатые четырёхугольные паруса с испанскими крестами. Поймав в них ветер, он стал быстро уходить прочь от негостеприимного острова.

Старый капитан Хосе Гальярдо де Ломо только матерился, его затея не удалась. И теперь, и так уже потрёпанный жизнью, барк получил множественные пробоины и гордо отступил в открытое море, зализывать свои раны на другом острове или в ближайшем порту. Необходимо было, как можно скорее, рассказать властям, где они видели один из пиратских кораблей.

***

— Собирайтесь, вонючие пороховые обезьяны. Вы и так много времени провели на берегу, а теперь ещё и все окрестные испанцы узнают, что мы здесь окопались. Сто якорей вам в руки и двадцати четырёх фунтовые ядра вам на ноги, дерьмоеды.

Боцман бегал по берегу и орал каждому пирату в уши свои команды, пока не видел, что его отлично поняли. И только после этого он бежал дальше и повторял для отдельных личностей, которые оглохли от пушечного огня и не слышали его, либо притворялись, что не слышат. Нас с падре он проигнорировал, только пнул меня по ноге, отшвыривая с дороги и одновременно давая понять, что ему недосуг объяснять это ещё поганым испанцам.

— Грузим пушки на корабль. Не забываем про ядра и бочонки с порохом, — надрывал глотку возле корабельных орудий канонир, командуя своими людьми.

— Грузим еду, воду и всё имущество, — вторил ему квартирмейстер Пьер Пижон, а кок Андре суетливо собирал жалкую посуду, вынося её из хижины, где была организована общая столовая.

Мастер парусов уже проверял и укреплял такелаж, готовясь выводить судно из бухты, дожидаясь прилива. Весь пиратский полевой лагерь стремительно пришёл в движение. Разгильдяи и ленивцы, праздно до этого проводившие время, сейчас работали, как один, пытаясь убраться с острова вовремя, пока на помощь одному испанцу не пришёл другой испанский, но более мощный, корабль.

Падре Антоний с тревогой смотрел на эту торопливую суету, которая грозила им новыми проблемами и испытаниями. Он уже почти смирился со своей участью и смог немного поправиться, живя на этом райском острове, пока очередное событие не вырвало его обратно в ад неизвестности и непредсказуемости. Что ж, удары судьбы надо воспринимать стойко и не показывать вида врагам, что ты их страшишься больше, чем они.

Он и Эрнандо, два испанца среди французских флибустьеров, должны выжить, несмотря ни на что, и попытаться спастись, любым доступным способом. Но его пугала излишняя горячность Эрнандо, который тоже заметно окреп за дни пребывания на острове. Они оба были по-прежнему худыми, но выносливость, что старого, что малого, значительно возросла. Но что готовило им будущее?

Я молча бегал по берегу, выполняя распоряжения всех подряд. Разбирал хижины, носил воду маленьким бочонком на корабль, грузил вещи, продукты и прочие снасти. В этой суете я смог незаметно спрятать на гальюне свою астролябию. Во всеобщей суматохе никто не стал спрашивать, зачем он пошёл отправлять естественные надобности на нос корабля, когда рядом был берег. И я смог спокойно спрятать свое сокровище.

Да, место было не комфортным, прямо скажем — поганым. Но куда деваться, не до сантиментов. К тому же, в море, набегающие и бьющие в нос, волны постоянно очищали гальюн от человеческого дерьма. Вот только души людей от моральных нечистот очистить было значительно труднее.

Почему я не спрятал её в трюме или на нижней палубе? Ну, вот в трюм его могли не пустить, в случае чего, и там было много глаз, неустанно следивших за ним. А в гальюне за ним мог следить только лишь извращенец, но таковых он среди пиратов пока не обнаружил, к счастью.

К отплытию корабль готовили двое суток. Сначала сняли с мели, а потом уже стали подвозить на него пушки, продукты, имущество и остальные снасти. Снятие с мели происходило тоже не спонтанно. Корабль максимально облегчили, убрав с него всё лишнее, чтобы он давал минимальную осадку, а потом, воспользовавшись приливом, вывели его на глубину, ближе к открытому морю, после чего стали постепенно нагружать.

Пираты торопились поскорее отплыть, и если они иногда урывками спали, то пленным испанцам удалось поспать за двое суток не больше четырех часов. Наконец, с погрузкой было покончено и шлюп, развернув сначала косые паруса, стал активно маневрировать между мелями и островками, ловя попутный ветер.

Поймав его, он поставил на грот-мачте прямые широкие паруса и пошел полным ходом, попав в попутное течение, держа курс в открытое море. Подгоняемый течением и ветром, пиратский шлюп на вторые сутки совершил перемену курса в сторону Ямайки, желая поскорее добраться до лояльного флибустьерам порта.

Ведь каждый пират горел сейчас огромным желанием упасть в объятия Бахуса и падших женщин, способных украсить их безрадостное существование в море, ну и не отказался бы от дополнительной добычи, в довесок к тем жалким двумстам песо, которые достались им после раздела добычи.

Все эти примитивные желания были далеки как от падре, так и от Эрнандо, бывшего когда-то в прошлой жизни Сергеем Шебутным. Свобода! — вот что сейчас было смыслом всей их жизни. Свобода или смерть! И двое чужих, оказавшихся на этом шлюпе, строили всевозможные планы, как сбежать.

Между тем, день шёл за днём. Пиратский корабль продолжал плыть в сторону острова Ямайка. Попутный ветер сменялся правым или левым траверсом, либо корабль попадал в полосу штиля. Всё это время, молодой французский пират, невзлюбивший подростка продолжал терроризировать обоих пленников. Ему в этом никто не препятствовал, отчего он ещё больше распоясывался.

Утром, в один из дней, я вышел из трюма и был тут же пойман боцманом.

— Ты всё ещё живой, бездельник?! Подлые испанцы, вы сломали мою жизнь!

Чем это испанцы смогли сломать жизнь боцмана, который их нещадно грабил и убивал, для меня лично осталось загадкой, но и задавать законный вопрос я тоже не стал. Мало ли, что там, у боцмана случилось, может испанцы отобрали у него возможность их безнаказанно грабить, а может, воюя на континенте, они разорили его деревню или город. Вся эта лирика не интересовала ни меня, ни, тем более, его.

— Тысяча моллюсков и одна ржавая селёдка, ты не оправдываешь даже куска вяленого мяса анчоуса, мелкий гадёныш. Почему до сих пор палуба не отдраена, а в трюме вода? И я тебе ещё вчера говорил, чтобы ты убрал куски канатов на баке. А они до сих пор там валяются. Мы хотим взять за тебя большую цену на Ямайке. Опытные рабы там в цене. Кому-то же надо выходить рыбачить на мелководье, пока настоящие мужчины ходят в море! И не всем грабить испанцев, да Филин? О-ХА-ХА!

И боцман, задрав голову вверх, от души захохотал, обнажив все свои двадцать коричневых от табака зубов. Надо сказать, что боцман был колоритной фигурой. Имея рост выше среднего и крупное квадратное тело, с короткими кривыми ногами, цепляющимися за палубу как ноги краба за песок, он безраздельно хозяйничал на палубе и в трюме, гоняя всех пиратов.

Его грубое, изрезанное морщинами и шрамами, лицо старого морского волка, познавшего, наверное, все соблазны в этом мире, всегда выражало недовольство. А водянистые, с зеленоватым отливом, глаза внимательно смотрели за тобой, что бы ты ни делал. Тем не менее, он, как оказалось впоследствии, был гораздо человечнее многих других пиратов.

Из-под его серо-чёрной банданы выбивалась седая прядь волос и указующим перстом торчала в любого его собеседника, с кем он решил поговорить, а точнее, поорать.

— Ну-ка шевелись, Филин, и падре своего зови!

Пожав плечами, я стал отмывать от грязи палубу, где это действительно было нужно, а потом носить куски канатов и складывать их там, где мне указал боцман. Всё бы ничего, но проклятый Жан и здесь меня нашёл. Как раз это случилось тогда, когда я, озабоченный тем, каким образом спрятать один из кусков каната, а потом распустить его, чтобы связать верёвку, стоял возле правого борта и задумчиво смотрел на море.

Этот гад подловил меня и, схватив за ухо, попытался его открутить, тыча мне, при этом, в рёбра своим мелким кулаком, смуглая обезьяна.

— Сволочь, отпусти, — заорал я и попытался выкрутиться у него из рук. Не тут-то было. Этот Жан держал меня крепко, ощущая себя полновластным хозяином моей судьбы. Нет, такой шанс я ему давать не собирался. Хреново, конечно, когда ты, всего лишь, подросток, да ещё и без оружия. Тут всякого можно ожидать от такого рода «братков», а уж в наше время об этом не знает, разве что, глухой и слепой.

Но Жан продолжал наслаждаться муками своей жертвы, выкручивая мне ухо. Рванувшись, я услышал треск разрываемой кожи и ощутил резкую боль в мочке. На плечо закапала струящаяся с уха кровь. Ещё со школы я понял, что те, кто готов унижаться сам, всегда готовы унижать и других, если им дать для этого малейшую возможность.

— Тварь, сука, урод, пид…, - все приличные и неприличные слова слетали с моего языка, как с добрым утром. Но, как ты врага не матери, а если ты его не сильнее, то и поделать ничего не сможешь. Я никогда в жизни не убивал, но вот, видимо, пришло это время. Или я, или он. Ну, так и мне делать уже было нечего, надо было бороться до конца, а они тут хоть перевернутся все, или … мне всё равно.

Добежав до фок-мачты, я, как обезьяна, мигом вскарабкался по ней и завис в её верхней точке, внимательно наблюдая за своим обидчиком. Тот же, привлекая к себе внимание всех пиратов, находившихся в тот момент на палубе, орал мне снизу.

— Ничего, Филин, я приду к тебе сегодня ночью, пощипать тебе пёрышки, и посмотрим, насколько они у тебя мягкие. А твой клюв я сверну тебе набок, а когти обрублю.

И он показал мне широкий нож, которым собирался кромсать мои конечности. Волна просто неконтролируемого гнева накрыла меня с головой. Ах ты, мразь, ты ещё и открыто угрожаешь мне, наслаждаясь своей мнимой властью надо мной. Не хотелось мне до последнего раскрывать свой козырь, но уж, видно, не судьба.

Пока эта мразь расхаживала внизу, распустив свои виртуальные перья, словно петух, я так же быстро, как и взобрался, слетел с мачты, и, достав остро заточенный, в виде шила, обломок ножа, бросился на него сверху, словно филин.

— Эй, — только и успел крикнуть Жан и тут же упал, сбитый с ног моим щуплым телом. Обхватив ногами, я с остервенением стал наносить ему удары своим огрызком ножа. Нож пронзал его лицо, шею и кожу скальпа. Он бешено сопротивлялся, пытаясь достать пистоль или широкий нож. Но я не давал ему на это ни одного шанса, мешая ему руками и ногами.

Мы сплелись в дикой борьбе, лягая друг друга ногами, и пытаясь ударить руками. Но у меня был нож, а у него только сила взрослого мужчины. Пока остальные пираты успели добежать до нас и разнять, путём удара по моей голове рукояткой пистоля, мой враг уже истёк кровью и лишился правого глаза.

Поднявшись, после того, как меня оттащили, он орал, с залитым кровью лицом, ничего не соображая, желая лишь мести, которую не мог совершить из-за своего состояния и потому, что боцман встал на его пути и велел утащить меня в трюмную клетку. Иначе, всё бы закончилось уже тогда. Следом за мной на нижнюю палубу спустили и Жана. В это время распахнулась дверь капитанской каюты и оттуда выбежал Гасконец, сопровождаемый Пьером Пижоном.

— Чёрт побери, что происходит на моём корабле? — и он сходу ворвался в круг пиратов, громко обсуждающих произошедшее, — что случилось с Жаном Перву́? Почему он весь в крови? Кодекс запрещает дуэли на корабле! Или кто-то решил почувствовать на себе килевание?

— Успокойся, капитан, Жан не затеял дуэли, он обматерил мальчишку, а тот набросился на него.

— Послушай, Мартин, ты канонир и лучший пушкарь моего корабля, но давай без вранья. Я знаю, кто такой Перву́ и кто такой этот мальчишка. И не Филин бросился на Жана, а тот на него.

— Капитан, — взревел мастер парусов, которого все называли не иначе, как Марселем, — мы заключали с тобой шасс-парти не за тем, чтобы любого из нас мог искалечить какой-то испанский мальчишка. Мы все заключили договор и полностью ему следуем. Пиратский кодекс гласит, что пиратское братство должно компенсировать любому из нас, пострадавшему в бою, его увечье.

— Деньги счёт любят! А в каком бою пострадал Перву́? И кто будет ему компенсировать утрату глаза, капитан? Если бы это был кто-либо из нас, то его имущество, либо его доля от награбленного, ушла бы на компенсацию. А что есть у этих испанских голодранцев?

— А ничего, — воскликнул боцман и оглушительно расхохотался. Вся толпа пиратов, собравшихся на палубе, сначала поддержала смехом боцмана, а потом яростно загалдела.

— Да что с них взять, наш брат пострадал. Надо на рею их обоих! Повесить! А то и за борт! Смерть! Смерть испанцам!

Но Гасконец и, пока солидарный с ним, квартирмейстер Пьер Пижон не торопились убивать мальчишку, надеясь ещё использовать его знания. Убить человека легко, а вот как потом достать его с того света в случаи нужды?

— А что с Жаном, — громко спросил Пьер Пижон, — где он, ему оказали помощь?

В пылу схватки, а потом быстро закрутившихся событий, все забыли про Жана, которого также увели вниз, как и Филина.

— А? Да? Где он? Его же увели вниз. Ага! — Эти и им подобные восклицания послышались со всех сторон.

— Где кок? Андре?!! — тут же вмешался Гасконец, желая временно отвлечь пиратов от опасного для него разговора.

— Да, а где кок? — начали вторить ему пираты.

— У себя, болваны, где ему ещё быть? — отозвался боцман, разозлённый глупостью товарищей и всеми этими событиями.

— Кока сюда!

— Через пару минут, подслеповато щурясь на ярком солнце, появился с камбуза корабельный кок Андре.

— Перву́ у тебя?

— Да, его привели ко мне!

— Что с ним?

— Много колотых ран, словно клювом птицы нанесённых, но жить будет! Сейчас глаз ему удалю, да прижгу глазницу, и будет как новенький. Гы-гы-гы.

— Да, Андре, делай, как нужно. И открой бочонок с ромом, напои Жана допьяна, чтобы он забыл про боль и про раны. И ему будет легче и тебе, чтобы удалить глаз.

— Да, капитан, я так и сделаю! И кок, всё уяснив для себя, сразу же скрылся на нижнюю палубу, чтобы оказать помощь Жану Перву́.

— А с мальчишкой-то теперь что? — стали спрашивать собравшиеся в большую кучу пираты.

— Хватит орать, — разозлился Гасконец, — сейчас будем решать, выбирайте представителей от команды и пошли в мою каюту, а то устроили здесь ярмарку развлечений, игру в то, кто умрёт первым.

— Эй, кто из вас сейчас марсовый, — вспомнил Гасконец о корабле, — наверх! И следить за горизонтом. Нам не помешает сейчас ещё добыча, а то не на что будет снимать шлюх в портовых тавернах.

Пираты загалдели, громко обмениваясь своим мнением и впечатлениями, и стали быстро выбирать представителей от команды, состоящей из семидесяти восьми человек.

Ожидаемо туда вошёл мастер парусов Марсель, квартирмейстер Пьер Пижон, боцман и канонир Мартин, а также один из молодых матросов, по имени Франсуа, и ещё двое его более взрослых товарищей. Один был марсовый, а другой из абордажной команды, так же, как и Жан Перву́.

Войдя в капитанскую каюту, они расположились кто где. Капитан и главные чины расселись на шлюпе и за столом, остальные жались к стенам, но внимательно, при этом, вслушиваясь, что говорили «офицеры» и так же внимательно следили за ними в шесть пар злых жестоких глаз.

— Я готов обсудить судьбу наших испанских пленников. Кто первым хочет высказаться, валяйте!

Первым, как ни странно, решил взять слово канонир, а не мастер парусов.

— Капитан, когда мы все за этим столом заключали шасс-парти (chasse-partie), то все обязались беспрекословно выполнять твою волю, и выполняли её. Но ты не хочешь сразу наказать мальчишку.

— Подожди, Мартин. Я не говорил, чего я хочу или не хочу. А мальчишку увели ещё до моего появления на палубе, так чего ты от меня хочешь?

Мартин озадаченно замолчал. Действительно, капитан появился уже после того, как мальчишка исчез. Заметив его замешательство, в разговор вступил Марсель.

— Сколько в нашем договоре прописано компенсации за утерянный глаз?

— Сейчас, надо посмотреть. Пижон, возьми ключ и открой мой рундук, там в его крышке заложен договор, достань его и принеси сюда.

И Гасконец передал большой железный ключ, с четырьмя длинными разнонаправленными бородками, своему квартирмейстеру. Тот, взяв ключ, встал из-за стола и направился к стоящему напротив двери большому деревянному рундуку, на крышке которого был выжжен чёрный якорь.

Вставив ключ в скважину замка, он два раза повернул его, отчего в каюте раздалось отчётливое звяканье замкового механизма и, откинув со скрежетом тяжёлую крышку, полез в неё.

Действительно, зажатая деревянной рейкой, в его углу покоилась пергаментная бумага, свернутая в трубку, с большой восковой печатью на ней. Достав её, квартирмейстер захлопнул сундук и, вернувшись обратно, под многочисленными взглядами собравшихся пиратов, выложил договор на стол.

— Из нас есть кто грамотный? Я и…

— И Пьер, — за всех сказал боцман, — ты же знаешь, капитан, у нас нет клерка и навигатора на корабле. В навигации разбираешься только ты, а читать и писать умеете только вы вдвоём с Пьером.

— Знаю, конечно, но и обманывать вас, у меня резона нет. Все слышали, что писалось в этом договоре и все помнят о нём. Читай Пьер всем! И это ещё одна причина, по которой я не хочу убивать пока мальчишку.

Пьер Пижон, сломав печать и развернув бумагу, стал медленно её читать по слогам и постоянно всматриваясь в нечётко написанные буквы, словно боясь, что они сбегут от него, и он их больше не поймает, а их смысл ускользнёт от него.

«А если кто потеряет ногу, або руку, то ему, помимо его доли, присовокупить ещё полторы тысячи реалов, а если потеряет палец или глаз, то пятьсот реалов. А если потеряет оба глаза или обе руки, или ноги, то такой нынче не жилец, и его доля достаётся его семье, дабы она ни в чём не нуждалась, а сам он будет покинут на одиноком острове, если сможет выжить в бою или после своего ранения. Сам же он добровольно сможет отдать свою долю тому, кого сам назначит своим наследником, либо тому, кто будет о нём заботиться всю жизнь и поручится за это. Договор подписан на острове Тортуга 12 декабря тысяча шестьсот семидесятого года в присутствии нижепоименованных лиц».

Дальше пошло перечисление тех, кто подписал этот договор, в числе которых был и Жан Перву́, поставивший за себя крестик, вместо подписи, как и большинство других неграмотных пиратов, не умевших ни читать, ни писать.

— Вот, вот, я о чём и говорю! — радостно воскликнул Марсель, — всё точно, что кок и прописал.

— Ну, тогда нам вообще нет смысла убивать мальчишку! — резонно заметил Пьер.

— В смысле? — вскинулся канонир Мартин.

— Да вы же сами только сейчас орали, что Жану нужны деньги на компенсацию ранения, а кто ему будет платить и за что, если вся команда получила по двести песо, да чуть больше этой доли для тех, кто является «офицерами» корабля.

— Что ты предлагаешь, Пьер? — спросил у него Гасконец.

— Мальчишку нужно продать в рабство, и падре тоже.

— Но мы не сможем их продать на Ямайке!

— Значит, продадим не на Ямайке, а на Ле Тортю. Можно продать его на Испаньоле, или продать в Америку. Есть ещё Кюрасао, наконец. И мы можем обменять их на любой товар, через любого капитана, а компенсацию отдать Жану. Согласны?

— Дело, дело говорит квартирмейстер. Квартирмейстер голова! Загалдели отовсюду пираты, включая и тех, кто стоял, а не сидел за столом. Всех это решение устраивало целиком и полностью.

И тут от стены подал голос матрос Франсуа.

— А что, мы так и не накажем Филина?

— Накажем, — поморщившись, сказал Гасконец, — предлагайте свои варианты.

— Килевание! — заорал Марсель.

— Нет, хождение по рее! — кричал Мартин.

— Подвесить его к нок-рею! — также кричал Франсуа.

— Давайте привяжем его вниз головой к топу грот-мачты и оставим на ночь.

— Оставить его в шлюпке на ночь и дать ему только поварёшку, для вычерпывания воды, — это уже боцман.

— Ну, это несерьёзное наказание, — вскричали сразу двое.

После долгих и продолжительных споров, со смакованием всех подробностей предполагаемого жестокого наказания, остановились на раздельных.

Падре, как пособника и учителя мальчишки, приговорили к сбрасыванию с нок-рея, а мальчишку — к килеванию. На том они хотели разойтись, довольные друг другом. Но пират из абордажной команды решил, что о выполнении этого наказания обоим пленникам надо обязательно объявить сейчас, и в присутствии всей команды. Возражений ни у кого не последовало.

— Мальчишку и падре наверх, — отдал приказ Гасконец.

Глава 11 Килевание

— Падре, он хотел меня убить, а может, и ещё что похуже.

— Что может быть хуже смерти, отрок?

— Хуже смерти может быть бесчестье, отче!

— Но смерть — это последнее испытание и не стоит приближать её к себе!

— Не стоит, падре, но и жить надо человеком, встречая опасность лицом к лицу, а не прятать голову в песок, или поворачиваться к ней задом. Я хочу умереть человеком, падре.

— Ты ещё слишком юн, сын мой.

— Падре, — я осёкся, думая, говорить или нет о том, что я не из этого мира. И что мой мир совсем не похож на этот, а может и наоборот, чересчур похож. Ведь только магия и отличала этот мир от моего собственного. А череда исторических событий была практически идентична нашей истории.

А люди, люди оказались здесь точно такими же, как и в моём мире. Да и возраст у меня уже был давно не подростковым, и насмотрелся, и наслушался я в интернете и по телевизору всякого. Но вот одно дело увидеть все глазами, а другое — прочувствовать на своей собственной шкуре.

— Падре! Благодаря тебе я стал верить в Бога, потому как не верить невозможно. Душе нужен нравственный ориентир, а где его здесь взять, в такой среде. С кого брать пример? Я беру его с вас. Вы верите в Бога по-настоящему, и каждый день молитесь ему, черпая в своей вере силу и стойко перенося тяготы плена. Да, стойко и безропотно переносите вы все эти бесконечные побои, оскорбления, унижения, но я не хочу быть безвольным агнцем Божьим, я хочу отомстить!

— Месть, сын мой, тяжкий грех, она разрушает человека.

— Да, падре, и потому я буду не мстить, а бороться! Мне всё равно, как это будет называться, я хочу стать защитником веры и буду искоренять пиратов и пиратство, бороться, как вы, с ересями и сектами. Я хочу перейти в инквизицию и стать инквизитором, как были и вы.

— Я был плохим инквизитором, сын мой, слабым, — еле слышно пробормотал падре Антоний. — Я чувствую, нам с тобой не дожить до твоего поступления в духовную семинарию. А из тебя получился бы сильный экзекутор, честный и неподкупный. Я чувствую приближение смерти, но не твоей, своей. Меня гнетёт чувство, что я не смогу дать тебе необходимую протекцию и тебя не возьмут в духовную семинарию.

— Почему?

— Понимаешь, ты должен быть очень знатного рода или очень богатым. Если у тебя есть влиятельные родственники или протекция от старых дворянских родов, то тогда двери семинарии откроются для тебя. Но и это не главное.

— Понятно, всё, как и у нас, — также тихо пробормотал я про себя.

— А как же магический талант, и что главное?

— Талант, — горестно вздохнул падре, — талант надо развивать, а это сложно и не каждый это может сделать. А, кроме того, таких людей опасаются. Проще давать возможность владеть магией ограниченному кругу лиц, чем многим. Эти знания тщательно оберегаются и передаются либо по наследству, либо доступны только избранным. Вот и ответ на вторую половину твоего вопроса.

— В основном, многие магики пользуются магическими амулетами и артефактами, их магического потенциала как раз хватает на то, чтобы их активировать. Но они, в большинстве своём, одноразовые, а многоразовые очень дорого стоят. Их делает небольшое число магов и магесс, и они очень ревностно относятся к тем, кто пытается войти в их узкий круг.

— Боевые маги опасны, чаще всего они входят в окружение первых лиц государства, отвечая за их охрану, и первыми вступают в схватки между государствами. Каждый из них известен, а с неизвестными борются всем миром. Интриги, подкуп, шантаж царят в их сложном мире. И это я многого ещё не знаю. Есть и другие опасности, например, магические звери и чудовища, но о них я не могу тебе сейчас рассказать и знаю об этом ничтожно мало. А также чёрная магия, но это закрытая тема, а я дал клятву и не могу её нарушить. Прости, малыш.

— Что касается тебя, то ты можешь всегда рассчитывать на поступление в школу навигаторов, которая находится в Кадисе. И я не сомневаюсь, что ты её окончишь с отличием и будешь лучшим лоцманом в Атлантическом океане. Навигации, правда, тебя смогут обучить и в семинарии, как и основам магии, но поступить тебе туда будет сложно.

— Лучшим лоцманом в Мировом океане, — тихо проговорил я.

— Не знаю, о чём ты говоришь. А вот, если ты хочешь стать полноценным магом, или магиком, как обычно нас называют простолюдины, то ты должен поступить в университет Volatica, что в Севилье. Только там учат магии по-настоящему. Во всех остальных местах это либо обычные основы, либо откровенная профанация. Но…

Тут нас прервал грубый оклик пирата.

— Эй, испанцы, выходите, вас ждёт наверху капитан.

И дверца нашей деревянной клетки широко распахнулась, предлагая нам выбраться наружу. Мы вышли из неё и, сопровождаемые двумя пиратами, поднялись на верхнюю палубу.

— Ба, да это же наш герой, Филин, и его старый друг, падре Антоний! Вы снова вместе, и снова по причине очередной выходки этого юнца. Не кажется ли вам, падре, что ваш протеже постоянно ввергает вас в неприятности, — обратился Пьер Пижон к отцу Антонию и неопределённо помахал пальцами в воздухе, откровенно кривляясь и издеваясь над нами.

— Да, так и есть, молодости свойственно ошибаться, — справедливо заметил падре, не обращая внимания на оскорбительный тон пирата.

— Вот и я об этом не устаю повторять нашей команде, но, в отличие от вас, меня и капитана слушают беспрекословно, чего не скажешь о Филине. Не так ли, юноша?

Я был вынужден промолчать. А в разговор вступил Гасконец, до этого с какой-то мрачной насмешливостью рассматривавший нас. Его загорелое до черноты лицо было сейчас подвижным и выражало все те страсти, что кипели в нём.

— Ну, так вот, я собрал вас для того, чтобы наказать за нападение на нашего брата.

— «Братаны» они тут все, оказывается, — со злостью думал я. — Такие же братья, как и вы, по тюрьмам сидят, и друг на друга с прищуром через перекрестья прицелов глядят. Но круговая порука есть, и договор есть. Что есть, то есть.

— Наказывать вас будем не сейчас, а завтра, чтобы у вас было время подумать и осознать. Тебя, падре, мы приговариваем к сбрасыванию с реи фок-мачты в количестве трёх раз. С марса-реи, всего лишь, мы же не англичане и не голландцы, те и с брам-реи тебя бы запустили, святой отец, а она намного выше. Но я повторюсь, мы не звери, к тому же, католики.

Тут собравшиеся для развлечения пираты враждебно загудели.

— О, пардон, месье, пардон. Не все католики, есть среди нас и гугеноты. Но всё равно, моего решения это не изменит. С марса-реи! У вас почтенный возраст, святой отец, и вы можете не выдержать такой высоты. Мы крепко свяжем ваши ноги и скинем вас с реи, проветриться. А то от вас такой тяжёлый запах, что фу! — и он демонстративно помахал рукой перед своим лицом. — А потом подтянем обратно и снова скинем, ну, а если ваше сердце опять выдержит, то сделаем это ещё раз. Вы верите в Бога, святой отец?

— Да я верю, он всё видит, и всем вам воздастся за ваши деяния. Слышите? Всем и…

Удар кулаком прервал его речь. Я дёрнулся на помощь падре и получил ещё более сильный удар ногой в живот. Согнувшись от резкой боли, я, на некоторое время, перестал слышать, что говорили нам пираты. Потом боль отступила и слух вернулся.

— Ну, так вот. Раз вы верите в Бога, святой отец, то он вам обязательно поможет и спасёт. Спасёт либо ваше сердце, либо помешает нам осуществить вашу казнь. На всё воля божья, не так ли, друзья?

— Да, правильно, капитан, правильно. Ты дело говоришь!

Эти и им подобные восклицания послышались со всех сторон. Мы же с падре стояли, окружённые врагами, словно два пса в окружении стаи волков. Ну, а тебя, Филин, или тебя уже правильнее называть святым псом, мы подвергнем килеванию. Знаешь, что это такое?

Я отрицательно помотал головой. Откуда мне знать. Стивенсон об этом не писал, а в других книгах о пиратах этого тоже не было. Даже в очень любимом мной фильме, про капитана Джека Воробья, об этом не было ни слова. Так что, стоило послушать, как меня будут мучить, или медленно убивать, что было вернее, и настраиваться на побег. Всё равно, терять было уже нечего, ни падре, ни я таких пыток не переживём.

— Я смотрю, Филин, ты заинтересовался? Это хорошо, тем веселее тебя будет наказывать.

Ага, в палачи записался, а всё кричал, что мы вольные охотники да флибустьеры! Собственную сущность тяжело спрятать, она всё равно, в любом случае, наружу вылезет.

Один из пиратов абордажной команды тут же яростно осклабился и сказал, — Да, да, я ужасно люблю, когда долго мучаются. Ты его раз ножичком, а он пищит, а ты его опять, он ещё громче, а ты его дальше и дальше всего режешь, а килевание оно такое. Все ракушки ниже ватерлинии будут твои. О, как будет весело!

Меня всего передёрнуло от этой его искренней радости. Оглядев всех остальных, я заметил, что он был не одинок в этом своём стремлении порезвиться за чужой счёт. Лишь два или три пирата хмурились и отводили взгляд, не одобряя этого, среди них был и старый боцман.

— Вот видишь, гачупин, ты приносишь радость команде! Сейчас я расскажу тебе, как это будет происходить. Для этого мы на каждом ноке грот-рея укрепим по блоку. Потом через них проведём трос, связанный в кольцо. Привяжем тебя, с его помощью, и протащим под всем корпусом корабля, от кормы до носа. Там много ракушек, от которых ты так мастерски очищал днище корабля. Вот видишь! Мы учли все твои заслуги перед нами, и ты сам облегчил себе мучения. Вот только полностью очистить корпус от всех ракушек мы не успели, и тебе они всё же достанутся.

— Как тебе такая перспектива? Ах да, я совсем забыл! Ведь трос может и заклинить, и тогда ты можешь захлебнуться в воде. Да, такое бывает. Не так ли, братья?

— Да, да, бывает, не раз такое было. Канаты ветхие или руки кривые и да, захлёбывался, — поддержали своего капитана пираты.

— Вот видишь, Филин, не всё так просто в этой жизни. Однако… — и Гасконец задумчиво замолчал и деланно почесал свою короткую бороду, — наверное, всё же, одного раза будет мало. Думаю, что два раза будет достаточно, и то, это скидка на возраст! Молодым у нас всегда дорога, а старикам — почтение.

И он шутовски раскланялся, взяв пример с Пижона, а все остальные пираты дружно поддержали его радостными криками и не менее радостными пинками по нашим тощим задам и ногам. После чего быстро затолкали нас сначала в трюм, а потом уже и в клетку для пленников.

Что за постоянное лицедейство? Им что, не хватает больших и малых оперных театров и развлекухи с участием местного бомонда и актрис? — успел подумать я, пока нас сбрасывали обратно в трюм.

— Что будем делать, падре, я вас больше не смогу вытащить с того света магией?!

— А ты это уже делал, Эрнандо?

— Да, падре, я думал, что вы это знали!

— Да, я чувствовал, но не поверил, что такое может сделать простой мальчишка, к тому же, необученный.

Я промолчал. Не думал он, блин. Тут всего трясёт от этого, напрягаешься, а он, оказывается, не думал. Вот же, старый хрен. Да я и сам виноват, постоянно ругаюсь с этими пиратами. Да только, что ещё остаётся делать. Не Богу же молиться! Это, конечно, тоже неплохо, для души, по крайней мере. А вот для жизни всегда действует правило — «На Бога надейся, а сам не плошай!»

Бог далеко, а пираты рядом, и пока он к нам на помощь не пришёл, но это я зря, впрочем, несколько раз нас выручали определённые события, будем и теперь надеяться на них.

Но вот, что теперь делать дальше. Судя по тому, что я слышал от пиратов, Падре не выдержит и одного раза сбрасывания с огромной высоты. Фок-мачта высокая, а скорость падения огромная. Кроме того, если сердце падре и выдержит такое сбрасывание, то может не выдержать канат, или его узел может соскользнуть с ног падре. А то и нанести его ногам или телу несовместимые с жизнью повреждения.

Эх, грехи мои тяжкие, — горько вздохнул я.

— Обо мне думаешь, — догадался падре.

— Да, — коротко ответил я.

— О себе подумай, Эрнандо. Обо мне уже поздно думать, я свою жизнь прожил и прожил достойно. Они всё равно бы меня убили, а если не они, то те, кто купил бы меня. Тут всё ясно. А вот тебе надо бежать, пока не поздно.

— Всё, что я слышал о килевании, грозит большими тебе неприятностями, и ты можешь умереть от многочисленных разрывов кожи и мяса. И пираты правы, трос может порваться или застрять, и тогда ты задохнёшься под водой. Надо думать, как помочь тебе.

— Падре, раз нам не суждено выжить, тогда помоги мне отомстить. Сбежать мы не сможем. Я видел на палубе, что ночью дежурят пять матросов и нам не получится отвязать шлюпку, нас всё равно заметят.

— Да, ты прав, Эрнандо. Я подумаю, что можно сделать, чтобы выбраться из клетки.

И монах погрузился в размышления, а потом стал тихо молиться.

Domine Iesu, dimitte nobis debita nostra, salva nos ab igne inferiori, perduc in caelum omnes animas, praesertim eas, quae misericordiae tuae maxime indigent. Amen.

Позднее я узнал, что это была Фатимская молитва. Затем настало время Credo, дальше шла очередь молитвы Pater noster, а потом и Subtuum præsidium. В общем, молитва шла за молитвой, а толку всё не было. Сначала я заскучал и думал заснуть, но спать не хотелось, тогда я стал думать.

Хорошее это дело — думать, очень хорошее. Лучше, чем просто молиться.

И я решил самостоятельно выпустить себя из клетки. Замок на ней был плёвый, а пират, бдительно нас охранявший, давно уже дрых без задних ног, которые виртуально валялись очень далеко от него, чем я и попытался воспользоваться.

По трюму бегали крысы и шуршали по углам, добывая себе еду, гадя и размножаясь в вечной полутьме. Их постоянная возня напрягала меня. Вот одна из них подбежала ко мне и, умильно задрав свою усатую мордочку, подняла передние лапки, пока её голый мерзкий хвост елозил по грязному полу.

Задумчиво посмотрев на мои голые ноги, она резко наклонилась и укусила меня за большой палец. От неожиданности я вскрикнул и попытался её прибить кулаком, но крыса, торжествующе пискнув, убралась в тёмный угол, напоследок махнув мне своим голым хвостом.

Вот же мерзкая тварь, рассадник всех инфекционных болезней. Чувствует приближение нашей гибели и решила попробовать меня на вкус, живой я ещё или уже можно есть. А вот, хрен вам, суки. Ненавижу вас всех! Не дождётесь, мамой своей клянусь, не дождётесь!

Не обращая больше внимания на падре, который, судя по всему, впал в транс, я стал искать возможность сломать замок, либо открыть его другим способом, тихо при этом ковыряясь в нём обеими руками. Вокруг было всё тихо. Пираты спали в своих гамаках. Да и здесь их было немного. Основная часть спала на нижней палубе или несла вахту наверху.

Только один переносной фонарь, монотонно качаясь в такт корабельной качке, освещал всё вокруг. Тени от его неясного света судорожно прыгали и ползали по стенкам трюма, рывком перебираясь на другие участки, из-за постоянной качки. Тишину изредка нарушали храпы и бормотание пиратов, которые здесь спали.

Весь корабль погрузился в какую-то иррациональную полудрёму. Корабельный колокол как бы нехотя прозвенел «собачью» вахту, наступили самые тёмные предутренние часы. В это время на идущий в ночной тьме корабль тихо опустились огни святого Эльма. Загоревшись на кончиках рей и мачт холодным призрачным огнём, они сигнализировали о тишине и спокойствии, завораживая вахтенных своим мистическим светом.

Полная луна то появлялась из-за закрывавших её мрачных туч, то снова скрывалась за ними, освещая в минуты своего присутствия мертвенно-белым светом палубу корабля, его мачты и всю оснастку, словно проверяя, всё ли готово для завтрашней казни непокорных.

Дёргая замок в разные стороны, я уже отчаялся его открыть или сломать. Плюнув с досады, я достал последний довод глупого мальчишки. Пошарив руками в углу клетки, я нашёл спрятанный там второй обломок ножа.

Зажав его в руке, я стал отчаянно пробовать разломать или подпилить им клетку, пока не обнаружил, что дверца клетки, оказывается, держится только на честном слове. Осторожно отогнув обломком ножа проржавевшие петли, я освободил дверцу от их оков и аккуратно отставил её в сторону. Видимо, пленников у французов давно не было, и они не утруждались хорошо охранять их, о чем им теперь придётся пожалеть. Ведь мне жалеть было не о чем.

Тихо проскользнув мимо крепко спавшего часового, я стал осторожно пробираться к выходу из трюма. Падре же впал то ли в сон, то ли в медитацию, и он мне был не помощник. Для начала, следовало разведать весь путь и понять, сможем ли мы сбежать с корабля. Чуть слышно ступая босыми ногами по лестнице, я стал осторожно открывать крышку люка, держа при этом свой обломок ножа в руке.

На нижней палубе, куда я попал через люк трюма, было намного светлее, здесь повсюду висели гамаки команды пиратского корабля и стояли их рундуки. Дальше на палубе находился камбуз, и с двух сторон были размещены корабельные пушки. Всё было тихо, все спали.

Все так же медленно я прокрался к люку, ведущему на палубу, и, осторожно открыв его на четверть, выглянул из него. В лицо мне ударил лунный свет, вместе с потусторонним светом огней святого Эльма, отразившись в моих глазах.

— Что это, Себастьян, что это? Я только что видел, как там что-то блеснуло кровожадным огнём. Дьявол, там морской дьявол! Это он, он пришёл по наши души! Я видел, как горят его глаза!

— Что? Каким светом? Ты что, сдурел, Жак, какой морской дьявол. Старый Роджер пока не трогал наш корабль. Тебе померещилось! Пойдем, посмотрим. Вечно тебе, придурку, что-то померещится, а тут ещё огни святого Эльма к нам пожаловали, не иначе падре их созвал. Ты слышал, он весь вечер молился и ночью тоже.

Они вдвоём подошли к месту, где что-то померещилось Жаку. И ничего там не обнаружили.

— Ну, вот видишь, Жак, ничего тут нет! Где ты видел эти глаза?

— Вот здесь, здесь, Себастьян. Поднеся закрытый фонарь к тому месту, на которое указал Жак, они ничего не увидели, кроме палубы и люка, ведущего на нижнюю палубу.

Вот же, ты придурок, Жак. Ты самый отчаянный марсовый, а боишься всякой ерунды, как будто бы не видел ничего страшнее магии или огней.

