Джон Уиндем

Избери пути ее

John Wyndham

Collection

© John Wyndham Estate Trust, 1941, 1949, 1951, 1952, 1955, 1956, 1961

© Перевод. С. Славгородский, 2018

© Перевод. Н. Штуцер, наследники, 2019

© Перевод. В. Ковалевский, наследники, 2019

© Перевод. К. Королев, 2019

© Перевод. М. Вершовский, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

* * *

Избери пути ее

Не было ничего, кроме меня самой.

Я пребывала вне времени и пространства, вне света и тьмы, в бездне, не имеющей измерений и очертаний. Я обрела бытие, но не форму; сознание, но не чувства; разум, но не память. Я хотела знать: неужели это бесцветное ничто — моя душа? Мне казалось, что я хотела знать это всегда и буду желать знать это вечно.

Но внезапно безвременье кончилось. Я почувствовала, что появилась некая сила. Меня куда-то потащили, и ощущению внепространственности тоже пришел конец. Ничто не свидетельствовало о том, что я двигалась; я просто знала, что меня куда-то тащат. Я была счастлива, поскольку знала, что существует кто-то или что-то, к чему я хотела быть доставлена. У меня не было других желаний, кроме как вращаться, как стрелка компаса, и падать в бездонные глубины…

Но меня обманули. Вместо мягкого, гладкого скольжения меня вдруг стало резко бросать из стороны в сторону. Я не знала, откуда мне это было известно; снаружи не было никакой зацепки, отправной точки, даже направления. И все же я ощущала, что меня мотает туда-сюда, словно вопреки сопротивлению некоего внутреннего гироскопа. Казалось, одна сила прикладывалась ко мне на мгновение лишь для того, чтобы ослабнуть и передать меня во власть другой силе. Затем я плавно скользила до некоей точки, пока меня не задержали и не направили в другом направлении. Я следовала то одним, то другим курсом, ощущая, что осознание происходящего постепенно крепнет во мне. Я хотела понять, не сражаются ли за меня сейчас какие-то враждебные друг другу силы, добро и зло например, или жизнь и смерть…

Чувство противоборства двух противоположных сил становилось все более отчетливым, пока меня вдруг чуть ли не перебросило с одного курса на другой. Затем внезапно ощущение борьбы прекратилось. Меня вдруг потащило куда-то со все возрастающей скоростью, словно блуждающий астероид, который наконец попал в ловушку чьего-то напряжения…

— Все в порядке, — произнес чей-то голос. — Хотя восстановление жизненных функций произошло почему-то с задержкой. Надо бы сделать отметку в ее карте. Какой у нее номер? Ах, у нее это всего лишь в четвертый раз. Да, обязательно сделай отметку. Все в порядке, она приходит в себя!

Это был женский голос с немного странным акцентом. Поверхность, на которой я лежала, зашаталась подо мной. Я открыла глаза, увидела то надвигающийся, то отдаляющийся от меня потолок, и вновь позволила им закрыться. Наконец другой голос, вновь с незнакомой интонацией, сказал мне:

— Выпейте вот это.

Чья-то рука подняла мою голову, и к моим губам прикоснулась чашка. Выпив ее содержимое, я снова закрыла глаза и откинулась назад. Подремав немного, я проснулась окрепшей, некоторое время я лежала, разглядывая потолок, и гадала, где я нахожусь. Окрашенный в кремово-розоватый цвет потолок не вызывал у меня никаких ассоциаций. Затем мой мозг внезапным уколом пронзила мысль — дело в незнакомом розоватом потолке. Все мне было в новинку. Там, где должны были находиться воспоминания, зияла лишь огромная дыра. Я не имела ни малейшего понятия о том, кто я и где я; я не могла вспомнить, как и почему попала сюда… В приступе паники я попыталась сесть, но чья-то рука заставила меня вновь лечь, и к моим губам вновь поднесли чашку.

— С вами все в порядке. Просто расслабьтесь, — успокаивающе произнес тот же голос.

Мне хотелось задать множество вопросов, но на меня вдруг как-то разом навалилась усталость, и все показалось недостойным беспокойства. Первый приступ паники прошел, оставив после себя безразличие. Мне хотелось узнать, что со мной произошло — быть может, я попала в аварию? Или подобное происходило с каждым, кто испытал сильный шок? Я не имела ни малейшего понятия, и в данный момент нисколько меня не тревожило: обо мне заботились. Меня так клонило ко сну, что вопросы могли и подождать.

Думаю, я задремала и проснулась через несколько минут, возможно через час. Мне только известно, что когда я вновь открыла глаза, то почувствовала себя намного спокойнее — теперь скорее заинтригованной, чем встревоженной, — и некоторое время лежала неподвижно. Сейчас я обладала достаточным присутствием духа, чтобы внушить самой себе мысль, что если авария и произошла, то, по крайней мере, у меня ничего не болело.

Мало-помалу ко мне возвращалась энергия, а с ней любопытство — где же я находилась. Я повернула голову на подушке, чтобы оглядеться.

В нескольких футах от себя я увидела странное сооружение на колесах — нечто среднее между кроватью и тележкой. На нем спала с открытым ртом самая громадная женщина из всех, что мне приходилось видеть. Я недоуменно уставилась на нее, пытаясь разглядеть какой-нибудь каркас над ней, поддерживающий покрывало, что придавало ей столь внушительный вид, но вздымающаяся в такт ее дыханию грудь показала мне, что такового нет. Посмотрев затем в глубь комнаты, я увидела еще две тележки, на которых лежали столь же громадные женщины.

Я внимательно рассмотрела ближайшую и, к своему удивлению, обнаружила, что та весьма молода — по моим прикидкам, ей было не больше двадцати двух — двадцати трех. Ее лицо выглядело слегка оплывшим, но ни в коем случае не толстым. В действительности, благодаря свежему здоровому цвету лица и коротким золотистым кудряшкам, она показалась мне весьма хорошенькой. Я принялась гадать, что за странная болезнь гланд могла вызвать подобную аномалию в ее возрасте.

Прошло минут десять, и послышался звук приближающихся быстрых деловитых шагов. Чей-то голос осведомился:

— Как вы сейчас себя чувствуете?

Я повернула голову в другую сторону и встретилась взглядом с чьими-то глазами, находящимися практически на уровне моих. На секунду я подумала, что передо мной ребенок, но затем разглядела, что, судя по чертам лица под белой шапочкой, ей было не меньше тридцати лет. Не дожидаясь ответа, она сунула руку под покрывало и нащупала мой пульс. Его частота, видимо, удовлетворила ее, поскольку она утвердительно кивнула.

— Теперь все будет в порядке, Мама, — сказала она мне.

Я тупо уставилась на нее.

— Машина ждет нас прямо у порога.

— Вы как, сможете до нее дойти? — спросила она.

— Какая машина? — растерялась я.

— Ну, чтобы отвезти вас домой, конечно, — ответила она с профессиональным терпением. — Пойдемте же.

И она отбросила покрывало.

Я подалась вперед и невольно опустила взгляд. Открывшееся зрелище заставило меня замереть. Я подняла руку. Больше всего она смахивала на пухлый белый диванный валик с прилепленной на конце до смешного маленькой ладошкой. Я в ужасе уставилась на нее. Затем я услыхала отдаленный вскрик и упала в обморок…

Когда я вновь открыла глаза, передо мной была женщина — нормальных размеров женщина — в белом халате со стетоскопом на шее, которая озадаченно рассматривала меня. Женщина в белой шапочке, которую я сперва приняла за ребенка, стояла сбоку, едва доставая той до локтя.

— …я не знаю, Доктор, — говорила она. — Она просто вдруг вскрикнула и потеряла сознание.

— В чем дело? Что со мной случилось? Я знаю, что я не такая. П-пожалуйста, с-скажите мне… — умоляла я ее, внезапно начав заикаться и мямлить.

Врач участливо положила мне руку на плечо.

— Все в порядке, Мама. Вам не о чем беспокоиться. Старайтесь не волноваться. Мы скоро доставим вас домой.

Другая ассистентка в белой шапочке, ростом не выше первой, подскочила со шприцем в руке и протянула его врачу.

— Нет, — запротестовала я. — Я хочу знать, где я нахожусь. Кто я? Кто вы? Что случилось со мной?

Я попыталась выбить у нее шприц, но обе крохотные ассистентки повисли на моей руке и держали ее, пока вторая вводила иглу.

Это было действительно успокоительное. Оно не отключило меня, но притупило ощущения. Странное чувство: я словно парила в нескольких футах над самой собой и разглядывала себя с неестественным хладнокровием. Я была способна, или мне это только казалось, с предельной ясностью оценить ситуацию…

Скорее всего я страдаю от амнезии. Какое-то потрясение заставило меня «потерять память», как это принято называть. Судя по всему, утеряна лишь крохотная часть моей памяти, в которой содержались сведения о том, кто я, чем занимаюсь, где живу… все навыки, позволявшие поддерживать повседневную жизнь, похоже, остались нетронутыми: я не забыла, как говорить или как думать, и, кажется, наделена весьма пытливым умом.

С другой стороны, меня не покидало назойливое ощущение: со мной что-то не так. Я откуда-то знала, что я никогда прежде не была в этом месте. Я также знала, что есть нечто неправильное в присутствии здесь тех двух миниатюрных сиделок; самое главное, я была абсолютно уверена в том, что лежавшая здесь туша не имела ничего общего со мной. Я не могла вспомнить лицо, которое мне следовало видеть в зеркале, даже то, была ли я блондинкой или брюнеткой, пожилой или молодой, но у меня не было ни тени сомнения в том, что какой бы я ни была, мой внешний вид не имел ничего общего с моим нынешним обликом.

…И тут были и другие громадные молодые женщины. Ясное дело, нас не могла всех поразить в одночасье дисфункция гланд, иначе не было бы и речи о возвращении меня «домой», где бы он ни был…

Я все еще продолжала хладнокровно (спасибо успокоительному!) обдумывать сложившуюся ситуацию, хотя и без всякого прогресса, как вдруг потолок над моей головой снова пришел в движение, и я поняла, что меня куда-то покатили. В конце комнаты распахнулись двери, и тележка слегка наклонилась вперед, въехав на пологий спуск.

Внизу нас ожидала машина наподобие кареты «Скорой помощи» с распахнутыми задними дверцами, за которыми виднелась выкрашенная в кремово-розовый цвет истертая до блеска койка. Я механически отметила, что все происходящее напоминает вполне обычную процедуру. Восемь миниатюрных ассистенток проворно перетащили меня с тележки на жалобно скрипящую койку в «Скорой». Две из них задержались — поправили на мне одеяло и положили еще одну подушку под голову. Когда двери за ними захлопнулись, машина, подождав пару минут, тронулась с места.

С этого момента — возможно, за это тоже следовало благодарить успокоительное, — во мне стало расти и крепнуть чувство определенной уверенности и способности контролировать ситуацию. По всей вероятности, думала я, со мной все же произошел несчастный случай, но моей ошибкой и основным источником моей тревоги явилось то, что я неправильно оценивала свое состояние. Истина скорее всего состояла в том, что я до сих пор окончательно не пришла в себя. Наверное, через какое-то время после… после какой-то катастрофы я… мне лишь начало казаться, что я пришла в сознание, но реально я была лишь в состоянии, близком к сознанию, своего рода сне, галлюцинации, и рано или поздно обязательно проснусь в каких-то нормальных условиях, может быть, и незнакомых, непривычных для меня, но укладывающихся в нормальные человеческие представления.

Я удивилась, как такая простая и разумная мысль не пришла мне в голову раньше, и в конце концов решила, что в панический ужас меня ввергла детальная реалистичность происходящего вокруг меня. Как это было глупо с моей стороны и вправду поверить, что я стала каким-то… каким-то Гулливером среди лилипутов-переростков! В пользу данного предположения говорило также и то, что для большинства снов была характерна утрата представлений о собственной личности, так что удивляться было нечему. Мне оставалось лишь искать в происходящем символический смысл, над которым будет интересно поразмыслить позднее.

Данное открытие изменило мое отношение к окружающему, и я стала оглядываться по сторонам с повышенным интересом. Меня не переставала поражать детальная реалистичность, полное отсутствие зыбкости, туманности в восприятии, какая обычно бывает во сне. Все вокруг было… предельно ясным, отчетливым, реальным. Мои собственные ощущения тоже были очень реальны… например недавний укол… Данная достоверность побудила меня фиксировать в мозгу каждую мелочь.

Внутри «Скорая» была выкрашена в такой же розовый цвет, как и снаружи, только потолок отливал голубизной, и по нему там и сям были разбросаны серебряные звездочки. На передней стенке было несколько шкафчиков с одинаковыми ручками. Моя койка помещалась слева, с другой стороны были два миниатюрных креслица из какого-то полупрозрачного, тоже розоватого материала. Обе стенки представляли собой длинные, широкие окошки с розовыми сетчатыми занавесками. Поворачивая голову на подушке, я могла рассматривать местность, по которой мы ехали. Машина все время подпрыгивала — либо подвеска просто не справлялась с такой нагрузкой, или дорога была на редкость разбитой. Как бы то ни было, моя койка, к счастью, стояла на собственных, достаточно жестких амортизаторах.

Вид за окном не отличался особым разнообразием. По обеим сторонам дороги, за аккуратно подстриженными лужайками, рядами высились одинаковые строения — блоки. Каждый блок был ярдов пятидесяти длиной, высотой в три этажа и заканчивался низковатой черепичной крышей в итальянском стиле. Блоки были абсолютно одинаковые по конструкции, но разные по цвету. Местность вокруг была почти безлюдна, лишь изредка мелькал женский силуэт — фигура в рабочем комбинезоне, косящая траву по бокам дороги или склонившаяся над цветочной клумбой.

Ярдах в двухстах от дороги стояли более высокие, большие, не столь ярко раскрашенные блоки, над некоторыми из них высилось… что-то вроде заводских труб. Может, это и впрямь были какие-то фабрики, но из-за находящихся на переднем плане зданий мне их толком рассмотреть не удавалось.

Дорога, по которой мы ехали, все время петляла, словно повторяла некий узор, а не вела куда-то, встречного транспорта почти не было, лишь изредка проезжали грузовики, большей частью довольно внушительного вида. Все они были выкрашены в какой-то один цвет и отличались друг от друга лишь разными пятизначными комбинациями из цифр и букв. По виду вполне обычные грузовики, какие можно увидеть где угодно.

Так, петляя, мы не торопясь ехали минут двадцать, пока на одном из поворотов не наткнулись на ремонтируемый участок дороги. Машина притормозила, и рабочие сошли на обочину, давая нам возможность проехать. Пока мы ползли по разбитому покрытию, я успела их хорошенько разглядеть. Это были женщины или девушки, одетые в рабочие штаны из джинсовой ткани, фуфайки без рукавов и грубые башмаки. Волосы у всех были коротко острижены, некоторые были в кепках. Все как на подбор были высокие, с загорелыми, пышущими здоровьем лицами, с широкими плечами и мужскими мускулистыми руками.

Поначалу они смотрели лишь на машину, осторожно ползущую по ухабам и рытвинам, но, когда мы поравнялись с ними, они стали заглядывать в окна.

При виде меня все широко заулыбались и как по команде подняли правые руки в каком-то ритуальном салюте. Их лица были так откровенно приветливы и доброжелательны, что я невольно улыбнулась в ответ. Они шли по ходу машины, соблюдая определенную дистанцию, и продолжали смотреть на меня как-то выжидающе: улыбки на их лицах стали сменяться удивлением. Они переговаривались между собой, но слов я, конечно, не слышала: некоторые опять вскинули руки в ритуальном жесте. По их разочарованным лицам я поняла, что от меня ожидали чего-то большего, чем просто ответная улыбка. Мне пришло в голову вскинуть руку в точно таком же «салюте» — это сразу подействовало, лица прояснились, но налет удивления все же остался. Наконец машина выехала на ровную дорогу, набрала скорость, и удивленные, чем-то озабоченные лица рабочих скрылись из виду. Что-то они должны были символизировать в моем сне, с чем-то ассоциироваться… Но символы эти казались мне странными, необычными, не укладывающимися в… Хотела бы я знать, что именно в моем подсознании вызвало это видение — команда дружелюбно настроенных амазонок, встречающих меня каким-то военно-морским салютом вместо обычных кивков и приветствий? Может, подавленное желание доминировать? Или я просто чем-то расстроена? Пока я раздумывала над этим, мы миновали последнюю вереницу блочных строений и выехали на открытую местность.

Передо мной простирались зеленые пастбища, аккуратные, местами зеленеющие пашни, живые изгороди, над которыми вился какой-то зеленоватый туман, деревья и кустарники с молодыми побегами. Яркое весеннее солнце освещало эту местность, возделанную и распланированную с такой аккуратностью, какая могла быть, как мне казалось, лишь на картинке, только изредка мелькавшие среди полей силуэты коров нарушали строгий геометрический узор. Небольшие домики точно вписывались в «узор»: одинаковые по внешнему виду, на одинаковом расстоянии друг от друга, с одинаковыми огородами по одну сторону и садиками — по другую. Что-то кукольное было во всем этом — кукольное и излишне упорядоченное. Ни один коттедж, сарайчик или пристройка не выбивались из общей картины. Интересно, что может означать столь очевидное подсознательное стремление к аккуратности и порядку? Возможно, я была не слишком уверенной в себе личностью, что подсознательно стремилась к простоте и защищенности? Так, так.

Из окна я увидела, как открытый грузовик, следовавший впереди нас, круто свернул на узкую дорогу с красивыми живыми изгородями по обеим сторонам, ведущую к аккуратненькой ферме. Возле фермы толпились с полдюжины молодых женщин с какими-то инструментами в руках — вновь амазонки. Одна из них обернулась, что-то сказала своим подругам, и все уставились на нас, подняв руки в том же «салюте», как и те, на дороге. Я помахала им в ответ.

«Нелогично… — мелькнула у меня мысль, — амазонки, как символ превосходства… и весь этот ландшафт, олицетворяющий пассивную подчиненность… Не вяжется друг с другом…»

Мы миновали ферму и не спеша поехали дальше. Так прошло примерно три четверти часа, а пейзаж за окном оставался практически неизменным и, казалось, простирался вплоть до самого горизонта, где виднелись очертания низких гор, подернутых голубоватой дымкой. С периодической аккуратностью возникали в окне небольшие домики — фермы, иногда мелькали группы людей, работающих в поле, реже встречались одинокие фигуры, снующие вокруг домиков, возящиеся с тракторами, но и те и другие были слишком далеко, чтобы разглядеть их как следует. Вскоре, однако, начались изменения.

Слева от дороги показался длинный ряд деревьев — поначалу я подумала, что это обыкновенный лес, но потом заметила, что деревья посажены стеной, верхушки у всех одинаково подрезаны — так что этот ряд походил больше на искусственный забор, конец которого (или начало) начинался метрах в пятнадцати от дороги. Машина свернула налево и, остановившись перед высокими воротами, выкрашенными розовой краской, пару раз просигналила.

Ворота были сварены из железа и покрыты орнаментом, проступавшим сквозь розовую краску. Проем, в котором они висели, был оштукатурен и покрашен в тот же цвет.

Откуда и почему взялось это обилие розового, я не могла понять. Розовый цвет всегда казался мне пошловатым. Цвет плоти? Символ пылкой страсти? Вряд ли, тогда был бы ярко-красный… Я не представляла себе розовую страсть…

Пока мы ждали у ворот, во мне росло чувство, будто с домиком сторожа что-то не в порядке. Это было одноэтажное здание, пристроенное слева ко внутренней части проема ворот и выкрашенное в тот же цвет. На окнах с бледно-голубыми переплетами висели аккуратные занавесочки. Дверь отворилась, и на улицу вышла средних лет женщина в белом рабочем комбинезоне с непокрытой головой. В коротко остриженных темных волосах кое-где пробивались седые пряди. Увидев меня, она подняла руку в том же «салюте», что и амазонки, но без особого пыла, и направилась к воротам. Только когда она открыла их, чтобы впустить нас, я поняла, что она едва ли четырех футов ростом. Это объясняло, что было не так со сторожкой — она была построена под ее размер…

Я продолжала недоуменно таращиться на нее и ее маленький домик, когда мы проезжали мимо. Ну, как насчет этого? Сказки кишмя кишат гномами и прочим «маленьким народцем», и в снах они тоже нередкие гости, словом, можно предположить, что данные персонажи традиционно символизируют что-то, да вот я никак не могла вспомнить, что именно. Я отложила эту мысль на дальнюю полочку, чтобы обдумать ее позднее, и вновь уставилась в окно.

Мы медленно ехали вперед скорее по тропе, чем по дороге, и нас окружало нечто среднее между городским садом и кварталом муниципальных домов. По обеим сторонам дороги простирались широкие зеленые газоны с цветочными клумбами, редкие рощицы серебристых берез и отдельные большие деревья. Среди газонов произвольно, без всякого плана стояли трехэтажные блоки, выкрашенные в розовый цвет.

Несколько амазонок в темно-красных фуфайках и штанах возились с клумбой прямо у дороги, и нам пришлось переждать, пока они не оттащат свою тележку с тюльпанами и не дадут проехать. Они отсалютовали мне знакомым жестом и проводили улыбками.

Я отвела от них глаза, и… на секунду мне показалось, будто со зрением у меня что-то случилось. Очередное здание было белым в отличие от всех остальных и по меньшей мере на треть меньшим.

Я растерянно поморгала ресницами, но оно по-прежнему оставалось маленьким.

Чуть поодаль, с трудом переставляя ноги, шла по газону громадных размеров женщина в розовой хламиде. Вокруг нее вертелись три маленькие женщины в белых комбинезонах, казавшиеся рядом с ней детьми… нет, даже не детьми, а крохотными куколками. Они смахивали на стайку шустрых буксиров, вертевшихся вокруг гигантского лайнера.

Глядя на эту картину, я растерялась: расшифровать такую комбинацию «символов» мне было просто не под силу. Машина резко свернула вправо, и мы остановились перед крыльцом одного из розовых блоков, нормального размера, но также не без странностей: лестница была разделена вдоль перилами: слева шли обычные ступеньки, а справа раза в два меньше и чаще. Три автомобильных гудка возвестили о нашем приезде. Секунд через десять полдюжины маленьких женщин сбежали с крыльца по правым ступенькам. Водитель вышел, хлопнув дверью, и направился им навстречу. Когда она показалась в окне, я увидела, что та тоже из малышек, но только не в белой, а в розовой униформе, под стать машине.

Они успели перекинуться несколькими словами, прежде чем открылись задние двери. И я услышала чей-то голос:

— С приездом, Мама Орчиз! Вот вы и дома!

Моя койка плавно съехала по направляющим, и ее осторожно поставили на землю. Молодая женщина, на комбинезоне которой был нарисован розовый крест, заботливо склонилась надо мной.

— Как вы думаете, Мама, сумеете сами дойти?

— Дойти? — машинально переспросила я. — Конечно, могу. — И с этими словами я села на койке, поддерживаемая как минимум четырьмя парами рук.

Мое уверенное «конечно», кажется, не оправдало себя — я поняла это, когда меня с трудом поставили на ноги. Даже с помощью всех «малышек» это было, мягко говоря, непросто — я едва отдышалась и окинула взглядом свою громадную массу, прикрытую розовой хламидой. У меня мелькнула мысль о том, что позже, когда я проснусь и буду анализировать свои впечатления, мне придется смириться с дикой безвкусицей всех этих символов, что бы они там ни означали. Я попробовала осторожно шагнуть вперед, со стороны это выглядело, наверное, не очень-то эстетично. Маленькие женщины суетились и хлопотали вокруг меня, как взбудораженные несушки — ни одна не доставала мне даже до локтя. Впрочем, самым трудным был первый шаг, дальше дело пошло лучше, и я под облегченные и радостные возгласы моей «команды» с трудом одолела левосторонние ступеньки крыльца. Наверху мне дали немного отдышаться, а потом мы вошли в прямой, как стрела, коридор с тремя-четырьмя дверями по сторонам, свернули налево, и там впервые (с момента начала галлюцинации) я столкнулась с зеркалом.

Мне пришлось собрать всю свою волю, чтобы вновь не удариться в панику. Увидев свое отражение, я в течение нескольких секунд боролась с подступающей к горлу истерикой, это была жуткая пародия на женщину: слоноподобные женские формы, выглядевшие еще более громадными из-за свободного хламидообразного розового одеяния, прикрывающего… К счастью, хламида прикрывала все, кроме головы и рук. Но и этих частей тела было вполне достаточно, чтобы вызвать ужас: руки, голова и, наконец, лицо были чистенькими, ухоженными, даже миловидными, но принадлежали явно девочке. Эта «девочка» выглядела вполне симпатичной, но ей никак нельзя было дать больше двадцати. Мягкие вьющиеся волосы, аккуратно уложенные в короткую прическу, розовый цвет лица, красные, но без намека на помаду, изящные губы. Голубовато-зелеными глазами из-под слегка изогнутых бровей она внимательно смотрела на меня, на суетящихся «малышек». И это изящное личико, словно сошедшее с шедевра Фрагонара, было прилеплено к столь чудовищному телу — словно побег фрезии, выбившийся из клубня турнепса.

Я пошевелила губами — она сделала то же самое, я приподняла руку — она повторила мой жест… И все же охватившая меня было паника отступила. Она не имела ничего общего со мной, а стало быть, была незнакомкой, за которой я наблюдала, хотя и столь странным способом. Мой панический ужас сменился жалостью и чувством сострадания к бедняжке: мне было жалко ее до слез, потекших по моим щекам. У нее тоже по лицу текли слезы. Одна из «малышек» схватила меня за руку.

— Мама Орчиз! — тревожно воскликнула она. — Что с вами, милая?

Я не могла выговорить ни слова, да и что я могла ей сказать? Образ в зеркале покачал головой, по ее щекам струились слезы. Я ощутила на своем теле прикосновение маленьких ладоней — ласковые, успокоительные похлопывания, медленно тронулась с места и двинулась к распахнутой двери, сопровождаемая тревожно-ласковыми причитаниями «малышек».

Мы вошли в помещение, показавшееся мне одновременно и будуаром, и больничной палатой. Будуаром — из-за того, что все вокруг — ковер на полу, кресла, подушки, абажур, занавески на окнах — было розовым. Больничной палатой — из-за шести стоящих двумя рядами диванчиков или кушеток, одна из которых пустовала.

Комната была очень просторной: возле каждой койки стояли стул и столик, а в середине был большой стол, украшенный вазочками с цветами, и несколько низких удобных кресел. Откуда-то слышалась легкая сентиментальная музыка. На пяти койках лежали такие же громадины, как я; две «малышки» поспешили откинуть розовое покрывало с шестой — незанятой.

Обитательницы пяти коек повернули лица в мою сторону.

— Привет, Орчиз! — дружелюбно поздоровалась одна и нахмурилась, заметив следы слез на моем лице. — Что случилось? Тебе было плохо?

Я взглянула на ее миловидное личико, темно-каштановые волосы, разметавшиеся по подушке. На вид ей было не больше двадцати трех. Все… все остальное скрывал розовый сатин покрывала. Я не могла сейчас выговорить ни слова — лишь изо всех сил постаралась улыбнуться ей в ответ. Мы приблизились к незанятой койке, и после множества приготовлений я была водружена на нее.

«Путешествие» от машины к постели здорово вымотало меня — я была почти без сил. Две «малышки» расправили на мне покрывало, а третья достала носовой платок и осторожно вытерла слезы на моем лице.

— Все хорошо, дорогая, — тихонько и ласково проговорила она, — все хорошо, вы дома. Когда чуть-чуть отдохнете, все пройдет. Попробуйте сейчас немного поспать.

— А что это с ней? — послышался чей-то резковатый голос с одной из коек. — Чего она так разнюнилась?

Маленькая женщина с носовым платком — та, что носила розовый крест и была явно за главную, быстро обернулась на голос.

— Ни к чему этот тон, Мама Хэйзел! — быстро сказала она. — Все в порядке, у Мамы Орчиз четверо прелестных малюток! Ведь правда, дорогая? — обратилась она ко мне. — Просто сейчас она немного устала с дороги. Только и всего.

Вокруг меня по-прежнему суетились «малышки». Одна из них подала мне стакан с какой-то жидкостью — по виду обыкновенная вода, и я машинально выпила. Во рту остался едкий странноватый привкус, но он быстро прошел. Еще немного суеты, и моя «команда» оставила меня наедине с пятью обитательницами палаты.

Затянувшаяся неловкая пауза была прервана девушкой, которая первая со мной поздоровалась.

— Куда посылали тебя на отдых, Орчиз? — спросила она.

— Отдых? — машинально повторила я за ней.

Все, включая спрашивавшую, уставились на меня с изумлением.

— Я не понимаю, о чем вы… — сказала я.

Они продолжали глазеть на меня с вялым удивлением.

— Вряд ли ей дали как следует отдохнуть, — заметила одна. — Я никак не могу забыть свой последний отпуск. Меня отправили к морю и даже выдали небольшой автомобиль, так что я вдоволь покаталась по побережью. Нас было всего шесть Мам, включая и меня, и все к нам чудесно относились. А ты? Ты ездила на море или в горы?

Я понимала, что за этими вопросами последуют другие, и постаралась собраться с мыслями. Наконец я нашла, как мне показалось, самый простой выход из своего дурацкого положения.

— Я не помню, — сказала я, — я… ничегошеньки не помню и… Кажется, я вообще потеряла память…

Мое заявление было встречено не очень доброжелательно.

— Ах, вот как? — довольно едко отреагировала та, которую «малышка» с крестом на груди называла Хэйзел.

— Я сразу подумала, что здесь что-то неладно. И ты, конечно, не можешь вспомнить, Первого ли класса были у тебя младенцы в этот раз?

— Не будь дурочкой, Хэйзел, — тут же вмешалась другая, — конечно же, Первого, иначе Орчиз не была бы здесь — ее перевели бы к Матерям Второго разряда и отправили в Уайтвич… Когда это с тобой случилось, Орчиз? — участливо обратилась она ко мне.

— Я… Я не знаю, — пробормотала я, — я… ничего не помню, что было раньше… до сегодняшнего утра в больнице. Все… все куда-то ушло…

— В больнице? — насмешливо переспросила Хэйзел.

— Она, наверное, имеет в виду Центр, — сказала другая. — Но, Орчиз!.. Ты хочешь сказать, что не помнишь даже нас?

— Не помню, — подтвердила я. — Мне очень жаль, но… я действительно ничего не помню до сегодняшнего утра в боль… в Центре.

— Это странно, — с недоброй усмешкой высказалась Хэйзел. — А они знают об этом?

— Наверняка знают, — тут же приняла мою сторону другая. — Я думаю, они не считают, что память может иметь какое-то отношение к классу детей. Да и почему она должна иметь к этому отношение? Послушай, Орчиз…

— Дайте ей отдохнуть! — вмешалась третья. — Мне кажется, она неважно себя чувствует после Центра, да еще эта дорога. Не обращай на них внимания, Орчиз, родная. Постарайся заснуть, а когда проснешься, я уверена, что все будет в порядке.

Я с благодарностью последовала ее совету. В сложившейся ситуации я все равно ничего не могла придумать, так как здорово устала. Я пробормотала «спасибо» и откинулась на подушки, демонстративно закрыв глаза. К моему удивлению, — никогда не слышала, что во время галлюцинации можно уснуть, — я заснула…

В момент пробуждения я было понадеялась, что мой странный кошмар кончился. К сожалению, ничего не изменилось: кто-то легонько тряс меня за плечо, и первое, что я увидела, — это лицо главной «малышки» вровень с моим.

— Ну, как дела? — обычным бодрым голосом медсестры спросила она. — Мы поспали, Мама Орчиз, и нам, конечно же, стало лучше?

За ее спиной показались еще две маленькие женщины, подкатившие небольшой закусочный столик к моей постели. Они поставили его так, чтобы мне было удобно дотянуться до него… В жизни я не видела такого количества еды для одного человека. Я хотела запротестовать, но сразу сообразила, что в этом есть определенная логика — количество еды было вполне пропорционально обилию моей плоти, представляющейся сейчас вроде здоровенного облизывающегося рта. Сознание мое как бы раздвоилось, какая-то часть его «отстранилась», а все остальное торопливо поглотило две или три рыбины, большущего цыпленка, несколько кусков мяса, груду овощей, блюдо фруктов, залитых кремом, и литра два с половиной молока — и все это без малейших усилий. Изредка посматривая по сторонам во время еды, видела, что остальные Мамы точно так же обходились с содержимым своих столиков.

Я ловила на себе их любопытные взгляды, но сейчас они были слишком заняты поглощением пищи, чтобы продолжать расспросы. Я стала думать, как бы избавиться от их вопросов. Если бы здесь была какая-нибудь книга или журнал, я могла бы сделать вид, что поглощена чтением. Это, правда, не очень вежливо по отношению к ним, но…

Когда маленькие ассистентки вернулись, я попросила одну из них принести мне что-нибудь почитать. Эта простая в общем-то просьба произвела крайне неожиданный эффект: две ассистентки, катящие столик, уронили его на пол; та, что была ближе ко мне, на секунду застыла, как в столбняке, с изумленным лицом, потом взгляд ее стал подозрительным и, наконец, жалостливо-участливым.

— Не совсем еще пришли в себя, дорогая? — спросила она.

— Да нет, — пробормотала я, — я… я вполне пришла в себя.

Вид ее стал еще более озабоченным.

— Может, вам попробовать опять заснуть? — предложила она.

— Не хочу больше спать, — возразила я, — а хочу что-нибудь спокойно почитать.

— Боюсь, вы сильно утомились, Мама. — Она неуверенно дотронулась рукой до моего плеча. — Ну ничего… Я думаю, это скоро пройдет.

— Не понимаю, — с возрастающим раздражением начала я. — Если мне захотелось немного почитать…

— Ну-ну, дорогая, — она выдавила из себя заученную профессиональную улыбку, — не стоит нервничать. Вам нужно немного отдохнуть. Вы просто устали, иначе… Где, скажите на милость, вы слышали о читающей Маме?

Поправив на мне покрывало, она вышла из палаты и оставила меня наедине с пятью ее обитательницами, уставившимися на меня в немом изумлении. С койки Хэйзел послышалось насмешливое хихиканье, а потом несколько минут в палате стояла полная тишина…

Я достигла стадии, когда интенсивность галлюцинации начала подтачивать мою уверенность. Я чувствовала, что еще немного и я начну сомневаться в нереальности происходящего. Мне совершенно не нравилась его хладнокровная последовательность. Непоследовательные преувеличения и повороты событий, дурацкие пейзажи и прочие привычные атрибуты сновидений должны были бы уверить меня в обратном, но галлюцинация продолжала поставлять мне очевидную чепуху, не обладающую тревожной убедительностью и последовательностью. Следствия, например, безошибочно вытекали из причин. Я начала испытывать тревожащее меня ощущение, что если копнуть поглубже, то можно отыскать логические объяснения и всем нелепостям тоже. Подобная согласованность не слишком хорошо влияла на душевный комфорт — даже тот факт, что я наслаждаюсь едой так, словно была в полном сознании, только укреплял беспокойное ощущение реальности происходящего.

— Почитать! — насмешливо фыркнула Хэйзел. — А написать что-нибудь ты не хочешь?

— Почему бы и нет? — сорвалось у меня с языка.

Вновь наступило молчание. Они с улыбкой переглянулись.

— Да что, в самом деле, тут странного? — раздраженно обратилась я ко всем сразу. — Я обязательно должна была разучиться читать? Или писать?..

— Орчиз, дорогая… — неуверенно и мягко начала одна из них, — тебе не кажется, что надо бы… посоветоваться с врачом, а? Просто посоветоваться?..

— Не кажется, — ответила я довольно резко. — Со мной все в порядке. Я просто хочу понять… Я ведь не сказала ничего особенного, просто попросила принести какую-нибудь книгу… А вы смотрите на меня так, словно я сошла с ума. Но почему?

После неловкой паузы та, что была настроена ко мне дружелюбнее остальных, почти в точности повторила слова маленькой ассистентки:

— Орчиз, дорогая, постарайся взять себя в руки: зачем Маме — читать? Или писать? Разве от этого она станет рожать лучших детей?

— Но ведь кроме детей есть и другие вещи в жизни, — отрезала я.

Раскат грома, внезапно разразившийся в комнате, не произвел бы большего эффекта. Даже Хэйзел онемела от изумления. Их идиотская ошарашенность вывела меня из себя, и мне вдруг до тошноты опротивела вся эта бессмысленная чушь. На время я совершенно позабыла о своей позиции выдержанного стороннего наблюдателя сна.

— Да что же такое!.. — не выдержала я. — Что это за бред!.. Мама Орчиз… Что за галиматья!.. Где я?! В сумасшедшем доме?..

Я дала волю своей злости, дважды повторила, что никакая я не Мама, а потом, к своему стыду, разревелась.

За неимением ничего лучшего, я утерла слезы рукавом. Когда я вновь обрела способность видеть, то заметила, что четверо смотрели на меня с жалостью и участием. Лишь Хэйзел, победно оглядев всех, сказала:

— Говорила я, что с ней что-то неладно? Она просто рехнулась, вот и все!

Та, которая с самого начала вела себя дружелюбно, мягко обратилась ко мне:

— Послушай, Орчиз, подумай сама, кем еще ты можешь быть, если не Мамой? Ты самая настоящая Мама, Первого класса Мама, уже трижды рожавшая. У тебя двадцать один зарегистрированный ребенок Первого разряда. Уж, во всяком случае, этого ты не могла забыть!

Странно, но ее слова вновь вызвали у меня слезы — я почувствовала, как что-то пытается проявиться в зияющей пустоте моего сознания. Я не понимала, что это, но оно явно заставляло меня сейчас страдать.

— Господи!.. — простонала я. — Это же жестоко!.. Почему это не прекращается? Почему оно не уйдет и не оставит меня в покое?.. Тут какое-то… какое-то издевательство, какая-то страшная насмешка… Только я не понимаю, что со мной случилось? Я же не сумасшедшая… Нет… Ну, помогите же мне кто-нибудь!..

Я изо всех сил зажмурилась, страстно желая, чтобы вся эта кошмарная галлюцинация кончилась.

Но ничего не изменилось. Когда я резко распахнула глаза, все они по-прежнему глазели на меня в тупом изумлении на своих молоденьких мордашках, торчащих из розового сатина.

— Что бы там ни было, я отсюда выберусь! — сказала я.

Мне потребовались все мои силы, чтобы просто сесть на постели. Не обращая внимания на глазеющих Мам, я попыталась спустить ноги с кровати, но они запутались в покрывале, и я была не в силах их освободить. Господи, какое кошмарное видение… сон… Я услышала свой собственный голос: «Помоги же мне, родной… Дональд, милый, пожалуйста, помоги мне!..» И неожиданно с произнесенным вслух словом «Дональд» в голове у меня произошел «щелчок», и занавес в моем мозгу приподнялся, не до конца, но достаточно, чтобы дать мне понять, кто я. Неожиданно я поняла, в чем именно заключалась жестокость этого кошмара.

Я поглядела на своих соседок по палате — они по-прежнему глазели на меня в немом изумлении, близком к ужасу. Я оставила никчемные попытки подняться и, откинувшись на подушки, сказала:

— Больше вы не сможете дурачить меня. Теперь я хотя бы знаю, кто я.

— Но, Мама Орчиз… — начала одна.

— Хватит! — резко прервала я ее. Острая жалость к себе сменилась горечью и обидой. — Никакая я не мать. У меня… был муж… очень недолго, и я… я хотела, чтобы у меня были дети от него — хотела, и только!..

Последовала пауза, довольно странная пауза. Я ждала каких-то перешептываний, реплик, но, казалось, меня просто не услышали или… не поняли. Наконец та, что была более дружелюбна ко мне, решилась.

— Что такое муж? — спросила она мягко, с легким недоумением.

Я пристально вгляделась в лицо каждой: ни на одном не было намека на насмешку, не было ничего, кроме удивленного, детского недоумения. Я была на грани истерики, но каким-то образом мне удалось взять себя в руки. «Раз эта чертова галлюцинация не уходит, — подумала я, — что ж, будем играть в эту игру дальше и посмотрим, чем она кончится». С самым серьезным видом я принялась объяснять им, подбирая простые слова и понятия:

— Муж — это тот мужчина, которого женщина выбирает себе…

Судя по их лицам, они ничего не поняли, но не прерывали меня, пока я сама не остановилась. Моя соседка по койке спросила крайне озадаченным, но по-прежнему мягким и участливым тоном:

— Что такое «мужчина»?

После окончания моей «речи» воцарилось гробовое молчание. Но меня сейчас занимало другое: я попыталась приоткрыть пошире приоткрывшуюся дверь моей памяти и обнаружила, что дальше определенной точки она не поддается.

Теперь я знала, что меня зовут Джейн. Еще раньше меня звали Джейн Саммерс, потом, выйдя замуж за Дональда, я стала Джейн Уотерлей. Мне было… мне было двадцать четыре, когда мы поженились, и… двадцать пять, когда Дональд погиб, через шесть месяцев после нашей свадьбы. Все. На этом все кончалось. Мне казалось, что это было вчера, но ничего больше я не помнила…

До этого момента память вернулась ко мне полностью: родители, друзья, дом, школа, практика, работа в Рэйчестерской больнице… Я вспомнила, как впервые увидела Дональда, когда его привезли к нам со сломанной ногой, и все, что у нас было дальше…

Я вспомнила, какое лицо должна была увидеть, глядя на себя в зеркало, — более удлиненное, покрытое легким загаром, рот — меньше, волосы — слегка вьющиеся, глаза — карие, широко посаженные, взгляд — слегка тоскливый…

Теперь я знала, как должна была выглядеть — вся чуть вытянутая, длинноногая, с маленькой упругой грудью… Хорошее, нормальное тело, просто нормальное, обычное, которое я принимала как должное, пока Дональд своей любовью не заставил гордиться им…

Я взглянула на колыхающуюся массу, прикрытую розовым сатином, и меня захлестнула волна жуткого отчаяния: если б только сейчас со мной оказался Дональд, он любил бы меня, ласкал, утешал и, главное, сказал бы, что я не такая, что все это только кошмарный сон… И в то же время одна мысль о том, что Дональд может увидеть меня такую, привела в ужас. Потом я вспомнила, что Дональд уже никогда не увидит меня никакую, и слезы вновь потекли из глаз.

Пятеро соседок продолжали молча лежать и смотреть на меня широко раскрытыми глазами. Так прошло примерно полчаса, а потом дверь отворилась и в палате появилась целая команда маленьких женщин в белом. Я заметила, что Хэйзел сначала хотела что-то сказать «командирше», но потом, видимо, передумала. К каждой койке подошли по две «малышки», синхронно откинули покрывала, засучили рукава своих комбинезонов и принялись за массаж.

Поначалу это было даже приятно: действовало успокаивающе и расслабляло. Но чем дальше, тем меньше мне это нравилось, пока наконец не стало просто больно.

— Хватит! — резко сказала я.

«Малышка» остановилась, как-то безлико улыбнулась и продолжила.

— Я сказала, хватит! — повторила я громче и оттолкнула ее.

Мы встретились взглядами: в ее глазах были обида и укор, хотя на губах по-прежнему профессиональная улыбка. Она застыла в нерешительности и глянула на свою напарницу по другую сторону кровати.

— И вы тоже! — добавила я. — Достаточно.

Вторая «малышка» даже не повернула головы, продолжая работать руками. Первая, поколебавшись секунду, подошла ко мне и… вновь принялась за дело. Я приподнялась и толкнула ее сильнее. Наверное, в этой руке, похожей на окорок, было гораздо больше силы, чем я думала: от моего толчка она отлетела на середину комнаты и упала.

Все в палате на мгновение застыли, но пауза была короткой: «малышки» вновь принялись за работу. Я оттолкнула и вторую массажистку, так же грубо. Другая с трудом поднялась на ноги. Она всхлипывала и выглядела испуганной, но упрямо выпятила челюсть и приготовилась вернуться на место.

— Держитесь вы обе от меня подальше! — угрожающе рявкнула я.

Они остановились, глядя друг на друга непонимающими глазами. К нам приблизилась «командирша» — с розовым крестом на груди.

— Что случилось, Мама Орчиз? — спросила она.

Я сказала, что мне больно. Лицо ее выражало удивление.

— Так и должно быть.

— Может, и так, но мне это не нужно, — твердо ответила я, — и больше они со мной этого делать не будут.

Она явно не знала, что и сказать.

— Орчиз свихнулась! — раздался голос Хэйзел. — Она тут нам рассказывала отвратительные гадости!.. Она явно помешанная!

Маленькая женщина посмотрела на нее, а потом на всех остальных: кто-то утвердительно кивнул, другие отводили глаза, но на всех лицах было какое-то отвращение. Тогда она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Вы, двое, ступайте с докладом, — обратилась она к маленьким массажисткам и, когда те, плача, вышли из комнаты, вновь окинула меня долгим взглядом перед тем, как выйти вслед за ними.

Через несколько минут все остальные массажистки закончили работу и ушли, нас опять было шестеро. Молчание прервала Хэйзел.

— Поганая выходка, — бросила она. — Мальки делали то, что им положено, и только.

— Может, им это и положено, но мне это не нравится, — сказала я.

— И поэтому бедняжек теперь должны избить. Но я думаю, тут опять виновата «потеря памяти» — ты ведь просто забыла, что Обслугу, если она расстроит Маму, бьют? — с едкой иронией осведомилась Хэйзел.

— Бьют? — с трудом выговорила я.

— Бьют! — передразнивая мой сдавленный голос, ответила она.

— Но ведь тебе-то все равно, что с ними делают. Уж не знаю, что с тобой случилось, пока тебя здесь не было, но результат налицо… Я тебя всегда недолюбливала, Орчиз, хотя остальные считали, что я неправа. Ну, уж теперь-то мы все убедились!

Никто не возразил, и я поняла, что все в душе согласны с ней. Это было тяжелое чувство, но, к счастью, меня отвлекли от него распахнувшиеся двери.

В палату вошла старшая ассистентка с шестью «малышками», но на этот раз с ними была властная красивая женщина лет тридцати, при виде которой я испытала невольное облегчение: она не была ни амазонкой, ни «малышкой», ни громадиной — на фоне остальных, правда, она выглядела чересчур высокой, но на самом деле — нормальная молодая женщина с приятными чертами лица, коротко остриженными каштановыми волосами, в черной юбке, видневшейся из-под белого халата. Старшей ассистентке приходилось почти бежать, чтобы поспевать за женщиной, — она забавно семенила рядом, бормоча: «Только что из Центра, Доктор».

Женщина остановилась возле моей койки, «малышки» сгрудились за ее спиной, неодобрительно посматривая на меня. Она всунула мне в рот термометр и пощупала пульс. Удовлетворенная результатом, она деловито осведомилась:

— Головная боль? Боли? Если есть, где?

Она внимательно оглядела меня. Я тоже не сводила с нее глаз.

— Тогда почему… — начала было она.

— Она свихнулась! — раздался голос Хэйзел. — Она говорит, что потеряла память и не знает нас.

— Она говорила об ужасных, отвратительных вещах! — добавила ее соседка.

— У нее бред! — опять послышался голос Хэйзел. — Она думает, что умеет читать и писать.

При этих словах женщина улыбнулась.

— Это правда? — спросила она.

— Но почему бы мне не… впрочем, это ведь легко проверить.

По-видимому, она не ожидала такого ответа, на секунду замешкалась, но быстро взяла себя в руки. На ее губах заиграла усмешка.

— Очень хорошо, — сказала она тоном, которым обычно разговаривают с расшалившимися детьми, достала из кармана миниатюрный блокнот и протянула его мне вместе с карандашом. Мне неудобно было держать карандаш, тем не менее я довольно четко вывела: «Я сама понимаю, что брежу, и вы — часть этого кошмара».

Хэйзел хихикнула, когда я возвратила блокнот и карандаш женщине-врачу. Та взглянула мельком на него и…

Челюсть у нее, конечно, не отвисла, но усмешка мгновенно сползла с губ. Она посмотрела на меня пристально, очень пристально, а все остальные, видя выражение ее лица, затихли, как будто я показала здесь какой-то сверхъестественный фокус. Врач повернулась к Хэйзел:

— О чем она вам говорила? Какие «отвратительные» вещи?

— Ужасные вещи! — не сразу ответила Хэйзел. — Она говорила о… людях, как о животных. Что они… Ну, что они двуполые. Это было отвратительно!..

Врач секунду колебалась, потом повернулась к старшей ассистентке:

— Отвезите ее в смотровую.

Когда она вышла, «малышки» засуетились вокруг меня, подкатили к постели низенькую каталку, помогли мне перевалиться на нее и вывезли из палаты.

Я оказалась в маленькой комнате с розовыми обоями. Ассистентки, доставив меня туда, все вышли. Напротив меня сидела врач с блокнотом и карандашом в руках. Выражение ее лица было мрачно-сосредоточенным.

— Итак, — проговорила она, — кто рассказал вам всю эту чушь о двуполых людях? Мне нужно знать ее имя.

Мне было не до тактичности. Я попросила ее не быть дурой.

На мгновение она опешила и покраснела от гнева, но тут же взяла себя в руки и продолжила:

— После Клиники у вас, конечно, был отпуск. Где вы его провели?

— Не знаю, — ответила я. — Эта галлюцинация, или бред, или… словом, этот кошмар начался в том месте, которое вы называете Центром.

Она продолжала настаивать:

— Послушайте, Орчиз, вы были в полном порядке, когда вас шесть недель назад увозили отсюда в Клинику, где вы родили детей как положено. Но… В этот период кто-то напичкал вам голову всей этой галиматьей и… научил вас читать и писать. Теперь вы мне скажете, кто это сделал. Причем хочу предупредить, что со мной номера с «потерей памяти» не пройдут. Раз вы помните всю ту гадость, что вы рассказывали остальным, значит, вы в силах вспомнить, откуда вы это взяли.

— Ох, ради бога, пошевелите же своими мозгами! — устало выговорила я. Она вновь покраснела.

— Я могу выяснить в Клинике, куда они вас посылали. И могу выяснить в Доме Отдыха, кто были ваши соседи, но я не хочу попусту терять время. Поэтому я прошу вас саму рассказать мне все. Вы скажете это сами, Орчиз, мы не хотим прибегать к другим мерам, — веско закончила она.

— Вы не там ищете. — Я покачала головой. — Галлюцинация началась в Центре. Как это произошло и что было с Орчиз до того, я не могу вам сказать просто потому, что не помню.

Она была явно чем-то озадачена, поразмышляла секунду, потом нахмурилась.

— Какая галлюцинация?

— Как какая? Все это… и вы в том числе. — Я обвела рукой все, что меня окружало. — Это громадное тело, эти малютки… вообще все. Очевидно, все это спроецировало мое подсознание, и теперь меня это очень тревожит, потому что… потому что это так не похоже на результат подавления желаний…

Она смотрела на меня широко раскрытыми от изумления глазами.

— Кто, черт возьми, говорил вам о подсознании, подавлении желаний и вообще?..

— Не понимаю, почему в… пусть галлюцинации, но почему я обязательно должна быть невежественной тупицей? — возразила я.

— Но Мама не может ничего знать о таких вещах! Ей это не нужно!

— Послушайте! — воскликнула я. — Ведь я уже сказала вам и говорила тем несчастным в палате: никакая я не Мама. Я самая обыкновенная незадачливая МБ, которой снится какой-то кошмар.

— Эм бэ? — недоуменно переспросила она.

— Ну да. Бакалавр медицинских наук. Я занимаюсь медициной, — пояснила я.

Она окинула мое гигантское тело изумленно вытаращенными глазами.

— Вы утверждаете, что вы врач? — произнесла она странным тоном.

— Ну… хотя у меня нет своей практики, — ответила я.

От ее прежней уверенности почти не осталось следа.

— Но… это же абсурд, — в каком-то странном замешательстве пробормотала она, — вам с самого начала было предназначено стать Мамой! И вы можете быть только Мамой… Достаточно на вас посмотреть!

— Да, — вздохнула я. — Так смотрите же… как следует!..

После этого возникла недолгая пауза.

— Знаете, — прервала я молчание, — галлюцинация вы или нет, мне кажется, вряд ли мы что-нибудь выясним, если будем говорить друг другу лишь «чушь» и «абсурд». Может, будет разумнее, если вы объясните мне, куда я попала и кто я, по-вашему. Это может как-то всколыхнуть мою память.

— Лучше будет, если сначала вы расскажете мне, что вы уже помните, и поподробнее, — парировала она после секундного колебания. — Это поможет мне понять, что вас удивляет и кажется кошмаром.

— Хорошо, — подумав, согласилась я и начала как можно подробнее, стараясь ничего не упустить, рассказывать ей всю биографию вплоть до того страшного дня, когда самолет Дональда потерпел аварию…

Было ужасно глупо с моей стороны попасться на эту удочку. Конечно, она с самого начала не собиралась отвечать ни на один из моих вопросов. Выслушав мой рассказ, она молча вышла из комнаты, оставив меня задыхаться от бессильной ярости.

Я дождалась, пока в коридоре стало очень тихо. Музыка умолкла. Одна из маленьких ассистенток зашла на секунду, как ни в чем не бывало, с любезной и безликой улыбкой осведомилась, не нужно ли мне чего-нибудь, и тут же исчезла. Я выждала примерно еще полчаса, а потом собралась с силами и попыталась встать, стараясь не делать резких движений. Самым сложным моментом оказалось опустить на пол ноги. Отдышавшись, я медленно подошла к двери, чуть-чуть приоткрыла ее и прислушалась. Из коридора не раздавалось ни звука. Я решила выйти и осмотреться. Все двери в палаты были закрыты. Прикладывая поочередно ухо к каждой двери, я слышала за ними мерное тяжелое дыхание и больше никаких звуков. Коридор несколько раз сворачивал в разные стороны, я медленно одолевала его и очутилась перед парадной дверью, немного постояла в нерешительности, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь, потом распахнула ее и вышла наружу.

Передо мной простирался отбрасывающий четкие тени в призрачном лунном свете похожий на парк сад. Между деревьями справа от меня поблескивала вода, слева виднелся дом, подобный моему. Ни одно окно в нем не горело.

Я раздумывала над тем, что делать дальше. Отягощенная океаном плоти, я была мало на что способна, но я решила попытаться воспользоваться предоставившимся мне шансом. Я подошла к краю лестницы, по которой я поднялась из «Скорой», и стала осторожно спускаться, держась за перила.

— Мама! — раздался сзади режущий слух окрик. — Что вы тут делаете?

Я обернулась и увидела одну из «малышек» в странновато мерцавшем белом комбинезоне. Она была одна. Не отвечая, я продолжала осторожно спускаться вниз. Мне с трудом удавалось двигаться и с еще большим трудом удержать подступающую к горлу ярость на это тяжеленное, нелепое тело, никак не желающее отпустить меня.

— Вернитесь. Сейчас же вернитесь, — четко произнесла ассистентка, подошла ближе и уцепилась за мою розовую хламиду. — Мама, вы должны сейчас же вернуться. Вы здесь простудитесь. — Она потянула меня за хламиду, я с силой наклонилась, услышала звук рвущейся материи, обернулась и потеряла равновесие. Последнее, что я увидела, — ряд не пройденных мною ступенек, очутившихся прямо перед глазами…

Я открыла глаза, и чей-то голос рядом произнес:

— Ну вот, теперь лучше. Но поступили вы очень дурно, Мама Орчиз. Счастье, что все так обошлось. Подумать только, сделать такую глупость. Мне, честное слово, стыдно за вас. Просто стыдно.

Голова у меня раскалывалась, но, что было гораздо хуже, весь этот кошмар продолжался. У меня не было никакого настроения выслушивать укоризненные сентенции, и я послала ее к чертовой матери. Она с изумлением вытаращилась на меня, потом лицо ее застыло в маске оскорбленного достоинства. Она налепила полоску пластыря мне слева на лоб и, поджав губы, вышла вон.

Если трезво рассудить, она была абсолютно права. В самом деле, глупо было пытаться делать хоть что-то, находясь в этой чудовищной груде плоти. От чувства своей беспомощности и жуткой жалости к себе я снова чуть не разревелась. Господи… как мне не хватало моего чудного, маленького тела, которое так верно служило мне и делало все, что я захочу. Я вспомнила, как Дональд показал однажды из окна гибкое молодое дерево и «познакомил» меня с ним, как с моей сестрой-близняшкой. И всего день-два назад…

Тут я неожиданно для себя сделала открытие, которое заставило меня инстинктивно напрячься и попытаться встать. В моей памяти больше не было никаких пробелов — я все вспомнила… В голове у меня загудело от напряжения, я откинулась на подушки, постаралась расслабиться и вспомнила все по порядку, начиная с того момента, когда из вены у меня выдернули иглу и кто-то протер место укола спиртом…

Но что же было потом? Я ожидала чего-то вроде сна, галлюцинации… Но не этой четко сфокусированной реальности… не кошмара, вдруг обретшего плоть.

Господи!.. Что же они со мной сделали?..

Я, наверное, опять заснула, ибо, когда я открыла глаза, за окном стоял ясный солнечный день, а возле постели была целая команда малышек, с помощью которых мне предстояло проделать весь утренний туалет.