— Да, там были глаза, величиною с блюдца, а горели они синим пламенем, вот я и испугался. Ты ведь никому не расскажешь, а? Себастьян?

— Хорошо, никому не скажу. Только тогда с тебя бутылка рома, Жак.

— Хорошо, Себастьян, будет тебе бутылка рома, только никому не говори об этом!

— Ладно, пошли, посмотрим, что там справа по борту, а то уж подозрительно тихо, как бы чего не вышло.

И они вдвоём направились к правому борту, тихо разговаривая между собой и продолжая обмениваться впечатлениями от таинственной ночи.

— Грёбаные придурки, — тихо матерясь про себя, выдохнул я. Сидя в самом тёмном углу нижней палубы, я старался, чтобы меня не заметили. Вот угораздило поднять крышку люка в самый неудобный момент. И меня тут же заметили. Везёт, как утопленнику! Хотя, я и так утопленник, как вспомню ту волну, в которую я упал, так до сих пор жуть берёт и всего передёргивает.

Да, выхода на верхнюю палубу у меня нет. Эти двое вооружены до зубов и очень опасны, а у меня что? Как в том анекдоте, — а я лось, просто лось, да ещё и сильно молодой. Что же делать? Бежать или не бежать, вот в чём вопрос! И я решил пробраться, для начала, на камбуз, чтобы хотя бы пожрать вволю напоследок, изведав последнюю радость в жизни. А может, даже и выпить!

А ведь у меня был шикарный холодильник, там, в прошлой жизни. И я даже мысленно завопил: — Холодильничек, люююбимый! А там? А там, когда деньги были, то были и сосиски, и сардельки, и мясо можно было себе пожарить, и пиво холодное, да с чипсами. А то и водочку, да под солёные огурчики, да под сало. А там… эх, что тут вспоминать.

— Уроды, до чего вы меня довели, — и я с ненавистью посмотрел на храпевших в глубоком сне пиратов. Храпели, правда, не все, кто-то даже свистел, а кто-то смачно причмокивая губами, вкушая что-то вкусное во сне. И я начал медленно пробираться в сторону камбуза, возле которого, неожиданно для самого себя, нашёл не только кока, по совместительству бывшего и лекарем, и хирургом, но и своего врага.

В одном из гамаков спал Жан Перву́! Его глаз, пробитый мною, сейчас был закрыт чёрной повязкой, а сам он попеременно то храпел, то громко пускал желудочные газы, очевидно, накормленный под завязку местными деликатесами.

Подобравшись к нему почти вплотную, я почувствовал от его дыхания жёсткий запах перегара. Сам же он жутко смердел застарелым потом, болью, и засохшей кровью. И из-за этого человека, который постоянно измывался над нами и жаждал мучить и убивать, я завтра должен умереть! А эта мразь продолжит коптить небо своим смрадным дыханием! Где же вселенская справедливость? Где она? Где, где, в … том самом месте!

Ну, это я так, рефлексирую своими старыми представлениями о собственном мире. Здесь всё совсем не так. Какая тут справедливость, в этом замкнутом мире, да ещё и от пиратов. Она и в других местах-то, весьма условное понятие, а здесь тем паче.

Завтра пираты будут нас с падре пытать и мучить, пока мы не умрём, а если и выживем, то лучше бы умерли. Ну, так это будет завтра, а сегодня умрёт Жан. Вот только как это сделать, чтобы никто не заподозрил, что это сделал я. Надо подумать… Хладнокровно, лишить его жизни лично, я, пожалуй, не смогу, но вот с помощью чего-то, или кого-то, вполне. Почему нет?! Пуркуа па! — как говорят французы, и я мысленно потёр руки, сообразив, как это сделать.

Недолго порыскав на камбузе, я нашёл тонкую верёвку и, связав её наподобие гароты в простейшую петлю, накинул получившуюся удавку на шею Жану и осторожно затянул её, как только смог, чтобы не разбудить его ненароком. Но после операции и выпитого алкоголя, Жан спал беспробудным сном и ничего не чувствовал.

Второй конец верёвки я обмотал вокруг ноги спящего кока, который был просто в невменяемом состоянии, нагрузившись ромом сверх всякой меры. Видимо, обмывал удачное проведение столь нужной Жану операции. Спал он неподалеку, в своём гамаке.

Проверив прочность удавки на шее Жана и прочность узла на ноге Андре, а также её длину, которая должна быть достаточно короткой, чтобы придушить Жана, и в то же время, достаточно длинной, чтобы не разбудить его раньше времени, я надрезал верёвку на гамаке кока.

Эта верёвка крепила гамак к потолку палубы и как только она оборвётся, кок рухнет на пол и станет барахтаться, затягивая петлю на шее своего подельника. А чем больше будет сопротивление, тем сильнее он будет дёргать привязанную к его ноге верёвку, и тем сильнее она будет затягивать петлю на шее пирата.

По моим расчётам, должно было пройти не больше пяти минут, как под грузом веса кока надрезанная верёвка, на которой держался весь гамак, должна истончиться, и последние, оставшиеся целыми, волокна окончательно разорвутся, уронив кока на пол.

Убедившись, что всё идёт по плану и, своровав с камбуза кусок припрятанного коком мяса и почти пустую бутылку с ромом, я ретировался обратно в трюм. В трюме я выпил за упокой души Жана и закусил мясом, после чего, оставив бутылку возле гамака одного из пиратов, спрятался в клетке, аккуратно закрыв обратно её дверь, и попытался заснуть.

Падре уже устал молиться и, даже не замечая моего отсутствия, поник головой, погрузившись в тяжёлый сон. Он даже не проснулся, когда я вернулся обратно в клетку. Ну, тем лучше для него, и для меня.

Заснуть мне сразу, конечно же, не удалось. Через несколько минут над головой послышался глухой грохот падения тела, потом дикие крики и барахтанье, сопровождающееся неясными хрипами, которые быстро перешли в ещё более яростное барахтанье, а потом уже — в совершенно дикие крики.

Возникшая суматоха разбудила всех пиратов, как наверху, так и в трюме. Проверив, что мы на месте, они все умчались на нижнюю палубу, где слышались абсолютно бешеные крики.

— Жана, ты придушил Жана, идиот, как ты мог напиться и додуматься привязать его к себе, да ещё за шею?

— Жан, Жан, ты живой?

— Да нет, он труп. Да как же это, как это произошло, кто мне объяснит?

Вот никогда не думал, что смогу заснуть под такое. Но живот был полон добротной едой, да и ром начал действовать, снимая с меня психологическое напряжение. От всего этого сон сразу пришёл ко мне, и я впал в крепкое забытье, удовлетворенно осознавая, что выполнил свою миссию. Первый свой долг я уже отдал, но очередь была ещё большая, а значит, мне просто необходимо выжить и жить дальше, назло всем врагам.

Во сне ко мне пришёл Генри Морган. Он показывал свой средний палец, вытянутый вперёд в знакомом жесте, и дразнился, крича, что он мне не достанется живым, а только мёртвым, и я никогда не смогу его поймать. На что я ему отвечал, что достану его хоть живым, хоть мёртвым. А мёртвым даже предпочтительнее, чтобы убрать любую память о нём. А из его черепа я сделаю отличную пепельницу. На том мой сон и закончился, я очнулся, и наступило утро. Утро морской казни.

Глава 12 Казнь

Капитан пиратского шлюпа Гасконец рвал и метал. Ночью произошло непредвиденное. Неясным способом погиб Жан Перву́. Прямо скажем, дьявольским способом, который никто так и не смог объяснить.

Кок Андре, задушивший Жана, клялся и божился, что это не он, и Гасконец сердцем верил ему, но факты были налицо, а злой умысел неясен. Никакое вмешательство потусторонних сил не могло привязать верёвку к Жану и к Андре. У чистой энергии зла нет рук.

Для этого им необходимы были человеческие руки, но кто из команды мог решиться на это? Конечно, это могли сделать испанцы! Особенно, на это мог решиться мальчишка! Но вот, когда к нему пришли, он спал, как убитый, так же спал и священник. Клетка была закрыта, а охранявший их пират клялся всеми святыми, а потом уже всем, чем угодно, что он не сошёл с поста и не спал.

А вот, найденная неподалёку пустая бутылка рома говорила об обратном, но и перегара у этого пирата не было, зато кок Андре искренне благоухал данным продуктом. И даже не смог этого скрыть. То, что во хмелю люди частенько теряют всякую человечность, Гасконец знал не понаслышке. Это было довольно распространённым явлением, и не только у пиратов.

Многие стали жертвами пьяных разборок и гибли подчас совершенно случайно, попав под руку не контролирующего себя пьяницы. Всю ночь монах молился, а Филин, несомненно, ему в этом помогал. Нельзя было исключать и их магические возможности. Кто их знает, этих магиков? Одни вопросы!

События на корабле грозили перерасти в очередную проблему. Зря он взял этого мальчишку и падре. Они только создали ему проблемы. Но Гасконец не был дураком и осознавал, что не всё так просто. Был шторм, и мальчишка помог им добраться до земли, показав правильное направление. Потом было нападение испанского корабля, но они его тоже пережили, да и нападение, откровенно говоря, было несерьёзным.

Корабль отремонтирован, команда цела, а то, что события постоянно крутятся вокруг них, так это обычная пиратская судьба, ничего из ряда вон выходящего.

Кто-то убил Жана, подставив Андре, очень возможно, что это сделал кто-то из команды! Но и Андре не ангел, да и у Жана были конфликты с другими пиратами. Может, это сделал с помощью магии мальчишка, или падре? Тоже возможно! Но доказательств нет, да и всё равно, они, возможно, не переживут сегодняшнюю казнь. Но разобраться во всём этом, определённо, стоило.

— Где мальчишка и падре? — спросил Гасконец у боцмана.

— Их уже ведут, капитан!

Люк открылся и с нижней палубы, один за другим, вылезли Эрнандо и падре Антоний. Вокруг них сразу образовался круг из пиратов, настроенных крайне враждебно. Падре стал молиться, сложив руки лодочкой перед собой, а мальчишка, за которым уже закрепилось прозвище Филин, только озирался вокруг, но не боялся, а полупрезрительно улыбался.

Эта его улыбка укрепила подозрения капитана в том, что он знает, почему умер Жан, и знает, кто это сделал. И в то же время, это своё знание он никому не расскажет, и вообще, мальчишка был очень странным и вёл себя соответственно.

— В каюту их обоих, и все офицеры туда же, — распорядился Гасконец. Громко обсуждая происходящее, в капитанскую каюту потянулась вся командная верхушка пиратского корабля. Следом за ними туда же втолкнули и обоих пленников.

В итоге в каюте собрались: сам капитан, квартирмейстер, плотник, канонир, мастер парусов и боцман. Так как команда была небольшая, то старпома не было, его обязанности выполнял квартирмейстер, а кока в каюту не пригласили, по понятным причинам.

Внимательно глядя на пленников, Гасконец решил их напоследок прощупать и отследить их реакцию.

— Сегодня ночью умер Жан!

Падре тут же стал креститься и бормотать про себя молитву, не поднимая при этом глаз. Эрнандо же, наоборот, вылупился в кажущемся удивлении от поступившей новости. Но, уж как-то излишне равнодушно.

— Его убили, привязав верёвку к его горлу и к ногам кока. Кок проснулся, когда свалился со своего гамака, и начал барахтаться. Его усилия привели к тому, что удавка на шее Жана затянулась, и он задохнулся. Что вы знаете об этом?

— Ничего, — ответил падре. А мальчишка лишь сделал странный жест, пожав плечами, и что-то про себя пробормотал.

— Не хотите отвечать?

— Капитан, позвольте мне их разговорить, — подал голос мастер парусов.

— Дозволяю, — благосклонно кивнул головой Гасконец.

— Говори, щенок, — и Марсель, подойдя к мальчишке, схватил его за растрёпанные, торчащие во все стороны, волосы и с размаху приложил лицом к столу. Из разбитого носа тут же брызнула кровь, блеснули ненавистью глаза мальчишки, потемневшие от ярости, но он не издал ни стона, ни крика.

Только медленно капала кровь из расплющенного об стол носа.

— Филин, мерде! Говори!

В ответ лишь яростное молчание и полный взгляд тяжёлой, как металл, ненависти.

— Ладно! Молчишь? Тогда говори ты, падре! — и сильный удар кулаком в солнечное сплетение повалил старика на пол.

— Сволочи, скоты, мудаки! Вы только и умеете, что избивать безоружных и беспомощных! — сказал я тихим, сдавленным от ярости, голосом. Блин, что-то не то со мною творится. Раньше бы я даже не пытался отстаивать своё мнение, а сейчас готов биться до последнего.

— Что ты сказал, Филин? Безоружный и беспомощный! Это ты — то? Да твою ненависть можно вешать себе на шею и выбрасываться с нею за борт, чтобы сразу там утонуть! Кто убил Жана, отвечай?!

— Вы же сами и убили, а на нас спихиваете. Я слышал, как часовой, громко матерясь о том, что ему надоело постоянно смотреть за никчёмными пленниками, уходил наверх. И его довольно долго не было, а потом он вернулся, уже с бутылкой рома, и кричал, что эти каброны выпили весь ром, и теперь ему нечего пить, когда он выполняет столь ответственную вахту. И он над ними за это подшутил. А потом добавил: — Будут помнить ещё долго Мишеля из Анжона.

— Что? Мишель не любит пить, но с Жаном у него тёрки были, это факт, — подтвердил канонир, посмотрев при этом на всех остальных. В дело вмешался Пижон и, оттолкнув Марселя, подошёл ближе к Филину.

— Так ты утверждаешь, что это сделал из-за обиды Мишель?

Вот же, блин, ещё один Пинкертон на мою голову нашёлся! Одни Мегрэ, в пиратском обличье. Ну, давайте, а я вам дальше мозги запудрю.

— Как я это могу утверждать? Я ведь не видел этого. Но ваш брат пришёл оттуда, допил остаток рома из бутылки, а потом завалился спать. А чуть позже наверху загремело, но он спал.

— Мерде, я не верю этому мальчишке!

— Мы все ему не верим, — сказал Гасконец, но Жан мёртв, и его убил Андре. Кажется, больше всего об этом переживал ты, Марсель, он ведь был твоим другом.

— Не то, чтобы другом, так, больше товарищем, — проворчал Марсель, тем не менее, соглашаясь с этим утверждением.

— Вот и я о том же. Зато теперь есть человек, который заплатит компенсацию за Жана.

— А у него никого нет! — поведал всем канонир, — ни семьи, ни жены.

— Тогда, тем более! — вскричал Пьер Пижон. — А значит, его доля и компенсация за его убийство пойдёт в общий котёл, и будет поделена между всей командой. Кто-нибудь против?

Против, что естественно, никого не было, осталось лишь обсудить детали размера компенсации, но с этим разобрались быстро. Мнение самого кока никто не спрашивал, да тот и сам понимал, что виновен, хоть и без вины, и не препятствовал «следствию». Все уже собрались выходить, чтобы приступить к развлечению и посмотреть на казнь пленников, как неожиданно для всех Гасконец сказал.

— Филин, а ты не хочешь продемонстрировать всем здесь твою работу с картой. А то некоторые не верят, что ты это можешь, — и он выразительно посмотрел на Марселя.

— Да, и желательно, сделай это так, чтобы и другие увидели, что ты можешь, а что нет. Это облегчит ваши муки с падре. И возможно, мы уменьшим количество ваших мучений, пропуская тебя под килем и сбрасывая с реи падре.

Я стоял, весь осунувшись от происходящего. Сумев перевести стрелку на одного из пиратов, я всё равно чувствовал, что капитан думает, что это сделал я, и он только сделал вид, что мне поверил.

Поверил потому, что это ему было удобно и выгодно, а сейчас он явно ещё что-то от него хотел, но не мог открыто заткнуть рот своей команде. Я же знал, что капитана выбирает братство, но оно же может его и скинуть в любой момент. И это стоило учитывать любому из них. Вот они и учитывали это.

Подумав, я перевёл взгляд на падре.

— Я помогу тебе, Эрнандо, — еле слышно шепнул он.

Я умел читать карты, что и демонстрировал ранее, но вот вызывать те образы, которые были заложены в них, для окружающих, этого я не умел, к сожалению. Но падре явно знал, как это нужно делать и я очень надеялся на его помощь. Капитан намекнул, по неизвестным для меня причинам, что он может дать нам шанс, и его следовало использовать.

Шагнув к разложенным на столе портуланам, я внимательно осмотрел их и спросил.

— Что вы хотите увидеть?

— Что хотим? Мы многое хотим увидеть, Филин, а вот что ты сможешь нам показать?

— Остров?

— Вот давай, покажи нам необитаемый остров, на пути к Ямайке.

Снова посмотрев на морские карты, я вычленил ту, на которой был участок моря с островом Ямайка, и стал внимательно всматриваться в него, погружаясь в карту, что называется, с головой. Среди мельтешения тёплых течений, циркуляции воздушных потоков, медленно обнажавшихся мелей и скал, прятавших свои острые клыки, я увидел то, о чём меня просили пираты.

Относительно недалеко от Ямайки выделялось белое пятно, указывающее на крупный остров, больше похожий на серповидный атолл. Возле него всплыло и название — Бухо-Нуэво. Я снова взглянул на падре. Тот понял меня правильно и, положив на моё плечо руку, заставил меня перенаправить потоки внутренней энергии на карту.

Мы с ним уже несколько раз тренировали мои магические цепи, и с его помощью я уже знал, как это правильно делать. К сожалению, падре не мог задействовать свои, хоть и слабые, магические цепи. Они у него оказались разорваны от перенапряжения, когда его поймали, и он ничего не мог с этим поделать.

Магическое ядро откликнулось на мой запрос, и чистая энергия заструилась по моей руке, по каплям проникая в карту и заставляя её разворачивать в воздухе тот объект, который я держал своим взглядом.

Раз, два, три, и перед изумлёнными взглядами пиратов медленно возникла в воздухе проекция острова. Остров был небольшим, он состоял из двух внутренних лагун, защищённых с одной стороны узкой цепочкой суши, покрытой деревьями, а с другой — мелководьем, которое создали кораллы.

— Вау! Вот это да! — со всех сторон послышались восхищённые возгласы пиратов. Подержав проекцию в воздухе ещё некоторое время и покрутив в разных ракурсах, я убрал её обратно в карту. Этот остров был таким, каким его увидел неизвестный мне испанский или португальский картограф, который и составлял эту карту.

— Вот! — сказал Гасконец всем, а вы хотите его убить! Он ещё нужен нам! А не хочешь ли ты, Филин, стать пиратом? Мы тебе простим твоё испанское происхождение. Французы всегда лучше относились к испанцам, чем англичане.

Ага, вот откуда подул ветер, даже необученный мальчишка-навигатор для них ценнее, чем десяток головорезов, из абордажной команды. Ну да, хрен вам! Или хрен редьки не слаще. Шило на мыло я не собираюсь менять. Умерла, так умерла. Сегодня вы меня килевать будете, а потом, типа, простите, а завтра снова с реи захотите сбрасывать, уж извините. Дураков ищите в другом месте.

Ничего не говоря, чтобы не сболтнуть лишнего и не выдать себя эмоциями в голосе, я отрицательно покачал головой, давая неясную надежду капитану ещё уговорить меня.

— Ну, что с ним будем делать, братство?

— Ладно, тогда по разу их обоих пропустим, и всё на этом. Выживут, их счастье, а не выживут, значит, судьба у них такая, — за всех ответил боцман.

Да уж, вот это щедрость пиратская такая, оказывается, смилостивились, значит! По одному разу подвергнем сбрасыванию и килеванию. Ну-ну, гады, вспомню я вам это всё когда-нибудь. Надеюсь, наступит это время!

Уже на палубе гасконец спросил.

— Кто первый, падре или Филин?

Посмотрев друг на друга, мы одновременно шагнули вперёд, вызвав тем самым немалое удивление у пиратов.

— Ну, ты посмотри, какие храбрецы, — скептически ухмыльнувшись, сказал Гасконец, его поддержал Пижон и все остальные пираты. Но первым пошёл всё равно я.

Пираты хорошо подготовились. Шлюп лёг в дрейф, паруса были зарифлены и слабый ветер не трогал их полотнища, свернутые наполовину. Корабль тащило только попутное течение, облегчая им задачу. Укрепив блоки с тросом, к которому меня привязали, наподобие жареного кабанчика, скрутив руки и ноги крепкими верёвками, меня безжалостно швырнули в воду. Вся собравшаяся толпа пиратов при этом радостно закричала, испытывая восторг от полученного зрелища.

Как бы я не старался мужественно терпеть, выражая презрение к предстоящей казни, мне это удалось только до того момента, когда нога одного из пиратов с мерзкой ухмылкой толкнула меня прямо в объятия морской пучины. Здесь самообладание покинуло меня и, издав какой-то нечленораздельный вопль, я рухнул в воду.

Тяжёлые ядра, которые были крепко провязаны к моим ногам, тут же потянули меня в глубину. Рот, нос и уши захлестнул поток солёной морской воды. Перед толчком я успел набрать полные лёгкие воздуха, крепко зажмурить глаза и закрыть рот. Но вода настойчиво просилась ко мне внутрь, пытаясь проникнуть в меня через уши, нос и другие отверстия.

Но утонуть сразу мне не дали. Заскрипел шкив, и пираты с радостными криками потянули трос, перемещавший моё тело вдоль киля корабля. Тело, плотно прижатое к левому борту шлюпа, стали обдирать остатки колоний ракушек и панцири мелких ракообразных.

Потревоженные мелкие креветки, нашедшие здесь своё пристанище, разозлённые наглым вторжением чужака, стали кусать своими маленькими челюстями моё тело. Буквально через несколько десятков секунд, кожа, ничем не защищённая, была разодрана острыми краями панцирей и другими отложениями, налипшими на дно корабля.

Из моих многочисленных порезов и ран в воду тут же потекла кровь. Солёная морская вода сразу стала раздирать острой болью полученные повреждения. Но кричать, плакать, и даже пищать, я не мог. Мои глаза были крепко зажмурены, в надежде спасти их от травм. Рот плотно закрыт, и я берёг последние крохи кислорода, а нос пытался не пропустить внутрь организма морскую воду.

Лёгкие горели от кислородного голодания и грозили вывернуться наизнанку в попытках сберечь кислород для дыхания. Медленно, очень медленно моё тело продвигалась вдоль киля корабля, постоянно задевая за него. Сколько прошло времени до того момента, как моя голова показалась над поверхностью воды, я не знал.

Для меня все эти минуты, и каждая секунда, показались вечностью. И после того, что они со мною сделали, я должен стать одним из них? Вы смеётесь? Я смогу стать одним из них лишь только для того, чтобы привести их всех в могилу. Но у меня совсем слабые нервы и столько ждать я совсем не смогу, как ни старайся.

— Ну, что ты там, ещё живой? — послышался весёлый голос Пьера Пижона.

Шумно отплёвываясь от морской воды, которая, всё же, попала мне в горло, когда я уже поднимался на поверхность, непрерывно харкая слюной и тихо ругаясь, я натужно закашлялся, не в силах ничего произнести в ответ.

— Гляжу, тебе понравилось болтаться под килем. Ну что, повторим?

— Сука, сволочь, скотина! Материться уже не было сил, да и эти слова я не говорил, а шептал. Всё моё тело было изодрано в кровь. Если так продлится ещё долго, то на запах крови приплывут акулы, а может, и ещё что пострашнее.

— Вижу, что силы ещё у тебя остались, и гонор тоже. Ты наш раб, а значит, должен выполнять, что тебе сказано, а не показывать свои когти и свой нрав, понял, ЩЕНОК!

Последние слова Пижон уже практически прокричал и, не слушая никого, начал ругаться с Гасконцем. Тот, видимо, был против, но Пижона поддержала вся команда, и он уступил. Снова заскрипел блок, и трос ослабел, кинув меня под грузом ядер в воду. И меня потащили в обратную сторону.

— Ты не волнуйся, Филин, назад будет быстрее, течение тебе поможет, — послышался мне вслед насмешливый голос Пижона. Но всё было с точностью до наоборот.

Я еле успел набрать в грудь как можно больше воздуха, чтобы продержаться подольше, не надеясь на снисхождение пиратов, и оказался прав. Всё также забурлила вода, сквозь которую я плыл вдоль киля, обдирая теперь не грудь и живот, а спину и бока, на которых и так не осталось ни одного живого места.

Потеряв счёт времени, я болтался между кораблём и морским дном, принайтованный к тросу, с пушечными ядрами на ногах и полным отсутствием мыслей в голове. В это время трос, тянувший меня, начал замедлять свой бег, а потом и вовсе остановился, когда до кормы осталось всего ничего.

От недостатка кислорода я стал терять сознание, тело обмякло, руки и ноги, пытавшиеся совершать судорожные движения в надежде освободиться, прекратили это делать, перед глазами поплыли цветные круги, а в голове зародились неясные образы, о существовании которых я даже не догадывался.

Словно в бело-синем тумане проявились две нечёткие фигуры: мужчины, восседавшем на огромном троне лазоревого цвета, и женщины, одетой в белый хитон, стоящей перед троном, склонив голову. Их черты были лишены чёткости, всматриваясь в них, я словно терял резкость разрешения и не видел их лица, лишь смутные образы были на их месте.

— Мой повелитель, не хочешь ли ты помочь мальчику?

— С чего бы это, Афродита?

— Он любит море и он наш!

— С чего ты это взяла? И что значит наш? Наши сейчас находятся с нами, а это — никто!

— О, мой повелитель, ты, как всегда, прав!

— Я всегда прав, — благосклонно кивнув ей головой, проговорил мужчина.

— Но разве не долг каждого морского гражданина помочь страждущим в буре и несчастье?

— Ты слишком близко принимаешь к «ядру» слова старого морского кодекса вольных граждан моря.

— Этот глупый смертный далеко, и он не хочет позвать меня «Зовом моря»!

— Да, это так, повелитель, но цена «Зова» слишком велика для него! Он уже один раз воспользовался им и теперь не сможет сделать это осознано, но его магическое ядро и сердце, не знающее страха, громко кричит об этом.

— Ну, насчёт страха я бы поспорил. У кошек девять жизней, а у него всего две, одну из которых он уже прожил в другом мире. А раз он не хочет звать меня, значит, это его выбор. В море не место слабым и убогим. Только сильные духом и телом способны бороться со штормом и голодом.

— Но есть же ещё и другая сторона, о, мой повелитель!

— Да, — скривился в ярости мужчина, — есть!

— А что, если она придёт ему на помощь, и он станет новым адептом его веры?

— Левиафан, тот, кто принимает множество обликов?

— Да, Нептун, твоя проницательность бесподобна!

— Афродита, хватит мне льстить. Мы давно отошли от мирских дел. Люди отвернулись от нас, а мы отвернулись от них. Магии всё меньше в этом мире, и в этом виноваты сами люди, которые не хотят развиваться, а только воюют между собой, ударяются в поклонение Аиду и ему подобным, да прячут знания от достойных их.

— Ладно, я решил. Всё будет в его руках, и если судьба к нему будет благосклонна, то… но я ничего не обещаю, Афродита.

— Да, мой повелитель!

Под действием тяжести тела и чугунных ядер, мои безвольно расслабленные руки и ноги, связанные грубыми мокрыми верёвками, стали вскальзывать из туго затянутых морских узлов. Обе петли на ногах ещё держались, а вот одна из петель на руке сильно ослабла, позволив конечности выскользнуть.

Неожиданно, сначала вдалеке, а потом гораздо ближе, показалась стая дельфинов, разогнавшая акул, которые стали постепенно собираться вокруг корабля. Заметив тело, болтающееся возле киля, дельфины ринулись прямо к нему и, поддерживая своими телами, вынесли на поверхность.

И перед взорами изумлённых пиратов на поверхности воды появился Филин, находящийся в бессознательном состоянии. Веревки, на которых болтались просверленные насквозь ядра, были перегрызены острыми зубами дельфинов и сброшены в морскую бездну. Лишь только правая рука Эрнандо была привязана за трос.

Изумлённым пиратам только и осталось, что вытащить мальчишку из воды. Оттолкнув пёструю толпу, разодетую в разноцветные тряпки, бывшие когда-то дорогими одеждами, к нему подошёл боцман, и, перегнув тщедушное окровавленное тело через колено, стал выливать из него морскую воду.

Мальчишка не приходил в сознание, а вода лилась из него тонкой струйкой, пока боцман не разозлился и не засунул ему в рот всю свою ладонь. Нажав на нёбный язычок, он вызвал рвотный рефлекс у пока ещё живого тела. Филин закашлялся и наружу хлынул поток морской воды, которой он основательно наглотался. Дождавшись, когда основной поток уменьшился и Филин очнулся, боцман опустил уже живое тело на грубый пол и отошёл от него.

Очнувшись, я сел на палубу, меня жутко рвало, все чувства обострились, но я всё понимал и чётко всё видел перед собой. Боже, как же мне было плохо, а я надеялся, что уже всё в этой жизни испытал, но я ошибался. Всё тело горело адским огнём, по нему стекали ручейки крови, покрывая его сплошной багровой коркой. А морская соль только добавляла мучений искалеченному телу.

Ожесточившиеся души пиратов, по-прежнему требовали наказания за мнимые и действительные грехи. Напрасно я надеялся, что падре не тронут. Им было глубоко наплевать на мои мучения и мучения падре. Мы для них были просто рабами, жизнь которых не стоила и ломаного су.

В очередной раз мы оказались сейчас в роли козлёнка, из упомянутой басни. И я не питал никаких иллюзий, что англичане были добрее французов, скорее наоборот, они были гораздо хуже. Между тем, так и не оставив свои жестокие намерения, отца Антония начали затаскивать на фок-мачту два дюжих пирата. Сам падре не хотел и не имел сил взбираться наверх по вантам, потому они его подтаскивали на верёвке.

Закрепив на рее и привязав ему к ногам канат, они столкнули падре вниз с огромной высоты. Чем-то эта казнь напоминала мне джампинг, бывший популярным одно время. Только здесь канат, привязанный к ногам, был не эластичный, а пеньковый, до крови обдиравший голые лодыжки святого отца, удерживая его на весу после приземления.

Слетев с реи, как чёрный старый ворон, падре, в обрезанной по колено, ветхой чёрной мантии, упал в море, не долетев до его поверхности пару метров, и закачался на ветру в такт морской качке.

***

Отец Антоний беспрерывно молился, перебирая все известные ему молитвы, остановившись, в конце концов, на молитве Богородице «Под твою защиту…»

Под Твою защиту прибегаем,

Святая Богородица!

Не презри молений наших в скорбях наших,

но от всех опасностей избавляй нас всегда,

Дева преславная и благословенная!

Владычица наша, Защитница наша, Заступница наша!

С Сыном Твоим примири нас.

Сыну Твоему поручи нас.

Сыну Твоему отдай нас.

И так он делал всё время, пока принудительно карабкался на верхотуру фок-мачты. Стоя на шаткой рее, падре смог рассмотреть окрестности на километры вокруг. Везде плескалось необъятное море, лишь где-то далеко, на самой линии горизонта, виднелось какое-то пятнышко, которое было невозможно разглядеть с такого расстояния. Глубоко вздохнув и держась двумя руками за леера, он приготовился к последнему своему бою, не показывая страха и не прося милости у жестоких палачей.

— Ты готов, небесный лоцман? — спросил один из пиратов.

— Готов!

— Тогда пошёл!

И один из пиратов, счастливо улыбаясь и показывая на редкость белые зубы, толкнул его в спину, отправив в свободный полёт.

Ууух, сердце старика ухнуло куда-то вглубь, спрятавшись в потаённый уголок его тела, дух захватило от бешеной скорости свободного падения, а мысли разлетелись в разные стороны, как вспугнутые ястребом птицы. Отец Антоний только и успел раскинуть руки, стремясь приостановить свой полёт, но безуспешно.

Ветхая мантия облепила его ноги, прижавшись к телу, словно стремясь защитить от неизбежного. Эх, если бы он только мог летать. Но магия полёта была давно утрачена, лишь только ночные ведьмы, скрываясь от бдительного ока святой инквизиции, летали на свои шабаши. Но их давно никто не ловил и не видел.

Долетев до поверхности моря и зависнув над ней, он с удивлением обнаружил, что ещё жив. Его сердце смогло выдержать этот полёт, но сможет ли оно выдержать следующий? Ведь Эрнандо тоже обещали, что один раз проведут под килем, а пропустили и второй раз. И вся команда торжествовала, видя его мучения, и желала ему смерти, руководствуясь мстительными чувствами за отказ стать пиратским юнгой. Всё это видел падре и с сожалением наблюдал, как обычные человеческие лица искажались в дьявольской злобе, чувствуя свою власть над кем-то.

Только благодаря этим низменным чувствам, они добились того, чтобы остановить бег троса, стараясь подольше продержать под водой Эрнандо, чтобы уже наверняка его утопить. Но Эрнандо всё равно смог выжить. Его молитвы были услышаны!

В это время веревку, привязанную к ногам падре, дёрнули и стали подтягивать вверх и не миновать ему повторного сброса с реи, если бы один из пиратов, сидевший на мачте, не закричал: — Вижу парус!

На палубе сразу засуетились, а его, поймав в нужный момент, с разбегу опустили на палубу и развязали верёвку, которая свалилась с верха ему на голову, и тут же забыли и о нём, и о Эрнандо. Сейчас все мысли пиратов были заняты неизвестным парусом. Зарифленные паруса снова расправили и шлюп, следуя правым галсом, направился навстречу с неизвестным кораблём.

Глава 13 Флейт

Пиратский шлюп постепенно догонял неизвестный корабль, который был значительно крупнее и, очевидно, был торговым. Зауженный корпус, когда пираты подплыли ближе и смогли его рассмотреть, однозначно говорил, что перед ними голландский флейт.

Подняв синий флаг, с белым крестом посередине, Гасконец стал догонять корабль Республики Соединённых провинций, как правильно называлась Голландия. Подойдя ближе к убегающему флейту, пираты ясно увидели на флагштоке грот-мачты красно-бело-синий флаг Голландии. На континенте постоянно велись войны друг с другом, разные страны вступали в союзы друг с другом. А потому, все стороны активно выписывали патенты на каперство и репрессалии, в любой промежуток времени, не оглядываясь на метрополии, и часто злоупотребляя этим.

До отдалённых колоний все политические события доходили с великим опозданием. К тому же, губернаторы островов считали себя вправе решать многие вопросы по своему собственному усмотрению, напирая на то, что у них мало солдат, а пираты всегда есть под боком и они ничего не могут поделать против них.

Каперство никого не удивляло, а приватирство активно поощрялось губернатором Тортуги и Сан-Доминго де Ожероном. У Гасконца было каперское свидетельство, отчего он и называл себя и свою команду вольными грабителями, то есть флибустьерами. То, что голландцы были до этого их союзниками, несколько не смущало ни Гасконца, ни всю его команду, они лишь стали готовиться к короткому, но отчаянному бою, расчехляя пушки, доставая абордажные крючья, абордажные топоры и сабли.

Поначалу голландская команда, увидев флаг Франции, не сильно переживала, но заметив, что шлюп нагоняет их и он хорошо вооружён, приняла благоразумное решение увеличить скорость и оторваться от преследования. Как только пираты поняли, что их намерения рассекречены, то сразу подняли чёрный флаг, на котором был изображён белый череп с костями, а под ним песочные часы.

Капитан пиратского шлюпа расхаживал по палубе в радостном упоении предстоящей битвы.

— Поднять Весёлого Роджера, — орал Гасконец, расхаживая по палубе, — абордажная команда, приготовиться к бою, канониры — к пушкам. Сейчас мы их пощиплем. Если сдадутся сразу, то никого не убивать! Если будут сражаться, то брать в плен, а там посмотрим, что да как.

Его слова вызвали одобрение у всей команды, встретившей их радостным улюлюканьем и восторженными криками. Никто из них не думал в этот момент о своей жизни, все думали только о добыче. И никто не вспомнил о теле Жана, зашитом в рваную старую парусину и выброшенном утром в море с грузом на ногах.

Флейт пытался уйти от погони, но он был полностью загружен, а днище уже основательно заросло ракушками, что значительно снижало его скорость. Он был неплохо вооружён, но недостаточно. Его шесть кулеврин не могли оказать серьёзного сопротивления десяти пушечному шлюпу.

— Мартин, огонь правым бортом, чего ты медлишь, старый чёрт! — кричал Гасконец, яростно расхаживая по палубе. Перед боем он оделся в подходящую для абордажа одежду.

Prêt, en joue, feu! Готовься, целься, пли!

Грохнули залпы пушек правого борта, шлюп заволокло белым дымом чёрного пороха. Ядра, просвистев над флейтом, шумно упали в воду. Сверкнули огни на удирающем корабле, и оттуда, с тем же присвистом, прилетело три ядра, одно из которых ударило в нижний парус пиратского судна и продырявило его насквозь.

— Ого, они решили дать бой, тем хуже для них! — сказал вслух мастер парусов.

Но флейт и не думал сражаться, тем более, для этого ему приходилось поворачивать всем бортом, чтобы дать залп. Дав его, голландский флейт, совершив поворот фордевинд и набрав полные паруса попутным ветром, попытался оторваться от пиратов.

Но шлюп был быстрее и не отставал. Эта гонка продолжалась два часа, пока шлюп не догнал флейт и не пошёл вместе с ним параллельным курсом. Голландец успел дать один залп, который был достаточно удачным. Одно из ядер попало в борт пиратского корабля и снесло внутреннюю переборку. В ответ пираты дали залп правым бортом, искалечив судно, а потом, совершив поворот оверштаг и развернувшись левым бортом, ударили и из его пушек, сбив одну из мачт и в клочья разнеся планшир и ют флейта.

Вернувшись на прежний курс, пираты выдержали ещё один залп флейта, который не причинил им особого вреда, кроме разбитого планшира, и пошли на абордаж. Взметнулись вверх абордажные крючья, совершив недалёкий полет, они впились в оснастку голландского корабля, либо его борта.

Некоторые крючья запутались в противоабордажной сетке, которую натянули голландцы перед боем, но большинство крепко впились в рангоут корабля. Пираты, напрягая мускулы, стали подтягивать оба судна ближе друг к другу, пока они не соприкоснулись бортами.

В это время голландцы, не растерявшись, дали залп по нападающим из пяти мушкетов, это было, видимо, всё их оружие. Двое из пиратов упали на палубу, пронзённые пулями, один был ранен. Это только лишь разозлило их. Пьер Пижон, в одной рубашке, выхватил саблю и прокричал, — Парни, вперёд, покажем, на что способно береговое братство!

Его крик подхватили тридцать головорезов и шумно стали перепрыгивать на борт флейта. Пираты, оставшиеся на шлюпе, тоже не стояли столбом, а дали залп по голландцам из двенадцати мушкетов, которые были в их распоряжении, посеяв тем самым среди обороняющихся ощутимую панику.

Дальше пошла рукопашная, больше похожая на мясорубку. На флейте не было солдат, только лишь моряки, и их было шестьдесят пять человек. Владеть саблей могли не многие, отчего их сопротивление было быстро подавлено пиратами, лихо бросившимися в атаку.

К концу боя у голландцев осталось в живых не больше двадцати пяти человек, а пираты потеряли всего лишь пятерых, да ещё семеро были легко ранены. Из командования флейта в живых остался только капитан, остальные погибли в бою, либо попали сразу под горячую руку и были зарублены на месте.

Капитана в живых оставили лишь для того, чтобы замучить его и выведать, где и что он спрятал. Всех остальных загнали в трюм флейта, закрыли их там и стали безнаказанно грабить полученное в распоряжение судно. Добычей французских пиратов стал груз какао и сахара, перевозимый с плантаций Кюрасао. Да корабельная касса, в которой было пятьсот гульденов. Вот, собственно, и всё. Но на семьдесят человек получалось не так и плохо.

Выгнав из трюма пленников, пираты стали перегружать с их помощью захваченный груз на своё судно. Флейт решено было не брать в качестве приза, а сжечь его здесь.