Они деловито засучили рукава и приступили к привычной для них процедуре. Я терпеливо вынесла все от начала до конца, радуясь, что головной боли как не бывало.

Пока ассистентки возились со мной, раздался властный стук в дверь, и две фигуры в черных униформах с серебряными пуговицами без приглашения вошли в палату. Это были высокие, широкоплечие красивые амазонки, выглядевшие весьма уверенными в себе.

При виде их ассистентки с приглушенными вскриками, в которых явно слышался страх, дружно ринулись в дальний угол палаты.

Вошедшие приветствовали меня вскинутыми в «салюте» правыми руками. Одна из них спросила:

— Вы Орчиз… Мама Орчиз?

— Так меня здесь называют, — ответила я.

Она поколебалась секунду, а потом, скорее просительным, чем приказным тоном сказала:

— У меня есть предписание на ваш арест, Мама. Пожалуйста, следуйте за нами.

Из угла, где сгрудились ассистентки, послышался возбужденный гомон. Женщине в униформе было достаточно одного взгляда, чтобы «малышки» мгновенно затихли.

— Оденьте ее и приготовьте к поездке, — бросила она.

«Малышки» стали потихоньку двигаться к моей постели, робко, заискивающе улыбаясь амазонкам. Строго, но без всякой злобы, одна из амазонок приказала:

— Быстрее. Пошевеливайтесь.

Они «пошевелились». Меня наспех засунули в розовую хламиду, и в этот момент вошла врач. Она увидела амазонок и нахмурилась.

— Что все это значит? Что вы тут делаете? — строго спросила она.

Старшая из амазонок почтительно доложила ей об «аресте».

— Арест?! — изумленно переспросила врач. — Вы хотите арестовать Маму?! В жизни не слыхала о таком идиотизме… По какому обвинению?

— Она обвиняется в Реакционизме, — как-то заученно, механически ответила амазонка.

Врач вытаращилась на нее в немом изумлении.

— Мама — Реакционистка? — с трудом выговорила она. — Что… И ничего умнее вы там придумать не могли?!. Живо убирайтесь отсюда! Обе!

— Но, Доктор, у нас есть предписание, — протестующе проговорили обе амазонки.

— Чушь. У вас нет такого права. Вы когда-нибудь слыхали об аресте Мамы?

— Нет, Доктор.

— И будьте уверены, не услышите. Все. Вы свободны.

Женщины в униформах неуверенно потоптались на месте.

— Если бы вы, Доктор, дали нам письменное подтверждение, что отказываетесь выдать Маму…

Когда они обе ушли, вполне удовлетворенные клочком бумаги, врач окинула «малышек» мрачным взглядом:

— А вы не можете не болтать… — процедила она сквозь зубы.

— Что на уме, то и на языке. Запомните, если что-то в этом роде повторится, я буду знать, откуда дует ветер! — Она повернулась ко мне. — А вы, Мама Орчиз, будьте так любезны не говорить ничего, кроме «да» и «нет», когда рядом снуют эти маленькие бестии. Я скоро вернусь, мы хотим задать вам несколько вопросов, — добавила она и вышла, оставив за собой гнетущее молчание.

Она вернулась как раз тогда, когда убирали подносы из-под достойного Гаргантюа завтрака, и не одна. Четверо женщин, сопровождавших ее, выглядели вполне нормальными. Вереница «малышек» расставила стулья и вышла. Женщины расселись вокруг меня, словно перед экспонатом на выставке. Одна была примерно ровесницей моему врачу, двум было под пятьдесят, еще одной — шестьдесят или больше.

— Итак, Мама Орчиз, — сказала моя врач, — совершенно очевидно, что с вами произошло нечто необычное. Естественно, все мы хотим знать, что именно, и, если это возможно, выяснить причину. Вам не стоит утруждать себя мыслями об утреннем инциденте с полицией — с их стороны вообще нелепо являться сюда. То, о чем мы хотим вас спросить, м-мм, обычное научное исследование — не более. Мы просто хотим выяснить, что произошло.

— Вы не можете хотеть этого больше, чем я сама, — ответила я, окинув взглядом все помещение и, наконец, переведя его на свою массивную тушу.

— Я отдаю себе отчет в том, что все происходящее скорее всего галлюцинация, но больше всего меня тревожит то, что, по моему стойкому убеждению, любая галлюцинация должна быть хоть в чем-то неубедительна, то есть каким-то образом уступать реальности. Но такого я здесь не наблюдаю. Все органы чувств у меня в полном порядке. Ничто не является призрачным, зыбким, — плоть, в которую я заключена, более чем материальна. Единственное слабое место, которое я наблюдаю, — это отсутствие причины, даже символической, происходящего.

«Моя» врач косо взглянула на остальных, словно желая сказать: «Теперь-то-вы-мне-поверили?» Те смотрели на меня в немом изумлении.

— Мы, пожалуй, начнем с нескольких вопросов, — прервала она молчание.

— Прежде я хотела бы кое-что добавить к тому, что рассказала вам прошлой ночью. Память вернулась ко мне полностью, — сказала я.

— Может быть, оттого, что вы упали? — предположила она. — Кстати, что вы хотели сделать?

Я пропустила вопрос мимо ушей и продолжала:

— Думаю, мне стоит восполнить этот пробел… Это может помочь… в какой-то степени, во всяком случае.

— Ну, хорошо. Вы говорили мне, что были, э-э-э, замужем, и что ваш… м-м-м, муж вскоре погиб, — она переглянулась с остальными, сидевшими с лицами, полностью лишенными какого бы то ни было выражения, — что было после, вы вчера не помнили.

— Да, — подтвердила я, — он был летчик-испытатель. Это случилось через шесть месяцев после нашей свадьбы, всего за месяц до истечения срока его контракта с фирмой…

Несколько недель после этого я жила у своей тетки. Я… не очень хорошо помню это время в подробностях — мне было… не до того.

Но я очень хорошо помню, что в один прекрасный день проснулась и поняла, что дальше так жить нельзя, что я должна чем-то заняться, должна работать, чтобы хоть немного отвлечься…

Доктор Хейлер — он заведовал Рэйчестерской больницей, где я работала до замужества, — сказал, что будет рад, если я вернусь к ним. И я вернулась… Работала очень много, чтобы меньше времени оставалось для воспоминаний… Это было месяцев восемь назад.

Однажды доктор Хейлер завел речь об одном препарате, который удалось синтезировать его другу, и я предложила испробовать препарат. По его словам, препарат мог оказаться нужным и полезным. Мне очень хотелось принести хоть какую-то пользу. И вот мне представился случай. Все равно, рано или поздно, кто-то должен был испробовать его, а у меня не было семьи. Словом, я подумала, что могу испытать его на себе — меня не очень волновали последствия…

— Что это был за препарат? — прервала меня мой врач.

— Он назывался «чюнджиатин», вы что-нибудь слышали о нем?

Она отрицательно качнула головой.

— Это наркотик, — объяснила я. — В натуральном виде его можно было получить из листьев дерева, растущего где-то на юге Венесуэлы. На него случайно наткнулось племя индейцев, подобно тому, как другие открыли хин и мескалин. Они использовали его в своих обрядах. Несколько человек садились вокруг и жевали листья. Потом они впадали в наркотический транс, который продолжался три-четыре дня. Во время транса они были совершенно беспомощны, поэтому за ними следили, как за младенцами.

За ними требовался уход, потому что, по их преданиям, чюнджиатин освобождает дух от оков плоти, дает ему возможность парить в пространстве и времени, и обязанность присматривающего за телом заключается в том, чтобы не дать другому блуждающему духу завладеть телом, пока его настоящий хозяин отсутствует. Когда бывший в трансе приходил в себя, он обычно рассказывал о своих «потусторонних» путешествиях и «чудесах», которые ему довелось увидеть. Данный препарат, по всей видимости, не причинял вреда телу и не вызывал привыкания. «Потустороннее» существование запоминалось во всех подробностях и было довольно… напряженным, насыщенным…

Друг доктора Хейлера пробовал препарат на лабораторных животных, варьировал дозы, и, вероятно, препарат оказывал какое-то действие на нервную систему, но какое? Вызывал ли он наслаждение, боль, страх или, наоборот, отсутствие всего этого? Это мог рассказать только человек, и для этого я решила испробовать его на себе.

Я умолкла. Взглянула на их серьезные, озадаченные лица, потом на свою тушу в розовой хламиде.

— Оказалось, препарат создает странную комбинацию абсурда, гротескной символики и детализированной реальности…

Сидящие передо мной женщины были искренни и… по-своему честны. Они пришли сюда, чтобы выяснить причину аномалии, если сумеют.

— Понимаю, — проговорила моя врач. — Вы можете назвать нам точное время и дату этого… эксперимента?

Я назвала, и после этого было еще много, очень много вопросов.

Больше всего в этом «научном исследовании» меня раздражало почти полное игнорирование моих вопросов. Хотя чем дальше, тем менее уверенно они себя чувствовали, на все мои вопросы или не отвечали вовсе, или вскользь, уклончиво, с какой-то небрежной досадой. Лишь когда мне принесли столик с едой, они оставили меня в покое. Я почти ожидала их возвращения, но они так и не пришли, и я слегка задремала.

Разбудили меня суетящиеся вокруг койки «малышки», водрузили на каталку и выкатили из палаты, а потом из блока. Там нас ожидала розовая «Скорая», точь-в-точь такая, на которой меня сюда привезли. Когда каталку вместе со мной закатили в машину, трое «малышек» забрались туда, уселись на привинченные к полу стулья и тут же принялись о чем-то оживленно болтать вполголоса. Они так и проболтали всю дорогу, которая заняла часа полтора, не обращая на меня никакого внимания. Местность за окном «Скорой» не слишком отличалась от той, что я видела прежде, — те же аккуратные поля и одинаковые фермы. Застроенные участки попадались не часто и являли собой скопления тех же блоков, и дорога под колесами была все та же — далекая от идеала. В полях работали группки амазонок и изредка отдельные женщины. На дороге нам встречались грузовики, большие и маленькие, и редкие автобусы, но я не видела ни одной частной машины. Моя иллюзия, отметила я про себя, была поразительно последовательна до мельчайшей детали. Например, ни одна группка амазонок не забыла поприветствовать розовую машину традиционным «салютом».

Однажды нам попался по пути овраг. Глядя вниз с моста, я сперва подумала, что это пересохший канал, но тут я заметила семафор, ржавевший среди травы и сорняков. В нем с трудом можно было признать железнодорожный знак.

Мы миновали большое скопление блочных строений, которое хотя бы размерами напоминало город, а мили через две въехали в парк через разукрашенные ворота.

С одной стороны, он ничем не отличался от уже знакомой мне местности: те же аккуратные газоны, цветочные клумбы… Но здания здесь были другие, не блоки, а маленькие домики, разные по стилю. Место это вызвало странную реакцию у сопровождающих меня «малышек» — они разом притихли и стали оглядываться вокруг в каком-то благоговейном страхе.

Шофер притормозил и, видимо, спросил у амазонки, везущей тележку с известкой, куда ехать дальше. Она ответила ему и улыбнулась мне через окошко. Мы немного попетляли между домиками и наконец остановились перед небольшим двухэтажным коттеджем в стиле эпохи Регентства.

На этот раз мы обошлись без каталки. Ассистентки с помощью шофера вытащили меня из машины, поставили на ноги, и, поддерживаемая со всех сторон, я с трудом протиснулась в дверной проем и очутилась в красиво обставленной комнате, выдержанной в том же стиле, что и дом. Седая женщина в пурпурном шелковом платье сидела в кресле-качалке у камина. По морщинистому лицу и ладоням было видно, что ей уже немало лет, но смотрела она на меня живыми, внимательными, нестарыми глазами.

— Входите, моя дорогая, — приветливо сказала она неожиданно звонким голосом.

Она кивнула на кресло возле себя, но, взглянув на меня еще раз, с сомнением покачала головой:

— Наверное, вам будет удобнее на кровати.

Я взглянула на кровать — подлинную вещь времен короля Георга — с недоверием.

— Вы думаете, она выдержит? — спросила я.

— Полагаю, да, — ответила она, впрочем, не слишком уверенно.

Мои провожатые помогли мне взобраться на это ложе — лица у них при этом были озабоченные, и, когда стало ясно, что кровать выдерживает мой вес, седая женщина знаком велела им оставить нас и позвонила в маленький серебряный колокольчик. Крохотная фигурка — чуть больше метра ростом — показалась в дверях.

— Будьте добры, темный шерри, Милдред, — повелительно произнесла женщина. — Вы ведь выпьете шерри, дорогая? — обратилась она ко мне.

— Да… Да, конечно, благодарю вас… — слегка растерялась я. — Простите, мисс… или миссис?..

— О, мне, конечно, следовало сначала представиться. Меня зовут Лаура. Вы же, насколько я знаю, Орчиз. Мама Орчиз, не так ли?

— Так они меня называют, — неохотно и с еле сдерживаемым отвращением сказала я.

Мы обменялись пристальными взглядами. Впервые за время галлюцинации я увидела в чьих-то глазах симпатию, даже жалость. Я вновь оглядела комнату, подмечая совершенство деталей обстановки.

— Я ведь не сумасшедшая, правда? — спросила я.

Она медленно покачала головой, но прежде, чем она успела что-то сказать, вошла крохотная горничная с серебряным подносом, на котором стояли полупрозрачный графин и два бокала. Горничная наполнила оба бокала, а пожилая дама переводила взгляд с нее на меня и обратно, словно сравнивая нас. Странное, не передаваемое словами, выражение промелькнуло у нее на лице, и я решила сделать пробный шаг.

— Должно быть, это мадера? — кивнула я на бокалы.

Она изумленно вскинула брови, потом улыбнулась и кивнула с явным удовлетворением на лице.

— Что ж, кажется, вы одной-единственной фразой подтвердили целесообразность вашего визита сюда, — сказала она.

Горничная вышла, и мы обе потянулись к бокалам. Старая леди пригубила свой и поставила его на изящный столик рядом с собой.

— И все же, — продолжала Лаура, — давайте-ка поподробнее все обсудим. Скажите, дорогая, они объяснили, почему направили вас ко мне?

— Нет. — Я отрицательно качнула головой.

— Потому что я историк, — сказала она. — А заниматься историей в наши дни позволено и доступно не каждому. Это своего рода привилегия, нас очень мало. К счастью, сейчас понимают, что ни одной отрасли знаний нельзя дать отмереть окончательно, и все же некоторые из них вызывают, м-м-м, настороженность… политического характера. — Она неодобрительно усмехнулась. — Однако когда нужно что-то выяснить, приходится обращаться к специалисту. Они что-нибудь говорили о диагнозе, который вам поставили?

Я опять помотала головой.

— Я так и думала. Это у них профессиональное, не так ли? Что ж, я передам вам все, что сказали мне по телефону из Дома материнства. Лучше всего начать именно с этого. Мне сообщили, что с вами беседовали несколько врачей, которых вы сильно заинтересовали, озадачили и, надо полагать, расстроили. Бедняги, ни у кого из них нет ни малейших исторических знаний. Словом, две из них убеждены, что у вас психическое заболевание — мания, шизофренический бред и так далее. Остальные склонны полагать, что с вами произошел гораздо более редкий случай — трансформация личности. Это действительно большая редкость. Известно всего три подобных зарегистрированных случая, но интересно, что два из них связаны с препаратом «чюнджиатин», а третий — с лекарством сходного происхождения.

Итак, большинство из беседовавших с вами врачей сочли ваши ответы связными, последовательными, убедительными и полностью совпадающими с тремя уже известными случаями. Но, так как они не знают практически ничего, что выходит за рамки их профессии, с одной стороны, им трудно в это поверить, с другой — у них нет возможности что-то проверить. Для этого им и нужно мое профессиональное мнение. — Она сделала паузу и вновь задумчиво осмотрела меня.

— Я склонна думать, — добавила она, — что, пожалуй, сейчас столкнулась с одним из самых интересных случаев за свою довольно долгую жизнь. Ваш бокал пуст, дорогая, позвольте, я налью вам еще.

— Трансформация личности, — задумчиво повторила я, подставляя бокал, — но если такое возможно…

— О, нет никаких сомнений в том, что в принципе это возможно. Те три случая, которые я упомянула, определены совершенно точно.

— Это очень похоже… — вынуждена была согласиться я. — В каком-то смысле это действительно может быть… Но, с другой стороны, и элементы галлюцинации тут, безусловно, присутствуют. Скажем, вы — вы сами — кажетесь мне совершенно нормальной. Но взгляните на меня!.. И на свою маленькую служанку! Тут явный бред — иллюзия! Мне лишь кажется, что я — такая — нахожусь здесь и разговариваю с вами… Этого не может быть в действительности, а значит… Значит, где же я на самом деле?

— Я понимаю, и, быть может, лучше, чем кто бы то ни было, насколько нереальным вам кажется все это. Я провела столько времени среди книг, что это иногда кажется нереальным и мне… Скажите, дорогая, когда вы родились?

Я ответила. Она на мгновение задумалась.

— М-да… Георг Шестой, стало быть… Следующей, второй большой войны вы не… помните?

— Не помню, — подтвердила я.

— Но вы можете помнить коронацию следующего монарха. Кстати, кто это был?

— Елизавета… Елизавета Вторая. Моя мать водила меня смотреть процессию, — сказала я.

— Вы что-нибудь запомнили из этого зрелища?

— Честно говоря, не очень много. Разве что… Целый день напролет шел дождь, — созналась я.

Мы еще немного побеседовали в таком духе, пока она наконец не улыбнулась, одобрительно кивая.

— Ну что ж, теперь у меня не осталось ни капли сомнений. Я кое-что слышала об этой коронации… Великолепное, наверное, было зрелище в аббатстве… — Она помолчала и легонько вздохнула. — Вы были очень терпеливы и любезны со мной, дорогая. Теперь настала ваша очередь кое-что выслушать. Но боюсь, вам будет нелегко.

— Вряд ли меня может что-нибудь удивить после тех тридцати шести часов, которые я провела здесь.

— Сомневаюсь, — возразила она, не отводя от меня внимательных глаз.

— Скажите, — попросила я, — пожалуйста… объясните мне все… если можете!

— Ваш бокал, дорогая. А затем я расскажу вам все. — Она наполнила оба бокала. — Что поразило и поражает вас больше всего? Из окружающей вас реальности?

— Но… этого так… много. — Я колебалась, не зная, с чего начать.

— Может быть, тот факт… то обстоятельство, что вы ни разу за все время не встретили здесь мужчину? — подсказала она.

Я постаралась вернуться к моменту моего «пробуждения». Вспомнила, как одна из «Мам» удивленно спросила: «Что значит — мужчина?»

— Пожалуй, — сказала я. — Куда они подевались?

Она медленно покачала головой.

— Их больше нет, дорогая. Ни одного. Нигде.

Я тупо уставилась на нее. Выражение ее лица было серьезным и участливым, даже… жалостливым. На нем не было ни тени притворства. Некоторое время я молча переваривала услышанное, пока, наконец, у меня не вырвалось:

— Но… Это невозможно!!! Ведь где-то должны быть… Вы же не можете… Как же вы тогда?.. То есть я хочу сказать…

Она вздохнула.

— Я понимаю, это кажется вам невозможным, Джейн… Вы разрешите называть вас Джейн? Однако это действительно так. Я пожилая женщина, мне скоро будет восемьдесят, и за всю свою долгую жизнь я ни разу не видела мужчину… разве что на древних картинах и фотографиях. Пейте шерри, дорогая, вам станет лучше. Боюсь, я очень расстроила вас.

Я подчинилась, слишком ошеломленная, чтобы что-то говорить, внутренне протестующая, до сих пор не вполне поверившая, хотя я действительно не видела здесь ни одного мужчины.

Она помолчала, давая мне время прийти в себя.

— Я примерно представляю себе, что вы сейчас чувствуете. Видите ли, я знаю историю не только по книгам. Когда я была совсем девчонкой, мне довелось слышать множество историй от моей бабки. Тогда ей было что-то около восьмидесяти, но память у нее была хорошая, и рассказчица она была прекрасная. Я словно сама видела те… тот мир, о котором она говорила, те места… Но это было настолько другим, так чуждо… Мне было трудно понять ее… Когда она говорила о юноше, с которым была когда-то помолвлена, слезы струились из ее глаз. Она плакала, конечно, не из-за него, а из-за всего утраченного ею мира — мира ее юности. Мне было жаль ее, хотя мне было непонятно, что она испытывала. Да и как я могла понять? Но теперь, когда я сама стала старой и так много прочла, я могу приблизительно представить, что она должна была чувствовать, вспоминая о былом. Скажите, дорогая… — Она взглянула на меня с острым любопытством. — А вы… вы тоже были помолвлены?

— Я была замужем… очень недолго.

Она задумалась.

— Должно быть, это очень странное чувство, чувствовать себя чьей-то собственностью…

— Собственностью?! — изумленно переспросила я.

— Собственностью своего, м-м-м, мужа, — пояснила она.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

— Но… это было… совсем не так… — пробормотала я, — это было… Но что случилось? Что могло случиться с ними со всеми?

— Они все умерли, — спокойно сказала она. — Заболели и умерли. Никто не мог ничего поделать — они исчезли, всего за год… даже чуть меньше года — не осталось ни одного, за исключением, быть может, нескольких на всей планете.

— Но тогда… тогда все должно было пойти прахом!..

— О да. Сначала почти так и было — было очень скверно. Начался голод. Замерла вся промышленность, и лишь в менее развитых странах, преимущественно аграрных, женщины сумели научиться кое-как обрабатывать землю и тем самым уберечь себя и своих детей от голодной смерти. Почти все цивилизованные центры, скопления городов превратились в пепелища… Вскоре перестал функционировать транспорт: кончилась нефть, некому было добывать уголь. Когда наступил кризис, оказалось, что лишь ничтожное количество женщин, которых было больше, чем мужчин, способны заниматься какой-то серьезной работой, а не просто потреблять или тратить деньги. В общем, когда разразился кризис, немногие из них обладали какими-либо полезными навыками, поскольку те были прерогативой молодежи. А женщины вели жизнь домашних животных или паразитов.

Я начала было протестовать, но та взмахом хрупкой руки остановила меня.

— В том не было их вины, — объяснила она. — Их застали врасплох, и было сделано все возможное, чтобы не дать им вырваться. Сама концепция романтизма зародилась в Южной Франции одиннадцатого века как элегантное и забавное поветрие среди правящего класса. Мало-помалу, с течением времени, она распространилась на все слои общества, но только в конце девятнадцатого века были замечены ее коммерческие возможности, которые начали всерьез эксплуатировать только в двадцатом веке.

В начале двадцатого века женщины начали бороться за то, чтобы вести полезную и созидательную жизнь. Но это не отвечало интересам коммерсантов, — женщин рассматривали скорее как массовых потребителей, чем как производителей, если не брать в расчет самые примитивные работы. Итак, романтизм был поднят на щит как оружие пропаганды потребления, препятствующее их дальнейшему развитию. И его применяли повсеместно.

Женщинам ни на секунду не позволяли забыть о своем поле и конкурировать с мужчинами на равных. Все вещи строго делились на «мужские» и «женские», что никогда не уставали подчеркивать. Производители не решались в открытую кинуть клич «Назад на кухню!», но существовали и окольные пути. Можно было изобрести профессию под названием «домохозяйка», прославлять кухню и производить все более дорогое оборудование, дабы искусственно повысить престиж данной работы. Можно было внушить, что единственный путь обрести душевный покой, реализовать себя — выйти замуж. Так что каждую неделю выходили сотни тысяч выпусков журналов, которые явно и подспудно направляли все мысли и желания женщин на то, чтобы продать себя какому-нибудь мужчине в обмен на возможность тратить больше денег.

Целые индустрии взяли на вооружение данный романтический подход. Статьи, обзоры и рекламные объявления становились все ярче и приторнее. Романтизмом было пропитано все, что могла захотеть приобрести женщина, — от нижнего белья до мотоциклов, от «здоровой» пищи до кухонных духовок, от дезодорантов до поездок за границу, пока вскоре все это не стало скорее раздражать, чем развлекать.

Воздух был наполнен истерическими воплями. Женщины толпились у микрофонов, призывая к тому, чтобы «сдаться» и «отдать всю себя», обожать и быть обожаемой. Кино являлось основным оплотом пропаганды, направленной на его женскую аудиторию, которая являлась самой многочисленной и важной. Оно проповедовало, что в жизни нет ничего прекраснее, как обмякнуть со слезами на глазах в крепких объятиях романтизма. Давление на умы было столь значительным, что большинство молодых женщин проводили все свободное время в мечтах о прекрасном принце и способах его получить. Их заставляли искренне верить в то, что отдать себя в руки какому-либо мужчине и поселиться в кирпичном коробке, набитом вещами, которые производители желают им всучить, — это верх блаженства, который может предложить им жизнь.

— Но… — я вновь попыталась возразить. Но старая леди уже набрала ход, и ее было не остановить.

— Все это, конечно, не могло не сотрясать общество. Число разводов росло. Реальная жизнь просто не могла справиться с той романтической мишурой, которую представляли в качестве истинной цели жизни каждой девушки. В общем и целом женщины сильнее страдали от разочарования, краха иллюзий и неудовлетворенности жизнью, чем когда-либо раньше. Но имея перед собой тот вздорный и напыщенный идеал, внушенный ей нескончаемой пропагандой, что могла предпринять убежденная идеалистка, кроме как разорвать заключенный ею скоропалительный брак и искать где-то еще того прекрасного принца, который принадлежал ей по праву?

На сей раз я не могла не прервать ее.

— Но все было совсем не так. Что-то из сказанного вами, возможно, справедливо… но это лишь малая часть правды. Я лично не испытывала и капли тех чувств, что вы приписываете мне. Я была там. Я знаю.

Она укоризненно покачала головой.

— Тут как раз тот случай, когда за деревьями не видно леса. Со стороны картина видна нам более отчетливо. Мы в состоянии назвать вещи своими именами — это была тотальная и безжалостная эксплуатация слабовольного большинства. Некоторые образованные и сильные духом женщины, конечно, не склоняли головы, но платили за это немалую цену. Всегда приходится дорого расплачиваться за попытки противостоять давлению общественного мнения… даже у них порою закрадывались сомнения — не впадают ли они в заблуждение, не включиться ли им тоже во всеобщие крысиные гонки.

Обычная женщина верила лишь в то, что ей говорили, и проводила уйму времени, тревожась, соответствуют ли ее поступки идеалам романтизма. Таким образом она стала на новом, менее очевидном уровне, более эксплуатируемой, более зависимой и менее плодовитой, чем когда-либо раньше.

— Что ж, — сказала я, — это самое неузнаваемое описание моего мира, которое мне приходилось слышать… словно что-то старательно скопировали, но исказили все пропорции. А насчет «меньшей плодовитости»… да, возможно, семьи стали меньше, но женщины не перестали рожать детей. Население продолжало увеличиваться.

Глаза старой леди на секунду остановились на мне.

— Ты, несомненно, подлинное дитя своего времени, — заметила она. — Плодовитость подразумевает еще и плодотворность, а не только способность к деторождению? Назовешь ли ты цветочный горшок плодовитым, потому что в нем прорастает семя? Это лишь механический процесс… который, как и все подобные действия, можно легко производить без капли интеллекта. Итак, выращивание ребенка, его образование, помощь в становлении личности — вот плодотворный процесс. Но, к несчастью, в то время, о котором мы говорим, женщины в большинстве своем были запрограммированы выращивать своих дочерей как бездумных потребительниц — по своему образу и подобию.

— Но, — упавшим голосом сказала я, — я знаю это время. Оно — мое. Вы все извратили.

— Издалека видно лучше, — повторила она, ничуть не обидевшись, и продолжила: — Но кризис был неизбежен. Случись это пятьюдесятью годами раньше, мы были бы обречены на неминуемую гибель. Пятьюдесятью годами позже — тоже могло оказаться роковым — к этому времени все без исключения женщины могли превратиться в домашних… полуживотных. Но, к счастью, в середине двадцатого столетия некоторые женщины владели определенными профессиями и, что оказалось важнее всего при сложившихся обстоятельствах, большую их часть составляли медики. Пожалуй, не будь этого, мы не сумели бы выжить…

Я сама не очень разбираюсь в медицине, поэтому вряд ли сумею объяснить вам, как это было достигнуто. Все, что я могу сказать… Словом, стали проводиться интенсивные научные исследования в той области, которая вам, вероятно, знакома больше, чем мне.

Все виды существ, и наш в том числе, стремятся выжить, и доктора прежде всего должны были во что бы то ни стало сохранить это стремление. Несмотря на голод, хаос и разруху, дети должны были рождаться. Восстановление цивилизации, ее возрождение могли подождать: главное было продолжение рода. И эта проблема была решена — дети стали рождаться: младенцы женского пола выживали, мужского — умирали. Таким образом, производить на свет мальчиков стало пустой тратой времени, и было сделано так, что стали рождаться лишь девочки. Вы, я вижу, хотите спросить: как? Но тут, дорогая, мы опять вторгаемся в область, которая вам ближе и понятнее.

Вообще-то, как мне говорили, на самом деле это гораздо проще, чем кажется. Ведь, скажем, саранча способна производить женское потомство без мужских особей, кажется, до восьми поколений, а может, и дальше. Было бы странно, если бы мы, со всеми нашими знаниями и разумом, оказались бы беспомощнее саранчи, не правда ли?

Она смотрела на меня выжидающе. Судя по выражению ее лица, она ожидала восхищения… или по крайней мере изумления. Если я не ошиблась, то моя реакция должна была разочаровать ее: после того как ядерная физика наглядно продемонстрировала, чего может достичь наука, вряд ли стоило удивляться каким-то техническим достижениям цивилизации. В принципе возможно все — другое дело, нужно ли это, может ли это принести какую-нибудь пользу, то есть реальное движение вперед…

— Чего же в результате вы добились? — спросила я.

— Мы выжили, — коротко ответила она.

— Биологически да, — согласилась я. — С этим я не спорю. Но если за это пришлось заплатить такую цену… Если это стоило вам всего… Если любовь, искусство, поэзия, физические наслаждения — все это было принесено в жертву продолжению рода, зачем тогда нужно это продолжение?

— Вряд ли я смогу вам что-нибудь ответить, — пожала она плечами, — разве что высказать общеизвестную истину: это общее и главное стремление любого вида. Но я убеждена, что и в двадцатом веке ясности в этом вопросе было не больше, чем теперь. Кроме того, почему вы считаете, что все остальное исчезло? Разве поэзия Сапфо не поэзия? А ваше самонадеянное утверждение, будто обладание душой зиждется на разнице полов, удивляет меня: ведь так очевидно, что двое разных неизбежно находятся в противоборстве, в различного рода конфликтах. Вы не согласны, дорогая?

— Как историк, изучавший мужчин, женщин и движущие силы тех или иных процессов, вы должны были сейчас лучше понять, о чем я говорила.

Она досадливо поморщилась.

— Вы — дитя своего века, моя дорогая, — произнесла она слегка снисходительным тоном. — Вам постоянно внушалось, от работ Фрейда до самых идиотских женских журналов, что земля вертится лишь благодаря сексу, принявшему с развитием цивилизации форму романтической любви. И вы в это верите. Но мир продолжает вращаться и для насекомых, рыб, животных, а много ли они понимают в романтической любви, даже в короткие периоды течки? Вас обманули, дорогая, обманули жестоко. Ваши интересы, весь кругозор свели к тому, что было необходимо, удобно и безвредно для развития существовавшей тогда экономики.

— Я не могу с вами согласиться, — покачала я головой, — конечно, кое-что вам известно о моем мире, но… извне — со стороны. Вы не можете понять, не в состоянии почувствовать!.. Что, по-вашему, тогда движет всем? Из-за чего, по-вашему, земля вертится?

— Это очень просто, дорогая. Стремление к власти. Оно заложено в нас с первого дня существования — и в мужчинах, и в женщинах одинаково. И это гораздо сильнее, чем секс, я же говорила вам, что вас жестоко обманывали, «подгоняли» под удобную в то время систему экономики. С появлением вируса, уничтожившего мужчин, впервые за всю историю человечества женщины перестали быть эксплуатируемым классом. Когда ими перестали править мужчины, они стали понимать свое истинное назначение, понимать — в чьих руках должна находиться сила и власть. Мужская особь нужна лишь благодаря одной своей функции — выполнив ее, весь остаток дней своих эта особь проводит в бессмысленной, ненужной и вредной для общества паразитической жизни. Когда они лишились своей власти, попросту исчезли, эта функция оказалась в руках медиков. Прошло не больше двух десятилетий, и они стали контролировать все. К ним примкнули немногие женщины, владеющие другими профессиями: инженеры, архитекторы, юристы, некоторые учителя и так далее, но только у врачей была настоящая власть, ибо они обладали главным — секретом жизни, дорогая… Секретом продолжения рода. Будущее было в их руках, и, когда жизнь потихоньку начала входить в русло, они превратились в доминирующий класс — Докторат. Отныне Докторат стал олицетворением высшей власти — он издавал законы и следил за их неукоснительным исполнением…

Разумеется, не обошлось без оппозиции. Память о прошлом и два десятилетия полной анархии не прошли даром. Но в руках врачей было мощное средство повиновения: каждая женщина, желавшая иметь детей, была вынуждена обращаться к ним и принимать все их условия, то есть занять то место в обществе, которое ей предназначалось. Анархия кончилась, порядок был восстановлен.

Правда, позже возникла более организованная оппозиция — целая партия, утверждающая, что вирус, поразивший мужскую половину населения, исчез, и прежнее положение вещей может и должно быть восстановлено. Их называли Реакционистками, и они представляли собой определенную угрозу зарождавшейся новой форме жизни, новой системе.

Почти все члены Совета Доктората хорошо помнили те времена, когда беспощадно эксплуатировалась женская слабость и беспомощность, — времена наивысшего «расцвета» их бессмысленного и жалкого прозябания. Они помнили, с какой неохотой им было позволено продолжить свои карьеры. И, естественно, они не имели никакого желания вновь разделить власть и авторитет с существами, которых считали биологически ниже себя. Они отказались предпринимать шаги, ведущие к разрушению нового порядка. Реакционистки были объявлены вне закона.

Но этой меры оказалось недостаточно. Вскоре стало ясно, что таким способом можно устранить лишь следствие, а не причину. В Совете поняли, что в их руках оказалась крайне нестабильная система — система, способная к выживанию, но по сути своей структуры мало чем отличающаяся от прежней, — той, что потерпела крах. Нельзя было идти по проторенной дорожке — чем дальше, тем больше недовольства это вызвало бы у определенной части людей. Поэтому, если Докторат хотел остаться у власти, нужно было придумать и создать какую-то совершенно новую форму существования, новую структуру общества.

При создании этой новой структуры необходимо было учитывать настроения малообразованных и некультурных представительниц женского пола — такие их свойства, как, скажем, стремление к социальной иерархии, почитание неестественных, надуманных социальных барьеров. Вы не можете не согласиться, дорогая, что в ваше время любая дура, чей муж занимал высокое социальное положение, вызывала почитание и зависть всех остальных женщин, хотя и оставалась той же самой дурой. Точно так же и любое сборище незамужних, «свободных» женщин вызывало общественное порицание, социальную дискриминацию. Следовало учитывать и извечное женское стремление к безопасности. Не менее важным фактором, который невозможно было обойти, оставалась способность и стремление к самопожертвованию, проще говоря, к рабству в той или иной форме. В сущности, мы ведь очень привязчивы по своей природе. Большинство из нас внутренне цепляется за привычные, когда-то установленные нормы, страшится отойти от них хоть на шаг, какими бы уродливыми эти нормы ни выглядели со стороны. Вся трудность управления нами заключается в создании каких-то незыблемых привычных стандартов.

Поэтому для того чтобы создаваемая заново социальная структура могла успешно развиваться, в расчет должны были приниматься стремления всех слоев населения. Модель должна была предусматривать такое взаимодействие сил, которое поддерживало бы равновесие в обществе и уважение к властям. Однако детальная разработка подобной организации общества требовала немалых усилий. Были предприняты интенсивные исследования различных вариантов тех или иных социальных структур, но в течение нескольких лет пришлось забраковать все предлагаемые проекты. Структура, которая наконец была избрана и устраивала почти всех, родилась на основе Библии, книги в то время еще не запрещенной и весьма почитаемой. Мне говорили, что это изречение звучало так: «Ступай к царице муравьиной, ленивец, и избери пути ее!..» Совет последовал этому изречению, и структура, возникшая в результате этого, оказалась экономичной и удобной для всех категорий. В основе ее лежит разделение всего общества на четыре класса, причем разделение это таково, что малейшее межклассовое проникновение и изменение исключено: слишком велико различие… Итак, у нас есть Докторат — наиболее образованный, первый класс, более пятидесяти процентов которого — медики. Далее — Мамы, их функции очевидны, затем — Обслуга, превосходящая по количеству другие классы, и, наконец, Работницы — физически развитые, сильные, выполняющие самую тяжелую работу. Все три низших класса почитают авторитет Доктората. Представительницы двух последних классов с трогательным благоговением относятся к Мамам. Обслуга считает свои функции более престижными, чем функции Работниц. Те, в свою очередь, относятся к Обслуге добродушно-снисходительно…

Итак, как видите, было достигнуто равновесие. Не все, конечно, шло гладко, были свои трудности, но в целом система себя оправдала. Постепенно вносились необходимые поправки, система совершенствовалась — вскоре, например, стало ясно, что без некоторого внутриклассового разделения Обслуги не обойтись. Потом кто-то догадался снабдить Полицейских чуть большим интеллектом, чтобы они немного отличались от обычных Работниц…

Пока она увлеченно пересказывала эти детали, я все отчетливее сознавала абсурдность системы в целом… Ее странную схожесть с…

— Муравьи! — неожиданно вырвалось у меня. — Муравейник!.. Не его ли вы взяли за основу?

Она была явно удивлена как моим тоном, так и тем, что до меня так долго доходил смысл сказанного.

— Почему бы и нет, — пожала она плечами. — Это одна из самых совершенных и разумных структур, которую когда-либо создавала природа. Конечно, допустимы некоторые вариации, но в целом…

— Вы… Не хотите ли вы сказать, что только Мамы могут иметь детей? — требовательно спросила я.

— Нет, конечно. Члены Доктората тоже могут, если пожелают.

— Но…

— Все решает Совет Доктората. В клиниках врачи исследуют новорожденных и определяют их принадлежность к тому или иному классу. После этого они, естественно, помещаются в соответствующие данному классу условия — разное питание, тренинг, гормональное развитие — все под контролем.

— Но зачем?! — вырвалось у меня непроизвольно. — Для чего?! Какой в этом смысл?.. Зачем жить… существовать так?!

— В чем же, по-вашему, заключается смысл существования? — спокойно спросила она.

— Мы живем, чтобы любить! Любить и быть любимыми… Рожать детей, чтобы любить их, рожать от тех, кого мы любим!..

— Вы опять рассуждаете, как дитя своей эпохи, наводите глянец на обыкновенные животные инстинкты. Но ведь мы стоим на ступень выше животных, и тут вряд ли вы будете со мной спорить.

— Тут — нет, но…

— Вы говорите «любить». Но что вы можете знать о любви матери и дочери, любви, в которую не вмешивается мужчина, не привносит ревности и боли? Разве не трогательна любовь девушки к своим маленьким сестрам?

— Вы не понимаете… — с тоской прошептала я. — Как вы можете понять любовь, живущую в самом сердце, определяющую все ваше существование!.. Любовь, которая везде, во всем!.. Она… она может ранить, приносить страдания, но она может сделать вас счастливее всех на свете!.. Она может превратить пустырь в цветущий сад, простые слова сделать музыкой! Нет, вам не понять… ведь вы не знаете… не можете… Господи, Дональд, милый, как мне рассказать ей о том, что она не может даже представить!..

Возникла неловкая пауза. Наконец она проговорила:

— Ваша реакция женщины той эпохи сейчас вполне естественна… Но постарайтесь понять и нас: стоило ли отказываться от нашей свободы, от нашего Возрождения и вновь вызвать к жизни тех, кто превращал нас в полуживотных?

— Как вы не можете понять! Только самые тупые мужчины и женщины «воевали» друг с другом. В основном мы были любящими парами, из которых и состояло наше общество.

— Моя дорогая, — улыбнулась она, — вы или поразительно мало знаете о собственном мире, или подобные заблуждения разделяли. Ни как историк, ни как женщина я не могу согласиться с тем, что мы должны были вновь воскресить, реанимировать прошлое. Примитивная стадия нашего развития навсегда канула в вечность, и настала новая эра в цивилизации. Женщина, венец и основа всей жизни, была вынуждена какое-то время искать мужчину для продолжения рода. Но время это кончилось. А вы, дорогая, хотели бы вновь восстановить этот бессмысленный и опасный процесс исключительно для восстановления сентиментальной шелухи? Не буду скрывать, что кое-какие из второстепенных, м-м-м, удобств мы утратили… Вы, наверное, вскоре заметите, что мы менее изобретательны в механике и лишь скопировали то, что давно было изобретено мужчинами. Но нас это мало беспокоит, так как мы занимаемся в основном биологией и всем, что с ней связано. Возможно, мужчины научили бы нас передвигаться в два раза быстрее, или летать на луну, или искусно и массово истреблять друг друга, но за знания подобного рода не стоит платить возвратом к рабству. Нет, наш мир нам нравится (за исключением ничтожного числа Реакционисток)… Вы видели Обслугу — они немного суетливы, но разве среди них есть печальные, горестные лица? А Работницы, которых вы называете амазонками, — разве они не пышут здоровьем, красотой, радостью и силой?

— Но ведь вы их обкрадываете! Вы украли у них право иметь детей!

— Не стоит заниматься демагогией, моя дорогая. Разве ваша социальная система не «обкрадывала» точно так же незамужних женщин? И вы не только давали им это чувствовать и знать, вы создали на этом всю структуру общества. У нас же иначе: Работницы и Обслуга просто не знают, чего они лишены, и их нисколько не гнетет чувство неполноценности. Материнство — функция Мам, и это для всех естественно.

Я покачала головой.

— Вы же обокрали их! Каждая женщина имеет право любить!

Впервые за время нашей беседы я почувствовала ее раздражение.

— Вы продолжаете мыслить категориями своей эпохи, — довольно резко оборвала она меня. — Любовь, о которой вы говорите, существует исключительно в вашем воображении — ее придумали! Вам никогда не приходилось взглянуть на этот вопрос с другой стороны, не приукрашенной романтизмом? Ведь вас, лично вас, никогда открыто не продавали и не покупали как вещь. Вам никогда не приходилось продавать себя первому встречному просто для того, чтобы прокормиться. Вам не приходит в голову поставить себя на место одной из тех несчастных, которые на протяжении веков корчились в агонии, подыхали, насилуемые завоевателями, а то и сжигали самих себя, чтобы избегнуть подобной страшной участи? Или тех, кого заживо хоронили с усопшим супругом. Тех, кто всю жизнь томился в гаремах. Или тех, кого бросали в трюмы невольничьих судов. Вы никогда не чувствовали себя лишь игрушкой в руках повелителя и хозяина.

Вот она — изнанка романтизма. И так продолжалось из века в век, но больше никогда не повторится, это кончилось, однажды и насовсем. А вы пытаетесь меня убедить в том, что нам следовало бы вернуться к прошлому — выстрадать все заново…

— Но большинство из того, о чем вы сейчас говорили, было прошлым и для нас… — попыталась я возразить, — мир становился все лучше…

— Вы полагаете? — усмехнулась она. — Интересно, что думали об этом женщины Берлина, когда город пал. Может быть, наоборот — мир стоял на заре нового всплеска варварства и вандализма?

— Если от зла можно избавиться, отбросив с ним все добро, то что же остается?

— Очень многое. Мужчина олицетворял собой начало конца. Мы нуждались в нем лишь для того, чтобы рождались дети. Вся остальная его деятельность приносила миру лишь горе и страдания. Теперь мы научились обходиться без него, и нам стало гораздо легче жить.

— Значит, вы убеждены, что улучшили саму Природу?

— А-а, — она досадливо тряхнула головой, — любое развитие любой цивилизации можно назвать «победой» над Природой. Но скажите, разве вы предпочли бы жить в пещере, чтобы ваши дети умирали во младенчестве от голода и холода?..

— Но есть же какие-то незыблемые вещи… — я пыталась подобрать слова, но она неожиданно прервала меня.

На поляне перед коттеджем замелькали длинные тени. В вечерней тишине слышался хор женских голосов. Несколько минут мы молчали, пока пение не начало затихать и отдаляться все дальше и дальше, замирая вдалеке.

— Как прекрасно! — вымолвила старая леди. — Ангелы не спели бы лучше! Это наши дети, они счастливы, и у них есть на то основание: они не вырастут в мире, где пришлось бы зависеть от злой или доброй воли мужчины, им никогда не придется принадлежать хозяину… Вслушайтесь в их голоса!..

Новая песня донеслась до нас из сумерек.

— Дорогая, почему вы плачете?

— Я знаю, это ужасно глупо, но, наверное, я плачу обо всем, что вы… утратили бы, окажись это явью, — сквозь слезы пробормотала я. — Здесь, под деревьями, могли бы сидеть влюбленные и слушать эту песню, держась за руки, и любоваться восходящей луной. Но нет теперь влюбленных и больше не будет… — Я взглянула на нее. — Слышали ли вы когда-нибудь такие строки:

Как много роз невидимо цветет,

Даря свой сладкий аромат пустыне.

Разве вы не чувствуете все одиночество созданного вами мира? Неужели вы действительно не понимаете? — спросила я.

— Я знаю, дорогая, вы еще очень мало знакомы с нашей жизнью, но пора уже осознать, что можно создать прекрасный мир, в котором женщинам не надо драться между собой за крохи мужского внимания… — возразила она.

Мы говорили и говорили, пока за окном не стало совсем темно.

Она действительно много читала. Некоторые «куски» прошлого, даже целые эпохи, она знала блестяще, но ее взгляд на жизнь и общество был непоколебим. Она не чувствовала бесплодности этой жизни. Я для нее была лишь «продуктом эпохи Романтизма».

— Вы не можете отбросить от себя шелуху древних мифов, — продолжила она. — Вы рассуждаете о полной жизни и за образец берете несчастную женщину, связанную по рукам и ногам брачными цепями в собственной загородной вилле-клетке. И это, по-вашему, полная жизнь! Чушь, дорогая! Ее обманывали, внушая, что она живет полной жизнью, обманывали, потому что это было выгодно мужчинам. Действительно, полная жизнь была бы очень короткой в любой форме вашего общества.

И так далее…

Вскоре появилась маленькая горничная и сказала, что мои ассистентки готовы меня забрать, как только потребуется. Однако была одна вещь, которую мне очень хотелось выяснить.

— Скажите, — попросила я собеседницу, — как… как все произошло?

— Случайно, дорогая. Совершенно случайно, но, надо сказать, эта случайность тоже была довольно характерной для того времени. Обыкновенное научное исследование, давшее неожиданный побочный результат, — вот и все.

— Но как?!

— Довольно любопытно, как бы… между делом. Вы когда-нибудь слышали о человеке по фамилии Перриган?

— Перриган? — переспросила я. — Нет, не припоминаю. Хотя это довольно редкая фамилия.

— Теперь она, конечно, очень известна. Доктор Перриган был биологом и разрабатывал средство для уничтожения крыс. Его в особенности интересовали бурые крысы. Он хотел найти возбудителя заразы, которая истребила бы их полностью. За основу он взял колонию бактерий, вызывавших нередко летальный исход у кроликов, вернее, несколько колоний, действующих очень избирательно. Эти бактерии постоянно изменялись, мутировали, давали бесконечное множество вариантов: их испробовали на кроликах в Австралии, проводились опыты и в других местах, с небольшим, впрочем, успехом, пока не вывели более стойкий вид бактерий во Франции и сильно уменьшили количество кроликов в Европе.

Взяв этот вид за основу, Перриган искусственно спровоцировал новую мутацию, и ему удалось создать бактерию, поражающую крыс. Он продолжал работу, пока не вывел род бактерий, поражавших только бурых крыс, причем с высокой эффективностью. Проблема бурых крыс была решена раз и навсегда. Но дальше… произошло нечто непредвиденное. До сих пор спорят, произошло ли это вследствие некой случайной мутации окончательного штамма или один из промежуточных вирусов вырвался на волю, но не суть важно. В общем, какой-то вид этих бактерий оказался гибельным для человека. Но, к сожалению, все обнаружилось слишком поздно. Когда этот вид оказался «на свободе», он стал распространяться со страшной скоростью, слишком большой, чтобы можно было предпринять какие-то эффективные меры защиты.

Большинство женщин оказались неподверженными этой болезни, а из мужчин чудом уцелели лишь несколько. Случайно уцелевшие были помещены в стерилизованные условия, но… Они не могли жить так вечно. В конце концов и эти несколько погибли.

У меня сразу возникло множество чисто профессиональных вопросов, но стоило мне задать первый, как она покачала головой:

— Боюсь, я ничем не смогу вам помочь, дорогая. Может быть, медики сочтут нужным рассказать поподробней.

По выражению ее лица я поняла, что она сильно в этом сомневается.

— Я понимаю. Просто несчастный случай… Другого объяснения не вижу… Разве что…

— Разве что рассматривать это как вмешательство свыше.

— Вам не кажется, что это походит на святотатство? — помолчав, спросила я.

— Я просто подумала о Первородном грехе и о возможном его искоренении.

На это трудно было сразу ответить, и я лишь спросила:

— Вы можете сказать мне искренно, без притворства?.. Можете поклясться, что вам не кажется, будто живете вы в каком-то жутком кошмаре?..

— Никогда! — твердо и без колебаний ответила она. — Кошмар, страшный сон — все это было, но теперь кончилось! Вслушайтесь!

До нас донеслись из парка поющие женские голоса. Теперь хор сопровождался оркестром… Голоса были мелодичны и красивы… Ни капли грусти, уныния — они звучали бодро, жизнерадостно, но… Бедняжки, как они могли понять!

В комнату вошли мои ассистентки и помогли подняться на ноги. Я поблагодарила свою собеседницу за ее доброту и терпение. Она покачала головой и улыбнулась:

— Дорогая моя, это я у вас в долгу. За короткое время я столько узнала о жизни женщины в смешанном обществе, сколько не почерпнула бы из всех книг, которые мне суждено еще прочесть. Я надеюсь, дорогая, что врачи найдут способ помочь вам забыть все и жить счастливой, нормальной жизнью здесь, с нами.

Я медленно двинулась к выходу, поддерживаемая «малышками». У двери я обернулась.

— Лаура! — я впервые назвала ее по имени. — Многое из того, что вы говорили, — правда, но в целом… Вы даже не можете себе представить, как вы неправы! Скажите, вы ведь много читали. Разве никогда… даже в юности… вы не мечтали о Ромео, который сказал бы: «И здесь есть свет, а ты, Лаура, солнце»?

— Нет, дорогая. Хотя я читала пьесу. Миленькая, забавная сказка. Кстати, я хотела бы знать, сколько мук принесла эта сказка несостоявшимся Джульеттам? Вы позволите, Джейн, теперь мне задать вопрос? Вы когда-нибудь видели серию картин Гойи, которая называется «Ужасы войны»?..

Розовая «Скорая» не вернула меня «домой». Она привезла меня к блоку, напоминающему скорее больницу. В палате была всего одна койка, на которую меня и водрузили.

На следующее утро после обильного завтрака меня посетили трое незнакомых врачей. Ими двигало скорее любопытство, чем профессиональный интерес, и примерно полчаса мы болтали о самых разных вещах. Стало ясно, что они осведомлены о содержании моего разговора с пожилой дамой и не прочь ответить на некоторые мои вопросы. Реплики с моей стороны вызвали у них восхищение, но к концу разговора настроение резко изменилось. Одна из них, с видом человека, приступившего к своим основным обязанностям, сказала:

— Вы поставили нас перед довольно сложной задачей. Ваши… гхм… соседки-Мамы, конечно, не очень восприимчивы к реакционистским взглядам… Хотя за довольно короткий срок вы сумели вызвать у них массу отрицательных эмоций… Но на представительниц иных классов вы можете оказать довольно сильное и, без всяких сомнений, вредное влияние. Дело не в ваших словах, а в самом вашем существовании. В этом нет вашей вины, но мы, честно говоря, не представляем, как женщина с вашим умом и образованием может приспособиться к примитивному и бездумному образу жизни Мамы. Вы этого просто не вынесете. Более того, условия вашего общества породили непреодолимый барьер в вашем восприятии и понимании нашей системы, так что рассчитывать на понимание и адаптацию не приходится. Это очевидно.

Как я могла спорить с ними? Перспектива провести остаток своих дней завернутой в розовое одеяние, надушенной, убаюкиваемой сладкой музыкой и с регулируемыми интервалами производящей на свет выводок дочерей… такая перспектива неизбежно свела бы меня с ума в самый короткий срок.

— И что же теперь делать? — спросила я. — Вы можете довести эту тушу до нормальных размеров?

— Вряд ли, — она с сомнением покачала головой. — Мы с этим никогда не сталкивались… Впрочем, даже если это возможно, вы вряд ли сумели бы адаптироваться в Докторате, и ваше реакционистское влияние стало бы представлять большую опасность.

Ее доводы были мне понятны.

— Что же теперь делать? — поинтересовалась я.

Она помедлила, а затем мягко сказала:

— Единственный выход, который мы можем вам предложить, это гипнотический курс, стирающий память. С вашего согласия, разумеется.

Когда до меня дошел смысл сказанного, я с трудом подавила приступ панического ужаса. «В конце концов, — твердила я себе, — все, ими сказанное, не выходит за рамки логики. Я должна успокоиться и обдумать их предложение…» Тем не менее прошло несколько минут, прежде чем я смогла подобрать слова для ответа:

— Вы предлагаете мне совершить самоубийство, — сказала я. — Моя память — мой мозг, это я сама. Утратив память, я исчезну, погибну точно так же, как если бы вы убили мое… это тело.

Они молчали. Да и что они могли возразить?

Жить стоило только ради одной вещи… Жить и помнить, что ты любил меня, Дональд! И ты будешь жить во мне, пока я жива, пока помню тебя!.. Если же ты исчезнешь из моей памяти, ты… снова умрешь, снова и навсегда!

— Нет! — крикнула я. — Вы слышите? Нет! Не-е-ет!

В течение дня меня никто не беспокоил, кроме ассистенток, сгибавшихся под тяжестью подносов с едой. Когда они уходили, я оставалась одна, наедине со своими мыслями, мне было очень невесело в этой «компании».

— Честно говоря, — сказала мне одна из врачей во время утреннего разговора, — мы просто не видим другого выхода. — Она смотрела на меня с участием, и в ее тоне звучала жалость. — За все истекшее время после Великой Перемены ежегодная статистика психических срывов представляла для нас, пожалуй, самую серьезную проблему. Хотя женщины заняты работой, при этой полной занятости очень многие не выдерживали, не сумев адаптироваться. В вашем же случае… Мы даже не можем предложить вам какое-нибудь дело.

Я понимала, что она говорит правду. И я знала, что, если вся эта галлюцинация, все больше становившаяся реальностью, каким-то образом не прекратится, я буду в ловушке.

Весь бесконечно длинный день и всю последующую ночь я изо всех сил старалась вернуть себе ощущение отстраненности, которого мне удалось добиться в самом начале этого кошмара. Но логическая последовательность всего происходящего была незыблема… Ни единой бреши в цепи случившихся со мной событий.

Когда истекли двадцать четыре часа, данные мне на размышление, меня вновь посетило то же «трио».

— Мне кажется, я теперь лучше понимаю смысл вашего предложения. Вы предлагаете легкое и безболезненное забвение вместо тяжелого психического срыва и другого выхода не видите.

— Не видим, — подтвердила одна из них, а две другие молча кивнули. — Конечно, гипнотический курс невозможен без вашего добровольного участия.

— Я понимаю, что при сложившихся обстоятельствах было бы крайне неразумно с моей стороны отказаться от этого курса. И потому я… Да, я согласна, но при одном-единственном условии.

Они уставились на меня с немым вопросом.

— Перед курсом гипноза вы должны испробовать другой курс. Я хочу, чтобы вы мне сделали инъекцию «чюнджиатина». Я хочу, чтобы она была точь-в-точь такая же, какую я получила там. Я могу точно назвать дозу…

Видите ли, независимо от того, что со мной произошло — сильная ли это галлюцинация, или нечто вроде «проекции подсознания», дающее сходный эффект, словом, неважно что, но это явно связано с названным препаратом. В этом я абсолютно уверена. До того со мной ничего подобного никогда не происходило. Поэтому и подумала: если попытаться повторить все условия… Или убедить себя в том, что они повторены?.. Может быть, появится хоть какой-то шанс на… Я не знаю. Наверное, это звучит глупо, но… Даже если из этого ничего не выйдет, хуже не будет, хуже, чем теперь… для меня! Итак, вы дадите мне этот шанс?

Совещались они недолго. Наконец, одна из них сказала:

— В конце концов, почему бы и нет?..