Всё время боя я провёл на палубе шлюпа. Вокруг меня свистели пули, грохотали орудия на палубе. Остро пахло кислым пороховым дымом и свежей кровью. Временами, после залпов с одной и другой стороны, ничего не было видно. Несмотря на то, что я еле держался на ногах от обширной кровопотери, любопытство пересиливало и боль от ран, и общее моральное состояние и апатию. Ползком я добрался до лежащего без сознания падре и приложил ухо к его груди.

Падре был жив. Его сердце продолжало работать, но почти не прослушивалось. Не знаю, сможем ли мы пережить этот день. Сейчас пиратам было совсем не до нас, они, занятые абордажем, не обращали ни на что внимания.

Впервые я видел абордажный бой собственными глазами, да и вообще, это был первый бой, который я видел воочию, не считая магического боя в Панаме. То, что у голландцев также не оказалось ни одного мага, меня уже не удивило. Падре достаточно подробно рассказал мне о причинах этого.

Магов было мало, а в колониях и на кораблях они практически не встречались. Единственными представителями магического племени были навигаторы, да и те были слабыми магиками. Все ресурсы были сосредоточены в метрополии, а колонии использовались постфактум.

Что ж, наверное, в этом был смысл. Но об этом мне ещё предстояло только узнать. Бой, между тем, разгорался всё больше. Обменявшись залпами из примитивного огнестрельного оружия, пираты пошли в атаку. На их стороне был напор, отчаянность и большой опыт подобного рода атак.

Со стороны голландцев был страх, граничащий с паникой, небольшое количество умелых вояк и тяжёлый груз, который стеснял их манёвры с судном. Результат был заранее предрешён, более лёгкий и маневренный шлюп умело лавировал, выходя из-под огня флейта. А подойдя вплотную, дал возможность французам начать абордаж.

Команда голландского судна, захваченная в плен, закончив перегрузку, в ожидании своей участи столпилась на палубе флейта. Часть груза так и осталась на их борту. Трюмы шлюпа просто не в состоянии были всё уместить. Я лихорадочно размышлял, что делать, сейчас, как никогда, была возможность «срулить» с пиратского корабля. Пустая бочка или шлюпка с флейта, с запасом продуктов и воды. И вуаля! Шерше ля гарсон!

Но незаметно перетащить падре на лодку, а тем более, в пустую бочку, не было никакой надежды, абсолютно никакой! Бросить я его не мог, вот не мог, и всё. Я чувствовал, что если так сделаю, то не смогу дальше жить. Возможно, жить я буду, но вот как жить, только всё дальше опускаясь в грязь, этого мне очень сильно не хотелось.

Между тем, события разворачивались своим чередом.

— О, а вот и капитан флейта! Пьер Пижон манерно отвесил реверанс угрюмому, избитому в кровь голландцу, который стоял перед ним с истинным французским пиететом.

— Мон ами! Давайте избежим никому не нужных жестокостей и покончим со всеми формальностями. Вы мне припрятанные ценности, а я вам жизнь и целый корабль. В случае отказа корабль ваш будет сожжён, а сами вы казнены, да и участь тех, кто останется в живых, не будет лучше, чем у мертвецов.

— У нас даже найдётся священник из святой инквизиции, вон он валяется без сознания. Его так поразило ваше святотатство, что он упал в обморок от одного вашего вида. Но не переживайте, мы его взбодрим и он сделает освящение вашего аутодафе.

— Надеюсь, никто ещё не забыл, что это такое. Многие в Республике Соединённых провинций должны это помнить, по рассказам своих дедушек и прабабушек. Ну, а если вы подзабыли это, то мы вам напомним. Да, ещё и мальчишку-испанца вам добавим, чтобы горелось веселее! Ха — ха — ха!

— Капитан, а не показать ли нам падре и Филина голландцам, пусть они посмотрят, что их ждёт в плену! — обратился Пьер Пижон к Гасконцу

— Сюда, обоих! — приказал капитан.

Подхватив под руки падре, так до конца и не пришедшего в себя, и пнув меня, для профилактики ногой, нас обоих потащили наверх, показать для наглядности голландцам. Думаю, показ был достаточно наглядным. Моё изрезанное, будто скальпелем, тело, с многочисленными ссадинами и кровоподтёками, бледный внешний вид, с чёрными кругами под глазами от нехватки кислорода и общей изможденности, настраивали всех, кто меня видел, на нужный пиратам лад.

А вид падре, потерявшего сознание, откровенно удручал, вкупе с его изорванной рясой, больше похожей на рваный хитон, чем на одежду католического священнослужителя. Голые, иссушенные ноги торчали у него из-под рясы, а обнаженные плечи и худая шея поддерживали голову, казавшуюся на их фоне огромной, на которой неаккуратно торчали волосы, давно забывшие, что такое стрижка.

Тонзура падре давно уже заросла, и теперь ничего больше не напоминало о том, что этот старик был когда-то не только священником, но и инквизитором. Всё это прекрасно поняли и голландцы, не питая никаких иллюзий на счёт отношения к себе пиратов.

Но капитан корабля, коренастый моряк с кривыми ногами и с круглым, заросшим бородой по самые уши, лицом, не собирался сдаваться и продолжал настаивать на том, что кроме судовой кассы и груза, на корабле ничего из ценностей не было. Тут уже Гасконец не выдержал и, оттолкнув Пижона, который продолжал морально издеваться над моряками, схватил капитана за его бороду и, грубо притянув к себе, зарычал ему прямо в лицо.

— Послушай, Ван дер Леевен, или как там тебя. Мне надоело твоё упорство! Или ты сейчас рассказываешь, где ты спрятал ещё пятьсот гульденов, или будешь плясать под килем нашего корабля, как недавно это проделал тот мальчишка. Ну?!!!

Капитан был либо тёртым орешком, либо сильно жадным, хоть и было видно, что он боится пиратов, но он по-прежнему молчал, как молчала и вся команда оставшихся ещё в живых моряков.

— Вы ещё за это ответите перед Богом, а если повезёт, то и перед законом, вы не имеете права на нас нападать и грабить, — наконец смог ответить капитан голландского судна.

— У меня есть каперская грамота, осёл! И я отвечу перед законом, но перед французским, а не твоим. Либо ты говоришь, где спрятал на судне своё серебро, либо… — и он «уронил» голландца на палубу, сбив его подсечкой, а потом грубо приложил его лицом о твёрдую палубу, разбив нос, губы и брови.

На ноги голландец поднялся уже весь окровавленный, но это не остановило Гасконца, он продолжал избивать моряка, несмотря на его слабые попытки защититься. Перестав бить его руками, он дал волю ногам, сломав моряку, наверняка, не одно ребро.

На все крики несчастного о том, что он отдал все гульдены, которые у него были, следовал только очередной удар; пока, хлюпающий кровью, голландец не признался и не указал на место, где у него ещё были спрятаны деньги и немногие оставшиеся ценности. Отправленный за ними в тайник пират быстро принёс несколько дешёвых серебряных колец и одно золотое, бывшее, скорее всего, обручальным. Вместе с ними в тайнике были найдены ещё двести гульденов, но на этом и всё.

Несчастный получил ещё несколько слабых пинков, а потом, в отместку за потраченное время и сопротивление, Гасконец придумал наказание для упрямого капитана.

— Слушай приказ, всей абордажной команде взять иглы, которыми мы шьём паруса.

Приказ был тотчас исполнен. После этого Гасконец приказал пиратам встать в два ряда и прогнал капитана сквозь этот строй, дав команду колоть иглами несчастного.

Когда после третьего прохождения через строй голландец свалился без чувств на палубу, весь исколотый и кровоточащий, как бурдюк с вином, его засунули в пустую бочку из-под сахара, в которой кишмя кишели крупные тараканы, и кинули её в море. На разграбленный флейт зашвырнули несколько факелов, от которых тот начал медленно загораться, а всю оставшуюся голландскую команду, отплыв метров на пятьсот от судна, сбросили в воду.

Пьер Пижон и тут дал волю своему артистизму и театральности, решив, что палуба корабля — это не что иное, как театральные подмостки, на которых каждый доморощенный артист сможет сыграть свою драму или трагедию. В этот раз разыгрывалась драма, в главных ролях которой были голландцы. А Пижон был всего лишь режиссёром, но чрезвычайно умелым.

— Прошу, всех прошу! — широким, до невозможности театральным, жестом он предлагал голландским морякам взойти на доску, выставленную из пушечного порта прямо в море.

— В очередь, я сказал, в очередь! — кричал он на них, распихивая по одному. Но никто из моряков не стремился скорее ступить на эту доску, чтобы оказаться сразу в море, и потом пытаться добраться вплавь до недалёкого корабля, уже вовсю охваченного пламенем. А ведь его ещё надо было потушить.

Несмотря на сопротивление, все моряки, один за другим, были сброшены в море, под зловещее улюлюканье довольных расправой пиратов. Кто-то из голландцев сразу пошёл ко дну, кто-то, несмотря ни на что, смог добраться до своего судна и даже принялся тушить корабль, который был сейчас не только их временным домом, но и спасением.

Я с завистью смотрел на тех, кто смог выжить и сейчас боролся с огнём на своём корабле. У них ещё оставалась надежда, а ни у меня, ни у падре никакой надежды больше уже не было. Единственная возможность сбежать уплыла вместе с кораблём голландцев. И теперь никто и ничто не могло мне помочь спастись.

Нас снова бросили в клетку, где я и сидел с еле живым падре. Нас кормили и приносили воду. Пираты были довольны, они захватили богатую добычу и совсем не обращали внимания на пленников. В один из дней ко мне пришёл лично Гасконец, его сопровождал боцман, имени которого я так и не узнал. Все его звали боцман, и на другие имена он не откликался, не знаю уж, почему.

Поставив возле клетки фонарь, Гасконец начал со мной разговор.

— Филин, я пришёл спросить тебя в последний раз, ты хочешь быть у меня юнгой? Если ты согласишься, то я прощу тебе все твои грехи, и ты забудешь прошлое, как страшный сон. Ты согласен?

Я только горько усмехнулся. Все это напоминало фарс, плавно переходящий в трагикомедию. Не такую я хотел себе жизнь в новом мире. Сначала испытать все прелести пленника пиратов, а потом, из милости, стать одним из них, и я ответил.

— Ради чего я должен согласиться стать одним из вас?

— Ну, ты будешь вести весёлую и разгульную жизнь. У тебя будут деньги, будет рекой литься вино и ради тебя будут раздеваться сами дорогие шлюхи.

Вот оно как, оказывается, Михалыч, это сильный аргумент, но, наверное, для кого-нибудь другого. Уж вина я себе найду и так, если сумею заработать, а что касается женщин, то спасибо, но таких веселых… — не надо. Зачем мне баян, я и так пою неплохо!

— Нет, я не согласен!

— Постой, ты подумай, не надо сразу давать категоричный отказ. Я ведь тебе делал подарок. Кстати, а где астролябия?

Вспомнил, блин, наконец!

— Астролябию я забыл на острове, когда мы лихорадочно собирались, — выдал я давно заготовленную для него «отмазку».

— Так, — медленно протянул Гасконец, внимательно посмотрев на меня, — то есть, ты её ещё и выкинул? — почему-то решил он так для себя.

Ну да, пусть думает, что хочет, это его дело, потерял я или выкинул. Нет астролябии и всё, утритесь, сволочи.

— Ладно, дьявол забери эту астролябию. Давай, соглашайся, пока я не передумал!

Я перевёл взгляд на падре, который к этому времени очнулся и внезапно вступил в разговор.

— Дайте мне, Христа ради, бумагу и чернила.

— Зачем тебе и то, и другое, преподобный?

— Я верю, что мальчик выживет, и я хочу оставить ему на память от себя пару строк.

— Завещание хочешь составить? Но у нас нет бумаги и чернил.

— Есть, — неожиданно для всех сказал боцман, — мы нашли их на флейте и взяли себе, на всякий случай.

— Ну, ладно, неси тогда их сюда, и перо найди.

Пока боцман ушёл искать требуемое, Гасконец снова приступил к уговорам.

— Ты нравишься мне, Филин, когда-то и я был таким и многое пережил. Мне нравится твоя стойкость и бойцовский характер, из тебя получится отличный моряк, а то, что ты ещё умеешь читать карты, это делает тебя ещё более ценным. Навигации мы тебя научим. У меня есть связи в Бретани. Ты поступишь в навигационную школу и вернёшься снова к нам. Мы ещё будем долго грабить и испанцев, и португальцев. Поверь, у них ещё останется, что грабить.

И он довольно расхохотался.

— А ничего, что я тоже испанец?

— Ничего? Конечно, ничего! Кому ты там нужен, тебя ведь и называли до этого англичане, поймавшие тебя, восемь реалов. У тебя же за душой ничего нет! Ты сирота, а значит, никому и не нужен, никто не вступится за тебя. Этот мир суров и никто никого не собирается жалеть, а в море, так и тем более. Или ты думаешь, что нужен падре? Так ты ошибаешься, его дни уже сочтены, не так ли, святой отец?

— Так, — подтвердил тот, — но ты рано сбрасываешь меня со счетов. Я ещё смогу пригодиться Эрнандо.

— О так тебя, гарсон, зовут Эрнандо. Ну-ну, знаменитое имя, вот только сможешь ли ты оправдать его, если выживешь, конечно…

В это время вернулся боцман, а я всё затягивал с ответом, делая вид, что сильно думаю. На самом деле, я ждал, когда падре закончит писать то, что он хотел написать.

Дольше тянуть было нельзя и я, собравшись с силами, ответил.

— Я не стану пиратом, и это мой окончательный ответ!

Сказав, я твёрдо посмотрел в глаза Гасконцу, выдержав его пытливый, буравящий взгляд. Он ещё долго смотрел на меня, давя взглядом и давая мне шанс передумать. Но я не передумал, слишком много ещё было крестов впереди, и я уже открыл счёт.

— Ну, я сделал всё, что мог и хотел, уступив боцману и части команды, которая вступилась за тебя. Но ты, мальчишка, остался глух к моей просьбе. Это твой выбор, и ты ответишь за него. Через два-три дня мы доплывём до необитаемого рифа, который ты нам показал в моей каюте. Там мы вас с падре и высадим. Это окончательно и бесповоротно. Ты сделал свой выбор, я сделал свой. Надеюсь, ты пожалеешь о своём решении, согласившись на маронирование. От слова марон — беглый раб.

И он ушёл, оставив возле меня боцмана с фонарём, которому падре отдал письменные принадлежности, а мне в руки это письмо, свернув его в трубку и обернув куском кожи, который дал ему боцман.

— Здесь твоё будущее, — только и сказал падре.

Что ж, только на это и оставалось надеяться. Всё равно, читать я не умел по-испански, да и смысла сейчас в этом не было. В руках у пиратов ни в чём смысла уже не было. Ну а то, что нас высадят на необитаемом рифе, представлявшем собой узкую полоску кораллового песка, так это хоть какая-то определённость. И я заснул после того, как ушёл боцман. Уходя, он кинул на меня задумчивый и даже сострадательный взгляд, но я не придал этому никакого значения.

Глава 14 Маронирование

День неумолимо шёл за днём, и «через три дня» наступило очень быстро. Мы так и провели все это время в клетке, изредка нас выпускали наружу, и то, в основном, чтобы сходить в гальюн, с риском для жизни. Особенно этот риск был для падре, который еле передвигался и от любого движения судна мог вылететь за борт гораздо раньше намеченного срока.

В один из этих походов я смог незаметно вытащить астролябию и спрятать её у себя на спине. Да, именно на ней, потому как она была закрыта рубашкой, разорванной на груди. Обыскивать нас никто не собирался. Мы и так были голые и босые, и всегда на виду. Два доходяги, старый и молодой.

Когда солнце уже давно перевалило за полдень, мы достигли рифа, и корабль остановился, повинуясь командам своего капитана. Паруса свернули, и шлюп лёг в дрейф, собираясь выгрузить двух пленников на остров, где их ожидала незавидная участь изгоев. И только одному из них суждено было пережить это ужасное испытание.

— Выходите, гачупины, ваш час пробил!

В трюм спустился мастер парусов, не оставляющий своих попыток припомнить им смерть Жана и напоследок вволю поглумиться над ними и потешить своё самолюбие. Выкрикнув первую фразу, он сразу же продолжил.

— Вас ждёт подходящая посудина, настоящий корабль. Довезёт до чудного острова, в лучшем виде! Его ты нам показал, Филин, в прошлый раз, мы были поражены его красотой и решили дать тебе возможность провести там лучшие дни своей жизни! — И он громко расхохотался, довольный своей незатейливой шуткой.

— Шевелите своей тощей кормой, и да пусть морской дьявол позаботится о вашей судьбе! Старый Роджер оценит это!

Получив подобное напутствие, мы поднялись на палубу, где уже собралась вся команда, наблюдая, с молчаливым одобрением, за тем, как нас с падре готовились высадить на необитаемый остров. На лицах столпившихся пиратов, старых и молодых, радостных и равнодушных, читались самые разные эмоции, которые они испытывали, глядя на нас.

Сочувствия не было ни в одном, лишь понимание того, что нам сейчас предстоит. Мысли и чувства, которыми они руководствовались, изложил, максимально доходчиво, бравый командир канониров, по имени Мартин. Сделал он это после того, как Гасконец, в последний раз предложил мне стать юнгой на его корабле. Не выдержав моего равнодушного отказа, который был воспринят как моральный плевок в лицо, он разразился гневной речью.

— Вы оба, шагайте вперёд! Ты… сынок никчёмных родителей, и ты… святоша. Вы оба были толстозадыми и пухлощёкими мерзавцами, наслаждаясь благами, которые предоставило вам дворянское происхождение. Вы смеете нас называть злодеями, не перенеся и толику того, что пришлось каждому из нас испытать в своей жизни!

— А мы трясём вас, толстосумов, надеясь только на собственную храбрость. Ты, Филин, уже лишился того положения, что обеспечивало тебе дворянство, и уж лучше тебе примкнуть к нам, чем вылизывать задницы богатым скотам, на чей стороне закон, и получать за это жалкие объедки с их стола. Лучше примкнуть, у тебя остался последний шанс, иначе тебя ждёт смерть! Ну, что скажешь, Филин? Пойдёшь к нам юнгой?

Я не стал раздумывать. Устав и от пиратов и от самой судьбы, из-за которой очутился здесь, я проигнорировал эту пламенную речь. Если бы я не чувствовал на своей шкуре того, что произошло со мной, или был бы слабее, я бы согласился, в надежде когда-нибудь сбежать от них. Но на миру и смерть красна. А предать падре я был не в силах, нет. Слишком привязался к человеку, который вряд ли переживёт следующий день. Что поделать, жажда мести и совесть оказались сильнее жажды жизни.

Этот отказ вызвал ещё большую ярость мастера парусов, и он начал выкрикивать свои слова прямо в меня, брызгая слюной и собрав в огромную пятерню мою рваную рубаху.

— Мы — свободные люди, мы — пираты! Захотим, и объявим войну всему этому миру, десяткам кораблей и сотням воинов. А ты, ты будешь только надеяться на милость господню, да зависеть от сильных мира сего, надеясь получить за это только жалкие гроши. Идите, ступайте навстречу своей судьбе!

И меня подтолкнули к нескольким наскоро сколоченным доскам, с двумя старыми, и более не нужными, бочками с обеих сторон. Этот жалкий плот должен был нас доставить на риф, у которого пенилась полоса прибоя.

Отвечать мне было им нечего. По-своему они были правы, как был прав и тот юноша, в теле которого обитал я, Сергей Воронов. Но я совсем ничего не знал об этом мире, да и не ждал ничего для себя хорошего от него. А значит, все слова разозлённого пирата я не стал принимать на свой счёт. Они свободны в своём выборе, вырвавшись из-под власти богачей, а я — в своём.

Спустившись на плот, я осторожно принял тело падре, который едва дышал и был без сознания. Мне не было и четырнадцати лет в этом магическом мире, но мой двадцативосьмилетний опыт в нашей вселенной сейчас ничего не мог мне подсказать. Наоборот, я сильно сомневался, что попав в подобную ситуацию в своём мире, я смог бы там выжить.

С собой нам кинули маленький бочонок с сахаром и бочонок с водой. Сахар попросил я, воду дали пираты, посмеявшись, что в ад я попаду сладким. И черти будут из меня варить компот, а не дьявольскую похлёбку. Больше никакой еды, кроме сахара, не было. Оружия тоже, даже иглы, для починки парусов, не дали. А ведь из неё можно было сделать крючок для ловли рыбы.

— Капитан, — решился я на последнюю просьбу, — я слышал, каждому пирату, которого высаживают на острове, полагается пистолет с одним выстрелом, чтобы он мог застрелиться, а нас ведь двое?!

— Так ты и не пират! — и Гасконец самодовольно рассмеялся, в чём его поддержала вся команда.

Сил не было уже ни на что, даже на то, чтобы проклясть их. Я вздохнул и повернулся к падре. Расположив более удобно его тяжёлое костистое тело, я взялся за кусок обломанной доски, вынутой из обшивки, и стал грести. Отвернувшись от пиратов, я тихо шептал, чтобы не разрыдаться у них на глазах, — Наплевать, наплевать, наплевать.

Плот, колыхаемый мелкой морской водой, медленно направился к рифу.

— Гордый мальчишка, — сказал боцман, прищурившись от яркого солнца, — гордый и верный. Не предал, не бросил, не просил.

— Что есть, то есть, — ответил ему Гасконец. — Жаль, хороший из него пират получился бы, а моряк, так и вообще. Море его любит, а он любит его. Такое редко встречается. Пошли боцман, нас ждёт Порт-Рояль, давно я не мял упругие ягодицы тамошних козочек.

Боцман только кивнул, а потом достал из-за пояса широкий и длинный нож и, широко размахнувшись, метнул его в сторону фигуры мальчишки. Широкий клинок, со свистом совершив два полных оборота, впился в одну из старых бочек плота и задрожал в ней.

Я медленно обернулся и посмотрел туда, где за влажной пеленой моих слёз прятался пиратский шлюп, но так и не увидел, от кого прилетел этот подарок, а может мне хотели попасть в спину, я не знал. Убедившись, что больше оттуда ничего не прилетит, я снова взялся за своё «весло» и стал дальше грести в сторону уже недалёкого берега.

Скоро плот ткнулся в берег и остался лежать на белом коралловом песке, больше похожий на непонятное сооружение, чем собственно, на плот. С трудом стащив с его поверхности тело падре, я услышал от него всего лишь один вопрос.

— Мы свободны?

— Да, падре!

— Это хорошо, я всегда хотел умереть свободным и вдалеке от Испании, и моя мечта осуществилась. Слава Богу, я умираю на руках у близкого человека, это важно для меня. Теперь моя душа сможет навеки успокоиться там, где никто ничего не делит: ни власть, ни богатство, ни любовь. Спасибо, Эрнандо, тебе за всё! Возьми у меня на теле то письмо, которое я писал три дня назад. Оно адресовано единственному моему другу и соратнику падре Себастьяну.

— Если ты сможешь доставить письмо ему, он поможет тебе. Ты найдёшь его в провинции Кадис, в монастыре Победы, что находится в Эль-Пуэрто, если он ещё жив. И возьми это кольцо, по нему тебя узнают в ордене доминиканцев и сам падре Себастьян. Оно железное и пираты не отняли его. Да будешь ты счастливым, сын мой! — еле слышно проговорил он последние слова и умер. Душа, эта никем не виданная субстанция, тихо отделилась от его тела, которое слегка вздрогнуло, освобождаясь от неё. И через несколько мгновений у меня на руках осталась лишь смертная оболочка великого человека.

Несмотря на прожитые мною годы, я очень хотел разрыдаться, но плакать было нечем. Морская соль разъедала глаза, а жаркое солнце слепило их, заставляя меня морщить лицо в бесполезных гримасах.

Риф Бахо-Нуэво был в те времена небольшим, в нём не было тех двадцати шести километров в длину и девяти километров в ширину, как в наше время. Он был намного, намного меньше. И сейчас мне предстояла непростая задача захоронить тело падре, пока он не стал разлагаться на жарком солнце, заставляя меня забывать того человека, которого я помнил.

Найдя подходящее место, я взял нож, подаренный мне пиратами, и с его помощью стал копать могилу для падре. Коралловый песок поддавался легко, и я успел выкопать могилу до того, как спустилась ночь. С трудом я донёс падре и, уложив в неглубокую яму, скрестил ему руки на груди. Став перед могилой на колени, сложив ладони лодочкой, я начал молиться заученной благодаря ему молитвой.

Кроме свитка, я снял на память с его груди простой деревянный крест, на который не польстились пираты. Это была память о нём, большая светлая память о человеке, стойко переносящем невзгоды, несмотря ни на что, остававшимся при этом человеком.

Я засыпал могилу падре ярко — белым коралловым песком и оставил небольшой бугорок над поверхностью острова. Смертельно уставший, я добрёл до трёх пальм, растущих небольшой группой совсем недалеко от этого места, и заснул там сидя, прислонившись к одной из них спиной.

Ночь прошла, как одно мгновение. Но разбудило меня не солнце, а беспардонный и очень крупный краб. Этот краб в предутренних сумерках решил попробовать меня на вкус и отщипнул от меня кусочек кожи. Подскочив от неожиданности, я схватился за нож и с размаху рубанул по тому месту, где на меня было совершено наглое нападение.

— Вот же сволочь! — подумал я, глядя, как всё ещё живой и довольно крупный краб стремительно удирает от меня прочь. Не успел заселиться на остров, как меня уже пытаются попробовать на вкус!

Тут я вспомнил о падре, и настроение сразу резко испортилось. Я — то живой пока ещё, а вот он уже лежит, закопанный в могилу. Но самоедством заниматься было глупо. Падре хотел, чтобы я жил, и значит, сейчас не время для душевных терзаний.

Южное солнце неторопливо вставало над горизонтом, окрашивая в ярко-алый цвет его линию, собираясь резко вынырнуть и осветить всё вокруг своими жаркими лучами. Море, которое было совсем рядом, плескало в коралловый берег мелкой волной. Под лучами восходящего солнца, морские волны постепенно меняли свой цвет, становясь из тёмно-синего всё более светлых оттенков.

На песке, между тем, царила ночная жизнь, неторопливо переходящая в дневную. Никаких животных здесь не было и в помине. Только крабы, самых разнообразных размеров и видов, бегали по песку, выискивая, чем можно поживиться. Им на ужин, обед и завтрак доставалась мёртвая рыба, выброшенная морем, да немногочисленные кокосы. Нарушали это пищевое однообразие ещё погибшие мелкие беспозвоночные, во множестве обитавшие на этом, то ли острове, то ли атолле.

Как только немного рассвело, я, не теряя времени даром, стал исследовать свой остров, чувствуя себя, по меньшей мере, Робинзоном Крузо, в его самом убогом эквиваленте. Остров был небольшим. Это была узкая дугообразная полоска кораллового песка, едва ли девяти километров длиной и с километр шириной.

На нём обильно произрастала различная растительность, которую я совершенно не знал и не видел до этого, кроме кокосовых пальм. Здесь также гнездились несколько видов мелких птиц, до гнёзд которых я так и не смог добраться, несмотря на то, что был очень голоден. Главным достоинством острова были кокосовые пальмы, которых я насчитал десятка три.

Можно сказать, что пираты наказали меня с дальним прицелом, чтобы я достаточно пожил на этом острове и намучился. Голод пока мне не грозил, но кокосовых орехов, по моим расчётам, должно было хватить недели на две, а потом… потом я всё равно умру от обезвоживания.

Дело в том, что на этом острове не было пресной воды. Да и откуда ей тут было взяться? Это же коралловый остров, находящийся посреди Карибского моря. Здесь просто не было возможности для образования источников пресной воды. Оставалось уповать на небольшой запас, бывший у меня в бочонке, да кокосовое молоко.

Исходив остров вдоль и поперёк, я сосчитал все кокосы и стал их собирать, сначала на земле, а затем полез и на одно из деревьев, которое росло не точно вверх, а было искривлено параллельно поверхности земли.

Первые дни я пил воду с размешанным в ней сахаром и отгонял мелких, наглых крабов от собранных мною кокосов. Особенно мне надоедали крабы-призраки. Белые, почти прозрачные, они нагло и шустро рыскали вокруг в поисках пищи, но поймать их было нереально. Мелкие и быстрые «привидения» мгновенно прятались в своих песчаных норках при любом признаке опасности.

Поэтому ночью приходилось охотиться на их более крупных собратьев, собрав целую коллекцию представителей крабьего мира. Вот только огня у меня тоже не было, как и увеличительного стекла, чтобы разжечь костёр. Напрягая все свои извилины, которые у меня ещё остались, я стал вспоминать всё, что я слышал о крабах.

Первое, что мне вспомнилось, так это то, что не все части крабов съедобны для человека, а самым вкусным и большим из них был так называемый пальмовый вор. Вот только среди тех экземпляров, которых я поймал, ничего похожего на него, видимого мною на фото из интернета, я не увидел.

Возможно, что его ареал обитания здесь и не проходил. Впоследствии я узнал, что этот, то ли краб, то ли сухопутный рак, обитал на островах в Индийском и Тихом океане, а в Карибском море он, к сожалению, не встречался.

Разрубив их панцири, я убедился, что действительно, съедобное мясо находилось у них только в клешнях и ножках, и немного в области живота. Вот только, судя по всему, в их мясе содержалось такое количество паразитов, что есть мне их в сыром виде, решительно расхотелось. Глисты не самая приятная штука, особенно, когда ты и так голодный, а по внешнему виду их мяса это было очевидно, да и питались они, в основном, падалью.

Выход был только один, заниматься рыбалкой. Вот только вопрос, а где взять удочку?

Собрав достаточно мяса из крабовых клешней, ног и туловища, пришлось ломать голову над тем, как наловить рыбы на это мясо. Лески не было, крючка тоже, даже куска гвоздя или проволоки не было. Железо в этот век было не самым дешёвым, чтобы использовать гвозди везде, где только можно.

У меня был только нож и голова, набитая множеством бесполезных здесь знаний. Я умел играть в Варкрафт, в «Танки», в «Корабли», в различные стрелялки, пошаговые стратегии, в «дурака», преферанс и покер. Мог мастерски разогреть в микроволновке купленные в магазине котлеты, сварить пельмени, а вот что делать сейчас, на необитаемом острове, я не знал.

На рыбалку я ходил ещё в детстве, и с отцом, и с пацанами, и знал, что такое крючок, а что поплавок. Но здесь ничего подобного не было. Бродя по песку, я надеялся увидеть одинокий парус в море, без устали всматриваясь в безбрежную даль.

Но, кроме морских животных, издалека показывающих свои тела, да мелких рыб, изредка подплывающих к берегу, так ничего и не увидел. Пираты были полностью правы в том, что через месяц я либо сдохну здесь от голода, либо умру от тоски.

Сидя на берегу и не в состоянии от одолевавших меня горестных раздумий любоваться на местные красоты, я стал машинально кидать куски крабов в море. В основном, это была требуха от крабов и их панцири. Это привлекло внимание многочисленных рифовых рыб, которые с радостью, изучив эти куски, накинулись на них, даже затеяв между собой мелкую потасовку. Прозрачная вода лагуны позволяла в деталях рассмотреть их жизнь и изучить повадки. На меня они не обращали никакого внимания.

Идея пришла в голову неожиданно. Резко вскочив, я направился в сторону кустарника и стал искать там длинные и гибкие прутья, чтобы сплести из них верши, о которых я когда-то слышал от одного моего знакомого в далёком детстве. Плести из прутьев верши я не умел. Но когда очень хочется кушать, просто очень, очень хочется, голова начинает работать по-другому, а уж смекалка русского человека, не привыкшего к комфортным условиям, в вечно суровом климате и необходимости выживания, всё равно себя проявила.

Полдня я мучился и так, и сяк, вспоминая, как выглядит эта самая верша, а потом руки немного приноровились и стали вязать это недоразумение, похожее на конус. Работа шла, голова работала, руки сноровисто вязали всё новые и новые прутья, нарубленные ножом, и вот…

И вот, первая верша была готова. Привязав к ней кусок верёвки, которая у меня осталась от плота, я разложил внутри остатки крабов и погрузил всю конструкцию в воду, туда, где было поглубже. А дальше я стал терпеливо ждать, когда жадные и глупые рыбёшки сплывутся на дармовщинку.

Ждать пришлось недолго. Не избалованные чужим вниманием разнородные и яркие, как попугаи, рыбки быстро сбежались на угощение. Туда же подтянулись и более крупные представители подводного племени. И первый же рывок принёс богатый улов рыбок, безнадежно бьющихся в яростном стремлении навсегда покинуть вершу.

Быстро вытащив их всех на берег, не обращая внимания на их судорожные попытки доскакать до близкой воды, я стал их сортировать. В морских рыбах я понимал так же, как петух в гусиных яйцах. Но особо ярких представителей или весьма своеобразного вида, я откидывал в сторону, опасаясь их употреблять в пищу. Они были либо ядовитыми, либо ещё с какими-нибудь приколами. А мне и так не сладко, чтобы ещё мучиться желудочными болями или погибать от отравления.

Сахар-то уже заканчивался, да и на нём одном долго не протянешь. Положив пойманную рыбу на песок, я стал её разделывать. Полученные после разделки кусочки я поместил на несколько небольших булыжников, принесённых морем неведомо откуда. Яркие лучи солнца стали нагревать камень, попутно зажаривая тонко нарезанное полосками филе рыб. Мне же только и оставалось, время от времени переворачивать его, для лучшей обработки.

До вечера я успел немного прожарить все пойманные тушки и принялся их есть, больше не опасаясь за свой желудок. В качестве воды у меня было кокосовое молоко двух кокосов, которые потом я ещё и выгрыз, насколько смог. Вот никогда бы не подумал, что буду питаться кокосовой стружкой, а вот, поди, ж ты, пришлось!

В целом, прошедшим днём я остался доволен. Я был сыт, в кои веки-то! Погода стояла тихая, а красота необитаемого острова привлекала взор неискушенного горожанина в третьем поколении. Но пресной воды оставалось всё меньше. Нужен был дождь. Всё тело уже шелушилось от постоянного пребывания в морской соли и невыносимо чесалось.

Естественно, купание в лагуне на короткое время снимало проблему, ну а потом всё начиналось вновь. А дождя всё не было. Так прошёл второй, третий и четвёртый день. На пятый у меня не осталось никакой воды, только кокосы. Питание плохо прожаренной рыбой, которая как бы я не хотел, всё равно содержала соль, и сахаром, который тоже добавлял жажды, вместе с температурой воздуха не меньше +45 в тени, обезвоживало мой организм, не привыкший к таким условиям.

Кокосы я растягивал, как мог, научившись лазать по пальмам, как обезьяна. Уж если обезьяна, в теории, смогла стать человеком, то человеку стать обезьяной не составит никакого труда. Каждый день я подолгу вглядывался в линию горизонта, надеясь увидеть там парус, но кроме одного раза, когда вдалеке промелькнуло белое пятнышко, ничего не увидел. Еда в виде рыбы у меня была, я уже научился её ловить, но вот воды не хватало. Всё, что я собирал на листьях было ничтожно мало. А отчаянье, отнимало у меня последние силы.

Как привлечь к себе внимание, я не знал. У меня не было огня, да и разжечь костёр было затруднительно. На острове почти не было дров, лишь малочисленные сухие ветки, принесённые штормом, или упавшие с пальм либо кустарников. Всего собранного запаса хватило бы на пару часов горения большого костра, а потом всё.

Постепенно я стал понимать, в какое безвыходное положение попал. Действительно, такая казнь была одной из самых ужасных. Перспектива умереть от голода постепенно уступала первенство перспективе сойти с ума от жажды и отсутствия общения с себе подобными.

На четырнадцатый день пребывания на острове у меня осталось два десятка кокосов и неясные перспективы того, как жить дальше. Голова кружилась от постоянного перегрева, несмотря на то, что я её обмотал толстым слоем ткани, в надежде сохранить сознание и не сойти с ума от обезвоживания. Но… я смог протянуть ещё несколько дней.

Последним моим осмысленным действием было то, что я залез на самую высокую пальму и привязал к её верхушке остатки чёрной, почти выгоревшей, рясы падре. Этот кусок рваной чёрной материи издалека был очень похож на пиратский флаг, и этим флагом я очень надеялся привлечь к себе внимание. Чёрный кусок материи трепетал под порывами ветра и мог привлечь не только пиратов, но и испанцев, которые могли подойти к острову в надежде найти тут спрятавшихся пиратов и отомстить им за все их нападения и злодеяния.

Мне было всё равно, кто это будет, лишь бы кто-нибудь приплыл на этот Богом забытый остров и спас меня. Я медленно сходил с ума от жажды и безысходности, держась из последних сил. Но сил оставалось всё меньше и меньше, пока я не впал в полубредовое состояние.

Глава 15 Левиафан

Тысячи образов мелькали перед моим внутренним взором. Бред, вызванный солнечным ударом, жёстко давил на мой измученный жарой и обезвоживанием мозг. Магические цепи, которые повторяли очертания нервной сети моего организма, не справлялись с такой нагрузкой и грозили порваться от напряжения.

Я сидел на берегу, бездумно устремив взгляд в глубину моря, полностью погружённый в навязанные мне бредом образы. Вокруг шумели о чём-то большими широкими листьями пальмы, плескалась вода, били в берег волны и громко кричали чайки. Жизнь шла своим чередом, не обращая на меня никакого внимания.

Между тем, на остров постепенно спускались предвечерние сумерки, постепенно сгущаясь. В этой мгле послышался непонятный всплеск, и, подняв глаза, я увидел, как к берегу медленно приближается огромный плоский скат, приплывший из открытого моря.

Хвостокол, — подумал я, увидев костяной меч, торчащий у него вместо хвоста. Выпуклые глаза ската из воды смотрели прямо на меня, вызвав неприятное чувство нежданного внимания. Подплыв ещё ближе, он поднял свою морду над поверхностью воды. Вокруг его выпуклых глаз, как мне показалось, морская вода стала резко фосфоресцировать, играя разноцветными световыми бликами.

— Приветствую тебя, странник, — послышалось отчётливо у меня в голове.

— Кто это? Кто говорит со мной, — проговорил я вслух, невольно оглядываясь вокруг и понимая, что кроме огромного ската рядом никого не было.

— Неважно, путник. Я это всё, и я это ничто! Ты звал меня, и я пришёл!

— Я никого не звал, — облизав пересохшие губы, ответил я.

— Может быть, и не звал, а может, и звал. Ты не можешь говорить об этом сейчас наверняка. У тебя чужая душа, но родственное тело. Душа не зовёт, зовёт твое тело. Ну, а если в родном теле была бы родная душа, то она бы не позвала меня, — непонятно выразился некто.

— Кто ты, назовись?

— Мммм, меня зовут по-всякому, как бы найти подходящее название для твоего мира, чтобы ты понял, кто я.

— Ты морской дьявол? — внезапно догадался я.

— Ну не совсем так, и огромный скат внезапно превратился в большого рака отшельника, спрятавшегося в огромной раковине, с меня размерами.

— Моряки называют меня Старым Роджером. Я действительно старый, как этот мир, но зовут меня не Роджером. И дьявол, это всего лишь человеческий образ, придуманный глупыми людьми и церковью. Ко мне он не имеет никакого отношения. Я…

— … Я море, я океан, я волна, я шторм. И всё это не я, или не совсем я. Трудно подобрать те слова и мыслеобразы, которые будут тебе понятны, скиталец.

И он также внезапно, как и все предыдущие разы, превратился в огромного змея, с иглообразными жаберными крышками, торчащими с двух сторон от головы, и продолжил говорить, как ни в чём не бывало, но уже нависнув надо мной.

— Кажется, я понял, это не о тебе ли говорил Нептун, или Посейдон, я не разобрал, — вспомнил я смутные видения.

— Ааа, — сразу погрустнел гигантский змей и мгновенно съёжился до размеров обычного краба и на время принял его форму.

— Да, знаю такого. У него тоже много разных имён, и два из них ты уже назвал.

— Так кто же ты? — настойчиво пытал его я.

— Подожди, мне нужно время, чтобы разобраться с тем, что творится в твоей голове, — проговорил некто, а потом, отрастив огромные стебельковые глаза, стал смотреть ими прямо в мои зрачки, считывая, очевидно, всю необходимую ему информацию.