— Думаю, никаких затруднений с санкцией на инъекцию в Докторате не будет, — кивнула другая. — Если вы хотите попробовать, то… Будет справедливо дать вам этот шанс. Но… на вашем месте я бы не очень на это рассчитывала…

Приблизительно в полдень полдюжины «малышек» принялись лихорадочно убирать, мыть, чистить всю палату. Потом появилась еще одна, еле-еле возвышающаяся над тележкой с бутылочками, флаконами, колбами, который подкатили к моей кровати.

Появилось знакомое трио врачей. Одна из «малышек» принялась закатывать мне рукава. Врач, которая наиболее активно участвовала в разговоре со мной, окинула меня добрым, участливым, но очень серьезным взглядом.

— Вы отдаете себе отчет в том, что это игра втемную?

— Отдаю. Но это мой единственный шанс. И я хочу его использовать, — твердо сказала я.

Она кивнула, взяла в руки шприц и наполнила его жидкостью из колбы, пока одна из «малышек» протирала чем-то душистым мою окорокообразную ручищу. Подойдя вплотную ко мне со шприцем в руке, она остановилась в нерешительности.

— Не бойтесь, — попыталась я улыбнуться, — в любом случае здесь мне нечего терять.

Она молча кивнула, и я почувствовала, как игла вошла в вену…

Все изложенное выше я написала с определенной целью. Эти записи будут храниться в моем банковском сейфе до тех пор, пока не возникнут обстоятельства, могущие кое-что прояснить.

Я никому и никогда об этом не рассказывала. Весь доклад об эффекте «чюнджиатина» — отчет для доктора Хейлера, где я описываю свои ощущения просто как «свободное парение» в пространстве, — выдуман от начала до конца. Подлинный отчет о том, что мне довелось испытать, изложен мною здесь, выше.

Я скрыла истину, потому что, придя в себя и очутившись в своем настоящем теле, в своем настоящем мире, я не забыла ни одной подробности из того, что мне довелось увидеть там. Все детали помнились столь явственно, что я просто не могла от этого избавиться и выкинуть их из сознания. Это мучило меня, не оставляло в покое ни на секунду…

Я не решилась поделиться с доктором Хейлером своей тревогой… Он бы назначил мне курс лечения, только и всего. Мои друзья лишь посмеялись бы надо мной и стали бы развлекаться, пытаясь интерпретировать различные символы.

Итак, до поры до времени я оставляю записи при себе.

Прокручивая в уме отдельные «куски» из всего случившегося, я все больше корю себя за то, что не спросила свою пожилую собеседницу о каких-то датах, именах… словом, о подробностях, которые можно было проверить и сравнить… Если бы, допустим, события начались два-три года назад (от момента моего эксперимента), тогда все страхи развеялись, так как обнаружилось бы явное несоответствие. Но, к сожалению, мне и в голову не пришло спросить об этом… Чем больше я думала обо всем, тем больше мне казалось, что есть лишь одна вещь, один «кусочек» информации оттуда, который можно проверить здесь. Я навела справки и… Лучше бы я этого не делала. Но я должна была…

Итак, я выяснила: доктор Перриган существует. Он биолог и занимается экспериментами над кроликами и крысами…

Он довольно известен в своей среде, опубликовал ряд статей и научных работ о различного рода бактериях. Но ни для кого не секрет, что он занимается выведением новой колонии бактерий, предназначенной для избирательного истребления грызунов-вредителей. В настоящее время он уже добился определенного успеха, вывел особый, до сих пор неизвестный вид, даже дал ему название — «макосимборус», хотя не сумел пока обеспечить его стабильность и достаточную избирательную направленность действия, поэтому и не запустил вирус в «широкое производство»…

И наконец, еще одно, последнее звено: я никогда не слышала об этом человеке и не подозревала о его существовании, пока пожилая дама в «моей галлюцинации» не произнесла его имени…

Я вновь и вновь пыталась сформулировать, что, в сущности, со мной произошло? Если допустить, что это было своего рода «предвидение», экскурс в будущее… То будущее, которое, как говорят, грядет. Тогда любой шаг, любая попытка хоть что-то предпринять, чтобы изменить его, обречена на провал. Но я сомневаюсь в существовании такой предопределенности: мне кажется, то, что было, и то, что происходит в данный момент, определяет то, что будет. Таким образом, должно быть бесконечное число вероятностей — вариантов возможного будущего, — каждая из которых определяется тем, что происходит в настоящем. И мне кажется, что под действием «чюнджиатина» я увидела одну из таких «вероятностей»…

Это можно рассматривать как «предупреждение» — что может произойти, если не пресечь, не остановить вовремя…

Сама идея столь чудовищна, столь неприемлема и ведет к такому кошмарному искажению нормального хода вещей, что не внять этому «предупреждению» я просто не в силах. И поэтому я на свой страх и риск беру на себя свою ответственность и, не посвящая никого в свои планы, постараюсь сделать все возможное, дабы описанный мною «мир» со всей его «структурой» никогда бы не смог воплотиться в реальность.

Если по каким-то причинам кто-то другой будет несправедливо обвинен в том, что он (или она) оказывал мне какое-либо содействие или хотя бы косвенно участвовал в том, что я собираюсь предпринять, этот документ должен служить ему защитой и оправданием. Поэтому он и составлен.

Я, Джейн Уотерлей, сама, без какого-либо давления с чьей бы то ни было стороны, по своей воле решила, что доктору Перригану нельзя дать возможность продолжать его работу.

Джейн Уотерлей

…(число, месяц, год)

…(личная подпись)

Поверенный несколько секунд внимательно разглядывал подпись под документом, потом удовлетворенно кивнул головой.

— Итак, — произнес он, — констатирую факт: она села в свой автомобиль и на полном ходу врезалась в машину Перригана, исход для него был трагический. Что ж… Из того немногого, что мне известно, я знаю одно: перед этим она сделала все возможное, чтобы убедить его прекратить исследования в этой области. Конечно, она вряд ли могла рассчитывать на успех — трудно представить себе человека, отказывающегося от дела всей своей жизни из-за того, к чему он не мог отнестись иначе, как к… шарлатанству… Таким образом, она должна была ясно представлять себе, на что идет, — это был преднамеренный поступок. И с этой точки зрения полицейские правы, считая, что она намеренно убила его. Но они неправы, полагая, что она подожгла дом и лабораторию с целью замести следы своего преступления. Из этого документа явствует совсем другое: она хотела ликвидировать все результаты исследований Перригана, — это очевидно и не подлежит сомнению.

Он вздохнул и с сожалением покачал головой:

— Бедная девочка! В последних строчках явно ощущается ее чувство долга. Да, теперь мне, пожалуй, все ясно, ясна причина. Она ведь и не пыталась отрицать, что именно она совершила… Единственное, что она скрыла от полицейских, это: почему она так поступила.

Он помолчал, а потом добавил:

— Так или иначе, слава богу, что этот документ существует, как бы там ни было, он спасает ей жизнь. Я буду крайне удивлен, если в данной ситуации не будет провозглашена явная невменяемость обвиняемой. Счастье, что она не успела поместить записки в сейф.

На усталом морщинистом лице доктора Хейлера проступила горечь.

— Если кто и виноват во всем, то это я, — глухо сказал он. — Прежде всего, я не должен был соглашаться и позволить ей принять этот чертов препарат. Но… после смерти мужа она была буквально раздавлена горем. Старалась заполнить чем-то наступившую пустоту, отчаянно боролась с ней, работала как каторжная и… упросила меня. Вы ведь говорили с ней и знаете, как она умеет убеждать… Она видела в этом определенный шаг вперед, хотела принести пользу и… в общем, была права. Но мне следовало быть более внимательным, и я должен был заметить кое-что после эксперимента. Я и только я несу всю ответственность за случившееся!..

— М-мда, — задумчиво произнес поверенный. — Выдвигая этот аргумент в качестве основной линии защиты, вы, доктор Хейлер, многим рискуете и должны ясно понимать это. Я имею в виду вашу репутацию ученого.

— Возможно. Но это уже мои трудности. Главное — то, что я нес за нее ответственность, как, впрочем, и за любого из своего персонала. Никто не станет отрицать: если бы я отказался от ее участия в эксперименте, ничего подобного бы не произошло. Кроме того, я считаю, что мы должны настаивать на статусе «временной невменяемости» в связи с тем, что ее мозг подвергся действию малоизученного наркотического препарата. Если мы добьемся такого вердикта, дело кончится помещением ее в психоневрологический комплекс для исследования и курса лечения — полагаю, курса непродолжительного и сравнительно легкого.

— Не берусь судить заранее. Конечно, мы можем предварительно побеседовать с прокурором и посмотреть, что он скажет.

— Но это же единственное разумное решение! — воскликнул Хейлер. — Люди вроде Джейн не совершают убийств, если они в здравом рассудке. Но если у них нет другого выхода… они делают это иначе… и уж, во всяком случае, они не убивают первого встречного. Наркотик — это очевидно — вызвал такого рода галлюцинацию, что бедняжка была уже не в силах видеть разницу между происходящим и тем, что может в принципе произойти. Она очутилась в состоянии, в котором приняла кажущуюся действительность за реально существующую, и в этом случае она действовала вполне адекватно ситуации!..

— М-м-м… да, пожалуй. Пожалуй, можно допустить, что все было именно так. Во всяком случае, меня вы как будто убедили… Почти… — Поверенный вновь осторожно дотронулся до лежащих перед ним листков бумаги. — Конечно, вся история выглядит совершенно фантастической, и вместе с тем… она написана с такой достоверностью. Хотел бы я знать… — он на секунду запнулся, — эта… это биологическое исключение мужского начала… У меня такое впечатление, что она относится к нему, как к чему-то неправильному, крайне неестественному, нежелательному, но не… невозможному. Конечно, для обычного, среднего человека, скажем так, обывателя, который не в состоянии выйти за общепринятые понятия о норме, об обычном и естественном развитии природы, это кажется полным абсурдом. Но вы… Как медик, как ученый… Вы тоже считаете это в принципе невозможным? Даже теоретически?

Доктор Хейлер нахмурился.

— Это более чем сложный вопрос, и ответить на него… — Он задумчиво покачал головой. — В принципе, было бы неправильным категорически отрицать саму возможность этого. Рассматривая чисто абстрактную проблему, я могу представить себе несколько путей… Однако если взять какую-то экстремальную ситуацию, которая спровоцировала бы резкий качественный «скачок» исследований в данной области… Ну, скажем, «скачок», подобный расщеплению атомного ядра, тогда… Трудно сказать… — Он пожал плечами.

— Это именно то, что я и хотел услышать, — кивнул поверенный. — На данном этапе, это, конечно, технически неосуществимо, но в принципе не противоречит здравому смыслу. Скажем так: это достаточно реально, чтобы временно повредить вполне здравый рассудок, произвести некий «сдвиг». Что касается нашей линии защиты, то тут близость (пусть абстрактная) миража, вызванного «чюнджиатином», к реальности нам очень на руку. Что касается меня, то должен признаться: эта «близость» порождает у меня странное ощущение…

Доктор кинул быстрый и острый взгляд на своего собеседника.

— Ну знаете! — усмехнулся он. — Вы хотите убедить меня в том, что поверили во все это?! Впрочем, — он опять усмехнулся, — в любом случае, теперь вы можете спать спокойно. Джейн, бедняжка, добилась полного разрушения собственной иллюзии. С Перриганом покончено — его дом, лаборатория со всеми результатами проделанной работы превратились в пепел.

— М-мда, — как-то не очень уверенно кивнул поверенный. — И все же… Я чувствовал бы себя значительно спокойнее, если бы мы сумели проследить какой-то иной способ, благодаря которому она могла получить информацию о Перригане и его работе, — иной, чем… — Он в очередной раз осторожно дотронулся до листков на столе. — Но, насколько я могу судить, никакого другого способа у нее не было: они никак не пересекались, разве что… Она когда-либо интересовалась той областью биологии, в которой работал Перриган?

— Нет. Это я знаю совершенно точно, — твердо сказал Хейлер.

— Что ж, тогда один… М-м-м… неприятный аспект… во всяком случае, не до конца ясный, остается. М-мда… И есть еще одно. Возможно, вы сочтете это ребячеством… просто глупостью — и я уверен, время докажет вашу правоту, — но должен вам признаться, что я чувствовал бы себя гораздо… Словом, я испытывал бы меньшее беспокойство, если бы Джейн навела более тщательные справки обо всем перед тем, как начать действовать.

— Что вы имеете в виду? — озадаченно спросил Хейлер.

— Только одно: она упустила из виду одну маленькую деталь — не выяснила, есть ли у Перригана сын. Так вот… у него есть сын. И этот сын, как выяснилось, проявляет огромный интерес к работе отца, по сути дела, хочет во что бы то ни стало продолжить прерванные трагической смертью исследования. Он уже объявил, что сделает все возможное, чтобы работа отца не пропала даром… Удалось сохранить несколько видов бактерий, чудом уцелевших при пожаре.

Похвальное стремление, не правда ли? Честно говоря, я испытываю некоторое беспокойство, в особенности после того, как мне удалось выяснить, что, во-первых, он биохимик и имеет докторскую степень, и, во-вторых, носит — и это вполне естественно — ту же фамилию. С вашего разрешения, он — доктор Перриган.

Пер. С. Славгородского

Где же ты теперь, Пегги Мак-Рафферти?

«О где же? — вот тот вопрос, которым постоянно задаются в крошечном коттеджике, что стоит на изумрудной травке Барранаклоха, там, где воды Слайв-Грэмпа стекают в болотистую низину. — О где же наша Пег? Где она — прелестная, как юная телочка, что пасется на солоноватых болотах, с глазами, подобными двум голубым лужицам на торфяном мху, со щечками розовее пионов в садике отца О’Крэкигана и с такими милыми и обворожительными манерами?! Сколько писем было написано ей с тех пор, как ушла она из дому, но ни на одно из них не пришло ответа, ибо неизвестен был нам адрес, по которому следовало слать ей эти письма. О горе нам! Горе!»

А случилось все вот как.

Однажды в коттеджик пришло письмо, адресованное мисс Маргарет Мак-Рафферти, и после того, как почтальон разъяснил ей, что таково принятое в высших сферах написание имени Пегги, она взяла его, взяла даже с некоторым волнением, ибо до сих пор еще никогда не получала личных писем. Когда Майкл, что ошивается в Канаде, Патрик, живущий в Америке, Кэтлин из Австралии и Бриджит из Ливерпуля в кои-то веки добирались до чернильницы, они всегда адресовали письма всем Мак-Рафферти скопом, дабы облегчить себе непосильный труд.

Кроме того, адрес был напечатан на машинке. Некоторое время Пегги любовалась конвертом, пока наконец Эйлин нетерпеливо не прикрикнула на нее:

— От кого это?

— Откуда ж мне знать? Я ведь его еще не распечатала, — огрызнулась Пегги.

— О том и речь, — отозвалась Эйлин.

Когда конверт был вскрыт, в нем оказалось не только письмо, но и денежное вложение в виде двадцати шиллингов. Рассмотрев все это, Пегги внимательно прочла письмо, начав с самого верха, где было напечатано название: «Попьюлэр Амальгемейтед Телевижн, лимитед», и без перерыва до подписи внизу страницы.

— Ну и что там говорится? — потребовала информации Эйлин.

— Какой-то парень хочет задать мне несколько вопросов, — ответила ей Пегги.

— Из полиции? — ни с того ни с сего спросила мама Пегги. — Что ты там еще натворила? Ну-ка, подай его сюда!

В конце концов им все же удалось уловить смысл послания. Кто-то (не совсем ясно, кто именно) сообщил пишущему, что мисс Маргарет Мак-Рафферти, возможно, согласится принять участие в конкурсе, на котором произойдет раздача весьма ценных призов. Событие это будет иметь место в ратуше Баллилохриша. Пишущий надеялся, что мисс Маргарет сможет приехать туда, и добавил, что необходимые подробности сообщат по получении от нее ответа. Пока же он просит принять один фунт стерлингов на покрытие дорожных расходов.

— Но ведь билет на автобус до Баллилохриша стоит всего лишь три шиллинга шесть пенсов, — сказала Пегги с недоумением.

— Ну, остальное ты сможешь отдать ему при встрече, — подала мысль Эйлин. — Или, что еще лучше, — продолжила она, подумав, — можно отдать не все. Хватит ему и двух шиллингов.

— А предположим, я не смогу ответить на вопросы, что тогда? — забеспокоилась Пегги.

— Прекрати, ради бога! Подумаешь, делов-то! Проезд обойдется в три шиллинга шесть пенсов, ему отдать ради приличия два, еще три пенса уйдет на марку для ответа, это значит пять шиллингов десять пенсов, так что у тебя останется еще четырнадцать шиллингов и три пенса только за то, что ты смотаешься на автобусе до Баллилохриша и обратно…

— Но я терпеть не могу телевидения, — возразила Пегги. — Вот если бы это было кино…

— Поди ты со своим кино! Вечно ты отстаешь от моды! В наше время стать звездой телевидения любому охота.

— А мне — нет, — сказала Пегги. — Мне вот охота стать звездой кино.

— Ну, все равно, самое-то главное, чтоб тебя увидели, верно? Надо ж откуда-то начинать, — ответила ей Эйлин.

Итак, Пегги сообщила, что она принимает предложение. Однако выяснилось, что, кроме ответов на вопросы, процедура включала еще кое-что. Во-первых, состоялось нечто вроде чайной церемонии в местном отеле, где молодой ирландец, имевший какое-то отношение ко всему этому делу, весьма мило ухаживал за Пегги, сидя справа от нее, а другой молодой человек, сидевший слева, изо всех сил старался быть милым и услужливым, хотя это удавалось ему с большим трудом, ибо он был англичанином. После чая они все вместе отправились в ратушу, битком набитую проводами, камерами, слепящими прожекторами и всем наличным населением Баллилохриша.

К счастью, очередь до Пегги дошла не сразу, и она имела возможность внимательно ознакомиться с тем, какого типа вопросы задаются ее соперницам. Вопросы вовсе не были так страшны, как она опасалась; больше того, первый всегда был очень прост, второй — чуть потруднее, а третий еще трудней, так что те, кто не проваливался на первом, оскальзывались на втором, и Пегги здорово приободрилась. Наконец подошла ее очередь, и она заняла место на эстраде.

Мистер Хэссоп — тот, что задавал вопросы, — улыбнулся ей.

— Мисс Пегги Мак-Рафферти! Ну-с, Пегги, вам повезло — вам выпал жребий отвечать на географические вопросы, так что остается надеяться, что вы, Пегги, не лодырничали на уроках географии в школе.

— Да не так чтобы очень, — ответила Пегги, и ее ответ почему-то, казалось, подогрел настроение аудитории.

Отпустив еще пару шуточек, мистер Хэссоп наконец выдал свой первый вопрос:

— Сколько графств вашей прекрасной страны все еще стонут под иноземным ярмом и как они называются?

Ну, это было легче легкого. Аудитория бурно зааплодировала.

— Так, а теперь переплываем море и отправимся в Англию. Я хочу, чтоб вы назвали мне пять английских университетских городов.

С этим делом Пегги разделалась более чем хорошо, поскольку ей и в голову не пришло, что Оксфорд-Кембридж вовсе не один город, а два, так что у нее в списке оказалось на один город больше, чем надо.

— Ну а теперь перейдем к Америке…

Пегги сразу полегчало, когда она услышала про Америку. Отчасти потому, что в Америке находится Голливуд, но еще и потому, что помимо ее братишки Патрика, собиравшего в Детройте автомобили, два ее родных дяди состояли в рядах полиции Нью-Йорка, третий — в полиции Бостона, четвертый был пристрелен в Чикаго еще в старые добрые времена, а пятый постоянно проживал в местечке, называемом Сан-Квентин[1]. Поэтому она очень интересовалась Америкой и вопрос выслушала со вниманием.

— Соединенные Штаты, — начал мистер Хэссоп, — как вам известно и как свидетельствует само это название, являются не одной страной, а союзом штатов. Я не собираюсь просить вас назвать их все — ха-ха! — но мне хочется, чтобы вы сказали, сколько именно штатов входит в этот союз. Не волнуйтесь. Помните: в этот вечер еще никто не ответил правильно на все три вопроса. Так что — вон там лежат призы, а вот тут — ваш шанс получить их. Итак, сколько же штатов объединены этим названием — США?

Пегги тщательно продумала свой ответ и теперь кончиком языка облизнула слегка пересохшие губы.

— Сорок восемь, — произнесла она.

Стеклянная кабинка, которая ограничивала возможность публики давать соревнующимся подсказки, защитила слух Пегги от почти единодушного вздоха разочарования. Чарли Хэссоп тоже натянул на лицо профессиональное выражение огорчения. Поскольку он кое-что разумел в сфере общения с публикой, а также потому, что был человеком добродушным и расположенным к своим жертвам, то и решил подыграть своей противнице.

— Вы сказали нам, что в США входят сорок восемь штатов. Вы уверены, что это именно то число, которое вы хотели назвать?

Пегги, сидя в своей стеклянной будочке, кивнула.

— Разумеется… но я не думаю, что с вашей стороны достойно прибегать к подобным подвохам!

Мистер Хэссоп изгнал появившееся было на его лице выражение жалости.

— Недостойно?

— Нет, — решительно отозвалась Пегги. — Разве не вы только что разглагольствовали, будто у вас не будет вопросов с подковыркой? И разве сию минуту вы не пытались хитростью заставить меня произнести слово «пятьдесят»?

Мистер Хэссоп молча взирал на нее.

— Ну… — начал он было.

— Я сказала сорок восемь штатов и продолжаю это утверждать, — стояла на своем Пегги. — Сорок восемь штатов и две самоуправляющиеся территории, а также Федеральный округ Колумбия, — добавила она уверенно.

Глаза мистера Хэссопа буквально остекленели. Он открыл было рот для ответа, поколебался и почел за лучшее промолчать. Он знал, что именно написано в его вопроснике, но вероятность крайне неприятных последствий внезапно предстала перед ним во всей своей красе — она разверзлась волчьей ямой прямо у его ног. Взяв себя в руки, мистер Хэссоп попытался возвратить и былой апломб.

— Минуточку! — сказал он зрителям и быстро отошел в сторону, дабы посоветоваться с кем следует.

Когда весь спектакль кончился, присутствовавшие отправились обратно в местный отель ужинать, то есть все, кроме мистера Хэссопа, который удалился сразу же после того, как в весьма осторожных выражениях поздравил Пегги.

— Мисс Мак-Рафферти, — произнес милый молодой ирландский джентльмен, который вновь оказался ее соседом, — я уже раньше убедился, что вы обладаете повышенной концентрацией нашего национального обаяния, так не могу ли я поздравить вас еще и с другим нашим даром — нашей национальной удачливостью?

— Вы потрясно добры ко мне, хотя должна признаться, что и остальные игроки почти все тоже были ирландцами, — ответила Пегги. — Кроме того, я знала, что права.

— Точно, вы знали, чем и доказали, что так же умны, как и прелестны, — согласился молодой человек. — Но в конце-то концов вам могли бы задать и совсем другой вопрос. — Он помялся и хмыкнул: — Бедный миляга Чарли. Как задавать хитрые вопросы он уже навострился вполне, а вот хитрый ответ для него стал весьма малоприятным уроком, и Чарли оказался на волосок от гибели. Пришлось ведь звонить в американское консульство в Дублине, так что от Чарли до сих пор идет пар.

— Вы что же, пытаетесь мне доказать, что его вопрос вовсе не заключал в себе подвоха, так, что ли? — накинулась на него Пегги.

Молодой человек долго и оценивающе смотрел на нее и решил, что будет благоразумнее сменить тему разговора.

— А что вы собираетесь делать со своей добычей? — спросил он.

— Ну, — сказала она, — у нас в Барранаклохе ведь нет электричества, но думаю, что морозильник можно использовать и просто для хранения кукурузы.

— Без сомнения, — согласился тот.

— Что же до бумажных салфеток, так ведь это просто приманка, и все тут, — добавила Пегги.

— Вы имеете в виду годовое бесплатное снабжение «Прозрачными Удаляющими Косметику Салфетками Титании»? Я не вполне понимаю…

— А как же иначе! Разве не понятно, что они рассчитывают, будто я потрачу все свои денежки на ихнюю косму… косми… косметику, а они, значит, станут за это ее бесплатно удалять. Ну а я ничего подобного делать не собираюсь. Вот это и есть то, что в Америке зовут рэкетом, — объяснила она.

— Ах, об этом я не подумал, — отозвался юноша. — Ну а деньги? Надеюсь, тут-то все в порядке? — добавил он с беспокойством.

Пегги достала из сумочки чек, положила его на стол и разгладила рукой. Ирландец, она и молодой англичанин, сидевший по другую руку от Пегги, уважительно поглядели на бумажку.

— Еще бы! Вот это действительно мило с их стороны. Мое драгоценное сокровище. Половина куска, как говорят у них в Америке.

— Пятьсот фунтов куда больше, чем половина американского куска, и иметь их весьма приятно, — согласился молодой ирландец. — Но назвать это сокровищем, извините меня, вряд ли можно. В наши дни — тем более. И все же… без обложения налогами… в этом отношении мы даже впереди Америки. И что вы с ними сделаете?

— Ох, я сама уберусь в Америку и постараюсь устроиться в киноиндустрию — в киношку, как там говорят.

Молодой ирландец неодобрительно покачал головой.

— Вы имеете в виду телевидение? — сказал он. — Фильмы, они passes[2], вульгарны, vieux-jeux[3], старье.

— Не имею я в виду телевидение. Я имею в виду именно фильмы! — твердо сказала Пегги.

— Но послушайте… — воскликнул ирландец и принялся весьма красноречиво защищать свои взгляды.

Пегги слушала его спокойно и внимательно, но когда он кончил, сказала:

— Вы верны своим нанимателям, и все же я имею в виду именно фильмы.

— Но вы хоть кого-нибудь там знаете? — спросил он.

Пегги начала было цитировать длинный перечень своих дядей и кузенов, однако молодой ирландец тут же прервал ее:

— Нет, я говорю о ком-нибудь внутри самой отрасли, в самом Голливуде. Понимаете, хотя пятьсот фунтов и симпатичная сумма, но там вы на нее долго не продержитесь.

Пегги пришлось признать, что, насколько ей известно, никто из ее родственников в кинопромышленности не завязан.

— Что ж… — начал ирландец. Но именно в этот момент молодой англичанин, который уже давно приглядывался к Пегги, хоть и молчал, вдруг вклинился в разговор:

— Вы это серьезно — насчет кино? Там, знаете ли, очень суровая жизнь.

— А может быть, я буду лучше подготовлена к легкой жизни, если немножко постараюсь, — ответила Пегги.

— Весь Голливуд битком набит будущими звездами, которые пока что вынуждены принимать шляпы в гардеробах.

— И кое-кем, кому этого делать не пришлось, — смело парировала Пегги.

Молодой человек погрузился в задумчивость, но тут же вернулся к теме разговора.

— Слушайте, — сказал он, — вы вряд ли хорошо представляете себе, что вас ждет и во сколько это обойдется. А не лучше ли вам попробовать пробиться в английскую кинематографию и уж ее превратить в плацдарм для дальнейшего наступления?

— А это разве легче?

— Возможно. Случайно я знаком с одним режиссером.

— Ну-ну, — вмешался ирландец, — такой способ ухаживания давно ходит с бородой…

Англичанин игнорировал реплику.

— Его имя, — продолжал он, — Джордж Флойд…

— О да! Я о нем слышала, — сказала Пегги с явно возросшим интересом; — Это он сделал в Италии «Страсть на троих», да?

— Тот самый. Я могу представить вас ему. Конечно, я абсолютно ничего не в силах гарантировать, но из того, что он говорил вчера, я делаю вывод, что, возможно, вам стоило бы с ним познакомиться, если у вас есть желание.

— Ну еще бы! — воскликнула Пегги с восторгом.

— Э… послушай-ка, старина… — начал другой юноша, но англичанин решительно повернулся к нему:

— Не будь идиотом, Майкл! Разве ты не видишь, как складно все получается? Если Джордж Флойд возьмет ее, то это будет значить, что «Попьюлэр Амальгемейтед Телевижн» раскопала новую звезду экрана. И каждый раз, как будет упоминаться ее имя, сразу же после него будут сообщать, что это находка «Поп. Амаль. Теле». А это, знаешь ли, уже не шутка!.. Во всяком случае, вам стоит пока пойти на риск и поддержать девушку, доставить — в Лондон и на недельку поместить в хороший отель. Даже если Джордж ее не возьмет, твоя компания получит неплохую рекламу и таким образом ни пенни не потеряет на этой комбинации. Хотя полагаю, что Джордж возьмет наживку. По тому, что он говорил, можно заключить, что Пегги — как раз то, в чем он сейчас нуждается. И она фотогенична — я ведь смотрел по монитору.

Оба повернулись и долго изучали Пегги, на этот раз со строго профессиональных позиций. Наконец молодой ирландец сказал:

— Знаешь, а ведь у нее действительно кое-что есть! — и в его голосе прозвучала такая убежденность, что Пегги вспыхнула и продолжала краснеть до тех пор, пока не поняла, что тот обращался вовсе не к ней, а к своему коллеге.

Неделю спустя пришло другое и тоже напечатанное на машинке письмо, но только гораздо длиннее первого. После поздравлений по поводу одержанной Пегги победы ее извещали, что предложение, представленное на обсуждение Совета «Попьюлэр Амальгемейтед Телевижн, лимитед» мистером Робинсом, которого она, без сомнения, не забыла, было одобрено. Поэтому Компания имеет удовольствие пригласить ее… и т. д. и т. п… и надеется, что следующие условия будут сочтены подходящими… машина заедет за ней в Барранаклох в восемь утра в среду 16-го…

К письму был приложен авиабилет от Дублина до Лондона с прикрепленной к нему записочкой от руки, гласившей: «Пока все идет как по маслу. Растормоши своего Йетса. Встречу в лондонском аэропорту. Билл Робинс».

Деревушку затопила волна возбуждения, которое слегка сдерживалось всеобщей неспособностью установить, что это за штука такая у Пегги — Йетс[4]?

— Не важно, — сказала Эйлин после долгого раздумья, — похоже, это английская манера называть перманент. А им я займусь лично.

В среду, как и сообщалось в письме, прибыла машина, и Пегги укатила в ней куда элегантнее, чем кто-либо из более ранних эмигрантов, покидавших Барранаклох.

В вестибюле лондонского аэропорта Пегги ожидал мистер Робинс, махавший ей рукой и пробившийся к ней сквозь поток пассажиров, чтобы поздороваться.

Пугающе ярко блеснула чья-то фотовспышка, и тут же Пегги была представлена крупной, весьма добродушно выглядевшей леди в черном костюме и боа из серебристой чернобурки.

— Миссис Трамп, — объяснил мистер Робинс. — Функции миссис Трамп — быть вашим гидом, советником, приглядывать за вами вообще и отпугивать кобелей.

— Кобелей? — ошеломленно спросила Пегги.

— Кобелей, — подтвердил молодой человек. — Тут они кишмя кишат.

Теперь дошло и до Пегги.

— О, понимаю! Вы имеете в виду тех американцев, которые свистят? — спросила она.

— Ну с этого они только начинают. Хотя, должен вас предупредить, тут они ходят под всеми флагами.

Затем Пегги, мистер Робинс, миссис Трамп и еще один несчастного вида человечек с фотокамерой, откликавшийся на имя Берт, набились в огромную машину и тронулись в путь.

— Наша публика здорово клюет на такие штуки, — сказал мистер Робинс. — Примерно через час вам предстоит встреча с прессой. На послезавтра я договорился о свидании с Джорджем Флойдом. Но смотрите, ни единого слова о Флойде парням и девчонкам из прессы! Будьте осторожны и не проболтайтесь. Нельзя, чтобы Флойду показалось, будто мы на него давим. А еще у нас предусмотрено одноминутное интервью в вашей программе завтра вечером.

Однако нам необходимо получить кое-какие сведения о вас, каковые следует вручить прессе. Например, что мы можем сообщить им о вашей семье? Не играла ли она славной роли в истории? Может, в качестве солдат? Моряков? Исследователей?

Пегги подумала.

— Был у меня прапрапрадед. Его отправили в ссылку на какую-то там землю. Может, это сойдет за исследование?

— В общепринятом сейчас смысле — вряд ли. Да и прежде — тоже. Нет ли чего посовременнее?

Пегги снова задумалась.

— Может, сойдут братья моей мамаши? Они здорово насобачились поджигать дома англичан!

— Ну, пожалуй, это не совсем та точка зрения; подумайте еще, — уговаривал мистер Робинс.

— Не знаю… О, конечно! Мой дядюшка Шон! Он так знаменит!

— А что он сделал? Уж не по фотографической ли части? — с надеждой спросил Берт.

— Не думаю. Но в конечном счете он позволил пристрелить себя другому очень знаменитому человеку по имени Аль Капоне, — сказала Пегги.

Отель «Консорт», куда они прибыли, действительно оказался весьма респектабельным заведением, но через фойе они пролетели будто безукоризненно слаженный авиационный клин, дабы избежать встречи с каким-нибудь дошлым журналистом, который мог попытаться захватить их врасплох; а потому они взлетели в лифте наверх, прежде чем Пегги удалось разглядеть фойе как следует.

— Неужто это и есть подъемник? — спросила она с любопытством.

— Пожалуй, хотя если бы американцы и в самом деле изобрели его, он мог бы теперь именоваться Вертикальным Распределителем Населения. Но мы называем его лифтом, — ответил ей Берт.

Пройдя по коридору, покрытому толстой ковровой дорожкой, они остановились у двери с номером, где миссис Трамп внезапно впервые подала голос.

— Ну а теперь вы оба дуйте себе в гостиную. И постарайтесь не напиваться, — посоветовала она.

— У тебя есть только полчаса, Далей, не более, — напомнил ей мистер Робинс.

Они вошли в великолепную комнату, выдержанную преимущественно в серо-зеленых тонах с золотыми блестками. В ней уже была девушка в скромном черном платье, которая выкладывала на радужное переливчатое пуховое одеяло постели отличный серый костюм, зеленое шелковое платье и ослепительный белый вечерний туалет со шлейфом.

— Ну-ка, чтоб одна нога здесь, другая — там, Онор, — сказала миссис Трамп. — Наливай ванну. А ей лучше надеть зеленое.

Пегги подошла к кровати, взяла зеленое платье и приложила его к груди.

— Чудненькое платьице, миссис Трамп, и как раз на меня. Откуда вы узнали размеры?

— Мистер Робинс сообщил нам, а заодно и цвета, которые тебе идут. Вот мы и рискнули.

— Как это умно с вашей стороны! У вас, должно быть, огромный опыт обращения с такими девчонками, как я.

— Ну, недаром же у меня за плечами двенадцать лет работы с женщинами! — ответила миссис Трамп, с усилием стаскивая свой жакет и готовясь к дальнейшим действиям.

— Наверное, в Женском королевском корпусе?

— Нет, в Холлоуэй[5], — ответила миссис Трамп. — А теперь пошли, милочка, у нас слишком мало времени.

— Стой спокойно! — давал указания Берт, продолжая прыгать по ковру на четвереньках и даже ползать на животе.

— Ритуальный танец модерновых фотографов, — объяснил мистер Робинс.

— Не надо поворачиваться ко мне всем лицом, — говорил Берт, стоя на коленях, — мне нужен поворот на три четверти. Вот так! — Он поелозил вокруг Пегги еще немного. — А теперь прими позу!

Пегги застыла в неподвижности. Берт устало опустил камеру.

— Слушай, не стесняйся меня. У вас в вашем Барранаклохе, что, никто и никогда камер не видал? — спросил он.

— Именно, — ответила Пегги.

— Ладно. Тогда начнем с общих принципов. Стой там, где стоишь. Заложи руки за спину. Сожми их покрепче. Теперь глянь в камеру. Вот так. А теперь постарайся как можно ближе свести локти и улыбнись. Нет, нет, пошире, покажи всем, сколько у тебя зубов. Тебе кажется, будто выходит что-то вроде ухмылки мертвеца? Не обращай внимания! Издатели журналов по искусству лучше тебя разбираются в таких делах. Ну вот, другое дело! Продолжай сводить локти, теперь глубокий вдох — самый глубокий, на какой способна. А получше не можешь? Ладно, глядится вроде нормально… а, сойдет…

Последовала ослепительная вспышка. Пегги расслабилась.

— Все в порядке?

— Ты не поверишь, — сказал Берт, — но мы можем дать Природе пару-другую очков вперед, это уж точно.

— Сколько шуму из-за какой-то фотки, — сказала Пегги.

Берт поглядел на нее:

— Mavourneen[6], да ты хоть разок видела настоящую фотографию? — Он вытащил фотожурнал для знатоков и перелистал несколько страниц. — Voila![7] — воскликнул он и передал ей журнал.

— О! — воскликнула девушка. — Уж не хочешь ли ты сказать, что и я буду выглядеть таким же образом?!

— Именно, черт побери, — заверил ее Берт.

Пегги не могла оторвать глаз от фото.

— Надо думать, что после таких упражнений она сейчас сильно страдает — это ведь называется, кажется, болезненной деформацией?

— Это, — сурово ответил ей Берт, — называется «шик-блеск», и если я еще раз услышу от вас, юная дева, подобную ересь и богохульство, я велю посадить вас на кол.

— Это то, что в Америке называется «палка в заднице»? — спросила Пегги.

Тут вмешался мистер Робинс.

— Пошли, — сказал он, — есть еще одно преступление, заслуживающее палки в задницу, — это заставить прессу ждать тебя. Ну а теперь вспомните, о чем мы говорили в машине. И держитесь подальше от выпивки. Она тут для того, чтобы размягчить их, а отнюдь не нас.

— Что ж, — сказал мистер Робинс, позволив себе расслабиться, — вот и все. Теперь можно и нам выпить. Миссис Трамп? Мисс Мак-Рафферти?

— Чуточку портвейна с лимоном, пожалуйста, — сказала миссис Трамп.

— Хайбол с хлебной водкой, — сказала Пегги.

Мистер Робинс нахмурился:

— Мисс Мак-Рафферти, ваши познания, видимо, весьма обширны, но они несколько бессистемны. Вам не следует смешивать продукты из разных стран. Я не стану об этом распространяться, а просто порекомендую вам продукцию нашего с вами соплеменника мистера Пимма[8].

Когда напитки доставили, Робинс с наслаждением проглотил половину своей тройной порции виски.

— Недурно, Берт? — спросил он.

— Прилично, — согласился фотограф, правда без особого энтузиазма. — В общем, не так уж плохо. Вы были весьма милы, mavourneen. Вас приняли.

Пегги слегка просветлела.

— Правда? В самом деле? А мне показалось, что большинство… самые главные… даже не заметили меня…

— Не верьте глазам своим, милочка. Они вас заметили. Впрочем, реакция мужчин не так уж важна. Вам следует опасаться своих сестричек, причем особенно тогда, когда они с вами любезны. А они этого как раз и не делали. — Берт опорожнил стакан и протянул его, чтоб получить новую порцию. — Забавно наблюдать проделки этих девиц. Существуют типы, которые выпускают когти уже за пятьдесят ярдов от вас; иные морщат нос, не доходя и двадцати; а подавляющее большинство вообще никак не выражают своего отношения, для них вы — всего лишь новое зерно, идущее на старые жернова. Но иногда вдруг появляется кто-то, кто на мгновение отшибает у них напрочь мозги… Потрясно видеть, что даже у такой публики вдруг вспыхивает искра священного огня. Sic transit treviter gloria mundi![9] — Берт вздохнул.

— In vino morbida[10], — лениво отозвался мистер Робинс.

— Ты хочешь сказать tristitia[11], — поправил его Берт.

— Интересно, что означает эта бессмысленная болтовня? — фыркнула Пегги.

— Мгновения быстротечны, моя дорогая, — отозвался Берт. Он сел на пол прямо возле своего стула и поднял камеру. — Но, несмотря на их быстрый полет, я все же могу зафиксировать их тень. И вот сейчас я хочу сделать два-три настоящих снимка.

— О боже, я думала, все это уже позади, — взмолилась Пегги.

— Может, скоро и будет… но только не сейчас… и не совсем… — бормотал Берт, глядя в свой экспонометр.

Что ж, хоть все англичане и немного полоумные, но они все же были с ней добры и милы. Поэтому Пегги отставила свой стакан и поднялась. Она разгладила юбку, прошлась ладонью по волосам и приняла ту самую позу.

— Вот так? — спросила она Берта.

— Нет! — отозвался Берт. — Как угодно, но только не так!..

На следующий день у Пегги было интервью на телевидении, и она надела свое белое парчовое платье. «Наша последняя победительница в конкурсе, которая вскоре будет одерживать победы и на экране»… И все опять были добры и милы с ней, так что казалось, будто все идет как надо.

Затем, уже на другой день, состоялся разговор с мистером Флойдом, который тоже оказался очень симпатичным, хоть сам визит безусловно был чем-то большим, чем обычное интервью. Пегги не ожидала, что ей без всякой подготовки придется ходить по комнате, садиться, вставать и делать то одно, то другое перед кинокамерами, однако мистер Флойд удовлетворенно улыбался, а мистер Робинс, когда они вышли, потрепал ее по плечу и сказал:

— Молодчина! Сейчас мне очень хочется выглядеть так, будто по тринадцатому каналу мне показали царство фей, но боюсь, меня все равно не поймут.

Жестом, великолепно известным в кино, Джордж Флойд запустил пальцы в пышную седеющую шевелюру.

— После этих проб вы просто не вправе не увидеть — в ней что-то есть, — настаивал он. — Она безусловно фотогенична, неплохо двигается, и еще в ней сквозит свежесть. Если она пока что мало знает об актерском мастерстве, так ведь и все прочие имеют об этом весьма отдаленное представление, зато девчонка еще не успела понахвататься дурацких наигрышей и штампов. Она умеет уловить мысль режиссера, во всяком случае, пытается это сделать. А главное — в ней есть обаяние. Нет, перспективная девчонка, и я хотел бы ее использовать.

Солли де Копф вытащил изо рта сигару.

— Согласен, в некоторых отношениях она по-своему хороша, но она не выглядит достаточно современной, а публика ждет именно этого. Да и говорит она как-то чудно, — добавил он.

— Несколько уроков дикции вполне справятся с этим недостатком. Девчонка — не дура, — ответил Джордж.

— Возможно. А что ты думаешь о ней, Аль? — обратился Солли к своему главному подручному.

Аль Форстер произнес, взвешивая каждое слово, будто произносил приговор:

— Смотрится она ничего себе. Рост подходящий, ножки первый сорт. Но, как вы и сказали, шеф, выглядит несовременной. Хотя талия подходящая — около двадцати двух дюймов, полагаю. Это важно, остальные-то размерности подогнать куда легче. Я сказал бы, что она может подойти, шеф. Хотя, конечно, до Лолы ей далеко.

— Черт побери, да на фиг ей быть Лолой! — изумился Джордж.

— Поддельные Лолы — главная статья итальянского экспорта!.. Самое времечко выбросить на рынок кое-что новенькое, и она как раз может подойти.

— Новенькое? — с подозрением спросил Солли.

— Новенькое! — твердо повторил Джордж. — Приходит время, когда подобные вещи сами изживают себя. Это ты должен знать, Солли, — вспомни, что случилось с «Освети мое сердце прожектором». Казалось — верняк, этакое эпическое повествование о звезде из ночного клуба. Да только верняка не получилось — это была твоя девятая картина подобного рода. Знаете, сейчас самое время дать итальянской романтике чуток отдохнуть.

— Но ведь Италия себя еще не изжила! Она все еще приносит неплохие денежки! — запротестовал Солли де Копф. — Как раз сейчас Аль разыскивает подходы к штучке под названием «Камни Венеции», которую мы намечаем купить сразу же, едва только раздобудем копию и заставим автора подписать контракт. Ну а пока нам предстоит подобрать актеров для очередного секс-шоу, которое мы, можно сказать, уже заарканили. Понимаешь, у римлян — я говорю о древних римлянах, а не о нынешнем сброде — почему-то возник дефицит в бабах, так что они сварганили планчик — пригласили всю шпану из соседнего городка вроде как на пикник для гомиков, а сами послали отряд солдатни, который окружил жен тех парней и уволок их с собой. Здорово перспективный матерьяльчик, да к тому же еще и исторический. Я это дело проверил: чистая классика и вообще все о’кей. Конечно, придется подобрать новое название. Прямо безобразие, что этим писакам разрешается охранять свои заголовки — ты только представь себе, разве кто-нибудь мог бы пройти мимо фильма, который называется «Изнасилование сабинянок»?

— Что ж, — слегка отступил от своих позиций Джордж, — если тебе удастся поспеть вовремя, то зрелище целой сотни Лолочек, носящихся взад и вперед с воплями ужаса, да еще почти голых, даст нашей молодежи хороший повод для кайфа.

— Никаких сомнений и быть не может, Джордж. Это ведь вещь историческая, вроде как «Десять заповедей», ну и все остальное при ней! Сработает без промаха!

— Возможно, ты на этот раз и прав, Солли, но если ты проваландаешься в Италии дольше, чем следует, то получишь второй «Прожектор». Пришло время искать новый поворот!

Солли де Копф тяжело задумался.

— Что скажешь, Аль?

— Да может, оно и так, шеф. Бывает ведь, что кажется, будто они этот корм станут клевать вечно, а вдруг в один прекрасный день — бац, и все кончилось! — признал правоту противника Аль.

— И мы снова окажемся на мели, — добавил Джордж. — Слушай, Солли, когда-то нам удалось заставить публику всех возрастов и размеров год за годом ходить в киношку по два раза в неделю. А взгляни-ка на нашу промышленность сейчас!

— Ха! Долбаное телевидение! — прорычал Солли с застарелой ненавистью.

— А что мы сделали, чтоб побить телевидение? Черт, да ведь у них самих далеко не все ладно! Но постарались ли мы сохранить свою публику и удержать ее в кинотеатрах?

— Конечно, постарались! Разве мы им не дали широкого экрана и супервидения?

— Все, что мы дали, — это несколько технических фокусов и приемчиков для завлечения неискушенной молодежи. Мы сосредоточились на зеленых подростках и умственно недоразвитых, и вот эта публика у нас только и осталась, если исключить аудиторию нескольких по-настоящему значительных фильмов. Мы позволили всей массе зрителей среднего возраста уйти от нас и не сделали ни единой серьезной попытки удержать их при себе.

— И что же? Ты, как всегда, преувеличиваешь, Джордж, но в том, что ты говоришь, смысл все же есть.

— А вот что, Солли. В мире еще существуют люди среднего возраста, фактически их численность даже больше, чем раньше, но на них никто не обращает внимания. Все дерутся между собой за право стричь юных барашков: СМИ, звукозапись, безголосые певцы с микрофонами, владельцы экспресс-баров, пивнушек с джазом, порножурнальчиков, я даже не исключаю, что телевидение тоже наворачивает немалый процент дерьма для подростков. А рядом лежит колоссальный рынок — огромный слой пожилых, для которых практически никто ничего не делает. А ведь это та самая возрастная категория, что принесла нашей промышленности миллионы, штурмуя кинозалы и проливая слезы! Вспомните: «Живи с улыбкой», «Роза Трайли», «Лилия из Килларни», «Дядюшка Долгоног», «Вечером во ржи» и так далее. Этого они жаждут и сейчас, Солли, — комка в горле, слез умиления, чьей-то доброй руки на сердечных струнах. Дай им то, чего они хотят, и они проглотят наживку вместе с крючком. Мы вернем их в кинотеатры, и они будут рыдать, стоя в проходах! И думаю, эта девчонка нам поможет.

— Ты имеешь в виду ремейки[12]? — произнес Солли задумчиво.

— Нет, — ответил Джордж, — это была бы ошибка, за которую многие уже поплатились. Возрастная группа, на которую мы нацелены, осталась прежней, с теми же эмоциональными факторами, но она вышла уже из другого поколения, так что спусковые механизмы эмоций тут иные, не совсем те, что были у прежних взрослых. Нам еще предстоит вычислить, каковы эти механизмы, — иначе мы получим просто сентиментальную белиберду.

— Ха! — снова произнес Солли, отнюдь еще не убежденный. — А ты что думаешь, Аль?

— Что-то в этом есть, шеф, — произнес Аль. Он с интересом поглядел на Джорджа. — Значит, предлагаешь делать фильмы про любовь, но не сексуальные, а романтические? Что ж, такой поворот не исключен.

— Еще бы не исключен! Женщина, способная рыдать на собственной свадьбе, — фигура почти фольклорная. Как я уже говорил, мы не собираемся возбуждать сладкую сердечную боль теми же самыми средствами, которыми пользовались в двадцатых годах, но я чертовски уверен, что, если найти нужный поворот, благодаря которому удастся возродить извечную кельтскую ностальгию, удача придет наверняка.

— Гм-м… Вряд ли тебе добиться штурма билетных касс с таким именем, как Маргарет Мак-Рафферти, верно ведь, Аль? — заметил Солли.

— Это уж точно, шеф, — поддержал его, Аль. — Ну а как, скажем, насчет Конни O’Mapa? — предложил он.

— Нет, — решительно возразил Джордж, — это именно то, чего мы должны всячески избегать. Такое имя имеет определенную временную привязку, подобно Пегги О’Нил, Грейси Филд или Китти О’Ши. Слишком простонародно. Имя должно иметь шарм и даже оттенок чего-то сказочного… Но вы себя не утруждайте. Я его уже выбрал.

— И как же? — спросил Аль.

— Дейрдра Шилшон, — торжественно объявил Джордж.

— А ну-ка, еще раз, — попросил де Копф.

Джордж написал имя крупными печатными буквами и передал карточку Солли. Солли де Копф сосредоточенно нахмурил брови.

— Аль, я не понимаю, как из такого сочетания букв, как, например, «seen», получается окончание «шон», — обратился он к своему помощнику, заглядывавшему ему через плечо.

— Ирландцы большие мастера на эти штучки, — объяснил Джордж.

— Да, в этом имени есть класс, — согласился Аль, — но только оно никуда не годится. Безнадега! Ты только посмотри, как ирландцы произносят имя Диана… впрочем, это еще ничего… а имя Мэри, уж если на то пошло! Маленькое смещение акцента, и наша девица превратится в Да-а-йдрии Ши-и-лсин.

Де Копф, однако, все еще продолжал изучать карточку.

— А мне нравится, — сказал он. — Отлично смотрится!

— Но, шеф…

— Я знаю, Аль. Остынь. Если клиенты хотят именовать Диану Дайаанн, а эту — Даай-дрии, то какого черта! Они выкладывают денежки и за это имеют право называть артистов как им вздумается, верно? А смотрится отлично!

— Что ж, вам решать, шеф. Однако есть вещи и поважнее имени, — отозвался Аль.

— Она готова отправиться в Маринштейн, — тут же перебил его Джордж.

— Ха! На это все готовы! — заметил де Копф.

— И готова оплатить тамошний курс обучения, — продолжал Джордж.

— Вот это уже лучше, — оживился Солли.

— Но на оплату издержек на проживание у нее денег не хватит.

— Вот это жаль! — сказал Солли де Копф.

— Однако «Поп. Амаль. Теле.» готова оплатить их в качестве своего будущего взноса, — закончил Джордж.

Брови Солли де Копфа поползли вниз и сошлись на переносице.

— А какого дьявола они лезут в это дело? — требовательно вопросил он.

— Так ведь они открыли ее на одном из своих конкурсов, — пояснил Джордж.

Солли продолжал хмуриться.

— Стало быть, они собираются прикарманивать наших звезд еще до того, как те станут звездами? — взревел он. — Черта с два у них пройдет такой номер! Аль, присмотри, чтоб эта деваха получила контракт — опционный[13], разумеется, зависящий от получения ею маринштейнского диплома и нашего конечного одобрения — это чтоб себе особо рук не связывать. Оплатим ей проживание, и позаботься, чтоб это действительно был хороший отель, а не та дыра, которую выбрала бы ей шпана из «Теле.». Запиши девчонку на соответствующий курс и вели ребятам из рекламы, пусть тотчас начинают над ней работать. Да не забудь дать знать в Маринштейн, что мы ожидаем десятипроцентной скидки! Все усек?

— Еще бы, шеф. Сию минуту, шеф, — сказал Аль уже от дверей.

Солли де Копф повернулся к Джорджу.

— Ну, получай свою звезду, — сказал он. — А какой сюжет у тебя для нее подготовлен?

— Его еще предстоит написать, — сознался Джордж. — Но это нетрудно. Самое главное — мне нужна она. Это будет прелестная colleen[14] с непосредственностью ребенка, с золотым сердцем и так далее и тому подобное на фоне изумрудных полей, пурпурных туманов, ползущих со склонов гор, и голубых дымков, поднимающихся с крыш домишек. Она легкоранима и бесхитростна, она поет грустные песенки, пока доит коров, но в ней присутствует наследственная врожденная мудрость, понимание тайн жизни и смерти, способность дарить нежную любовь овечкам и верить в реальность гномов. У нее будет брат — буйный, беспутный малый, который попадает в неприятную историю, связанную с контрабандой бомб через границу, и она — осиротевшая, невинная, измученная, с горестными воплями пойдет молить за него. И когда она увидит этого офицера…

— Какого еще офицера? — осведомился Солли де Копф.

— Того, который арестовывал брата, разумеется!.. И когда она встречает его, старая, как сама жизнь, искра…

* * *

— А вот и он, — сказала девушка, сидевшая рядом с Пегги. — Вот это и есть Маринштейн!

Пегги поглядела в иллюминатор. Под чуть наклоненным крылом самолета лежала россыпь белоснежных домиков с розовыми крышами, жмущаяся к берегу широкой излучины реки. На некотором расстоянии от реки поднимался к небу огромный обрывистый каменный массив, а из него вырастал замок с башнями и башенками, амбразурами и знаменами, развеваемыми ветерком. Это был замок Маринштейн, охраняющий уже более двенадцати столетий свой город и все десять квадратных миль княжеских владений.

— Прямо дух захватывает, верно? Маринштейн, подумать только! — выдала на одном дыхании соседка Пегги.

Самолет коснулся земли, помчался по бетонной полосе и остановился перед зданием аэровокзала. Послышались возгласы, заглушавшие шум сбора вещей, и пассажиры начали выходить наружу. Сойдя с трапа, Пегги замерла и огляделась.

Вид был волшебный, залитый ярким и теплым солнечным светом. На заднем плане высилась каменная скала и замок на ней, доминировавшие над всем остальным ландшафтом. На первом же плане стояло белое, сверкающее, как коралловый песок, ранящее своей белизной глаза здание аэровокзала, чью центральную башню украшала гигантская, но при этом здорово похудевшая и постройневшая версия Венеры Милосской. Перед аэровокзалом на высоком флагштоке колыхался герцогский штандарт, а вдоль ослепительного фасада бежала надпись на двух языках:

BIENVENU A MARINSTEIN — SITE DE BEAUTE

Маринштейн — город красоты — приветствует вас

В багажном зале кишели товарки Пегги по путешествию. Единственными мужчинами, которые изредка попадались в поле зрения, были носильщики в белых куртках. Один из них заметил яркие наклейки на чемоданах Пегги, кинулся к ней и повел к выходу.

— La voiture de ma’mselle Shilsen![15] — внушительно возопил он.

Чуть ли не половина присутствовавших при этом зрелище прекратила болтовню и выпучилась на Пегги с выражением благоговейного трепета, зависти или трезвого расчета. Реклама прожужжала все уши о новой находке «Плантагенет Филмз», а фотографии Пегги широко циркулировали повсюду. Сообщались детали контракта Пегги, которые в газетах выглядели куда солиднее, чем в соглашении, подписанном ею с фирмой. Поэтому имя «Дейрдра Шилшон» уже приобрело широкую известность среди тех, кто внимательно следит за делами такого рода.

Шикарная машина подкатила к тротуару. Носильщик помог Пегги войти в нее, а через мгновение она уже подъезжала к «Гранд Отель Нарцисс», который прилепился к склону горы чуть пониже самого замка. Там ее ввели в изысканно отделанную комнату с балконом, утопающим в цветах, с которого открывался вид на город, на его заречную часть и на широкую равнину, лежавшую за рекой. А еще там была ванная комната цвета розовых лепестков, с большими банками цветных солей, флаконами эссенций, бочоночками пудры, сверкающая хромированной арматурой и с огромными, всегда подогретыми полотенцами. Такое великолепие превосходило все, что Пегги когда-либо могла вообразить себе. Горничная тут же принялась наполнять ванну. Пегги сбросила одежду и вытянулась в ванне, похожей на перламутровую внутреннюю поверхность раковины, ощущая никогда еще не испытанное блаженство…

Звук гонга заставил ее с сожалением покинуть ванну. Войдя в спальню, Пегги надела длинное белое платье, которое она носила во время своего телевизионного интервью, и спустилась вниз к обеду.

Ужасно непривычно сидеть в роскошной столовой, где мужчинами были одни официанты, а все леди проводили время в более или менее явном рассматривании друг дружки!.. Впрочем, все это быстро надоедало. Поэтому, когда официант предложил Пегги выпить кофе на террасе, она охотно последовала его совету.