— Ага, вот, я понял.

— Что ты понял, морской дья…

— Перестань меня называть именем, к которому я не имею никакого отношения, — мысленно попросила меня огромная черепаха, прервав на полуслове.

— Ты хочешь получить информацию? Ты её получишь! Наиболее близким по смыслу именем, которым я могу назваться, является — Левиафан.

Этим ответом он поставил меня в тупик. Левиафан в моём сознании трактовался чем-то вроде кита, с кашалота размерами, ни больше и ни меньше.

— А зачем ты тогда приплыл ко мне? — задал я резонный вопрос ему.

— Ты позвал, я пришёл, — пожав плечами под слоем жира, проговорил огромный ламантин.

— А Нептун тогда кто тебе?

— А, — махнув пренебрежительно ластом, а потом, шевельнув треугольным акульим плавником, будучи уже акулой-молотом, сказал мой собеседник, — конкурент! Или, если хочешь, старый соперник, что в принципе, одно и то же.

— Он, кстати, уже одарил тебя подарком?

— Каким? — не понял я.

— Ну там, магией штормового ветра, или морской… ну, например, морской свинкой?

— Не знаю, — нерешительно проговорил я, смотря на неведомое морское животное с огромными треугольными зубами и двумя далеко выступающими наружу клыками. Ни магией, ни свиньями морскими или любыми другими, никто меня не осчастливил. А кусок хорошего несолёного сала был бы сейчас очень кстати.

— А… да не важно, поленился, как обычно, — сразу отмахнулся от меня морской монстр хвостом, усеянным острыми шипами. — Знаю я его! Мол, слабые должны погибнуть, и только сильные достойны награды. Он и греков древних… так воспитал. Да, только где эти греки, и эта Греция теперь.

— Я всегда с ним спорил! Ведь выживает не тот, кто сильнее, а тот, кто умнее, изворотливее, опаснее, наконец. Не всё решается грубой силой, далеко не всё, — проговорил он очевидную для меня истину.

— Понятно, а от меня-то что нужно? Допустим, я тебя позвал ненароком, а ты оказался древним морским богом. И что теперь, ты пришёл меня спасать?

— Нет, ты спасёшь себя сам, а я, всего лишь, помогу тебе. И у тебя появится полезный магический дар.

— А что взамен?

— А-ха-ха, а тут возможны варианты.

— Вот и я о том же, — проговорил я, сам поражаясь своей способности спокойно разговаривать то ли с самим собой, то ли с демоном, и сказал: — Бойся данайцев, дары приносящих.

— В точку, прямо в яблочко, — воскликнула летучая рыбка и, сделав кульбит в воздухе, плюхнулась обратно в воду. — Приятно общаться с понимающими людьми из другого мира.

— Ты не ответил на мой вопрос, Левиафан!

— Ага, вот мы уже перешли на личности, — и в меня снова уткнулись в упор узкие чёрные зрачки небольшого каймана.

— Взамен ты отдашь мне своё магическое ядро, точнее, власть над ним!

— Вот как, значит, не душу?

— Нет, это примитивно! Душа, это нематериальное вещество, её нельзя подчинить и привязать к себе, она пройдёт все барьеры мирозданья, впрочем, тебе ли мне об этом говорить! Ты сам как проник в этот мир? А вот магическое ядро, это да.

— А зачем оно тебе?

— Ну, ты ведь всё равно не поверишь данайцу, тогда зачем эта словесная вода, которой… посмотри, сколько её много, — и он взмахнул вокруг себя перепончатым крылом небольшого пеликана, — Зачем тебе это знать? Отдай мне власть над твоим магическим ядром и можешь грешить, сколько считаешь нужным! А морская вода всё смоет, уж ты мне поверь! — и небольшие глаза пеликана, рывком разросшись до вселенских масштабов, заглянули мне прямо в самую душу.

И я ощутил, что в меня смотрит сама бездна. Миллиард миллиардов непознанных вселенных, тёмный мрак безлунной ночи, страх божий, ад, ужас, гнев раскрылись своей ужасающей сущностью прямо передо мной, показав все семь своих кругов. Сама преисподняя, с её вселенским мраком, заглянула на самое донышко моей души, где едва теплился её призрачный огонёк. Я окаменел от страха, а через мгновение это прошло.

— Не хочешь, значит, а зря, — проговорил сквозь сжатый частокол многочисленных зубов молотозавр, — Боишься? Понимаю…

— Но ты позвал, а за всё надо платить!

— Я не звал тебя, — собравшись с силами, заорал я, — ты врёшь!

— Ого, ещё и орёт на меня, шмакодявка. Молод ещё, чтобы орать на старших! Ой, ха, ха, ха!

— Молод, действительно молод, не то, что я! — и передо мной, вместо ужасного своим видом молотозавра, уже сидел облезший от старости омар, с ободранными и поломанными клешнями.

Немало шокированный, я смотрел на эти практически мгновенные превращения в совершенно разных морских животных и иных обитателей морских глубин и прибрежной полосы моря.

— Ты, морской дьявол, исчадие ада, Старый Роджер, и ещё бог весть кто такой, не знаю, как тебя зовут.

— Я Левиафан, так меня зовут в твоём понимании. Ну ладно, не хочешь меняться на ядро, давай меняться на желания, — проигнорировав мои обвинения, продолжил, как ни в чём не бывало, Левиафан.

— Вот ты хочешь спастись и стать великим магом! Ведь так?

— Так, — не стал отрицать я.

— Вот, а у меня для тебя подарок, — сказал уже огромный моллюск и, раскрыв свою раковину, выкатил из её недр огромную чёрную жемчужину.

— А, я понимаю, — заметив мой недоумевающий взгляд, — проговорил он, — большая, да? Отнимут, да? Уменьшим. Смотри, какая маленькая, хорошенькая и, главное, магическая! Размер имеет значение, но не в данном случае!

— Она чёрная, как и твоя истинная сущность, враг человеческий! — еле слышно произнес я.

— Ого, какой пафос, — удивился осётр, — подарил ему, понимаешь, свою икринку, можно сказать, яйцо снёс ему в руки, а он ещё и привередничает! Чёрный цвет ему не нравится! А между тем, этот цвет тебе к лицу, — и Левиафан снова расхохотался.

— Ну, ладно, ладно, не обижайся на меня, старика, — сказало существо, больше напоминающее русалку, но с мужским торсом и трезубцем в руке. — Я же не со зла, да?

И он снова оглушительно расхохотался.

— Ладно, давай к делу. Не хочешь чёрную, на тебе белую!

И в его руках жемчужина тотчас же поменяла свой цвет с угольно-чёрного на жемчужно-белый.

— Любой каприз за ваши желания!

— Но… это… же…. То же самое, — наконец нашёлся я со словами.

— Ну да, но не совсем. В твоём понимании, чёрное — это зло! Не так ли?

— Да!

— А белое, выходит, добро?

— Да!

— Ну вот, мы, значит, и разобрали этот вопрос.

— А теперь скажи, пираты, это зло?

— Да.

— А испанские солдаты, это добро?

— Да.

— Да что ты заладил, да, да, да. Зададакал прямо старика, хуже Афродиты, криво слово. Ей голову заморочить, как мне город волной снести.

— Ладно, — продолжил он вечер вопросов без правильных ответов. — А для пиратов, испанские солдаты, это зло или добро?

— Мммм, наверное, зло. Но они это делают ради добра! — тут же вскричал я.

— Ну да, ну да, особенно, когда вешают пиратов на реях или отрезают им ненужные, по их мнению, части тела.

— Тогда, что такое зло? А что такое добро?

— Вот смотри, — и жемчужина в руках так называемого русала, или правильнее его было называть на греческий манер — тритоном, превратилась из белой в чёрно-белую. — Вот такая жизнь человеческая, в своей истинной природе. Инь и янь, как говорят китайцы. У кого — то чуть больше белого, у кого — то — больше чёрного, но редко, очень редко, встречаются те, у кого жизнь полностью чёрная или полностью белая. И всё равно, хоть одна искра, но мелькает в чёрном или белом цвете, противоположного цвета.

— Святому всегда есть чего стыдиться, пусть и совершённого в далёком детстве, а у грешника, хоть один, да найдётся поступок, который он не будет никогда вспоминать, считая это своей слабостью. Этот мир вечен, как и вечно всё то, о чём я сейчас с тобой говорю. Но мы с тобой отвлеклись. Вы, люди, склонны к пороку, даже если этого сами не сознаёте. Я могу привести множество примеров грехопадения в вашем смысле. Но надо ли это тебе, юноша?

— Нет, не надо, — пришлось мне признать очевидность его доводов.

— Вот и я о том же. А ведь ты, наверное, знаешь, что такое диалектика?

Тут у меня в голове начали лихорадочно ворочаться мысли, в попытках провести поиск нужной информации на чердаке моего мозга, где складировалось всё подряд, о чём я когда-либо слышал. Но тщетно, единственное, что я вспомнил, это то, что диалектика была связана с философией, и всё.

— Ага, юноша, «Диалоги» Платона ты не читал, похвально, похвально, с такими собеседниками очень приятно говорить, но недолго!

— Почему?

— А ты не понял? А о чём? Ты же ведь прям, как стул, я не о дереве, и также понятен.

— ??? Я не знаю, я понимаю! — отчаянно воскликнул я после обвинений в тупости и безграмотности.

— Ммм, так это у вас называется?! — Я не знаю, но всё понимаю! Сказать, правда, об этом не могу, только лаю. Действительно, быть тебе морским псом церкви, хороший выбор, можно сказать, идеальный!

Вот же сволочь, открыто смеётся надо мной, — думал я, — а я ничего и сказать ему на это не могу, ведь он прав, а я, дурень, находка для политтехнологов и прочих СО-ЦИ-О-ЛОГОВ.

— Объясни, я готов понять то, о чём ты мне скажешь!

— Да?! Ну ладно. Законы диалектики знаешь? А, ну да, чего это я, это же риторический вопрос! Ну, так вот, существуют три закона диалектики, выведенные одним учёным, ну ты его, впрочем, не знаешь, не напрягайся.

— Да я и не напрягаюсь, — пожал плечами я.

— Замечательно, я не сомневался в тебе! Так вот, первый закон называется — «закон единства и борьбы противоположностей», улавливаешь?

Мозги со скрежетом проворачивали заржавленные шестерёнки отупевшего сознания, погребённые кучей бесполезного информационного мусора. Борьба противоположностей? Единство? А, ну да! Свет в конце тёмного тоннеля дремучести поманил меня своим ярким огоньком.

— Свет и Тьма! Добро и зло!

— А не пойти ли мне нести свет учения в массы, — задумчиво проговорил Левиафан, — ведь смог же я донести до тебя свет знаний! Может, тряхнуть ещё стариной! — и Левиафан демонстративно тряхнул своим хвостом, с которого дождём посыпались, словно конфетти, чешуйки, а потом и песок.

— Не, не буду рисковать. А то научишь, всяких… и потом расхлёбывай всё за них. А я устал бороться за новых последователей. Да ну вас всех к… Посейдону. Он вас любит! А ты знаешь, что он коллекционирует корабли. Не, не, не игрушечные, — сразу же он отмёл мои слова, — настоящие, в натуральную величину. Не знаешь? Ну и ладно. Так, о чём это я? А, вспомнил!

— Так вот, исходя из первого закона диалектики, добро и зло неразрывно, без понятия зло нет понятия добро!

— А есть ещё законы?

— Есть, да не про твою честь, узнай их сам, а я уже устал с тобой разговаривать! Тут Левиафан зевнул своей огромной пасть, поглотив сам себя, и снова появившись из ничего.

— А ты крепче, чем я думал, — польстил он мне. Не знаю, надеялся ли он этим чего-то достичь или просто проверял меня, но его слова в моей душе отозвались лишь глухим эхом, ничего не оставив после себя.

— Да я и не думал сломить тебя сразу. Да, ты не звал меня, но я чувствовал твоё магическое ядро и решил, что в этом мире и так осталось очень мало магов, чтобы не помочь одному из них, пусть и совсем ещё молодому.

Вот же, блин, — невольно подумал я, — теперь он заходит с другого боку, в надежде добиться своей, не совсем для меня понятной, цели. Но, всё же, что же ему от меня надо?

— Мы, древние осколки первозданного хаоса, теряем свою силу, потому что люди теряют связь с магией, заменяя это своими «игрушками» — новым оружием, вместо давно проверенного булата и дамаска. Магия не развивается, её игнорируют, она становится не нужной, а вместе с ней и мы. А мы не можем этого допустить! Ни я, ни Посейдон, ни те, о ком ты пока не знаешь.

— Что касается тебя! Каждый, с кем мы разговариваем, является одним из самых сильных, либо интересных представителей магов и волшебников, колдунов и ведьм. А значит, все старые боги вступают в борьбу за ваши чувства и мысли, да и не только за них.

— Вы — наша кровь, наши эманации, наши мысли, то, чем мы питаемся и живём, и борьба предстоит нешуточная, за каждого носителя магического ядра, за настоящего носителя, — специально подчеркнул он.

— Возьми в подарок от меня эту жемчужину. Не бойся, я не попрошу ничего взамен от тебя. Но не только её ты получаешь от меня в подарок, отныне и до смены веков, ты можешь понимать природу вещей, любой вещи, связанной с морем. Ну, кроме тех вещей, которые не имеют никакого отношения к морю и не могут быть задействованы на нём или в нём. Таков мой дар тебе.

— Прощай, морской пёс, по прозвищу Филин, охраняй и паси мою морскую паству. А из жемчужины сделай амулет, он поможет тебе продержаться до прихода помощи. Всё нужное для него я оставлю на этом песке.

— Подожди, — попытался я остановить его, — зачем ты тратил своё время на меня, ведь ты так и не получил от меня ничего?

— Почему не получил? Я получил самое дорогое, что есть в мире!

— Душу, магическое ядро? — в испуге проговорил я.

В ответ послышался демонический смех, от которого у меня внутри всё заледенело от ужаса. Этот смех быстро сменился на откровенно издевательский, от раскатов которого у меня резко защемило сердце, почувствовав непоправимое. А потом, потом… я услышал струящийся задорный смех, принадлежащий молодому и озорному существу, нашедшему очередное развлечение.

— Не надо бояться и подозревать, я лишь дал тебе шанс быть дальше в игре, да, в игре, под названием жизнь. И то, какую сторону ты выберешь, мне не важно, важно, что я сделал первый ход, и мне снова стало интересно, а это так много и так мало, что не передать ни словами, ни эмоциями. Живи, борись, ошибайся и иди вперёд, а там… сам Бог не разберёт, кто прав, кто виноват, а кто, чему и когда был рад.

Сказав эту фразу, одновременно бессмысленную и наполненную глубоким смыслом, Левиафан исчез, растворившись в тёмной воде, больше не освещённой ни Луной, ни звёздами, ни разноцветными огоньками, которые излучала его аура мифологического существа.

Как только его образ испарился из моего сознания, я погрузился в тяжёлый, без сновидений, сон, обессиленно упав на слегка влажный песок.

Глубокой ночью над островом прошёл проливной тропический дождь, омыв тело мальчишки своими чистыми пресными струями и наполнив все ямки и вогнутые листья растений кристально чистой, дождевой водой. К телу Эрнандо, лежащего без сознания, море вынесло небольшую, красивую и твёрдую, как железо, скорлупу моллюска, на которой самой природой были нанесены знаки Луны и Южного креста, и оставило её лежать возле руки юноши.

Глава 16 Спасение

Пятисот тонный и двадцати четырёх пушечный галеон «Сатьяго», принадлежащий Себастьяну Педро Доминго де Сильва, известному во многих кругах опытному торговцу, в это же время бороздил Карибское море, направляясь к берегам Кубы. Семнадцатого мая он отплыл из Портобелло, направляясь в Гавану, а оттуда уже в Севилью.

На его планы повлияли недавно произошедшие события, связанные с захватом Панамы и освобождением жены из плена. Его супруга, Мария Грациа Доминго де Сильва, до сих пор не оправилась от того шока, в котором пребывала в процессе плена. И только своевременный выкуп, внесённый за неё мужем, спас её от позора, который бы она не пережила.

Всё это понимал Себастьян Доминго де Сильва. На своём новом галеоне «Сатьяго» он решил отправиться в Испанию и вывезти жену и детей из Нового Света. Мир стремительно менялся, а пираты уже перешли все рамки, безнаказанно грабя Тихоокеанское побережье, на котором они никогда раньше не появлялись.

Из-за этого он и вывозил свою семью в Испанию, пока всё не утрясётся, чтобы не волноваться за судьбу дочерей, которые росли у него красавицами, во многом похожими на его жену, а может, и удачно выдать их замуж. Особенно он переживал за младшую, которой уже пора было учиться. Для этого он был вынужден купить «Сатьяго» в Портобело, вместо проданного прежнего галеона, оставшегосяв Панаме.

Его торговые интересы находились на маршруте Перу-Панама-Акапулько, но видимо, пришло время их менять. Распродав весь свой товар в Панаме и Акапулько, он забрал семью и, преодолев Панамский перешеек, погрузился на свой новый галеон, ожидающий в Портобело, отправившись на нём в долгий путь.

В Гаване он надеялся присоединиться к «золотому» торговому каравану, ежегодно вывозившему в Испанию золото, серебро и прочие ценности, и вместе с ними доплыть до Севильи или до Кадиса.

Конечно, оставался риск того, что на одиночный галеон могут напасть и в Карибском море, но больше двадцати чугунных пушек и тщательно подобранная команда, из почти сотни матросов и офицеров, многие из которых отлично владели оружием, несомненно, гарантировала возможность отбиться от любого мелкого пиратского корабля.

Так оно и оказалось. Несколько раз они видели на горизонте паруса других кораблей. Приблизившись и рассмотрев пушечное вооружение галеона, все эти судна направлялись дальше, по своим делам. На их мачтах развевались государственные флаги Франции, Англии или Республики Соединённых провинций. И никто из них не стал поднимать чёрный флаг и пытаться взять на абордаж одиночный, но хорошо вооружённый галеон.

В связи с предпринятыми мерами безопасности, плавание проходило спокойно. Обе дочери, двадцати и двенадцати лет, наблюдали за морем, в основном, с небольшого балкончика, который находился на корме. С обеих сторон этой открытой галереи находились две туалетные кабинки, которые обеспечивали необходимые удобства, как офицерам галеона, так и немногочисленным женщинам, плывшим на нём.

Изредка Долорес — старшая, и Мерседес — младшая, прогуливались по верхней палубе, и даже в поведении, при этих недолгих прогулках, можно было наблюдать разницу в характерах родных сестёр.

Высокая, широкая в кости, Долорес смотрела на всех прямым взглядом красивых чёрных глаз, словно высматривая себе стоящую пару. Её длинные, блестящие, как вороново крыло, волосы тяжело спускались гораздо ниже плеч. И даже разбойник ветер не рисковал сильно дёргать их за отдельные волоски.

Правильные тонкие черты лица дворянки в пятом поколении позволяли насладиться и нежным овалом незагоревшей кожи, и красивыми дугами бровей, и правильной формы узким носиком. Её тонкая талия была обхваченной шёлковым ремешком, который гармонично смотрелся на длинном красивом васильковом платье в пол, с высоким корсажем, белыми брабантскими кружевами на рукавах и стоячем воротнике, открывающим высокую, белую шею.

То ли дело младшая, Мерседес. Эта девочка, только вступившая в подростковый возраст, ещё не приобретя мягких женских округлостей, о которых лишь предстояло догадываться в будущем, была порывистым и нетерпеливым ребёнком. Не было того места, в которое она не хотела бы забраться. Особенно ей нравилось бывать на орудийной палубе, называемой декой.

Одетая поначалу в приталенное платье, как и полагалось всем девочкам ее круга, она упросила мать разрешить ей ходить в шароварах, наподобие турецких, которые не стесняли движения, и, в то же время, не показывали её тело другим. Мерседес не была похожа ни на свою сестру, ни на свою мать, сказались далёкие предки отца — вестготы, частично заселившие Иберийский полуостров во времена римлян и смешавшиеся с местным населением.

Как и у отца, бывшего родом из Валенсии, у неё были тёмно-каштановые волосы и сине-зелёные, огромные и бездонные, как море, глаза. Эти глаза постоянно меняли свой цвет с бледно-синего на зелёный, иногда катастрофически переходящий в яркий цвет свежей зелени. — Ведьма, — шептались за её спиной, когда она шла с матерью по городу.

Но они ошибались, настоящей ведьмой была её старшая сестра, многое умеющая и ещё больше знающая, тщательно это скрывающая. Именно она спасла их обеих, когда напали пираты, не успев забрать в горы только мать. В горах они и провели всё это время, спрятавшись в одну из потаённых пещер, на которую Долорес наложила чары отвода глаз.

Кожа Мерседес была не менее белой, чем у сестры, но сейчас она была тронута нежным золотистым морским загаром. Тонкие, изогнутые вверх, брови подчёркивали выразительность глаз и гармонировали с красивым, немного вздернутым, аккуратным девичьим носиком. Ярко очерченные пухловатые губы не скрывали крупные белые зубы, ещё некрасиво торчавшие, как у зайца, из-за не сформированной до конца челюсти.

И если старшая сестра отпугивала всех своей отстранённостью и холодностью светской красавицы, отлично знающей, чего она хочет, зачем это надо и как этого достичь, то младшую сестру интересовала совсем не собственная красота, которая, в своё время, грозила поразить не одно мужское сердце. Её интересовала боевая магия, навыки владения холодным оружием, а также стрельба из орудий.

Когда отец видел её, его сердце каждый раз дрожало от любви к этому несносному ребёнку, не сильно-то и похожему на девочку в своих поступках. Скорее, по своему поведению она была мальчишкой, постоянно интересуясь тем, что не пристало знать благородной даме, а также устраивая драки на ровном месте, как со своими сверстницами, так и со сверстниками, что было ещё более удивительно. Её бешеный неуступчивый характер грозил в будущем обернуться многими проблемами.

Обладая магическим ядром, не меньшим по силе, чем у родителей и родной сестры, она интересовалась всем. К тому же, её постоянно тянуло на разные приключения, не подобающие девушке, что мало её волновало. И отец не в силах был ей помешать в этом, постоянно уступая её желаниям.

У Мерседес уже была её собственная короткая шпага, а также мастер фехтования, который учил её обращению с холодным оружием. Она прекрасно разбиралась в пушках и прочих аркебузах, а также знала все типы известных её отцу кораблей и их парусное вооружение.

Но больше всего ей нравилась боевая магия, которой она была готова заниматься и день, и ночь. И только мать давала укорот всем её поступкам, постоянно ругая своего мужа, безропотно выполняющего все прихоти её младшей дочери.

Старшая же только с усмешкой смотрела на все потуги младшей сестры соответствовать мальчишкам. Она знала, это пройдёт, как только Мерседес вырастет и превратится в привлекательную девушку. Которую будет волновать вопрос не о том, чем она лучше владеет, шпагой или саблей, а о том, спрятать ли свою грудь под платьем, или выставить напоказ, в глубоком вырезе дорогого платья. Ведь намного лучше и интереснее фехтовать интригами, а не рапирой.

А пока, пока пусть наслаждается «дикой» жизнью, свежим тёплым ветром, морем, солнцем и общением с родственниками. Ведь через два года ей предстоит поступить в академию магии, а там уже будет совсем другая жизнь.

Корабль, поймав попутный ветер хлопающими парусами, целенаправленно направлялся на Кубу, чтобы встать на рейде Гаваны, запастись там товарами и продолжить дальнейший путь вместе с другими галеонами. Он бы прошёл мимо, если бы ветер не изменил своё направление, что приблизило испанский галеон к рифу Бахо-Нуэво.

Себастьян Доминго де Сильва, хозяин и по совместительству капитан Галеона «Сатьяго», увидел пенный прибой возле большого кораллового рифа. Этот риф он видел на карте, и не обратил бы на него никакого внимания, если бы не опасался внезапного нападения пиратов. Нет, он не боялся нападения одного корабля, но нападения двух бригантин или фрегатов, его судно уже не выдержало бы. А значит, надо быть всё время начеку, если не хочешь остаться нищим и без семьи.

Подняв к лицу подзорную трубу, он стал внимательно вглядываться в остров, пытаясь обнаружить там притаившееся пиратское судно или что-либо ещё. Кроме банальных пиратов, моряка в море могло ожидать и кое-что похуже, например чудовища и морские монстры, достигающие подчас размеров, сходных с размерами его корабля.

Обшаривая взглядом, через подзорную трубу, показавшийся остров, он ничего на нём не заметил и уже хотел убрать её от лица, когда краем глаза зацепил где-то вверху непонятное чёрное пятно. Направив туда окуляры трубы, он с удивлением рассмотрел чёрную тряпку, трепыхавшуюся на вершине одной из кокосовых пальм.

При ближайшем рассмотрении это оказался не пиратский флаг, вывешенный на пальме неизвестно зачем, а просто чёрная тряпка, трепещущая под напором свежего ветра. Кто и зачем её туда повесил, было непонятно, но то, что это сделали люди, он больше не сомневался.

Осталось это только выяснить, и желательно побыстрее. «Сантьяго» зарифил паруса и лёг в дрейф неподалеку от острова. С его борта была спущена шлюпка и бравые матросы, налегая на вёсла, погнали лодку в сторону виднеющейся полоски суши. Во главе десятка вооружённых аркебузами и абордажными саблями матросов, в шлюпке находился старший помощник сеньор Агустин Савальядас.

Этот достойный сеньор был одного с капитаном возраста — далеко за сорок, и неплохо справлялся со всеми поручаемыми ему делами. Вот и сейчас, он смело взял на себя задачу по поиску и уничтожению пиратов. Высадившись на остров, почти сразу они обнаружили лежащего без сознания подростка. Но, подойдя к нему ближе, увидели, что он очнулся и в страхе достал большой нож, пытаясь защищаться.

***

Я очнулся рывком, как будто в тёмной-претёмной комнате кто-то резко включил свет. Подняв голову, я увидел прямо перед собой с десяток незнакомых мне людей, одетых в кирасы и странные металлические шлемы с гребнем. Позднее я узнал, что этот шлем называется морионом.

Первой моей реакцией стал страх, да, наверное, как и у любого в моём положении, и только потом, когда от этого чувства в моей голове изрядно прояснилось, я осознал, что эти люди не должны быть мне врагами. Скорее наоборот, они приплыли, чтобы спасти меня. Это я понял после того, как услышал испанскую речь, да и по внешнему виду эти люди не походили ни на пиратов, ни на англичан или французов.

— Амиго, я идальго Эрнандо Хосе Гарсия-и-Монтеро.

— Не знаю, какой из тебя идальго, а пока я вижу пирата, брошенного своими товарищами на необитаемом острове, и я тебе не амиго, — проговорил один из испанцев, судя по внешнему виду, бывший у них командиром, и добавил, — правда, вижу я весьма юного пирата.

— Я не пират, — бросился я доказывать очевидное для меня, но не очевидное для них, — я один из вас! Последняя фраза вызвала волну смеха, от которой разбежались все крабы, а чайки, летавшие в вышине, разразились приветливыми гнусавыми криками.

Поняв свою ошибку и двусмысленность произнесенной фразы, я попытался поправить своё положение.

— Я тоже испанец, я был пленником пиратов, они захватили нас ещё в Панаме, а потом продали французам, а те, в конце концов, избавились от нас, высадив на этом необитаемом острове. Это называется у них маронированием.

— Мы знаем, что это такое, — сказал их старший, — но ты сказал, мы?

— Да, — подтвердил я, — нас было двое, я и отец Антоний. Он здесь! — и я показал на небольшой бугорок с криво поставленным крестом, сделанным мною собственноручно.

— Ты убил его? — сверля меня взглядом чёрных глаз, спросил испанский офицер.

И хоть моё сознание было изрядно затуманено голодом и обезвоживанием, но выслушивать дикие оскорбления и недоверие я был не намерен.

— Как вы смеете?! Отец Антоний был для меня как отец! Он спас меня, а потом я спас его. Никто не видел, что мы пережили с ним вместе, никто! И не Вам говорить мне об этом. Он погиб, как настоящий защитник веры, до конца отдав свой долг, и не склонил свою голову, и не предал. Пираты убили его казнью, а потом высадили нас, обессиленных, на это остров.

Наверное, моя речь звучала очень пафосно, но сказал, как сумел.

— Падре не смог пережить этого и умер в первый же день, а я остался один. Вот и всё, что я могу об этом рассказать.

— А что это за чёрная тряпка, которая болтается на пальме? — помолчав, спросил у меня командир испанцев.

— Это ряса падре, вернее, то, что от неё осталось. У меня не было другого выхода, чтобы привлечь внимание. У меня есть только нож и раковина, и я посмотрел на зажатую в левой руке красивую ракушку.

Испанцы окинули всё взглядом и, поняв, что у меня, действительно, ничего нет, кроме ножа, оставили меня на время в покое и принялись обшаривать остров. Закономерно ничего не найдя на нём, кроме пустой скорлупы орехов, да крабовых панцирей, они забрали меня с собою на галеон.

***

Мерседес заинтересованно смотрела на то, как к галеону подплывает шлюпка с командой, высаживавшейся на остров, а ещё, они с собой везли кого-то. Наверное, поймали пирата. Мерседес никогда не видела пиратов, даже издали, хотя наслышана о них была изрядно.

Но не одна она была заинтересована в том, чтобы увидеть, кого везут на корабль. Рядом с ней встала мать Мария Грация, а слева неслышно подошла и положила на плечо руку её старшая сестра Долорес. Со стороны это выглядело, как будто две сестры в ожидании смотрят вперёд, мило беседуя, а на самом деле…

На самом деле Долорес сквозь сжатые губы не говорила, а шипела слова.

— Мерси, если ты сейчас кинешься первой смотреть, кого нам везут и подскочишь, то я вырву тебе все волосы. Ты благородная девушка, тебе не пристало так себя вести. Даже твой отец, которым ты вертишь во все стороны, не поможет тебе. Ты поняла, сестра?

— Поняла, Долли, отстань же от меня!

— Ты магичка, если ты этого ещё не поняла. Будь сдержанней, обуздывай свои страсти, иначе гореть тебе синим пламенем на костре инквизиции, или сидеть вечно взаперти, где-нибудь в Альпах, в тайном монастыре, закрытом от других, где над тобой будут ставить опыты и использовать в качестве человеческого материала или пособия. Ты же не хочешь этого, дорогая? — и Долорес, обворожительно улыбнулась, как это умела только она, обнажив при этом ровные белые зубы.

Стоящие рядом мужчины уставились на её жемчужные зубки, блеснувшие из-под ярких карминовых губ. Но Мерседес не обманывалась на её счёт, уж она-то знала, как порой может быть жестока её старшая сестра, в том числе и по отношению к ней. Но они любили друг друга, несмотря на разность характеров, а может быть, именно за это, кто знает?

Через несколько минут лодка, вернувшаяся с острова, пристала к высокому борту корабля и по верёвочной лестнице, сброшенной вниз, стали по очереди подниматься матросы. В середине цепочки поднимался и юноша, невысокого роста, но уже широкоплечий и жилистый.

Наблюдая сверху за поднимающимися, обе девушки заметили, как у него за пазухой, в складках грязной, полотняной рубашки болтается на груди простой деревянный крест и, что неожиданно, интересный прибор, называемый астролябией. В отличие от младшей сестры и остальных встречающих, Долорес видела, что астролябия у мальчишки совсем не простая. Она излучала только ей видимую синюю ауру, указывающую, что это артефакт.

В то же время, по этой ауре Долорес поняла, что она видит морской артефакт, либо связанный с морем, а это не её специализация, да и вообще, все эти морские артефакты, в подавляющем своём большинстве, представляли собой навигационные приборы разной степени точности, и не более того.

Были, конечно, артефакты и других направленностей, как, например раковина, которую держал в руке мальчишка. На ней даже было что-то выжжено или нацарапано, но это тоже был морской артефакт, вроде тех, которые помогают вызвать попутный ветер или гарантируют удачу в пути. Её это не интересовало, кроме самого факта того, откуда у безродного мальчишки, брошенного на необитаемом острове, такие вещи?

Подросток едва смог перелезть через планшир и буквально упал в руки матросов. Шатаясь из стороны в сторону, он поднял голову и выпрямился во весь рост. Теперь его можно было рассмотреть уже детально.

Кроме того, что он был одет в свободную, разорванную на груди рубаху, на его теле болтались штаны, сделанные из грубой парусины и державшиеся на пучке растительных волокон, надёрганных из листьев пальмы. На ногах ничего не было, кроме грязи, запёкшейся крови и стёртых либо жёстких мозолей.

На его ещё безусом лице, загоревшем до черноты, ярко выделялись карие глаза, временами, необъяснимым образом, казавшиеся серыми. Взгляд их был угрюм и недоверчив. Под глазами темнели чёрные пятна от недоедания и пережитых опасностей.

Но больше всего на его лице обращал на себя внимание перебитый в двух местах нос. Бывший когда-то ровным, с правильными, тонко очерченными крыльями и лёгкой горбинкой посередине, сейчас он был похож на клюв совы, а учитывая мужской род обладателя оного, то на клюв Филина.

И если посмотреть сразу не на глаза, а на нос, то возникало опасение, что мальчишка им может клюнуть, причём, даже понимание того, что это всего лишь человеческий нос, а не ороговевший совиный клюв, не убирало соответствующих опасений.

Встряхнув головой, чтобы отвлечься от ненужных образов, Долорес снова посмотрела на подростка, мельком обратив внимание на его саркастически улыбающиеся пухлые губы и немного отвисшую кожу щёк, однозначно указывающую на то, что когда-то они были не впалыми, а упругими. Интересный мальчишка, и по виду он не англичанин, и не француз, а действительно, испанец. Может быть, он был португальцем или итальянцем, но вряд ли. Посмотрим, что он запоёт отцу!

Глава 17 На галеоне

Себастьян Педро Доминго де Сильва молча смотрел на мальчишку, который стоял на палубе его корабля, и он думал то же, что и его дочери. Широкий нож у мальчишки, во избежание досадных недоразумений, уже отобрали, и теперь он стоял перед ним безоружный. Всё остальное, что было на нём, не тронули. Но, кроме морских навигационных артефактов, у него за душой не было и сентаво, не говоря уже о чём-то более существенном.

— Ты испанец?

Мальчишка гордо поднял свою голову и, наставив крючковатый нос прямо на капитана, ответил.

— Эрнандо Хосе Гарсия-и-Монтеро, сын моряка и навигатора, по прозвищу Портулан. Попал в плен к пиратам Генри Моргана в Панаме, дошёл до Атлантического побережья вместе с отцом Антонием, священником-доминиканцем, а затем был продан на пиратский корабль французам. Их капитана звали Гасконец.

— Так, так, так, — невольно произнёс вслух Себастьян. — О Гасконце я наслышан, и ты не врёшь?

— А вы что, не доверяете мне? И где бы я так хорошо выучил испанский в тринадцать лет, и каким образом очутился на пиратском корабле, а потом и на необитаемом острове? Не слишком ли много если?

— А ты умён и велеречив, для столь юного возраста, — с досадой и злостью сказал де Сильва, раздумывая, что делать с этим мальчишкой.

Тут, неожиданно для всех, в разговор вмешалась мать девушек и его жена.

— Себастьян, я знаю этого мальчика! Конечно, он очень изменился, но не от того, что пытался это сделать, а оттого, что ему не предоставили иного выбора. Мы действительно вместе с ним шли из Панамы.

— Мама? — обе дочери невольно ахнули и одновременно посмотрели на свою мать, которая, неожиданно для них, подошла к подростку и стала вглядываться в его глаза, а потом опустила руку на его косматую голову с волосами, торчащими грязными сосульками в разные стороны.

— Восемь реалов? Так, кажется, тебя называли пираты, — немного грустно спросила она.

— Да, тогда, да.

Я узнал эту красивую женщину. Это именно её хотел и желал Морган, но она так и не дала ему никакого шанса на это. А потом её смогли выкупить, и она исчезла из нашего с падре поля зрения, вернувшись к своей семье. А мы, а мы продолжали свой путь в никуда, пока наши судьбы снова не пересеклись, уже на этом корабле.

— Меня сейчас уже не так зовут, благородная сеньора.

— А как, позволь узнать у тебя, — вежливо проговорила она, убирая с моей головы свою руку, стараясь незаметно отряхнуть её от песка и грязи.

— Филин, меня зовут сейчас Филин!

— Удивительно подходящее к нему прозвище, — хмыкнула про себя Долорес.

— Фу, какой он грязный, как мама умудрилась его коснуться. Наверное, у него и вши есть? Брр, — Мерседес едва не сказала это вслух, но, вспомнив нравоучения старшей сестры, вовремя смогла остановиться.

— Дорогая, ты его, оказывается, знаешь?

— Да, Себастьян, это такой же несчастный испанец из Панамы, какой была и я. Надо взять его с собой!

— Давай поговорим об этом отдельно, и не при всех, дорогая.

На этом разговор был окончен, меня увели на гальюн, где окатили морской водой, дав возможность смыть грязь с волос, а потом напоили пресной водой и накормили. Дальнейшее я помню очень смутно. Вроде как, меня довели до гамака на одной из палуб, где я и заснул крепким сном без сновидений и кошмаров. В это время де Сильва держал в капитанской каюте своего корабля семейный совет. На нём присутствовала вся женская часть и он. Из команды никого не было.

— Итак, кто хочет сказать, я слушаю, — сказал он, видя нетерпеливые и разгорячённые лица своих женщин.

— Дорогой, — начала Мария Грация, я хотела бы тебя попросить довезти мальчика до Гаваны, а там, там мы отдадим его в монастырь и оставим на попечении монахов. У него есть грамота от отца Антония, да ты его знаешь. Он уже года два как приехал из метрополии в Панаму. И вот, такая трагическая судьба.

— Хорошо, дорогая, я понял тебя. Долорес?

— Мы испанцы и должны помогать друг другу. И я согласна с мамой. Этого мальчишку надо высадить в Гаване, пусть дальше о нём позаботится администрация города, а лучше всего, порта.

— Почему порта? — заинтересовался отец.

— Потому, — незамедлительно ответила ему Долорес, — что мальчишка обладает навигационным артефактом, причём довольно сильным.

— А больше ты ничего в нём не рассмотрела, ты ведь очень сильная магесса, Долорес?

— Нет, папа. Потенциал средний, артефакт средний. У него есть, правда, ещё раковина, с непонятным назначением, но она слабая, и я бы не придавала ей такого значения.

Ясно. Вот только, почему пираты оставили ему артефакт.

— Ну, папа, это же просто. Артефакт недорогой, магия в нём видна не всем, вот и оставили его мальчишке, а тому он достался от его отца. Как он его назвал, Портулан, кажется. Всё объяснимо. А грамоту, крест и раковину он забрал у доминиканца.

— Действительно, — подивился этому её отец, — всё просто и объяснимо.

— Хорошо, тогда высаживаем его в Гаване и забудем о нём навсегда!

— А я? — подала голос со своего места Мерседес, глядя на отца широко раскрытыми зелёными глазищами.

— А что ты?

— Вы не спросили меня!

— Ну, хорошо, Мерси, что ты хотела нам о нём сказать?

— Он противный и грязный!

Отец только хмыкнул.

— А ещё, у него всё тело в мелких шрамах.

— Откуда ты это знаешь?

— Я видела, как он мылся.

— Что??? — одновременно вскрикнули все родственники.

— Мерседес! — гневно воскликнула мать, — ты подсматривала за мальчиком! Как можно!

— Я специально не подсматривала, — огрызнулась девчонка в ответ, и её глаза сменили зелёный цвет на бледно-синий и потемнели. — Так получилась, я пошла за ним, чтобы лучше рассмотреть астролябию, о которой говорила Долорес, а он раз… и разделся, я не успела отвернуться, а потом любопытно стало, почему у него всё тело в мелких шрамах.

— Только в мелких? — уточнила Долорес.

— Нет, были и крупные, но я недолго его рассматривала и быстро убежала. А может, возьмём его с собой до Кадиса или до Севильи.