Солнце уже час как зашло. Лунный серп стоял совсем высоко, и река отражала его блеск. На острове посредине реки возвышался изящный дворец, где скрытые огни освещали снежно-белую статую, стоявшую как бы в нерешительности и державшую в руке яблоко. Пегги приняла ее за Еву, но хотя скульптор имел в виду Атланту, ошибка была не так уж велика.

Сам город сиял светлячками огоньков; небольшие неоновые вывески, слишком далекие, чтоб их можно было прочесть, весело подмигивали Пегги. Еще дальше залитая светом Венера на башне аэропорта вставала над городом, как призрак. А за ней — черная громада скалы и освещенные башни замка, будто повисшие в небе. Пегги радостно вздохнула.

— Все это похоже на волшебство… Впрочем, должно быть, так оно и есть, — прошептала она.

Одинокая, заметно более пожилая женщина, сидевшая за соседним столиком, небрежно оглядела Пегги.

— Вы тут, должно быть, недавно? — спросила она.

Пегги призналась, что только что приехала.

— Хотела бы я быть на вашем месте… А еще лучше не видеть всего этого никогда в жизни, — сказала леди. — Я-то здесь в седьмой раз — больше чем достаточно!

— А мне кажется, тут славно, — ответила Пегги, — но если вам здесь не нравится, зачем же вообще сюда возвращаться?

— Потому что сюда приехали мои друзья — для ежегодной «подгонки». Возможно, вы слышали о Джонсах?

— Не знаю я никаких Джонсов, — ответила Пегги. — Это и есть ваши друзья?

— Это люди, с которыми мне приходится жить, — сказала женщина. Она снова поглядела на Пегги. — Вы еще очень молоды, моя милая, поэтому пока они для вас не представляют интереса, но позже вы с ними обязательно познакомитесь где-нибудь в обществе.

Пегги поняла, что ответа от нее не ждут, а потому сменила тему.

— Вы американка? — спросила она. — Должно быть, это прекрасно — быть американкой. У меня там уймища родственников, которых я никогда не видала. Однако я жуть как надеюсь, что скоро попаду в Америку.

— Можете забрать ее себе целиком, — ответила леди. — Лично я предпочитаю Париж.

Внезапно освещение изменилось, и, взглянув вверх, Пегги увидела, что замок теперь окутан персиковым сиянием.

— О, как это прекрасно!.. Совсем будто сказочный дворец! — воскликнула она.

— Еще бы! — ответила леди без всякого энтузиазма. — Таков замысел.

— Как все это романтично, — отозвалась Пегги. — Луна… и эта река… и освещение… и удивительный запах всех этих цветов…

— По пятничным вечерам они дают «Шагни» номер семь, — объяснила леди. — Завтра же будет ревиганоская «Ярость» — немного вульгарно, но, полагаю, в субботние вечера вообще все деградирует, не так ли? Думаю, это связано с возросшим потребительским потенциалом слоев населения с низкими доходами. Воскресенья всегда лучше — дают котинсоновского «Истинно верующего»[16], а это как-то очищает. Духи распыляются из бойниц, — пояснила она, — за исключением того времени, когда ветер дует в другую сторону. Тогда распыление идет с башни аэропорта.

«Наша великая профессия (так незабываемо выразилась мадам Летиция Шалин в своей речи на торжественном ужине Международной Ассоциации Практикующих Косметологов), наше высокое Призвание, есть нечто несравненно более значительное, нежели просто отрасль промышленности. Действительно, ее можно назвать Духовной Силой, которая пробуждает в женщинах Веру. Слезно, слезно, еще со времен, предшествовавших первым лучам рассвета нашей истории, возносили свои мольбы несчастные женщины о ниспослании им Красоты… но эти молитвы редко воплощались в реальность… Однако теперь именно нам вручена сила, способная осуществить эти мольбы и дать покой миллионам наших бедных сестер. И эта возвышенная мысль, мои друзья…»

Доказательством существования новой Веры являются флакончики, горшочки, коробочки и тюбики фирмы «Соратники Красоты Летиции Шалин», украшающие витрины магазинов, туалетные столики и дамские косметички от Сиэтла до Хельсинки и от Лиссабона до Токио; их можно обнаружить даже (хотя только марки, вышедшие из моды, и совсем по другим ценам) в каком-нибудь Омске. Элегантные святилища Шалин, расположенные с точным учетом цен на недвижимость, соблазнительно сверкают в Нью-Йорке, Лондоне, Рио, Париже, Риме и еще в дюжине крупнейших городов мира; это административные центры Империи, которая бешено ненавидит конкурентов, но уже не находит новых миров для завоевания.

В офисах и салонах этих зданий работа по воплощению Красоты идет в лихорадочном и истощающем нервы темпе, ибо здесь всегда существует возможность, что лично Летиция Шалин (она же Леттис Шукельман, согласно паспортным данным) в любую минуту может свалиться с чистого неба в сопровождении своих палачей и необыкновенно эффективных экспертов.

И все же, несмотря на наличие эффективнейшей системы управления и доведенного до блеска умения выдавливать соки, предел экспансии (если не считать незначительных подвижек в результате поедания какого-нибудь зазевавшегося мелкого конкурента) был достигнут. Во всяком случае, так казалось до тех пор, пока дочка Летиции — мисс Кэти Шукельман (или Шалин) не вышла замуж за обедневшего европейца и таким образом не превратилась в Ее Светлость Великую Герцогиню Катерину Маринштейнскую.

Кэти не довелось повидать Маринштейн до того, как она вышла замуж за герцога, а когда она его увидела, то испытала чувство, близкое к шоку. У замка был весьма романтический облик, но в смысле комфорта он подходил для жилья не больше, чем квартира, переделанная из нескольких пещер. Да и сам городок пришел в полный упадок, и его жители были заняты почти исключительно попрошайничеством, сном, совокуплением и беспробудным пьянством. На остальной территории герцогства положение было не лучше, за исключением того, что просить милостыню там вообще было не у кого.

Других Великих Герцогинь в аналогичной ситуации просто-напросто стошнило бы и они поспешили бы убраться в какой-нибудь более оборудованный для красивой жизни город. Но Кэти происходила из предприимчивой семейки. Еще сидя на пользующихся всемирной известностью материнских коленях, она впитала в себя не только религию Красоты, но и весьма полезные рабочие принципы Большого Бизнеса, необходимые для той, кому позднее надлежало стать владетельницей значительной части капитала «Летиция Шалин» и многочисленных дочерних предприятий.

И когда она, устроившись в амбразуре башни своего замка, глядела на обветшалый Маринштейн, в душе герцогини вдруг зазвучало эхо того предпринимательского идеализма, который когда-то воодушевил ее мать излить благословение Красоты на женщин всего мира. После часового раздумья Кэти нашла точное решение своей проблемы.

— Мамаша, — сказала она, обращаясь к отсутствовавшей родительнице с помощью Мирового Духа, — мамаша, лапочка, хоть ты и не дура, но думаю, и у тебя есть кое-какие незаштопанные прорехи в делах. Пока, во всяком случае.

И она тотчас велела позвать к себе секретаршу, которой тут же начала диктовать письма.

Уже через три месяца место для будущего аэропорта было выровнено и началась укладка бетонной полосы; Великая Герцогиня торжественно заложила камень в фундамент своего первого первоклассного отеля; невиданные здесь машины начали прокладывать дренажные канавы вдоль улиц, а обыватели Маринштейна стали посещать курсы по проблемам гигиены и гражданских обязанностей.

Через пять лет в дополнение к двум первоклассным отелям в городе появились два второклассных и еще три строились, так как Великой Герцогине пришло в голову, что наряду со Всеохватывающей Красотой она может обеспечивать клиентов более узкоспециализированными частными красотами, а также обучать, как ими пользоваться и развивать их. Таким-то образом тут появилось более полудюжины salles[17], cliniques[18] и ecoles[19], как временных, так и постоянных, а маринштейнцы после весьма сурового обучения стали проникаться основами экономической теории, провозглашающей важность охраны тайны источников появления золотых яиц.

Через десять лет это был чистенький, но все еще живописный городок — Университет Красоты с международной репутацией, богатейшей клиентурой и всемирно известным стандартом постановки образования в различных областях Красоты, и с регулярными рейсами, обеспечиваемыми крупнейшими мировыми авиакомпаниями. По всему капиталистическому миру голова Венеры Боттичелли глядела с прейскурантов моднейших парикмахерских салонов, с рекламных плакатов элитных агентств путешествий, с глянцевых обложек дамских журналов, призывая всех, кто нуждается в Красоте, искать ее и находить в самом первоисточнике Красоты — в Маринштейне. К этому времени все прежние злопыхатели, сулившие новому предприятию неизбежный крах, уже давно занимались лишь обдумыванием способов, с помощью которых их продукция попала бы на рынок Маринштейна, добровольно признавая, что его Великая Герцогиня, это, знаете ли, та еще штучка.

Именно поэтому, когда Пегги Мак-Рафферти после завтрака, обладавшего прелестью новизны, но вряд ли соответствующего ирландскому стандарту сытости, вышла из «Гранд Отель Нарцисс», она увидела дочиста отшвабренную брусчатку улицы, белейшие домики со свежевыкрашенными ставнями, цветы, вьющиеся по стенам, яркие полосатые навесы над витринами магазинов и солнце, своими лучами золотившее все это. Она уже собиралась подозвать жестом одно из такси, стоявших в очереди, как тут другая девушка, вышедшая вслед за ней из дверей отеля, видимо, собралась сделать то же самое, но поглядела на Пегги и воскликнула:

— О, какое прелестное, какое изумительное место, не правда ли? Пожалуй, лучше пойти пешком, чтоб полюбоваться красотой!

Это было столь приятной встречей в сравнении со вчерашней пресыщенной леди, что сердце Пегги потянулось к девушке, и они вместе отправились бродить по городу.

На южной стороне площади Артемиды (бывшая Хохгеборенпринцадельбертплатц) стояло изящное здание с колоннами и вывеской ENREGISTREMENTS[20].

— Думаю, это оно и есть, — сказала спутница Пегги. — Чувствуешь себя так, будто снова идешь на экзамен, правда?

У огромного барьера в холле надменная леди приняла их с несколько разочаровывающей холодностью.

— Общественная сфера? — спросила она. — Сцена? Экран? Модельерное дело? Телевидение? Свободное предпринимательство?

— Экран, — ответили Пегги и другая девица почти одновременно.

Надменная леди сделала знак крошечному пажу.

— Отведите дам к мисс Кардью.

— Я рада, что ты тоже в кино, — сказала новая знакомая Пегги. — Меня зовут Пат… я хочу сказать, Карла Карлита.

— А меня… э-э… Дейрдра Шилшон.

Глаза девушки широко распахнулись.

— Ох, ну бывает же так! Я о тебе читала! Это ведь ты получила настоящий контракт с «Плантагенет Филмз»? В самолете только об этом и говорили. Они там все просто зеленели от зависти. Ну и я тоже, понятное дело. Ох, я думаю, замечательно…

Она замолчала на полуслове, так как мальчик ввел их в какую-то комнату и объявил:

— Две леди желают видеть мисс Кардью.

На первый взгляд в комнате не было ничего, кроме пары кресел, великолепного ковра и буйных цветочных зарослей на большом письменном столе. Оттуда, однако, выглянуло лицо, сказавшее:

— Прошу вас, присядьте.

Пегги так и сделала, и с этой позиции она могла видеть ничем не загруженный угол стола, а также небольшую карточку, объявлявшую: «Цветочно-тональные поэмы Персистенс Фрей, Рю де ла Помпадур, 10 (индивидуальное обучение)». Девушки назвали свои имена, и мисс Кардью стала что-то искать в записной книжке.

— Ах да, — сказала она, — вы обе записаны у нас на программу. Занятия будут проходить индивидуально и в классах. Чтобы выяснить детали, вам следует повидаться с мисс Арбутнот в Гимнастическом зале…

Засим следовал длиннейший список преподавателей и директоров, завершившийся некой мисс Хиггинс, преподавателем дикции.

— Мисс Хиггинс! — вскричала Пегги. — А она, случаем, не ирландка?

— Этого я вам сказать не могу, — призналась мисс Кардью, — но она, точно так же как и все состоящие у нас в штате, является экспертом в своей области — она внучка знаменитого профессора Генри Хиггинса[21]. Ну а теперь я позвоню мисс Арбутнот и постараюсь организовать вам встречу с ней сегодня же.

Пегги и Карла купили несколько марок с очень хорошим изображением головы Венеры Боттичелли, почему-то исполненной в розовато-лиловом тоне, а затем провели около часа, заходя в различные boutiques[22], салоны, maisons[23], ателье, coins[24] и даже etals[25], после чего обрели пристанище на берегу реки в ресторане, называвшемся «Aux Milles Bateaux»[26] и находившемся почти в конце Boulevard de la Belle Helene[27], где они решили провести время до назначенного им приема. Говорили они преимущественно о фильмах, и Карла выказала лестный для Пегги интерес ко всем деталям ее контракта.

Мисс Арбутнот из Гимнастического зала оказалась дамой с весьма суровыми чертами лица, под взором которой вы неизбежно начинали чувствовать себя совершенно бесформенными.

— Гм-м… — сказала она, подумав.

Пегги тут же начала, нервничая:

— Ох, я знаю, мои главные размеры не вполне…

Но мисс Арбутнот ее сейчас же осадила:

— Боюсь, это не тот термин, который мы здесь одобряем. В Маринштейне мы предпочитаем говорить об индексах красоты. Вашу талию я классифицирую как удовлетворительную — 22 дюйма, но вам нужно будет уделить серьезнейшее внимание необходимости достичь соотношения 42–22–38.

— Сорок два! — воскликнула Пегги. — О, мне кажется…

— Здесь речь идет не о чьем-то личном вкусе, — отрубила мисс Арбутнот. — Как часто указывает нам Великая Герцогиня, говоря о долге перед Обществом, носить прошлогоднюю форму тела еще хуже, чем водить вышедшую из моды прошлогоднюю модель машины. Тот, кто собирается посвятить себя кино, должен со всем вниманием отнестись к этой проблеме. Согласно современным требованиям киноиндустрии, Красота — это 42–22–38. Все прочее — не Красота.

— Но сорок два!.. — протестовала Пегги.

— О, добьемся. В конце концов, для чего мы здесь существуем, как не для этого!

Пегги, хоть и без большой убежденности, принуждена была с ней согласиться.

— А теперь, — сказала мисс Арбутнот, вручив Пегги расписание ее занятий в Гимнастическом зале, — я думаю, вы хотите повидаться с мисс Карнеги, вашим визажистом и инструктором по имиджу.

Уходя, Пегги увидела приемную, набитую ожидающими своей очереди девушками. Когда Пегги и Карла проходили мимо, они слышали, как некоторые из девушек повторяют новое имя Пегги. Наверно, это должно было польстить ей, но почему-то удовлетворения она не почувствовала; девушки же смотрели на нее во все глаза.

— Жизнерадостность и еще раз жизнерадостность, — вот что вам следует повторять про себя всегда, когда вы не заняты… и даже когда заняты.

— Но неужели это действительно моя сущность? Настоящее мое «я»? — спросила Пегги.

Мисс Карнеги высоко подняла брови.

— Ваша сущность? — повторила она, а затем улыбнулась. — О, дорогая, вам предстоит еще многому научиться, не правда ли? Боюсь, вы путаете нас с телевидением. В кино проблема индивидуальности понимается совершенно иначе. Да-да, именно так! Несколько лет назад в моде была Страстность, затем короткое время — Искрометность, потом пришла очередь Искренности… Подождите-ка, дайте вспомнить, что же было после этого… О да — Огонь Жизни под Пеплом Переживаний и (на очень короткий период) Изобретательность. Однако современную зрительскую аудиторию все это уже не интересует, так что было бы просто глупо пытаться… Затем какое-то время удерживались Чары Подавленной Страсти — определенная часть зрителей любила этот имидж, но другую часть он быстро утомил.

Ну а гвоздь нынешнего сезона — Беспечная Жизнерадостность. Так что продолжайте твердить это про себя, пока не придете ко мне в следующий четверг. Жизнерадостность! Жизнерадостность! Попытайтесь также при ходьбе переносить центр тяжести на пальцы ног, это безусловно вам поможет. Итак — жизнерадостность и еще раз жизнерадостность!

За мисс Карнеги последовали визиты к парикмахеру, к специалисту по макияжу, к инструктору по манере поведения, к диетологу и ко многим другим, и наконец-то к мисс Хиггинс, которую Пегги застала как раз в тот момент, когда та заканчивала инструктаж Карлы.

— Да, — говорила мисс Хиггинс, — у вас отличный слух. Вряд ли вам от меня понадобится большая помощь. Мы легко сможем улучшить произношение звука «р». Что вам больше всего нужно, так это искоренить привычку перекрикивать других в обычном разговоре. Это особенно плохо звучит на магнитофонных записях. Кроме того, настоящая леди, если только она не живет в Кенсингтоне[28], никогда не повышает голоса.

Когда Карла ушла, наступила очередь Пегги. Мисс Хиггинс попросила ее прочесть отрывок текста, напечатанного на карточке, и завороженно слушала ее чтение.

— Чудесно! — воскликнула мисс Хиггинс. — Мне придется просить вас сделать несколько записей, прежде чем мы начнем портить ваш акцент. Эти протяжные «и-и»!.. Пожалуйста, повторите за мной: «Би-и Би-и Си-и вели-ит чи-итать моли-итвы».

В течение следующих десяти минут Пегги демонстрировала свое произношение гласных. Когда она кончила, мисс Хиггинс поглядела на нее с той радостью, которую ощущает человек, получивший наконец задание, достойное его таланта.

— Вот это работа, которая пришлась бы по сердцу моему дедушке! — сказала она. — А для вас это означает тяжелый труд, моя дорогая, и, боюсь, куда больший, чем для всех прочих.

— Всех прочих? — переспросила Пегги.

— Так ведь вас на курсе Красавиц Кино будет тридцать шесть, эта профессия отличается высоким уровнем конкурентности, как вам известно.

— Но ведь у меня контракт, мисс Хиггинс!

— Опционный контракт, как я понимаю, — поправила ее мисс Хиггинс, — что должно стать для вас дополнительным стимулом в борьбе. Думаю, вы пока не знакомы с вашими конкурентками, но они о вас знают все. И что же из этого проистекает? Четверо уже попросили, чтоб их речи придали слабый ирландский акцент, и я не сомневаюсь, что еще многие захотят того же. Поэтому сами понимаете…

Пегги с негодованием уставилась на мисс Хиггинс.

— Вот как! Так, значит, они надеются стибрить мой контракт?!

— Во всяком случае, их поведение указывает нам, куда дует ветер, — согласилась мисс Хиггинс. — Но конечно, — добавила она успокаивающе, — их требования совершенно невыполнимы. На нашем курсе, естественно, нельзя учить ничего, кроме чистого англо-американского произношения. И все же это указывает…

— Но если тут изменят мою фигуру, изменят мой рост, дадут мне новые волосы, новое лицо, как все обещают, то что же останется от меня самой? — спросила недоуменно Пегги.

— Существует, знаете ли, долг перед публикой, — ответила мисс Хиггинс, — или, вернее будет сказать, у киношников есть обязанность перед зрителями. Необходимо приспособить себя к массовому вкусу и к тому, как лучше всего работать в границах этого вкуса. Это требуется от каждого настоящего артиста, разве не так?

Пегги без энтузиазма принуждена была согласиться.

— А теперь перестаньте волноваться, моя милая, — посоветовала мисс Хиггинс. — Мы проведем вас через все процедуры, и вы заработаете свой диплом. Вам только и надо, что прийти сюда утром в понедельник после занятий гимнастикой, и мы примемся за дело. Вы попадете на экран, все будет в порядке, не сомневайтесь.

Джордж Флойд ввалился в огромный офис мистера Солли де Копфа и рухнул в глубокое кресло.

— Что с тобой случилось? — спросил Солли, поднимая на него глаза.

— Мне необходимо выпить, — ответил Джордж, — и побольше.

Аль с ловкостью фокусника добыл полный стакан и поставил его рядом с Флойдом.

— Что случилось? Я думал, ты поехал ее встречать. Уж не хочешь ли ты сказать, что самолет из Маринштейна потерпел аварию?

— О нет, он прибыл вовремя. Все было готово — пресса, радио, телевидение, словом, вся бражка на месте.

— Значит, там не оказалось только ее?

— Да нет, и она была. Во всяком случае, мне так кажется.

Солли де Копф поглядел на него с тревогой.

— Джордж, тебе надо взять себя в руки. Ты поехал, чтобы встретить ее, проследить, чтобы ее сняли как следует и все такое, и привезти сюда. Ну, так где же она?

Джордж печально вздохнул:

— Не знаю, Солли. Я так думаю, она испарилась.

— Аль, — едва выговорил Солли, — спроси его, что случилось?!

— Ладно, шеф. Слушай, Джордж, ты сказал, что самолет прибыл. Так в чем же дело?

— А в том, что вышло наружу из этого самолета!

— Ну а что из него вышло?

— Лолы, — с тоской проговорил Джордж, — тридцать шесть сделанных как по заказу Лол. Не было даже признака той ирландской colleen, или Розы Ирландии, среди них. Тридцать шесть Лол, все с дипломами соответствия маринштейновским стандартам, все заявляют, что они Дейрдра Шилшон, все говорят, что у них с нами контракт. Мое сердце разбито навсегда.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, какая из них — она? — спросил Аль.

— Ты лучше сам попытайся… они там все в нашем нижнем холле. Впрочем, если тебе это удастся, то все равно уже поздно. О, голубые горы, изумрудные торфяники, серебристые озера… и милая скромная девочка со смеющимися глазами… Все сгинуло… Все исчезло… Ничего, кроме Лол. — Флойд еще глубже забился в кресло, излучая такую тоску, что даже Солли де Копф был тронут.

Аль, однако, сохранил способность независимого мышления, и его лицо внезапно просветлело.

— Послушайте, шеф!

— Ну? — буркнул Солли.

— Я подумал, шеф, что, может быть, вся эта ирландская чепуховина окажется вовсе не такой уж находкой — дело-то рискованное, да и не в нашем духе. Но у нас в руках все еще есть сценарий, что бьет без промаха, — помните, тот, насчет своры римских кобельков и сабинянок?

Солли де Копф какое-то время сидел молча, вцепившись зубами в толстую сигару, затем втянул в легкие дым, и глаза его сверкнули…

— И тридцать шесть Лол ждут в нашем холле! Аль, ты молодчага! Чего же мы ждем? Беги вниз, заставь их всех подписать контракты. Только помни — опционные… И без каких-либо определенных цифр!

— Будет сделано, шеф, — сказал Аль, рванув к двери.

Вот почему так голосят в коттеджике Барранаклоха на берегах Слайв-Грампа по бедной Пегги Мак-Рафферти, по той, что была гибка, словно камыш на болотах, по той, что славилась своим милым доверчивым характером, по той, которой уж никто не увидит здесь снова. О горе!..

Пер. Н. Штуцер, В. Ковалевского

Усталый путник, отдохни

1

Зрелище не впечатляло. Тому, чьи глаза видели земные пейзажи, оно казалось ничем не примечательным, типично марсианским, то есть довольно унылым. Впереди и слева расстилалась до самого горизонта сверкающая гладь воды; в миле или около того справа виднелся невысокий берег — желтый, с красноватым отливом песок, заросли похожего на тростник чахлого кустарника. А позади, далеко-далеко, маячили багровые горы, увенчанные снежными шапками.

Пригревало полуденное солнце. Берт лениво следил, как плещется вода за кормой лодки, как пропадает легкая рябь, и прислушивался к великому безмолвию, которое поглощало рокот мотора. Одно и то же, на протяжении нескольких дней, нескольких сотен миль пути: местность совершенно не менялась.

Его лодка представляла собой весьма необычную конструкцию. Ничего подобного не было ни на Марсе, ни наверняка где-либо еще. Берт построил ее сам, хотя не имел ни малейшего понятия, как строятся лодки. Правда, в мыслях поначалу присутствовал некий смутный образ, однако нехватка материалов и подручных средств раз за разом вынуждала отступать даже от этого, намеченного лишь в общих чертах плана. В результате получилось суденышко, отдаленно напоминавшее то ли сампан, то ли плоскодонку, то ли бак для дождевой воды. Тем не менее Берт остался доволен.

Он привольно раскинулся на корме: одна рука на руле, другая лежит на груди, длинные ноги вытянуты. Наряд Берта составляли драная рубашка и латаные-перелатаные штаны; на ногах — собственноручно изготовленные башмаки с парусиновым верхом и плетеными подошвами. Узкое лицо обрамляла рыжеватая борода, темные глаза смотрели из-под обвисшего края фетровой шляпы.

Рокот старенького лодочного моторчика напоминал Берту урчание кота. По правде сказать, Берт относился к мотору, как к старому другу, и всячески о нем заботился, а тот отвечал на добро добром — благодушно пофыркивая, неутомимо подталкивал лодку вперед. Порой Берт подбадривал мотор или делился с ним своими мыслями; ему самому эта привычка не нравилась, и он одергивал себя — всякий раз, когда замечал, что случалось достаточно редко. Он испытывал привязанность к мотору и был тому искренне признателен — не только за то, что мотор не капризничал, но и за то, что его рокот нарушал тишину.

Марсианская тишина наводила на мрачные мысли; Берт ее не воспринимал, однако бояться не боялся, в отличие от большинства, которое обосновалось в поселениях, где были соседи, звуки и иллюзия надежды. Ему не сиделось на месте, неугомонность пересиливала нелюбовь к великому безмолвию и звала в дорогу — несмотря на то что другие искатели приключений возвратились домой, отчаявшись осуществить свои мечты. Берт довольствовался малым: как цыган, он нигде не задерживался надолго и продолжал путь.

Годы назад его звали Бертом Тассером, однако по фамилии к нему никто не обращался настолько давно, что он почти забыл ее сам, а остальные и подавно. Просто Берт — единственный, кстати, на Марсе человек с таким именем.

— Уже скоро, — пробормотал он, садясь, чтобы лучше видеть.

На берегу канала, среди чахлого кустарника, стали все чаще появляться другие растения — с тонкими ветками и блестящими, словно отполированными листьями, которые колыхались при малейшем дуновении ветерка. Заросли уходили вдаль, до горизонта. Берт знал — стоит заглушить мотор, и он услышит не тишину, а шелест множества листьев.

— Колокольцы, — проговорил он. — Да, совсем рядом. — Вынул из рундучка, что стоял на корме лодки, потрепанную нарисованную от руки карту, сверился с ней, раскрыл не менее потрепанную записную книжку и принялся перечитывать список имен на одной из страниц. Затем, повторяя имена вслух, спрятал карту и записную книжку обратно в рундучок.

Минуло около получаса, и за полосой прибрежного кустарника показалось приземистое черное сооружение.

— Прибыли, — заявил Берт, будто подбадривая мотор. Дескать, последнее усилие — и все…

Здание, выглядевшее издалека достаточно странно, оказалось на деле чем-то вроде основания рухнувшей башни, от которой осталась только одна стена высотой около двадцати футов. Стены здания украшали наполовину сглаженные временем резные узоры. Выстроенное из темно-красного камня, оно стояло ярдах в ста от берега. Урон, нанесенный ему минувшими столетиями, стал заметен лишь вблизи.

Берт подождал, пока лодка очутится прямо напротив здания, потом развернул неуклюжее суденышко и направил к берегу. Вскоре под днищем зашуршал песок. Он заглушил мотор; в ту же секунду послышался звон колокольцев, к которому примешивались скрип ветхого, медленно вращавшегося чуть левее колеса водяной мельницы и стук, доносившийся со стороны здания.

Берт пробрался в каюту, защищавшую его от ночного холода. Внутри царил сумрак — оконного стекла на Марсе не найти днем с огнем. Он пошарил вокруг, подобрал два мешка — один с инструментами, второй пустой, вскинул на плечо, затем вылез наружу, спрыгнул в воду, воткнул в песок железный крюк и привязал к нему веревку, что лежала на носу лодки. Теперь можно не опасаться, что лодку унесет течением; хотя какое тут течение… Покончив с этим, Берт направился к зданию.

То окружали возделанные поля, на которых зеленели стройные ряды посевов. Вдоль полей тянулись узкие канавы с водой. К зданию примыкало странного вида сооружение, сложенное, должно быть, из обломков башни. Из-за него время от времени доносились звуки, которые явно издавали какие-то животные. В стене здания имелся дверной проем, по обе стороны от которого зияли дыры — судя по всему, окна, хотя и без стекол. Поблизости от двери темноволосая женщина молотила зерно, рассыпанное на плоском камне, по которому она била с размаха тяжелой дубинкой. Средних лет, однако фигура как у молоденькой; волосы собраны в высокий пучок, красноватая кожа отливает медью, единственная одежда — юбка из грубой желтовато-коричневой ткани, украшенная сложной вышивкой. Заметив Берта, женщина произнесла на местном наречии:

— Добро пожаловать, землянин. Мы ждали тебя раньше, но ты задержался в дороге.

— Задержался? — переспросил он на том же наречии. — Знаешь, Анника, мне кажется, я пришел, как обещал.

Берт скинул наземь мешки, которые тут же принялись изучать невесть откуда взявшиеся банникуки. Не обнаружив ничего заслуживающего внимания, похожие на мартышек зверьки, которых было около дюжины, обступили Берта и начали жалобно мяукать. Берт достал из кармана пригоршню орехов, сел на лежавший неподалеку камень и, припоминая прочитанные в записной книжке имена, стал расспрашивать Аннику об остальных членах семьи.

Все как будто в порядке. Янфф, старший сын, ушел, зато младший, Таннак, дома, вместе со своими сестрами Гуйкой и Заило. У Гуйки и ее мужа родился еще один ребенок. Кроме младенца, все сейчас на дальнем поле, скоро вернутся.

Берт посмотрел в ту сторону, куда показала Анника, и различил вдалеке, среди зелени, несколько черных точек.

— Второй урожай обещает быть неплохим, — заметил он.

— Спасибо Великим, — отозвалась Анника.

Цвет кожи Анники и окружающая обстановка неожиданно напомнили Берту картины, которые он видел много лет назад. Вроде бы кисти Гогена. Впрочем, Анника непохожа на тех женщин, которых рисовал Гоген. Вполне возможно, она не была красавицей даже в молодости и даже по здешним меркам. Землянам обитатели Марса, отличавшиеся менее плотным сложением, казались ходячими скелетами. Правда, Берт скоро привык и перестал обращать внимание; пожалуй, теперь у него вызовут отвращение земные женщины — если он когда-нибудь встретит хотя бы одну.

Анника почувствовала на себе взгляд Берта и повернулась к нему. Улыбнуться она не улыбнулась, но взор ее выражал доброту и сочувствие.

— Ты устал, землянин.

— Я устал давным-давно.

Анника понимающе кивнула и снова взмахнула дубинкой.

Берт знал: она догадывается, что у него на душе. Все до единого марсиане относились к землянам с искренним сочувствием. И очень жаль, что поселенцы, которые поначалу называли марсиан не иначе как «дикарями» и «недоумками», пригодными лишь на то, чтобы выполнять за них самую грязную работу, поняли это далеко не сразу. Теперь-то они сообразили, что к чему; некоторые, подобно Берту, узнали аборигенов гораздо лучше, а большинство, проживавшее в поселениях, встречалось с местными крайне редко. Тем не менее Берт, когда вспоминал о первых годах на Марсе, по-прежнему испытывал жгучий стыд за своих соплеменников.

— Сколько времени у нас не был? — спросила Анника чуть погодя.

— Лет семь, если считать по-вашему. А по-нашему — четырнадцать.

— Долго. — Женщина покачала головой. — И все один. Так не годится. Впрочем, вы, земляне, такие странные… — Она пристально посмотрела на Берта, словно пыталась увидеть эту странность. — Только ты другой. — И вновь покачала головой.

— Со мной все в порядке. — Берт поспешил переменить тему. — Что вы мне приготовили?

Анника принялась перечислять: надо залудить кастрюли, сделать несколько новых, отремонтировать колесо водяной мельницы, поправить дверь, которая соскочила с петель и которую Янфф поставил на место, но неудачно. Берт слушал ее вполуха, одновременно размышляя о своем, — еще одна привычка, порожденная постоянным одиночеством.

2

Слова «Со мной все в порядке» были пустой отговоркой, и Берт знал, что Аннике это прекрасно известно. Никто из землян не мог похвастаться тем, что у него все в порядке. Одни притворялись, более-менее искусно, другие даже не пытались. Некоторые, вроде него, бродили по марсианским пустыням; большинство же предпочитало медленно умирать от тоски и чрезмерного потребления алкоголя в поселениях. Нашлись и такие, что, в погоне за призраком надежды, попробовали превратиться в аборигенов и стали жить с марсианками. Этих Берту было откровенно жаль. Как они радовались случайным встречам с другими землянами! И говорили, говорили без умолку — вспоминали, вспоминали…

Берт выбрал для себя удел бродяги. В поселениях царило отчаяние, и не нужно было обладать пророческим даром, чтобы понять, какая судьба ожидает тамошних жителей. Целый марсианский год Берт строил свою лодку, оснащал ее всем необходимым, собирал инструменты и припасы, изготавливал кастрюли и сковородки, которые намеревался продавать. А вскоре после того, как отправился в путь, обнаружил, что дорога не отпускает. В поселениях его почти не видели: он заглядывал туда лишь для того, чтобы разжиться топливом для мотора или перезимовать под крышей, а потом снова исчезал. И каждый раз, попадая в поселения, он подмечал свежие признаки упадка и узнавал, что еще несколько знакомых избавились ото всех и всяческих забот, допившись до смерти.

Однако недавно он ощутил в себе перемену. Снедавшее душу беспокойство, которое по-прежнему гнало его из поселений, несколько ослабело; составляя очередной маршрут, он уже не ощущал былого удовольствия. Нет, желания осесть в каком-нибудь поселении не было и в помине, но Берт начал понимать, что движет поселенцами и почему они, что называется, не просыхают. Порой ему становилось неуютно: он изменился настолько, что в состоянии им сочувствовать.

В основном, как полагал Берт, дело было в возрасте. Свой первый и единственный межпланетный перелет он совершил, когда ему исполнилось двадцать один, а остальным лет на десять (пятнадцать, двадцать) больше: теперь он начинает чувствовать то, что они ощутили годы назад — безысходность, бессмысленность жизни и тоску по тому, что исчезло навсегда.

Что именно произошло, достоверно никто не знал и не узнает. Это случилось на четвертый день после того, как корабль, на котором летел Берт, стартовал с Луны в направлении Марса. Его вытащил из каюты приятель, немногим старше, чем он сам. Прильнув к иллюминатору, они наблюдали картину, которая навсегда запечатлелась в памяти: Земля покрылась множеством трещин, наружу выплеснулось ослепительно-яркое пламя…

Одни утверждали, что взорвалось какое-то из захоронений ядерных отходов: мол, масса превзошла критическую и началась цепная реакция. Другие возражали: в таком случае, говорили они, Земля не раскололась бы, а попросту испарилась бы, превратилась бы в облако газа. Спор между дилетантами касательно того, какие элементы могли вызвать цепную реакцию, продолжался довольно долго. Однако это были сплошные догадки. Сомнения не вызывало лишь одно: на месте родной планеты возникло скопище астероидов, которые и двигались теперь по орбите вокруг Солнца в этаком космическом хороводе.

Некоторые из членов экипажа упорно отказывались верить собственным глазам, а когда наконец поверили, впали в прострацию. Кое-кто ухватился, как за соломинку, за тот факт, что рассудок не в силах воспринять случившееся; для них Земля продолжала существовать, разве что не на привычном месте, а где-то еще. Люди пали духом. Нашлись и такие, кто настаивал на возвращении — дескать, надо же помочь! Впоследствии они не переставали ворчать, что капитан, который решил лететь дальше, не позволил им выполнить свой долг.

Навигаторы с каждым днем нервничали все сильнее: карты и таблицы никуда не годились, поскольку катастрофа начисто перекроила пространство. Затаив дыхание, экипаж корабля наблюдал, как освободившаяся от земного притяжения Луна сошла с орбиты и устремилась вдаль, покоряясь неодолимой силе Юпитера. Впрочем, это произошло уже после того, как звездолет, благодаря умению навигаторов и простому везению, достиг места назначения.

Затем на Марс стали прибывать и другие корабли — из пояса астероидов, со спутников Юпитера… словом, кто откуда. Некоторых, сообщивших, что летят, так и не дождались. В конце концов на Марсе оказалось десятка два звездолетов с экипажами, общая численность которых составляла несколько сотен человек. Среди них были не только пилоты и механики, но и шахтеры, бурильщики, геологи, администраторы и представители множества других профессий, которым предстояло осваивать чужой мир.

Кроме того, в одном из экипажей оказались две женщины — то ли стюардессы, то ли прислуга. Ничего, симпатичные, хоть и не красавицы. Но обстоятельства, естественно, были против них. Они покатились по наклонной плоскости с той удивительной скоростью, с какой это обычно и происходит с порядочными женщинами, стоит им разок согрешить. По слухам, из-за каждой погибли по дюжине мужчин, прежде чем кто-то сообразил, что от обеих можно избавиться тем же самым способом. С женщинами расправились, страсти потихоньку улеглись, основным развлечением стала выпивка.

А ведь могло быть и хуже, сказал себе Берт. Могло и стало — для тех, у кого были семьи и дети. Самого Берта зацепило, так сказать, на излете: мать умерла за несколько лет до катастрофы, отец сильно сдал… Была еще девушка по имени Эльза — миленькая, славная девушка с золотистыми волосами, которую память услужливо превратила в писаную красавицу. Однако толком между ними ничего не было; ну да, она, наверно, могла бы выйти за него замуж, но на деле он никогда ее об этом не спрашивал… Ладно, остается утешаться тем, что он застрял на Марсе, а не в парилке Венеры и не в каком-нибудь холодильнике вроде спутников Юпитера. Здесь можно было просто жить, не ведя постоянной и изнурительной борьбы за существование; а чем заливать тоску вином, лучше уж бродить по свету. Именно эта мысль, помнится, подвигла его на строительство лодки.

Берт до сих пор считал, что поступил весьма разумно. Работа не давала хандрить, а отправившись в путь, он почувствовал себя первопроходцем, новоявленным марсианским пионером. Бесчисленные каналы протяженностью в несколько тысяч миль, аборигены, оказавшиеся вовсе не такими, как утверждала молва; чужой язык со множеством наречий, в которых следовало разобраться, — и Берт разобрался, да так, что говорил сейчас на четырех из них лучше любого другого землянина, а понимал еще больше. Дошло до того, что даже думать он стал на марсианском.

Его путь пролегал по каналам, напоминавшим порой настоящие моря шириной в семьдесят-восемьдесят миль, от одного поселения к другому. Чем больше он видел, тем сильнее изумлялся и по сей день не мог понять, каким образом были проложены эти каналы. Марсиане, которых он расспрашивал, словно сговорившись, твердили одно: каналы в незапамятные времена построили Великие. В конце концов Берт стал принимать каналы и все остальное как должное и не раз мысленно благодарил Великих, кем бы они там ни были, за проявленную заботу.

Он полюбил марсиан, тихая, мирная жизнь которых и философский взгляд на вещи помогали справиться с беспокойством и умеряли пыл. Довольно быстро ему стало ясно: то, что земляне считают марсиан ленивыми и изнеженными дикарями, объясняется несовпадением точек зрения, непониманием чужого образа мыслей. Берт постарался приноровиться к местным условиям и привычкам. Вдобавок он догадался, что сможет обеспечить себе пропитание, если будет выменивать у аборигенов еду на сковородки и кастрюли.

Вот так он и жил: бродяжил, чинил, поправлял, нигде подолгу не задерживаясь. И лишь недавно осознал, что беспокойство, которое им владеет, скитаниями по свету не унять.

Берт настолько углубился в размышления, что не заметил, когда Анника замолчала и вернулась к работе. Он очнулся, лишь услышав:

— Вон они идут.

Первыми показались двое мужчин, которые шагали, опустив головы, и о чем-то переговаривались между собой. Узкие плечи, хилые тела — по земным меркам; впрочем, Берт воспринимал их иначе — как хорошо сложенных, крепких и выносливых мужчин. Следом шли женщины. Гуйка несла на руках младшего из своих детей, двое других держались за руки ее сестры, которая весело смеялась. Берт прикинул, что Гуйке сейчас, по земному счету, лет двадцать пять; а Заило года на четыре моложе. Как и на матери, на них не было никакой одежды, кроме расшитых желтыми нитками юбок. Волосы точно так же собраны в высокие пучки и заколоты серебряными шпильками. Все движения молодых женщин были исполнены изящества. Берт не сразу узнал Заило: когда он навещал семью Анники в прошлый раз, да и до того, девушки не было дома, а за минувшие годы она изменилась столь сильно, что в его растерянности не было ничего удивительного.

Заметив Берта, Таннак ускорил шаг и радостно приветствовал землянина. Вскоре его окружили и все остальные; как обычно, вид у них был такой, словно они пытаются вспомнить, как Берт выглядел при прошлой встрече.

Анника собрала с камня молотое зерно и скрылась в дверном проеме. Все прочие последовали за ней. Судя по их улыбкам и веселым голосам, они искренне радовались появлению Берта.

За едой Таннак принялся перечислять все, что требовало починки. Берт прикинул, что особых сложностей, судя по всему, не предвидится. Вообще странно получается: землянину, чтобы заменить и устранить какую-нибудь мелкую неисправность, нужно, как правило, минут пять-десять, а марсиане могут проломать над ней головы целый день — и все попусту. Вдобавок они ни за что не станут изобретать новых подручных средств — зачем, когда есть старые? Такими уж уродились. Может быть, эта черта характера, заодно с несвойственной землянам пассивностью, объясняется тем, что марсиане никогда не были на своей планете господствующей расой (до тех пор, пока господствовать стало практически не над кем)? Марсом правили загадочные Великие, которые построили каналы, обрушившиеся ныне башни и превратившиеся в пыль города; Великие, которые исчезли сотни, если не тысячи лет назад и под властью которых, похоже, не надо было ничему учиться: чего ради, если Великие могут сотворить что угодно? И древняя традиция ничегонеделания продолжает существовать по сей день. Порой Берту казалось, что здесь присутствует нечто вроде подсознательного табу. Марсиане поминали Великих чуть ли не через слово… Любопытно бы узнать, кто такие Великие на самом деле и как они выглядели; но спросить не у кого, никто не ответит.

После еды Берт вышел наружу, развел костерок и достал из мешка инструменты. Марсиане принесли ему дырявые кастрюли, сломанную мотыгу и прочую домашнюю утварь, что требовала ремонта, и разошлись по своим делам. С Бертом остались лишь трое детей, которые, сидя на земле, наблюдали за его работой, поглаживали мельтешивших у костра банникуков и забрасывали землянина вопросами. Им хотелось узнать, почему он не такой, как Таннак и другие мужчины, почему носит куртку и штаны, зачем нужна борода.

Берт начал рассказывать о Земле. Огромные густые леса, зеленые холмы, громадные облака, что плывут по голубому небу, лазурные морские волны с белыми барашками пены, горные ручьи, местности, где нет никаких пустынь, где по весне повсюду распускаются цветы, древние города, маленькие деревушки… Дети мало что понимали, а верить, пожалуй, почти совсем не верили, однако внимательно слушали. Берт настолько увлекся, что вспомнил об их присутствии, лишь когда подошедшая к костру Анника отослала детей к матери.

Ребятишки убежали, а женщина присела рядом с Бертом.

Солнце клонилось к закату, становилось все прохладнее, однако Анника, по-видимому, этого не замечала.

— Плохо быть все время одному, землянин, — сказала она. — В молодости еще можно позволить себе такую роскошь, но в зрелом возрасте пора образумиться.

Берт хмыкнул.

— Мне нравится быть одному, — отозвался он, не поднимая головы.

Анника глядела вдаль, на мерцающие колокольцы и на зеркальную гладь канала.

— Когда Гуйка и Заило были маленькими, ты тоже рассказывал им о Земле, но иначе, чем сейчас. В те дни ты описывал большие города, в которых жили миллионы землян; громадные корабли, что выглядели по ночам ярко освещенными замками; машины, передвигавшиеся по земле с небывалой скоростью или летавшие над ней; голоса, передававшиеся по воздуху, и прочие чудеса. А иногда начинал распевать странные, бестолковые земные песенки, чтобы насмешить девочек. Но сегодня ты говорил о другом.

— Говорить можно о многом. Повторяться вовсе не обязательно, верно?

— Важно не то, о чем ты рассказываешь, а то, почему ты это делаешь, — проговорила Анника.

Берт подул на уголья и поставил на них подлатанную кастрюлю. Он ничего не ответил.

— Во вчерашнем нет будущего. Нельзя жить вспять, — продолжала женщина.

— Будущее! Разве у Марса есть будущее? Он дряхлеет, умирает, и мы умираем вместе с ним, — бросил Берт.

— А разве Земля не начала умирать с того самого мгновения, как стала остывать? Однако на ней возникла не одна цивилизация..

— Ну и что? — с горечью в голосе спросил Берт. — Где они теперь?

— Если так рассуждать, лучше и не рождаться на свет.

— Может быть.

Женщина посмотрела на него:

— На самом деле ты так не думаешь.

— Ошибаешься. В моем положении думать по-другому не получается.

Над побережьем сгущались сумерки. Берт забросал уголья камнями и принялся собирать инструменты.

— Оставайся с нами, землянин, — предложила Анника. — Тебе пора отдохнуть.

Он изумленно уставился на нее, потом, скорее неосознанно, чем по зрелом размышлении, покачал головой. Давным-давно убедивший себя в том, что его удел — скитаться по свету, он предпочитал не задаваться вопросом, насколько в нем сильна тяга к странствиям.

— Оставайся, будешь нам помогать. Ты разбираешься в том, чего мы попросту не знаем. И ты крепок и силен, как двое наших мужчин. — Анника окинула взглядом поля за зданием. — Тут хорошо, а с тобой станет еще лучше. Появятся новые поля, будет больше скота. Ведь мы тебе нравимся, правда?

Берт застыл. Какой-то банникук осмелел настолько, что попробовал забраться к нему в карман. Он отогнал зверька взмахом руки.

— Да, я всегда возвращаюсь к вам с радостью, но…

— Что «но», землянин?

— Вот именно! Землянин… Мне тут нет места, поэтому я прихожу и ухожу и нигде не задерживаюсь.

— Место найдется, если захочешь. Ты сроднился с Марсом. Окажись ты сейчас на сотворенной заново Земле, она показалась бы тебе совершенно чужой.

Берт недоверчиво покачал головой.

— По-твоему, согласившись со мной, ты предашь память Земли? Считай, как тебе угодно. Я полагаю, что не ошиблась.

— Этого не может быть. — Он вновь покачал головой. — И потом, какая разница?

— Большая, — ответила Анника. — Ты потихоньку начинаешь понимать, что жизнь нельзя остановить только потому, что она тебя не устраивает. Ты — частичка этой жизни.

— К чему ты клонишь?

— Просто существовать мало. Пойми, существовать — значит брать. А жить — брать и отдавать.

— Ясненько, — с сомнением в голосе протянул Берт.

— Не думаю. В общем, и для тебя, и для нас будет лучше, если ты останешься. И не забудь про Заило.

— Заило? — недоуменно повторил Берт.

3

На следующее утро Берт отправился чинить водяное колесо, у которого его и нашла Заило. Девушка уселась чуть поодаль, на пригорке, оперлась подбородком на колени и стала наблюдать. Немного погодя Берт поднял голову, встретился с Заило взглядом — и тут с ним произошло что-то странное. Вчера Заило показалась ему ребенком, подросшим, но ребенком, сегодня же он смотрел на нее совсем другими глазами. Сердце бешено заколотилось в груди, рука дрогнула, и он чуть не выронил свой инструмент. Берт прислонился спиной к колесу, не в силах вымолвить ни слова. Впечатление было такое, будто прежде, чем он смог заговорить, прошло невесть сколько времени. Да лучше бы и не заговаривал — фразы какие-то корявые, неуклюжие…

О чем они говорили, он не запомнил. В памяти остался лишь облик Заило. Выражение лица, глубина черных глаз, изящный изгиб розовых губ, солнечные блики на коже, этакая дымка на медно-красном фоне; высокая грудь, стройные икры, что виднелись из-под юбки..

Сколько всего он до сих пор не замечал! Форма ушей, направление роста волос, уложенных на макушке в тугой пучок и закрепленных тремя серебряными шпильками; тонкие пальцы, похожие на жемчуг зубы. И так далее и тому подобное, бесконечный перечень чудес, дотоле остававшихся незамеченными.

Воспоминания об этом дне были на редкость смутными. В голове отложилось лишь диковинное ощущение: его словно разорвало пополам, однако обе половинки находились настолько близко друг к другу, что одна то и дело накладывалась на другую. Берт представлял, как плывет в лодке по каналу, что тянется через бескрайнюю пустыню; пережидает внезапно налетевшую песчаную бурю, отсиживаясь в каюте, куда все равно проникает песок; чинит посуду в поселении… Привычная жизнь, выбранная вполне осознанно, жизнь, которой можно жить и дальше, забыв о Заило. Но Берт понимал, что отныне в его жизни многое переменится, потому что забыть Заило будет не так-то легко. Заило улыбается, играя с ребятишками сестры; идет, сидит, стоит… Заило, Заило… Он гнал прочь шальные грезы, однако те подступали вновь и вновь, настойчиво тревожили воображение. Вот Заило лежит рядом, опустив голову ему на плечо; какая теплая у нее кожа; как хорошо, что наконец-то нашелся кто-то, способный унять беспокойство…

Жуткая боль, будто срывают присохшую к ране повязку.

Вечером, после еды, Берт спрятался в лодке. За столом, когда он смотрел на Заило, ему казалось, что девушка догадывается о том, что творится у него внутри, и знает о нем гораздо больше, нежели он сам. Ни жеста, ни знака, внешне безучастная, что, признаться, слегка пугает… Трудно сказать, он надеялся или опасался, что Заило последует за ним. Однако она не пришла.

Берт не заметил ни как село солнце, ни того, что начал дрожать от холода. Очнувшись какое-то время спустя, он поднялся, вылез из лодки, добрел по мелководью до берега и взобрался по склону. В небе сверкал Фобос, тусклый свет которого ложился на поля и пустыню за ними. Основание башни выглядело в ночном сумраке бесформенной черной громадой.

Берт вскинул голову и уставился во мрак. Где-то там, в черноте космоса, существовал когда-то его дом. Марс оказался ловушкой, однако он не позволит приручить себя! Не допустит ничего подобного, сохранит верность Земле — ее останкам, ее памяти. Жаль, что он не погиб вместе с планетой, вместе с горами и океанами и миллионами других людей. Пускай он не живет, а существует; это существование само по себе — протест против несправедливости судьбы.

Он долго вглядывался в небо, надеясь различить какой-нибудь из астероидов, осколок любимой Земли. Возникло необыкновенно острое ощущение одиночества, будто накатила и накрыла с головой гигантская волна. Берт потряс над головой кулаками, погрозил равнодушным звездам и принялся их проклинать, а по щекам у него бежали слезы.

Когда фырканье двигателя стихло в отдалении, поглощенное тишиной, которую теперь нарушало только звяканье колокольцев, Заило повернулась к матери.

— Ушел, — обреченно прошептала она. На глаза навернулись слезы.

Анника взяла дочь за руку.

— Он силен, однако сила исходит от жизни, поэтому жизнь сильнее его. Он вернется скоро, очень скоро. — Женщина погладила Заило по голове и прибавила: — Когда он придет, будь с ним помягче. Земляне — большие потерявшиеся дети.

Пер. К. Королева

Метеор

Дом дрожал как в лихорадке, оконные стекла дребезжали, с каминной полки слетела вставленная в рамку фотография и ударилась о решетку. Мощный удар, долетевший откуда-то снаружи, заглушил звон разбившегося стекла. Грэхем Тоффт осторожно поставил стакан на стол и тщательно вытер с пальцев капельки пролившегося шерри.

— Никак не привыкну, — заметил он. — Думаешь, запустили новый образец?

Салли покачала головой, ее светлые волосы в притененном свете лампы отбрасывали яркий отблеск.

— Вряд ли. Правда, и на старый не похоже — у них получался вроде как сдвоенный выхлоп.

Она подошла к окну и отодвинула штору. Снаружи было совсем темно, по стеклу стекали капли дождя.

— А может, эксперимент пошел наперекосяк?

В холле раздались чьи-то шаги. Дверь отворилась, и в щель просунулась голова ее отца.

— Слыхали? — спросил он, хотя в таком вопросе вряд ли была особая необходимость. — Кажется, это был небольшой метеорит. Мне почудилось, будто я вижу неяркую вспышку на поле, что сразу за садом. — Голова исчезла. Салли выскочила следом, затем неторопливо поднялся и Грэхем. Салли он нашел в холле, она крепко держала отца за рукав.

— Нет, я не позволю тебе опаздывать к ужину! Он уже на столе, а это — что бы оно ни было — может и подождать.

Мистер Фонтейн посмотрел на нее, потом перевел взгляд на Грэхема.

— Командирша! Вот уж командирша! Понять не могу, с какой стати вы хотите на ней жениться!

После ужина они отправились на поиски, захватив с собой электрический фонарик. Никакого труда найти место падения метеорита не составляло. Небольшой кратер, диаметром футов восемь, возник почти на самой середине поля. Они рассматривали его долго, но без особых результатов, а Митти — терьер Салли — с интересом обнюхивал свежевыброшенную из кратера землю.

— Никакого сомнения — маленький метеорит, — сказал мистер Фонтейн. — Завтра утром мы его откопаем.

Отрывок из дневника Оннса

Как введение к дневнику, который я намерен вести, лучше всего дать краткое изложение речи, произнесенной перед нами за день до отлета с Форты[29]. Его Превосходительством Коттафтсом. В отличие от нашего официального отбытия, это торжество носило почти неформальный характер, насколько может быть неформальным собрание, на котором присутствуют несколько тысяч мужчин и женщин[30].

Его Превосходительство уже в самом начале подчеркнул, что хотя у нас и есть лидеры, тем не менее в остальном какое-либо неравенство среди нас отсутствует.

«Все вы здесь добровольцы, — говорил он, медленно обводя взглядом огромную аудиторию. — Поскольку каждый из вас — индивидуальность, то характер эмоций, заставивший вас стать волонтерами, разумеется, очень разнообразен. Однако какими бы сугубо эгоистическими или альтруистическими эти импульсы ни были, у них всех общий знаменатель — решимость дать нашей расе шанс выжить.

Завтра Шары отправятся в путь. Завтра, с Божьей помощью, наука и искусство Форты прорвут завесу грозной Природы. Цивилизация, с того момента как она возникает, есть способность обуздывать действие сил Природы и координировать их проявление; когда такая координация достигнута, полученный в итоге баланс нуждается в постоянной корректировке. На Форте и до нас существовали доминирующие виды, однако они не были цивилизованы, а потому не смогли подчинить себе Природу, в результате чего пришли в упадок и вымерли, когда природные условия изменились. Нам же до сих пор удавалось справляться с изменением условий среды обитания, поэтому мы процветаем.

Больше того — мы не только процветаем, но и довели численность нашей популяции до такой величины, какая не могла бы поддерживаться в условиях Необузданной Природы. В прошлом нам пришлось преодолеть немало проблем, чтобы добиться такого положения, но теперь мы находимся перед лицом самой острой из них. Наш мир дряхлеет, а мы — мы нет. Мы похожи на душу все еще юную, однако заключенную в умирающем теле.

Многие столетия мы боролись, адаптировались, находили заменители, латали дыры, но теперь крышка ловушки опускается быстрее, чем мы успеваем ее подпирать, да и подпирать-то ее уже нечем. Вот почему, пока мы еще молоды и сильны, нам должно найти выход и построить себе новый дом.

Я не сомневаюсь, правнуки праправнуков нынешнего поколения все еще будут рождаться на Форте, но жизнь их будет трудна — придется вкладывать куда больше труда в то, что даст им возможность обеспечить лишь скудный прожиточный минимум. Вот почему Шары должны лететь уже сейчас, пока у нас есть нужные ресурсы.

А что же будет с вами, с вами, которые полетят на этих Шарах? Тут не поможет никакое гадание. Шары отправятся во все четыре стороны Вселенной, и там, где они сядут, может быть, найдется что-то подходящее, а может быть, и нет. Наши знания и наше искусство выведут вас на нужный курс. Но когда вы расстанетесь с нами, нам останется лишь молиться, чтобы вы — наше семя — упали на плодородную почву…»

Он сделал долгую паузу и продолжал:

«Вы знаете, какой удел избрали, иначе не пошли бы в добровольцы. Нести это бремя можно, лишь глубоко понимая его внутреннюю суть.

Каждый из вас держит в руках судьбу Цивилизации. Каждый мужчина, каждая женщина — есть одновременно и хранитель и потенциальный источник всего, символом чего является теперешняя Форта. В вас заключены история, культура и вся цивилизация нашей планеты. Пользуйтесь же ими. Передавайте это бесценное богатство другим, передавайте там, где оно принесет плоды. Будьте готовы учиться у других, улучшая и обогащая полученный опыт, если сможете. И ни в коем случае не пытайтесь сохранить его неприкосновенным — культура, чтобы жить, должна развиваться. У тех, кто ревниво жмется к прошлому, вряд ли есть будущее. Помните, вполне возможно, что во всей Вселенной больше нет Разума, и поэтому на вас покоится надежда не только нашей расы, но и всей будущей разумной жизни.