— Но он же грязный и вонючий, ты сама об этом только что сказала, Мерси, — сказал отец, усмехнувшись.

— Да, сказала, но мне скучно, а вокруг одни взрослые. Я буду на нём отрабатывать свои удары дагой и колдовать.

Мария, размахнувшись, легонько хлестнула ладонью по губам Мерседес.

— Ах, ты ж, негодная девчонка, как ты можешь говорить такое! Мы спасли его от гибели, а ты хочешь сделать его своей мишенью, да ещё отрабатывать на нём боевую магию. Ты с ума сошла!

— А что, Долорес ведь можно!

— Мерседес, — процедила сквозь зубы разгневанная Долорес, сейчас и впрямь напоминавшая ведьму. Я не тренировалась, я воевала и отгоняла пиратов, пока ты дрожала от страха в пещере. Нашла развлечение! — и она грубо, как солдат, выругалась.

Мерседес обиженно замолчала, её длинные волосы, в мелких завитках, свесились на лоб, растрепавшись из косы. Нет, она не думала издеваться над несчастным мальчишкой, и бить его магией тоже не планировала. Просто слова опережали её мысли, и говорила она не то, что думала. Ей действительно хотелось заниматься с мальчиком. Но не как с равным себе, а как со слугой, или спарринг-партнёром, ведь он не ровня ей, виконтессе.

По словам мальчишки, он был всего лишь сеньором, а её отец был графом, пусть и обедневшим и взявшимся за неблагородное торговое ремесло, но графом. Сейчас они плыли в Испанию, где она поступит в магическую академию и станет самой лучшей, или, в общем, не важно, кем она станет, но мальчишка ей нужен. Надо же на ком-нибудь отрабатывать свои приёмы и чары, да и приятель на корабле не помешает, хоть и временный.

— Высадим в Гаване, — сказал, как отрезал, отец, на том разговор и закончился, и все разошлись по своим каютам отдыхать.

***

Проснулся я от того, что мне захотелось есть. Я лежал в гамаке, наполовину с него свесившись. Возле меня никого не было. Помещение нижней палубы было огромным. Это не шлюп и не бригантина, здесь могли разместиться гораздо больше ста человек, как обычно предусмотрено на галеоне.

Впервые чувствуя себя на свободе и среди людей, которых мог назвать соотечественниками, я воспрял духом. Встав с гамака, я попытался найти кого-нибудь, кто мне всё расскажет и покажет. А также хотелось бы узнать, что меня ждёт дальше. Наивности у меня никакой не было. В этом мире, как и в моём, везде правят бал деньги.

Нищие никому не нужны, так же, как и убогие, поэтому никаких иллюзий я не питал. И что я мог предложить своим спасителям, кроме службы или дружбы. Только сейчас до меня ясно дошло, что я никто в этом мире. Вот я смог выжить, а дальше — то, что?

Ни семьи, ни дома, ни дальних родственников, ни денег у меня не было. Можно продолжать и дальше эти перечисления: ни работы, ни перспектив, но это уже лишнее. И вот как себя предлагать? А что я умею? Плавать? Работать с интернетом, которого здесь нет! В общем, полная засада с этой свободой. Пока её не было, я и не думал ни о чём другом, кроме того, чтобы выжить.

А вот сейчас она подстерегла меня и теперь везёт, причем неизвестно куда. Впрочем, пойду, узнаю у кого-нибудь, что меня ждёт в самое ближайшее время. По крайней мере, меня кормят, поят и дают угол, где можно поспать.

— Эй, мучачо, — обратился ко мне один из матросов, — тебя ждут наверху. Пойдём со мной, я тебя провожу. И, поднявшись на верхнюю палубу, я пошёл вслед за ним.

Сильный ветер бил в лицо, рвал поставленные паруса, толкая весь корабль вперёд. Это был огромный корабль, в котором я узнал галеон. На корме находился двойной штурвал, за ручки которого держался сейчас один матрос, но в любую минуту к нему мог прийти на помощь и второй, чтобы вдвоём они смогли быстро развернуть огромное судно в нужную сторону.

— Иди сюда, мальчик, — крикнули мне с квартердека. На нём стоял капитан корабля, а с ним девочка-подросток с круглыми любопытными глазами.

— Я не мальчик, меня зовут идальго Эрнандо, по прозвищу Филин.

— Ты так гордишься своим прозвищем, малыш! — усмехнулся капитан.

— Это прозвище мне дали пираты, и не в их интересах давать мне благородную кличку, наоборот, любое прозвище может быть заслуженным, — пояснил я.

— Ну-ну, — хмыкнул капитан, — хорошо, буду тебя называть Эрнандо, так будет проще и тебе, и мне. Меня зовут Себастьян Педро Доминго де Сильва, я хозяин и капитан этого галеона. Название галеона — «Сантьяго». Кроме меня на этом корабле плывут мои дочери и жена, с который ты уже знаком. А это моя младшая дочь, её зовут Мерседес, — и он показал на стоящую рядом с ним девочку, с весьма независимым, можно сказать, даже наглым и спесивым видом.

Девочка была красива. Каштановые вьющиеся волосы были заплетены в тугую косу, а её худенькое телосложение со временем должно было превратиться в роскошную фигуру. Но мне какое до этого дело…

— Мою младшую дочь зовут Мерседес, а старшую Долорес. Ты будешь делать то, что скажет тебе Мерседес и помогать ей. Здесь ей скучно, ведь здесь нет детей, а вокруг только взрослые. Ты сказал, что тебе тринадцать?

Двадцать восемь, — хотел сказать я, но сдержался. Кто его знает, сколько мне лет, вроде действительно, тринадцать.

— Да, тринадцать.

— Хорошо, моей дочери двенадцать лет. Подходящий возраст.

Не знаю, что он имел в виду, но мне в голову пришла мысль, что подходящий возраст либо для совместных игр, либо для женитьбы.

— Ты умеешь фехтовать? — вывел меня из задумчивости отец девочки.

Фехтовать я не умел, о чём честно предупредил этого дона.

— Плохо, Мерседес нужен партнёр для отработки приёмов. Хотя…

— Мерси, попробуй себя в качестве тренера, заодно вспомнишь всё, чему тебя учил мастер, отточишь свои навыки и увидишь со стороны свои же ошибки. Как тебе моя идея?

— Хорошо, папа, я так и сделаю, — послушно согласилась девочка, но её взгляд, который она направила на меня, мне не понравился. Так смотрят на тебя через прицел винтовки. Или оценивая, какую часть тела от тебя отрезать. В этом деле пираты были прекрасными учителями, и по этим взглядам я мог понимать многое.

У девчонки были удивительно выразительные глаза, разговаривая с отцом, она обращала на себя внимание яркой их зеленью, а глядя на меня — уже слабой синевой расчётливости. Паинька, типа, на людях, а на деле…

— Пойдём со мной, — прозвучал её хриплый и совсем не нежный голос.

Курит, что ли? — про себя подумал я. Голос охрипший, или пьёт, а так ведь и не скажешь. Часть этих мыслей оказалась на моём лице и девочка смогла их прочитать, что впоследствии меня совершенно не обрадовало. Но неприязнь друг к другу у нас зародилась, что называется, с первого взгляда.

— Ты точно не умеешь владеть ни саблей, ни шпагой? — на всякий случай уточнила она, требовательно глядя на меня своими синими глазами.

— Точно, нет!

Девчонка, получив от меня ответ, не стала тянуть кота за причиндалы и сразу взяла с места в карьер. В скором времени нам были принесены шпага, сабля и дага. Расположившись на полубаке, Мерседес приступила к моему обучению или, скорее всего, к своему развлечению.

Для начала она сравнила длину наших рук и разницу в росте. Для своих лет она была довольно высокой, и я был выше её всего на десяток сантиметров. А вот руки у меня были длиннее. Из-за этого мне досталась дага, а девчонке шпага.

— Смотри, вот фехтовальная стойка. Она бывает разной. В испанской школе фехтования — декстрезе, упор делается на перемещения влево-вправо, а в итальянской — в сторону противника.

Дальше пошли объяснения удара прямой линии, особенностях длины рук и рубящих или колющих ударов. Потратив на меня полчаса, девчонка сочла свой долг учителя выполненным и приступила непосредственно к практическим тренировкам, чем немало меня удивила.

Я стоял, как дурак, держа в руках дагу и пытаясь отбиться от бешеной девчонки. Удар, ещё удар, и дага вылетает из моей руки и катится по палубе полубака, едва не свалившись дальше. А на руке остаётся болезненный кровоточащий порез. И снова схватка, мы сближаемся, укол — порез, укол — порез. Девчонка явно вошла в раж. От ударов дагой она легко уходила рывком влево или вправо, а то и отпрыгивала назад, играя со мной, как кошка с мышью. Вот только мышь была намного крупнее кошки, но девчонку это не пугало.

Дагу она перестала выбивать из моей руки, но не из-за того, что не могла, или я ей мешал, а из-за того, что ей так было интереснее. Ведь все мои неловкие атаки, рассчитанные на силу удара и быстроту, проваливались в самом начале. И если я в начале урока сдерживался, боясь задеть девчонку, то к его концу, покрытый многочисленными царапинами, я уже не сдерживался. Но всё было бесполезно.

Девчонка явно была из породы хищниц и скакала вокруг меня, как ласка возле загнанной в угол крысы, добивая её и заставляя истекать кровью. Глядя в её потемневшие и ставшие почти серыми глаза, я понял, что в таком состоянии она может и убить меня, сама этого не сознавая.

Постепенно на палубе собрались все свободные от вахты матросы и офицеры корабля, в том числе и её отец. Но они то ли не сознавали происходящего, то ли им было наплевать на это, но никто не вмешивался в нашу дуэль, а вернее, избиение. Мне срочно требовалось это остановить, но как? Демонстративно бросить дагу не позволяла моя гордость, как носителя тела, так и вновь приобретённая, а попросить остановиться эту… Мерседес было как-то неправильно.

Наконец, доведённый этим неравным испытанием и всеобщим вниманием, я решился на отчаянный шаг, и в один из удобных моментов попытался прижать шпагу девчонки к палубе. Само собой, Мерседес это не понравилось и она, выкрутив одним хитрым финтом из моих рук рукоять даги, отшвырнула её далеко на палубу, собираясь в очередной раз уколоть меня шпагой.

Естественно, ей это удалось, но вот то, что я сделал потом, она не могла предугадать, и я застал её врасплох. Как только она ударила меня шпагой в правое плечо, я перехватил её шпагу левой рукой. Руку резанула острая боль, сквозь ладонь засочилась крупными тёмными каплями кровь.

Девчонка дёрнула шпагу, она разрезала мне ладонь, но задубевшая от тяжёлой работы и испытаний, рука не собиралась разжиматься. Перед глазами полыхнуло красно-синим и шпага как будто прикипела к ладони.

В последнем усилии, не считаясь с болью, в каком-то исступлении, я стал подтягивать зафиксированную рукой шпагу к себе, чтобы достать гадину кулаком правой руки. Мерседес стала сопротивляться, она резала в своих усилиях мне руку, в плоть которой всё глубже погружалось острое лезвие, и вот в её глазах превосходство сменилось страхом, а я продолжал тянуть её к себе.

Я почти дотянулся до девчонки, когда полыхнула яркая вспышка и меня отшвырнуло. Чувствуя, что кровь продолжает литься с моей руки, я попытался встать, но вторая вспышка перед моими глазами вырубила меня окончательно. Последней мыслью было — «свобода — не значит хорошо!».

Глава 18 Гавана

— Ты дура, Мерси. Тупая, набитая соломой дура. В девичьей каюте Долорес отчитывала младшую сестру. — Зачем ты стала над ним издеваться?

Мерси только рыдала, прикрыв ладонями зарёванное лицо, пряча его от сестры.

— Мало тебе досталось от матери!

И Долорес с мстительным удовольствием вспомнила, как мать, прибежавшая на крики, буквально отбила Мерси от отца, которого впервые видела в таком разгневанном виде. Схватив дочь в охапку, Мария занесла девчонку в их каюту и здесь уже отвела свою душу. В тот момент, когда злая Долорес внеслась в каюту, Мерси уже вовсю рыдала. А мать продолжала хлестать разбойницу по лицу её же собственной каштановой косой.

Злая Долорес была не на сестру, а на то, что, благодаря Мерси, ей пришлось показывать всем присутствующим, что она может, как магесса. Два парализующих разряда из раздела боевой магией еле смогли успокоить разъярённого мальчишку, который оказался не так прост.

Кроме этого, Долорес успела почувствовать, как его средней силы магическое ядро, вдруг стало пульсировать и излучать вдвое большую мощность, сравнимую по силе с её магическим ядром.

— Вот зачем? А… я знаю, зачем, ты почувствовала себя богиней, вершительницей судьбы этого мальчишки, а он оказался тебе не по зубам, так сестрёнка?

— Всё равно он будет мой, будет! — стуча маленьким кулачком по столу, вскричала Мерседес.

— Ого! — Долорес опешила, — зачем он тебе нужен, он же гачупин?

— Он мне не нужен!

— В смысле, что значит, не нужен, ты же только что сказала, что он тебе нужен?

— Да нужен, чтобы тренироваться на нём, пускай он будет моим слугой.

— Ну, это вряд ли, Мерси. Ты сама всё испортила, начала его колоть, а он оказался не робкого десятка, да ещё и … даже не знаю, как это назвать, наверное, такой же, как ты, только наоборот.

Долорес на минуту задумалась, почесав устало свой лоб и, глядя на младшую сестрёнку, смотревшую на неё с красными глазами и хлюпающую опухшим от слёз носом, вздохнула.

— Он может идти до конца, вот как бы я охарактеризовала его. Не страшась последствий, а вернее, не задумываясь о них. Хотя, если иметь в виду, что он испытал и пережил, то тебе дорогая, до него далеко.

Мерседес только всхлипывала, а потом полезла в маленький девичий сундучок, где хранила свои вещи, и, покопавшись в нём, достала премилый шелковый платок, на котором были вышиты её инициалы и небольшой герб её, как виконтессы.

Достав платок, она тихо высморкалась в него и вытерла им свои слёзы, размазывая солёную влагу по лицу.

— А я, кстати, узнала, откуда у него шрамы, — решив порадовать сестру этой информацией, сказала Долорес.

— Ну и откуда, — нехотя спросила младшая.

— Пираты пытали его, пропустив два раза под килем своего шлюпа, как он выжил, я не знаю, но выжил. Эта казнь называется килеванием, наверное, ты слышала об этом. Так что твой, как ты хочешь, слуга, может быть разным. Впрочем, что я тебе тут рассказываю. Вчера ты на собственном опыте в этом убедилась. Не так ли, дорогая? — с ехидством спросила Долорес.

В ответ она получила удар мягкой подушкой, метко посланной ей прямо в голову. Мать уже к тому времени вышла из каюты, оставив сестёр одних. Подушка была остановлена вытянутой рукой, а потом брошена в обратную сторону, а дальше закипело форменное сражение. Несмотря на разность в возрасте, они дрались подушками, швыряя их, друг в друга, и лупя, почём зря.

Причёска Долорес растрепалась, и её чёрные волосы пугали кого угодно, но только не Мерседес, с яростью обречённого котёнка набрасывающуюся на сестру. Наконец, старшая победила и, прижав сестру своим упругим телом к кровати, часто дыша ей в ухо, проговорила.

— Зачем он тебе, сестрёнка? Папа высадит его в Гаване, и даже даст ему денег, чтобы он забыл эту некрасивую историю и никому о ней не рассказывал. Как дворянка издевалась над дворянином.

— Я не знаю, сестра. Он кажется настоящим, и я не хотела. Он неуклюж и не умеет держать шпагу вообще, какой же он идальго и сеньор. Разве его никто не учил этому?

— Насколько я знаю, Мерси, его и правда, не учили. Его мать я помню, она была маленькой, пухлой и совершенно безвольной женщиной. А отец, старый моряк, давно сгинул в море, и того, где погиб он и его корабль никто не знает. Они обеднели и вот печальный итог. Попав к пиратам, он выжил, чтобы потом пропасть в когтях у глупой Мерсииии, — кривляясь на последнем слове, сказала она.

— Ну тебя, сестра, — и тонкие девичьи ручки обвили шею любимой сестры, а голова прижалась к большому и упругому бюсту Долорес.

— Ну, вот и хорошо, давай спать, а завтра пойдём к твоему «слуге» и поговорим с ним. До Гаваны плыть осталось неделю, и игнорировать его всё равно не получится, к тому же, ему надо передать заживляющую мазь, которую должна приготовить мама. И она велела это сделать тебе, Мерси…

— А как ты думаешь, почему он так сделал и чем ты его шарахнула?

— Шарахнула я его парализующим заклинанием, но он крепкий, я смогла только со второго раза его «вырубить». А что касается того, почему он так сделал, наверное, понял, что терять ему нечего, а жизнь не балует слабых, вот и сделал то, что ему подсказало его отчаяние.

— Но я бы так не сделала, я бы, я бы…

— Мерси, — перебила её сестра, — есть несколько человеческих реакций на опасность. Одних парализует ужас, и они стоят на месте, не в силах с него сойти, другие спасаются бегством, а третьи…, третьи идут навстречу опасности. Вот у него, как раз, самая правильная реакция на это. Но не всегда она помогает, не всегда…

— Ладно, давай спать, — и Долорес, открыв дверцу закрытого стёклами жестяного фонаря, дунула на пламя свечи, которая тут же потухла, погрузив их каюту во тьму.

— Долли, Долли!

— Ну, чего тебе ещё, — прозвучал в черноте ночи недовольный голос старшей сестры.

— А он, на твой взгляд, страшный?

— Гм, да, он урод, и нос у него перебит!

— Фу, зачем ты так говоришь, ты злая!

— А ты дура! Спи, давай, и так уже нервы сегодня всей команде галеона истрепала.

***

Очнулся я уже в капитанской каюте. Чем меня так шандарахнуло, я так и не понял. Голова трещала, как с хорошего перепоя, во рту был мерзкий привкус прошедших по тебе катком приключений и опасностей. Кряхтя, как старый дед, пытаясь распрямить затёкшие конечности и спину, я приподнялся с пола, на котором лежал.

— О, очнулся!

Надо мной склонилось лицо Себастьяна де Сильвы.

— Чем меня так приложило, — поинтересовался я у него, почёсывая свою голову и потирая обеими руками глаза, в которые как будто насыпали песку и камней.

— Магией! Долорес не хотела, чтобы что-нибудь сделал с её сестрой, а ваш поединок давно уже перешёл все приемлемые рамки. Впрочем, я не виню тебя. Вина за это целиком и полностью лежит на моей младшей дочери. Ты пытался защититься от неё. Я и сам не досмотрел за ней. Но и ты мог прекратить это безобразие. Достаточно было позвать на помощь.

— Я не буду звать на помощь. Если суждено было погибнуть от рук девчонки, значит, так тому и быть, — устало проговорил я, опускаясь на пол. Голова кружилась, мысли плыли. Как надоело это всё, устал, просто устал. Где здесь друзья, а где враги, Господи… помоги!

Де Сильва по-своему понял выражение моего лица.

— Так ты фаталист?

— Филателист, — не удержался я от дерзости.

— Не понял! Любить пошлину или денежные сборы. А! Ты любишь собирать мзду, пошлины, или что-либо подобное. Это ты насмотрелся на своего отца или на чиновников в порту?

— На пиратов я насмотрелся, уважаемый дон, а не на чиновников.

— Ясно, — не стал спорить со мной отец Мерседес.

— Что у вас произошло с Мерси, ты мне можешь объяснить?

— С Мерси? — не понял я. Долгое общение с французскими пиратами, в ходе которого я почти выучил их язык, сказалось на мне.

— Так я называю свою младшую дочь.

— Не знаю, она показала мне несколько фехтовальных стоек, вручила дагу и стала фехтовать. Я оборонялся, как мог, но… Мерси стало это нравиться, она начала меня каждый раз колоть, нанося разные порезы, а потом, потом превратилась в львицу, жаждущую крови, и стала наслаждаться своей силой, ловкостью и превосходством надо мной. Этого я допустить не мог, но и сделать тоже ничего не получалось. Вот я и схватил её за шпагу, чтобы потом схватить её.

— Ну, а дальше, что было бы, если бы ты её схватил?

— Я отобрал бы у неё шпагу и показал, что она натворила.

— Ясно, мы компенсируем тебе твоё ранение. А эта девчонка сама будет тебя лечить. Нам осталась неделя плавания до Гаваны, где мы тебя и оставим. За неделю твои раны заживут. А моя жена, Мария, поможет тебе их заживить до конца. Она знает простейшие навыки целителей.

— Да, ты можешь питаться вместе с матросами, я уже распорядился на этот счёт. Я разрешаю ходить тебе по кораблю, кроме пушечной палубы и трюма с грузом. К тебе я приставил помощника контрамаестре (боцмана). Зовут его Мигель, он будет следить за тобой и за моей дочерью, чтобы вы не натворили глупостей. Ты согласен?

— Конечно, уважаемый дон.

— Ну, вот и хорошо. А сейчас, можешь идти. Мигель! Мигель!

В ответ на громкий оклик, дверь в капитанскую каюту распахнулась, и в комнату вошёл коренастый, небольшого роста испанец, с широкими, как лопаты, мозолистыми руками.

— Забирай своего подопечного, накорми его, покажи койку и проведи экскурсию по галеону, но это позже. Сначала накорми и, пока он ест, сходи к моей младшей дочери и предупреди её, что мальчишка очнулся.

Кивнув головой, прибывший Мигель помог мне подняться на ноги и увёл на камбуз. Услышав о еде, мой желудок требовательно заурчал, требуя подкрепления. Много есть не следовало, от голодного существования на острове я ещё не успел оправиться. Да меня никто и не собирался кормить деликатесами, да ещё и в огромном количестве.

Проследовав за Мигелем на камбуз, я получил чашку маисовой каши и стакан сухого красного вина, щедро налитого коком. А сам он оставил меня и удалился, видимо за Мерси.

***

Мерседес стояла перед матерью в её каюте и держала в руках глиняную баночку с ранозаживляющей мазью, выданной ей разозлённой Марией де Сильва.

— Подходишь к нему, он сейчас на камбузе…

— Жрёт! — выпалила девочка, перебивая мать.

— Ест, или употребляет пищу, как тебе угодно слышать, Мерседес. Подходишь к нему, обращаешься — идальго! И больше никак, поняла?

— Поняла!

— Вот, — удовлетворённо кивнула мать, тряхнув роскошными волосами, — и говоришь: — Я пришла по поручению своей матери, принесла мазь, ей надо мазать каждый день два раза руку и другие порезы, утром и на ночь. Запомнила?

— Да, — согласно кивнула Мерседес.

— Замечательно! Передашь ему мазь и сразу назад! Ничего не спрашивать, на вопросы не отвечать, хвостом своим конским не вертеть. Ясно?

— Каким хвостом? — в удивлении распахнув свои красивые глаза и немного склонив голову набок, спросила та.

— Тем хвостом, что торчит у тебя на голове! Нельзя заплести волосы в нормальную красивую косу, несносная девчонка? Он должен увидеть молодую донью, а не безмозглую бандитку, исколовшую его всего! Наследница рода, виконтесса! Святая дева Мария, за что мне это всё! Я так ждала сына, а родилась опять девчонка, да ещё шкодливая, как кошка, и бестолковая, как все мальчишки. Вы услышали мою молитву, но исказили её смысл. О… Иди уже, постарайся не ввязаться с ним в очередную потасовку.

Мерседес согласно кивнула головой и, мотнув головой так, что непослушный пучок кудрявых волос махнул её по спине, вышла.

— И оденься поприличнее, а не в свои шаровары, — долетел до неё крик матери прежде, чем дверь в её каюту закрылась.

— Вот ещё, обойдётся.

Зайдя в общую с Долорес каюту, Мерседес сразу направилась к большому зеркалу, установленному возле одной из стен каюты. Придирчиво осмотрев себя, она удовлетворенно вздохнула, убедившись в своей неотразимости. Еле заметная грудь сейчас была скрыта шёлковой рубашкой, поверх которой был надет женский тонкий жакет. Уже упомянутые шаровары, скроенные на восточный манер, скрывали её худые ноги и пока ещё узкие бёдра, и в то же время не мешали ей ходить, как мешало бы длинное платье в пол.

Не то, чтобы Мерседес не любила красивые платья, скорее наоборот, она их очень любила. Но на корабле они скорее мешали, чем дарили счастье при их носке. Да и будучи ещё ребёнком, только вступавшим на дорогу взрослой жизни, она не хотела лишать себя радости лазать по вантам и плевать в море, перевесившись через фальшборт, когда этого никто не видел.

Осмотрев себя в зеркало, она решила последовать совету матери и заплести свои длинные волосы в тугую толстую косу, чтобы потом обвязать её вокруг головы, делая примитивную причёску, а-ля Леся Украинка.

Нечего баловать этого слугу своим вниманием и растрёпанными волосами. Когда она подрастёт, их будут видеть, и тем более касаться, только избранные гранды Королевства Испании, а не всякие приблудыши, да ещё и гачупины. Очередь выстроится из тех, кто будет готов предложить ей руку и сердце, лишь бы иметь возможность гладить эти волосы, и не только их.

Успокоив себя таким образом и подхватив небольшую баночку с целебной мазью, она ринулась на камбуз, желая только одного, буквально швырнуть её в руки мальчишки, которого звали Эрнандо. Хотя, имя красивое, — про себя отметила она.

Дорогу на камбуз она знала и добралась до него очень быстро, как раз застав там помощника контрамаестре Мигеля и собственно, самого мальчишку. Мальчишка неспешно доедал кашу и попросил у кока сладкого чаю, в ответ, получив удивлённый взгляд, как от него, так от Мигеля, с только что подошедшей Мерседес.

— Что такое чай? — услышав неожиданную просьбу, спросила Мерседес. И получила в ответ не менее удивлённый взгляд карих глаз мальчишки. Она первый раз видела его в таком замешательстве. У него тоже были очень красивые глаза, всё портил этот ужасно перебитый нос, нависающий крючком надо ртом. В груди шевельнулось неясное чувство, которое она не смогла понять. А потом мальчишка ответил.

— Ну, чай…, - и я повторил это название по-английски и по-французски, тем более, по звучанию это слово не сильно-то и отличалось. — Его из Китая возят. А может, у вас кофе есть, его выращивают в Африке и Бразилии.

Поняв, что его не понимают, он сообразил, что говорит то, что не понимают другие и, взяв стакан с разбавленным вином, выпил его залпом. Взгляд Мерседес упал на его левую ладонь, которую вчера перевязали куском ткани, залив предварительно ромом.

— Не болит, — буркнул мальчишка и спросил у кока. — А ром у вас есть?

— Есть, — усмехнулся кок, — если донья разрешит, то я тебе налью.

Мерседес почувствовала, что на неё опять накатывает волна азарта. Забыв про мазь, которую она принесла мальчишке, она ответила коку.

— Налей ему, да покрепче выбери! — получив неодобрительный взгляд Мигеля, но он был вынужден промолчать. Никаких инструкций о запрете подобного он не получил, и не знал, что лучше сейчас — проигнорировать распоряжение доньи, или, сославшись на приказ отца, запретить коку наливать ром.

В конце концов, они все трое — кок, Мерседес и он стали заложниками своего любопытства. Пошурудив в сусеках на камбузе, кок пожертвовал самым лучшим своим ромом. Это сейчас ром можно купить крепостью сорок-сорок пять градусов, а тогда ром был самым настоящим самогоном, и его крепость колебалась от пятидесяти до девяноста градусов, смотря как разбавишь. Найденный ром был тёмным, крепостью около семидесяти градусов.

Взяв кружку из-под разбавленного вина, кок щедро плеснул туда ароматного крепкого напитка. Мальчишка с интересом заглянул в кружку, втянул в себя аромат, исходивший от крепкого рома, оглядел всех по очереди, ни на ком не останавливая свой взгляд, а потом, подцепив кружку, сделал из нее крупный глоток.

***

Я сидел и уминал кашу. Никого не трогал, ни к кому не приставал, да и вообще, уже давно хотел снова спать. Потеря крови, волнения, постоянный треш и угар основательно рекомендовали дать организму отдых.

И тут, откуда ни возьмись, нарисовалась младшая де Сильва, причёсанная и с задранным кверху аккуратным носиком. Мне вдруг захотелось сладкого чаю. И я его спросил. Долго, долго я не мог сообразить, почему мои слова вызвали такую реакцию, пока не вспомнил, какой на дворе год — 1671. Какой чай, какой кофе, разбавленное вино — вот самый дешёвый и доступный напиток.

Повернувшись обратно к столу, я выпил вино, которое плескалось в моей кружке, поморщившись от разбавленной кислятины. Вино было не из лучших. Просто кислое, без всякой терпкости или сливовых ноток во вкусе. Каберне или что-либо подобное, с мыльным привкусом затхлой воды. Настроение, и так не радовавшее меня своей жизнерадостностью, упало ещё ниже, пробив очередное дно.

Захотелось выпить, и не просто выпить, а нажраться, как пираты, когда обмывали захват голландского судна. Тут мне вспомнился ром, да и плывём мы в Гавану. Гавайский ром, прекрасное сочетание, и этим, определённо стоило воспользоваться. А не выпить ли мне рому?

Как это ни странно, мою просьбу выполнили на удивление быстро, и уже через пару минут передо мной стояла полная кружка рома, грамм двести-двести пятьдесят. Вдохнув пряный аромат экзотического для меня алкоголя, полностью натурального и сделанного из правильного сахарного тростника, я решился.

Взяв кружку, я сделал осторожный небольшой глоток. Обжигающая жидкость проникла в пищевод и, бросившись уничтожать мириады микробов, которые там расплодились, скатилась внутрь желудка, разлив в нём обволакивающее тепло.

Через несколько секунд я ощутил эффект от выпитого, а мир приобрёл новые краски. Это был не ром, а чистый спирт, который, попав в меня, на мгновение перехватил дыхание и вызвал на лице слёзы. А, и ладно, что я водку разучился пить? Водка — это разбавленный спирт, а ром — это крепкая водка. Логично? Логично!

Да ну их всех на… Гулять, так гулять! Плевать на эту девчонку, плевать на её бешеную сестру и отца, плевать на пиратов, плевать на весь их мир. И я приник к кружке, отхлебывая крупными глотками огненную воду, не обращая внимания на позывы организма пресечь эту попытку на корню.

Тщетно!!! Воля русского человека, захотевшего выпить, переломит любую преграду на этом пути, а тем более, такую хлипкую. Ром свободно лился в горло, немедленно вызывая опьянение у подросткового организма, ничего крепче сухого вина не пробовавшего, да и перенесённый голод тоже дал о себе знать.

К тому моменту, когда я опустил кружку на стол и поднялся из-за него, я был уже совершенно пьяный. А раз пьян, то надо петь. Пить или петь! Вот в чём вопрос! Конечно, петь, ведь я уже выполнил первую часть рекомендованной программы.

На ум ничего не шло, да и где он был, этот ум. Спрятался. Труус! Штормило меня изрядно, но я моряк, а не абы что! Моряки ходят вразвалку по палубе и земле, и не падают от какого-то там рома. Мы не слабаки, мы…, ух, как хорошо-то.

— И бутылка рома на сундук мертвеца, йо-хо-хо, и бутылка рома. Пятнадцать человек за бутылку рома, йо-хо-хо…

Французы тоже пели свою пиратскую песню, но, несмотря на то, что я был мертвецки пьян, я всё же не решился петь подслушанную у них песню. Взгляд нечаянно упал на девчонку, стоящую рядом с открытым ртом и смотревшую на меня круглыми, как плошки, глазами. Глаза у нее, кстати, были ярко-зелёными. Удиви — ик — тельно.

— Выпьешь, ведьма, — обратился я по-братски к ней и протянул кружку, в которой ещё осталась пара капель бесподобного напитка.

Та в очевидном шоке отрицательно помотала головой. Сделав к ней шаг, я опёрся на её плечо, потому как ноги меня уже не держали. — Понимаешь, Мерсиии, — запинаясь говорил я, — понимаешь… Тут меня крепко взяли за руку и попытались оттянуть от малолетней ведьмы.

— Но-но, — погрозив пальцем Мигелю, сказал я, — отстань. Дай с сеньорой поговорить, как, как…

— Зовут? — попыталась подсказать она мне.

— Нет, — отрицательно махнул я головой, — зовут тебя Мерседес, как крутую тачку!

— Чегооо, — протянула она.

— Ничего, аааа, вспомнил! Дорогая виконтесса, я старый солдат и не знаю слов любви, но ты такая, такая…

— Какая, — невольно спросила она.

— Зелёная, — выдал я бредовый ответ.

— Что???

— Глаза у тебя зелёные и бедовые, пребедовые.

Пытаясь заглянуть в её лицо, я не удержался и упал. Вот же развезло-то как. Дальнейшее я помнил плохо. Постоянно слышался хриплый голос девчонки, которая командовала Мигелем и коком. Потом меня усадили за стол и заставили протянуть обе руки вперёд.

Левую ладонь освободили от повязки и чьи-то узкие ладошки стали накладывать на неё мазь. Сразу пришла прохлада и боль, терзавшая меня весь день, понемногу ушла. Затем с меня стянули рубаху.

Кок сказал: — Вот же, что пришлось пережить мальчишке.

Спине и груди тоже досталось по порции мази, а потом меня дотащили до подвесной койки и, погрузив в неё, удалились. Дальше, не знаю, то ли мне почудилось, то ли действительно это было, но на своём лице я почувствовал чьё-то легкое, еле ощутимое дыхание, потом оно исчезло, и я заснул.

Глава 19 Куба

Второй день я просыпался измочаленным, но теперь причины были иными. На этот раз я был измучен не ранением, а приемом крепкого алкоголя. От этого, правда, было не легче, а где-то, даже и горше. Но чувствовал я себя лучше. Алкоголь уничтожил множество микробов и подстегнул, вместе с мазью, мой иммунитет. Порезы и распоротая ладонь уже больше не сочились кровью, а под койкой я обнаружил баночку с целебной мазью, которой и воспользовался, раздевшись и смазав все свои раны, включая и те, которые были скрыты под штанами.

Сегодня на палубу подниматься я не рискнул, а курсировал по судну вместе с Мигелем. Он не стал мне рассказывать ничего о том, что произошло вчера, только иногда с удивлением смотрел на меня и водил по галеону, временами приводя на камбуз.

Так что, этот день пролетел быстро, и я провёл его внутри корабля, не выходя на палубу. Четвёртый день моего пребывания начался с осознания того, что корабль попал в шторм. Сильный ветер нагнал волну, отчего увеличилась качка. Моряки либо привыкают к морской болезни, либо успешно с ней борются, чего нельзя было сказать о женщинах, плывших на корабле. Все они вповалку лежали в своих каютах, пока шторм неумолимо трепал корабль, как тузик грелку.

Меня никто не трогал, но корабль был в опасности, и вместе с ним в опасности была и моя ж…, простите, моя судьба, и очень бы не хотелось пускать всё на самотёк. Несмотря на качку, я стал выбираться на верхнюю палубу.

Приподняв люк, ведущий на неё, я оказался во власти шторма. Быстро выбравшись из люка, я тут же был сбит с ног сильным толчком огромной волны и покатился по палубе. Уже с палубы я огляделся вокруг. Тяжело переваливаясь на волнах, галеон упрямо шёл вперёд. За двойным штурвалом стояли два матроса и с трудом поворачивали его, направляя корабль в нужную сторону.

Огромные волны обрушивались на корабль, молнии разрывали тёмное небо, на мгновение освещая бурную поверхность моря и сам корабль. Но я не боялся. С наслаждением подставляя лицо пресным каплям дождя, я упивался безумной стихией, не собираясь скрываться на нижней палубе.

Галеон шёл со свёрнутыми по — штормовому парусами. Его крепкий корпус трещал и скрипел, отчаянно жалуясь на волны и ветер. Неожиданно для себя, я стал понимать, о чём стонет и шепчет корабль. «Уберите с грот-мачты все паруса, они мне мешают, мешают» — слышалось мне. Я не сразу понял, что я услышал, скорее не поверил. Подняв взгляд на грот-мачту, я увидел, что её зарифленные паруса растрепались, и стали понемногу распрямляться.

Я бросился к тем, кто находился на палубе, и стал им объяснять, что надо полностью убрать паруса на грот-мачте. Но никто не собирался ничего делать, тем более, по совету неизвестного мальчишки. На счастье, на шкафуте оказался контрамаестре. Выслушав меня, он сказал.

— Ты, щенок, в такой шторм, может, сам полезешь?

— И полезу, да и вам деваться некуда.

— Что верно, то верно, — боцман уже и сам высмотрел, что я прав, хотя и сделал это с явной неохотой.

Свистнув марсовых, он отправил их рифить паруса. Вместе с ними полез и я. Взбираясь по вантам наверх, я испытывал ни с чем не сравнимое чувство страха и восторга. Мне нравилось это. Нравилось висеть между небом и землёй, когда тебя треплет изо всех сил ветер, грозя сорвать с мачты. А ты лезешь и лезешь вверх, цепляясь за леера, несмотря ни на что. А потом, цепляясь ногами за натянутые верёвки, заматываешь под реей парус, по указке более опытных марсовых.

Молния ударила совсем рядом, заложив мне уши громкими раскатами грома. У одного марсового от неожиданности соскользнула нога, и он завис над морем, держась одной рукой за верёвку. Не знаю, что на меня нашло, но я чувствовал каждую ниточку паруса и каждое волоконце пеньковых верёвок.

Зацепившись ногами за леер, я опрокинулся вниз головой и, достав правой рукой левую руку матроса, резко дёрнул его на себя. Не ожидавший от меня помощи, марсовый еле успел схватиться за мою руку. Затем он подтянулся и снова встал под реей, дрожа всем телом от пережитого страха. И, чтобы он опять не сорвался, дальше за него и за себя работал уже я. Быстро бегая туда-сюда вдоль реи, я сворачивал парус, натягивая шкоты и гитовы, закреплял его дополнительными верёвками и делал остальное, что говорил мне стоявший без дела марсовый матрос.

На шторм я больше не обращал внимания. Что мне шторм, когда так интересно прыгать по леерам и взбираться по вантам, а вокруг тебя море, волны, ветер, молнии, грохот грома. И шторм, совершенно дикий шторм. Мне захотелось взобраться повыше, и как только мы закончили сворачивать паруса, я полез ещё выше, не слушая предупреждающих криков марсовых и следуя только своему неукротимому желанию.

Взобравшись на грот-трюмсель, я, схватившись одной рукой за флагшток на котором трепыхался, как раненая птица, испанский флаг, стал смотреть во все стороны, наслаждаясь штормом. Жаль, не было у меня кружки, но всё равно, сложив правую руку лодочкой, я набрал в неё воды и выпил её из ладошки, держась левой рукой за клотик, после чего спустился обратно на палубу. Здесь меня уже ждал боцман и все марсовые. Галеон, действительно, как будто шёл легче и даже не скрипел, а шторм больше не казался таким страшным, как поначалу.

Спасённого марсового звали Диего, и он держал в своих руках чашку с подогретым вином, сдобренным сахаром и пряностями, выпрошенными у кока с разрешения старпома.

— Выпей, амиго, ты весь промок.

С благодарностью я принял от него чашку с глинтвейном и выпил её маленькими глотками. Ушёл я с палубы только когда уже совсем рассвело и то, после того, как меня чуть ли не силой отвели на нижнюю палубу.

Там, позавтракав всухомятку, я упал в свой гамак и заснул сном праведника, успев смазать мазью руку, раны на которой уже начали заживать. В это время контрмаестре, или боцман по-нашему, подошёл к старпому.

— Сеньор премьер офисиаль, мальчишка-то молодец! Может, оставим его юнгой. После того, как он спас марсового, грех такого отпускать на вольные хлеба. Мальчишка чувствует море, настоящая морская порода и отец у него был моряк не из последних.

Старший помощник капитана Агустин Савальядос, выслушав контрмаестре, только вздохнул. Он прекрасно знал, что де Сильва не уступит и не возьмёт мальчишку юнгой, хоть он и спас марсового, да и вообще, был весьма необычным. Но попытаться всё равно следовало.

— Хорошо, я попытаюсь, контрамаестре!

Себастьян Доминго де Сильва находился в своей каюте, когда раздался осторожный стук в дверь.

— Войдите!

На пороге показался его старший помощник Агустин.

— Проходите, Агустин, как команда? Шторм нанёс много повреждений?

— Как раз об этом я и хотел с вами поговорить, капитан.

— Слушаю тебя внимательно, Агустин.

— Дело в том, что шторм нас хоть и потрепал, но незначительно. Как это ни странно, но в основном, благодаря предупреждению этого бывшего пленника пиратов, Эрнандо.

— Чем же он мог помочь, Агустин?

— Он предупредил боцмана, что надо убрать оставшиеся паруса на грот-мачте.

— А что, боцман сам этого не видел?

— Да, он обратил на это внимание, но дело даже не в этом.

— А в чём?

— Дело в том, что он спас марсового Диего.

— Каким образом, он что, тоже бегал в шторм по вантам?

— Да, бегал, и не только. Отчаянный парень, настоящий испанец. Храбрый, сильный и не боится моря, он прирождённый мореход. Теперь я понимаю, чья кровь течёт у него в жилах. Недаром его отец был моряком и даже имел собственное прозвище — Портулан.

— Гм, наш малыш тоже имеет прозвище — Филин.

— Это, наверное, из-за перебитого носа.

— Наверное, — не стал спорить де Сильва, — но прозвище у него не морское, да и дочь не хочет, чтобы он оставался на корабле дальше, как и жена.

— Дочь младшая? — осторожно поинтересовался Агустин.

— Нет, старшая, Долорес. И я уже начинаю догадываться, почему.

— Что ты хотел-то узнать насчёт этого мальчишки, мне докладывают, что он ещё и пьяница.

— Не знаю, — смутился старпом.

— Да, ладно, всё ты знаешь, — отмахнулся от него капитан. — Напился, говорят, с одного стакана разбавленного вина и песни стал непонятные орать.

— Да, с одного стакана, всё верно, только не вина, а рома, да ещё и не разбавленного.

— Как, он смог выпить стакан рома залпом? Ему же четырнадцати ещё нет?!

— Да вот, как-то так, махнул, говорят, его залпом, как воду, и опьянел, конечно, но дальше только песни пел и что-то вашей дочери Мерседес говорил.

— Что за песни?

— Да чужие и непонятные, про ром что-то, а потом и вовсе на варварском языке каком-то, и не английский, и не французский. Никто ни одного слова не понял. Грубый язык, но не восточный.

— Да, странные дела твои, господи. Теперь я ещё больше утвердился в мысли, что с этим юнцом что-то не так, и его обязательно нужно высадить в Гаване. Постой, так что ты хотел-то?

— Хотел, чтобы вы разрешили взять его юнгой на корабль. Да видно, напрасно вас об этом просить.

— Да, я не разрешаю! Как только мы прибудем в Гавану, мы оставим его там, и этот вопрос я не намерен больше обсуждать, ни с кем. Тебе понятно, Агустин?

— Более чем, ваше сиятельство.

И он вышел из каюты, тихо прикрыв за собою дверь. А де Сильва только тяжело вздохнул. Младшая дочь росла непредсказуемой, и такой парень бы ей не помешал, чтобы обуздывать её натуру. Но разница в положении была чересчур велика, и он ей не пара и не ровня, а слугой, как она хотела, такой гордый мальчишка ей никогда не станет.

Да и мало ли что. Сегодня слуга, а завтра…, завтра позора не оберёшься. Пусть себе живёт в Гаване, а дочь пойдёт учиться в университет магии. Там ей мозги вправят, как надо, и он закрыл глаза, размышляя о будущем.

***

Оставшиеся дни я проводил с матросами, внимая их советам и подсказкам. За такое короткое время научиться правильно ставить и убирать паруса я не успел, но и тех знаний, которые мне достались, было достаточно для того, чтобы уметь что-то делать самостоятельно.

Изредка внизу мелькало маленькое цветовое пятно синего или зелёного цвета. Это Мерседес, вырядившись в импозантное платье, с грустью смотрела на море, или снизу вверх на мачты. С ней мы не общались, да и кто я был для этой девчонки. Меня предупредил её отец, и её старшая сестра Долорес, чтобы я держался подальше. Это было так.

— Стой! Спустившись с мачты, я собирался помочь боцману с ненужными канатами, но этот неожиданный окрик остановил меня. Обернувшись, я увидел величественную и надменную девушку. Это была Долорес.

— Чем обязан, донья? — слегка поклонился я.

— Ты?! Ты нам ничем не обязан.

— А тогда зачем мне стоять?

— Затем, что это приказала я!

— Без сомнения, у вас есть на то причины, но я бы хотел узнать подробнее, чем заслужил такое внимание к своей скромной персоне? — учтиво спросил я её.

Эта, без сомнения красивая, девушка чем-то напоминающая мне Нелли Фуртадо, даже растерялась от такого продолжения. Не таких речей она ожидала от презренного гачупина. Ну, а мне? Мне было плевать, что она там думает обо мне. Быстро справившись с собой, она спросила.

— Что ты наговорил моей сестре и что за песни пел на незнакомом языке? Ты пират?

— Нет, донья, я не пират, и это, во-первых. А во-вторых, я не помню ничего из того, что говорил, но насколько я знаю, ничего особенного, что могло бы оскорбить слух благородной младшей доньи. Что же касается песен, то я пел песни собственного сочинения, на выдуманном языке.

Не буду же я ей говорить, что пел на русском всё подряд. Услышав об этом, начали бы поступать очередные вопросы, откуда я знаю русский, и тут я точно не смог бы ответить ничего вразумительного. Если кто из них вообще знал, что такое Россия и где она находится. В 1671 в Испании о России не знали ничего, да и называлась она не Россией, а Тартарией, если верить старым портуланам.

Поджав губы и сверкая на меня чёрными, как ночь, глазищами, Долорес о чём-то лихорадочно размышляла, судя по блестевшим в возбуждении глазам.

— Я поняла. Мы тебе ничего не должны. Ты сам хотел напасть на сестрёнку, иначе, зачем тянул её к себе, а твоя правая рука была сжата в кулак и…

Не знаю, зачем я решил ляпнуть глупую фразу. Наверное, разозлился, со всеми бывает… вот и вспылил.

— Нет, я не хотел её бить, просто захотел поцеловать в нежные щёчки.

Долорес запнулась и долго всматривалась в меня своими чёрными глазами, очевидно не веря тому, что услышала от меня, надеясь, что это неудачная шутка.

— Тем более, ты будешь высажен в Гаване, а к сестрёнке больше не подходи, иначе я превращу тебя в жабу и выкину в море.

Ого, пошли угрозы. Я пожал плечами и согласно кивнул головой. В ответ получил надменный кивок благородной молодой доньи и был отправлен восвояси. Сделав несколько шагов, я не удержался и громко квакнул несколько раз, вызвав смех у команды.

И сразу же почувствовал что-то неладное за спиной. Быстро оглянувшись, я увидел судорожно сжатые пальцы в магическом пассе и уже готовую слететь с красивых губ формулу преобразования магической энергии. Инстинкт самосохранения бросил моё тело на палубу, и направленный на меня заряд пролетел мимо и упал в море, на поверхности которого заплясала небольшая льдина.

— Щенок, гачупин, безмозглый каброн, филин без перьев!

Долорес, наверное, бушевала бы ещё долго, в праведной ярости благородной дамы, если бы откуда-то не взялась Мерседес и успокоила её одним своим присутствием. Ведьма плюнула в мою сторону и, развернувшись, ушла, в обнимку со своей младшей сестрой. Уходя, Мерседес оглянулась и поймала мой весёлый и ироничный взгляд. Наши глаза встретились, и свет её зелёных глаз ещё долго мне снился по ночам.

Думаю, Мерседес получила те же инструкции, что и я, и больше я её на корабле не встречал. Поэтому я целиком и полностью отдался морю и кораблю, с интересом осваивая всё, что они могли мне предложить. К исходу недели впереди показались очертания крупного острова, это и была Куба.

Подойдя к острову ближе, мы взяли курс на Юкатанский пролив и преодолев его, с северо-запада обогнули остров и вскоре прибыли в Гавану. К тому времени, как моё пребывание на галеоне «Сантьяго» близилось к завершению, наступил уже июнь. В огромном Гаванском заливе постепенно накапливались суда «золотого» испанского флота, чтобы в августе, в составе огромного каравана, отплыть в Испанию.

Заняв подходящее место на рейде, «Сантьяго» бросил якорь и спустил шлюпки на воду для того, чтобы перевести семью де Сильвы и часть команды на берег. В числе прочих в шлюпке был размещен и я. Расставание произошло на новом пирсе. Мария и Себастьян Доминго де Сильва отвели меня в сторону и вручили небольшой мешочек с серебряными монетами.

— Возьми, Эрнандо, — проговорила мать Мерседес, — здесь хватит, чтобы купить себе одежду и обувь и прожить не меньше месяца, конечно, если ты их не пропьёшь сразу.

Вот что за блин горелый! Стоило один раз оступиться, то бишь, выпить по — настоящему, и всё — ты алкаш! Даже не так, ты — АЛКАШ, ни больше и ни меньше. Но спорить с ними я не стал, к чему?

На мне была моя ещё пиратская одежда, на ногах ничего не было. Нож мне, правда, вернули ещё в шлюпке, и я его подвесил себе на верёвочный пояс, сделанный Диего, завязав для этого специальную петлю на нём. Уж вязать узлы и петли меня моряки научили, как французские, так и испанские.

Взяв кожаный мешочек, наполненный тяжёлыми серебряными монетами, я стоял, сжимая их в руке, и не знал, что дальше делать. Я даже не знал, куда мне идти, и в растерянности смотрел по сторонам, на царившую в порту суету. Себастьян де Сильва молча смотрел на меня, наблюдая за моим замешательством, а потом позвал к себе своего старпома.

— Агустин, принеси мне то, что хотела отдать Мерседес, да захвати мою старую шляпу.

Пока Агустин плыл на корабль, а потом возвращался с него обратно, я стоял в стороне, не решаясь уйти, а Мария де Сильва, вместе с приплывшими на очередной лодке обеими дочками, удалилась в сопровождении охраны в город.

Вернувшийся Агустин вручил мне дагу, сказав, что это подарок и надел на мою голову шляпу, подаренную главой благородного семейства. В таком виде я и ушёл. Богатый оборванец, идальго с мешочком монет, собственной дагой, вместо шпаги, и в старой шляпе, покрытой въевшейся морской солью.

Наверное, я представлял собой нечто из ряда вон выходящее, потому как на меня обращали внимание все, кто проходил мимо. Между тем, я направлялся в монастырь Святого Августина, путь к которому мне указали моряки ещё на галеоне. Дага больно била меня по ногам, ступавшим в густую пыль, при малейшем дожде грозящей превратиться в непролазную грязь.

Путь лежал мимо многочисленных зданий, построенных в основном из дерева, и, вертя головой в разные стороны, я шёл мимо них, стараясь не влезть в ненужные мне приключения, что в принципе, и удалось. Через пару часов я увидел перед собой белое здание, в стиле барокко, с колокольней, возвышающейся справа от него.

На неё я и ориентировался, наблюдая над всеми остальными зданиями и равняясь по ней. Дойдя до монастыря, я набрал в грудь воздуха и решился постучать в массивную дверь. Сейчас моя судьба совершала новый виток в этом мире, и каким он будет, и что ждет впереди, никто не знал. И я уверенно постучал в обитую железом деревянную дверь.

Глава 20 Гавана

Массивное железное кольцо брякнуло под моей рукой несколько раз и успокоилось. Долгое время ничего не было слышно, пока я ещё пару раз не взял на себя труд побить им в дверь, желая, чтобы меня вышли встречать. Ну не с распростёртыми объятиями, но хотя бы с желанием накормить, напоить и дать келью, чтобы переспать ночь.

Наконец, открылось маленькое окошечко, вмонтированное в массивную железную дверь, и там показался чей-то глаз.

— Привеет! — растянул я губы в фальшивой улыбке и помахал ему рукой, словно девушка, увидевшая знакомого парня — надо же развлекаться как-нибудь, а то совсем уже дошёл… с этими пиратами, да с ведьмами.

Не знаю, что увидел во мне монах, но дверка захлопнулась, и я услышал быстро удаляющиеся от двери шаги в противоположную от меня сторону. Потянулись долгие минуты ожидания.

Наверное, я зря так повёл себя. Мой имидж оборванца, в дорогой когда-то шляпе, с ободранным плюмажем, юный возраст, неуместная дага, с которой я обращался как с ножом, а не как с кинжалом, и так не внушали ко мне должного доверия. А в кармане звенели двести реалов, именно столько мне ссудили родители Мерседес за моё молчание. И я уже начал переживать, что продешевил. Надо было брать саму Мерседес, а не деньги.

«Зри в корень», — как говорил когда-то Козьма Прутков. Удачная женитьба решила бы все мои проблемы и с деньгами, и со связями, и с поступлением в университет магии. Не захотели бы сразу выдать за меня замуж Мерседес, тогда достаточно было бы помолвки, ну и так далее.

Ладно, это всё безосновательные мечты, так… чепуха всякая в голову лезет от отчаяния, потому как дверца в монастырь по-прежнему не открывалась, время шло, я стоял, переминаясь и не знал, что мне делать дальше. Наконец, с обратной стороны послышался топот сразу нескольких ног, и тяжёлая дверь, обитая железом, распахнулась, за ней показались трое монахов. Телосложения они были отнюдь не хлипкого, и двое из них могли спокойно сбить меня с ног одним ударом кулака. В руках они держали небольшие дубинки.

— Что тебе нужно сын мой, — спросил самый маленький из них, с очень благочестивым лицом, оглядев меня.

Я слегка поклонился и произнёс.

— Я хотел бы остановиться у вас на ночь. Меня зовут Эрнандо Хосе Гарсия-и-Монтеро. У меня письмо от падре Антония, он погиб от рук пиратов на необитаемом острове. Я с Панамы, как и он.

Вытащив из-за пазухи кусок пергамента, на котором было письмо падре, я протянул его монаху.

— Заходи, сын мой, — взяв в руки грамоту и развернув её, произнес монах. — Не огорчайся на нашу неприветливость. Постоянные нападения пиратов и разных проходимцев ожесточили братию, и лучше заранее готовиться к неприятностям, чем легкомысленно отнестись к своей жизни. А ты не походишь на обычного горожанина.

И он отодвинулся, чтобы пропустить меня. Сняв шляпу, я прошёл за ним в надежде на лучшее, но наши ожидания и действительность, как обычно, противоположны в своей сути. Зайдя в большое помещение мне дали знак присесть на деревянную лавку, а монах, так и не представившись, присел за стол и стал читать письмо, которое я передал ему.

— Юноша, если всё, что здесь написано, правда, не могли бы рассказать нам всё, что помните об этом подлом нападении. И не осталось ли у вас какой-нибудь вещи от падре?

— Осталось, конечно!

Я достал деревянный крест, снятый с груди падре, и отдал его в руки монаха. Дальше, пользуясь его вниманием, вкратце рассказал о своих приключениях, а в конце поинтересовался, с кем имею честь разговаривать.

— Прошу прощения за невежливость, я отец Павел, а это братья Хосе и Педро, — представил он обоих монахов, которые и не собирались никуда уходить, также слушая о моих приключениях, но, никак не реагируя на рассказ.

— Мне надо доложить о вас, юноша, настоятелю. И грамота и крест, по моему мнению, подлинные, и вы не производите впечатления мошенника и плута, как в самом начале нашего разговора. Кроме этого, мы наведём справки и о вашем семействе.

— Да, я готов пройти любые проверки. К тому же, меня и падре видела Мария Грация Доминго де Сильва, когда нас всех вместе вели в плен. Её муж и доставил меня на своём корабле сюда, когда они чудом нашли меня на необитаемом острове.

— Слава Спасителю, он услышал молитвы отца Антония, но смог спасти только юношу, к сожалению, ОН не всесилен, — шепча молитвы и благочестиво наклонив голову и сложив руки лодочкой перед грудью, сказал отец Павел.

— Ну, тогда, юноша, вам вообще не о чем волноваться. Наш монастырь всегда готов предоставить и кров, и хлеб каждому жаждущему, а тем более, если это почти один из нас. Мы вместе с вами скорбим о погибшем падре Антонии. Подожди меня тут, юноша, я доложу о тебе настоятелю.

— Спасибо, падре Павел, — счёл я нужным ответить ему, — но не могли бы вы отдать мне обратно эту грамоту, это единственное, что у меня есть на пути к духовной семинарии.

— Хорошо, твои требования законны. Возьми её, но она ещё может нам понадобиться!

И монах, отдав мне грамоту, развернулся и ушёл с одним из братьев вглубь монастыря, оставив меня с другим братом. Не знаю, кто это был, Хосе или Педро, для меня они были одинаково неинтересны и похожи.

Примерно через полчаса, отец Павел вновь появился в комнате и продолжил разговор со мной.

— Настоятель оставил у себя этот крест, на нём зашифрованы символы, которые указывают на то, что он действительно принадлежал монаху-доминиканцу Антонию. Тебе оказана великая честь, быть рекомендованным в духовную семинарию. Мы подтвердим твою грамоту своей печатью, раз она была написана в стеснённых обстоятельствах и без возможности запечатать её. К тому же, с минуты на минуту вернётся монах, который был направлен к Грации Доминго де Сильва. И если он подтвердит всё, сказанное тобою, то ты останешься у нас, пока не получишь место на одном из кораблей, которые поплывут в Испанию.

— А пока, не соблаговолишь ли ты, благородный юноша, — на этих словах я невольно оглядел самого себя. Я по-прежнему был бос и в плохо заштопанной старой рубахе, но зато, при даге, хоть это и не шпага, и при шляпе. Немилосердно напрашивались ассоциации с Д`Артаньяном, проводя аналогию происходящего со мной.

— Соблаговолишь ли ты продиктовать нам всё то, чего натерпелся во время своих злоключений. Если ты вспомнишь фамилии, клички, имена мерзавцев, церковь будет тебе благодарна в этом, и мы напишем тебе рекомендательное письмо и от себя лично.

Я пожал плечами, естественно, это было целиком в моих интересах, и, дождавшись, когда оба здоровых (бугая) брата удалились, а на их место пришёл другой монах, начал описывать все события, произошедшие со мной. Монах, записывающий с моих слов, был очень похож на классического писаря. С собой он принёс письменные принадлежности, несколько гусиных перьев, медную чернильницу, кучу чистых, свёрнутых в рулоны, бумажных свитков. Разложив всё это на столе, он приступил к стенограмме моего рассказа.

Примерно через час, отец Павел отлучился минут на двадцать, а вернувшись, кивнул мне головой и отметил, что информация обо мне подтвердилась, и я могу спокойно продолжать рассказ, еда и келья будут мне выделены абсолютно бесплатно.

В это время подошёл ещё один брат и поставил на стол тарелку с едой и кувшин с подслащённой водой и добавленным туда соком лайма. С благодарностью кивнув ему, я налил в кружку воды и выпил её мелкими глотками. Горло после часовой беседы всё пересохло, а событий для рассказов было ещё много. Монахи терпеливо подождали, когда я съел всю еду, а потом продолжили слушать мой долгий рассказ.

Закончил я уже поздно вечером. Меня проводили в трапезную, где я в полном одиночестве отужинал, а потом отвели в одиночную келью, любезно предоставленную настоятелем в моё распоряжение, аккуратно притворив деревянную дверь за мной.

Оглядев небольшое помещение, прикрытое решётчатой дверью, сквозь которую можно было увидеть, чем занимается монах, я заметил простой топчан, распятие в одном из углов, небольшое окошко, забранное частой решёткой и стул. Больше там ничего не было. Умывальника и туалета, соответственно, тоже. Климат тёплый, а удобства были в одном из помещений, где, впрочем, умывальника, как такого, и не было.

Действительно, монахи умываются слезами, по их собственным словам, а в келье размышляют о неземном блаженстве, не потворяя своим слабостям и страстям. Ну а я монахом становиться не собирался, так что, спать, спать, и ещё раз спать.

Утро светом хмурым озаряет стены кельи старого монастыря, — так думал я, проснувшись и рассматривая на потолке большое насекомое, неизвестного мне вида. Не хотелось думать, что это таракан или огромный клоп, присланный демонами, чтобы попить святой крови. Не люблю я насекомых, тем более таких… неизвестных и очень крупных.

Дага была рядом и, взяв её в руку, я подобрался ближе и ловко ткнул ею в насекомое, наколов его на остриё.

— Ловкий удар, — хмыкнули за дверью, сквозь которую просматривалась фигура незнакомого монаха и его внимательные глаза. После чего, дверь распахнулась, и в комнату вошёл, как оказалось позднее, настоятель. Вслед за ним шагнул и отец Павел, и в келье больше не осталось никакого места.

— А ты, сын мой, не молился вчера перед сном, и даже не крестился на распятие, — задумчиво протянул монах, весьма сурового вида, и добавил.

— Я настоятель монастыря святого Августина, отец Бернард, пришёл лично на тебя посмотреть. Наш орден францисканцев много видел и слышал интересного, но история, записанная с твоих слов, будет интереснее многих. Что скажешь, юноша?

— Волнения и усталость, тревоги и отчаяние помутили мне разум, святой отец, оттого я сразу заснул, как только почувствовал себя в безопасности. Вот вам крест! — я размашисто перекрестился, вызвав этим удивление у монахов. И сразу вспомнил, как крестился падре.

Я-то, дурак, как русский осенил себя крестом, а не как испанский католик, что ж, надо привыкать. И я тут же исправился и перекрестился как надо, а потом, повернувшись к распятию, стал вслух бормотать молитвы, услышанные от отца Антония. Прочитав три молитвы, я повернулся обратно, где меня спокойно ждали эти двое, с одобрительными взглядами следящие за мной.

— Мы поняли тебя, юноша, но стоит только один раз оступиться, как дьявол уже приходит за твоей душой. Помолись ещё и приходи, мы ожидаем тебя в трапезной.

Они развернулись и ушли, а я стал лихорадочно приводить себя в порядок, сбегав в отхожее место и наскоро поплескавшись из бочки с водой. Сломав веточку неизвестного мне кустарника во внутреннем дворе, я почистил ею зубы, как смог, помолился, стоя на коленях перед распятием, а потом побежал в трапезную. Здесь меня уже ждала вся братия.

— Братья, с нами короткое время будет жить этот юноша. Зовут его Эрнандо, он из Панамы, и он сирота. Через два месяца он поплывёт в Испанию, для поступления в духовную семинарию. А потому, прошу вас оказывать ему любую помощь. Он мало знает о наших порядках, и ещё не стал ревностным католиком, в силу своего возраста и приключений, выпавших на его долю, но, тем не менее, мы в ответе за него перед умершим у него на руках отцом Антонием, монахом доминиканце.

На меня уставилось несколько десятков любопытных глаз. Не все монахи собрались в трапезной, да это было и не нужно. Те, кто присутствовал, донесут эту информацию и до всех остальных.

После трапезы ко мне подошёл один из монахов и представился братом Мигелем. Был он немного старше меня, а потому, наверное, и был приставлен ко мне в качестве сопровождающего и наставника.

— У тебя есть ещё одежда, кроме той, которая на тебя надета? — спросил он, оглядев мои обноски.

Естественно, больше у меня ничего не было, о чём я прямо ему и сказал.

— Ну, не беда, — ответил он, — а деньги есть?

— Сто реалов! — я решил не светить пока всю свою наличность, которую не раз уже пересчитал. Правда, эти неровные куски серебра, называемые макукинами, с неровным оттиском испанского герба на одной стороне и креста на другой, не сильно были похожи на деньги. Но это было полновесное серебро, сходное по весу с европейскими талерами, но с гораздо лучшей пробой.

Что на них можно купить и какова стоимость местных товаров, я не знал, и вот тут молодой монах и оказался полезен. Вместе с ним мы отправились на местный рынок, где можно было приобрести мне новую одежду, а особенно, башмаки или сапоги. По пути он мне рассказывал обо всём.

— Наш монастырь только лишь недавно был построен, а из одежды есть только рясы и церковные одеяния, вот я и спросил тебя о деньгах. Сейчас тебе всё купим. Но ты деньги береги, много платья не покупай. Пока ты доберешься до Испании, всё сносишь или потеряешь. Переход через океан очень труден и занимает три месяца, если всё будет хорошо. К тому же, по прибытии в Испанию, тебе может понадобиться другая одежда, а у тебя уже денег и не будет.

Что ж, брат Мигель был абсолютно прав, и у меня в душе шевельнулась благодарность за совет, а настроение значительно улучшилось. Всё же, когда знаешь, что ты не один и твоя судьба беспокоит ещё кого-то, пусть и совершенно незнакомого человека, это радует.

Рынок встретил нас громкими криками зазывал, рекламирующих свой товар. Чего здесь только не было! Фрукты, которых я не видел никогда и нигде, ни в Москве, ни в других городах. Неизвестные мне овощи, вкупе с известными, жарящаяся на открытом огне еда, специи, различные ткани, готовая одежда. Торговые лотки перемежались с крытыми деревянными павильонами, такими были лавка золотых дел мастера, лавка ювелира, работающего с драгоценными камнями, а также лавка оружейника.

Сначала рынок мне показался несколько однобоким. Много суеты, разных товаров, но потом я разобрался, что в центре торгуют дорогим товаром, затем более дешёвым, дальше идёт еда, и совсем уже позади основных рядов находятся люди, которые торгуют скотом, птицей и фуражом, как для скота, так и для птицы.

Здесь царила вонь от птичьего помёта, застоялой мочи, навоза и прочего дерьма, которое под жаркими лучами солнца неслыханно благоухало, пробивая даже самый застоялый насморк, если он у кого-нибудь был. Быстро пройдя мимо этих рядов и благополучно преодолев эту «магическую» атаку вони, я пожалел, что противогаз в этом мире ещё не придумали.

Хотя, судя по виду благородных дам, прижимающих к своему лицу некие маски, а то и платочки, какую-никакую защиту тут всё же имели, и не сомневаюсь, что она была создана с помощью магии. Уж больно неторопливо большинство из благородных преодолевали эту среду, если им приходилось в неё случайно забрести.

Мне же нужна была в первую очередь одежда, и башмаки, особенно башмаки. То дерьмо и грязь, которую мне приходилось месить голыми пятками, не очень-то настраивали на хорошую жизнь. Благо, настоятель приказал мне выделить деревянные сандалии, чтобы я не носил грязь в монастырь и не подцепил на улице никому не нужную заразу.

— Брат Мигель, — обратился я к монаху, — просвети меня. Пираты часто били меня по голове и отбили мне память, поэтому я стал забывать и молитвы Господу нашему, и как креститься правильно надо только сегодня вспомнил. Я многое позабыл, даже матушку почти не помню.

— О, Иезус Мария, как так можно, не помнить мать?!

— Да, брат Мигель, это так. Посмотри на мои шрамы, и тебе сразу всё станет понятным.

Уж чего у меня было много, так это шрамов. Мельком глянув на них, брат Мигель согласился со мной, что такое может быть.

— Ну, вспоминай тогда, Эрнандо. Есть дублон, он равен двум эскудо, это золотые монеты. Ты их видел?

Я только покачал головой, отрицая это.

— Ну вот, я тоже нет, только издалека, в руках одного богатого сеньора. Золотой эскудо равен двум пиастрам, это уже серебряные монеты. Пиастр равен восьми реалам, а реал равен тридцати четырём мараведи. Мараведи — это маленькие медные монеты. Вспомнил?

— Да, брат Мигель. За твою помощь мы с тобой сходим, поедим в… тут я стал лихорадочно копаться в памяти своего предшественника и вспоминать, а как же здесь называется дорожный трактир — паб или харчевня? Но Мигель сам пришёл мне на помощь.

— Да ты не знаешь куда, сходим в таверну «У святого», её ещё называют «Ничего святого», ну да кормят там отлично, а для моряков, так и вообще, все развлечения. И как не боролся наш настоятель с его владельцем, тому всё нипочём. Ну, да ты же не монах, если в кошеле деньги ещё звенят, то можешь и ты попробовать продажной любви, или ты ещё не знаешь, что это такое?

Этот вопрос застал меня врасплох, мне до этого времени совсем было недосуг об этом думать. Тут о голове приходится думать, как бы её не потерять, а потом уже обо всём остальном. Но всё равно, где-то даже испугавшись, я прислушался к себе. Организм молчал, наглухо.

— Нет, мне пока не до этого, и без того хватает неприятностей, — ответил я монаху.

— Оно и верно, — поддержал мой товарищ, — всё зло от женщин, а ты, видать, ещё от своих приключений не отошёл. Ничего, через полгода-год всё вернётся, но ты смотри. Грешные и дурные болезни только целители могут лечить, обычные лекари бессильны перед этим.

Это он сейчас что имел в виду, гонорею или сифилис? — задал я сам себе вопрос. Где-то я случайно слышал, что сифилис завезли испанцы с Нового Света, и как бы ни с Гаити. Не суть, но информация была полезна, на будущее. Надо срочно становиться целителем, и деньги будут всегда, и женщины, разные и безотказные.

Так, говоря обо всём подряд, мы добрели до лавки, где продавали готовые платья. Поторговавшись, я купил у торговца две простые рубахи по два реала каждая, да трое штанов, потому как штаны важнее, да и рвутся быстрее, за те же два реала за штуку.

У башмачника был выбор богатый, а у рядом сидящего сапожника — ещё богаче, но платить тридцать реалов за сапоги на ещё детскую ногу, которая скоро вырастет, это уже было чересчур. А потому, поторговавшись, приобрёл за шесть реалов отличные кожаные башмаки, и, сполоснув свои ноги в ближайшей луже, тут же их обновил.

Из ста реалов, официально озвученных, и двухсот, бывших в наличии, у меня осталось сто восемьдесят четыре. Но надо было приобрести ещё и оружие, да и научиться владеть им тоже не помешало бы. Вот с этим была проблема. Обозначив желание пойти в оружейную лавку, мы туда и направились.

Оружейник, низкорослый, черноволосый, очень смуглый испанец, встретил нас обоих недоверчиво, не отвлекаясь и продолжая начищать выставленные образцы различного колюще-режущего оружия. На прилавке перед ним были выложены шпаги, рапиры, даги, абордажные сабли, кинжалы, стилеты, ножи большие и маленькие, а также метательные. Кроме этого, в углу стояло копьё, и были расставлены части разных панцирей и кирас, а на полках, в глубине крытого павильона, выставляя свои загнутые кверху края, лежали морионы.

— Что интересует в моей лавке монаха и молодого идальго?

— Абордажный клинок, уважаемый.

— Идальго моряк?

— Да!

Монах хмыкнул, но тихо.

— Тогда могу предложить вам вот этот клинок, — и он показал на одну из сабель. Но ни я, ни монах абсолютно не разбирались в оружии. Мне нужно было купить хорошую короткую саблю, но выбрать я не мог, а зная, что меня могут обмануть, как щенка, я не решался на покупку. Глаза разбегались от обилия холодного оружия. А чем оно отличается от других себе подобных — загадка.

Было тут и дорогое оружие, с золотой или серебряной насечкой и из толедской стали, но мне оно было не нужно. Так я и стоял, рассматривая прилавок, а мастер продолжал раскладывать свой товар, вынося из подсобки разные сабли и рекламируя их всяческим образом.

Внезапно сзади раздался возглас явно подвыпившего человека.

— О, Хуан, продолжаешь втюхивать дурачкам свой залежалый товар? По десять реалов за старую саблю? И это, несмотря на то, что ты борешься за свою репутацию? Нехорошо мальчишку обманывать. Это тебе говорю я, Алехандро Алькалло, лейтенант испанской пехоты.

— Бывший лейтенант испанской пехоты, прошу заметить, — поправил его торговец Хуан.

— Что есть, то есть, — сказал, нетрезво покачиваясь, незнакомый испанец, одетый в потрёпанную, но некогда дорогую одежду. Был он среднего роста, с резкими чертами крупного лица и большим носом, выдававшимся вперёд, под которым свисали длинные чёрные усы, уже обильно тронутые сединой. Наставив на меня взгляд тёмных глаз, он проговорил.

— За два реала помогу с выбором, а за вашу прекрасную дагу я научу вас сражаться абордажной саблей, любезный юный идальго, несмотря на то, что вы её уже изрядно запустили, — и он показал на мелкие пятна ржавчины, появившиеся на клинке.

— А зачем вам нужна моя дага?

— Видите ли, юный сеньор, дело в том, что я продал свою шпагу. Мне срочно понадобились деньги. И вот я без оружия. А какой же офицер без оружия?! Это невозможно, к тому же, я офицер, и дрянная сабля мне не подойдёт, а на дорогую у меня, к сожалению, нет сейчас средств. А ваша дага сделана из толедской стали и мастером своего дела. Ну, так как?

— Я согласен, — неожиданно для себя сказал я. Дага мне была не нужна и только мешала. А предложение офицера, пусть и бывшего, который может научить меня владеть саблей, стоило гораздо дороже самого клинка. Да и офицеров бывших не бывает, что заложено годами, не вытравишь ничем. Как говорится, мастерство не пропьёшь, и в карты не проиграешь.

— Отлично, — обрадовался Алькалло.

— Хуан, неси абордажный клинок, тот, который с ракушкой, он подойдёт.

— Он стоит двадцать реалов! Да ладно тебе, Хуан, максимум, восемнадцать!

— Хорошо, если у идальго есть деньги, то пускай забирает!

У идальго, то есть у меня, деньги нашлись, и я стал счастливым обладателем короткой абордажной сабли, с гардой в виде ракушки, которая полностью закрывала кисть руки. А кроме этого, купил за четыре реала четыре метательных ножа, перевязь и пояс с ножнами для сабли, расставшись с ещё пятью реалами. Дагу я сразу отдал офицеру, и мы втроём пошли в таверну «У святого».

Глава 21 Ничего святого

По дороге в таверну мы ловили на себе множество взглядов прохожих. Действительно, странная компания: бывший офицер, молодой монах и юнец, из бедных дворян. Втроём мы завалились в таверну. Внутри ожидаемо пахло дымом из очага, вперемешку с ароматом жарящихся и варившихся блюд, перегара и ещё чего-то непонятного. Сновали между столами пышные официантки или подавальщицы, или проститутки.

Не разбираюсь я, ху из ху здесь! На вид, вроде обычные женщины, а на деле, на деле я не проверял, и не собирался этого делать. Единственное, что я понял, это то, что поварихами здесь были негритянки, которые обитали на кухне и в зал не показывались. Лишь один раз из помещения, где валил пар, вместе с различными вкусными и не очень запахами, выглянуло чёрное лицо, лоснящееся то ли от пота, то ли от жира, то ли от того и другого вместе взятых.

Стены таверны были увешаны…, да ничем они были не увешаны, ни картинами, что весьма дорого и, по сути, невозможно, рогов и копыт убитых животных тоже не было, как не было оружия и щитов, с изображёнными на них гербами или сценами из жития святых. Стены были просто голыми, основательно закопчёнными дымом из очага, просто и без вкуса.

— Что будешь заказывать, Алехандро, ты, я смотрю, при деньгах теперь.

К испанцу, назвавшемуся лейтенантом испанской пехоты, обратилась дородная матрона, игравшая здесь роль официантки. Была она маленькая и, можно сказать, круглая, как колобок. На круглом пухлом лице выделялись светлые глаза, что было здесь редкостью.

— Марианна, я сегодня богат, неси вина, самого лучшего, и тарелку пикадильо, — и он бросил на стол честно заработанные два реала.

— А вам, уважаемые? — спросили у нас с братом Мигелем. Брат Мигель скромно промолчал, ну да, он свою миссию выполнил, а банкую теперь я.

— А что у вас есть самое вкусное?

Зал оглушил громкий смех этой Марианны.

— Жареный польо! Ой, не могу, сам польо и будет есть польо. Идальго… с саблей, и в шляпе. Что повкуснее, ой не могу! — и она заколыхалась всем своим грузным телом, мелко сотрясая бесформенной грудью и большим задом.

Кровь бросилась мне в лицо, она смеялась надо мной, ещё и при всех. Алехандро смеялся себе в усы и явно ожидал от меня какого-то поступка. Несмотря на то, что был в ярости, я ещё не забыл, каково это быть в плену, и у меня было два выхода: либо ударить наглую женщину, либо самому посмеяться над ней. Я выбрал третье. Собрав все силы, я опустился обратно на скамью, с которой вскочил мгновение назад.

— Что у вас есть из жареного, для меня и моего друга монаха?

— Цыпл…, ладно, хотите что-нибудь погорячее, юноша, у нас найдётся не только еда, конечно, если у тебя есть немного денег.

— Сделав вид, что не понял её грязных намёков, я проглотил свою гордость, вместе с гордостью дворянина, не умеющего обращаться с саблей, и снова её спросил.

— Какие у вас есть блюда, посвежее?

Сверкнув на меня мимолетным взглядом, уже с явным сарказмом, но без откровенного ехидства, эта камарера (официантка) озвучила неполный список блюд, которыми одаривала эта посада (трактир, постоялый двор)

— Кальос, ракионде из барашка и пикадильо, всё самое свежее.

— Несите всё!

А у вас деньги-то есть, юноша?

— А сколько это будет стоить?

— Если все три блюда, то… восемьдесят четыре мараведи.

— Вот три реала, а на остаток хлеба, пожалуйста.

— А что пить будут сеньоры, — протянула камарера, увидев деньги.

— А что есть? Сок свежевыжатый есть?

Судя по выпученным глазам официантки, сока не было. Положение спас брат Мигель.

— Кувшин сладкой воды с лаймом.

Вот что хорошо в колониях, так это то, что здесь растут лаймы, и сахар дешёвый. Плантации недалеко и производство тоже. В Испании, судя по всему, мы могли бы рассчитывать в такой таверне максимум на разбавленное вино.

Собрав заказ и прихватив выложенные деньги, к которым мне пришлось ещё добавить полреала, так как вода и хлеб оказались здесь недешевыми, мы принялись ждать. Алехандро, молчавший до этого, только улыбавшийся в усы, как только ушла камареро, сразу же включился в беседу. Очевидно, до этого он развлекался, слушая наш с официанткой диалог.

— А почему дага у тебя такая ржавая была, ты же дворянин? Тебя что, не учили, как надо за оружием ухаживать? Или ты не дворянин, а самозванец?

Град вопросов застал меня врасплох.

— Я… — начал было я говорить что-то в свое оправдание, но брат Мигель снова вмешался в наш разговор.

— Он дворянин, и отец настоятель послал меня с ним вместе на рынок, чтобы он купил себе нормальную одежду, раз у него есть немного денег. А то неприлично ходить в таком виде потомственному магику. Но он попал в плен к пиратам, где его мучили и истязали, оттого немного повредился умом. Так что…

— Да, да, я так и понял, что малый немного не в себе. Думал, он либо прикидывается, либо от природы такой. А пираты, тогда да, это многое объясняет, очень многое, и он, нахмурившись, замолчал, думая о чём-то своём.

Оставшееся время мы провели в молчании. Алехандро думал свою тяжёлую думу, брат Мигель беспрестанно шептал молитвы, видимо, сдерживая себя, так как чувствовал манящие ароматы жаркого, застискивая грех чревоугодия в одному ему известные рамки. А я думал…, да обо всём подряд думал. Только сейчас я смог оглянуться назад и ужаснуться всему, что со мной произошло.

Наконец, пища прибыла, и мы начали вкушать её. Пахло вкусно, да и на вкус все блюда были очень даже ничего, особенно после полу прожаренной рыбы или мяса грифа-индейки. Запивая кисло-сладкой водой обильную порцию жаркого, разделенного поровну с братом Мигелем, мы слушали Алехандро, которому принесли целый кувшин крепкого вина.

По мере того, как кувшин пустел, истории становились всё более мрачными, а сам лейтенант жаждал мести, но кувшин скоро опустел, а денег у него больше не было. И Алехандро обратился ко мне за помощью.