Вперед же! Пусть осеняют вас на этом пути Мудрость, Добро и Истина. И наши молитвы, которые будут сопровождать вас в самые тайные уголки космоса…»

Я только что снова посмотрел в телескоп на наш будущий Новый Дом. Похоже, нашей группе повезло. Эта планета и не стара, и не слишком молода. Погодные условия там сейчас лучше, чем были вчера, — облачность, закрывающая ее поверхность, уменьшилась. Планета сверкает подобно голубой жемчужине. Значительная часть видимой ее поверхности покрыта водой. Мне сказали, что вода занимает почти две трети площади. Как хорошо оказаться наконец в месте, где орошение и водоснабжение не будут жизненно важными проблемами!

Остается лишь надеяться, что нам повезет и мы сядем на сушу, иначе могут возникнуть серьезные трудности.

Я видел, конечно, и некоторые планеты из тех, что предназначены для других Шаров — одни из них очень маленькие, другие большие, большинство — юные, с затянутой облаками поверхностью, скрывающей жгучие тайны. По крайней мере, одна планета — древняя и мало чем отличается от нашей собственной несчастной Форты, хотя астрономы и утверждают, что ее ресурсный потенциал позволит поддерживать там жизнь нашей расы еще в течение нескольких миллионов лет. Я, однако, рад, что наша группа летит к голубому сияющему миру — так и кажется, что он приветствует нас, и это наполняет меня надеждой, которая помогает победить страх перед грядущим долгим путешествием.

Впрочем, сам страх меня не очень тревожит. За истекший год я стал настоящим фаталистом. Я войду в Шар, и анестезирующий газ погрузит меня в забытье так быстро, что я ничего и не почувствую. А проснусь уже в нашем новом сияющем мире.

А если не проснусь, если произойдет нечто непредвиденное, то об этом я никогда не узнаю…

В действительности все ведь очень просто. Надо только верить…

Этим вечером я спустился вниз, чтобы еще раз посмотреть на Шары. Чтобы еще раз оценить их, бросив последний пытливый взгляд. Завтра, когда начнется вся эта суета и неразбериха, времени для раздумий не будет — и правильно, так и должно быть.

Какой потрясающий, удивительный, можно даже сказать, невообразимый труд вложен в эти Шары! Их создание потребовало неимоверных затрат времени и труда — представить себе масштабы этих затрат просто невозможно. Так и кажется, что тяжесть Шаров проломит слой почвы и унесет их в недра Форты, а не в далекий космический полет. Таких массивных вещей наверняка никто еще не создавал! Трудно поверить, что нам удалось построить целых тридцать таких металлических гор, но вот же они — стоят готовые к завтрашнему дню!

Многие из них погибнут… О Боже! Если нам удастся уцелеть, не дай нам позабыть во веки веков эти славные дни. Пусть мы окажемся достойны затраченных на нас усилий и природных ресурсов.

Может быть, это последние в жизни слова, которые мне суждено написать. Если же нет, я продолжу дневник уже в новом мире, под странным и чуждым небом…

— Не следовало вам его трогать, — сказал инспектор полиции, покачивая головой. — Надо было оставить его в покое до осмотра соответствующими инстанциями.

— И каковы же, — холодно вопросил мистер Фонтейн, — эти соответствующие инстанции, которые инспектируют метеориты?

— Не об этом речь. Вы ведь не знали, что это метеорит, а в наши дни мало ли что еще, кроме метеоритов, может упасть с неба. Даже теперь, когда вы выкопали его, полной уверенности, что это метеорит, все равно нет.

— Но он же ни на что другое не похож!

— Мало ли что! Все равно следовало ждать нашего прибытия. Может, это какая-нибудь штука из списка засекреченных?

— Ну еще бы! А полиция, она что — полностью в курсе всех секретных штуковин?

Салли решила, что самое время вмешаться:

— Ладно, теперь мы знаем, как нам надо будет обращаться с метеоритами в следующий раз, не так ли? А пока, может быть, сходим и поглядим на него? Он лежит в сарайчике и выглядит совершенно незасекреченным.

Она пошла вперед, указывая дорогу во двор и все еще продолжая болтать, чтобы не дать возобновиться ссоре между отцом и инспектором.

— Метеорит зарылся в землю на удивление неглубоко, так что наши мужчины легко до него докопались. Оказалось также, что он вовсе не такой горячий, как мы думали, так что особых забот у нас с ним не было.

— Ну, насчет «особых забот» — не совсем так, если вспомнить выражения, в которых землекопы отзывались о его тяжести, — вмешался отец Салли.

— Сюда, — сказала Салли, подходя во главе своего отряда к покосившемуся сарайчику.

Ничего впечатляющего в метеорите не было. Лежал он прямо в центре голого дощатого пола. Просто шершавый, изъеденный коррозией металлический предмет шаровидной формы диаметром около двух футов.

— Единственное оружие, которое он мне напоминает, — это старинное пушечное ядро, — сказал мистер Фонтейн.

— Дело тут в принципе, — отпарировал инспектор. — У нас есть прямой приказ, чтобы все таинственные предметы, упавшие с неба, оставались в неприкосновенности до тех пор, пока они не будут изучены экспертами военного министерства. Мы уже известили их, и до приезда специалиста к метеориту никто прикасаться не должен.

Грэхем, который до сих пор в разговоре участия не принимал, шагнул вперед и потрогал метеорит.

— Уже почти остыл, — произнес он. — Из чего он сделан, интересно?

Мистер Фонтейн пожал плечами:

— Думаю, обыкновенный кусок метеоритного железа. Странно только, что он произвел так мало шума, врезавшись в землю. Ну а если это и есть какое-то секретное оружие, то, надо полагать, не ахти какое важное.

— Все равно я должен отдать приказ, чтобы никто не пытался его передвигать до прибытия эксперта из военного министерства, — заявил инспектор.

Они уже вернулись к двери, когда инспектор вдруг остановился.

— Что это тут шипит? — спросил он.

— Шипит? — повторила Салли.

— Ну, вроде бы по-змеиному, прислушайтесь.

Они прислушались, инспектор даже чуть шею не свернул, ловя направление звука.

Да, очень тихий, почти на пределе слышимости, звук все же улавливался. Откуда — было почти невозможно определить. И все же, словно движимые единым импульсом, они обернулись в сторону шара и пристально воззрились на него. Грэхем, поколебавшись, шагнул назад, наклонился над шаром и почти прижался к нему правым ухом.

— Да, — сказал он, — это шар.

Вдруг глаза у него закрылись и он покачнулся. Салли кинулась к нему и подхватила как раз в ту минуту, когда он уже начал падать. Остальные помогли вытащить Грэхема наружу. На свежем воздухе он тут же пришел в себя.

— Что со мной случилось? — спросил он.

— А вы уверены, что звук исходил из этой штуки? — спросил инспектор.

— Ах да… Никакого сомнения.

— А ничем странным от него не пахло?

Грэхем поднял бровь.

— Вы думаете, не газ ли? Нет, по-моему, ничем.

— Гм-м… — отозвался инспектор — А что, разве метеориты часто шипят? — спросил он, покосившись на старика.

— Э-э… трудно сказать… не думаю, — признался мистер Фонтейн.

— Понятно. В данных обстоятельствах, я полагаю, нам лучше удалиться. Предпочтительно в какое-нибудь укрытое местечко на противоположной стороне дома — просто так, на всякий случай, хотя бы до приезда эксперта.

Из дневника Оннса

Я в полном недоумении. Только что проснулся. Непонятно, то ли мы сели, то ли старт не состоялся. Сколько прошло времени — час, день, год или столетие с тех пор, как мы вошли в Шар? Нет, разумеется, побольше часа. В этом меня убеждает усталость, накопившаяся в теле, и боль во всех членах. Нас об этом предупреждали.

«Вы ничего не будете знать, — говорили нам. — Ничего до тех пор, пока все не кончится. Затем почувствуете физическую усталость, ибо вашим телам придется перенести огромные перегрузки. Эта усталость вскоре и сама пройдет, но мы дадим вам ампулы с концентрированной пищей и стимуляторами, чтобы преодолеть негативные последствия перелета поскорее».

Я проглотил такую ампулу и сразу же ощутил ее благотворное воздействие, но все же никак не мог поверить, что все уже позади. Ведь кажется, еще совсем недавно мы пробирались по длинному коридору внутри Шара, а потом расходились в разные стороны, как нам это было указано заранее. Каждый находил свое эластичное вместилище и заползал в него. Я открыл кран, чтобы заполнить газом пространство между внешней и внутренней стенками моего вместилища. По мере того как обшивка наполнялась, подо мной вздувался матрас, поднимаясь вверх. Потолок же, наоборот, опускался, стенки сближались, и, защищенный со всех сторон от толчков, я спокойно ждал дальнейшего.

Чего? Не могу сказать. Ясно лишь одно — мгновение назад я пришел сюда сильным и здоровым и вдруг почему-то почувствовал себя бесконечно усталым и даже больным.

Только это и служило подтверждением, что одна моя жизнь окончилась и началась совсем другая. Мое вместилище проветривалось — место газа занял свежий воздух. Это могло означать, что мы уже находимся на той прекрасной голубой сверкающей планете, откуда Форта должна казаться ничтожной пылинкой на нашем новом небе.

Я почувствовал себя совсем другим, когда понял это. До сих пор жизнь моя протекала на умирающей планете, где главным нашим врагом было ощущение постоянного глубокого уныния. А теперь я как бы родился заново. Впереди была работа, надежда, жизнь. Впереди был мир, который еще предстояло освоить.

Слышалось, как работают сверла, прогрызая нам путь наружу. Что, гадал я, встретит нас там? Надо соблюдать осторожность — чтобы сохранить уверенность в себе, будто бы лучше встретиться с лишениями, нежели оказаться среди изобилия. Но каков бы ни был этот мир, главное — не лишиться веры. Наша история насчитывает миллионы лет, наши знания — столько же, и все это нам надлежит сохранить.

И еще мы должны сами — как сказал Его Превосходительство — быть готовыми к адаптации. Кто знает, какие формы жизни уже существуют в этом мире? Вряд ли, конечно, на такой юной планете может обнаружиться настоящая разумная жизнь, но первые робкие проблески интеллекта… Их следует искать, их, если они найдутся, нужно всячески оберегать. Они могут оказаться, конечно, совершенно не похожими на нас, однако надо постоянно помнить, что это их мир, а значит, мы обязаны помогать им во всем, чем можем. Мы не должны упускать из виду, что подавлять даже чуждую нам форму разумной жизни — тяжкий грех, особенно если дело происходит на ее собственной планете. Если мы только обнаружим такие существа, наша задача будет заключаться в том, чтобы учиться, учить и сотрудничать с ними, и, возможно, мы тогда в будущем создадим цивилизацию куда более совершенную, чем наша собственная — там, на Форте.

— Очень хотелось бы знать, — сказал инспектор, — что вы собираетесь делать с этим, сержант Браун?

Полицейский сержант держал за хвост мертвое пушистое тельце.

— Это кот, сэр.

— Ну, это-то понятно.

— Вот я и подумал, что, возможно, джентльмену из военного министерства будет интересно взглянуть на него.

— А почему вы думаете, сержант, что военное министерство интересуется дохлыми кошками?

Сержант объяснил. Он, оказывается, решил на свой страх и риск заглянуть в сарайчик, чтобы посмотреть, не происходит ли там чего. Помня о соображениях инспектора насчет газа, он обвязался вокруг пояса веревкой, чтобы его вытащили обратно, если он потеряет сознание, и ползком проник внутрь, стараясь как можно теснее прижиматься к полу. Однако во всех этих предосторожностях, как выяснилось, не было нужды. Шипенье и свист прекратились, а газ, очевидно, рассеялся. Сержанту удалось, не ощутив никаких вредных последствий, добраться до шара. Но когда он приблизился к нему вплотную, так что его ухо почти прижалось к поверхности метеорита, донеслось слабое жужжание.

— Жужжание? — переспросил инспектор. — Вы хотите сказать, шипение?

— Нет, сэр, жужжание. — Сержант замолчал и сделал попытку улыбнуться. — Ну, скорее всего это походило на звук циркулярной пилы, если его слышать издалека.

Сделав на таком основании вывод, что эта штуковина, чем бы она ни была, находится в активной фазе, сержант приказал констеблям укрыться за небольшой земляной насыпью. Сам же в течение следующих часа-полутора несколько раз заглядывал в сарай, но никаких изменений там не заметил.

Впрочем, он обратил внимание на кота, который вышел во двор как раз в то время, когда они присели подзаправиться сандвичами. Кот отправился обнюхивать дверь сарая, что никого особенно не удивило. Через полчаса, когда сержант кончил закусывать и даже успел выкурить сигарету, он снова подошел к сараю и заглянул внутрь. Там он увидел кота, лежавшего возле метеорита. Когда сержант вынес его наружу, оказалось, что кот мертв.

— От газа помер? — спросил инспектор.

Сержант отрицательно покачал головой:

— Нет, сэр. Это-то и есть самое странное.

Он положил кошачье тельце на невысокий кирпичный заборчик и повернул его голову так, чтобы было удобнее рассмотреть область под подбородком животного. В центре маленького кружка выжженной шерсти виднелась крохотная дырочка.

— Гм-м, — сказал инспектор. Он дотронулся до ранки пальцем и понюхал его. — Шерсть горелая, совершенно точно, но порохом не пахнет.

— Это еще не все, сэр.

Сержант повернул кошачью голову так, что стало видно такое же пятнышко на макушке. Потом вынул из кармана тонюсенькую проволочку и вставил ее в ранку на подбородке. Конец проволоки вышел из дырки на макушке.

— Что вы на это скажете, сэр? — спросил сержант.

Инспектор нахмурился. Оружие сверхминиатюрного калибра при выстреле в упор могло, конечно, стать причиной одной из ранок. Но они, судя по всему, являлись входным и выходным отверстием одной и той же пули. Однако пули не выходят, оставляя за собой такие аккуратные дырочки, да и не выжигают кружок шерсти вокруг выходного отверстия.

По всей видимости, получалось, что кто-то выпустил одновременно две пули навстречу друг другу — одну сверху, другую снизу, что уж вообще ни в какие ворота не лезло.

— А у вас самого есть объяснение? — спросил он сержанта.

— Никакого, — ответил тот.

— А что с той штуковиной? Она все еще жужжит? — с любопытством спросил инспектор.

— Нет, сэр. Ни звука не услышал, когда входил туда в последний раз и нашел этого кота.

— Гм-м, — произнес инспектор. — Самое время появиться тут этому эксперту от вояк, верно?

Из дневника Оннса

Какое страшное место! Так и кажется, что мы обречены на пребывание в некоем фантастическом аду! Неужели же это — дивная голубая планета, которая так манила нас к себе? Мы ничего не понимаем, мы чувствуем себя обманутыми. Голова идет кругом от этой кошмарной местности… Мы — цвет цивилизации Форты — корчимся от страха перед неведомыми чудищами, окружающими нас. Разве можно надеяться привнести порядок в этот жуткий мир?

Сейчас мы притаились в темной глубокой пещере, пока Исс — наш лидер — проводит консультации с целью разработать план дальнейших действий. Никто не завидует ни ему, ни возложенной на его плечи ответственности. Как можно что-то планировать, когда перед тобой лежит не только Неизвестное, но еще и Невероятное? Девятьсот шестьдесят четыре жизни зависят от него. А была тысяча. Вот как все произошло…

Я услышал, как бур остановился, затем раздался лязг, как будто его вытаскивали из глубокой шахты. Вскоре раздался сигнал общего сбора. Мы вылезли из наших убежищ, собрали личные вещи и встретились в центральном холле. Сансс — наш тогдашний лидер — приказал рассчитаться по порядку номеров. Ответили все, кроме четырех несчастных, не выдержавших тягот перелета. Потом Сансс произнес небольшую речь.

Он напомнил нам, что пути назад нет. Никто не знает, что ждет нас за стенами Шара. Если нашему отряду по каким-то причинам придется разделиться, каждая группа выберет своего лидера и будет действовать самостоятельно, до тех пор пока мы снова не воссоединимся.

— Нам необходимо стойкое мужество, а не кратковременная удаль, — сказал он. — Не геройство. Мы всегда должны думать о себе, как о семени будущего, и каждое зернышко драгоценно само по себе.

Он снова и снова вбивал в нас мысль о личной ответственности каждого:

— Мы не знаем и никогда не узнаем судьбы остальных Шаров. И в этой ситуации мы обязаны поступать так, будто выжили мы одни и будущее народа Форты находится только в наших руках.

Именно он и повел нас по свежепробуренному проходу. Именно он и ступил первым в новый мир. Я следовал за ним со всеми остальными, и во мне боролись столь противоречивые чувства, что ничего похожего я еще никогда не испытывал.

Каков же был этот мир, в который мы попали? И смогу ли я найти нужные слова, чтобы передать его чуждость?

Начну с того, что тут было мрачно и сумеречно. И в то же время это не была ночь. Свет, который сюда просачивался, исходил от огромного серого четырехугольника, висевшего в сумрачном небе. С места, где мы стояли, он имел вид трапеции, но я полагаю, что это было следствием искажающей перспективы, а на самом деле он представлял собой гигантский квадрат, дважды пересеченный более темными полосами, что превращало его в сумму четырех меньших по площади квадратов. В клубившейся у нас над головами тьме угадывались какие-то призрачные, но еще более темные линии, перекрещивающиеся под самыми невероятными углами. Я и предположить не могу, каково их предназначение.

Поверхность, на которой мы стояли, тоже не была похожа на что-либо известное. Обширная, совершенно плоская равнина, но не гладкая, поскольку ее усеивали отдельные небольшие валуны. Низкие гряды напоминали пласты горных пород, располагавшихся почему-то не один на другом, а рядом. Гряды тянулись на огромные расстояния, теряясь в сумеречной дали. Вблизи нас находилась расселина шириной в мой рост, также уходившая в неизвестную даль и как будто проведенная по линейке — такая прямая. На довольно значительном расстоянии виднелась другая такая же, строго параллельная первой. За ней — третья, а дальше, уже где-то совсем далеко, мерещился намек на четвертую.

Один из моих сотоварищей, стоявший рядом, явно нервничал. Он пробормотал что-то насчет геометрического мира, освещаемого квадратным солнцем.

— Чушь! — оборвал я его.

— А как же иначе можно все это объяснить? — спросил он.

— Я не собираюсь делать поспешные и нелепые выводы. Я сперва наблюдаю, а затем уж, когда наберется достаточно фактов, приступаю к анализу.

— А какой можно сделать вывод из квадратного солнца? — спросил мой сотоварищ, но я не стал ему отвечать.

Вскоре мы все собрались у Шара в ожидании указаний Сансса. Он уже начал было говорить, но его прервал странный звук — что-то вроде мягких ритмичных тяжелых ударов, иногда сопровождаемых громким скрипом. Было в этих звуках нечто столь пугающее, что на мгновение нас всех сковал ужас, а затем, прежде чем мы смогли шевельнуться, из-за нашего Шара появилось совершенно кошмарное чудовище.

Любая рассказанная древними путешественниками история бледнеет перед тем, что мы увидели воочию. Я бы никогда не поверил, что подобные твари могут существовать!.. Первое, что нам удалось рассмотреть, была огромная морда, высунувшаяся из-за Шара и нависшая прямо над нами на большой высоте. Это зрелище заставило содрогнуться даже храбрейших.

К тому же морда была совсем черная, так что в темноте мы с трудом могли разобрать ее черты; видно было лишь, что она расширяется кверху, и над ней еле угадывались два гигантских заостренных уха. Она уставилась на нас двумя большими сверкающими, сильно косящими глазами.

На мгновение чудовище замерло, громадные глаза моргнули, а затем оно стало приближаться к нам. Ноги, которые мы наконец-то разглядели, смахивали на массивные колонны, однако перемещались они с удивительным изяществом, казавшимся просто необъяснимым у такой гигантской зверюги. Лапы покрывал густой волосяной покров, где каждый волос походил на пику из сверкающего черного металла… Чудовище согнуло ноги и наклонило голову, пытаясь получше разглядеть нас.

До меня донеслось отвратительное зловоние его дыхания. На близком расстоянии звериная морда выглядела еще ужаснее. Разверстая зияющая пещера пасти; огромный розовый язык, то высовывающийся, то прячущийся обратно; колоссальные заостренные пики, торчащие под носом и чуть подрагивающие… Направленные на нас глаза смотрели холодно, жестоко и бессмысленно.

Если до этой минуты мы все были просто ошеломлены, то тут многих из нас охватила паника. Те, кто был поближе к страшилищу, шарахнулись в сторону, но в этот миг одна из кошмарных лапищ выбросилась вперед с быстротой молнии. Ее черная громада, вооруженная внезапно выросшими когтями, поднялась и с силой обрушилась на землю. Когда она вновь поднялась, на земле осталось не меньше двадцати женщин и мужчин, превращенных в месиво раздавленной плоти.

Нас всех будто парализовало. Всех, кроме Сансса. Он, позабыв собственные наставления насчет значения личной безопасности, бросился к страшилищу. И снова взметнулась гигантская лапа, нависла над нами и ударила. При этом погибли еще двенадцать наших.

И тут я опять увидел Сансса. Он стоял прямо между передними лапами чудовища. В его руках был стреляющий жезл, глаза смотрели вверх на нависшую над ним чудовищную голову. Я видел, как Сансс поднял свое оружие и прицелился. Все происходившее казалось безумием, может быть, героическим, но все равно безумием. Однако Сансс был мудрее меня. Голова гиганта дрогнула, его члены свела внезапная судорога, и страшилище беззвучно рухнуло.

Сансс погиб под этой тяжестью. Он был мужественным человеком.

Сансса сменил Исс. Исс решил, что первым делом надо найти убежище на тот случай, если поблизости бродят такие же чудовища. Отыскав безопасное место, мы приступим к выгрузке из Шара оборудования и снаряжения, а потом подумаем о дальнейших действиях.

Пройдя весьма значительное расстояние по широкой дороге меж двух расселин, мы добрались до подножия высокого и совершенно отвесного обрыва со странными прямоугольными выступами. У основания обрыва обнаружили пещеру, которая тянулась далеко вглубь и в стороны и имела совершенно одинаковую высоту на всем протяжении. Возможно, мужчина, рассуждавший о геометричности этого мира, был не так уж глуп, как мне показалось с первого взгляда.

Во всяком случае, убежище от чудовищ типа того, что убило Сансса, было найдено. Для гигантских лап вход в пещеру был слишком узок, а страшные когти не могли проникнуть далеко вглубь.

Дописано позже

Произошли устрашающие события. Исс с группой из двадцати исследователей отправился изучать пещеру, чтобы узнать, нет ли из нее выхода в другую часть мира, то есть за пределы равнины, на которой лежал наш Шар.

Да, лежал. В прошедшем времени. В этом и заключена главная причина нашей трагедии.

После ухода Исса остальные ждали, выставив охранение. Наконец-то мы могли спокойно передохнуть. К нашему счастью, чудовище, по-видимому, было только одно. Сейчас оно лежало высокой неподвижной черной горой на том же месте, где погибло, то есть рядом с Шаром. И вдруг произошло нечто ошеломляющее. Равнину внезапно затопил свет. Огромный изогнутый предмет опустился на труп чудовища и утащил его неведомо куда. Затем послышался громоподобный удар, от которого все вокруг задрожало, и свет опять померк.

Не буду и пытаться объяснять эти феномены — никто из нас их не понимает. Просто я стараюсь дать о них подробный и правдивый отчет.

Прошло еще какое-то время, пожалуй, даже долгое. Мы уже начали беспокоиться о судьбе Исса и его отряда, так как со времени их ухода истекли все разумные сроки. И вдруг, без всякого предупреждения, произошло нечто такое, хуже чего невозможно и вообразить…

Равнина снова озарилась светом. Земля под нами вдруг страшно задрожала и затряслась в таких жутких конвульсиях, что многим из нас еле удалось удержаться на ногах. Выглянув из пещеры, я увидел нечто, чему даже сейчас не могу поверить. Это были фигуры, по сравнению с которыми наше первое чудовище просто карлик, — живые движущиеся существа в три или четыре раза выше нашего Шара. Я знаю, что этому никто не поверит, и тем не менее это истинная правда.

Стоит ли удивляться, что равнина стенала и сотрясалась под тяжестью таких четырех громад. Они наклонились над Шаром, они трогали его своими верхними конечностями, потом они подняли его — да, без особых усилий они подняли эту невероятную массу металла с поверхности равнины. Затем землетрясение стало еще ужаснее — это они, держа в руках Шар, затопали прочь на своих колоссальных ножищах.

Такое зрелище для многих из нас оказалось непереносимым. Около сотни мужчин выбежали из пещеры, проклиная, рыдая и размахивая своим оружием. Но было поздно, да и расстояние слишком велико для наших стреляющих жезлов. А кроме того, разве можно надеяться нанести этим колоссам хоть какой-нибудь ущерб?

И вот Шар со всем своим бесценным содержимым потерян. Потеряно все наследие нашей цивилизации. Ничего не осталось из того, с чем можно было бы начать строить свой новый мир, кроме каких-то мелочей… Как горько, как горько, что все наши труды и наш долгий полет привели нас к такому жалкому концу.

Но и это не было еще нашим последним несчастьем. Чуть позже вернулись двое из отряда Исса и принесли страшные вести. За пещерой они нашли лабиринт из широких туннелей, где омерзительно воняло неизвестными животными и их пометом. Невзирая на трудности, отряд вошел в лабиринт. Несколько раз им пришлось пережить нападения шести- и даже восьминогих существ отвратительного вида. Некоторые из них были ростом куда больше наших товарищей, вооружены страшными челюстями и когтями и переполнены безумной яростью, заставлявшей их атаковать противника с места в карьер. Несмотря на ужасный вид этих существ, скоро, однако, выяснилось, что они опасны только при внезапном нападении, ибо наше оружие было для них смертоносным.

После нескольких столкновений Иссу удалось, не потеряв ни одного бойца, выйти на другую равнину, лежавшую за туннелями. И только когда отряд повернул обратно, чтобы присоединиться к нам, на него обрушилась новая беда. Их атаковали какие-то свирепые серые твари ростом примерно в половину первого встреченного нами чудовища, которым, как полагали наши разведчики, принадлежали прорытые туннели. Это была кровавая битва, где полегли почти все наши товарищи, но и все серые чудовища.

Эта новая ужасная трагедия сильно подорвала наше мужество и ослабила наш дух.

Новым лидером выбрали Мьюина. Он решил пробиваться через туннели. Равнина за нашей спиной была гола, Шар исчез, и стало ясно, что если мы задержимся тут надолго, то погибнем от голода. Нам не оставалось ничего другого, как идти на прорыв, надеясь, что самоотверженность Исса и его соратников не пропала втуне и серые чудовища уничтожены поголовно.

Боже, Боже, сделай так, чтобы за туннелями этот ужасный мир уступил место разуму и покою! Разве мы просим многого? Мы просто хотим жить в мире и дружбе, работать и строить.

Через пару дней Грэхем завернул на огонек, чтобы повидать Салли и ее отца.

— Я подумал, что, может, вам будет интересно услышать предварительный отчет о вашем метеорите? — сказал он мистеру Фонтейну.

— И чем же он оказался в конце концов? — спросил старик.

— О, я не сказал бы, что удалось продвинуться так далеко. Установлено только, что это не метеорит. Что именно — остается лишь гадать. К тому времени когда шар увезли отсюда, я уже так увлекся этим делом, что заговорил с экспертами на повышенных тонах и даже козырнул своим высоким чином в военные годы. В общем, скрепя сердце мне разрешили поехать вместе с ними. Прошу вас считать поэтому, что все последующее не подлежит разглашению. Когда мы начали более или менее тщательно исследовать шар в лабораторных условиях, нам казалось, что он просто-напросто цельнометаллический, сделанный из какого-то неизвестного сплава. Но в одном месте в нем оказалась дыра диаметром около полудюйма, ведущая прямо вглубь, грубо говоря, к центру шара. Ну, тут эксперты принялись чесать в затылках, обдумывая, как бы им воспользоваться дырой, и наконец решили распилить шар и посмотреть, что из этого получится. Словом, шар поместили в специальный бункер, установили там автоматическую циркулярную пилу, а мы все отошли подальше, так сказать, во избежание… Теперь у экспертов есть все основания удивляться еще больше, чем раньше.

— А что случилось? — спросила Салли.

— Ну, вообще-то говоря, ничего не случилось. Когда пила закончила свою работу, мы ее отключили, подошли и увидели, что шар распался на две аккуратнейшие половинки. Но это не были сплошные половинки, как ожидалось. Вернее, сплошной была оболочка толщиной примерно дюймов шесть, а дальше шел слой, толщиной около дюйма, тонкой мягкой пыли, чьи изоляционные свойства очень заинтересовали ученых. Затем за гораздо более тонкой металлической переборкой находилась формация, больше всего напоминавшая пчелиные соты, только сделанные из какого-то эластичного, сходного с резиной материала. Еще дальше шел пояс толщиной примерно в два дюйма, разделенный на металлические отсеки значительно большего размера, чем ячейки «сот», и набитые всякой всячиной. Там были упаковки крошечных трубочек, какие-то штучки, похожие на микроскопические семена, порошки, которые рассыпались, когда шар развалился на две половинки и которые пока никто еще не подверг анализу. В самом же центре находилось пространство толщиной дюйма в четыре, разделенное на ярусы десятками тончайших перегородок и совершенно пустое.

Вот таково это «секретное оружие», и, если вы можете сказать что-либо вразумительное по этому поводу, вас с радостью выслушают. Даже пылевой слой не оправдал ожиданий исследователей — он не взрывается. Теперь они допрашивают друг друга — что это за штука и для чего она предназначена.

— Все это очень огорчительно. А ведь по виду — самый обыкновенный метеорит… Пока не начал шипеть, — сказал мистер Фонтейн.

— Кое-кто из ученых считает, что так оно и есть, что это искусственный метеорит, — сказал Грэхем. — Но для других такая гипотеза слишком фантастична. Они полагают, что если кто-то обладает возможностью послать нам нечто через весь космос, то это «нечто» не создадут таким загадочным.

— Ах, как хотелось бы, чтоб так и было! — воскликнула Салли. — Я хочу сказать, куда приятнее, если б шар оказался не секретным оружием, а знаком того, что когда-нибудь и мы сами сможем создать нечто похожее… Как прекрасно это было бы! Подумайте, сколько на Земле людей, которым до смерти осточертели секретные виды вооружений, войны и жестокость; людей, которые рады были бы в один прекрасный день отправиться к чистой новой планете, чтобы там начать все сначала. Мы оставили бы за собой все, что с каждым днем делает этот старый мир все более и более страшным. Ведь что нам нужно? Место, где люди могли бы жить, работать, строить и быть счастливыми! Если бы можно было начать заново, какой дивный новый мир мы могли бы…

Ее речь прервал захлебывающийся остервенелый лай собаки, раздавшийся во дворе. Салли вскочила как раз в ту минуту, когда лай сменился визгом острой боли.

— Это Митти! — вскричала Салли. — Что там такое…

Оба мужчины кинулись за ней.

— Митти! Митти! — звала Салли, но собаки не было ни видно, ни слышно. Они свернули влево, откуда, как им казалось, прозвучал лай. Салли первой увидела белое пятно на зеленой траве возле стены сарая. Она бросилась к нему. Пятно не шевелилось.

— Ох, моя Митти! Кажется, она мертва!

И Салли опустилась на колени у тела собаки.

— Не дышит! — прошептала она. — Как же это…

Фраза осталась незаконченной, так как сама Салли с воплем боли вскочила на ноги.

— Ой! Кто-то меня ужалил! Ох, как больно! — Она схватилась за укушенное место. На глазах выступили слезы.

— Какого черта!.. — начал ее отец, глядя на мертвую собаку.

— А это еще что такое? Никак муравьи?

Грэхем наклонился, чтобы рассмотреть получше.

— Нет, не муравьи. Даже не знаю, кто они такие… — Он поднял что-то и положил на ладонь. — Никогда не видел ничего подобного.

Фонтейн, стоявший рядом, тоже наклонился. Это было весьма странное существо длиной около четверти дюйма. Его тельце представляло собой почти правильную полусферу с плоским низом, окрашенную в ярко-розовый цвет и сверкавшую, как оперенье колибри. Существо походило бы на насекомое, если бы не четыре коротких ножки, на которых оно стояло. Отчетливо выраженной головы не было, но на нижнем обводе сияющего купола размещались два глаза.

Пока Грэхем и Фонтейн рассматривали существо, оно вдруг оперлось на две ножки, так что показалось светлое плоское подбрюшье с ротовым отверстием, расположенным чуть пониже глаз. Парой передних ножек оно держало то ли травинку, то ли тонкую проволочку.

Грэхем почувствовал в ладони острую боль.

— Ах ты, дрянь этакая! — воскликнул он, стряхивая существо на землю. — Такая мелочь, а жалит как большая! Не знаю, что это за мерзость, но в соседи они не годятся. Есть у вас дихлофос?

— Кажется, должен быть в кладовке, — ответил Фонтейн и повернулся к дочери. — Тебе лучше?

— Здорово болит, — ответила Салли сквозь зубы.

— Придется минутку потерпеть, вот разберемся с ними, а потом посмотрим, что там у тебя.

Грэхем вернулся с баллончиком спрея. Он пригляделся к земле и увидел несколько сотен крошечных розовых существ, бредущих в направлении сарая.

Грэхем накрыл их облаком средства против насекомых и смотрел, как они останавливаются, замирают и дохнут, слабо подергивая ножками. Потом для верности попрыскал еще и вокруг.

— Пожалуй, достаточно, — сказал он. — Экие противные жгучки! Никогда таких не встречал. Хотелось бы знать, откуда они взялись…

Пер. Н. Штуцер, В. Ковалевского

Выживание

Пока космодромный автобус не спеша катил около мили по открытому полю, которое отделяло привокзальные строения от грузовых подъемников, миссис Фелтхэм внимательно смотрела поверх ровных рядов плеч вперед. Корабль возвышался над равниной словно исполинский серебряный шпиль. На его носу горел яркий голубой прожектор, возвещавший, что все готово к старту. Среди огромных хвостовых стабилизаторов суетились юркие экипажи и фигурки людей, завершавших последние приготовления. Миссис Фелтхэм окинула открывающуюся перед ней картину взглядом, в котором сквозили непередаваемое отвращение и горькая, безнадежная ненависть.

Наконец ее взгляд оторвался от летного поля и сосредоточился на затылке зятя. Его миссис Фелтхэм тоже ненавидела.

Затем она обернулась и бросила быстрый взгляд на лицо дочери, сидевшей сзади. Алиса была бледнее, чем обычно. Крепко сжав губы, она смотрела прямо перед собой.

Миссис Фелтхэм никак не могла решиться. Наконец она предприняла последнюю решающую попытку:

— Алиса, дорогая, ты знаешь, что еще не поздно отказаться.

Девушка на нее даже не взглянула, сделав вид, что ничего не слышала, и только еще крепче сжала губы.

— Мама, прошу тебя! — немного погодя все же отреагировала она.

Но раз начав, миссис Фелтхэм уже не унималась.

— Это для твоего же блага, дорогая. Скажи, что ты передумала, вот и все.

Девушка демонстративно промолчала.

— Никто не станет тебя винить, — упорствовала миссис Фелтхэм. — Они не подумают о тебе ничего дурного. Ведь каждый знает, что Марс не место.

— Мама, пожалуйста, перестань! — оборвала ее Алиса столь резким тоном, что миссис Фелтхэм на миг опешила. Впрочем, она тут же пришла в себя, не упустив случая ответить по достоинству:

— Ты не приспособлена к той жизни, что тебя ожидает, дорогая: абсолютно примитивной и не достойной ни одной женщины вообще. К тому же, милая, вас разлучили бы с Дэвидом всего на каких-то пять лет. Я уверена, что если бы он по-настоящему любил тебя, то посчитал бы, что тебе здесь будет спокойнее и безопаснее…

— Сколько можно твердить об одном и том же, мама? — не выдержала девушка. — Говорю тебе, я не ребенок. Я все обдумала и приняла решение. Сама.

Миссис Фелтхэм несколько минут сидела молча. Автобус вырулил на взлетное поле и теперь казалось, что космический корабль вздымается до самого неба.

— Когда у тебя будет ребенок, — пробормотала она, как бы самой себе, — ты еще вспомнишь мои слова, поймешь, каково…

— По-моему, это ты не хочешь меня понять, — ответила Алиса. — Мне и без того тяжко..

— Дорогая, я же люблю тебя. Я тебя родила. Я тебя воспитала и знаю тебя лучше, чем кто бы там ни был. Конечно же, подобная жизнь не для тебя! Будь ты сильной, стойкой, мужественной девушкой, тогда ладно, быть может… но ты не такая, милая. Сама же прекрасно знаешь, что ты не такая.

— По-моему, ты знаешь меня не так хорошо, как тебе кажется, мама.

Миссис Фелтхэм покачала головой, затем уставилась застланными пеленой ревности глазами в затылок своего зятя.

— Он похитил тебя у меня, — проговорила она уныло.

— Неправда, мама. Но даже если и так, я ведь больше не ребенок. Я взрослая женщина и вправе жить по своему усмотрению.

— Куда бы ты ни отправился, милый, я последую за тобою… — задумчиво произнесла миссис Фелтхэм. — Но теперь все это потеряло всякий смысл. То, что справедливо для варваров, вряд ли приемлемо, когда речь заходит о женах солдат, моряков, летчиков, космонавтов.

— Как ты не понимаешь, мама! Это совсем другое. Я должна доказать себе, что и впрямь повзрослела…

Подруливший наконец к остановке автобус выглядел игрушечным на фоне ракеты, которая казалась чересчур большой, чтобы подняться в небо. Пассажиры выбрались наружу и, озираясь, сбились в кучку около сверкающего борта. Мистер Фелтхэм обнял дочь. Алиса прижалась к нему со слезами на глазах.

— До свидания, моя дорогая. Счастливого пути, — пробормотал он дрожащим голосом. Затем пожал руку зятю. — Береги ее, Дэвид. Ведь она…

— Я знаю. Постараюсь. Не беспокойтесь.

Миссис Фелтхэм поцеловала дочь на прощание и заставила себя протянуть зятю руку.

— Просим всех пассажиров подняться на борт! — прозвучал голос из подъемника.

Двери лифта закрылись. Мистер Фелтхэм старался не встречаться с женой взглядом. Он взял ее за талию и молча повел к автобусу.

Вернувшись под защиту стен космопорта, миссис Фелтхэм поочередно промокнула глаза кончиком белого носового платочка и бросила быстрый взгляд на громадный, безмолвный и одинокий остов корабля. Ее рука коснулась руки мужа.

— Я до сих пор не могу поверить, — сказала она. — Это так на нее не похоже. Думал ли ты когда-нибудь, что наша маленькая Алиса?.. Ох, зачем только она вышла за него замуж?.. — Миссис Фелтхэм начала всхлипывать.

Не говоря ни слова, муж погладил ее по руке.

— Ничего удивительного, если бы это произошло с некоторыми известными мне девушками, — продолжала она. — Но Алиса всегда была тихоней, я даже беспокоилась по поводу ее застенчивости. Я боялась, что она может стать каким-нибудь синим чулком, робкой и угрюмой занудой. Помнишь, как другие дети звали ее Мышкой? И вот! Пять лет в этом чудовищном месте. Ох, не выдержит она, Генри. Я знаю, что она не сможет, у нее не тот характер. Почему ты не вмешался, Генри? Она бы тебя послушала. Ты мог бы ее остановить.

Муж вздохнул.

— Всегда так бывало, Мириам: одни дают советы, а другие пренебрегают ими, стараясь жить собственной жизнью. Алиса теперь взрослая женщина со своими собственными взглядами на жизнь. Да кто я такой, чтобы решать, что лучше для нее, а что хуже?

— Но ты мог бы помешать ей!

— Возможно… только какой ценой?

Она на несколько минут замолчала, затем стиснула его ладонь.

— Генри, Генри, у меня такое чувство, что мы их больше не увидим!

— Будет тебе, дорогая. Они вернутся живые и невредимые.

— Ты сам не слишком-то в это веришь, Генри. Ты просто стараешься приободрить меня. О, зачем, зачем ей понадобилось ехать в это ужасное место! Она такая юная!.. Ну что ей стоило бы подождать пять лет? Откуда в ней столько упрямства, столько строптивости — куда делась моя маленькая Мышка?

Муж успокаивающе похлопал миссис Фелтхэм по руке.

— Постарайся не думать о ней, как о ребенке, Мириам. Она давно уже выросла из пеленок, она теперь взрослая женщина, а если бы все наши женщины были мышками, мы наверняка влачили бы жалкое существование.

Навигатор космического корабля «Сокол» подошел к капитану.

— Отклонение, сэр.

Капитан Винтерс взял протянутую ему бумагу.

— Одна целая, триста шестьдесят пять тысячных градуса, — прочитал он. — Гм-м. Не страшно. То есть не так уж страшно. Опять юго-западный сектор. Почему, интересно, почти все отклонения происходят в юго-западном секторе? Странно, не правда ли, мистер Картер?

— Быть может, это выяснится в дальнейшем, сэр. А пока — просто еще одна загадка.

— Странно, одно за другим. Лучше поправьте сейчас, пока ошибка в курсе не выросла еще больше.

Капитан достал с книжной полки стопку таблиц. Сверившись с ними, он записал результат.

— Проверьте, мистер Картер.

Навигатор сравнил выводы с таблицей и согласно кивнул.

— Ладно, наше положение? — спросил капитан.

— Небольшой крен с постоянным крайне медленным вращением, сэр.

— Подправьте траекторию вручную. Я проконтролирую. Потом выровняйте корабль и стабилизируйте. Десять секунд двойного ускорения по правому борту. Дадим минут тридцать на разворот, а сами посмотрим, как пойдут дела. Потом компенсируем двойным ускорением с левого борта. Ясно?

— Слушаюсь, сэр. — Навигатор уселся в кресло пилота, пристегнул ремень и окинул взглядом ряды клавиш и переключателей.

— Я предупрежу пассажиров. Нас может хорошенько встряхнуть. — Он включил систему оповещения и поставил микрофон перед собой.

— Внимание! Внимание! Мы производим коррекцию курса. Ожидается несколько толчков. Не слишком сильных, но все хрупкие предметы должны быть надежно закреплены. Советуем вам занять свои места и пристегнуть ремни безопасности. Операция займет около получаса и начнется через пять минут. Время окончания я сообщу позднее. — Он выключил микрофон.

— А то некоторые идиоты решат, что корабль не смог увернуться от метеорита и его прошило насквозь, — добавил капитан. — Нам здесь только истеричных женщин не хватало. Интересно, какого черта она здесь делает? Хотя бы занялась чем-нибудь толковым, ну чем там обычно занимаются у них дома в деревне, вяжут например.

— Она и вяжет, — заметил навигатор.

— Знаю, не в этом дело. Ради чего она отправилась на Марс? Будет там умирать от тоски по дому и возненавидит каждый камешек в округе. О чем только думал ее муж? Слишком жестоко поступать так со столь юным созданием.

— По-моему, он не виноват, сэр. На мой взгляд, она чертовски упряма.

Капитан выжидающе посмотрел на офицера.

— Пусть у меня нет большого опыта, но я, без сомнения, нашел бы, что сказать жене, надумай она увязаться за мной в космос.

— Вряд ли вы сумели бы справиться с этой тихоней. Она из тех женщин, которые в конце концов всегда добиваются своего.

— Я пропускаю мимо ушей первую часть вашего замечания, мистер Картер, но раз вы так хорошо постигли женскую натуру, то объясните мне, пожалуйста, какого черта она здесь оказалась, если муж и не думал тащить ее за собой? По-вашему выходит, что отправиться на Марс не опаснее, чем прокатиться на какую-нибудь международную конференцию.

— Что ж, сэр, ее преданность не знает границ. Боязнь собственной тени в обычной обстановке парадоксальным образом сочетается с чудовищной решимостью в минуты опасности. Наподобие того, как овцы, столкнувшись со львом, защищают своих детенышей…

— Вы хотели сказать, ягнят, — поправил капитан. — Что ж, мои возражения сводятся к двум пунктам: во-первых, я в это никогда не верил, и, во-вторых, она не похожа на такого рода женщин.

— Я только попытался обрисовать данный тип характера, сэр.

Капитан поскреб пальцем щеку.

— Может, вы и правы, но, если бы мне вдруг пришла в голову идея взять свою жену на проклятый богом Марс, до меня сразу бы дошло, что моей строптивой мамочке тамошняя жизнь явно будет не по нутру. А чем будет заниматься на Марсе этот муж?

— Если я не ошибаюсь, принимать грузы в отделении одной горнорудной компании.

— Почасовая работа. Что ж, может, все и обойдется. Тем не менее, на мой взгляд, тяжко сознавать себя никчемной принадлежностью собственной кухни. Несчастная женщина будет полдня трястись от страха, а другие полдня — убираться и готовить. — Он взглянул на часы. — У них было вдоволь времени, чтобы закрепить ночные горшки. Займемся делом.

Капитан застегнул ремень безопасности, повернул к себе висевший на кронштейне монитор, включил его и откинулся в кресле, обозревая медленно разворачивающуюся перед ним панораму звезд.

— Готово, мистер Картер?

Навигатор включил подачу топлива и положил правую руку на ключ.

— Все на своих местах, сэр.

— Отлично. Начинайте маневр.

Навигатор сосредоточенно уставился на огоньки приборов перед собой и повернул ключ. Двигатели молчали. Озабоченно нахмурившись, он предпринял новую попытку, но все осталось без изменений.

— Давай еще разок, — раздраженно сказал капитан.

Навигатор решил развернуть ракету по-другому. И переключил один из тумблеров. Корабль отреагировал незамедлительно. Он весь вздрогнул и рванулся вбок. По металлическому корпусу прошла судорога, ударив по барабанным перепонкам оглушительным скрежетом.

Навигатор удержался в кресле лишь благодаря ремню безопасности. Он тупо уставился на мельтешащие перед ним на мониторе точки. Звезды каскадом искр кружились по экрану.

Какой-то миг капитан молча смотрел на дисплей, потом холодно произнес:

— Может, теперь вам посчастливится, мистер Картер, наконец выровнять корабль.

Навигатор взял себя в руки и нажал на одну из кнопок. Ничего не произошло. Он попробовал другой тумблер. Стрелки приборов продолжали вращаться. На лбу у офицера выступила легкая испарина. Он переключился на запасную топливную магистраль и вновь попытал счастья.

Капитан откинулся в своем кресле, обозревая разворачивающиеся на экране глубины космоса.

— Ну как? — коротко осведомился он.

— Бесполезно, сэр.

Капитан Винтерс отстегнул ремень безопасности и подошел, клацая по полу магнитными подошвами, к посту навигатора. Он кивком головы приказал офицеру покинуть кресло и занял его место. Щелкнул тумблером топливных магистралей. Нажал стартер.

Никакого ответа: точки продолжали безостановочно вращаться.

Капитан пощелкал остальными тумблерами — безрезультатно. Он поднял глаза и встретился взглядом с навигатором. Затем, встав, подошел к своему пульту и щелкнул выключателем. Тишину комнаты прорезал голос:

— …в чем дело? Наша старая жестянка кружится, как волчок, — вот и все, что мне известно. Если вы спросите меня…

— Джевонс! — резко оборвал его капитан.

Бормотание внезапно смолкло.

— Да, сэр? — Вопрос был задан совершенно другим тоном.

— Боковые не действуют?

— Нет, сэр, — послышался ответ.

— Я думаю, они просто не сработали. Их заело.

— Что, все сразу, сэр?

— Только те, что отвечают за левый борт. И нужно добиться, чтобы они заработали. Лучше послать кого-нибудь наружу, взглянуть, что там и как. Не нравится мне эта болтанка.

— Будет исполнено, сэр.

Капитан щелкнул переключателем устройства оповещения и сделал объявление:

— Прошу внимания. Можете отстегнуть ремни безопасности и заняться своими делами. Коррекция курса откладывается.

Капитан и навигатор вновь посмотрели друг на друга. Их лица посуровели, а в глазах отразилась тревога…

Капитан Винтерс изучал свою аудиторию. В нее входили все, кто находился на борту «Сокола»: четырнадцать мужчин и одна женщина. Шестеро членов экипажа и пассажиры.

Он разглядывал их, пока они рассаживались в маленькой кают-компании корабля. Дорого бы он дал, чтобы на борту сейчас было побольше груза и поменьше пассажиров. А пассажиры, которым нечем было заняться, явно находились на взводе. Более того, большей частью это были прожженные авантюристы, поскольку мягкие и уступчивые люди вряд ли завербовались бы на Марс в шахтеры, изыскатели и разведчики.

При таком контингенте наличие женщины на борту корабля могло стать причиной крупных неприятностей, если только та не была бы крайне осмотрительной. К счастью, миссис Морган была робкой и невзрачной. И хотя иногда она раздражала капитана своей апатичностью, он только благодарил судьбу, что она не оказалась, в довершение всех бед, какой-нибудь сногсшибательной блондинкой.

Наблюдая за тем, как она покорно села подле своего мужа, капитан напомнил себе, что эта женщина не так кротка, как кажется. Картер, должно быть, прав, утверждая о затаенном в глубине ее души упрямстве, — без этого она вряд ли вообще пустилась бы в такое путешествие, стойко и безропотно пройдя через все испытания.

Он посмотрел на ее мужа. Странные создания эти женщины. Морган, конечно, парень неплохой, но, как говорится, не из тех мужчин, ради которых женщины пускаются в подобные авантюры.

Капитан подождал, пока все рассядутся и угомонятся. Наконец наступила тишина. Он обвел всех взглядом. Лицо его посуровело.

— Миссис Морган, господа, я собрал вас всех вместе, потому что, мне кажется, будет лучше, если каждый будет четко представлять себе сложившуюся обстановку.

Так вот. Нас подвели топливные магистрали. Они по каким-то причинам, которые мы пока что не выяснили, отказали. Что же касается левого борта, то там, скорее всего, прогорели дюзы, и заменить их нечем.

На тот случай, если кто-нибудь из вас не представляет, чем это грозит, поясню: боковые двигатели используются при навигации. От них зависит ориентация и стабилизация корабля. Главная двигательная установка создает движущую силу, которая позволяет кораблю оторваться от Земли. Потом она отключается, и мы летим дальше по инерции. Любые маневры и коррекции курса осуществляются соответствующими импульсами боковых двигателей.

Но мы их используем не только для управления. Они необходимы также при посадке, которая требует от экипажа неизмеримо больших усилий, чем взлет. Мы разворачиваем корабль и используем основную двигательную установку для гашения скорости. Вы едва ли можете себе представить, чего стоит удержать такую громадину, как, например, наш корабль, в нужном положении при посадке. Тут и приходят на помощь боковые двигатели, которые необходимым образом фиксируют судно. Без них нам никак не обойтись.

На миг в комнате воцарилась мертвая тишина. Потом чей-то голос произнес, растягивая слова:

— По-вашему выходит, капитан, нам теперь ни долететь, ни приземлиться, так?

Капитан Винтерс взглянул на говорившего. Это был здоровенный детина, который, благодаря своей недюжинной силе, без особого труда мог взять на себя роль заводилы.

— Именно это я и имел в виду.

Все в комнате затаили дыхание. Наконец человек с раскатистым голосом кивнул, смирившись с судьбой.

Кто-то спросил:

— Означает ли это, что мы врежемся в Марс?

— Нет, — сказал капитан, — если будем лететь как сейчас, слегка уклонившись от курса, мы вообще минуем Марс.

— И отправимся играть в пятнашки с астероидами, — добавил другой голос.

— Непременно, если мы будем просто сидеть сложа руки. Однако мы сможем спастись, если что-нибудь придумаем. — Капитан сделал паузу, чтобы вновь привлечь внимание аудитории, а затем продолжил: — Вы все, без сомнения, знаете, поскольку это отлично видно в наши иллюминаторы, что мы сейчас кувыркаемся в космосе… в э… вверх тормашками вследствие неисправности боковых двигателей. Несомненно, это весьма неудобный способ путешествия, но если в точно рассчитанный момент дать дюзам основного двигателя импульс нужной величины, мы выровняем нашу траекторию.

— А какой нам от этого будет прок, если мы все равно не сможем приземлиться? — пожелал выяснить кто-то.

Однако капитан проигнорировал реплику и продолжил:

— Я свяжусь с Марсом и с базой, доложу обстановку. Я сообщу также, что намереваюсь использовать наш единственный шанс и попытаюсь вывести корабль на орбиту вокруг Марса с помощью одного лишь основного двигателя. На этом пути нас подстерегают две опасности: мы можем промазать и уйти к внешним планетам Системы или врезаться в Марс. Думаю, у нас неплохие шансы избежать и того и другого.

Закончив речь, он увидел на одних лицах тревогу, на других — озабоченность. Миссис Морган, чуть побледнев, крепко сжала руку мужа.

Первым нарушил тишину человек с раскатистым голосом.

— Вы думаете, у нас есть шанс? — осведомился он.

— Да. Причем уверен, что другого выхода нет. Я не стану вас дурачить, утверждая, что беспокоиться не о чем. Все слишком серьезно.

— А если мы все-таки выйдем на орбиту?

— Нас постараются поймать радаром и, как только это удастся, пошлют спасателей.

— Гм-м… — отозвался спрашивающий. — А каково ваше личное мнение, капитан? Насколько все это реально?

— Я… что ж, видимо, это будет не так-то просто. Раз уж мы с вами повязаны одной веревочкой, скажу, что спасатели доберутся до нас в лучшем случае через несколько месяцев. Корабль пошлют с Земли. Планеты сейчас в противофазе. Боюсь, что нам придется немного подождать.

— Сколько мы выдержим, капитан?

— Согласно моим расчетам, мы сможем продержаться семнадцать-восемнадцать недель.

— А этого хватит?

— Должно хватить.

Капитан оборвал затянувшуюся паузу, последовавшую за его ответом, и продолжил неунывающим голосом:

— Хорошего нас ждет мало, но если мы правильно разыграем свою партию и урежем потребности до минимума, то все выйдет как надо. Сейчас на повестке дня три проблемы: воздух для дыхания — к счастью, о нем мы можем не беспокоиться. Регенерационная установка, баллоны из аварийного запаса и грузового отсека обеспечат нас кислородом надолго. Воду придется экономить. По две пинты на каждые сутки на всех. К счастью, мы можем добыть воду из топливных баков, хотя это далеко не просто. Хуже всего обстоит дело с пищей.

Далее он изложил слушателям свои предложения и рекомендации. И под конец добавил:

— А теперь я отвечу на ваши вопросы.

— Нет никакой надежды, что боковые дюзы заработают вновь? — спросил маленький жилистый человечек с обветренным лицом.

— Никакой, — покачал головой капитан Винтерс. — Двигательный отсек корабля устроен так, что в космосе к нему не подобраться. Мы попробуем, конечно, но даже если некоторые двигатели и удастся исправить, всей левой двигательной установки нам все равно не починить.

Капитан решил, что лучше ответить на как можно большее число вопросов, склонив чашу весов в сторону уверенности, а не упадка духа. Правда, перспективы сулили мало хорошего. Прежде чем придет помощь, им потребуется вся воля и решимость, которая только у них имеется, а среди шестнадцати человек всегда найдутся несколько слабых и малодушных.

Взгляд капитана вновь задержался на Алисе Морган и ее муже. Присутствие женщины было чревато лишними неприятностями. Когда страсти накалятся, кто-то из мужчин обязательно положит на нее глаз, а потом, не ровен час, сорвется и…

Но раз уж здесь оказалась женщина, ей придется делить все тяготы наравне с остальными. Никаких поблажек. В критический момент, может, кто-нибудь и позволит себе широкий жест, но выделять кого-то перед лицом тяжких испытаний, давая ему исключительные привилегии, совершенно недопустимо. Дайте ей поблажку, и вам придется дать поблажку другим из-за их слабого здоровья или по какой-либо иной причине — и бог знает, что из этого выйдет.

Так будет честнее по отношению к остальным, а для нее он ничего больше сделать не мог.

«Нет, — думал капитан, глядя, как она, побледнев, сжимает руку мужа и глядит на него широко раскрытыми глазами, — нет, она не выдержит».

Он надеялся лишь, что она умрет не первой. Было бы просто нечестно, чтобы первой была она.

Она оказалась не первой. И вообще за последующие три месяца никто не умер.

«Сокол», благодаря умелому маневрированию с помощью основного двигателя, лег на орбиту вокруг Марса. После этого экипажу оставалось совсем немного работы. Теперь корабль превратился в маленький спутник Марса, мчавшийся по тщательно рассчитанной эллиптической орбите в ожидании помощи… или забвения.

На борту, если не открывать створок иллюминаторов, головоломные кульбиты корабля практически не ощущались. Но стоило их открыть, как бешеный галоп окружающего мира приводил человека в такое смятение, что тут же хотелось опять захлопнуть створки, дабы сохранить иллюзию устойчивой Вселенной. Даже капитан Винтерс и навигатор, едва успев проделать необходимые измерения, выключали дисплей, обрывая безумное вращение звезд и находя убежище в относительном покое.

«Сокол» стал для его обитателей крохотным замкнутым мирком, ограниченным в пространстве и чрезвычайно недолговечным.

Более того, это был мир с весьма низким уровнем жизни, вкупе со страшной нервотрепкой, постоянными срывами, скандалами, болезненным самолюбием, бесхребетностью и склочностью. Здесь проживала горстка людей, каждый из которых был начеку, опасаясь, как бы его не обделили при раздаче дневного рациона; тех крох, что съедали, едва хватало, чтобы заглушить голодное урчание в желудке. Ложась спать и пробуждаясь ото сна, человек постоянно мечтал о пище.

Люди, стартовавшие с Земли здоровыми и полнокровными, превратились в ходячие скелеты, их лица посуровели и ожесточились, румянец сменила землистая бледность, посреди которой лихорадочно сверкали безумные глаза. Они все испытывали болезненную немочь. Самые слабые лежали пластом на своих койках. Более везучие глядели на них с немым вопросом в глазах: «Доколе мы будем попусту тратить пищу на этого парня? Похоже, он уже отмучился». Однако умирать пока что никто не собирался.

В целом ситуация с продовольствием оказалась даже хуже, чем капитан Винтерс мог предположить. Всему виной была укладка продуктов. Консервные банки с мясом в нескольких ящиках не выдержали колоссального давления остального груза, находящегося сверху, и лопнули во время взлета. Теперь они хаотично кружили вокруг корабля, выкинутые наружу капитаном. Узнай о случившемся люди, ему бы не поздоровилось, поскольку они готовы были съесть даже испорченную пищу. Потом бесследно исчез перечень продовольственных припасов. Обыскали весь корабль — тщетно. В довершение всех бед большая часть неприкосновенного запаса состояла из обезвоженной пищи, для которой капитан не отваживался израсходовать нужное количество воды, поэтому, несмотря на свою питательность, еда буквально застревала в горле. Они просто решили добавлять концентрат понемногу к рациону, если ожидание продлится дольше расчетного срока.

Среди груза нашлось немного съестных продуктов, в основном крохотные баночки с деликатесами. В результате капитану пришлось уменьшить рацион, растянув его на семнадцать недель. Но долго так продолжаться не могло.

Первым значительным событием был, вопреки ожиданиям, не бунт и не чья-либо смерть от недоедания, а несчастный случай…

Джевонс, главный инженер, установил, что единственный способ обнаружить и исправить неполадки в боковых двигателях — это пробраться в двигательный отсек корабля. Из-за баков, крепившихся за головной частью и отделявших ее от остальных секций корабля, пробраться туда прямо из жилых отсеков оказалось невозможным.

К тому же имеющимися в наличии инструментами нельзя было прорезать отверстие в борту корабля. Холод космоса и высокая теплопроводность металла буквально пожирали весь жар горелки, не давая ему причинить заметного ущерба прочному корпусу ракеты. По мнению Джевонса, оптимальным вариантом в создавшейся ситуации было бы вообще обрезать дюзы двигателей левого борта, хуже от этого не будет, поскольку остальные двигатели корабля все равно оставались неуравновешенными. Единственным существенным доводом против этого плана было то, что для резаков пришлось бы использовать драгоценный кислород. Отдавая должное аргументам противников его предприятия, Джевонс тем не менее продолжал настаивать:

— Мы тут заперты, как крысы в клетке, но мы с Боуменом сделаем все возможное, чтобы открыть ее, даже если нам придется зубами прогрызать себе дорогу.

Капитан Винтерс дал добро — не то чтобы он верил, что у них что-то выйдет, но это немного охладило бы пыл Джевонса и никому не причинило бы вреда. Поэтому Джевонс и Боумен целыми днями не вылезали из космических скафандров и наперекор судьбе упорно работали, не замечая хода времени из-за бешено кружащихся вокруг них звезд. Их успехи, едва заметные даже в самом начале, становились все ничтожнее и ничтожнее по мере того, как уходили силы.

Умер ли Боумен насильственной смертью или нет, навсегда останется тайной. Известно, что он не доверял Джевонсу. Единственное, что заметили все, так это как вздрогнул корабль и по его корпусу пробежала судорога. Возможно, произошел несчастный случай. Скорее всего Боумен был невнимателен и коротким разрядом случайно прожег в скафандре крошечное отверстие.

Впервые за последние несколько недель открыли иллюминаторы, и люди уставились на головокружительное вращение звезд. Боумен безучастно плавал в дюжине ярдов от корабля. Его костюм сдулся и опал, а на левом рукаве зияла рваная дыра.

Сознание того, что вокруг тебя кружит, словно спутник вокруг планеты, труп товарища, явно не способствовало поднятию и без того сумрачного настроения экипажа. Сколько ни отталкивай его, труп все равно будет вращаться вокруг корабля, возможно, лишь по чуть более вытянутой орбите. Наверное, когда-нибудь для подобных случаев придумают соответствующий ритуал — скорее всего это будет маленькая ракета, которая унесет бренные останки в их последнее безвозвратное путешествие. Так или иначе, ввиду отсутствия прецедентов, капитан Винтерс решил оказать телу соответствующие почести, взяв его обратно на борт. На корабле была холодильная камера, служившая для хранения остатков провизии, но несколько отделений уже пустовало…

Спустя сутки после временного погребения Боумена в дверь рубки управления тихонько постучали. Капитан осторожно промокнул последнюю запись в бортовом журнале и закрыл книгу.

— Войдите, — сказал он.

Дверь приотворилась, и в нее проскользнула Алиса Морган.

Капитан никак не ожидал такого визита. Миссис Морган всегда старалась держаться в тени и за долгие месяцы полета напомнила о себе лишь несколькими просьбами, которые передавала через мужа.

Капитан заметил в ней некоторые перемены. Как и у всех, у нее был изможденный вид, а в глазах сквозили тревога и озабоченность. К тому же она нервничала. Пальцы ее тоненьких рук постоянно сжимались и разжимались. Было очевидно, что ее следует слегка подтолкнуть, дабы она выложила, с чем пришла.

Капитан ободряюще улыбнулся.

— Входите и присаживайтесь, миссис Морган, — любезно предложил он.

Женщина пересекла комнату, слегка щелкая магнитными подошвами, и заняла указанное ей кресло, устроившись на самом краешке. Во всей ее позе сквозило страшное напряжение.

Взять такую женщину в подобное путешествие крайне жестоко по отношению к ней, вновь отметил про себя капитан. В конце концов, она просто милая маленькая игрушка, потерявшая сейчас все свое очарование. Зачем этот глупец муж сорвал ее с насиженного места — тихой, уютной заводи городских окраин, спокойного быта, жизни, где она была защищена от любых невзгод и тревог?

Капитан вновь удивился тому, как стойко и решительно выдерживала миссис Морган нелегкие условия жизни на борту «Сокола». Видно, судьба к ней благосклонна.

Он говорил с женщиной мягко и спокойно, а она напоминала настороженную птицу, готовую в любую минуту сорваться и умчаться прочь.

— И что я могу для вас сделать, миссис Морган?

Пальцы Алисы сплетались и расплетались. Некоторое время она напряженно следила за ними, потом подняла глаза, раскрыла рот, собираясь что-то сказать, и снова закрыла его.

— Все не так просто, — пробормотала она обреченно.

Капитан попытался подбодрить ее:

— Не надо нервничать, миссис Морган. Лучше скажите мне, что вас мучает. Кто-нибудь… пристает к вам?

Она покачала головой:

— Ах нет, капитан Винтерс. Дело совсем не в этом.

— Так в чем же?

— В нашем… нашем рационе. Мне не хватает пищи.

— Как и всем нам, — только и сказал он коротко.

— Знаю, — торопливо добавила она. — Знаю, но…

— Что «но»? — спросил капитан холодным тоном.

Алиса перевела дыхание.

— Тот человек, что умер вчера. Боумен. По-моему, я могла бы рассчитывать на его порцию…

Предложение так и осталось неоконченным, когда она увидела выражение лица капитана. Он даже бровью не повел, но она поняла по его взгляду, насколько тот потрясен. Более наглого заявления ему в жизни не приходилось слышать. Он просто утратил дар речи и тупо уставился на бесцеремонную просительницу. Но что удивительно, в ее глазах не было и в помине прежней робости и стыда.

— Я должна получать больше пищи, — сказала миссис Морган с ударением.

Капитан Винтерс вышел из себя.

— С чего это вы взяли, что имеете право на долю погибшего?! Я даже не буду утруждать себя и доказывать вам всю никчемность вашего заявления, дамочка. Поймите одно: мы все делим поровну. Единственным следствием смерти Боумена будет то, что мы продержимся на нашем рационе чуть дольше — и все. А теперь, я думаю, вам лучше уйти.

Но Алиса Морган и не думала уходить. Она сидела, поджав губы, чуть прищурив глаза и немного нервно сплетая и расплетая пальцы. Несмотря на свой гнев, капитан был крайне изумлен тем, как на его глазах домашняя кошечка вдруг превратилась в хищника. Миссис Морган упрямо гнула свое:

— До сих пор я не просила для себя никаких привилегий, капитан. Я не стала бы требовать их и сейчас, если бы это не было совершенно необходимым. Но смерть человека дала нам какой-то резерв. А я должна получать больше пищи.

Капитан с трудом взял себя в руки.

— Смерть Боумена не дала нам никакого дополнительного резерва и тем более не явилась некоей счастливой случайностью — она увеличила наши шансы на выживание, на день или два отдалив приход смерти, и только. Неужели вы думаете, что остальные чувствуют себя лучше и меньше вас нуждаются в пище? В жизни не слыхал такого наглого…

Она подняла руку, останавливая его. Увидев жесткий блеск в глазах женщины, капитан удивился, как он мог когда-то считать ее робкой тихоней.

— Капитан, посмотрите на меня внимательней! — сказала миссис Морган приказным тоном.

Он подчинился. Внезапно гнев угас, сменившись жутким потрясением.

На ее бледных щеках выступил слабый румянец.

— Да, — сказала она. — Теперь понимаете, что вам придется выделять мне больше пищи? Моему ребенку необходимо дать шанс.

Капитан смотрел на нее как завороженный. Наконец он закрыл глаза и провел по лицу рукой.

— Господи милостивый, это чудовищно, — пробормотал он.

— Нет, это не чудовищно, тем более если мой ребенок выживет, — проговорила Алиса Морган не терпящим возражений тоном, будто она все давно обдумала и взвесила.

Капитан беспомощно взглянул на нее, не в силах вымолвить ни слова. А она тем временем продолжала:

— Теперь вы понимаете, что мы никого не ограбим. Боумену больше не нужна его порция, а моему ребенку она необходима. Это ведь очень просто, не правда ли? — И она вопросительно взглянула на капитана. Он не нашелся что ответить. Поэтому она добавила: — Так что все честно. Ведь во мне теперь два человека, и я должна есть за двоих. А если вы не дадите мне лишнюю порцию, вы убьете моего ребенка. Поэтому вам придется… придется… Мой ребенок должен жить, должен…

Когда она удалилась, капитан Винтерс вытер лоб, отпер личный ящик и вынул оттуда одну из заветных бутылочек виски. Ограничившись маленьким глотком, он убрал бутылку на место. Это слегка взбодрило его, но из глаз капитана так и не ушло загнанное выражение.

Почему у него не хватило мужества объяснить женщине, что у ее ребенка нет ни единого шанса появиться на свет? По крайней мере, это было бы честно. Беда в том, что он сомневался, стоит ли полагаться на честность, когда дело касается столь тонких материй. Скажи он это, и пришлось бы давать разъяснения, а когда она узнает, в чем дело, то обязательно кому-нибудь проговорится, хотя бы собственному мужу. Да и потом дело зашло слишком далеко.

Капитан открыл верхний ящик и взглянул на пистолет. Уж лучше это. Жутко хочется использовать его по назначению. Минутная слабость? Чепуха! Чему быть, того не миновать.

Капитан нахмурился, не зная, на что решиться. Наконец он взмахнул рукой и легким щелчком послал пистолет с глаз долой в дальний угол ящика. Потом запер ящик. Еще рано…

Но, возможно, скоро придется постоянно держать его при себе. Пока что никто не посягал на авторитет капитана. Лишь временами он слышал за своей спиной сдержанный ропот. Хотя не за горами время, когда ему понадобится пистолет, чтобы защищать свою или их жизни. — Если люди заподозрят, что обнадеживающие сводки и сообщения, которыми он время от времени радовал их, — липа, если им как-то станет известно, что спасательный корабль, который, как они верят, мчится через бездну космоса к ним на выручку, еще даже не стартовал с Земли — тогда начнется настоящий ад.

Было бы куда спокойней, если бы что-нибудь случилось с радиооборудованием…

— А вы не торопились, да? — спросил капитан Винтерс. Он говорил отрывисто и резко, потому что был крайне раздражен, а не потому, что существовала необходимость спешки.

Навигатор не ответил. Ключи и браслет-идентификатор проплыли к капитану в дюйме или двух над поверхностью стола.

— Я… — начал было Винтерс, затем поймал взгляд товарища. — Боже мой, дружище, что с вами?

Он почувствовал угрызения совести. Ему понадобился боуменский браслет-идентификатор для записи в журнал, но вряд ли стоило посылать за ним Картера. Человек, погибший смертью Боумена, являет собой не слишком привлекательное зрелище. Поэтому они до сих пор и не решались вынуть его тело из скафандра. Хотя кто мог подумать, что на Картера это так подействует…

Капитан вытащил бутылку виски. Последнюю…

— Лучше отхлебните-ка глоточек, — сказал он.

Навигатор подчинился, затем бессильно уронил голову на руки. Винтерс выловил свободно дрейфующую в воздухе бутылку и убрал ее подальше с глаз.

— Простите, сэр, — пробормотал навигатор, не поднимая глаз.

— Ладно, Картер, все в порядке. Скверная работенка. Мне следовало взяться за нее самому.

Его подчиненный слегка вздрогнул. Минута прошла в молчании, пока он пытался взять себя в руки. Потом навигатор поднял глаза и встретил взгляд капитана.

— Дело не только… в этом.

Капитан пришел в недоумение.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

У офицера задрожали губы. Он никак не мог собраться с силами и постоянно запинался.

— Придите в себя! Объясните толком, что там случилось? — произнес капитан сурово, чтобы привести парня в чувство.

Навигатор немного выпрямился.

— У него… у него… — с трудом выговорил он, а потом разом выдохнул: — У него нет обеих ног.

— Что? Вы имеете в виду, что у Боумена нет обеих ног?!

— Д-да, сэр!

— Какая чушь. Я сам видел, как его доставили. Ноги у него были на месте.

— Верно, сэр. Тогда были, а теперь их нет!

Капитан замер. Несколько секунд в рубке управления царила гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем хронометра. Наконец Винтерс с трудом выдавил всего одно слово:

— По-твоему?..

— А что же еще, сэр?

— Господи милостивый! — выдохнул капитан.

Двое людей шли крадучись, обернув тряпками подошвы магнитных ботинок. Они остановились напротив двери одной из холодильных камер. Один достал плоский ключ, вставил его в замочную скважину, осторожно попробовал, от этой ли он камеры, потом с легким щелчком повернул. Как только дверь отворилась, изнутри холодильника раздались два выстрела. Человек, открывший дверь, рухнул на колени и безвольно повис в воздухе.

Второй человек так и остался за полуоткрытой дверью. Он выхватил из кармана пистолет, выставил его за край двери и дважды нажал на курок, целясь внутрь холодильника.

Из рефрижератора вылетела фигура в скафандре и, неестественно согнувшись, поплыла через каюту. Когда она пролетала мимо, человек выстрелил в нее еще раз. Фигура в скафандре ударилась о стену, немного выпрямилась и зависла у противоположной стены. Прежде чем она успела повернуться и воспользоваться зажатым в руке пистолетом, человек выстрелил снова. Фигура дернулась и отплыла на середину каюты. Человек держал пистолет наготове, но скафандр вяло и безжизненно покачивался перед ним.

Дверь, в которую только что вошли двое, внезапно с грохотом отворилась. Навигатор выстрелил вторым, зато стрелял не переставая. Когда магазин опустел, человек напротив навигатора странно покачнулся, удерживаемый магнитными ботинками, и замер навсегда. Навигатор подтянулся и зацепился за косяк. Затем, с трудом доковыляв до фигуры в скафандре, умудрился отстегнуть шлем и снять его.

Лицо капитана казалось даже более серым, чем следовало ожидать. Он с заметным усилием приоткрыл глаза.

— Теперь ты главный, Картер. Желаю удачи!

Навигатор хотел ответить, но в горле заклокотала кровь. Руки его обвисли, на форме медленно расплывалось темное пятно.

Вскоре тело навигатора безжизненно повисло рядом с телом капитана.

— По моим подсчетам, припасы подойдут к концу чуть позднее, — сказал маленький человечек с песочного цвета усами.

Человек, говоривший рокочущим басом, сурово посмотрел на него.

— Ах да, по твоим. Ты уверен, что правильно подсчитал?

Маленький человечек замялся и облизал кончиком языка свои губы.

— Ладно. Сперва Боумен. Потом те, четверо. Потом двое умерших. Итого семеро.

— Верно. Семеро. Ну и что? — спросил спокойно верзила.

По правде говоря, он был не столько высок, сколько широк в плечах, и под его внимательным взглядом исхудавший коротышка, казалось, съежился прямо на глазах.

— З… ничего. Скорее всего мои подсчеты никуда не годятся.

— Возможно. Прими совет: поменьше считай, побольше надейся. Понял, а?

Коротышка сник.

— Что ж. Я так и сделаю.

Верзила оглядел каюту, считая по головам.

— Ладно. Начнем, — сказал он.

Остальные притихли, глядя на него смущенно и заискивающе. Они нервничали. Один или двое тихо грызли ногти. Верзила взял шлем от скафандра, перевернул и поставил на стол. Потом сказал обыденным тоном:

— Будем тянуть. Каждый из нас возьмет одну бумажку и будет держать ее, не раскрывая, пока я не дам знак. Не раскрывая. Дошло?

Все кивнули, не отрывая глаз от его лица.

— Отлично. Одна из бумажек в шлеме помечена крестиком. Рэй, я хочу, чтобы ты пересчитал бумажки и убедился, что их там девять.

— Восемь, — поправила Алиса Морган не терпящим возражений тоном.

Все головы дружно повернулись к ней, словно кто-то дернул их за невидимые веревочки. На лицах людей было написано искреннее изумление, словно они только что услыхали крик горлицы. Под давлением их взглядов Алиса слегка съежилась, однако стойко выдержала напор и лишь ее бескровный рот сжался в тугую полоску. Человек, руководивший процедурой, внимательно изучал ее.

— Так-так, — протянул он. — Значит, ты отказываешься принять участие в нашей маленькой игре!

— Да, отказываюсь, — заявила Алиса.

— До сих пор ты делила с нами тяготы на равных, а теперь, когда мы дошли до такой крайности, ты хочешь остаться в стороне?

— Да, — признала Алиса.

Он поднял бровь.

— Может, ты собираешься взывать к нашему благородству?

— Нет, — сказала Алиса. — Я считаю вашу так называемую игру нечестной. Ведь тот, кто вытянет крест, умрет, не так ли?

— Pro bono publico[31], — сказал верзила. — Прискорбно, конечно, но другого выхода нет.

— Но если жребий падет на меня, погибнут двое. И вы называете это справедливостью? — спросила Алиса.

Мужчины смутились. Алиса ждала. Верзила переваривал ее слова. Впервые он растерялся.

— Ну что, — проговорила Алиса. — Разве не так?

Один из присутствующих нарушил молчание, заметив:

— Вопрос о том, когда именно человек обретает личность, индивидуальность или душу, по сей день остается спорным. Некоторые придерживаются мнения, что до тех пор пока тела не разъединены…

Его резко оборвал раскатистый бас верзилы:

— Думаю, лучше оставить этот вопрос теологам, Сэм. На мой взгляд, он достоин мудрости самого царя Соломона. В нашем случае все сводится к тому, освободим мы миссис Морган от участия в жеребьевке, войдя в ее положение, или нет.

— Мой ребенок имеет право на жизнь, — настаивала на своем Алиса.

— У нас у всех есть такое право. Мы все хотим жить! — выкрикнул кто-то.

— Почему бы тебе… — начал было другой, но перебранку вновь заглушил раскатистый голос:

— Ладно, господа. Давайте соблюдем все формальности. Я за демократию. Будем голосовать. Вопрос стоит так: либо вы решите, что требование миссис Морган правомочно и должно быть удовлетворено, либо ей придется попытать счастья на общих основаниях! Начинаем…

— Минуточку, — оборвала его Алиса. Такого решительного тона не ожидал от нее ни один из присутствующих. — Прежде чем вы проголосуете, выслушайте-ка меня. — Она огляделась вокруг, желая убедиться, что все внимание приковано к ней. — Нельзя не принимать в расчет, что я сейчас важнее любого из вас… Нет, не надо смеяться. Так оно и есть. И я объясню почему.

Она сделала паузу.

— До того как сломалось радио…

— То есть до того, как его сломал капитан, — поправили ее.

— Ну, скажем, до того как оно вышло из строя, капитан Винтерс был в постоянном контакте с базой. Он регулярно посылал туда сообщения о нас. Новости, которых жаждала пресса, касались в основном меня. Женщины, а тем более женщины, оказавшиеся в экстремальной ситуации, всегда вызывают повышенный интерес. По словам капитана, обо мне писали в заголовках: «Молодая женщина в обреченной ракете», «Космическая авария — тяжкое испытание для женщины» и все в том же духе. И если вы еще не забыли наши газеты, то можете живо представить передовицы типа: «Заживо погребенные в космическом склепе. Одна женщина и пятнадцать мужчин беспомощно кружат вокруг Марса…»

Вы, мужчины, представляетесь всему миру неуклюжими и жалкими, как и весь этот корабль. Я же — женщина, и мое положение овеяно романтикой, ведь я молода и очаровательна. — Ее исхудавшее лицо тронула кривая усмешка. — Я героиня.

Она сделала паузу, дав присутствующим вникнуть в суть сказанного, затем продолжила:

— Я была героиней еще до того, как капитан Винтерс сообщил им, что я беременна. Но после этого я стала настоящим феноменом. Они постоянно требовали интервью у моих родителей и друзей, у всех, кто меня знал. Теперь бесчисленному количеству людей известно, что со мной приключилось. Их интерес не угасает. И еще больший интерес возбуждает мой ребенок, ведь ему первому в истории человечества суждено родиться в космическом пространстве.

Надеюсь, теперь вы понимаете, к чему я клоню? У вас есть готовая легенда. Боумен, мой муж, капитан Винтерс и остальные с риском для жизни пытались исправить бортовые двигатели. Произошел взрыв. И их выкинуло в открытый космос.

Это может пройти. Но если мы с моим ребенком бесследно исчезнем, тогда вам придется отвечать на вопросы. Как вы объясните пропажу тел? — Алиса вновь оглядела собравшихся. — Ну, что же вы скажете? Что я тоже чинила бортовые двигатели? Или что я покончила с собой, умчавшись в открытый космос на ракете?

Вы только представьте. Мировая печать горит желанием узнать обо мне все до мельчайших подробностей — и потребуется чрезвычайно правдоподобная история, чтобы как-то оправдать случившееся. Если что-нибудь сорвется, думаю, вам всем придется очень туго.

Да, черт побери, у вас не будет ни малейшего шанса. Вас повесят или поджарят. Всех, одного за другим, если не успеют прежде линчевать…

Когда она кончила говорить, в каюте повисла гробовая тишина. На лицах собравшихся застыло удивление людей, на которых внезапно напала злобная маленькая собачонка и которые лишились от подобной наглости дара речи.

Минуту или около того верзила сидел, погрузившись в размышления. Затем он поднял глаза и задумчиво поскреб щетину на своем заострившемся подбородке. Потом обвел взглядом собравшихся и остановился на Алисе. На миг уголки его рта скривились.

— Мадам, — пророкотал он, — возможно, в вас умер великий адвокат! До следующего раза нам придется хорошенько подумать. А пока, Рэй, восемь бумажек, как велела леди…

— Это он! — воскликнул второй помощник из-за плеча капитана.

Капитан раздраженно отмахнулся.

— Ну разумеется! Неужели ты думал увидеть другой корабль, кружащийся в космосе, как пьяная сова? — Он внимательно вгляделся в экран. — Никаких сигналов. Все люки задраены.

— Как вы считаете, есть хоть малейший шанс, шкип?

— Ты что? Прошло ведь столько времени! Нет даже тени сомнения, Томми. Мы прилетели сюда только для очистки совести.

— А как мы проникнем внутрь?

Шкипер вбросил оценивающий взгляд на кувыркающийся «Сокол».

— Что ж, корабль неуправляем, но я считаю, что если мы сумеем зацепить его мощным захватом, то сможем осторожно подтянуть к себе, как большую рыбу. Правда, придется попотеть.

И действительно пришлось. Пять раз магнит, пущенный со спасательного судна, срывался, не произведя захвата. Шестая попытка оказалась более успешной. Когда магнит проплывал вблизи «Сокола», на миг включился электрический ток, магнитный захват изменил курс и оказался в непосредственной близости от корабля. Подали питание, захват рванулся вперед и, словно рыба-прилипала, приклеился к борту корабля.

Полдела было сделано, но предстояла еще долгая морока — стабилизация «Сокола», приходилось постоянно поддерживать средней силы натяжение кабеля между двумя кораблями и при этом еще удерживать от вращения сам спасатель. Трижды трос срывался, но наконец после долгих изнурительных часов хитрых маневров спасательного судна беспорядочное метание «Сокола» удалось остановить. До сих пор не было ни единого намека на то, что на его борту есть хоть одна живая душа.

Капитан, второй помощник и врач облачились в скафандры и, выбравшись наружу, направились к лебедке. Перекинув петлю из куска троса через кабель, капитан затем привязал оба его конца к своему поясу. Держась за кабель обеими руками, он резко оттолкнулся и заскользил в открытый космос. Остальные последовали его примеру.

Когда все собрались у входного люка «Сокола», второй помощник извлек из своего ранца рукоятку, вставил ее в отверстие и вращал до тех пор, пока не удостоверился, что внутренняя дверь переходной камеры закрыта. Когда рукоятка перестала вращаться, он вставил ее в следующее отверстие, намереваясь привести в действие насосы, откачивающие воздух из переходной камеры, — если, конечно, там был воздух и если на обмотки моторов до сих пор подавался ток. Капитан приложил микрофон к борту корабля и, прислушавшись, уловил легкое жужжание.

— Все в порядке? Работают. — Он подождал, пока жужжание не прекратилось, и затем приказал: — Открывай.

Помощник снова вставил рукоятку в отверстие и повернул ее. Главный люк открылся вовнутрь, образовав на сверкающей поверхности ракеты темный провал. Несколько секунд все трое мрачно всматривались в зияющую дыру Наконец капитан произнес с угрюмым спокойствием:

— Ладно, пошли!

И они, прислушиваясь, осторожно двинулись во тьму.

Вскоре капитан спросил:

— Как воздух, док?

Врач взглянул на свой анализатор.

— Пригоден для дыхания, — произнес он несколько удивленно. — Давление на несколько унций ниже нормы, и только. — Он принялся отстегивать свой шлем. Остальные последовали его примеру.

Отвинтив крепления, капитан поморщился:

— Ну и воняет же здесь… Пошли посмотрим, что там.

Он направился к комнате отдыха. Остальные с опаской последовали за ним.

То, что они там увидели, потрясло их до глубины души.

Хотя «Сокол» и перестал вращаться, все незакрепленные предметы внутри его продолжали кружить, пока не натыкались на какую-нибудь преграду и, отскочив от нее, не отлетали в противоположном направлении. В результате в воздухе образовалась мешанина из всевозможных предметов, которые летали по комнате, то тут, то там сбиваясь в кучи.

— Во всяком случае, здесь никого нет, — сказал капитан. — Как вы думаете, док…

Он замолчал, уловив странное выражение в глазах врача, и проследил за его взглядом. Врач не отрываясь смотрел на плывущие обломки. Судя по всему, его внимание привлекла парившая среди всевозможных книг, жестянок, игральных карт, ботинок и разного другого хлама большая обглоданная кость, раздробленная посередине.

— В чем дело, док? — окликнул капитан.

Врач обернулся, взглянул на него невидящими глазами и снова уставился на плавающую кость.

— Это… — произнес он с дрожью в голосе, — это человеческое бедро, шкипер.

Те долгие секунды, пока они рассматривали чудовищные останки, на «Соколе» царила абсолютная тишина. И вдруг послышалось пение… Кто-то пел высоким, тонким, дрожащим, но очень чистым голосом.

Трое спасателей недоверчиво переглянулись.

Спи-усни, дитя,

На вершине деревца.

Скоро ветер налетит,

Закачает колыбель…

Алиса сидела на краю своей койки, чуть покачиваясь и прижимая к себе ребенка. Тот засмеялся и протянул маленькую ручку, стараясь коснуться материнской щеки.

…ветка обломается,

Колыбелька свалится…

Когда дверь со щелчком открылась, песня резко оборвалась. Алиса невидящими глазами смотрела на три фигуры в скафандрах, показавшиеся в проеме люка. Ее лицо, изборожденное глубокими морщинами, скорее походило на маску, кожа плотно обтягивала кости. Затем по маске пробежала тень понимания, глаза женщины загорелись, губы скривились в подобии улыбки.

Она разжала объятия, и ребенок повис в воздухе, гукая и улыбаясь сам себе. Запустив руку под подушку, Алиса достала оттуда пистолет.

Грозное оружие выглядело громадным в ее невероятно худенькой ручке, когда она наставила его на людей, застывших в дверном проеме.

— Взгляни-ка, детка, посмотри туда! Это же еда! Наша любимая еда…

Пер. С. Славгородского

Из огня да в полымя

«Клиника для душевнобольных им. Форсетта»

Делано, Коннектикут

28 февраля

В адвокатскую контору

«Томпсон, Хэндетт и Томпсон»

Гейбл-стрит, 312

Филадельфия

Уважаемые господа!

В соответствии с вашим запросом мы провели тщательное обследование нашего пациента, Стивена Доллбоя, с тем чтобы отождествить его личность. Результаты обследования, в ходе которого было установлено, что его претензии на наследство Теренса Молтона юридически необоснованны, прилагаются.

В то же время вынуждены признать, что столкнулись с чрезвычайно интересной проблемой. Состояние пациента со времени предыдущего обследования, когда он был признан полностью невменяемым, радикально изменилось. Если не считать навязчивой идеи, которой он упорно придерживается, продолжая считать себя Теренсом Молтоном, его душевное здоровье не вызывает опасений. Однако, учитывая эту навязчивую идею и заявления, которые делает пациент, мы вынуждены оставить мистера Доллбоя в клинике. Необходимо устранить психический комплекс, а также прояснить некоторые моменты, которые до сих пор представляют для нас загадку.

Для того чтобы подробнее ознакомить вас со сложившейся ситуацией, прилагаем копию письменного заявления нашего пациента и просим внимательно ее изучить и обратить внимание на сопроводительную записку в конце.

Заявление Теренса Молтона

Я сознаю, что поверить в это чрезвычайно трудно. Поначалу я и сам не верил, посчитал, что понемногу схожу с ума из-за чрезмерного пристрастия к наркотикам… Боже мой, каким реальным представляется сейчас тот мир! Наверно, не менее реальными казались опиумные грезы Томасу Де Куинси и Колриджу:

«Раз абиссинка с лютнею

Предстала мне во сне…»[32]

Видение — неудачное слово, в нем присутствует лишь качественный оттенок. Насколько жизненным оно было? Мог ли Колридж протянуть руку и коснуться своей Абиссинии? Он слышал ее пение, однако говорила она с ним или нет? И почувствовал ли он себя новым человеком, забывшим, что такое боль? Мне кажется, даже райское молоко и медвяные росы — понятия относительные. Существуют люди, которые всю жизнь взыскуют некоего небесного Голливуда, но для меня в ту пору было достаточно, что я не чувствую боли и обретаю призрачное совершенство…

С того дня, когда рядом со мной разорвался снаряд, минуло немногим больше четырех лет. Четыре года, девять операций, и выздоровление не светит. Врачам, естественно, любопытно, а каково мне? Я превратился в прикованного к креслу одноногого инвалида. Врачи говорили: «Не налегайте на наркотики». Смешно, право слово! Дали бы что-нибудь другое, что снимает боль, я бы, пожалуй, прислушался к их словам. А так — им прекрасно известно, что, лишившись наркотиков, я тут же покончу с собой.

Я ни в чем не виню Салли. Кое-кто считает, что ее уход окончательно меня добил, однако они ошибаются. Я погоревал-погоревал да и бросил. За ней ухаживал здоровый молодой человек — а кого она увидела в клинике?.. Бедняжка Салли, ей пришлось несладко. Скорее всего, если бы я попросил, она осталась бы со мной из ложного чувства долга. Слава богу, мне хватило ума промолчать; по крайней мере от одного камня на душе я избавился. Говорят, она удачно вышла замуж, обзавелась весьма шустрым ребенком. Все правильно, так и должно быть.

Но когда женщины вокруг относятся к тебе с неизменной добротой, точно к больной собаке… Хорошо, что на свете есть наркотики.

И вот, когда я уже ничего больше не ожидал, разве что скорого конца, явилось это… видение.

День выдался на редкость неудачный. Правая нога болела с ночи, левая усердно ей подражала. Впрочем, правой ноги у меня не было, осталась лишь культя, все остальное четыре года назад швырнули акулам, да и левую, тут уж никуда не денешься, ожидает похожая участь. Я не торопился принять наркотик — порой мне казалось, что, отказываясь от него в те моменты, когда жутко хочется, я проявляю силу воли. Ерунда, конечно; в таких случаях все, как правило, заканчивалось дурным настроением, которое я срывал на окружающих. Но если человек вырос на тех или иных идеях, он редко от них отступается. Я решил дождаться десяти часов. Последние пятнадцать минут тянулись невыносимо медленно, минутная стрелка на часах ползла улиткой, секундная двигалась немногим быстрее. Наконец я потянулся за пузырьком.

Возможно, доза оказалась чуть больше обычной, ибо отмерял ее я не слишком тщательно. Мысли были заняты другим: какой же я глупец: взялся демонстрировать самому себе силу воли! Ребенок да и только; так поступают именно дети, которые придумывают игры со всевозможными ограничениями в правилах. Сознательно отказываться от непередаваемого блаженства, в котором я мог бы пребывать постоянно и никто бы мне и слова не сказал, никто бы не осудил! Боль растаяла, я стал невесомым, утратил тело, воспарил над креслом… Должно быть, я изрядно устал, потому что вслед за восхитительным ощущением невесомости подкрался сон, который застал меня врасплох…

Открыв глаза, я увидел перед собой прекрасную даму. В ее руках не было лютни, и на абиссинку она никак не походила, однако тихонько что-то напевала. Странная песенка, ни единого знакомого слова. Вполне возможно, она пела «о баснословной Аборе»[33].

Мы находились в помещении, похожем на светло-зеленый пузырь с отливающими перламутром стенками, которые изгибались столь плавно, что невозможно было определить, где они переходят в потолок. Сквозь арочные проемы справа и слева от меня виднелись голубое небо и макушки деревьев. Девушка, которая сидела возле одного из проемов, бросила взгляд в мою сторону и произнесла какую-то фразу на диковинном языке. Судя по интонации, это был вопрос. Естественно, я ничего не ответил, лишь продолжал смотреть на нее. Она того стоила. Высокая, пропорционально сложенная, темно-русые волосы перехвачены лентой; платье из прозрачного материала, облегавшего стройную фигурку бесчисленными пышными складками. Мне вспомнились картины прерафаэлитов. Девушка повернулась; складки платья — должно быть, легкого, как паутина, — взметнулись и опали, создав столь популярный в древнегреческой скульптуре эффект застывшего движения.

Когда я не ответил, девушка нахмурилась и повторила вопрос — разумеется, с тем же результатом. Признаться, я не особенно прислушивался к ее словам. Меня занимали собственные мысли. «Похоже, ты допрыгался, дружок», — сказал я себе и решил, что попал в преддверие ада или… в общем, в преддверие чего-то потустороннего. Я не испытывал ни страха, ни даже особенного удивления; помню, что подумал: «Да на том свете, оказывается, неплохо». Странно только, что на Небесах нашлись почитатели художественной школы Викторианской эпохи.

Глаза девушки изумленно расширились, в них мелькнула тревога. Она приблизилась ко мне.

— Вы не Хайморелл?

По-английски она говорила с любопытным акцентом. Я не имел ни малейшего понятия, что такое «хайморелл», поэтому промолчал.

— Не Хайморелл? — продолжала допытываться девушка. — Кто-то другой?

Похоже, Хайморелл — имя.

— Меня зовут Терри, — сообщил я. — Терри Молтон.

Рядом стоял некий зеленый предмет, на вид чрезвычайно жесткий, однако девушка села на него и уставилась на меня. Ее лицо выражало одновременно недоверие и изумление.

Я все больше приходил в себя. Обнаружил, что лежу на длинной кушетке и накрыт чем-то вроде легкого одеяла. На всякий случай я пошевелил правой культей — под одеялом неожиданно обрисовались очертания нормальной, целой ноги.

Боли не было и в помине. Я сел, не помня себя от радости, ощупал обе ноги, а потом, чего со мной не случалось много-много лет, разразился слезами…

О чем мы говорили сначала, в памяти не отложилось. На меня нахлынуло столько новых впечатлений, что я был совершенно сбит с толку. Запомнил лишь имя девушки, которое показалось мне чересчур уж причудливым — Клитассамина. Английские слова она произносила с запинкой; я еще подумал — неужели и в преддверии рая все говорят на разных языках? Ну да бог с ними, с языками. Что же со мной случилось? Я откинул одеяло и обнаружил, что лежу нагой. Как ни странно, моя нагота не смутила ни меня самого, ни девушку.

Ноги… Это не мои ноги! И руки, которыми я их ощупывал, — не мои. Пускай, зато я могу двигать ногами, шевелить пальцами. Я осторожно встал — впервые за четыре с лишним года.

В подробности вдаваться не стану, поскольку иначе мои слова будут сродни описанию Нью-Йорка, каким он показался, к примеру, дикарю с Тробрианских островов. Скажу только, что, подобно тому самому дикарю, многое мне пришлось просто принять на веру.

В комнате имелся странного вида аппарат. Клитассамина нажала несколько кнопок на панели управления, и из отверстия в стене выехала стопка одежды. Ни единого шва, все вещи из прозрачного материала. На мой взгляд, они были чисто женскими, однако поскольку девушка предложила мне одеться, возражать я не стал. Затем мы вышли из комнаты и очутились в просторном холле. Знаете, если Манхэттен скроется однажды в водах Гудзона, вокзал Гранд-Сентрал будет выглядеть приблизительно таким же образом.

Нам встретились несколько человек, которые, по-видимому, никуда не спешили. Все в одеждах из того же прозрачного материала, различались наряды только фасоном и цветом. Признаться, у меня возникло впечатление, что я присутствую на пышном балетном спектакле в стиле декаданса. В холле царила тишина, которую нарушали разве что негромкие голоса. Мне, чужаку, эта тишина показалась угнетающей.

Клитассамина подвела меня к ряду сдвоенных кресел у стены и указала на крайнее. Я сел, она пристроилась рядом. Кресло приподнялось над полом дюйма, наверное, на четыре и двинулось к арке в дальнем конце холла. Оказавшись снаружи, оно приподнялось еще немного и заскользило над землей. Из платформы, на которой было укреплено кресло, выдвинулось лобовое стекло; пока я ломал голову над конструкцией, мы разогнались миль до двадцати пяти в час и заскользили над травой, лавируя между редкими деревьями и зарослями кустарника. Должно быть, Клитассамина каким-то образом управляла движением кресла, однако я не заметил никаких рукояток или рычагов. Великолепная машина, вот только скорость маловата; нет, скорее даже не машина, а сверхсовременная разновидность ковра-самолета.

Путешествие длилось около часа. За все это время мы не пересекли ни единой дороги, лишь две не слишком утоптанных тропинки. Пейзаж напоминал парк восемнадцатого столетия: ни возделанных полей, ни садов, ничего вообще, кроме парковой архитектуры. Иллюзию усиливали изредка попадавшиеся на пути стада смахивавших на оленей животных, не обращавших на нас ни малейшего внимания. В стороне, над макушками деревьев, иногда мелькали крыши каких-то высоких зданий. В общем, полет производил весьма странное впечатление, с которым я, признаться, освоился не сразу. Поначалу, когда впереди возникала очередная купа деревьев, я норовил схватиться за несуществующий штурвал и поднять машину повыше. Впрочем, она, похоже, всегда передвигалась на одной и той же высоте: мы не пролетали над деревьями, а облетали их.

Приблизительно через полчаса после вылета я заметил вдалеке, на холме, диковинное здание, которое, не будучи архитектором, не могу толком описать. Скажу лишь, что ничего подобного в жизни не видел. Я привык, что здания строятся в форме той или иной геометрической фигуры, а это словно выросло из земли по собственной воле. Окон в отливавших перламутром стенах не было. В том, что сие — искусственное сооружение, убеждала только мысль, что природа просто-напросто не в состоянии породить этакое создание. Чем ближе мы подлетали, тем сильнее становилось мое изумление. То, что я издалека принял за кустики, оказалось на деле аллеей деревьев, которые в сравнении со зданием выглядели сущими карликами, едва проклюнувшимися побегами. Неожиданно для себя я улыбнулся — навеянные наркотиком грезы вполне соответствовали описанию:

«Такого не увидишь никогда:

Чертог под солнцем — и пещеры льда!»

Здание взметнулось перед нами к небесам исполинской горой. Мы влетели в проем около шестидесяти ярдов шириной и нескольких сотен футов в высоту и очутились в просторном зале, подавлявшем своими размерами. Ничто не напоминало здесь «чертог под солнцем», однако перламутровое свечение стен невольно вызывало в памяти «пещеры льда». Машина, дрейфуя, словно перышко на ветру, продолжала движение. По залу прохаживались мужчины и женщины, над полом скользили такие же, как у нас, летающие кресла. Мы нырнули в коридор, за которым потянулась вереница залов поменьше, и в конце концов достигли помещения, где находилось с дюжину мужчин и женщин, явно ожидавших нашего прибытия. Кресло опустилось на пол, мы встали, а оно — вот чудеса! — вновь приподнялось и скользнуло к стене.

Клитассамина заговорила с теми, кто был в помещении, показывая рукой на меня. Все дружно кивнули; я решил проявить вежливость и кивнул в ответ, после чего началось нечто вроде допроса с Клитассаминой в роли переводчика.

По-моему, именно в ходе допроса я начал сознавать, что сон свернул куда-то не туда. Те, кто меня допрашивал, желали знать, кто я такой, откуда взялся, чем занимался и когда, а также многое другое. Мои ответы время от времени заставляли их переговариваться между собой. Все было весьма логично — и в этом состояло несоответствие. Во снах — по крайней мере в моих снах — логики обычно гораздо меньше. События происходят не в определенной последовательности, а как бы разом, наплывают друг на друга, будто по воле слегка повредившегося в уме режиссера. Сейчас же все было иначе. Я отчетливо сознавал происходящее, как умственно, так и физически…

В разговоре то и дело возникали паузы — не в последнюю очередь из-за того, что английский Клитассамины оставлял желать лучшего. Тем не менее дело двигалось.

— Они хотеть ваша научиться наш язык, — сказала Клитассамина. — Тогда быть легче.

— Это наверняка займет много времени, — ответил я. К тому моменту мне еще не удалось выделить в их речи ни единого слова, которое показалось хотя бы смутно знакомым.

— Нет. Несколько тлана.

Я недоуменно посмотрел на нее.

— Четверть сутки, — пояснила Клитассамина.

Меня накормили чем-то вроде леденцов. Ничего, приятные, только несладкие.

— Теперь спать. — Клитассамина указала на неширокий прямоугольный помост, который вовсе не походил на кровать.

Я лег и обнаружил, что ложе, несмотря на свой устрашающий вид, теплое и мягкое. Интересно, подумалось мне, конец ли это сна? Скорее всего я проснусь на больничной койке с прежней болью в ногах. Впрочем, размышлял я недолго — вероятно, в пищу подмешали снотворное.

Страхи оказались напрасными. Я проснулся в том же помещении. Над ложем нависал полог из розоватого металла; раньше его не было. Он напоминал… Нет, решено, не буду ничего описывать. Честно говоря, я не понимал того, что видел, а как можно описать то, чего не понимаешь? Допустим, древнему египтянину показали бы телефон; ну и что бы он мог сказать? И что сказал бы римлянин или грек по поводу реактивного лайнера или радиоприемника? Возьмем пример попроще: увидев впервые в жизни плитку шоколада, вы скорее всего сочтете ее новой разновидностью гуталина или шпаклевки, а то и деревяшкой. Вам попросту не придет в голову, что эту штуку едят, а когда вы о том узнаете, то наверняка попытаетесь съесть кусок мыла — ведь они похожи по форме, а цвет мыла, пожалуй, приятнее, чем у шоколада. Точно так же было и со мной. Мир, в котором вырос, человек воспринимает как данность; бросив один-единственный взгляд на какую-нибудь машину, он говорит себе: «Ага, она работает на паре (или на бензине, или на электричестве)», и все становится понятно. А вот если мир чужой… Я не знал ровным счетом ничего, и потому всего боялся, как ребенок или невежественный дикарь. Разумеется, у меня возникали кое-какие догадки, но они по большей части догадками и оставались. Например, я предположил, что металлический полог — часть гипнотического обучающего устройства; предположил потому, что осознал — я улавливаю смысл вопросов, которые мне задают. Однако каким образом — тут я не мог даже предположить. Я выучил язык, но понятия, которые в нем присутствовали… Ладно, главное — я могу понимать других.

Слово «тлана», которое употребила Клитассамина, означало промежуток времени, приблизительно один час двенадцать минут; двадцать тлан составляли сутки. «Дул» переводилось как «электричество», но что такое «лейтал»? Судя по всему, некая форма энергии, которой в моем мире нет и в помине…

По правде сказать, то, что я понимал далеко не все, сбило меня с толку сильнее прежнего. Впечатление было такое, будто отдельные фразы состоят не из слов, а из музыкальных нот, причем мелодию наигрывают на расстроенном пианино. Должно быть, мое замешательство бросилось в глаза: меня перестали расспрашивать и велели Клитассамине приглядывать за мной. Снова сев в кресло рядом с девушкой, я испытал невыразимое облегчение. Кресло приподнялось над полом и двинулось к выходу.

Поначалу я был до глубины души поражен способностью Клитассамины приспосабливаться к любым условиям. Обнаружить, что твой близкий знакомый стал вдруг совершенно другим человеком… Брр! Однако ее это, по-видимому, ничуть не беспокоило; лишь иногда, забывшись, она называла меня Хаймореллом. Впоследствии, узнав кое-что о том мире, в котором очутился, я понял, чем объяснялось поведение девушки.

Обычно тот, кто приходит в себя после потери сознания, первым делом спрашивает: «Где я?» Мне тоже хотелось это узнать — по крайней мере для того, чтобы дать сознанию хоть какую-то зацепку. Когда мы вновь очутились в зеленой комнате, я засыпал Клитассамину вопросами.

Она окинула меня взглядом, в котором сквозило сомнение.

— Вам следует отдохнуть. Постарайтесь расслабиться и ни о чем не думать. Если я начну объяснять, вы только еще больше запутаетесь.

— Ничего подобного, — возразил я. — Я уже не в силах обманывать себя, убеждать, что не сплю. Мне необходим хоть какой-то ориентир, иначе я сойду с ума.

Клитассамина пристально посмотрела на меня, затем кивнула.

— Хорошо. С чего мне начать? Что вас сильнее всего интересует?

— Я хочу знать, где нахожусь, кто я такой и что со мной произошло.

— Вам прекрасно известно, кто вы такой. Вы сами сказали, что вас зовут Терри Молтон.

— Однако это тело, — я хлопнул себя по бедру, — принадлежит вовсе не Терри Молтону.

— Не совсем так, — сказала она. — Вы находитесь в теле Хайморелла, однако все, что делает человека личностью — склад ума, характер, привычки, — это все у вас от Терри Молтона.

— А где Хайморелл?

— Он переселился в ваше прежнее тело.

— Тогда ему здорово не повезло. — Подумав, я прибавил: — Все равно не могу понять. Ведь характер человека меняется в зависимости от жизненных условий. К примеру, я нынешний — далеко не тот, каким был до ранения. Психические отличия возникают из физических. Личность как таковую во многом определяет работа желез. Ранение и наркотики изменили мою психику; еще немного — и я стал бы совершенно другим…

— Кто вам это сказал?

— Так рассуждают многие ученые. То же самое подсказывает и здравый смысл.

— Ваши ученые не постулировали никаких констант? Неужели они не понимают, что должен существовать некий постоянный фактор, на котором сказываются происходящие с человеком изменения? И что этот фактор вероятнее всего — истинная причина изменений?

— По-моему, речь всегда велась исключительно о гормональном балансе…

— Значит, вы ничего не понимаете в таких вещах.

— Вот как? — Я решил сменить тему. — Что это за место?

— Здание называется Каталу.

— Я имел в виду другое. Где мы? На Земле или нет? Вообще-то, похоже на Землю, но я не слышал, чтобы на ней существовало что-либо подобное.

— Естественно, мы на Земле. Где же еще? Но в иной салании.

Снова непонятное словечко! Какая-то салания…

— Вы хотите сказать, в другом… — Я не докончил фразы. В языке, которому меня обучили, не нашлось аналога слову «время» в том смысле, в котором его понимал я.

— Видите, вы вновь запутались. Мы по-разному мыслим. Если воспользоваться устаревшими терминами, можно сказать, что вы переместились от начала человеческой истории к ее концу.

— Не от начала, — поправил я. — Человечество существовало на Земле до моего рождения около двадцати миллионов лет.

— О том не стоит и говорить! — Небрежным взмахом руки Клитассамина отмела упомянутые мною миллионы лет.

— По крайней мере объясните, как я сюда попал. — Кажется, в моем голосе прозвучало отчаяние.

— Попробую. Хайморелл проводил эксперименты в течение долгого времени (в этом смысле, я заметил, слово «время» в языке Клитассамины присутствовало), однако ему никак не удавалось добиться полного успеха. Наибольшая глубина, на которую он сумел проникнуть в прошлое, — три поколения.

— Прошу прощения?

Клитассамина вопросительно поглядела на меня.

— На три поколения в прошлое?

— Совершенно верно.

Я встал, выглянул в одно из сводчатых окон. Снаружи сияло солнце, зеленели трава и деревья…

— Пожалуй, вы правы, мне лучше отдохнуть.

— Наконец-то разумные слова. Не забивайте себе голову. В конце концов, долго вы здесь не пробудете.

— То есть я вернусь в свое старое тело?

Клитассамина кивнула.

Променять новое на старое — дряхлое, изувеченное, раздираемое болью…

— Ну уж нет, — заявил я. — Не знаю, где я и кто я такой, однако одно мне известно наверняка — в ту преисподнюю я больше не вернусь.

Девушка посмотрела на меня и печально покачала головой.

На следующий день, проглотив очередную порцию леденцов, которые запил чем-то вроде молока со странным, ускользающим привкусом, я вышел вслед за Клитассаминой в холл и направился было к летающим креслам, но остановился.

— А пешком нельзя? Я так давно не ходил.

— Конечно, конечно.

По дороге несколько человек окликнули ее, а двое или трое — меня. В их взглядах сквозило любопытство, но держались они доброжелательно и не задавали малоприятных вопросов. По всей видимости, им было известно, что я — не Хайморелл, однако они, похоже, не находили в том ничего особенно удивительного. Мы вышли на тропинку, что бежала, лавируя между деревьями. Зеленая трава, яркое солнце — ни дать ни взять Аркадия. Я шагал осторожно, словно ступал по чему-то хрупкому, и наслаждался витавшими в воздухе ароматами. Кровь бурлила в жилах — боже мой, давно забытое ощущение!

— Где бы я ни оказался, здесь просто здорово.

— Да, — согласилась моя спутница.

Какое-то время мы шли молча, потом я спросил:

— Что вы имели в виду под «концом человеческой истории»?

— То, что сказала. Мы полагаем, что человечество достигло пика своего развития. Даже не полагаем, а практически уверены. Иными словами, мы умираем.

— По вашему цветущему виду этого не скажешь, — заметил я, пристально поглядев на девушку.

— Да, тело отличное, — согласилась она с улыбкой. — Наверно, самое лучшее из всех, которые у меня были.

Я притворился, что не расслышал последней фразы.

— И в чем причина? Бесплодие?

— Нет. Детей и впрямь рождается не очень много, но то скорее следствие, чем причина. Умирает нечто внутри нас, то, что отличает человека от животного. Малукос.

Про себя я перевел это слово как «дух» или «душа», что, впрочем, не совсем, как мне кажется, соответствовало истине.

— Значит, у детей…

— Да, у большинства из них малукоса нет. Они рождаются слабоумными. Если так пойдет и дальше, нормальных людей скоро не останется вообще.

Я поразмыслил, чувствуя себя так, словно вновь погрузился в наркотические грезы.

— И давно это началось?

— Не знаю. Саланию невозможно выразить математически. Правда, кое-кто пробует применить геометрию…

— Неужели не сохранилось никаких записей? — не слишком вежливо перебил я, испугавшись, что опять окажусь в дебрях непонимания.

— Почему же, сохранились. Именно благодаря им мы с Хаймореллом сумели изучить ваш язык. Однако они изобилуют пробелами протяженностью во многие тысячи лет. Человечество пять раз стояло на краю гибели. Неудивительно, что множество документов потеряно.

— И сколько же остается до конца?

— Тоже неизвестно. Мы пытаемся продлить свое существование в надежде найти шанс выжить. Ведь может так случиться, что малукос появится вновь.

— Что значит «продлить»? За счет чего?

— За счет переселения. Когда с прежним телом что-то случается или когда человек доживает до пятидесяти лет, он переселяется в новое, в тело кого-либо из слабоумных. Это, — Клитассамина поднесла к глазам ладонь, будто изучая, — мое четырнадцатое тело.

— Выходит, так может продолжаться бесконечно?

— Да, пока есть те, в чьи тела можно переселяться.

— Но… Но это бессмертие!

— Ничего подобного, — снисходительно возразила девушка. — Это всего лишь продление жизни. Рано или поздно с человеком неизбежно что-нибудь происходит, так утверждает теория вероятности. А через сто лет или завтра — какая разница?

— Или через тысячу, — проговорил я.

— Или через тысячу. Роковой день обязательно наступит.

— Понятно. — Лично мне подобное «продление жизни» казалось весьма похожим на бессмертие.

Я не сомневался в том, что Клитассамина говорит правду. События последних дней подготовили мой рассудок к восприятию чего угодно, сколь фантастическим ни выглядело бы это «что угодно». Однако ее слова вызвали у меня в душе бурю возмущения. Некий внутренний цензор, который поселился в сознании едва ли не каждого человека еще со времен пуритан, подсказал мне, что процедура, о которой так спокойно рассуждает Клитассамина, символически сродни каннибализму. Ну что за мир — идиотские прозрачные одеяния, безмятежный образ жизни и вдобавок…

Должно быть, мои чувства отразились у меня на лице, поскольку Клитассамина прибавила без намека на сожаление в голосе:

— Для прежней его хозяйки это тело не имело никакого значения. О нем не заботились, оно, можно сказать, пропадало. А так я рожу детей, кое-кто из которых, быть может, окажется нормальным ребенком. Когда вырастет, он также сможет поменять тело. Стремление выжить существует и поныне; мы надеемся на открытие, которое спасет человеческий род.

— А что стало с прежней хозяйкой вашего тела?

— От нее осталось всего два-три инстинкта, которые переселились в мое старое тело.

— Пятидесятилетнее? Значит, вы отобрали у той девушки целых тридцать лет жизни?

— Зачем ей такое тело, если она не в состоянии воспользоваться его преимуществами?

Я не ответил. Меня поразила неожиданно пришедшая в голову мысль. Обдумав ее, я произнес:

— Выходит, вот над чем работал Хайморелл? Он пытался глубже проникнуть в прошлое, с тем чтобы пополнить запас тел? Верно? Потому я и здесь?

— Верно, — безразличным тоном подтвердила Клитассамина. — Он наконец-то добился настоящего успеха, осуществил полноценный обмен.

Признаться, я не слишком удивился. Возможно, осознание произошло уже давно, однако только теперь стало явным. Требовалось, впрочем, многое уточнить, поэтому я продолжил расспрашивать Клитассамину.