— Ну что, ученик, вот и наступило твоё первое задание.

Не знаю, но вот подвох в этом начальном квесте я уже заранее чувствовал, что было, в принципе, логично. Пьяный мастер не будет приступать к обучению приемам обращения с оружием, может, только к теории, а здесь уже явно попахивало внеплановой практикой. Но вслух я ничего не сказал. Деньги потрачены, подарки подарены и следовало набраться терпения.

— Вот твоё первое задание, ученик. Тебе нужно достать ещё кувшин крепкого вина для твоего учителя, и потом мы сможем приступить к тренировкам. Я покажу тебе, как надо владеть хоть шпагой, хоть абордажной саблей, в этом я мастер.

Да уж, да уж, мастер-фломастер. Пьяный мастер наколет кого-нибудь, а потом спишет всё на меня. Я же платил, и у меня есть, наверное, деньги, а потому… Но делать было нечего. Но вот от второго кувшина крепкого вина он ещё больше опьянеет, и ему захочется третий кувшин, при этом, он уже вряд ли вспомнит, что я для него ученик, а не мишень. Может и перепутать, ёрш твою медь. А оно мне надо?

В общем, тушите свет и прячьте тапки, надо переходить от первой стадии сразу к третьей, минуя вторую. Гулять, так гулять!

— Камареро!

Через долгую минуту появилась официантка, но не Марианна, другая, но не менее круглая. И откуда они берут такие формы, жарко ведь, зачем копить жир. Надо бегать больше, а жрать меньше, и не пить вина в такую жару.

— Либру (460 мл) рома, да покрепче.

За ром пришлось отдать ещё один реал.

Алехандро удивлённо посмотрел на меня и только сказал: — Вино вкуснее, но если ром, значит, пусть будет ром. Брат Мигель, тоже не ожидавший от меня такого пассажа, спросил.

— Эрнандо, ты уверен, что это правильный поступок?

— Не знаю, знал бы карты, жил бы на Мальдивах!

— Прости, где?

— А…. в Севилье, извини, оговорился.

Принесённая официанткой бутылка рома была незамедлительно разлита в две оловянные кружки. Большая часть — Алехандро, меньшая — мне. Брат Мигель отказался и теперь с тревогой смотрел на эту пьянку. Но я-то был сыт, и, наевшись хлеба, горячей похлёбки, ещё запив всё сладко-кислой водой, я был готов и к большему количеству алкоголя. А вот Алехандро — нет.

Вино, бродившее в нём вместе с тушёным мясным фаршем и овощами, давно уже грозило выплеснуться наружу, а подогретое злодеем-ромом, просто сорвало ему крышу. Алехандро встал и уверенно направился навстречу приключениям. А я-то рассчитывал, что он свалится под стол раньше, чем его потянет драться. Вот везёт же людям, меня спать потянуло после рома, а его драться.

За одним из соседних столиков оказалась компания моряков, причём не из самых простых, с одного из галеонов, которых в заливе Гаваны скопилось не менее сотни. Они громко разговаривали и смеялись, было их пятеро, на вид — прожжённые морские волки, все при больших ножах. Но старого лейтенанта это не смутило.

Подойдя к ним, он потребовал, чтобы его угостили, в духе — «Ты меня уважаешь?». Естественно, его попытались угомонить, но где там, ругательства посыпались из него, как из рога изобилия. А дальше, дальше как в фильмах про драки в салунах, или в «Трёх мушкетёрах», правда гвардейцев кардинала здесь и в помине не было.

Морякам надоело терпеть угрозы и оскорбления, и один из них опрокинул на голову Алехандро кувшин с водой. Типа, охолонись.

— А, (канальи) каброны, как вы смеете, смерды, и прочее.

Моряки обнажили ножи, Алехандро достал дагу и пошла потеха. Каким бы пьяным не был Алехандро Алькалло, но драться он умел. Удар, поворот, снова удар. Финт. Дага мелькала со всех сторон. Через пару минут в руках у моряков осталось два ножа, остальные три были выбиты и валялись на грязном полу.

В таверне уже стоял дым коромыслом. Закопчённые балки крыши, стены в грязных потёках то ли вина, то ли крови и остатков пищи, были оглашены криками сражающихся. Все посетители таверны разделились на зрителей и участников небольшого сражения. Были и те, кто быстро исчез у выхода, в их число вошёл и брат Мигель.

Женские взвизги, ругань, смачные звуки ударов кулаков о тела людей, грохот разбиваемых кружек о головы противников и о стены. Начался хаос. Такое впечатление, что я решил собрать все неприятности этого мира и поучаствовать во всех без исключения потасовках, и, как обычно, не по своей воле.

Пьяный Алехандро, размахивая дагой, легко ранил нескольких моряков, но стадия опьянения становилась всё сильнее, и он всё больше терял над собой контроль в душном помещении.

— Бей мальчишку, он тоже с ним, — долетел чей-то крик.

Ээээ, мы так не договаривались. Но меня никто не собирался слушать, от чужого кулака меня спас глиняный кувшин, который прилетел в голову Алехандро со стороны кухни и поверг его наземь. На сцену вышел новый персонаж, им оказался хозяин таверны «У святого».

Глядя на его обожжённое лицо, перекрученное уродливыми шрамами, а также фигуру, как у мастера по вольной борьбе, с длинными, напоминающими гориллу, руками, невольно понимаешь, что этот человек многое пережил, и на костре горел, и в воде тонул, и в битвах успел поучаствовать. А так как он выжил, да ещё и смог организовать свой бизнес, так это не иначе, как чудом, и назвать нельзя. Святой человек, однозначно, святой… Всем святым — святой.

У него в руках была короткая дубина, с помощью которой он успокоил тех, кто ещё не понял, что развлекуха на сегодня окончена. Пока он разбирался с остальными, я встал над телом Алехандро, лежащего без сознания, держа в руках грубо сколоченную табуретку.

Саблю я не доставал. Во-первых, я не умел ею пользоваться, а во-вторых, я не собирался никого убивать, а тем более, испанцев. Мне ещё не довелось этим заниматься и как-то особо не хотелось. Петля на шее Жана, это была, скорее, импровизация отчаяния, чем серьёзный шаг на пути к жестокости. Но всё уже и так затихло.

— Ты зачем связался с Алехандро? Во всей Гаване нет более склочного любителя подраться и надраться вином, хуже свиньи, — спросил меня хозяин заведения.

— Мы с ним знакомы всего лишь день, а в Гаване я только вторые сутки, и вообще ничего здесь не знаю.

— Так вы были вдвоём?

— Нет, втроём, с нами был ещё брат Мигель.

— Ааа, я видел, как какой-то монах бежал быстрее лани в сторону монастыря Святого Августина. Так ты там живёшь?

— Пока да.

— Ну, а кто будет расплачиваться за погром? Только не говори, что у тебя нет денег! Я видел, как ты доставал кошель, и у тебя там было ещё много, отдавай их все сюда.

И он протянул ко мне огромную волосатую лапу, не хуже, чем у обезьяны. Вот это он зря сделал, я, конечно, ещё тот соплежуй, но вот так нагло отбирать у меня всю наличность за чужие грехи, это уже грабёж, а я и так достаточно натерпелся от подобных личностей.

Я тут же вытащил короткую саблю и, ощерившись, как голый череп, и пригнувшись, приготовился отрубить эту наглую волосатую лапу. Всё, что я успел запомнить из слов Мерседес, так это объяснения про стойку фехтовальщика, и сейчас я стоял именно так, как она и учила меня.

— А тебя никогда Филином не называли? — спросил трактирщик.

— Называли, меня и зовут Филином, а прозвище это дал мне Гасконец.

— Гасконец…, - протянул трактирщик, — так ты пират! И это в богом хранимой Гаване?!

— Я не пират, я был в плену у пиратов, и на это у меня есть все доказательства, иначе бы я не стоял тут, посередине твоей таверны.

— Ладно, некогда мне тут с тобой разбираться, — внезапно передумал трактирщик, — забирай своего учителя и вали отсюда, но ты всё равно мне должен десять реалов за погром, который устроил твой собутыльник. И кстати, ты ведь тоже пил ром, а не опьянел почти, а ты ведь ещё мальчишка?

— Больше надо есть, меньше пить… А ром у тебя хороший оказался, не дешёвая дрянь, из птичьего гавна и тростниковых опилок.

— Ну, так марку держим, клиентов не травим, молодёжь привечаем, — подбоченился тот, — приходи к нам ещё, накормим, напоим, и спать с весёлой вдовушкой положим.

Я риторически промолчал. Пришлось расстаться с десятью реалами, зато мне помогли дотащить бесчувственного Алехандро Алькалло до монастыря. Здесь меня уже ждал отец Павел и после моих уговоров разрешил занести Алехандро во внутренний двор, поставив условие, что я должен следить за ним и ночевать там же.

Тоже мне наказал! Тому, кто провёл почти месяц на необитаемом острове, подкладывая под голову кокосы и укрываясь крабами, которые так и норовили ущипнуть тебя, не страшно ночевать в тихом монастырском дворе! Смешно! Так что, такое наказание было скорее благом для меня, чем наказанием.

Ночь прошла благополучно. Алехандро храпел, от него исходило неповторимое амбре алкоголя, пота и грязной, провонявшийся дешёвой кухней, одежды, а также ног, которые всё это время находились в сапогах-ботфортах. Их мне пришлось стянуть с него, чтобы он быстрее трезвел. Да и валяться на газоне в сапогах — моветон.

При этом, запах от его ног ударил меня почище дубинки, выбив из головы остаток хмеля, которого во мне и так оставалось совсем немного. Но мыть ему ноги я не собирался, и улёгся спать под куст, цветущий пышным розовым цветом и отбивавший своим ароматом вонь, исходящую от ног и сапог Алехандро.

Утро началось с молитвы. Услышав шум от движения в монастыре, я продрал глаза и специально пошёл в келью помолиться, чтобы не выглядеть белой вороной. Умывшись, как получилось, я выслушал от отца Павла нравоучение о том, почему нельзя было вести в монастырь Алькалло, и упования на то, что они пошли мне навстречу в память о падре Антонии. Но им нужен был человек, которого бы они смогли использовать для охраны, когда направлялись вглубь острова, опасаясь нападения враждебных индейцев или бандитов.

В общем и целом, выслушав о себе все, что они думают, я поплёлся на завтрак в трапезную, а потом, изрядно там помолившись под надзором настоятеля и позавтракав, вернулся к Алехандро.

Но тот продолжал дрыхнуть под кустом, как ни в чём не бывало. О, ром животворящий, как ты можешь привить чувство отдыха тому, который никогда отдыха не знает, весь в трудах и весь в заботах. Ничем не омрачаемое чувство комфорта нахождения на газоне монастыря, прямо в одежде, посетило Алехандро, не давая ему возможности проснуться.

Вчерашний мордобой отразился на нем в виде небольшой шишки на затылке, куда весьма удачно влетел кувшин, посланный твёрдой рукой хозяина таверны, да в слипшихся от крови чёрных усах. Всё это весьма благотворно сказалось на самочувствии Алехандро, и он был очень даже живой, в чём меня убеждал его раскатистый, молодецкий храп.

Но пора бы уже и честь знать, а не валяться в одежде, прямо на земле, до полудня, и я стал его будить, отчаянно пихая кулаком под рёбра. Но этого оказалось недостаточно, и тогда на помощь пришла холодная колодезная вода, любезно предоставленная мне срубом в монастырском дворе.

— А? Что? Откуда вода? Ты кто? И где я?

— Б! Ничего! Из колодца! Твой ученик Эрнандо! (дед Пихто — это была первая версия ответов, но он её не понял). В монастыре Святого Августина!

— Зачем? Какой ученик? Хватит лить на меня воду!

— Нужно! Ученик мастера фехтования Алехандро Алькалло! Я уже закончил!

Так мы и общались, обмениваясь вопросами и ответами, пока бывший лейтенант испанской королевской пехоты окончательно не пришёл в себя.

Глава 22 Отъезд в Испанию

— А ты кто вообще, мальчишка? Что-то я ничего не помню!

Я молча взял дагу, которая валялась рядом с испанцем, и, выругавшись про себя, сказал.

— Выход из монастыря вон там! Всего хорошего, сеньор лейтенант!

— Эээ, подожди, голова трещит, не помню ничего. Здорово вчера я напился, трудно вспомнить. Ты, вроде как, на рынке подошёл ко мне?

— Это не я подошёл, это вы подошли ко мне и предложили свои услуги, по покупке абордажной сабли, а потом за это предложили услуги учителя фехтования, в обмен на мою дагу, не больше, и не меньше.

— Покажи клинок!

Сабля находилась уже у меня в келье, пришлось идти за ней. За это время Алькалло помыл в бадье с водой голову и немного пришёл в чувство. Натянув сапоги, он ждал меня во дворе, осматриваясь по сторонам.

— Да, узнаю. Сторговался я из-за неё с оружейником, а вот имя твоё позабыл. Помню в таверну зашли, а потом… Что мне прилетело в голову в таверне?

— Кувшин.

— А, старый гачупин. Всё, как обычно. Хорошо, что не пропил дагу, и не отдал её за убытки трактирщику Моно, вот же подлая обезьяна. Всегда в долг мне продаёт, а потом этим пользуется, грабя меня, как последнего крестьянина.

Пожав плечами, я продолжил говорить дальше.

— Я заплатил за вас десять реалов, и у меня уже почти не осталось денег из-за этого.

— Ну… это… я даже не знаю.

— Научите меня драться, а больше мне ничего не надо.

— Хорошо, эээ…

— Эрнандо!

— Хорошо, Эрнандо, после всего случившегося я готов заниматься с тобой и день, и ночь, но мне нужно чем — то питаться всё это время, а деньги все закончились.

— А сколько вам надо в сутки?

— Два реала.

— Хорошо, я согласен и на это.

С этого дня, и на протяжении двух месяцев, Алехандро обучал меня искусству фехтования, а я исправно платил ему два реала в сутки на пропитание, пока из двухсот реалов у меня не осталось чуть больше пятидесяти. К этому времени уже подошёл срок, когда вся торговая армада кораблей должна была убыть в Испанию.

Эта, так называемая «золотая», эскадра, для доставки сокровищ Нового света, охраняемая военными кораблями испанского военно-морского флота, полностью была готова к отплытию. Сейчас весь караван сосредоточился в заливе Гавана, ожидая благоприятного времени для отчаливания. Сезон штормов должен был скоро закончиться, и ласковое Флоридское течение было готово подхватить корабли и перенаправить их в Гольфстрим.

А дальше, направляясь по Гольфстриму, корабли прямиком следовали до портов Испании, каждый в свой пункт назначения. Всё это мне рассказал мой учитель Алехандро, пока мы усиленно тренировали мои навыки владения саблей и шпагой. Шпаги, правда, не было, вместо неё у меня была палка. Тоже, в какой-то мере, оружие, особенно, если её дозированно употреблять по неразумным головам.

Бывший лейтенант больше не пил. Не знаю, что на него повлияло, ответственность учителя или тот позор, который он испытал в самом начале нашего знакомства, а может, он воздерживался из-за того, что смог договориться с монахами и стал у них наёмником. В общем, он всецело приступил к моим тренировкам, и решил начать их с теории.

— Что ты знаешь о дестрезе, Эрнандо?

— Ничего!

— А об итальянской школе фехтования, Болонской школе, или школе Дарди?

— Тоже ничего.

— Это отлично, значит, тебя не надо переучивать. А сейчас, приступим к первому уроку. Дестрезе — это испанская школа фехтования, она учит вести бой, уклоняться, крепко держаться на ногах, с возможностью мгновенного ухода с линии атаки, использовать силу и инерцию противника. У неё всего одна стойка, а главный принцип — атаковать противника, при этом, не давая атаковать себя.

— Запомни, Эрнандо, основы. Хороший фехтовальщик всегда будет находиться в безопасности. Здесь важно осознавать свои действия. Так было, есть и будет всегда. Фехтование воспитывает в человеке нравственные и этические нормы, умение быть сильным, способность наводить порядок, как в своей жизни, так и в окружающем мире. Помни об этом, Эрнандо. Умение человека становится известным не только по лицу, но и по речи, и по рассудку.

— Эрнандо, те ученики, кто работают и душой, и телом, быстрее и проще придут к мастерству. И последнее, что я тебе хотел сказать, у тебя должна быть веская причина воевать, если у тебя её нет, то и прикасаться к оружию не стоит.

— У меня есть причина, — ответил я, а перед глазами проплыла бесконечная череда людей и лиц, которых мне надо было заставить уважать, и не только сильных, но и слабых, тех, кто не может защитить себя сам.

Дальше мы приступили к тренировкам, и пошла череда разнообразных стоек и приемов. Принцип прямой линии, принцип восьмёрки, принцип прямых углов, передвижения ног, уклонения, вращательные движения, принцип параллельных линий и венецианский двухтактный маятник. Там много было ещё чего интересно, но суть была не в этом.

Основная суть была в том, что я хотел научиться фехтованию, а Алехандро Алькалло хотел меня научить. Наши желания совпали, и каждый из нас приобрёл то, чего ему не хватало. Алькалло снова нашёл смысл жизни и нравственные ориентиры, а я получил знания и умения, да и дух, и нравственность мои не ослабли, а только укрепились.

Знания — это действительно сила, я чувствовал телом, я чувствовал душой, я чувствовал всем моим существом, что я постепенно становлюсь другим. Нам никто не мешал. Многие часы мы проводили во внутреннем дворе, отчаянно рубясь палками, отрабатывая уходы из-под удара и обманные финты.

На моём теле образовались множественные синяки. Даже не так, моё тело представляло собой один большой сплошной синяк, но дело того стоило. Времени было мало, даже катастрофически мало, и я спешил, спешил и мой учитель, стараясь впихнуть в меня максимум того, что он умел и знал.

Я стал добрым католиком и молился, при каждом удобном случае, в вере я обретал душевное равновесие, а мои успехи стали замечать и монахи. И в один прекрасный день я был вызван к настоятелю. Я редко посещал Гавану, только лишь, по поручениям монахов или учителя. Ведь мне надо было ориентироваться в городе и порту, где я узнавал предстоящую дату отплытия испанского торгового каравана.

Отец Бернард доброжелательно встретил меня в своём кабинете приора. Это было отдельное помещение, где он вёл все дела, касающиеся деятельности монастыря и где он же проверял отчёты о доходах и расходах.

— Эрнандо! Проходи, присаживайся, — и он указал мне место на лавке, напротив стола. — Я слышал, ты снова сегодня ходил в порт? Действительно, караван скоро отправится в путь, вместе с ним и галеон «Сантьяго», ты не его ли выглядывал в порту?

Чего уж греха таить, уходя в порт и блуждая там по пирсу, я хотел бы встретить семейство де Сильва, и пусть не всё в наших отношениях складывалось хорошо, но именно они спасли меня от голодной смерти на острове, а также дали денег, чтобы я мог на них прожить. Не часто такое встретишь! И сейчас я бы не отказался уплыть вместе с ними в Испанию.

Сейчас же, на вопрос приора я просто пожал плечами.

— Да… Я так и понял. Мы обращались к Себастьяну де Сильва с просьбой, чтобы он принял тебя на борт, но, увы, он в категоричной форме отказал нам. Никто не хочет брать с собой дополнительного пассажира бесплатно, несмотря на наши просьбы. Мы ещё не имеем здесь такого авторитета, как наши братья в Испании, и поэтому возникают определённые трудности. Если бы ты был одним из нас, то это было другое дело, но…

— Дело в том, что сейчас у монастыря трудное положение, и мы финансово значительно стеснены, а за каждого пассажира, желающего отплыть в Испанию, капитаны просят по триста реалов, с каждого. Увы, у нас нет таких денег. Может быть, они есть у тебя, и тогда проблема бы разрешилась сама собой?

Эх, откуда мне взять денег. Мало того, что я здесь никого не знаю, я ещё и ничего не умею.

— Нет, падре, у меня осталось всего пятьдесят реалов, и всё.

— Что ж, я так и думал, а ведь тебе ещё придётся некоторое время жить самостоятельно, пока ты не отдашь наши рекомендательные письма в духовную семинарию. Есть ещё один путь. Я знаю, отец Павел занимался с тобой картами, и ты неплохо в них ориентируешься. Да и магическое ядро у тебя завязано на море. Кроме того, у тебя есть и астролябия, и ты явно знаешь, как ей пользоваться, и даже просил наших братьев, чтобы он помогли тебе окончательно разобраться с ней. Это похвально, тем более, что она не так проста, как кажется. Это магический артефакт, но работать она будет только в руках того, кто связан с морем, и не боится его.

— А потому, твои знания востребованы, и ты, как умеющий работать с картами и навигационными приборами, знаешь многое из того, чего не знаем мы, либо любой другой человек, да даже твой учитель Алехандро, не имеет об этом ни малейшего понятия.

Я озадаченно и хмуро молчал, внимая словам приора.

— Есть у нас с тобой ещё один вариант, как переправить тебя в Испанию. У монастыря Святого Августина есть один старый должник, капитан Хосе Гальярдо де Ломо. У него имеется старый, как и он, барк, но нет навигатора или штурмана, а людей у него и так не хватает, вот он с радостью возьмёт тебя на свой барк, и даже заплатит тебе за это, по прибытии в Испанию. Но тут всё полностью зависит от тебя, от того, как ты сможешь себя проявить.

— Есть, правда, одно но…

— Какое? — насторожился я.

— Его небольшой шести пушечный барк «Maravillas» сейчас ремонтируется в порту и никак не успеет отплыть вместе со всеми. Если ты пойдёшь на нём, то это будет опасно. Он не сможет отбиться от пиратов! Пятьдесят человек команды, плюс пять офицеров, и ты — вот и весь экипаж. А шесть пушек будут больше раздражать нападающих, чем причинят им какой-либо вред. Ты ведь это понимаешь?

Я вздохнул, какая разница, понимаю я это или нет, всё, как обычно, и выбора, всё равно, нет. Мне придётся отправиться в очередные приключения, видал я их… в море с берега…

— Вижу, Эрнандо, ты проникся. То есть, ты согласен?

Чего уж тут кривить душой.

— Да, я согласен. Я не трус, но я боюсь, ведь мы будем одни, а пираты устраивают охоту на каждое отставшее испанское судно, рассчитывая на богатую добычу, особенно у берегов Флориды и Багамских островов.

Настоятель только согласно кивнул головой, перебирая янтарные чётки.

— Капитан Хосе де Ломо — старый морской волк, он в море знает толк. Он не раз уходил от пиратов, спасался из жутких штормов, надеюсь, что и сейчас вас минует чаша сия. Да ты и сам знаешь, каково это быть в плену! Ну, раз ты решился, — подытожил он, — то готовься к отплытию.

— Караван уплывёт завтра, двадцатого пятого августа, а барк «Maravillas» — не раньше десятого сентября. Но на всё воля Господа, помолимся ему, Эрнандо.

И он, сложив руки лодочкой, быстро зашептал молитву, я повторил его жест и тоже прочитал Молитву Богородице. — Аминь! — завершил отец Бернард, — ты можешь идти, сын мой, я благословляю тебя и твою судьбу.

Перекрестившись и поцеловав руку настоятелю, я удалился в свою келью размышлять о превратностях своей судьбы и о тяготах и лишениях, постоянно подстерегающих меня в этом мире. Мире, в котором магической составляющей было намного меньше, чем приключенческой.

Одно было хорошо, у меня оставались в запасе целых две недели, чтобы продолжить тренировки с Алехандро, а кроме этого, он перестал с меня брать деньги на еду, потому как уже нашёл себе и работу, и дом, и жену, из семьи богатого торговца. Это меня полностью устраивало, к тому же, я был искренне рад за него. Несмотря на разницу в возрасте, я считал его другом и наставником.

Общаясь с ним, я понял, насколько он был благороден по отношению к добровольно сдавшимся врагам, женщинам и детям. Но ни индейцам, ни неграм об этой стороне его души, я думаю, было не суждено узнать. За исключением, может быть, женщин, и то не факт. По крайней мере, индейцам повезло больше, ведь католическая церковь признала за ними наличие души, что не было даровано неграм.

На следующий день я, приодевшись, пришёл на портовый пирс, провожать караван судов. Меня там никто не ждал и не обращал на меня никакого внимания. Кому нужен неизвестный юноша, просто и недорого одетый, с абордажной саблей на боку. Даже пистолей у меня не было, что могло бы заинтересовать потенциальных работодателей, или просто привлечь внимание.

Моя одинокая фигура, тоскливо наблюдавшая за уходящими кораблями, всё же привлекла внимание, когда толпа галдящих моряков, грузчиков, торговцев и остальных отъезжающих постепенно ушла с пирса либо в город, либо, загрузившись в шлюпки, уплыла на корабли, и я остался один.

В связи с этим, несколько подзорных труб были направлены любопытными обладателями этих устройств на пирс. Одним из них был и Себастьян Доминго де Сильва.

— Мария, Мария, — посмотри, кто нас провожает!

— Кто, дорогой?

Мария Грация, так же, как и обе дочери, Долорес и Мерседес, в красивом дорогом платье, стояла на палубе, прощаясь с Гаваной и Новым Светом.

— Это твой спасённый гачупин, Эрнандо Филин, так, кажется, его звать?

Перехватив подзорную трубу из рук мужа и прищурив левый глаз, она посмотрела на отдаляющийся берег.

— Действительно, это он. Как ты его высмотрел?

— Всё очень просто! Он — единственный человек, который остался на пирсе и всё это время неподвижно стоял, всматриваясь вдаль, как неутешная мать, провожающая в первый раз своего сына в море. И у него была абордажная сабля, представляешь?

— Да, Себастьян, мальчик возмужал. По городу ходили слухи, что он связался с Алехандро Алькалло, а тот совсем уже опустился. Но вскоре он пропал и его редко видели в городе. А уже перед отплытием я узнала, что Алехандро женится, и он завязал с пьянством. Как тебе?

— Удивительные вещи ты рассказываешь, моя дорогая жёнушка, просто удивительные.

— Мам, дай и мне посмотреть.

Родители не заметили, как сзади к ним подошла Мерседес и тихо стояла, подслушивая их разговор.

— Ну, возьми, посмотри на того, кого ты пыталась продырявить.

Нежные девичьи руки нетерпеливо выхватили из рук матери подзорную трубу и, покрутив её в руках, приставили сначала к одному, а потом и к другому глазу. Видимо, девчонка в первый раз смотрела в неё, и никак не могла приноровиться сделать это удобнее.

— Ух ты, — не сдержала она своих эмоций, — а он подстригся!

Как раз, в этот момент Эрнандо снял старую шляпу, подаренную ему Себастьяном, обнажив коротко стриженую голову.

— Так он меньше похож на филина, но всё равно, что-то в нём такое осталось, например, нос! А у него есть абордажная сабля, и хорошая. Не зря я его учила…

— Не может быть у него, Мерседес, хорошей сабли! — сказал ей отец. — Хорошая сабля стоит не меньше тридцати реалов, а отличная, из толедской стали, и за сотню реалов перевалит. А сейчас, раз ты рассмотрела все то, что хотела, иди в свою каюту, нам предстоит долгий переход, и твой отец в ответе за тебя. Ты меня поняла, несносная девчонка. Учитель она, оказывается! Научила… на двести реалов и радуется, бестолковая. Марш в каюту!

— Да, папа, — и девушка убежала, приподняв обеими руками подол длинного платья, чтобы переодеться в своей каюте во что-нибудь более удобное и менее изысканное.

Филин повзрослел, да и только, но его место в мыслях уже не девочки, но ещё и не девушки, было настолько мизерным, что к исходу второго дня она о нём начисто забыла.

Я же, стоя на пирсе, снимал шляпу для того, чтобы утереть лицо, мокрое от слёз, которые вызывал сильный ветер. Да, именно ветер был виноват в том, что они непрерывным потоком струились по моему лицу. Этот гадкий, свежий ветер вышибал слезу при виде уходящих в море кораблей.

Вздохнув и высморкавшись, с помощью пальцев, я сплюнул и, развернувшись, пошёл на барк, чтобы понять, что мне предстоит делать и узнать, чем им можно помочь, чтобы они как можно раньше вышли в море, вслед уходящей в Испанию эскадре.

Корабль, на котором мне предстояло путешествовать, был старый и со странным названием. Maravillas в переводе с испанского означает чудеса. Подходящее, конечно, название для корабля, который всё ещё ходит по морю, несмотря на свой преклонный возраст. Наверное, он ещё помнил Фернандо Кортеса, вот уж, действительно, чудеса. Все эти мысли быстро промелькнули в моей голове, когда я впервые вступил на палубу этого судна. Это был трёхмачтовый парусный корабль, несущий прямые паруса на фок и грот-мачте, и косые, для лучшего маневрирования, на бизань мачте.

Я ещё плохо разбирался в парусниках, но двухмачтовый корабль, схожих пропорций, назывался бригом или бригантиной, в зависимости от того, какие паруса были на грот-мачте, косые или прямые. Здесь мы имели полноценный барк, с двумя нижними палубами, одна из которых была пушечной, и полноценным трюмом, с балластом и грузом.

Но сам барк оброс ракушками и имел много повреждений дерева, уставшего от времени. Он всё ещё держался, несмотря на многочисленные течи в трюме, и полчища крыс, проживавших там же, которые могли перечислить свою родословную, наверное, в сотом поколении. Чудеса, по-другому и не скажешь.

Капитан барка выглядел под стать своему кораблю, как и вся его немолодая команда. Я среди них был самым юным, следующему уже было тридцать лет, остальным — от тридцати пяти до сорока пяти, а люди, старше этого возраста, в море уже и не ходили.

***

Капитан Хосе Мигель Гальярдо де Ломо, просмоленный и просоленный старый моряк, с густыми, длинными усами и короткой рыжей бородой на лице, испещрённом морщинами, распоряжался на корабле, подгоняя своего плотника с ремонтом. Если бы это старое корыто не разваливалось на ходу, он ушёл бы вместе со всеми, но страх не доплыть до порта от последствий любого шторма, и даже просто крепкого ветра, пересиливали его боязнь нападения пиратов.

От них ещё был вариант уйти, или скрытно передвигаться, а от шторма не был застрахован никто. Из двух зол выбирают меньшее, и он выбрал починку судна, а команда его поддержала, используя лишние деньки для отдыха на берегу. Да и бочки для пресной воды надо было хорошо прожарить, чтобы они не зацвели раньше времени, ведь за каждый день хранения питьевой воды битва шла серьезная.

Много было забот у капитана, а ещё нужен был навигатор, которого у них неожиданно не стало. Никто не думает о здоровье в море, и вот печальный итог: старый Родригес, верный друг и товарищ, ушёл навсегда на дно моря, с привязанным к его ногам пушечным ядром, чтобы не преследовал их по ночам, нагоняя судно верхом на черепахе или акуле.

Вместо него монахи из монастыря Святого Августина предложили мальчишку, и это было неожиданно для старого капитана. Но юнец умел читать карты, пользоваться астролябией, и навигацию, хоть и плохо, но знал. А больше от него ничего пока и не требовалось.

Жизнь снова давала старому капитану шанс на будущее. Сердце старого морского волка тоскливо сжималось, сознавая, что этот рейс станет для него крайним, и в море он больше не выйдет, а его единственный корабль больше не будет его кормильцем, скорее обузой.

— Давайте, парни, быстрее, быстрее пошевеливайтесь! Если мы выйдем в море позже десятого сентября, нас не поймут ни на небе, ни в море.

Так, подгоняя своих подчинённых, он расхаживал по палубе корабля и вскоре заприметил шагавшего к нему парнишку, по имени Эрнандо и по прозвищу Филин.

Глава 23 Гнилой Билл

— А, Эрнандо, с чем пожаловал к нам? — С такими словами Хосе де Ломо приветствовал подошедшего мальчишку-навигатора.

— Я пришёл вам помочь, сеньор!

— А чем ты можешь нам помочь? Не скрою, нам нужны любые руки, и мы не откажемся от помощи, но ты нам нужен как навигатор. Не так просто найти дорогу в море! А монахи утверждают, что ты сможешь!

— Сеньор капитан, но вы же тоже ориентируетесь и по картам, и по звёздам.

Хосе де Ломо тяжело вздохнул и сказал.

— Ты знаешь морскую магию, более того, ты знаешь магию навигации, так, по крайней мере, мне сказали монахи. А я не могу заставить карты говорить со мной. Когда-то очень давно, когда я был самым молодым плотником на всех судах испанского флота, мы попали в жуткий шторм. Три дня и три ночи нас гоняло по волнам, отнеся в сторону от нашего маршрута.

— Мы надеялись, что нас отбросило недалеко, и мы сможем быстро найти путь домой. Наш штурман делал каждый день вычисления с помощью астролябии и квадранта, а ночью сверялся по звёздному небу, определяя то место, куда нас закинул шторм. А мы всё плыли и плыли. Постепенно кончалась еда, а потом окончательно протухла вода. Люди начали болеть и умирать. Но штурман говорил, что мы идём правильно и должны идти только этим путём, нас просто отнесло очень далеко от ближайших берегов. Но потом, обезумевшая от голода и жажды, команда убила его, обвиняя во лжи и трусости.

— Да будет ему вечно благостно в небесах за то, что он совершил. До последнего он твердил, что не ошибся в расчетах, и мы идём в правильном направлении, но его не послушали и разорвали на куски. После его смерти все переругались, но никто не умел ориентироваться и не знал другого направления. И, передравшись друг с другом, мы снова пошли в том же направлении, пусть оно и казалось не правильным, а смерть продолжала собирать среди команды обильную жатву.

— Через семь суток, когда уже последние из самых крепких едва держались на ногах, показались берега крупного острова. Мы были спасены, но штурмана уже было не вернуть, а ведь он спас всех нас и погиб от наших рук. После этого случая я дал себе зарок, никогда и нигде не давать в обиду навигаторов. Я пытался научиться этому делу сам, но кроме простейших расчётов по звёздам, и с помощью навигационных приборов, не преуспел в этом. Нет у меня морской магии, как и у остальных членов моей команды.

— Ты учишься драться у Алехандро, а нам нужен каждый боец на корабле. Ты можешь читать все карты, которые найдёшь на моём корабле, и пользоваться любыми навигационными приборами. Учись драться, учись ориентироваться в море всё оставшееся время, и тем самым ты поможешь команде, а здесь мы разберёмся и без тебя, Эрнандо. Ступай, и да поможет тебе Бог в твоих начинаниях.

Как пришибленный пустым мешком по голове, уходил я с барка «Чудеса». Такой отповеди я не ожидал. А значит, такое человеческое отношение нужно было оправдать. Никуда не заходя, я отправился прямиком в монастырскую библиотеку и засел за учебники по картографии и астрологии. Мне нужно было изучить не только карты и научиться читать знаки, указанные на них, но и изучить карту звёздного неба Южного полушария.

Днём я тренировался с Алехандро и всё чаще выслушивал от него похвалу, а по вечерам и ночам сидел в монастырской библиотеке и читал труды великих картографов и астрологов, узнавая для себя много нового. Читал я и книги по природной магии, алхимии и остальным наукам, необходимым в навигации, но без наставников мало что понимал в них.

Кто-то спросит у меня, как это не понимал? В своё оправдание могу сказать, что мой отец был инженером-электронщиком и пытался научить меня с помощью осциллографа определять неисправную микросхему. Я вроде всё понимал, единички-нолики, всё просто! Но у меня ничего не получалось, только намного позже я сообразил, для чего это нужно, и как применять, но это было уже после института. Так и здесь, читаю — понимаю, пытаюсь повторить — не получается.

Ремонт корабля, несмотря на все усилия команды, основательно задержался, и корабль был готов к отплытию только двадцатого сентября. Провожал меня весь монастырь, вместе с Алехандро Алькаллой. Сердечно расставшись со всеми монахами и получив от настоятеля два письма, одно — отца Антония, заверенного личной печатью отца Бернарда, второе — от настоятеля лично, я засобирался на корабль.

Обнявшись с Алехандро, я собирался отойти от него, когда он неожиданно схватил меня за руку и сказал.

— Эрнандо, знай, ты помог мне, дав новую цель в жизни, и стал не только учеником, я считаю тебя младшим братом, тем братом, за которого не жалко и умереть. Прости, если я причинил тебе боль и разочарование. Возможно, мы никогда не увидимся, и мне жаль осознавать это, но ты должен идти вперёд с высоко поднятой головой, несмотря ни на что.

— Помни, дестреза предназначена не только для сильных, но и для благородных тоже, и дело не в происхождении. Но я не могу отпустить тебя без ничего, возьми вот это! — и он снял с себя необычную безделушку, — это магический амулет, от ранений и смерти, от огнестрельного оружия. Он не раз защищал меня. Я сделал его из волос моего павшего товарища и найденного в Новой Испании серебряного самородка. А после отдал рунному магу, чтобы он заколдовал его. Прими его от меня в дар, он спас мне жизнь, спасет и твою.

— Спасибо, сеньор лейтенант! — и мы снова обнялись, только теперь не сдерживая слёз.

Расставшись с ним, я отправился в порт, сжимая в руках боевой амулет. Амулет был отлит из чистого серебра и представлял собой миниатюрное изображение лука, с наложенной на него тетивой из человеческих волос, и от него очень сильно «фонило» магией. За время, пока я дошёл до порта, я успел рассмотреть амулет и повесить его на грудь, спрятав под рубашкой.

На борт барка «Чудеса» я прибыл налегке, с небольшой котомкой, саблей и метательными ножами, лезвия которых основательно затупились от постоянного использования, а заточить я их не успел, надеясь сделать это на борту барка, когда скука и долгий путь одолеют меня.

— Я смотрю, у тебя и рундука даже нет! — первым делом отметил капитан де Ломо, когда я появился на его корабле. — Тогда я дарю тебе рундук, который остался от прошлого навигатора, он теперь твой, вместе со всеми вещами, юнга-навигатор. Бери его и храни там свои вещи, а то, что найдёшь в нём, можешь оставить себе, либо раздать команде, по своему усмотрению.

Зайдя в общий кубрик, где мне определили мой гамак и угол, я принёс туда и поставил взятый из капитанской каюты рундук. И, уже не сдерживаясь, залез в него почти с головой. Любопытство мучило меня.

И рундук меня не разочаровал. Внутри ожидаемо оказалась одежда прежнего его владельца. Хороший камзол, из крепкого сукна, оказался мне довольно велик, но его можно было ушить. Также там я обнаружил головной убор, похожий на классическую треуголку, штаны до колена, две пары шерстяных чулок и туфли из мягкой кожи. Всё было мне мало, кроме этих туфель.

Но самое ценное, как и полагается, оказалось на дне рундука, и этой ценностью оказалась ещё одна астролябия, сделанная из чистого серебра, множество морских карт, квадрант, простейший компас и пистоль, с серебряной насечкой и запасом пуль. Пороха к пистолю не было, но и то, что я нашел, было очень дорогим и нужным мне.

Раздавать команде ничего из найденного я не стал. Всё можно было ушить, а подобные подарки, любому моряку из команды, всё равно не добавили бы мне их положительного внимания. Мне предстояло доказать свои знанияи способности в навигации и умении управлять кораблём, именно этим можно было вызвать уважение у команды, а не старыми тряпками, пусть и кому-то очень нужными.

— Все на корабле?! Боцман! Отчаливаем!

Стоя на палубе старого корабля, я смотрел на пустой пирс, где крутились только рыбаки, доставляя свежий улов на берег. В этом мире я был полностью один, но в Гаване у меня остался учитель и наставник Алехандро.

— Поднять якорь, ставь паруса.

Лавируя уже в почти пустом заливе Гаваны, где остались одни рыбацкие баркасы, лодки, да пара каботажных местных посудин, «Maravillas», выбрав якорь и подняв часть парусов, стал выходить из залива, направляясь в Карибское море. Обогнув Кубу, он взял курс на пролив между островом Флорида и Багамскими островами.

Набрав полные паруса попутного ветра, подгоняемый флоридским течением, «Maravillas» устремился навстречу Гольфстриму, с помощью которого надеялся доплыть до берегов благословенной Испании.

Погода благоприятствовала путешествию, последний шторм пронёсся над побережьем полуострова Флорида десятого сентября и чудом не захватил золотую эскадру. Старый барк, набрав полный ход, стремился как можно быстрее миновать пролив, когда на траверзе появились очертания острова Гран Бахамар.

Этот остров недаром назывался Малая вода или Большая отмель. Вокруг него находилось много отмелей и стоило лишь загнать на них судно, как можно было легко взять его на абордаж и разграбить, бросив на произвол судьбы и стихии. Возле острова постоянно крутились небольшие пиратские корабли, стремясь укрыться в его укромных бухтах, чтобы потом внезапно напасть на проходящий мимо испанский корабль. Так было и на этот раз.

Марсовый, бывший постоянно настороже, разглядел из своего гнезда внезапно появившийся на линии горизонта парус и доложил об этом старому Хосе. Пока причин для тревоги не было, и капитан Хосе де Ломо, приложив к глазам подзорную трубу, стал рассматривать медленно приближающееся судно, на флагштоке которого развевался английский флаг.

Неизвестный двухмачтовый пинас, расправив косые паруса, активно маневрировал, меняя галсы, чтобы скорее достичь трёхмачтового барка, идущего в фордевинде. Это настораживало… И, не дожидаясь приближения неизвестного судна под английским флагом, де Ломо отдал приказ вывесить все паруса, чтобы убраться подальше от преследующего их небольшого пинаса.

Видимо, эти маневры не укрылись от тех, кто командовал судном под английским флагом, и на нём, вполне ожидаемо, но всё равно внезапно, был поднят чёрный флаг, с черепом и двумя перекрещёнными саблями. А чуть позже донёсся гулкий звук выстрела дальнобойной кулеврины. Четыре ядра подняли фонтаны брызг недалеко от барка, не причинив ему пока никакого вреда.

— Боцман, всех наверх! Натянуть абордажную сетку! Канониры — к орудиям, не посрамите своих отцов, если они ещё о вас помнят. Старпом, выдать оружие всей команде, я не собираюсь сдаваться и отдавать единственный груз, который есть на нашем корабле. Если мы его потеряем, то нам не на что будет кормить наши семьи, даже если мы вернёмся живыми.

Закончив эту тираду, капитан барка снова стал всех подгонять, размахивая рукой с зажатой в ней курительной трубкой.

— Нас никто не будет жалеть! Они отберут наш груз и всё продовольствие, и мы сдохнем голодной смертью, а у вашего капитана даже нет денег, чтобы купить его или новый груз заново.

Дальше слышался только испанский мат, яростные крики и громкий стук башмаков по деревянной палубе корабля. Ради последнего боя вся команда надела на ноги обувь, чтобы было легче сражаться. Все паруса были уже поставлены, но тяжело нагруженный и неповоротливый барк уступал в скорости более лёгкому и манёвренному судёнышку, битком набитому искателями приключений и любителями лёгкой наживы.

— Если кто не верит, как хорошо живётся у пиратов, тот может спросить об этом у Филина, и он всё вам обстоятельно расскажет! — продолжал увещевать капитан. Желающих расспрашивать не нашлось, все и так уже наслушались таких историй и совершенно не горели желанием попасть в руки пиратов.

Пиратский пинас, встав на параллельный курс, стал стремительно догонять шедший впереди «Maravillas». Совершив сначала поворот бакштаг, потом галфинд, и уйдя в крутой бейдевинд, он вплотную приблизился к барку, готовя абордажную команду к бою.

Я уже давно стоял на полуюте возле рулевого и с тревогой смотрел на манёвры пиратского судна, управляемого опытным капитаном, как бы ни лучшим, чем сам Гасконец, или тот же Морган.

Барк успел дать залп по почти поравнявшемуся с ним пиратскому судну, когда тот в ответ выстрелил из четырех орудий с левого борта. Из трёх ядер, выпущенных с барка, только одно пронзило пиратский пинас насквозь, пробив его борт, два других снесли фальшборт и повредили рангоут, и всё. На плохой меткости сказалась низкая выучка испанских канониров, редко утруждавших себя стрельбой по мишеням. Да и не этим зарабатывали себе на жизнь матросы барка, в отличие от пиратов.

Ответный пиратский залп нанёс гораздо бо́льшие увечья барку, перебив у основания фок-мачту и разнеся в клочья правый борт судна, частично разрушив пушечную палубу. Крики ярости и ужаса поднялись над испанским кораблём, вызвав радостный волчий вой, в ожидании близкой добычи, на пиратском судне.

— К оружию, испанцы! — капитан и часть команды, вооружившись аркебузами, стали целиться в стремительно приближавшийся пинас. На нём англичане, вооружённые мушкетами, готовились в свою очередь дать очередной залп.

— Эрнандо, у тебя есть пистоль, заряжай его, порох и пули у Санчеса, — прокричал мне Хосе де Ломо.

Капитан оставался капитаном в любых обстоятельствах и отслеживал всё, что происходило вокруг. Выйдя из оцепенения, вызванного неприятными воспоминаниями, я бросился к упомянутому Санчесу, матеря себя последними словами. Я столько пережил, я столько давал себе клятв, чтобы в последний момент струсить и предать самого себя.

Воевать мне ещё не приходилось, но… метнувшись к своему рундуку, я вытащил из него пистоль, перевязь с метательными ножами и, нацепив абордажную саблю на пояс, бросился обратно. Выскочив из люка на палубу, я как раз застал тот момент, когда произошёл обоюдный залп аркебуз и мушкетов, накрывший всё дымом пороха.

Подскочив к Санчесу, я, взяв из большого мешка порох, стал заряжать свой пистоль, насыпая на его полку порох и заталкивая пулю с пыжом в ствол. Как это делали другие испанцы, я видел уже не раз, да и благодаря службе в армии, понимал, что к чему.

Дикие радостные крики накрыли барк, взметнулись вверх абордажные крючья, с закреплёнными на них верёвками. Благодаря абордажной сетке, часть крючьев зависли на ней, не в силах впиться своими лезвиями в борт корабля, а часть все — таки достигли своей цели.

Но полностью взять барк на абордаж это не помогло, и вот уже новые крючья полетели в воздух и, преодолев короткое расстояние, впились в фальшборт, надёжно скрепляя корабли между собой. Воспользовавшись подходящим моментом, пираты пошли в атаку. Закипел жаркий бой.

Выскочив из люка, я отбежал к рулевому и оттуда уже наблюдал за разразившимся сражением. Испанцы успели дать ещё один залп из аркебуз, выбив из рядов атакующих три-четыре человека, а потом волна из наступающих пиратов захлестнула судно.

Первым из погибших испанских матросов стал Родригес, с которым я часто разговаривал и был с ним в хороших отношениях. Один из взобравшихся на борт барка пиратов снёс ему голову в числе первых. Фонтан крови залил палубу, и я очнулся. Ярость и страх, быстро перешедший в остервенение, охватили меня полностью.

Голова, до этого имевшая только сумбурные мысли, перемещающиеся в хаотичном порядке, неожиданно стала холодной, а мысли, перестав метаться, как загнанные белки в колесе, обрели чёткую направленность на победу.

Вокруг царил полнейший ад. Аркебузы, больше ни на что не годные, были отброшены в сторону, и битва продолжилась с помощью абордажных сабель, шпаг и ножей. В этой битве пираты имели очевидное преимущество, у многих из них был большой боевой опыт, а также почти все держали пистоли в руках, в отличие от матросов испанского барка, вооружённых только саблями и уже ненужными аркебузами.

На шкафуте, основном месте битвы, кипела ожесточённая схватка, звучали одиночные выстрелы, слышался звон сталкивающихся в воздухе клинков. Заряженный тяжёлый пистоль удобно лёг в руку. Пуля была только одна, и её надо было разумно потратить, перезарядить пистолет в последующем, уже бы не было времени.

Моё внимание привлёк один из пиратов, полностью увешанный оружием, он как раз сделал выстрел одним из двух пистолетов, которые у него были.

— Очень достойная цель, — мелькнуло у меня в голове, к тому же, он был одним из пиратских командиров.

Я стоял сейчас на полуюте, возвышающемся над шкафутом, и мог рассмотреть всю битву, как на ладони. Сделав шаг вперёд, и тщательно прицелившись, я спустил курок. Грохнул выстрел, тяжёлая свинцовая пуля, теряя обрывки горящего пыжа, устремилась вперёд.

Целился я не в грудь, а в голову, тут уж или пан, или пропал, да и живучи эти собаки… Свинцовая пуля, благодаря точному прицелу и небольшому расстоянию, ударила пирату прямо в лоб, отбросив к борту. Упав, он больше не встал. Один — есть!

— Дарка убили, отомстим! Вперёд, братья! Месть испанцам! — Этот крик всколыхнул и тех, и других. Пираты, с ещё большим остервенением напали на команду барка, а испанцы стали давать отбор ещё ожесточённее, понимая, что пощады не будет.

Мой удачный выстрел не прошёл незамеченным. В мою сторону стала пробиваться пятёрка пиратов, отталкивая испанцев, стоявших у них на пути. Внимательно вглядевшись, с некоторым удивлением я узнал среди них Гнилого Билла. Волна радости окатила меня. Вот даже как, приятно снова встретиться! Давайте, дядя, потанцуем пляску смерти. Только теперь я больше не буду мальчиком для битья, а вы не тем, в чьих руках будет моя жизнь. Только я буду решать, жить мне или умереть.

Руки сами собой потянулись к перевязи с ножами, засунув бесполезный сейчас пистоль обратно за пояс. Четыре коротких замаха и четыре ножа, незамеченные в общей схватке, взвизгнув, полетели вперёд. Но вот, метать ножи я умел всё же плохо, только один из них ударил в руку спешащего навстречу со мной пирата, которого тут же зарубил испанский матрос. А потом и сам пал под ударами четверки пиратов, оставшихся в живых.

На полуюте, кроме меня, находились ещё рулевой и боцман, держа оборону вместе со мной и пытаясь управлять судном.

— Филин, давай пистоль, я перезаряжу, — крикнул рулевой, бросив штурвал и доставая мешочек с порохом.

— Паджеро, марикон, аскуэросо, имбицилы, — испанские ругательства так и сыпались из уст боцмана, которого звали Алберте.

— Ну, держите! — и он выстрелил из своего пистоля, пока мой перезаряжал рулевой. Выстрел поразил в грудь пирата, влезшего первым на полуют, и сбросил его с небольшой лестницы.

А дальше к лестнице на полуют подскочил я, но, не удержавшись, почти сразу упал на палубу. Взглянув вниз, я увидел зрачки старухи с косой. Гулко грохнули два выстрела, и две пули, противно взвизгнув, пронеслись над моей головой.

— Ща, мы их сделаем, да, Гнилой Билл, — вскричал один из трёх пиратов в парусиновой робе, залитой чужою кровью. В его руках дымился пистоль, который он собирался засунуть в перевязь и достать следующий. Я оглянулся и увидел, как рулевой схватился за пробитое пулей плечо и судорожно кивал мне на заряженный пистолет. Боцман, схватившись за живот, упал на палубу, и сквозь его сжатые пальцы заструилась ярко-красная кровь.

— Суки, твари, ненавижу! — рывком поднявшись с палубы, и одним прыжком преодолев расстояние до раненого рулевого, я выхватил из его пальцев заряженный пистоль, чтобы выстрелить навскидку в лицо пирату.

Это был тот пират, который недавно разговаривал с Гнилым Биллом. Пуля разворотила ему грудь и бросила обмякшее тело вниз, на следующего подоспевшего пирата, которым оказался Гнилой Билл. Он подхватил тело своего раненого или убитого товарища и передал его последнему из пятёрки пиратов, оставшемуся в живых. Тому пришлось отбиваться от испанцев, защищая и себя, и своего товарища.

Гнилой Билл заскочил на полуют и тут заметил меня, застывшего напротив него с обнажённой абордажной саблей. Клубы порохового дыма унеслись, согнанные порывом свежего ветра, показав моё лицо пирату.

Несколько мгновений пират внимательно рассматривал своего малолетнего противника, в руках которого была отнюдь не детская сабля. А потом узнал!

— Мальчишка, гачупин, ты ли это?

— Нет!

— Врёшь! Я тебя узнал, паскудника, это ты, как ты смог выжить?

Хотелось сказать Гнилому Биллу: — Много будешь знать лишнего, долго не проживёшь! Но вместо этого я произнёс.

— Нет, это не я, это дух того мальчишки, которого вы бросили на берегу реки. Я умер, а мой дух возродился здесь, чтобы убивать и наказывать вас за ваши преступления. Умри, урод!

Не тратя больше слов, я попытался провести прямую атаку, но более мощный и кряжистый, пират с лёгкостью отбил мою саблю. И начал наступать на меня, наотмашь рубанув меня саблей.

Поймав удар на клинок, я отвёл его в сторону, сделав шаг назад. А потом нанёс свой удар, заставив затрещать связки пирата, в последний момент отбившего этот удар. Следующие пару минут мы отбивали и наносили удары друг другу.

— Щенок, где ты научился так драться?

— В аду, Гнилой Билл, там и тебя научат, когда дьявол заберёт тебя!

— Так ты продал свою душу Старому Роджеру, гачупин?

— Нет, туда я попал по вашей милости, а ты попадёшь по моей, и тебе придётся там намного хуже, чем мне. И котёл, и кипящее масло давно тебя ждут, Гнилой Билл. Черти скачут вокруг, приветствуя тебя радостными криками!

Так мы обменивались репликами, не переставая сражаться друг с другом. На стороне Гнилого Билла были преимущества в силе удара, опытности и длине сабли. Мне же приходилось использовать свою быстроту и своевременный уход с линии атаки. Наконец, Гнилой Билл стал уставать, очередной его удар был принят мною на саблю и, сделав по ней движение восьмёркой, я, скользнув вдоль неё клинком, ударил его в горло, пронзив насквозь.

Кровь хлынула потоком. Выронив свою саблю, Гнилой Билл зашатался и схватил себя за горло, пытаясь унять льющуюся кровь. Не испытывая жалости и не думая ни о чём, кроме сражения, я резко ударил его ногой в живот, и пират медленно стал заваливаться назад, рухнув сверху на своего товарища, бившегося у лестницы на полуют.

Два корабля, сцепившихся намертво, продолжали плыть вместе, сойдя с привычного торгового маршрута. Давно уже остались позади отмели острова, также как и берега полуострова Флорида, скрывшись за линией горизонта. Впереди их ждал открытый Атлантический океан. Старый барк скрипел и стонал, борясь за свою судьбу. Получив достойный отпор от отчаянных испанцев, пираты прилагали все силы, чтобы переломить ход сражения в свою сторону.

Оглянувшись, я увидел умирающего боцмана и раненого рулевого, который от потери крови уже начал терять сознание, бросив штурвал на произвол судьбы. Подскочив к штурвалу, я взялся за его истёртые деревянные ручки.

Мгновенный импульс понимания пронзил всё моё тело, заставив содрогнуться от объёма информации, резко загруженной в мой мозг. Барк всей своей сущностью хотел избавиться от железных крючьев, с помощью которых был сцеплен с пинасом. Да и сам пинас, если бы имел чувства, не захотел бы плыть бок о бок со старым кораблём.

Он был ещё молод, созданный всего-то года два назад, и чурался старого хламья. Ветер, задувая в пузо паруса, толкал барк вперёд, но уже не прямо, а с перекосом на правый борт. Паруса, такелаж и весь корпус барка выли от перенапряжения. А тут ещё и тучки, внезапно набежавшие на солнце, грозили с минуту на минуту обрушить небольшой шквал на оба корабля.

Взявшись за штурвал и повинуясь невербальным командам корабля, я стал выворачивать старый барк под фордевинд, надеясь вновь разъединить корабли за счёт силы ветра. Мой амулет, в котором была замурована жемчужина Левиафана, ощутимо нагрелся, покалывая мою кожу на запястье, где он болтался.

Инерция кораблей не давала мне пока такой возможности, но тут налетел внезапный шквал и, переломив фок-мачту, подрубленную пиратским ядром, заставил её рухнуть на пинас, вместе с обрывками рангоута и такелажа. Пинас содрогнулся от полученного удара и присел под тяжестью фок-мачты, а барк, освободившись от ненужного ему сейчас веса, наоборот, вынырнул из воды.

В этот момент, почувствовав нужное движение, я довернул штурвал. Барк, которому уже не мешала сила инерции, стал быстро уходить в сторону от внезапно нагруженного пинаса. Натянутые канаты стали рваться, один за другим, как гнилые нитки, уступая нечеловеческой силе. Корабли начали медленно расходиться, постепенно убыстряя свой ход.

Наконец, это увидели и обе сражающиеся стороны. Испанцы возликовали, а пираты, оставшиеся в живых, стали понимать, что через несколько минут они уже не доплывут до своего пинаса, который больше не сможет повторить атаку, а значит, они все погибнут на испанском судне.

Осознав это, пираты один за другим стали бросаться за борт и вплавь преодолевать расстояние до своего корабля. Вскоре на борту «Maravillas» не осталось ни одного пирата. Лишь только мёртвые и тяжелораненые лежали на его палубе, но их быстро добивала испанская команда.

А барк, набирая скорость всё больше и больше, стал уходить в неизвестном направлении, стремясь окончательно оторваться от пиратского корабля. Но на пиратском пинасе было и не до них. Потеряв почти всю абордажную команду, вместе со своим выборным капитаном Гнилым Биллом, они были всецело озабочены уже только своими проблемами, даже не пытаясь преследовать испанский корабль. И вскоре их парус потерялся за линией горизонта.

Глава 24 Сквозь океан

Всё это время, пока капитан Хосе де Ломо, хоть и раненый, но живой, добивал пиратов, собирая трофеи и выбрасывая тела за борт, а также вместе с командой оказывал помощь раненым, латая на ходу корабль, «Maravillas» неумолимо продвигался вперед, следуя неизвестным маршрутом.

Никто не задумывался, куда он может завести их. Всем было не до того. Помогая зашивать в старую парусину боцмана и других, я с ужасом размышлял, что будет со мной дальше. Впервые я убил по-настоящему, и внутри моего сознания, там, где было зарезервировано персональное кладбище для врагов, появился ещё один крестик, рядом с крестом, на котором было написано имя Жан.

Но наши потери были просто ужасными, из пятидесяти шести человек в живых осталось двадцать три и ещё пятнадцать человек были легко ранены, и при своевременно оказанной помощи смогли бы выжить, остальные были либо убиты, либо их раны не позволяли им пережить сутки или чуть больше.

Врача на судне не было, вместо него работал кок, пластуя раны своим кривым и очень острым ножом, а потом сшивая их большой иглой для ремонта парусов. Не в силах смотреть на это непотребство, оторванные или отрубленные головы, руки, ноги, я перегнулся через борт барка и дал волю чувствам.

Весь страх, переживания и ужас, от осознания содеянного, полились прямо из моего желудка наружу. Очистившись, как следует, и освободившись от соплей, забивших нос, я направился помогать коку, вытирая на ходу слёзы, стекающие по щекам. Свежий вечерний ветер холодил моё лицо и бросал в него солёные брызги морской воды, очищая от слез и словно поддерживая меня.

— Пей ром, не кричи, я спасаю тебя, — орал кок на очередного раненого, вживую сшивая его разорванное бедро, и абсолютно не желая предварительно промыть его рану.

— Что вы делаете? — разозлившись, спросил я у него.

— А ты не видишь?

— Вижу, вы даёте ему шанс… шанс умереть, и помочь тем самым пиратам!

— Да ты, парень, совсем обнаглел, ты… Он стал вставать, бросив иголку с ниткой.

Наставив на его грудь саблю, я сказал. — Если вы хотите, чтобы он не умер от заражения крови и гангрены, вы должны залить его рану ромом. Алкоголь убьёт всю гадость и очистит от грязи, чтобы в ране не завелись черви, это я доходчиво объясняю? И выпить рому матросу надо больше, чтобы облегчить боль. Это ясно?

— Если ты такой умный, то и делай это сам!

Вместо ответа, обильно смочив ромом обрывок парусины, я приложил его к свежей ране, обмывая её от грязи и запёкшейся крови. Матрос пронзительно взвыл, теряя сознание, но дело было сделано. И мы уже вместе с коком стали дальше делать перевязки и зашивать раны. Точнее, он зашивал, а я перевязывал раны. Наступила ночь, и оставшиеся матросы из команды, кто не был ранен, приступили к ремонту такелажа, зарифив половину уцелевших парусов.

Хосе де Ломо, хромая, расхаживал по палубе, командовал и думал о том, что им очень сильно повезло. Чудеса, как есть, чудеса! В том, что им могут встретиться пираты, он нисколько не сомневался, но надеялся проскочить незамеченным, а в случае обнаружения — попытаться уйти от них, как он это проделывал не раз.

Но годы никому не идут впрок, и старое потрепанное судно, с характерным названием «Чудеса», еле смогло спастись от гибели. Абордаж пиратами был проведён мастерски, и если бы не усилия юнги-навигатора Эрнандо, который смог неведомым образом разъединить корабли, неизвестно чем бы это всё закончилось.

Мальчишка, по прозвищу Филин, кем бы он ни был, чувствовал и море, и его корабль. По-другому, и старый моряк это отчётливо понимал, он просто не смог бы сделать того, что сделал. До этого случая Хосе намеревался заплатить мальчишке в Испании не больше ста пятидесяти реалов, да и это было очень много. Но произошедшие события заставили капитана посмотреть на юнгу по-другому.

За излишнюю жадность море спрашивало всегда, и со всех: и с торговца, и с обычного мореплавателя. А уж того, кто смог увести корабль с абордажа, следовало достойно наградить. Но денег у капитана действительно было очень мало. Так чем же наградить мальчишку?

— Эй, Эрнандо?! Иди сюда!

Эрнандо, ремонтируя паруса, бросил своё занятие и подошёл на зов.

— Ты достойно сражался, малыш, я видел, как ты метко стреляешь! Кто тебя научил этому?

— Жизнь, — коротко ответил я.

— Жизнь… Эх, жизнь и не тому научит, — согласился капитан.

— Ну, раз ты так метко стреляешь, то тебя надо наградить. Согласен? — и капитан усмехнулся своему риторическому вопросу. — Не многие умеют делать это так ловко, как ты. Да и, по правде говоря, торговому моряку этот навык ни к чему. Мы просто вынуждены это уметь, как и размахивать абордажной саблей. Но мы, прежде всего, моряки, а потом уже воины… всё же, пойдем, посмотрим трофеи, что понравится — всё твоё!

Подойдя к сваленным в кучу трофеям, я вместе с капитаном стал рассматривать конфискованное добро, сразу заприметив пару хороших пистолей и кожаную перевязь, сделанную специально под них. Перевязь была залита кровью, но меня это уже не смутило.

Засунув найденные пистоли в перевязь, я отложил её в сторону, продолжая копаться в куче оружия, пока не выудил оттуда ещё один пистоль, так же, как и мой, изукрашенный серебряной насечкой. Там же оказалась и вторая кожаная перевязь, но, в отличие от первой, она не была залита кровью, зато была так изношена, что вся покрылась большими трещинами, практически избороздившими её.

Капитан, наблюдая за манипуляциями, не возражал против приобретения мною трёх пистолетов, и даже дал мне специальные мешочки для пуль и пороха. Я был доволен, поход только начался, а у меня уже было солидное вооружение, которое я бы ни за что не смог купить, если бы остался в Гаване.

— Эрнандо, я вижу, ты доволен, к своей сабле подбери и нож. У тебя вроде были метательные ножи, где они?

Хотел бы я знать, где они. В ответ я только пожал плечами.

— Вот, ты убил их вожака, у него была сабля, нож и стилет. Сабля тебе не подойдёт, да она уже старая и плохого качества. Широкий тесак не намного меньше сабли, тоже тебе не подойдёт. А вот стилет, думаю, будет в самый раз.

Взяв из рук капитана изящный стилет, с фигурной рукоятью и длинным и тонким жалом, я согласился, и забрал его себе, повесив на пояс. После чего ушёл отмывать от пятен крови полученное от капитана трофейное имущество.

Во всех приобретённых мною трофеях не было и капли магии. Меня это удивляло. Мир магический, а проявлений магии почти нет, или мне это только кажется? Взяв руки трофейный пистоль, я стал его внимательно рассматривать. Он был похож на тот, который я нашел в рундуке умершего навигатора. Порох на его полке поджигался искрами от удара курка по кремню.

А вот два других пистоля, более простых на первый взгляд, были уже совсем другой конструкции. Общий их вид был таким же, но вот порох воспламенялся уже не кремнем, а странного вида кристаллом, который давал не искру, а короткий язычок пламени, как на зажигалке.

Это было намного удобнее, чем кремневый замок. У этого пистолета не должно было быть осечек, а это уже давало гарантированное преимущество в бою перед противником. Кристалл был магическим, что-то вроде миниатюрного, но сильного артефакта.

Еще раз осмотрев приобретенные трофеи, я решил было поспать, но заняться собою мне не дали. Ночью меня разбудили и отправили вычислять, где мы находимся, и искать правильное направление к берегам Испании. Поднявшись на палубу, я оказался во власти мрачной ночи, изрядно насыщенной туманом.

Туман клубился везде, море словно парило им. Этот мистический, или магический, не знаю, как правильно сказать, туман обволакивал всё вокруг. Маленькие капельки пресной воды конденсировались на деревянных частях корабля, на канатах, на хлопающей на ветру парусине, показывая, кто сейчас здесь хозяин.

Сквозь густые клубы тумана временами мелькали тусклые звезды, и пробивался слабый свет луны. Неразличимый в темноте ночи, старый барк шумел растрёпанными в сражении снастями, скрипел мачтами, хлопал парусами и смердел плохо отмытой после абордажа пролившейся кровью.

Напрягая память, я пытался вспомнить карты звёздного неба Южного полушария, найденные мною в монастырской библиотеке, и теперь сверял их изображения с тем, что видел над головой.

Все звезды, нужные мне для вычислений, находились на месте, и я отправился в капитанскую каюту за навигационными инструментами. Зайдя туда, я заметил старого Хосе, который дремал над картами и портуланами. Увидев меня, он встрепенулся и громко зевнул, потянувшись всем телом.

— Эрнандо, тебя разбудили, потому что мы сбились с курса, и моих знаний не хватает на то, чтобы определить, где мы сейчас находимся. Бери навигационные приборы и займись определением нашего местоположения. У меня есть карты и приборы для этого. Бери их и работай, и да поможет тебе Святой Эльм и матерь наша — Нуэстра Сеньора дель Кармен.

Кивнув головой и подхватив со стола все находящиеся на нем приборы, кроме астролябии, которая у меня и так была, я вышел на палубу. Стоя на ней, я дожидался, когда ветер сорвет очередные клочья тумана, обнажая звёзды и, наблюдая за ними, приступил к вычислениям.

Все созвездия были на месте. Ярко сиял в ночном небе Фомальгаут в Южной рыбе. Южный треугольник, Крест, Муха, Жертвенник, Центавр и Волк, все созвездия находились там, где и было им положено быть. Кроме Фомальгаута, ярко светил и Канопус, облегчая мне вычисления. Ближе к утру я смог окончательно определиться, где мы примерно находимся.

Войдя в каюту капитана, я раскрыл один из магических портуланов и углубился в его изучение, вызывая для надобности любую точку, которая меня заинтересовала. Карта была плохая и совсем не такая, как у Гасконца, что затрудняло мне ее понимание.

Капитан в это время храпел на кровати, где лежал, даже не раздевшись, и не сняв сапоги, которые, в отличие от него, были новыми и даже блестели отменной кожей. Пришлось его разбудить, когда я окончательно понял, что смогу доложить, где мы находимся.

Ткнув пальцем в карту, я сказал.

— Капитан, нас отнесло восточнее, и теперь мы находимся в Саргассовом море, где-то между Бермудскими и Багамскими островами.

Вычислить более точно широту и долготу нашего местонахождения я не смог, по причине отсутствия подобной практики.

— Куда нам теперь держать курс?

Проснувшись, капитан задумчиво смотрел на карту и на ту точку, которую я указал ему, вычисляя что-то в уме. На Бермудских островах находились английские колонисты и туда временами заходили пиратские шлюпы, чтобы стать на ремонт и запастись продовольствием и водой для перехода к побережью Флориды или в Карибское море. Возвращаться на их траверз, следуя по Гольфстриму, значило подвергнуться новому риску схватки с пиратами.

В команде было уже не пятьдесят шесть человек, а тридцать восемь, и многие были серьезно ранены. Повторный абордаж и сражение они бы не выдержали. С другой стороны, судну предстояло пройти пустынные районы Атлантического океана, вдали от торговых маршрутов и возможной помощи.

А запасы продовольствия и воды были не безграничны, особенно воды. И это усугублялось отсутствием островов на пути, где можно было бы пополнить запасы пресной воды. Двигаясь по Гольфстриму, скорость судна могла бы быть больше почти в два раза, чем та, с которой мы будем двигаться по кратчайшему пути к Азорским островам. Но другого выхода не было.

— Навигатор, рассчитать курс на Азорские острова и двигаться этим курсом, — после долгих размышлений отдал капитан мне приказ, после чего вышел вместе со мной из каюты и, направившись к рулевому, лично изменил курс корабля, направив его согласно компасу и моим подсказкам в нужном направлении.

Моя астролябия подсвечивала только мне видимой синей стрелкой путь, по которому следовал корабль. Я корректировал изменения, пока компас, установленный перед штурвалом, не совместился с её стрелкой, после чего я ушёл спать к себе в каюту, основательно устав за ночь и пробегав всё утро.

Остальная команда пыталась установить новую фок-мачту из кусков запасной, но удалось поставить только первые две секции с нижними парусами и фок-брамселями, до фок-бом-брамселей и остальных парусов дело не дошло. Последующие дни потянулись довольно однообразно.

Мы занимались ремонтом парусов, такелажа, сращивали рангоут и заделывали пробоины, проделанные пиратскими ядрами. Выкачивали воду из трюма, проникающую туда из множества щелей, полученных в ходе столкновения кораблей и последующего сражения.

Работы было очень много, если не сказать больше. Я научился уже сносно рифить паруса и их ставить. Людей ощутимо не хватало, и каждые рабочие руки были на счету. Мне приходилось заниматься заштопыванием рваных парусов, отчего руки покрылись грубыми мозолями и несколько раз облезли от морской соли и постоянной работы.

Еда становилась всё хуже и хуже, по мере того, как мы обогнули справа Бермудские острова и, выйдя из Саргассова моря, отправились по Атлантическому океану в сторону Азорских островов, пока, наконец, не стала просто отвратительной.

Каждый день мы стали получать в миске что-то, похожее на кашу — размазню, сделанную из старых гнилых сухарей, пополам с червями, растёртую вместе с мукой из маиса или пшеницы. Раз в неделю команду баловали гороховой кашей, с почти сгнившим салом или куском солёной протухшей рыбы. Если бы не ощутимые потери в людях, мы бы не продержались всё это время и уже принялись бы за крыс, которым тоже нечего было есть.

Сухари уже основательно воняли крысиной мочой, и весь их запас был перебазирован из трюма наверх и уложен в капитанской каюте, в надежде, что их не съедят ни крысы, ни капитан. Ещё хуже дела обстояли с водой. Мы шли уже второй месяц и вода, до этого пахшая затхлостью, постепенно меняла не только свой запах, но и цвет.

Из прозрачной и чистой, она постепенно окрашивалась, благодаря проникшим в неё микроскопическим водорослям, в светло-зелёный цвет, а потом и в тёмно-зелёный. Мои попытки убедить капитана, что в неё надо влить любой очень крепкий алкоголь, который убережёт её от гнили, или хотя бы вино или уксус, потерпели позорное фиаско. Он меня просто не понял. Запасы вина на корабле были, так зачем же им разбавлять ещё и воду.

В конце концов, на второй месяц нашего путешествия, вода приобрела жёлтый цвет гноя и такой же отвратительный запах. Пить её стало совершенно невозможно, даже если зажать пальцами нос. Начались болезни, все стали мучиться животами и поносом. Дизентерия или что-то, на неё похожее, валила всех с ног, кроме особенно крепких моряков, среди которых был и старый капитан, и, как это ни странно, кок.

Поняв, что скоро я либо умру от дизентерии, либо от отвращения, я стал собирать пресную воду с канатов и парусов, которая конденсировалась там по утрам. Другие матросы занимались этим же. Несколько раз нам посчастливилось попасть под дождь, и тогда несколько бочек мы смогли наполнить свежей дождевой водой, которая, впрочем, быстро протухала. Ведь бочки были уже заражены микроорганизмами.

Пришлось капитану отдать приказ пить вино вместо воды, которого тоже бы надолго не хватило, но, судя по показаниям моей астролябии, наш трёхмесячный марафон постепенно подходил к своему завершению. Но и выживших на судне оставалось всё меньше и меньше. Из тридцати восьми человек нас было уже двадцать восемь, от голода, ран и болезней остальные давно пошли ко дну, с привязанными к их ногам чугунными ядрами.

По ночам у многих матросов, стоявших на вахте, начинались непонятные видения. Мёртвые товарищи, всплывая возле корабля то на черепахах, то на акулах, то на неизвестных никому морских чудовищах, манили их костлявыми пальцами и, улыбаясь синими, объеденными рыбами губами, звали к себе.

Идём, здесь хорошо, нас любят русалки, их много, у каждого много жён из них. Мы сытно едим, много пьём, мы богаты, груды злата и серебра, драгоценные камни, лежащие среди остовов погибших кораблей, это всё теперь наше. Идите к нам, разделите наше братство.

Только меня не посещали подобные видения, и вскоре многие это заметили, напрашиваясь со мной на вахту, назначая меня вне очереди. Я смертельно устал. Все эти видения, суеверия, мистика и магия доконали меня. Но дело, скорее всего, было в подаренном мне амулете, и морские чары неизвестных обитателей моря не действовали на меня.

Потеряв много людей и запас чугунных ядер, корабль стал легче и вследствие этого шустрее, а оставшиеся в живых смертельно устали и начинали завидовать мёртвым. Теперь уже и я почти постоянно стоял на вахте, а так как я был навигатором, и, как оказалось, неплохим рулевым, то и место моё было всегда за штурвалом.

Так продолжалось довольно долго, пока кроме меня не осталось никого, кто ещё мог бы это делать, и меня теперь сменял сам капитан. Голод, обезвоживание, суровые бессонные вахты основательно подточили мой организм.

Мои щёки, которые после пиратского плена стали немного округляться, сейчас не только впали, но и запали глубоко внутрь, обнажив кости черепа с натянутой на них кожей. А скрюченный нос приобрел ещё больше сходства с клювом совы.

— Ну и страшный же ты, Эрнандо! — сказал как-то раз мне капитан, сам не сильно похожий на красавчика. Смотреть на себя я не стал, зачем лишний раз расстраиваться, я и так ему верил. Будучи подростком, я понимал, как это важно, хорошо выглядеть, для любого мальчишки и любой девчонки, но сейчас…

Сейчас мне было совсем не до этого. Половое созревание уже давно началось, но постоянные лишения не давали организму сосредоточиться на нем, и никакие мысли о девчонках меня не посещали, ни днем, ни ночью. Только одна мысль стучала мне в голову, похлеще всего остального: «Нужно доплыть! Нужно доплыть!», и больше ничего.

Усталость стала ощущаться как физическая боль, от неё некуда было деться, она свербела в мозгу, заставляла закрываться глаза, слабеть руки, подкашивала ноги, заваливала туловище на штурвал, но человеческая воля, долг перед другими моряками и нечеловеческое напряжение не давали этой усталости сломить слабое человеческое тело. И всё равно, не в силах побороть физическую усталость, я часто ловил себя спящим с открытыми глазами.

Руководствуясь каким-то иррациональным чувством, буквально зависая на штурвале, я вёл правильным курсом корабль. Сил больше ни на что не осталось, и если бы не магическая энергия, я бы уже давно свалился. Больше никто в команде не обладал магическими способностями, разве что капитан. Но его магическое ядро было очень слабым и не давало ему никаких преимуществ, кроме здоровья.

В начале четвёртого месяца нашего пути, когда весь запас вина, рома и тухлой воды окончательно подошёл к концу, а кок уже давал мне задание охотиться на крыс, что я успешно и выполнял, ставя на них примитивные ловушки, мы заметили первых птиц.

Эти морские птицы известили нас о том, что впереди, или где-то недалеко, находится земля. Криков ликования не было. Был только огромный камень на душе, который стал медленно сползать с неё, собираясь окончательно рухнуть вниз, но всё ещё держась на каком-то основании.

Узнав эту новость, я спустился вниз и выудил из мышеловки очередную крысу, забравшуюся в неё за жалкими крохами сухаря, значительно меньшую, чем раньше. Осмотрев её равнодушным взглядом, уложил на пол и отсёк сначала голову, потом мерзкий хвост, и, разрубив крысу и сняв с неё шкурку, отнёс полученную тушку, очищенную от внутренностей, коку.

До островов было ещё далеко, а есть хотелось уже сейчас. Как говорится, любовь уходит и приходит, а кушать хочется всегда, да, да, да. Тех, кто еще мог передвигаться на ногах, осталось всего пять человек. Я, капитан, кок, плотник и один из матросов. Все остальные лежали в своих гамаках еле живые.

Птиц становилось всё больше, они стали садиться на мачты, борта и бушприт. Проигнорировав мелких крикливых чаек, я прицелился из пистоля в крупного буревестника. Грохнул выстрел, буревестник, захлопав огромными крыльями, упал на палубу, дав нам пищу и кровь, которую мы сразу выпили, сцедив из его отрубленной шеи.

При переходе через океан, нам посчастливилось поймать на куски протухшего сала несколько крупных рыб, но в основном океан был пуст. Мелкую рыбу поймать было трудно, угнаться за косяками более крупных рыб было невозможно. Они появлялись и сразу же исчезали. Рыба, как и человек, любит тёплые и холодные течения. А остальной океан больше напоминает пустыню, за редким исключением. В нём просто нечего есть большинству из обитателей, и мы попали в ту же ловушку, что и они.

Берег приближался всё быстрее, наконец, мы увидели вдалеке неясные очертания земли. Моя астролябия недвусмысленно указывала на Азорские острова, значит, мы достигли своей цели, если можно так сказать.

Всё ближе и ближе мы подходили к островам, пока капитан, стоящий рядом со мной, не узнал приближающийся к нам остров.

— Это остров Флореш, правь левее, там находится Лагоа-Бранка — Белая лагуна! Там мы и бросим свой якорь.

А я, стоя на палубе ставшего для меня корабля, думал, смотря на приближающиеся к нам берега уединённой бухты, как же мне теперь жить дальше. Мне, чужаку из другого мира, хотя раз я сумел перенести все эти приключения, дальнейшая моя жизнь не сможет уже сломить меня, наверное. И я снова стал смотреть на приближающийся берег. Впереди была встреча с отцом Себастьяном и Испания — страна о которой я много слышал и ещё больше читал, но никогда не был в ней вживую.

Жизнь тяжела, но на то она и жизнь, чтобы жить, несмотря на трудности, и идти вперёд, падая и спотыкаясь, снова падая, и снова подымаясь, магия мне в помощь. Магия о которой я ничего раньше не знал, а теперь могу почувствовать и потрогать руками. А ещё духовная семинария или академия, то, о чём я никогда не слышал, и что будет наверняка интересно, Гарри Поттера мне в помощь! Одним словом — живём и идём дальше!

Content

Птица Алексей Мир колонизаторов и магии [СИ]

Глава 1 Пролог

Глава 2 Пираты

Глава 3 Доминиканец

Глава 4 К океану

Глава 5 У Гасконца

Глава 6 В море

Глава 7 Шторм

Глава 8 Астролябия

Глава 9 Кренгование

Глава 10 Нападение

Глава 11 Килевание

Глава 12 Казнь

Глава 13 Флейт

Глава 14 Маронирование

Глава 15 Левиафан

Глава 16 Спасение

Глава 17 На галеоне

Глава 18 Гавана

Глава 19 Куба

Глава 20 Гавана

Глава 21 Ничего святого

Глава 22 Отъезд в Испанию

Глава 23 Гнилой Билл

Глава 24 Сквозь океан