— Хайморелл намеревался забраться как можно глубже в прошлое, но поставил себе одно ограничение — следовало выбрать такую хроноточку, где он мог бы собрать аппарат для обратного перемещения. Если уйти слишком глубоко, наверняка столкнешься с нехваткой определенных металлов, с тем, что электричества нет, а о точности инструментов не приходится говорить. В таком случае на то, чтобы построить аппарат, понадобилось бы несколько лет. Определив хроноточку, Хайморелл начал устанавливать контакт. Он искал человека, чье сознание, если можно так выразиться, почти отделилось от тела. К сожалению, большинство из тех, кого ему удавалось найти, оказывались на грани смерти. В конце концов он наткнулся на вас и сильно удивился: ваше сознание то цеплялось за тело, то рвалось прочь.

— Наверно, из-за наркотиков? — предположил я.

— Может быть. Определив ритм этих «колебаний», Хайморелл предпринял попытку. И вот вы здесь.

— А он там. Ваш друг не подсчитывал, сколько времени может уйти на то, чтобы построить аппарат?

— Откуда ему было знать? Все зависит от того, легко ли найти необходимые материалы.

— Поверьте мне на слово, быстро ему не управиться. В теле одноногого инвалида…

— Он обязательно вернется, — сказала Клитассамина.

— Я постараюсь этого не допустить.

Она покачала головой:

— Сознание человека с чужим телом, каким бы замечательным оно ни было, связано гораздо слабее, нежели с тем, в котором впервые появилось на свет. Рано или поздно Хайморелл добьется своего, а вы даже ничего не почувствуете, потому что будете спать.

— Поглядим, — отозвался я.

Мне показали аппарат для переноса сознания. Ящик величиной с портативную пишущую машинку, две полированные металлические рукоятки, набор заполненных какой-то жидкостью линз. Внутри ящика обнаружилось кошмарное переплетение проводов, трубок и трубочек. Я довольно улыбнулся, подумав, что такую штуку не соорудить ни за несколько дней, ни за пару недель.

Шло время. Безмятежное существование, которое вели обитатели этого мира, поначалу показалось целительным, но вскоре я поймал себя на желании выкинуть что-нибудь этакое, чтобы нарушить проклятую безмятежность. Клитассамина водила меня по огромному зданию.

На концертах я сидел, изнывая от скуки, поскольку ничего не понимал, а публика между тем впадала в нечто вроде интеллектуального транса, который вызывали странные гаммы и диковинные гармонические последовательности. В одном таком зале имелся вдобавок громадный флюоресцентный экран. На нем играли цвета, которые каким-то образом создавались самими зрителями. Я маялся, а все вокруг наслаждались; то и дело, неизвестно с какой стати, слышался общий вздох или раздавался дружный смех. Я как-то отважился заметить, что некоторые сочетания цветов поистине великолепны; из того, как были восприняты мои слова, явствовало, что я сморозил глупость. Лишь на представлениях в трехмерном театре я мог худо-бедно следить за ходом действия; признаться, оно меня частенько шокировало.

— Разве можно подходить к поведению цивилизованных людей с вашими примитивными мерками? — высокомерно осведомилась Клитассамина, когда я поделился с ней своими ощущениями.

Однажды она привела меня в музей, который представлял собой хранилище приборов, воспроизводивших звуки, изображения или то и другое одновременно. С помощью этих приборов мы все глубже погружались в прошлое. Мне хотелось заглянуть в мое собственное время, но…

— Сохранились только звуки, — сообщила Клитассамина.

— Ладно. Включите, пожалуйста, какую-нибудь музыку.

Она пробежалась пальцами по панели управления. Под сводами зала зазвучала музыка — знакомая и невыразимо печальная. Внимая, я ощутил внутри себя пустоту и безмерное одиночество. Нахлынули воспоминания, причем, как ни странно, детские. Ностальгия, чувство жалости к себе, скорбь по утраченным надеждам и радостям были настолько сильными, что по моим щекам заструились слезы… Я больше не ходил в тот музей. Хотите знать, какая именно музыка воскресила во мне мир детства? Нет, не симфония Бетховена и не концерт Моцарта, а незатейливая песенка «Родительский дом»…

— Тут что, никто не работает? — спросил я у Клитассамины.

— Почему же? Кто хочет, тот работает.

— А как насчет обязанностей, от которых никуда не деться?

— Вы о чем? — озадаченно проговорила она.

— Ну, кто-то же должен производить продукты питания и электроэнергию, убирать отходы и тому подобное…

— Этим занимаются машины. Неужели вы думаете, что люди могли так низко пасть? Мы еще не окончательно выжили из ума.

— А кто обслуживает машины?

— Они сами себя обслуживают. Механизм, который на это не способен, является не машиной, а более или менее простым инструментом, не правда ли?

— Наверно, — откликнулся я. Мысль Клитассамины показалась мне весьма здравой. — Получается, что лично вы бездельничали на протяжении… гм-м… четырехсот лет, раз это тело у вас четырнадцатое?

— Как сказать. Я рожала детей. Трое из них, кстати, оказались вполне нормальными. Кроме того, я занималась евгеникой. У нас исследования в этой области ведет буквально каждый первый: все уверены, что уж им-то непременно удастся открыть путь к спасению человечества. Увы, пока ничего подобного не случилось.

— А вам не надоело продлевать жизнь?

— Некоторые не выдерживают и отказываются от нового переселения, однако это считается преступлением: нельзя отвергать шанс на спасение. К тому же вы зря думаете, что мы живем скучной жизнью. При переносе человек попадает в совершенно неизвестный мир чужого тела. Должно быть, так чувствует себя весной молодой побег… Да и те железы, влиянием которых вы столь озабочены, тоже воздействуют на организм; вкусы и привычки меняются от тела к телу. Однако, несмотря на это, человек в общем и целом остается самим собой, сохраняет все воспоминания; он просто становится моложе, преисполняется надежд, думает, что уж на сей раз… А потом снова влюбляется, безрассудно и сладко, как будто впервые. Чтобы осознать, каково вновь обрести молодость, нужно дожить до пятидесяти.

— Понятно. Между прочим, я осознаю то, о чем вы говорите, поскольку до переноса находился в жутком состоянии. Но любовь… Целых четыре года я не смел думать о любви.

— Кто мешает вам подумать о ней сейчас?

— Что произошло с моим миром? Помнится, он шаг за шагом приближался к катастрофе. Должно быть, разразилась новая мировая война и почти все погибли?

— Вовсе нет. Все было гораздо прозаичнее. Он вымер — как и многие предыдущие цивилизации.

Мой мир со всеми его сложностями и противоречиями… Покорение расстояний и скоростей, стремительное развитие науки…

— Вымер, — повторил я. — Как же так? Этого не может быть. Наверняка что-нибудь да случилось.

— Нет. Ваш мир погубил патернализм. В стремлении к порядку проявляется подспудное желание обеспечить собственную безопасность. Желание вполне естественное, однако средства, которыми его пытались осуществить… Ваш мир приобрел статичность, перестал развиваться и поэтому не сумел приспособиться к изменившимся условиям, разделив участь многих предыдущих культур.

Обманывать меня Клитассамине было незачем, однако то, о чем она говорила, попросту не укладывалось в голове.

— Мы надеялись на будущее. Учились, собирались достичь других планет…

— Вы были бесхитростны, как обезьяны, воспринимали каждое новое открытие, как очередную игрушку, не задумываясь об его истинной значимости. Пренебрегая предостережениями ваших философов, вы продолжали расширять систему, страдавшую от чудовищных перегрузок.

Вдобавок вас подвела жадность. Открытия казались вам чем-то вроде роскошных обновок, но надевали вы их под грязные, кишащие паразитами лохмотья.

— Как вы к нам суровы! Будто мы отъявленные бездельники. А между тем в нашем мире хватало проблем…

— Вы пытались сохранить традиции, не понимая того, что в природе нет ничего неизменного, застывшего. То, что отпечаталось в камне или вмерзло в лед, есть лишь слепок жизни, а вы воспринимали свои табу как вечные ценности, которые следовало уберечь во что бы то ни стало.

— Предположим, я вернусь к себе и расскажу обо всем, что должно произойти? Тогда ситуация изменится, верно? — Мои мысли неожиданно приняли иное направление. — Кстати, разве это не доказывает, что возвращаться мне нельзя?

— Терри, неужели вы думаете, что вас послушают? — Клитассамина улыбнулась.

— Не знаю. Во всяком случае, возвращаться я не собираюсь. Мне не нравится ваш мир, в нем слишком мало жизни, однако я стал полноценным человеком и не намерен снова превращаться в инвалида.

— Молодость, молодость… Милый Терри, вы так уверены в себе, убеждены, что знаете — это хорошо, а это плохо…

— Ничего подобного, — отрезал я. — В вашем мире нет никаких моральных норм, а что такое человек без морали?

— Что же? Не забывайте, деревья, цветы или, скажем, бабочки прекрасно обходятся без морали.

— Мы говорим о людях, а не о растениях или животных.

— Да, но люди — не боги. И потом, мораль, как известно, бывает разная. Что прикажете делать с теми, кто придерживается иной морали? Убедить силой?

Я оставил ее вопрос без ответа.

— Мы добрались до других планет?

— Нет. Их достигла следующая цивилизация. Марс оказался слишком старым, а Венера — слишком молодой, чтобы на них можно было жить. Вы мечтали, что человечество распространится по Вселенной; боюсь, этого не произошло, хотя попытки были. Для покорения космоса вывели новое поколение людей. По правде говоря, следующая за вашей Цивилизация наплодила немало весьма странных мужчин и женщин, приспособленных к выполнению той или иной задачи. Они стремились к порядку даже сильнее, чем вы, но не признавали роли случая, что было серьезной ошибкой. В конце концов произошла катастрофа. Никто из мутантов не выжил, население сократилось до нескольких сотен тысяч человек, которые сумели приспособиться к изменившемуся миру.

— Значит, вы отвергаете мораль и порядок?

— Мы перестали воспринимать общество как инженерную конструкцию и уже не считаем людей винтиками некоей системы.

— Просто сидите и ждете конца?

— Конечно, нет. Мы ожидаем не конца, а шанса на выживание. Жизнь на Земле зародилась по чистой случайности, выживание тоже зачастую зависит от случая. Вполне возможно, такой шанс не представится — а может, он появится уже завтра.

— Психология побежденных.

— В конечном итоге человечество все равно потерпит поражение. Земля, Галактика, Вселенная — рано или поздно все исчезнет. Отрицать очевидное могут лишь тщеславные глупцы. — Помолчав, Клитассамина прибавила: — Человек выращивает цветы потому, что они прекрасны, а не потому, что хочет, чтобы они росли вечно.

Мир Клитассамины мне не нравился. Я не воспринимал здешний образ мыслей. Мне никак не удавалось его постичь. Облегчение и успокоение приносили только беседы с Клитассаминой. Ради нее я уничтожил те барьеры, которыми окружил себя на протяжении последних лет, и влюблялся все сильнее.

Теперь у меня было уже две причины не возвращаться к себе. Даже Клитассамина не могла превратить этот мир в рай, однако я вырвался из ада и надеялся, что больше туда не вернусь. Я проводил много времени у сконструированного Хаймореллом аппарата, силясь понять принцип действия. В конце концов кое-что начало медленно, но верно проясняться.

Меня снедало беспокойство; чем больше проходило времени, тем неувереннее я себя чувствовал. Как узнать, удалось ли Хаймореллу собрать необходимые для постройки аппарата материалы? Стоило мне закрыть глаза, как перед мысленным взором возникала инвалидная коляска, в которой сидел некто в облике прежнего Теренса Молтона. Он крутил в руках проводки и какие-то железки. Дошло до того, что я стал бояться засыпать: а вдруг проснусь в старом теле?..

Клитассамина тоже нервничала. Хотел бы я знать, по какому поводу. Скорее всего ее грызли сомнения. Она, безусловно, испытывала ко мне привязанность — пускай даже к этой привязанности примешивалась материнская забота. Однако одновременно она сочувствовала Хаймореллу, оказавшемуся и впрямь в незавидном положении.

То, чего я боялся, произошло через шесть месяцев после моего появления в мире Клитассамины. Причем еще накануне не было никаких тревожных сигналов, которые заставили бы меня принять дополнительные меры предосторожности. Я лег спать в зеленой комнате, а проснулся от боли в ампутированной ноге.

Видимо, я был настолько уверен, что иначе и быть не может, — все остальное мне просто приснилось, — что машинально потянулся за пузырьком с таблетками.

Какое-то время спустя я пришел в себя, огляделся и заметил в помещении то, чего в нем раньше не было. На столе находился некий прибор, напоминавший полуразобранный радиоприемник.

Я откинулся на спинку кресла и принялся изучать диковинный аппарат, ни к чему, впрочем, не прикасаясь. Естественно, он лишь весьма отдаленно походил на тот, который я видел в здании под названием Каталу, но сходство все же было. Имелись и кое-какие новшества. Продолжая разглядывать прибор, я не заметил, как заснул. Судя по тому, сколько я спал, Хайморелл довел мое бедное тело до изнеможения.

Проснувшись, я принялся размышлять. Мое решение было твердым — внезапно обретенные и не менее внезапно утраченные молодость и здоровье необходимо вернуть. Впрочем, имелся и другой выход — вы понимаете какой. Однако теперь, когда в моем распоряжении оказался аппарат Хайморелла, этот выход был не для меня. Вряд ли я сумею правильно настроить прибор, не стоит, пожалуй, и пытаться. Поэтому я оставил те настройки, которые ввел Хайморелл.

Главная сложность состояла в следующем: аппарат придется оставить здесь. Хайморелл, похоже, не предполагал, что я разберусь в конструкции прибора, иначе он бы его уничтожил. Что бы такое придумать, чтобы аппарат не попал опять в руки этого типа? Сделать так, чтобы хитроумная штуковина взорвалась после моего отбытия? Нет, слишком рискованно. Ведь перенос происходит, насколько мне удалось выяснить, отнюдь не в одно мгновение. И если машинка взорвется, что называется, в процессе… И потом, Хаймореллу не составит труда построить новую. Пока жив, он будет изготавливать их одну за другой. Следовательно…

Составив план, я взялся за дело. К сожалению, поначалу мне никак не удавалось застать Хайморелла врасплох. Я решил напасть на него во время сна, а потому стал включать аппарат каждые четыре часа: рано или поздно мой противник обязательно заснет!

Не знаю, разгадал ли он мои намерения или ему просто повезло. Около года назад я приобрел привычку держать под рукой флакон с ядом — на случай, если станет совсем невмоготу. Поначалу я собирался проглотить яд в капсуле, которая растворяется не сразу, но потом передумал. Ведь если перенос почему-либо будет идти медленнее обычного… Я насыпал яд в пузырек из-под таблеток: с первого взгляда заметить разницу было практически невозможно.

Когда прибор наконец сработал, все прошло гораздо легче, чем я предполагал. Я взялся за металлические ручки и сосредоточил все свое внимание на линзах. Голова закружилась, комната поплыла перед глазами, а какое-то время спустя я обнаружил, что сижу рядом с Клитассаминой, и протянул к ней руки. Она плакала! Я и не подозревал, что Клитассамина умеет плакать.

— Что стряслось, Клиа?

Она замерла, потом недоверчиво поглядела на меня и произнесла:

— Терри?

— Он самый. Я же говорил, что не собираюсь туда возвращаться.

Она судорожно сглотнула — и снова залилась слезами, на сей раз, полагаю, от радости. Я обнял ее за плечи.

— Что случилось?

— Хайморелл… — проговорила она. — Он ужасно изменился. Стал таким грубым и жестоким… Рассуждает только о боли и страданиях…

Признаться, я не слишком удивился. Люди будущего плохо представляют себе, что такое болезнь или увечье. Если прежние тела их чем-то не устраивают, они немедленно переселяются в новые. Где же им было научиться долготерпению?

— А ты почему не изменился? Ведь вы были в одном и том же мире.

— Я привык к боли.

— Мне страшно, Терри. Я боюсь Хайморелла.

Прежде чем лечь спать, я выждал ровно двое суток. Очутившись в моем теле, Хайморелл наверняка потянулся за пузырьком с таблетками; однако рисковать не стоило. Через сорок восемь часов я лег спать.

Я проснулся в своей комнате. На то, чтобы понять, что Хайморелл каким-то образом догадался о ловушке, понадобилась лишь доля секунды. Над стоявшим на столе аппаратом вился легкий, похожий на сигаретный, дымок. Я было протянул руку к прибору, но быстро ее отдернул. Выдернул из розетки шнур питания, внимательно осмотрел аппарат и обнаружил в переплетении проводов маленькую коробочку с предохранителем. Примерно через полчаса она взорвалась; да, Хайморелл тоже постарался исключить ненужный риск.

Я не посмел проглотить таблетку из пузырька. Вместо этого подкатил на коляске к шкафу, в котором хранил запас, и хотел было открыть новый пузырек, но испугался. Вроде бы ничего подозрительного, но, если вдуматься, так и должно быть… Я швырнул пузырек в камин, снял трубку телефона и позвонил своему врачу. Того, судя по тону, моя просьба не слишком обрадовала, однако вскоре он пришел и принес с собой лекарство.

Как же быть? Воткнуть в подлокотник кресла намазанную ядом иголку? Или заразить себя каким-нибудь вирусом с инкубационным периодом в несколько дней? Нет, чересчур рискованно. А что касается яда… Инвалиду его не продадут, значит, нужно найти посредника, который согласится нарушить закон. Если даже кто-то и согласится, впоследствии такого человека могут обвинить в пособничестве самоубийце. Динамит тоже не годится, а вот выключатель с часовым механизмом мне, пожалуй, удастся раздобыть без проблем.

Так и вышло. Я продумал все вплоть до мельчайших подробностей. Нацелил свой пистолет, сохранившийся с войны, на то место, где находилась моя голова, когда я работал с прибором. Торчащее из книжной полки дуло можно было заметить лишь, если знать, куда смотреть. Пистолет должен был выстрелить, когда Хайморелл возьмется за ручки прибора — и после того, как сработает выключатель. Я установил механизм на два часа, по истечении которых прибор станет смертельно опасным. Если у меня ничего не выйдет с первой попытки, этого срока вполне достаточно, чтобы разрядить пистолет.

Я подождал три дня — ведь Хайморелл, без сомнения, боялся спать, поскольку не знал, сработала или нет его мина, — а потом включил аппарат и добился своего с первой же попытки. Однако спустя три дня я вновь очутился в инвалидной коляске.

Хайморелл, разрази его гром, был чересчур осторожен. Должно быть, он заметил проводок, что тянулся к часовому механизму. Впрочем, я тоже разгадал оставленную им загадку — если бы не сообразил оторвать провод, расплавился бы вместе с аппаратом. (Ловко он придумал — установил термостат, который должен был сработать, когда в комнате понизится температура.) Мой пистолет и часовой механизм исчезли. Я обыскал комнату: пистолета так и не нашел, а механизм обнаружил в шкафу. Там же находились ударный капсюль, порох — должно быть, из пистолетных пуль, бумага и промасленная тряпка.

Убедившись, что других сюрпризов в комнате нет, я принялся устраивать новую западню. Если использовать мину вроде тех, какие ставили немцы… Эти мины, как правило, пропускали первые шесть грузовиков колонны и взрывались под седьмым. Неплохо, неплохо. Подготовка заняла у меня пару дней, после чего я вновь уселся за аппарат.

Признаться, эта игра изрядно мне надоела, однако она могла закончиться только тогда, когда кто-то из нас двоих перехитрит другого. Перенос состоялся. В те два дня, которые я бодрствовал, ожидая очередной пакости со стороны Хайморелла, мне в голову пришла любопытная идея. Я поспешил поделиться ею с Клитассаминой.

— Послушай, а что, если мне переселиться в тело кого-нибудь из слабоумных? Попытавшись поймать меня, Хайморелл попадет впросак, потому что в моем кресле тогда окажется какой-нибудь дурачок. Мы оба останемся здесь, и все наконец-то уладится.

Она покачала головой:

— Терри, тебе нужно отдохнуть, а то ты уже совсем запутался. Хайморелл ловит твое сознание. Ему безразлично, в чьем теле оно находится.

Клитассамина была права: мне следовало отдохнуть. На третьи сутки я плюнул на Хайморелла и лег спать. Проспал без малого четырнадцать тамошних часов — и проснулся в том же месте.

Замечательно! Я не мог поверить, что Хайморелл упустил такой случай. Значит, с ним что-то случилось. Выходит, моя ловушка сработала, и теперь я могу спать спокойно.

Шли дни, все оставалось по-прежнему. Я окончательно перестал бояться сна, почувствовал себя полноправным человеком будущего и начал подыскивать себе в нем подходящее местечко. Мне вовсе не хотелось уподобляться тем, кто дожидался «шанса на спасение», ничего не предпринимая для того, чтобы этот шанс появился.

— Вы никогда не задумывались о том, что шанс можно создать? — спросил я однажды у Клитассамины.

Она улыбнулась — как мне показалось, немного печально.

— Я знаю, какие чувства ты сейчас испытываешь. Сама пережила то же самое в первые два поколения. Ты еще молод, Терри.

Она смотрела на меня с легкой завистью. Не знаю, что изменило в тот момент направление моих мыслей. Возможно, включилось подсознание. Поглядев на Клитассамину, я словно прозрел — и ужаснулся тому, что увидел. Молодость и совершенное тело оказались оболочкой, под которой скрывалась неизмеримо древняя, уставшая женщина. Я казался ей ребенком, и обращалась она со мной соответственно. Ее веселил мой юношеский задор — вероятно, она вспоминала себя в мои годы. Однако теперь она устала от меня. Я понял, что очарование Клитассамины искусственное, что у нее нет ни единого естественного движения или жеста, что она — великая притворщица.

— Я тебе больше не нужен, — сказал я, не сводя с нее взгляда. — Я перестал тебя развлекать. Ты хочешь, чтобы вернулся Хайморелл.

— Да, Терри, — согласилась она.

Следующие два дня я прикидывал, как быть. Этот мир — изнеженный, умирающий — мне никогда не нравился. Теперь, утратив возлюбленную, я внезапно почувствовал, что задыхаюсь в нем и что перспектива бесконечного «продления жизни» ничуть меня не прельщает.

Ну и положеньице: в прежнее тело вернуться, по-видимому, невозможно, а новая жизнь, оказывается, немногим лучше. Похоже, смерть имеет вполне разумное объяснение. Во всяком случае, она явно предпочтительнее этакого вот бессмертия.

Но я зря беспокоился. Бессмертие мне, как выяснилось, не грозило. Я лег спать в зеленой комнате и проснулся в больничной палате.

До сих пор не могу понять, каким образом Хайморелл все это устроил. Должно быть, наша игра надоела ему не меньше моего. Скорее всего он изготовил сразу два аппарата, с помощью которых и осуществил тройной перенос. Он вернулся в свое собственное тело, а в моей инвалидной коляске очутился какой-нибудь слабоумный. В результате я лишился доступа к аппарату.

Осознав, что со мной произошло, я попросил узнать о судьбе Терри Молтона, назвавшись его знакомым. Мне сказали, что он погиб в результате неосторожного обращения с электроприбором. Из-за короткого замыкания в комнате начался пожар, но пламя вовремя заметили и сумели потушить. Случилось это приблизительно через три часа после того, как я очнулся на больничной койке.

Я оказался в затруднительном положении. Стивен Доллбой — сумасшедший, который нуждается в присмотре. Если я стану утверждать, что являюсь на самом деле Теренсом Молтоном, сочтут, что у меня галлюцинации. Получить мое законное имущество мне, похоже, не светит, однако надеюсь, что со временем сумею убедить врачей в своем душевном здравии и меня отсюда выпишут.

Если так случится, что ж — и на том спасибо. По крайней мере тело у меня теперь здоровое, а разум неплохо ориентируется в происходящем вокруг. Выходит, приобрел я больше, чем потерял.

Но зовут меня Теренс Молтон.

Несомненно, мы имеем дело со сложной галлюцинацией, однако если других серьезных отклонений от нормы замечено не будет, наш пациент какое-то время спустя покинет клинику.

Хотелось бы, впрочем, обратить ваше внимание на два обстоятельства. Во-первых, хотя эти люди никогда не встречались, Стивен Доллбой удивительно много знает о жизни Теренса Молтона. Во-вторых, когда к нему пришли двое друзей Молтона, которых мы пригласили, он незамедлительно обратился к ним по именам и выказал в их отношении прекрасную осведомленность, что немало удивило посетителей. Они утверждают, что Стивен Доллбой ничем — кроме разве что манеры выражаться — не напоминает Теренса Молтона.

Таким образом, можно утверждать, что наш пациент — именно мистер Стивен Доллбой. Если выяснятся какие-либо новые подробности, мы сразу же поставим вас в известность.

Искренне ваш,

Джесс К. Джонсон,

главный врач клиники

Пер. К. Королева

Тупая марсияшка

Покупая Лелли — нет, так говорить не следует, иначе наживешь себе неприятности, — уплатив ее родителям тысячу фунтов в качестве компенсации за дочь, Дункан Уивер отметил про себя, что поначалу рассчитывал на сумму в шестьсот, в крайнем случае семьсот фунтов.

У кого бы в Порт-Кларке он ни спрашивал, все уверяли, что это — красная цена. Однако на деле все оказалось гораздо сложнее, чем считали горожане. Первые три марсианские семьи, к которым обратился Дункан, наотрез отказались продавать дочерей, следующая потребовала полторы тысячи фунтов и ни шиллинга меньше; родители Лелли тоже начали торг с полутора тысяч, однако снизили ставку до тысячи, когда поняли, что Дункан не поддастся на вымогательство. Возвращаясь в Порт-Кларк, он прикидывал так и этак и в конце концов решил, что, в общем-то, внакладе не остался. Контракт сроком на пять лет, максимум по двести фунтов в год… Когда вернется, продаст ее фунтов за четыреста, а то и за пятьсот. Нет, все не так уж плохо.

В городе ему пришлось также встретиться с агентом Компании.

— Послушайте, — сказал Дункан, — вам известно, что мне предстоит провести пять лет на станции Юпитер-4-б. Корабль, который доставит меня туда, будет двигаться со скоростью света и пойдет почти порожняком. Поэтому как насчет места для еще одного пассажира? — Он заранее узнал, что в подобных обстоятельствах Компания обычно идет навстречу (хотя, конечно, бывают и исключения).

Агент, казалось, ничуть не удивился. Сверившись со своими бумагами, он ответил, что место найдется, затем прибавил, что Компания специально для таких случаев грузит на корабли дополнительные пищевые рационы. Стоит этот рацион двести фунтов в год, деньги вычитаются из жалованья работника.

— Сколько?! — воскликнул Дункан. — Тысяча фунтов за пять лет?

— Совершенно верно, — отозвался агент. — Тем самым Компания покрывает свои расходы. И не забывайте, пять лет в полном одиночестве — вовсе не шутка. Что для вас дороже — деньги или душевное здоровье? Вы ведь не хотите свихнуться, а?

Дункан поупирался пару минут, что называется из принципа, но агент твердо стоял на своем. Значит, Лелли будет теперь обходиться в четыреста фунтов в год. Впрочем, при годичном жалованье в пять тысяч фунтов (до его возвращения с Юпитера-4-б деньги будут лежать в банке) на подобные мелочи можно с легкой душой плюнуть. В итоге Дункан согласился.

— Замечательно, — сказал агент. — Вам необходимо получить для нее разрешение на вылет, которое выдается сразу же по предъявлении брачного свидетельства.

— Брачного свидетельства? — недоверчиво повторил Дункан. — Чтобы я женился на марсияшке?! Да никогда в жизни!

Агент покачал головой:

— Без свидетельства разрешения не дадут. Таков закон. Вдобавок вас могут заподозрить в том, что вы намереваетесь продать марсианку; могут даже подумать, что вы ее купили.

— Я?! — Дункан высокомерно вскинул голову.

— А почему бы нет? — поинтересовался агент. — Брачное свидетельство обойдется вам в десять фунтов — если, конечно, у вас нет настоящей жены. В последнем случае сумма, естественно, возрастает.

— Я не женат! — вызывающе бросил Дункан.

— Угу. — Агент принял его слова к сведению, ничем не показав, что не верит. — Тогда какая вам разница?

Два дня спустя Дункан снова пришел к нему, с брачным свидетельством и разрешением на вылет. Агент проверил документы.

— Все в порядке, можете лететь. Да, с вас сто фунтов за услуги.

— За какие еще услуги, черт побери?

— За обеспечение безопасности ваших капиталовложений, — ответил агент.

Дункану вдруг захотелось сказать, что за разрешение на вылет с него тоже потребовали сотню фунтов, однако он овладел собой и лишь заметил с горечью:

— Сколько денег на одну тупую марсияшку!

— Тупую? — переспросил агент.

— Вдобавок она не может связать и пары слов. В общем, бестолочь.

— Гм-м… — протянул агент. — Вы на Марсе впервые?

— Не то чтобы, — откликнулся Дункан. — Залетал пару-тройку раз.

Агент понимающе кивнул:

— Марсиане глуповаты только с виду, на самом же деле они не глупее нас.

— Были когда-то, давным-давно.

— Задолго до нашего появления на Марсе они решили, что много думать, грубо говоря, вредно для здоровья. Планета умирает, и они добровольно выбрали ту же участь.

— По-вашему, это не глупость? Между прочим, умирает не только Марс, но и все остальные планеты.

— Вы когда-нибудь видели старика, который сидит на солнце и наслаждается жизнью? Он вовсе не слабоумен, скорее всего просто забыл на время обо всех и всяческих заботах. Если понадобится, он поможет советом, а так чего попусту беспокоиться? Пускай все идет как идет. Вашей марсианке около двадцати — по местным меркам десять с половиной, — однако она в точности напоминает такого вот старика. По правде сказать, хорошенькая проверка на тупость. Девушка, которая не знает, что происходит на ее собственной свадьбе…

Расходы Дункана ста фунтами агенту не ограничились. Столько же пришлось выложить за одежду для Лелли, и сумма потраченного возросла до двух тысяч трехсот десяти фунтов. Ладно бы они ушли на действительно толковую девчонку, но Лелли… Увы, ничего не попишешь. Сказав «а», нужно либо говорить «б», либо прятаться в кусты. Впрочем, на станции будет веселее даже с ней…

Старший помощник пригласил Дункана в ходовую рубку.

— Вам туда, — любезно сообщил он, показывая на обзорный экран.

Дункан посмотрел на мерцавший посреди экрана месяц. Определить на глазок его размеры пока не представлялось возможным: он мог быть величиной с Луну — или с баскетбольный мяч. Медленно вращающийся обломок скалы…

— Большой? — спросил Дункан.

— Около сорока миль в диаметре.

— А притяжение там какое?

— Точно не знаю, вероятно, нечто среднее между малым и полным отсутствием.

— Понятно.

По дороге в кают-компанию Дункан заглянул к себе в каюту. Лелли не вставала с койки, радуясь, похоже, той иллюзии веса, какую создавали пристяжные ремни. Заметив супруга, она приподнялась на локте.

Невысокая, немногим выше пяти футов; изящные кисти рук, тонкие черты лица, хрупкое тело. Глаза по земным меркам неестественно большие и круглые; кажется, она постоянно чему-то удивляется. Необычно низко расположенные уши, мочки которых выдаются из-под копны каштаново-рыжих волос. Бледная кожа, румянец на щеках, алые губы…

— Эй! — окликнул ее Дункан. — Займись-ка делом, начинай паковать вещи!

— Паковать? — переспросила Лелли низким грудным голосом. В ее тоне явственно прозвучало недоумение.

— Ну да, — процедил Дункан. — Паковать. — Он открыл чемодан, побросал туда попавшие под руку вещи, махнул рукой — дескать, вот так.

Выражение лица марсианки не изменилось, однако понять она вроде бы поняла.

— Мы прилетели?

— Почти. Времени как раз хватит, чтобы собраться.

— Хоросо, — сказала она и принялась расстегивать ремни.

Дункан захлопнул дверь с такой силой, что его отнесло на несколько метров, потом двинулся по коридору в сторону кают-компании.

Лелли расстегнула последний ремень, осторожно вытянула руку, подобрала с пола магнитные подошвы и прикрепила их к своим башмакам, после чего, все так же осторожно, опустила ноги на пол. Раздался щелчок, магнит сработал. Девушка встала, выпрямилась во весь рост. Ее сложение, может быть, вызывало восторг у марсиан, однако землянин напрасно стал бы искать классические пропорции: атмосфера на Марсе была разреженной, поэтому легкие марсиан постепенно увеличивались в объеме, что привело в конечном итоге к изменению телосложения. Лелли одернула коричневый комбинезон, сделала неуверенный шажок, задержалась перед висевшим на переборке зеркалом, изучила собственное отражение, затем отвернулась и принялась собирать вещи.

— …женщине в такой дыре делать нечего! — услышал Дункан, войдя в кают-компанию. Эти слова произнес корабельный кок по фамилии Уайшерт.

Дункан недолюбливал Уайшерта, и тому была достаточно веская причина: как-то ему взбрело в голову, что неплохо бы научить Лелли готовить в условиях невесомости, а поскольку Уайшерт потребовал за урок пятьдесят фунтов, общий расход теперь составлял две тысячи триста шестьдесят фунтов. Можно было бы пропустить фразу мимо ушей, но это было не в правилах Дункана.

— В такой дыре вообще не место человеку, — угрюмо заявил он.

Присутствовавшие промолчали. Они прекрасно знали, кого посылают на станции вроде Юпитера-4-б.

Компания неоднократно подчеркивала, что выход на пенсию по старости в возрасте сорока лет вовсе не означает отказ от радостей жизни. Если накопить за годы службы достаточно денег, опасаться каких-либо неприятностей просто-напросто нечего. Вот именно, если накопить, если не валять дурака и не заключать пари, что одно четвероногое животное бежит быстрее другого. А уж коли потерял деньги, деваться некуда; поэтому, когда Дункану подошел срок выходить в отставку, ему предложили то же, что и прочим неудачникам.

Он никогда не был на Юпитере-4-б, однако приблизительно представлял, на что похожа планета, где расположена станция. Вторая луна Каллисто, которая, в свою очередь, является четвертым — по времени обнаружения — спутником Юпитера; голый камень, начисто лишенный растительности и атмосферы. Выбора не было, и Дункан подписал типовой контракт сроком на пять лет: пять тысяч в год плюс пять месяцев ожидания до и полгода после — чтобы приноровиться к нормальной силе тяжести — на половинном жалованье.

Значит, ближайшие шесть лет о деньгах можно не заботиться, тем более что пять из них тратить будет просто не на что.

Правда, вопрос в том, выдержит ли он эти пять лет, не свихнется ли от одиночества. Даже хотя психолог утверждает, что все в порядке, уверенным до конца быть нельзя.

Кто-то выдерживает, кто-то ломается в первые же месяцы и попадает в итоге в сумасшедший дом. Говорят, если выдержать первые два года, дальше будет легче. Может быть, но пока не попробуешь, не узнаешь…

— А если я подожду отлета на Марсе? — предложил Дункан чиновникам Компании. — Там вроде бы все дешевле.

Чиновники сверились со звездными таблицами и расписанием полетов и удостоверились, что в этом случае не только Дункан, но и Компания получает возможность сэкономить энную сумму. Они отказались поделить сэкономленные деньги пополам, но оплатили перелет на Марс и открыли Дункану счет у местного агента Компании.

Колония, в состав которой входил Порт-Кларк с окрестностями, буквально кишела бывшими астронавтами, которые сочли, что пенсионерам больше подходит Марс с его малой гравитацией, свободой нравов и дешевизной. У каждого из них нашлось что посоветовать. Дункан внимательно слушал, однако в конце концов отверг большинство советов. Такие способы сохранить здравый рассудок, как заучивание наизусть Библии и сочинений Шекспира или переписывание энциклопедии по три страницы в день, казались ему утомительными и весьма сомнительными. Строить миниатюрные модели космических кораблей в пустых бутылках тоже не хотелось. Лишь один совет, по мнению Дункана, имел практическую ценность — именно следуя этому совету, он купил Лелли и по-прежнему продолжал считать его вполне разумным, хотя и потратил уже две с лишним тысячи фунтов.

Дункан догадывался, как относятся к его поступку члены экипажа, потому и не стал осаживать Уайшерта, а прибавил:

— Настоящей женщине там и впрямь делать нечего. Но для марсияшки…

— Даже для марсияшки… — Уайшерт не докончил фразы: включились тормозные двигатели, и его отнесло к переборке.

Все, кто был в кают-компании, принялись за дело: следовало зафиксировать незакрепленные предметы.

Планетка, на которой находилась станция, была по определению спутником спутника; вполне возможно, на деле она являлась астероидом, попавшим в поле притяжения Каллисто. Кратеров на поверхности не было и в помине, повсюду топорщились зазубренные скалы. Унылый, безрадостный осколок некоего небесного тела, не примечательный ничем, кроме своего местоположения.

Как известно, без таких вот станций в космосе не обойтись. Строить большие корабли, способные совершать посадку на поверхности планет, с точки зрения экономики крайне невыгодно. Некоторые звездолеты, не слишком крупные, стартовали с Земли, благо были на ней построены, однако уже первые большие корабли стали строить в космосе. Таким образом, появились настоящие звездолеты, не рассчитанные на сопротивление высокой гравитации. Они летали от спутника к спутнику, доставляя топливо, грузы, съестные припасы и сменный персонал станций. Корабли новых типов не садились даже на Луну, а использовали в качестве земного терминала искусственный спутник Псевдос.

Груз со станций на планеты переправляли в транспортных ботах, а людей доставляли туда и обратно на небольших ракетах. На станциях наподобие Псевдоса или Деймоса, основного марсианского терминала, работы хватало для целой команды, однако на тех, что располагались на границах известного пространства, достаточно было одного человека, который отвечал за погрузку-разгрузку и за работоспособность приборов. В такую даль корабли залетали редко. Дункану сообщили, что на Юпитер-4-б звездолеты прибывают раз в восемь-девять земных месяцев.

Корабль вышел на орбиту и продолжал торможение, уравнивая собственную скорость со скоростью спутника. Включились гироскопы. Спутник постепенно увеличивался в размерах, заполняя собой обзорные экраны, на которых теперь виднелась бескрайняя скалистая пустыня.

Вот на одном из экранов показалась станция. На дальнем конце более-менее ровного участка местности площадью в два-три акра, единственного намека на порядок среди каменного хаоса, располагались два купола, один намного больше другого. На противоположном конце находилась вырубленная в скалах стартовая площадка, на которой выстроились в ряд несколько транспортных ботов. Повсюду виднелись какие-то баки, полные и пустые; на утесе позади куполов примостилась параболическая антенна, похожая на чудовищно огромный цветок кисти какого-нибудь кубиста. Однообразие и безлюдье пейзажа нарушала лишь крохотная фигурка в космическом скафандре, которая, бешено размахивая руками, подпрыгивала на металлическом «языке» у входа в главный купол.

Дункан оторвался от экрана и направился к себе в каюту. Лелли сражалась с большим чемоданом; тот, похоже, всерьез вознамерился притиснуть ее к стене. Дункан отпихнул чемодан в сторону.

— Прибыли, — сообщил он. — Надевай скафандр. — Круглые глаза, до того с немым изумлением взиравшие на чемодан, обратились к супругу. По взгляду Лелли невозможно было догадаться, как она себя чувствует, о чем думает.

— Скафандер? Хоросо.

В шлюзе купола прежний хозяин станции уделял куда больше внимания Лелли, чем датчику давления. Он знал на собственном опыте, сколько времени занимает герметизация, а потому первым поднял щиток шлема, даже не поглядев на шкалу.

— Вы оказались предусмотрительнее, будет кому следить за порядком. — Он распахнул внутренний люк. — Прошу. Как говорится, добро пожаловать.

Главная комната, вследствие архитектуры купола, имела весьма причудливые очертания, но была довольно просторной. Вдобавок в ней царил жуткий беспорядок.

— Сколько раз я собирался тут прибрать, да так и не собрался. — Он посмотрел на Лелли. Лицо девушки сохраняло привычное удивленное выражение. — Ох уж эти мне марсиане! Как узнать, о чем они думают?

— Никак, — ответил Дункан. — А эта, похоже, так и родилась с выпученными глазами.

Прежний хозяин станции перевел взгляд с Лелли на галерею земных красавиц, изображениями которых пестрели стены, потом снова посмотрел на девушку.

— Странные они все-таки.

— У себя дома моя считалась симпатичной, — пожалуй, чуть резковато проговорил Дункан.

— Конечно, конечно. Не обижайтесь, старина. Наверное, сейчас любая женщина покажется мне странной. Пойдемте, я покажу вам станцию.

Дункан жестом приказал марсианке поднять щиток шлема, чтобы она могла его слышать, и велел снять скафандр.

Станционный купол ничем не отличался от типового: двойной пол, двойные стены, разделенные воздушной прослойкой. Его собрали из стандартных блоков и закрепили с помощью вбитых в скалу металлических стержней. В жилой половине имелось три свободных комнаты — на случай, если персонал станции, паче чаяния, станет более многочисленным.

— Остальное — склады, где в основном хранятся консервы, воздушные баллоны, разные мелочи и вода. Следите, чтобы она не расходовала воду зря. Большинство женщин почему-то считают, что водопровод должен существовать даже у черта на куличках.

Дункан покачал головой:

— Марсиане не такие. Они живут в пустыне, а потому к воде относятся очень уважительно.

Прежний хозяин взял со стола пачку документов.

— Этим мы займемся позже. Работа несложная. Единственный груз, который сюда доставляют, — редкоземельные металлы. С Каллисто сообщают, что отправили бот, вы включаете радиомаяк, и все дела. Ошибиться невозможно, если в точности следовать правилам. — Он огляделся по сторонам. — Что касается развлечений… Если вы любите читать, тут полно книг. — Он указал на книжные полки у внутренней перегородки. Дункан признался, что читать не любитель. — Зря, неплохо помогает. Можно найти все что угодно, по своему вкусу. А музыку любите? Вот записи.

— Да, я не прочь послушать какую-нибудь приятную мелодию.

— Гм-м… Не знаю, не знаю. Со временем эти мелодии начинают звучать в голове, и от них никак не отделаться. В шахматы играете? — Он показал на доску с фигурками.

Дункан покачал головой.

— Жаль. На Каллисто есть парень, настоящий гроссмейстер. Он здорово расстроится, когда узнает, что наша партия останется недоигранной. Может, со временем все же заинтересуетесь… А чем будет заниматься ваша марсианка? Я имею в виду, кроме приготовления пищи и тому подобного?

Откровенно говоря, Дункан об этом не задумывался.

— Полагаю, с ней все будет в порядке, — ответил он, безразлично пожав плечами. — Марсияшки настолько тупые, что могут просидеть на одном месте, ничего не делая, хоть целый день. Так сказать, врожденный талант.

— Да, здесь он пригодится.

Подготовка к отлету продолжалась. Сначала на спутник переправили груз, который доставил корабль, потом заполнили его трюмы редкоземельными металлами. Прилетела ракета с Каллисто, привезла двух человек, чьи контракты закончились, и забрала тех, кто прибыл им на смену. Механики звездолета проверили оборудование станции, кое-что заменили, наполнили водяные баки, зарядили пустые воздушные баллоны, затем проверили все по второму и по третьему разу.

Стоя на металлическом «языке», на котором совсем недавно его предшественник исполнял свой фантастический танец, Дункан наблюдал за стартом. Звездолет взмыл в черное небо, превратился в удлиненный полумесяц на фоне звезд. Заработали главные двигатели, выплеснулось ослепительно-белое пламя с розовой каймой. Вскоре крохотная искорка, которая была кораблем, исчезла за линией горизонта.

Дункану внезапно показалось, что он резко уменьшился в размерах, стал точкой на камне, что, в свою очередь, представлял собой песчинку в океане мироздания. Над головой бездушное небо, тысячи звезд, сверкающих без цели и смысла…

Беспредельное небо, бескрайняя скалистая пустыня… Невозможно определить, какая скала близко, а какая далеко, невозможно даже различить их истинные очертания. Ни на Земле, ни на Марсе не увидишь ничего подобного. Острые, как бритва, вершины возвышались над поверхностью спутника миллионы миллионов лет и погибнут только вместе с ним, сохранив до последнего дня, поскольку ветра и дождя тут нет и в помине, свои пики-резцы…

Миллионы лет позади, миллионы лет впереди… Нет, не только Дункан, все живое превратилось в крохотную песчинку, возникшую по чистой случайности и совершенно не нужную Вселенной. Диковинный мотылек, пляшущий в свете вечных солнц… Огненные и каменные шары, которые движутся сквозь бесконечность на протяжении неисчислимого времени, — вот единственная реальность.

Несмотря на то что подогрев скафандра был включен, Дункан зябко поежился. Еще никогда ему не доводилось чувствовать себя таким одиноким; еще никогда он так отчетливо не сознавал, что Вселенная беспредельна, жестока и равнодушна. Глядя на звезды, вернее, на тот свет, что они испускали миллионы лет назад, он спросил:

— Почему? Какого черта?

Звук собственного голоса вырвал Дункана из размышлений. Он помотал головой, чтобы избавиться от никчемных мыслей. Повернулся спиной к Вселенной, в результате чего та снова стала основой жизни вообще и человеческой жизни в частности, и вошел в шлюз.

Работа и впрямь оказалась несложной. В установленное время Дункан выходил на связь с Каллисто. Обычно они с тамошним оператором просто проверяли, все ли в порядке, а иногда обменивались мнениями по поводу услышанных по радио новостей. Изредка с Каллисто сообщали, что отправили бот, и просили включить маяк. Вскоре после этого прибывал груз; подать к люку бота пустой бак не составляло никакого труда.

День на спутнике был непривычно коротким, а ночь, благодаря Каллисто и Юпитеру, слишком уж светлой. Поэтому Дункан решил жить по часам, которые показывали земное время по гринвичскому меридиану. Поначалу он занимался тем, что распаковывал и размещал припасы, доставленные звездолетом. Кое-что перекочевало в главный купол — личные вещи, еда и то, что требовало тепла и света, кое-что — во второй, маленький, темный и негерметичный, а все остальное отправилось на Каллисто. Покончив с этим, Дункан обнаружил, что делать попросту нечего…

Он составил план, согласно которому время от времени проверял то одно, то другое, поднимался на скалу и регулировал положение солнечных батарей, и так далее. Однако следовать плану было достаточно тяжело. Солнечные батареи, к примеру, вовсе не требовали регулировки. Даже если они выйдут из строя, починить их на месте нельзя: придется связываться с Каллисто, чтобы прислали ракету и забрали батареи, а потом сидеть и ждать, пока очередной звездолет не доставит новые. В контракте четко оговаривалось, что покинуть станцию Дункан может только в том случае, если произойдет какая-нибудь серьезная поломка (причем указывалось, что устраивать поломку самому не рекомендуется — слишком накладно). Короче говоря, план оказался никуда не годным.

Порой Дункан спрашивал себя, не свалял ли он дурака, прихватив на станцию Лелли. Разумеется, марсианка неплохо готовила, да и за порядком следила, однако, не будь ее рядом, у него появилось бы более-менее постоянное занятие — ухаживать за самим собой. Компания из нее никудышная; что взять с инопланетянки, тупой, как робот? Все чаще и чаще Лелли стала раздражать Дункана; ему не нравилось все — как она ходит, как говорит, по-идиотски коверкая слова, как молчит, уставясь перед собой невидящим взором… Она была другой и вдобавок обошлась в две с лишним тысячи фунтов, которые вполне можно было бы потратить на что-то более полезное. А Лелли и не пыталась ничего изменить, даже когда имела такую возможность. Хотя бы физиономия… Любая нормальная девушка заботится о своей внешности, а эта… Левая бровь будто сломана пополам, из-за чего марсияшка выглядит как надравшийся клоун. А ей, похоже, плевать…

— Черт побери! — воскликнул Дункан, сорвавшись в очередной раз. — Ты что, до сих пор не научилась подводить глаза? И краситься тоже не умеешь? Посмотри на эти картинки, а потом взгляни в зеркало на себя. Чучело да и только! А волосы? Болтаются, что твои водоросли. Ради всего святого, сделай завивку, хватит изображать паршивую русалку! Не твоя вина, что ты марсияшка, но хотя бы постарайся выглядеть, как приличная женщина!

Лелли поглядела на цветные фотографии на стене, затем сравнила с ними собственное отражение в зеркале.

— Хоросо, — безучастно согласилась она.

— И еще одно! Перестань уродовать язык! Не «хоросо», а «хорошо», понятно? Хо-ро-шо. Повтори.

— Хоросо, — послушно произнесла Лелли.

— О боже! Ты что, не слышишь? Хо-ро-шо! Ну?

— Хоросо.

— Нет. Язык должен прилегать к нёбу, вот так…

В конце концов Дункан не выдержал.

— Так ты издеваешься? Осторожнее, девочка, осторожнее. Скажи «хорошо».

Лелли помедлила, со страхом глядя на его искаженное гневом лицо.

— Давай, давай.

— Хо… Хоросо.

Он ударил ее сильнее, чем собирался. Магниты на башмаках не выдержали, она отлетела к стене и повисла рядом с ней, беспомощно трепыхаясь в воздухе. Дункан приблизился, схватил Лелли, поставил на пол, вцепился левой рукой в комбинезон, а правую занес для нового удара.

— Снова!

Взгляд Лелли блуждал по комнате. Дункан как следует встряхнул девушку. Она раскрыла рот и с шестой попытки выдавила:

— Хоросжо.

— Уже лучше. Оказывается, можешь, когда захочешь. Судя по всему, девочка, тебя порядком избаловали.

Дункан отпустил ее, и она проковыляла в дальний угол комнаты, закрывая руками синяк на лице.

Дни превращались в недели, недели в месяцы. Иногда Дункана одолевали сомнения: сумеет ли он выдержать? Он переделал всю работу, какая только нашлась на станции, и теперь свободного времени было хоть отбавляй.

Человек средних лет, до того лишь иногда бравший в руки газету, вряд ли пристрастится к чтению книг. Поп-музыка, как и предсказывал его предшественник, Дункану быстро надоела, а все остальное ему просто не нравилось. Он научился по книжке играть в шахматы и научил Лелли, намереваясь после того, как немного попрактикуется с ней, сразиться с тем парнем с Каллисто. Однако Лелли беспрерывно побеждала, и Дункан в конце концов решил, что не годится для шахмат по складу ума, после чего научил марсианку играть в карты. Впрочем, вскоре он перестал к ним притрагиваться, поскольку вся карта шла почему-то исключительно Лелли.

Порой передавали что-нибудь интересное по радио, однако Земля находилась за Солнцем, а Марс то и дело прятался за Каллисто; вдобавок спутник вращался по собственной орбите, что значительно ухудшало прием.

Поэтому большей частью Дункан маялся от безделья, ненавидя спутник, коря себя за глупость и злясь на Лелли.

Его раздражало то, как флегматично она выполняет поручения. До чего же несправедливо! Тупая марсияшка оказывается из-за своей тупости выносливее человека! Когда Дункан принимался за что-либо выговаривать Лелли, вид, с каким она слушала, обычно доводил его до белого каления.

— Ради всего святого! — воскликнул он однажды. — У тебя что, не лицо, а маска? Почему ты не смеешься, не плачешь, не строишь гримасы? Да одной твоей кукольной рожи достаточно, чтобы свести человека с ума! Тупость, к сожалению, болезнь неизлечимая, но уж физиономию-то можно подправить!

Лелли глядела на него с прежним выражением на лице.

— Ты что, не слышала? Ну-ка, улыбнись! Кому говорят?

Губы Лелли слегка искривились.

— По-твоему, это улыбка? Вот как надо улыбаться! — Дункан указал на фотографию, с которой лучезарно улыбалась земная красотка: зубы, как клавиши рояля, полное впечатление, что улыбка разрезала голову пополам. — Вот так! — Он продемонстрировал как. — Ясно?

— Нет, — ответила Лелли. — Я не могу корчиться, как земляне.

— Корчиться?! — повторил оскорбленный до глубины души Дункан. — Корчиться! — Он расстегнул ремень кресла, в котором сидел, и направился к марсианке. Та попятилась, уперлась спиной в стену. — Я покажу тебе, что такое «корчиться»! Улыбнись!

Лелли закрыла руками лицо.

— Не надо! Нет! Нет!

В тот самый день, когда закончился восьмой месяц пребывания Дункана на станции, с Каллисто сообщили, что к спутнику приближается корабль. Пару дней спустя Дункан установил прямую связь со звездолетом — и почувствовал себя так, словно пропустил несколько стаканов спиртного. До прибытия корабля оставалась неделя. Следовало подготовиться — проверить склады, прикинуть, чего не хватает, заполнить станционный журнал, которым он давно уже пренебрегал. Дункан ожил, принялся даже напевать себе под нос и перестал злиться на Лелли. Что касается марсианки, понять, какое впечатление произвела на нее новость, было невозможно. Впрочем, неудивительно…

Корабль возник в небе точно в назначенное время и тут же пошел на посадку. Едва он сел, Дункан поднялся на борт с таким чувством, словно попал в компанию старых друзей. Капитан тепло его приветствовал, предложил выпить… Дункан знал, что эта процедура повторяется из раза в раз, на всех без исключения дальнекосмических станциях, но все равно был счастлив. Неожиданно капитан представил стоявшего рядом с ним человека и объяснил, кто тот такой.

— Мы приготовили вам сюрприз. Познакомьтесь, это доктор Уинт. Он вызвался разделить вашу участь.

— Доктор? — переспросил Дункан, пожимая руку Уинту. — Чего, если не секрет?

— Не медицины, — отозвался Алан Уинт. — Доктор наук. Компания поручила мне провести геологическое обследование спутника. Кстати, слово с корнем «гео» вряд ли сюда подходит. Я проведу у вас около года — если вы, конечно, не возражаете.

Дункан, разумеется, ответил, что искренне рад, попрощался с капитаном и повел Уинта в купол. Увидев Лелли, Алан страшно удивился: по-видимому, его никто не предупредил. Дункан пустился было в объяснения, однако новичок перебил:

— Представьте меня, пожалуйста, своей супруге.

Дункан неохотно выполнил просьбу. Ему не понравился тон Уинта, не понравилось, что доктор наук приветствовал Лелли так, словно та была земной женщиной. Вдобавок Алан наверняка заметил синяк у нее на скуле. Дункан отнес Алана Уинта к тем людям, которые, что называется, норовят залезть без мыла в задницу; оставалось лишь надеяться, что все как-нибудь обойдется.

Стычка произошла три месяца спустя, причем определить, кто ее спровоцировал, было затруднительно: каждая сторона считала виноватой другую. Мелкие ссоры случались и раньше; если бы не работа, которая частенько заставляла Уинта покидать купол, он, вероятно, схлестнулся бы с Дунканом давным-давно. Все началось, когда Лелли оторвалась от книги, которую читала, и спросила:

— Что такое «эмансипация женщин»?

Алан, разумеется, принялся объяснять, однако его почти сразу перебил Дункан:

— Послушайте, кто вас просит забивать ей голову всякой ерундой?

Алан пожал плечами:

— Дурацкий вопрос. К тому же разве Лелли не человек? А человек должен думать.

— Не увиливайте! Вы прекрасно знаете, что я имею в виду.

— Признаться, даже не догадываюсь. Может, скажете?

— Ладно, умник. Я разумею вот что: ты приперся сюда к нам и с самого начала стал совать нос не в свои дела. Начал обращаться с марсияшкой так, будто она какая-нибудь принцесса.

— Совершенно верно. Я рад, что вы это заметили.

— И неужели ты думаешь, я не понимаю почему?

— Уверен, что не понимаете. Ведь вы привыкли мыслить по шаблону. Вам кажется, что я намереваюсь отбить у вас девчонку, которая стоила ни много ни мало две с лишним тысячи фунтов. Между прочим, вы ошибаетесь, ничего подобного у меня и в мыслях не было.

— Не девчонку, а жену, — поправил Дункан. — По закону эта тупая марсияшка — моя жена, ясно?

— Да, Лелли марсияшка, если воспользоваться вашей терминологией; быть может, она и впрямь ваша жена, хотя это весьма сомнительно, но уж никак не тупая. К примеру, вы заметили, как быстро она научилась читать, когда ей показали? По-моему, вы не смогли бы за такой срок освоить язык, на котором знаете всего несколько слов.

— Тебя никто не просил учить ее! Книжки ей ни к чему, и так хороша.

— Слышен голос рабовладельца. Признаться, я очень доволен, что мне удалось оставить вас в дураках.

— Зачем? Чтобы вырасти в ее глазах? Чтобы показать, что я тебе и в подметки не гожусь? Еще бы, когда встречаешь такого душку…

— Я обращаюсь с ней так, как привык вести себя с женщинами, разве что делаю скидку на необразованность. Если она на самом деле считает, что я лучше вас, — что ж, я с ней согласен. И расстроился бы, если бы оказалось иначе.

— Я тебе покажу, кто из нас лучше! — прорычал Дункан.

— Не стоит. Я понял с первого взгляда: вы из неудачников, в противном случае вас ни за что не заслали бы в этакую даль. Неудачник, который обожает распускать руки. Вы думаете, я не заметил синяков Лелли? По-вашему, мне доставляло удовольствие слушать, как вы измываетесь над девушкой, которую сознательно держите в невежестве, хотя она в десять раз умнее вас? С ума сойти! Олух, который ни на что не годится, помыкает «тупой марсияшкой». Эксплуататор!

Распалившийся Дункан не сразу сообразил, кем его, собственно, обозвали, однако понял, что такое спускать нельзя. Сдержаться помог лишь опыт — еще в молодости он познал бесполезность драк и усвоил, что тот, кто злится, обычно выставляет себя на посмешище.

Алан тоже не стал лезть на рожон. Оба предпочли замять стычку, и на какое-то время на станции установилось хрупкое перемирие.

Уинт продолжал исследовать спутник. Он отправлялся в экспедиции на маленькой ракете, которую, как и его самого, доставил на Юпитер-4-б последний звездолет; возвращался с образцами скальных пород, затем аккуратно раскладывал их по ящикам, а свободное время, как и прежде, посвящал обучению Лелли.

Дункан не мог отрицать, что Алан учит ее как потому, что считает это необходимым, так и для того, чтобы занять себя; кроме того, он был уверен, что добром их близкие отношения не кончатся. Рано или поздно… До сих пор, правда, ткнуть пальцем было не во что, однако до отлета Алана, если его заберут вовремя, еще девять месяцев. А Лелли, похоже, и впрямь нашла себе кумира. И, обращаясь с ней, как с земной женщиной, он с каждым днем портит ее все сильнее. Однажды они разберутся в своих чувствах — и наверняка начнут воспринимать Дункана Уивера как препятствие, которое следует устранить. Поскольку лучше не допускать болезни, чем потом лечить, нужно постараться предотвратить подобное развитие событий. Но торопиться не стоит…

Дункан не торопился.

Однажды Алан Уинт улетел — и не вернулся. Просто не вернулся, и все.

Угадать, о чем думает Лелли, было невозможно, однако случившееся явно ее задело.

На протяжении нескольких суток она не отходила от окна в главной комнате, за которым чернела космическая ночь. Вовсе не потому, что ждала Алана или надеялась на его возвращение, — нет, она прекрасно знала, что запаса кислорода хватает на тридцать шесть часов. Лелли хранила молчание, на лице девушки застыло привычное до отвращения выражение удивления, изменились только глаза, которые стали чуть менее живыми.

Дункан не знал, догадывается ли она об истинной причине исчезновения Алана. Узнать это можно было единственным способом — спросить в лоб, что представлялось довольно рискованным. Он не хотел признавать, что побаивается Лелли; а ведь еще неделю-другую назад напустился бы на нее за то, что она целыми днями торчит у окна. Тупая-то тупая, а вдруг сообразит, что подстроить в этакой глуши несчастный случай — проще простого? Теперь, перед тем как выйти из купола, он всякий раз подсоединял к скафандру новый, заведомо полный воздушный баллон и оставлял в проеме наружного люка камень — чтобы шлюз не закрылся у него за спиной. Следил, чтобы пища готовилась в общей кастрюле, и все время пристально наблюдал за Лелли, которая после того, как Уинт пропал, ни разу не упомянула о нем…

Так продолжалось около недели. Затем настроение марсияшки круто изменилось. Она забыла про окно и принялась читать — жадно, без разбору, хватая все, что попадалось под руку.

Дункан не понимал, чем вызвано это увлечение книгами, однако решил, что выяснять не стоит. По крайней мере, хоть чем-то занимается.

Какое-то время спустя он ощутил облегчение. Похоже, кризис миновал. Марсияшка то ли ни о чем не догадывалась, то ли до нее дошло, что шум поднимать не стоит. Однако увлечение Лелли книгами не проходило. Как правило, Дункану приходилось напоминать ей, что он заплатил две тысячи триста шестьдесят фунтов за компанию.

Мало-помалу случай с Аланом забылся. Когда прибыл очередной корабль, Дункан слегка испугался: а что, если Лелли поделится своими подозрениями с экипажем? Но страх оказался напрасным. Она не делала никаких попыток с кем-либо заговорить. Когда звездолет улетел, Дункан поздравил себя с тем, что не ошибся в Лелли — тупая марсияшка просто-напросто забыла Алана Уинта.

Тем не менее несколько месяцев спустя Дункан вынужден был признать, что недооценивал Лелли. Она узнавала из книг то, о чем он сам не имел ни малейшего понятия. Это имело свои преимущества, хотя и ставило его в неудобное положение: подумать только, он не может ответить на вопрос марсияшки! Как человек практичный, Дункан с подозрением относился к знаниям, почерпнутым из книг, а потому не преминул объяснить Лелли, что многое из того, о чем в них написано, — сущая ерунда, книги не способны заменить жизненный опыт. Стал приводить примеры из собственной жизни и не заметил, как начал ее учить.

Лелли схватывала все на лету, что вынудило Дункана вновь изменить свое мнение о марсианах; теперь он считал, что те тупы в том смысле, что не умеют пользоваться мозгами, которыми их наделила природа. Лелли поглощала знания точно пылесос — залежи пыли; прошло совсем немного времени, а ей уже было известно о станции не меньше самого Дункана. Он отнюдь не собирался на первых порах серьезно ее обучать, однако предпочел это занятие скуке. Кроме того, за образованную марсияшку можно будет запросить подороже…

Забавно, черт побери. Ему всегда казалось, что образование — пустая трата времени, однако, если вдуматься, оно кое-что да значит. Может быть, удастся продать Лелли кому-нибудь в секретари… Дункан принялся учить ее ведению бухгалтерской отчетности — настолько глубоко, насколько разбирался сам.

Недели складывались в месяцы, месяцы в года; теперь время уже не ползло улиткой, а летело. Когда ты удостоверился, что не свихнулся и не свихнешься, возникает очень приятное чувство: сидишь и спокойно ждешь, пока закончится срок ссылки и можно будет получить честно заработанные денежки.

На Каллисто открыли новое месторождение, поэтому грузы на спутник стали прибывать несколько чаще, а в остальном все шло как обычно: изредка прилетали корабли, забирали редкоземельные металлы и снова пропадали в черноте космоса. Дункан и не заметил, как подоспел момент, когда он смог сказать себе: «Еще два корабля — и я полечу домой». А затем, очень скоро, стоя на металлическом «языке» снаружи купола и глядя, как стартует очередной звездолет, он мысленно воскликнул: «Следующий будет моим! Господи боже, неужели?..»

Он провожал корабль взглядом, пока тот не затерялся среди звезд, потом повернулся — и обнаружил, что шлюз закрыт.

Решив, что Лелли забыла Алана Уинта, Дункан перестал принимать меры предосторожности — в частности, уже не клал камень в проем наружного люка. Он просто оставлял его распахнутым настежь, поскольку на спутнике не было ветра, который мог бы захлопнуть люк. Дункан дернул за ручку. Люк не поддался.

Черт!

Дункан отошел на несколько шагов, затем приблизился к окну купола. Лелли сидела в кресле, пристегнувшись ремнем, и, по всей видимости, о чем-то размышляла. Внутренний люк был открыт; естественно, наружный в таком случае ни за что не распахнется. Ему помешают блокировочное устройство и разность давления.

Дункан постучал по стеклу, чтобы привлечь внимание Лелли; он совсем забыл, что звуки снаружи в купол не проникают. Должно быть, Лелли заметила краем глаза какое-то движение. Она подняла голову и уставилась на Дункана. Господи, что с ней случилось? Волосы по-прежнему уложены в прическу, но от нормального человеческого макияжа не осталось и следа!

Дункана словно обухом по голове ударило. Время будто замерло.

Он притворился, что ничего не понял. Замахал руками, показывая, что нужно закрыть внутренний люк. Девушка не пошевелилась. Дункан заметил в ее руке книгу в голубом переплете. Эта книга не входила в число тех, что были присланы сюда Компанией; нет, она когда-то принадлежала Алану Уинту.

Дункана охватила паника, на лбу выступил холодный пот. Он перевел взгляд на датчики, расположенные на передней пластине скафандра, и облегченно вздохнул. Марсияшка не сообразила выпустить из баллона кислород. Воздуха хватит часов на тридцать. Усилием воли он овладел собой. Включил ранцевый двигатель, переместился обратно на металлический «язык» и задумался.

Вот стерва! Ничего не скажешь, ловко она обвела его вокруг пальца! Делала вид, что все забыла, а сама… И ведь тянула, зараза, до последнего!

Прошло несколько минут, прежде чем Дункан успокоился и попробовал собраться с мыслями.

В запасе тридцать часов. Времени вполне достаточно. Даже если он не сумеет прорваться в купол, у него останется шанс выжить — он заберется в транспортный бот и улетит на Каллисто.

Допустим, Лелли будет утверждать, что он прикончил Уинта… Пускай утверждает, прямых улик у нее все равно нет. И потом, кто поверит какой-то там марсияшке? Скорее всего сочтут, что она свихнулась от затянувшегося пребывания на станции.

Однако пятно на репутации, конечно, останется, поэтому лучше, надежнее разобраться с ней здесь и сейчас. Вдобавок идея насчет бота весьма рискованная, эту возможность надо использовать лишь в крайнем случае. Сначала попробуем так…

Дункан отправился в малый купол, где отключил питание и обогрев главного, потом сел и принялся ждать. Герметичный купол, естественно, сразу не остынет, однако понижение температуры не почувствовать невозможно. Батарей, которые находятся внутри, надолго не хватит, даже если марсияшка догадается их использовать.

Он прождал ровно час. Солнце скрылось за горизонтом, ему на смену выплыла Каллисто. Пора посмотреть, что там творится. Дункан подлетел к окну как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лелли при аварийном освещении опускает лицевой щиток шлема.

Дункан выругался. Не подействовало! Теперь ей не страшен ни холод, ни недостаток воздуха — ведь в куполе полным-полно запасных баллонов.

Он включил передатчик и окликнул Лелли. Услышав его голос, девушка на мгновение замерла, но не отозвалась, а потом решительно отключила свой интерком. Дункан не стал следовать ее примеру: образумится — непременно позовет.

Он вернулся к шлюзу и вновь призадумался. Похоже, проникнуть внутрь, не повредив купол, невозможно. Значит, нужно действовать иначе. Да, Лелли в скафандре не сможет ни есть, ни пить, но то же самое, к сожалению, верно в отношении его самого. Что ж, раз так…

Дункан снова отправился в малый купол и забрал оттуда электрический резак. У главного купола он прикинул возможные последствия своих действий. За наружной стеной пустое пространство, дальше изоляция, которая расплавится, как масло; кислорода нет, значит, она не загорится. А вот как быть с внутренней стеной?.. Лучше всего проделать несколько маленьких отверстий, чтобы понемногу выпустить воздух, причем держаться надо подальше, иначе его отшвырнет на весьма приличное расстояние. Но как поведет себя Лелли? Вероятно, примется заделывать дырки, класть на них асбестовые заплатки. Потом эти дырки придется заварить… Ладно, заварим. Итак, поехали.

Он проверил, надежно ли держат магнитные подошвы, поднял резак и нажал на кнопку. Ничего. Дункан нажал снова, потом выбранился, вспомнив, что отключил питание.

Пришлось возвращаться в малый купол. Из окна главного на скалы вокруг брызнул яркий свет. Интересно, сообразит ли марсияшка, что он задумал? Даже если сообразит, что с того? Помешать она все равно не сможет.

Дункан вновь нажал на кнопку. Резак заработал. На то, чтобы вырезать круг диаметром около двух футов, ушло несколько минут. Он внимательно изучил проделанное отверстие и снова взялся за резак. Внезапно в интеркоме щелкнуло.

— И не пытайся, — произнесла Лелли. — Иначе тебе несдобровать.

Дункан помедлил, гадая, что могут означать ее слова. В голосе Лелли явственно прозвучала угроза. Пожалуй, следует заглянуть в окошко.

Лелли стояла у стола, на котором лежал какой-то прибор непонятного назначения. Пластиковая упаковка, металлическая пластина, батарея, от которой тянется проводок. Катушка, детонатор, присоединенный к полудюжине подрывных шашек…

Просто и со вкусом. Взорвется наверняка. Если давление внутри купола упадет, упаковка начнет разбухать, проводок коснется пластины, и…

Лелли подсоединила к батарее второй провод, затем повернулась к окну и взглянула на Дункана. Невозможно поверить, что за этой по-детски наивной физиономией скрывается столь изощренный ум!

Дункан позвал ее, но девушка вновь отключила интерком. Он бесновался за стеклом, потрясал кулаками, а марсияшка стояла и смотрела. Какое-то время спустя она опустилась в кресло и пристегнулась ремнем.

— Ну ладно! — рявкнул Дункан. — Ты за это заплатишь! — Впрочем, на данный момент его слова были пустой угрозой.

Как бы узнать, что она прячет за своей гнусной рожей? Если бы взрывное устройство срабатывало от переключателя в руках Лелли, Дункан, возможно, постарался бы вывести девушку из себя, чтобы она занервничала. А так…

Он снова отправился к шлюзу. Должен же существовать какой-то способ проникнуть внутрь! Дункан пару-тройку минут поломал голову, но так ничего и не придумал. К тому же, попади он в конце концов в купол, с Лелли станется взорвать себя вместе с ним…

Как ни крути, придется лететь на Каллисто.

Дункан поднял голову. Вон Каллисто, а дальше Юпитер… Перелет ерунда, главное — посадка. Если засунуть в бот дополнительные прокладки… Попав туда, он потолкует с ребятами. Они что-нибудь да придумают, и тогда Лелли заплатит, заплатит за все…

На площадке стояли три готовых к старту бота. Страшно, конечно, но деваться некуда. С этой сволочью невозможно договориться, она даже не включает интерком. А чем дольше он медлит, тем меньше в баллоне кислорода.

Заработал ранцевый двигатель. Дункан полетел к ботам. У ближайшего он ловко сманеврировал, опустился на площадку, бросил еще один взгляд на Каллисто. А если они не включили радиомаяк? Ничего, подлетев поближе, он вызовет их через встроенный коммуникатор скафандра.

Как он и ожидал, мягкая обшивка внутри бота оказалась чересчур тонкой. Тогда Дункан сорвал обшивку со стенок других ботов, затолкал ее в свой. Размышляя о том, как бы запустить бот без посторонней помощи, он вдруг понял, что начинает замерзать. Дункан повернул рукоятку термостата, посмотрел на датчик — и вздрогнул… Лелли знала, что воздушный баллон он проверит обязательно, поэтому испортила то ли батарею, то ли нагревательный элемент. Напряжение было почти на нуле. По всей видимости, скафандр начал терять тепло достаточно давно.

Дункан знал, что долго не протянет — от силы несколько минут. Страх неожиданно исчез, уступив место бессильной ярости. Марсияшка лишила его последнего шанса на спасение, однако зря она думает, что уцелеет! Он погибнет, но погибнет не один…

Становилось все холоднее, конечности потихоньку немели. Дункан включил ранцевый двигатель и в долю секунды очутился у купола. Лишь стиснув зубы, ему удалось нажать на кнопку. На повторное нажатие сил не хватило, и он завис над металлическим «языком». Резак лежал там, где он его бросил. Пальцы отказывались двигаться. Дункан судорожно сглотнул, по щекам потекли слезы. Внезапно грудь пронзила невыносимая боль. Он вскрикнул, постарался поглубже вдохнуть — и в легкие хлынул ледяной воздух.

Лелли ждала. Она увидела фигуру в скафандре, летящую прочь от стартовой площадки, и сразу поняла, что это означает. Взрывное устройство девушка уже обезвредила и теперь стояла с толстым резиновым ковриком в руках, готовая приложить его к дыре во внутренней стенке купола. Одна минута, две… Пять минут спустя она подошла к окну, прижала шлем к стеклу и разглядела нижнюю часть зависшего над «языком» скафандра, который очень медленно смещался в сторону шлюза.

Марсианка выпустила из рук коврик, подумала, затем приблизилась к книжным полкам и достала последний том энциклопедии. Быстро отыскала нужную статью и внимательно прочла раздел, в котором говорилось о правах вдовы.

Потом взяла карандаш и листок бумаги, помедлила, старательно вспоминая, чему ее учили, и принялась писать в столбик цифры. Прошло довольно много времени. Наконец Лелли подняла голову и полюбовалась результатом вычислений. Пять тысяч фунтов в год в течение пяти лет плюс сложные проценты — очень даже неплохо, по марсианским меркам целое состояние.

Хотя нет… В такой ситуации человек, на лице которого не застыло навсегда удивленное выражение, скорее всего нахмурился бы. Конечно, из этой суммы надо кое-что вычесть, а именно — две тысячи триста шестьдесят фунтов.

Пер. К. Королева

Блок сочувствия

На пятый день пребывания в клинике Джанет окончательно уверилась в том, что ей необходим домашний робот. Два дня у нее ушло на то, чтобы определить, что медсестра Джеймс — робот, день она к этому привыкала, а последние два постепенно осознавала, насколько удобно иметь в доме робота-помощника.

Осознание принесло громадное облегчение. Роботы-помощники имелись едва ли не в каждом доме и считались второй — ну, может быть, третьей — по значимости семейной ценностью: женщины ценили их чуть выше автомобиля, мужчины, естественно, чуть ниже. Некоторое время тому назад Джанет начала замечать, что подруги относятся к ней довольно снисходительно, считают, должно быть, слегка помешанной. И в самом деле, какая нормальная женщина станет изводить себя хозяйством, когда есть робот, который справится с домашними хлопотами гораздо лучше? Да и Джордж постоянно дуется, что вполне объяснимо: он приходит домой и обнаруживает загнанную до полусмерти жену…

Впрочем, справиться с предубеждением оказалось не так-то просто. Дело заключалось вовсе не в тупом упрямстве, каким отличаются люди, которые не желают, чтобы их обслуживали роботы-официанты, отказываются ездить в автомобилях с роботами-водителями, предпочитая рисковать собственными жизнями, а также игнорируют роботов-гидов и не посещают показы моделей с роботами-манекенщицами. Нет, Джанет всего-навсего побаивалась роботов. Дрожать от страха с утра до ночи при мысли, что ты одна в доме наедине с машиной, — уж увольте!

Джанет приписывала свой страх унаследованному консерватизму: в родительском доме роботов не было и в помине. Ведь другие люди, выросшие в домах, где держали роботов-помощников, пускай даже самых примитивных, первого поколения, вовсе не испытывали подобных чувств. Джанет злилась на мужа, который полагал, что она боится роботов, как маленький ребенок — темноты, и не раз пыталась втолковать ему, что все обстоит совершенно иначе: ей не хочется, чтобы машина вторгалась в ее личную жизнь (а робот-помощник именно для того и предназначен).

В итоге первым роботом, которого Джанет увидела вблизи, оказалась медсестра Джеймс, и знакомство с ней, если можно так выразиться, стало чем-то вроде откровения.

Джанет поведала о своем обращении лечащему врачу; тот удовлетворенно кивнул. Не преминула сообщить и Джорджу, который заглянул к ней после обеда. Муж искренне обрадовался.

Перед тем как уйти из клиники, он выслушал врача.

— Все складывается просто замечательно. Честно говоря, я опасался, что мы имеем дело с ярко выраженным неврозом. Ваша жена и так никогда не отличалась особенно крепким сложением, а работа по дому, которой она себя загружала, серьезно подорвала ее здоровье.

— Увы, — согласился Джордж. — В первые два года после свадьбы я, как мог, старался ее переубедить, но все заканчивалось ссорами, поэтому я махнул рукой. Я очень рад за Джанет — она наконец-то сообразила, что попала сюда отчасти из-за того, что в доме не было робота, который за ней бы приглядывал.

— Как бы то ни было, дальше так продолжаться не может. Если она снова возьмется за домашнюю работу, то самое большее через пару месяцев снова окажется у нас.

— Не возьмется. Она и впрямь передумала, — уверил Джордж. — Ее прежнее поведение, на мой взгляд, объясняется еще и тем, что до сих пор она не видела ни одного робота новейшей модели. Роботы наших знакомых по крайней мере десятилетней давности. И тот факт, что медсестра Джеймс — робот, причем сверхсовременный, стал для Джанет чем-то вроде шока. Ну да ладно, теперь надо прикинуть, какую модель приобрести домой.

Врач призадумался.

— По правде сказать, мистер Шэнд, вашей жене необходимы продолжительный отдых и постоянная забота. Поэтому я рекомендую приобрести робота той же серии, которую закупила клиника. Это совершенно новая разработка. Высокочувствительный электронный мозг со встроенным блоком сочувствия и защиты — весьма, доложу я вам, хитрая штучка. Обычный робот выполняет любой полученный приказ, а машина типа медсестры Джеймс с помощью блока сочувствия оценивает каждый приказ и не подчиняется ему, если решает, что его выполнение причинит вред опекаемому. В клинике они проявили себя с самой лучшей стороны — ухаживают за пациентами, присматривают за детьми… Однако на них сейчас большой спрос, соответственно, стоит такая машина очень дорого.

— Сколько? — поинтересовался Джордж. Когда врач назвал цифру, он нахмурился, затем протянул: — Да… Изрядная получится дыра в семейном бюджете. Правда, наши сбережения состоят в основном из того, что Джанет удалось сэкономить на ведении домашнего хозяйства… А где их продают?

— Нигде, — ответил врач. — Тут есть определенные сложности, но, думаю, я сумею вам помочь. Поговорите с женой, уточните, какого именно робота ей хочется, как он должен выглядеть и все такое, а потом позвоните мне.

— Хорошего, — заявила Джанет. — Я имею в виду, такого, который смотрелся бы как подобает. Не надо нам этих пластиковых идиотов с линзами! Мне нужен робот-служанка, а не пугало!

— Служанка или слуга? — полюбопытствовал Джордж.

— Нет уж. — Джанет покачала головой. — Раз он станет приглядывать за мной, пускай будет служанка. Черное шелковое платье, накрахмаленный белый фартук, шапочка… Блондинка, не слишком яркая, рост пять футов десять дюймов, симпатичная, но не красавица, а то, глядишь, начну ревновать…

Врач продержал Джанет в клинике еще десять дней — пока улаживались возникшие с приобретением робота проблемы. Модель подобрали сразу — кто-то, по счастью, отменил свою заявку, однако потребовалось время, чтобы изменить облик машины в соответствии с пожеланиями Джанет и установить стандартную псевдопамять, которой снабжались все обычные домашние роботы.

Доставили покупку на следующий день после того, как Джанет выписалась из клиники. Двое роботов-грузчиков поставили у дверей большой ящик, затем поинтересовались, распаковывать или нет. Джанет ответила, что не стоит, и грузчики удалились.

Джордж, вернувшись с работы, хотел было немедленно открыть ящик, но Джанет покачала головой.

— Сначала поужинаем. Робот может и подождать.

Естественно, ужин получился скомканным. Быстро управившись с едой, Джордж собрал тарелки и сложил их горкой в раковине.

— Больше никакого мытья посуды, — довольно заметил он.

Чтобы затащить ящик в дом, пришлось звать соседского робота, да и то Джордж обнаружил, что не в силах поднять свой край, и вынужден был пойти за вторым роботом к соседям напротив. Вдвоем роботы без труда справились с заданием: подхватили ящик словно пушинку, отнесли на кухню и ушли.

Джордж взял отвертку и вывернул шесть больших винтов, которые удерживали крышку. Под крышкой оказались опилки, которые он попросту вывалил на пол.

Джанет было запротестовала, но Джордж с ходу отмел все возражения.

— Ты что, забыла, что убирать их нам не придется?

Под опилками обнаружилась белоснежная внутренняя упаковка. Джордж нетерпеливо сорвал ее, и они увидели робота — как и заказывали, в черном платье с белым фартуком.

Несколько секунд они молча разглядывали машину.

Робот был удивительно похож на человека. Осознав, что это ее робот, Джанет испытала вдруг странное чувство — слегка занервничала и почему-то ощутила себя виноватой…

— Спящая красавица, — заметил Джордж и взял инструкцию, лежавшую у робота на груди.

Вообще-то он преувеличивал. На робота было приятно посмотреть, но не более того — фирма-изготовитель учла пожелания Джанет. Надо отдать им должное, постарались они на славу. Золотистым волосам машины оставалось только завидовать (хотя Джанет понимала, что сделаны они скорее всего из пластика и уложены в прическу раз и навсегда). Кожа — тоже пластиковая — отличалась от настоящей разве что совершенством.

Джанет опустилась на колени перед ящиком, протянула руку и осторожно притронулась к лицу с безукоризненно правильными чертами. Какая холодная кожа!

Она переменила позу, присела на корточки, продолжая разглядывать робота. Большая кукла, игрушка, чудесная игрушка из металла, пластика и электронных цепей, игрушка, которую сделали похожей на человека только потому, что людям кажется: роботы должны выглядеть именно так… Признаться, что-то в облике робота невольно вызывает тревогу. Прежде всего, про такую машину, хочешь не хочешь, придется говорить «она»; следовательно, потребуется придумать имя, а робот с именем станет еще сильнее походить на человека.

— В моделях с батарейками необходимо менять батарейки раз в четыре дня, — прочел вслух Джордж. — Другие модели, как правило, при необходимости сами подключаются к сети для зарядки. Посмотрим. — Он подхватил робота под мышки и попытался приподнять. — Черт побери! Похоже, раза в три тяжелее меня.

Повторив попытку, Джордж отказался от своей затеи и вернулся к инструкции.

— Выключатель находится на спине, чуть выше талии. Ладно, попробую перевернуть.

Это ему удалось. Робот перекатился на бок, и Джордж принялся расстегивать пуговицы на платье.

— Оставь, я сама, — сказала Джанет, которой вдруг почудилось, что Джордж ведет себя бестактно.

— Как скажешь, — отозвался муж. — В конце концов, эта штуковина — твоя.

— Мы не можем называть ее «штуковиной». Пускай будет Эстер.

— Хорошо, — согласился Джордж.

Джанет расстегнула последнюю пуговицу и пошарила под платьем.

— Не могу ничего найти.

— Наверно, выключатель находится под крышкой.

— О нет! — предположение Джорджа слегка шокировало Джанет.

— Дорогая, ты имеешь дело с роботом, а не с человеком.

— Знаю, — ответила Джанет. Пошарив снова, она обнаружила панель.

— Поворачиваешь ручку на пол-оборота вправо, затем закрываешь крышку, — сообщил Джордж, сверившись с инструкцией.

Джанет сделала так, как он сказал, и вновь присела на корточки.

Робот шевельнулся. Повернул голову. Сел. Встал. Выглядел он точь-в-точь как прислуга из какого-нибудь старого фильма.

— Добрый день, мадам. Добрый день, сэр. Рада вам помочь.

— Спасибо, Эстер, — поблагодарила Джанет, откидываясь на подушку. Вообще-то благодарить робота вовсе не обязательно, однако она полагала, что, если не проявлять вежливость по отношению к роботам, скоро перестанешь быть вежливой и с людьми.

И потом, Эстер — не обычный робот. За минувшие четыре месяца она избавилась от наряда прислуги и превратилась в не знающую усталости заботливую подругу. Джанет с самого начала трудно было поверить, что Эстер — всего-навсего механизм; чем дальше, тем больше робот казался ей обыкновенным человеком. То, что питалась Эстер электричеством, представлялось не более чем причудой. Пускай она иногда ходит кругами, пускай у нее случаются сбои (как в тот раз, когда подвело зрение, из-за чего Эстер на какое-то время перестала правильно определять расстояние); такое может случиться с кем угодно. Вдобавок механик, которого вызвали к Эстер, обращался с ней, как доктор с больным человеком. Да, Эстер — подруга, причем гораздо предпочтительнее многих.

— Должно быть, ты считаешь, что я слабенькая и ни на что не гожусь? — спросила Джанет.

— Да, — отозвалась Эстер, от которой можно было ожидать чего угодно, только не уклончивости в ответах. — Я считаю, что все люди без исключения ни на что не годятся. Они устроены так, что их остается лишь пожалеть.

Джанет давным-давно бросила убеждать себя, что подобные ответы связаны с наличием у Эстер блока сочувствия, а также перестала представлять, как работают электронные цепи, формулируя ту или иную фразу. Теперь она принимала слова Эстер так, словно та была иностранкой.

— Наверно, по сравнению с роботами мы и впрямь мало на что способны. Эстер, ты такая сильная! Если бы ты знала, как я тебе завидую…

— Нас сконструировали, — сообщила Эстер, — а вы возникли совершенно случайно. Вам просто не повезло.

— Ты, разумеется, не согласилась бы поменяться со мной местами?

— Конечно, нет. Мы гораздо сильнее, не испытываем потребности в отдыхе и сне, нам не нужно существовать с химическим заводом внутри. Мы не стареем и не выживаем из ума. Люди такие хрупкие и неуклюжие создания! Им постоянно нехорошо оттого, что в организме что-то разладилось. А у нас если что-то и сломается, оно не болит и его легко заменить. Вы же напридумывали всяких слов вроде «боль», «страдание», «муки», «усталость», «несчастье», — слов, которых не понимает никто другой, которые толком ничего не обозначают. Мне очень жаль, что вы относите эти слова к себе и не чувствуете уверенности. Мой блок сочувствия порой даже перегревается.

— Хрупкие и неуклюжие, — повторила Джанет. — Именно такой я себя и ощущаю.

— Люди вынуждены жить осторожно, — продолжала Эстер. — Если мне оторвет руку, через несколько минут у меня появится новая, а если то же самое произойдет с человеком, он долго будет «страдать от боли» и новой конечности не получит — в лучшем случае у него останется обрубок старой. Между тем, создавая роботов, вы научились изготавливать надежные руки и ноги — гораздо крепче, чем ваши собственные. Людям следовало бы как можно скорее заменить свои конечности, но они почему-то упрямятся.

— Ты думаешь, металлические конечности приживутся? Честно говоря, я сомневаюсь. И потом, меня беспокоят не руки и не ноги. Если бы все было так просто… — Джанет вздохнула. — Ты слышала, что сказал сегодня утром доктор? Мне необходимо больше отдыхать. Похоже, он уже не надеется, что я сумею выкарабкаться, и лишь пытается подбодрить. У него был такой странный вид… Что толку жить, если здоровье позволяет только отдыхать? Бедный Джордж!.. Сколько в нем терпения и заботы… Эстер, я жутко устала, я даже готова умереть…

Джанет продолжала говорить, обращаясь скорее к себе, чем к молчаливо внимавшей Эстер. Потом залилась слезами, но быстро успокоилась и подняла голову.

— Эстер, если бы ты была человеком, я бы этого не вынесла. Я бы возненавидела тебя за то, что ты такая здоровая и сильная… Нет, ты добрая и хорошая. Наверно, ты поплакала бы вместе со мной, если бы могла.

— Наверно, — согласилась Эстер. — Мой блок сочувствия…

— Не надо! — воскликнула Джанет. — Не вспоминай о нем. Эстер, я чувствую, что у тебя есть сердце.

— У меня есть то, что гораздо надежнее сердца. — Эстер приблизилась, наклонилась и подхватила Джанет на руки с такой легкостью, словно та ничего не весила. — Вы очень устали. Я отнесу вас наверх, в спальню. Поспите, пока не вернется ваш муж.

Джанет ощущала сквозь платье холодную кожу робота, однако сейчас ее это уже не тревожило. Какие крепкие у Эстер руки!

— О, Эстер, что бы я без тебя делала?! — Помолчав, Джанет мрачно прибавила: — Я знаю, о чем думает доктор. Он считает, что в один прекрасный день я полностью лишусь сил и умру от слабости. Эстер, я не хочу умирать! Не хочу, не хочу…

Робот принялся укачивать ее, будто раскапризничавшегося младенца.

— Успокойтесь, милая Джанет. Все в порядке. Не надо думать о смерти. И плакать тоже не надо. Ведь вы же не хотите, чтобы хозяин застал вас в слезах.

— Не хочу, — подтвердила Джанет.

Продолжая держать ее на руках, Эстер направилась к лестнице на второй этаж.

Робот за стойкой поднял голову.

— Я хотел бы узнать, как моя жена, — сказал Джордж. — Я звонил вам около часа назад.

На лице робота тут же появилось выражение профессионального сочувствия.

— Я помню, мистер Шэнд. Понимаю вас. Вам повезло, что домашний робот так быстро сориентировался и связался с нами.

— Я попробовал найти ее врача, но его не оказалось дома.

— Не волнуйтесь, мистер Шэнд. Вашу жену обследовали; к тому же мы располагаем всеми материалами из клиники, в которой она лежала в прошлый раз. Операция назначена на завтра, однако она, разумеется, не состоится без вашего согласия.

— Я могу повидать врача, который лечит Джанет?

— Сожалею, но его в настоящий момент нет в клинике.

— А операция необходима? — спросил Джордж, помолчав.

Робот утвердительно кивнул:

— Ваша жена слабеет день ото дня, не так ли? Возможны два варианта. Либо вы соглашаетесь на операцию, либо она будет страдать, пока не умрет.

Джордж пристально поглядел на робота.

— Понятно, — проговорил он, взял дрожащей рукой шариковую ручку и подписал бланк, который услужливо пододвинул робот, после чего уставился невидящим взором на стол. — Какие… у нее шансы?

— Очень и очень хорошие, — сообщил робот. — Конечно, полностью исключить риск нельзя, однако вероятность успеха в данном случае составляет семьдесят процентов.

Джордж вздохнул:

— Я бы хотел повидать ее.

Робот нажал на кнопку вызова.

— Увидеть вы ее увидите, но постарайтесь не беспокоить. Она спит, и сейчас ей лучше не просыпаться.

Ничего не поделаешь, сказал себе Джордж. Домой он ушел, ободрённый улыбкой на лице спящей Джанет.

На следующий день, где-то после полудня, ему на работу позвонили из клиники. Операция прошла успешно. Беспокоиться больше не о чем. Врачи говорят, что теперь все будет в порядке. Нет, посетители к Джанет пока не допускаются. Может быть, через несколько дней. Однако волноваться не стоит, страшное позади.

Рассчитывая, что однажды ему разрешат навестить жену, Джордж звонил в клинику каждый день, однако всякий раз натыкался на вежливый, но твердый отказ. А на пятый день после операции Джорджу сообщили, что Джанет выписалась и отправилась домой. Он не ожидал ничего подобного, полагая, что восстановительный период растянется на несколько недель. Джордж убежал с работы, купил букет роз и примчался домой, нарушив по дороге с десяток правил уличного движения.

— Где она? — спросил он у открывшей дверь Эстер.

— В постели. Мне кажется, будет лучше, если… — Конца фразы Джордж не расслышал, ибо в мгновение ока взлетел по лестнице.

Джанет лежала в постели, из-под одеяла виднелись лишь голова и перебинтованная шея. Джордж поставил цветы на прикроватную тумбочку, нагнулся и нежно поцеловал жену.

— Джордж, милый, она тебе не сказала? — Во взгляде Джанет читалась тревога.

— Кто и что должен был мне сказать? — Он сел на край кровати.

— Эстер. Она пообещала, что скажет. Джордж, я не собиралась этого делать, даже не думала… Но Эстер настояла. Мне надоело быть слабенькой и несчастной, я захотела стать сильной. Наверно, я до конца не понимала… Эстер…

— Успокойся, милая, успокойся. — Джордж улыбнулся. — О чем ты говоришь? — Он нащупал ее руку под одеялом.

— Джордж… — начала Джанет.

— Какая холодная у тебя рука, — перебил Джордж. — Как будто… — Его пальцы поднялись повыше, глаза изумленно расширились. Он вскочил, сорвал с Джанет одеяло, приложил ей ладонь к груди — а потом отдернул, словно обжегся. — Господи! Нет!

— Милый, я…

— Нет! Нет! — Джордж повернулся и выбежал из спальни.

На площадке царил полумрак. Джордж споткнулся и кубарем покатился вниз по лестнице.

Эстер наклонилась к лежавшему на полу в гостиной Джорджу, осмотрела тело. Количество повреждений и непрочность костяка, который их получил, серьезно подействовали на ее блок сочувствия. Она не стала трогать Джорджа, а подошла к телефону и набрала номер.

— «Скорая»? — Эстер назвала фамилию и адрес хозяев. — Срочный вызов. Судя по всему, времени в обрез. Несколько сложных переломов; вдобавок бедняга, похоже, свернул себе шею. Нет, с головой, кажется, все в порядке. Да, гораздо лучше, иначе он останется инвалидом до конца своих дней. Не забудьте бланк. Все будет в порядке, жена обязательно подпишет.

Пер. К. Королева

Дикий цветок

Только не мисс Фрэй. Кто угодно, но не Фелисити Фрэй.

Пусть другие вздрагивают от звонка будильника, сползают с кровати, стирают с лица патину сна махровой салфеткой, роются в шкафу в поисках одежды, нетерпеливо смотрят на кофеварку и подгоняют взглядом тосты, не желающие выскакивать из тостера. Пусть торопливо, обжигаясь, жуют их, торопливо проглатывают и спешат, семеня и размахивая руками, спешат по своим делам. Пусть они, словно роботы на батарейках, бодро шагнут навстречу сияющему глазу солнца нового дня, пусть приветствуют утро решительно, энергично шагая, с блеском в глазах, в предвкушении новых сделок и новых побед…

Другие. Только не Фелисити Фрэй.

Потому что сегодня — это часть вчерашнего дня. А сегодня и вчера — это часть того, что называется жизнью. А жить — значит не просто тикать, как старинные дедушкины часы; жизнь — это нечто длящееся, нечто неповторимое, о чем нужно помнить все время, во сне, наяву и на ходу… Ведь жизнь может и не продлиться долго.

В спешке нет ни толка, ни смысла — и поэтому мисс Фрэй не торопится, не дергается и не бросается очертя голову в начавшийся день.

На рассвете она начинает дрейфовать от сна к полусну, к дневной дреме, и лежит неподвижно, слушая пение птиц, глядя на светлеющее небо, осознавая день по мере того, как день начинает осознавать сам себя.

Она лежит уже почти час, зависая то на той, то на этой стороне туманного сна. Иногда звуки в ее ушах — это пение настоящих птиц, иногда просто воспоминание о некогда звучавших голосах. Она рада и тому, и другому, улыбаясь в своем полусне.

Когда день окончательно оторвал ее от ночи, почти все птицы умолкли. Они поприветствовали приход нового дня и теперь отправились на поиски пищи.

Внезапно она осознала, что мир сделался почти беззвучным.

Это было тревожное чувство нереальности. Затаив дыхание, она ждала хоть какого-нибудь звука. Что, если все прекратилось навсегда — в эту вот минуту? Когда-то ведь так и случится.

Может быть, прямо в это мгновение где-то на Земле к небесам поднимаются столбы дыма, сворачиваясь щупальцами горгоны Медузы и превращаясь на самом верху в мозговые извилины, пульсирующие некой угрожающей полужизнью, — начало тишины, ознаменовавшей конец привычного мира.

Год за годом, стоило лишь ей забыться, эти столбы дыма возникали в ее сознании. Она ненавидела их и боялась. Они были триумфальным символом Науки.

Возможно, Наука и была чем-то чудесным, но для мисс Фрэй она означала зловещее чудо. Наука была врагом всего живого, кристаллическим образованием на обнаженной коре мозга, бессмысленным, бесчувственным, бесплодным, но вместе с тем она была и угрозой, чуждой угрозой, внушавшей ей бессознательный страх, так же как огонь внушает страх животным.

И Фелисити тревожно вслушивалась в тишину.

Чирикнула птичка, другая ответила ей.

Нет, этого мало.

Она продолжала вслушиваться.

В поле недалеко от фермы закашлял трактор. Двигатель разогрелся и заработал ровнее.

Она расслабилась, с облегчением убедившись, что мир еще жив.

Потом нахмурилась, полная презрения, и заставила себя забыть о машине. Трактор тоже был порождением Науки и, значит, чем-то враждебным. Фелисити углубилась в свои мысли. Она воскрешала в памяти драгоценные моменты, волшебные видения, отлитые в золоте слова. Она словно творила свою собственную идиллию, в которой не было места Науке.

Трактор затарахтел более оживленно, выкатываясь со двора. Когда он ехал через поля, звук мотора затихал, превращаясь в мягкое урчание, к которому Фелисити уже не прислушивалась.

Времени было достаточно — достаточно для того, чтобы не спеша, полем, по тропинке отправиться в школу.

Солнце поднималось над горизонтом — золотая медаль на ярко-синей мантии. Позднее день станет жарким, но сейчас было свежо, словно рука с белыми пальцами касалась кожи. Капельки росы, сверкая крошечными бриллиантами, подрагивали на листьях и стеблях травы.

Сияющие бусинки скатывались со стеблей на ее ноги, на белые парусиновые туфли, словно покрывая ее ступни поцелуями. Коровы, все еще медлительные и терпеливые после утренней дойки, выходя из своих стойл, провожали ее равнодушным взглядом и тут же принимались щипать траву, тщательно и неспешно пережевывая ее.

Высоко в небе запел жаворонок, трелью уводя Фелисити от своего гнезда. Молодой дрозд, круглый от сытости, подозрительно смотрел на нее с живой изгороди.

Летний ветерок продувал ее хлопчатобумажное платье, лаская тело тонкими, как паутинка, пальцами.

В небе послышался гул, вскоре превратившийся в рев. Он раскатился по всему небесному своду, затем дикий вой пронесся над ее головой, сущая казнь для слуха, от которой не было спасения. Это чудовище атаковало ее, страшно ревя, выбрасывая пламя из своих сопел, — Наука в полете.

Фелисити прижала ладони к ушам и замотала головой.

Мучитель был уже совсем близко. Звуковые волны сталкивались, разбегались, бились друг о друга и растекались вновь.

Самолет пролетел, и она отняла руки. С глазами, полными слез, погрозила кулаком удаляющемуся ревущему чудовищу — и всему, что оно олицетворяло, а воздух вокруг нее все еще дрожал.

Коровы паслись как ни в чем не бывало.

Как хорошо быть коровой. Ни ожиданий, ни сожалений, ни чувства вины — да ведь и нужды в них нет. Не делать различий между добрыми и злыми человеческими делами — отмахнуться от них, как от назойливых мух, одним небрежным движением хвоста.

Вой и рев растворились вдали. Нарушенное спокойствие начало восстанавливаться. Примятые цветы понемногу распрямлялись. Но однажды сминавшая их сила окажется слишком мощной — такой, от которой уже не оправиться.

— Напоминание о смерти, — сказала мисс Фрэй, обращаясь к себе самой. — Столько маленьких смертей, прежде чем наступит та, большая. Глупо принимать все это так близко к сердцу. Почему я должна чувствовать вину за других? Я не несу ответственности за это, я даже за себя саму не особо переживаю. Почему меня должен мучить страх за всех и за всё?

В рощице запел дрозд.

Она умолкла и прислушалась.

Сладкие, убаюкивающие звуки.

Она зашагала по тропинке, снова ощущая шелковистое прикосновение ветерка к своим щекам и росу на ногах.

Когда Фелисити открыла дверь, класс, гудевший словно улей, мгновенно умолк.

Ряды розовощеких мордашек в обрамлении длинных волос, коротких причесок, причудливо заплетенных косичек — некоторые лица по-утреннему свежи, некоторые еще чуть помяты, — все разом повернулись к ней. Сверкающие глазенки сосредоточились на ее лице.

— Доброе утро, мисс Фрэй, — сказали дети хором, и снова воцарилась полная тишина.

Фелисити ощутила в классе едва сдерживаемую атмосферу ожидания. Определенно, здесь было что-то, на что ей следует обратить внимание.

Она огляделась по сторонам. Взгляд прошелся по знакомой комнате, пока не упал на ее столик, остановившись на небольшой стеклянной вазочке, в которой стоял одинокий цветок.

Десятки детских глаз оторвались от ее лица, уставившись на стол, и снова обратились к лицу Фелисити.

Она медленно прошла к столику и опустилась на стул, не сводя глаз с цветка.

Прежде она никогда не видела таких цветов, ей никак не удавалось его классифицировать, и она долго смотрела на него. Он был сложнее обычных полевых цветов, но не так чтобы очень. Окраска отчетлива, но не примитивна. В нем не было излишней изысканности растения, выращенного садовником. Основание лепестков бледно-розовое, а к краям цвет переходит в алый, становясь кремовым у самого основания.

Затем снова пробивался алый, сперва словно чуть припудренный краской, затем разрисованный тонкой сеткой, и уж потом сплошной ярко-алый цвет там, где лепестки сворачивались в трубочку, разделяясь, однако, белыми шпорами центральных жил. В цветке было что-то от орхидеи, но она никогда не видела таких орхидей — ни в жизни, ни на рисунке. Лепестки изящно и очень естественно загибались к краям, словно конечности живого существа, или водяные каскады, или молодые побеги на ветру. Текстура растения была мягкой и нежной.

Фелисити наклонилась, заглядывая внутрь цветка. Маленькие серповидные тычинки, покрытые пыльцой, подрагивали на тоненьких зеленых ножках. Она уловила запах: чуть сладковатый, немного резкий, слегка земляной, и все это смешано с тонкостью, в сравнении с которой любая работа парфюмера казалась вульгарной и банальной.

Она снова вдохнула аромат и, словно загипнотизированная, заглянула внутрь цветка, не в силах оторвать от него глаз, пропитываясь страстным сочувствием к его бесстрашной хрупкости.

Она забыла о классе, о десятках пар глаз, неотрывно следящих за нею, — забыла обо всем, кроме невиданного цветка.

Кто-то из учеников заерзал, и она пришла в себя. Подняв голову, Фелисити обвела взглядом детские лица.

— Спасибо, — сказала она. — Это прекрасный цветок. Как он называется?

Судя по всему, никто этого не знал.

— Кто его принес? — спросила Фелисити.

Маленькая девочка во втором ряду слегка покраснела.

— Я, мисс Фрэй.

— И ты не знаешь, что это, Мариэль?

— Нет, мисс Фрэй, я просто нашла его, подумала, что он красивый и что вам он может понравиться, — смущаясь, объяснила девочка.

Фелисити снова посмотрела на цветок.

— Он мне очень нравится, Мариэль. Он просто прекрасен. Как мило, что ты решила подарить его мне. — Она еще несколько секунд смотрела на цветок и потом решительным жестом передвинула вазу на левый край стола, заставив себя отвести взгляд от этого чуда и посмотреть на притихший класс.

— Когда-нибудь, — сказала она, — я почитаю вам стихи Уильяма Блейка. У него есть строчки: «Единый миг — зерцало вечности, вселенная — в одной песчинке, ладонь — мерило бесконечности, и небосвод — на дне кувшинки…» Но нам нужно продолжать урок, мы и так потратили слишком много времени. Пожалуйста, постарайтесь как следует и запишите в своих тетрадях то, что я напишу на доске.

Она взяла мел, на мгновенье задумалась, глядя на цветок. И, подойдя к доске, написала:

— «Цвета и очертанья их во мне рождали наслажденье, и трепетанье, и любовь…» Мариэль, погоди секунду.

Девочка остановилась, повернувшись спиной к ручейку детворы, вытекавшему из класса.

— Еще раз большое спасибо за то, что ты принесла цветок. Он был один — там, где ты нашла его?

— О нет, мисс Фрэй. Там было три или четыре кустика.

— Где, Мариэль? Я хотела бы взять корешок. Так где же?

— На ферме мистера Хоукса. На краю большого поля, там, где разбился самолет, — сказала девчушка.

— Где разбился самолет, — повторила Фелисити.

— Да, мисс Фрэй.

Фелисити медленно села на стул, расширившимися глазами глядя на цветок. Девочка ждала, переминаясь с ноги на ногу.

— Я могу идти, мисс Фрэй?

— Да, — сказала Фелисити, не поднимая глаз. — Да, конечно.

Девочка выбежала из класса.

Фелисити не сводила с цветка глаз.

— Где разбился самолет.

Это произошло почти год назад — летним вечером, когда весь мир утихал и готовился ко сну. «Объята сумраком тумана, природа спит мертвенным сном… И тишина лежит повсюду…» И тогда самолет, с ревом и грохотом, разорвал покой тихого вечера. В небе, еще залитом лучами солнца, самолет казался сверкающим крестиком из фольги. Вопреки своей привычке Фелисити подняла голову и посмотрела вверх. Она попыталась игнорировать и шум, и собственную предвзятость, ибо самолет обладал несомненной красотой — красотой серебряного мотылька. Она смотрела, как он делает поворот, как закат отражается на нижней плоскости крыльев. Потом серебро внезапно сменилось вспышкой ярко-красного огня, и серебряного мотылька не стало. Куски сверкающей фольги разлетались в стороны и падали вниз. За самым большим фрагментом тянулся черный дым, как траурный плюмаж.

Страшный грохот оглушил Фелисити.

Обломки, падая, вращались и сверкали в небе. Одни падали быстрее, другие медленнее. Самый большой, казалось, летел прямо на нее. Возможно, Фелисити закричала. Она бросилась на землю, обхватив голову руками, желая погрузиться в землю, утонуть в ней. После бесконечных секунд ожидания серебряный фюзеляж обрушился с небес, а Фелисити — и мир вокруг нее — замерли. Земля под ней дрогнула, потом раздался грохот — и визг рвущегося металла.

Фелисити подняла голову, закусив кисть руки. Она увидела смятое серебристое тело в сотне футов от себя — и в этот момент изуродованный фюзеляж расцвел лепестками пламени.

Неподалеку упал еще один фрагмент самолета.

Она снова вжалась в землю.

Внутри фюзеляжа что-то взорвалось. Куски металла летали над ней, как фазаны, шлепаясь на землю там и сям.

В конце концов она рискнула снова поднять голову. Погибший самолет превратился в конус пламени, над которым вился черный дым. Она не осмеливалась встать, опасаясь, что взорвется еще что-нибудь и ее иссечет рваными обломками металла.

Она так и лежала, вжимаясь в землю и плача, когда ее обнаружили спасательные группы.

Шок, сказали они, шок и страх. Они оказали ей первую помощь и отправили домой.

Она оплакивала разрушения, огонь и дым, грохот и переполох, людей, погибших в катастрофе, бессмысленность и глупость мира, который делает эти вещи и будет продолжать делать их, пока две субкритические массы не сольются в одну критическую — в последний раз.

На несколько дней ей был предписан постельный режим. Расслабиться и отдыхать. Но расслабиться было сложно, ведь все увиденное снова и снова прокручивалось в ее памяти.

— О Господи, — молилась она, — почему Ты не остановишь их? Ведь это не их мир, где им позволено делать все, что угодно. Это Твой мир и мой — мир сердца, который они уничтожают миром своего ума. Прошу, Господи, пока еще не поздно — ведь Ты обратил в прах Вавилонскую башню, уничтожив самоуверенность ее строителей, так сделай это снова, пока еще не поздно!

Фелисити вспомнила эту молитву, сидя в классе и глядя на прекрасный цветок.

Место, где разбился самолет, обнесли изгородью из колючей проволоки и выставили часовых, чтобы воспрепятствовать проникновению.

А внутри запретной зоны люди в защитных костюмах рыскали, что-то разнюхивали, вслушивались, смотрели на экраны своих счетчиков.

Ходили слухи, что все дело в кобальте. Фелисити не могла этого понять. Но они искали не кобальт, которым художники пишут небо; ученые, похоже, могут даже из прекрасной синевы моря сотворить нечто смертоносное.

Хотя и не вполне. И необязательно смертоносное. Мисс Симпсон, которая преподавала в их школе естественные науки, объяснила ей это.

Самолет перевозил радиоактивный кобальт для госпиталя, расположенного где-то на Ближнем Востоке. Во время удара фюзеляжа о землю или в момент первого взрыва свинцовый ящик, в котором кобальт не был опасен, треснул или разорвался. Это очень опасный объект, и его необходимо найти.

— Опасный? Насколько? — допытывалась Фелисити.

И мисс Симпсон рассказала ей о влиянии гамма-лучей на живую материю.

Прошло несколько недель, прежде чем поисковиков удовлетворили результаты их работы, и тогда они уехали. Изгородь же осталась, хотя ее теперь никто не охранял. Может быть, ее оставили как знак того, что распахивать землю на этом участке пока нельзя. Земле дали возможность рожать то, что она сама хотела родить.

И вот из грохота, разрушения, огня, убийственной радиации вырос прекрасный цветок.

Фелисити долгое время смотрела на него, сидя в умолкшей комнате. Потом подняла глаза и обвела взглядом ряды парт, за которыми она недавно видела сияющие мордашки своих учеников.

— Понятно, — сказала она, обращаясь к пустоте. — Я слаба. Мне недостает веры.

Ей очень не хотелось посещать место катастрофы в одиночку.

Она попросила Мариэль пойти вместе с ней в субботу и показать место, где росли эти цветы.

Прохладной тропинкой они пробрались по лесу, миновали перелаз и располагавшееся за ним пастбище. Когда они подошли к ограждению, то увидели, что изгородь в нескольких местах уже не существовала — доски лежали на земле, а внутри участка стоял человек. Он был в рубахе и джинсах и как раз снимал со спины тяжелый металлический цилиндр. Он осторожно положил цилиндр на землю и, достав большой клетчатый платок, вытер им лицо и шею. Услышав их шаги, он обернулся и просиял улыбкой.

Фелисити узнала его — это был средний сын фермера, которому принадлежал участок.

— Непростая работенка: таскать по три галлона на спине в такую погоду, — извиняющимся тоном проговорил он, вытирая платком руки.

Фелисити посмотрела на землю. Среди сорняков и травы росли пять или шесть кустиков тех самых цветов. Один из них был наполовину раздавлен цилиндром.

— О, — в отчаянии воскликнула Мариэль, — вы убиваете их… Убиваете цветы. А мы как раз пришли за ними.

— Можете сорвать их, я не против, — сказал парень.

— Но нам нужны были корни, чтобы вырастить их, — скорбно произнесла Мариэль. Она горестно посмотрела на Фелисити. — И ведь какие красивые цветы…

— Красивые, — согласился фермер, присматриваясь к цветам. — Так-то оно так, но их уже нельзя сажать с остальными.

— Вы потравили их все? До единого? — несчастным голосом спросила Мариэль.

Мужчина кивнул.

— Боюсь, им конец, но выглядят они все еще вполне прилично. Если бы вы дали мне знать заранее… Теперь-то уже поздно. Но срывать их не опасно. Это не яд, как раньше. Эта жидкость с гормонами, или как их там. Не убивает, просто вырастать не дает. До чего только ученые не додумаются… Никогда не знаешь, что еще они изобретут…

Фелисити и Мариэль собрали маленькие букетики обреченных цветов. Они были всё так же прекрасны и не утратили своего дивного аромата. У перелаза Мариэль остановилась и печально посмотрела на свой букетик.

— Они так красивы, — грустно сказала она, а глаза ее наполнились слезами.

Фелисити обняла девочку за плечи.

— Они красивы, — согласилась она. — Они очень красивы, и они погибли. Но самое главное в том, что они появились. В этом и есть чудо. И значит, они появятся еще где-то-и-когда-то…

Реактивный самолет с диким ревом пронесся над ними, вплотную к вершине холма. Мариэль зажала уши ладошками. Фелисити смотрела, как машина уменьшается под аккомпанемент рева и грохота. Она подняла свой маленький букетик и ткнула им в сторону ревущего чудовища.

— Вот вам ответ, — сказала она. — Вот он. Вы, хулиганье и громилы со всеми вашими столбами дыма, вот это больше всех вас, вместе взятых!

Мариэль опустила руки.

— Ненавижу-ненавижу-ненавижу их! — воскликнула она, не сводя глаз с исчезающей в небе точки.

— Я тоже их ненавижу, — согласилась Фелисити. — Но я их больше не боюсь. Я нашла целебное снадобье, эликсир: добродетельных сил вино. Из диких чудесных цветов оно.

Пер. М. Вершовского

Примечания

1

Знаменитая тюрьма в США.

2

Устарели (фр.).

3

Барахло (фр.).

4

Йетс (Йитс) Уильям Батлер (1865–1939) — ирландский поэт и драматург.

5

Крупнейшая лондонская женская тюрьма.

6

Моя милочка (ирл.).

7

Вот, пожалуйста! (фр.)

8

Пиммз — фирменное название ирландского алкогольного напитка на основе джина с различными добавками.

9

Так скоропалительно проходит слава мирская! (лат.)

10

В вине болезнь (лат.).

11

Тоска, грусть (лат.).

12

Ремейк (жаргон) — заново переснятый старый фильм.

13

Необязательный, с рядом оговорок, дающий одной из сторон право выбора.

14

Девушка (ирл.).

15

Автомобиль мадемуазель Шильсен! (фр.)

16

Все три названия — переделка названий знаменитых парфюмерных фирм: «Шанель», «Лориган», «Коти».

17

Салоны (фр.).

18

Клиники (фр.).

19

Школы, училища (фр.).

20

Регистрация (фр.).

21

Персонаж из комедии Б. Шоу «Пигмалион».

22

Небольшие модные лавки (фр.).

23

Фирменные модные магазины (фр.).

24

Крошечные лавочки, «уголки» (фр.).

25

Мясные лавки, кулинария (фр.).

26

«У тысячи лодок» (фр.).

27

Бульвар Прекрасной Елены (фр.).

28

Район в южной части центрального Лондона, считается прибежищем обедневшей британской аристократии.

29

Оннс не указывает ни координат Форты, ни того, что это такое — планета, спутник или астероид.

30

Термины «мужчины» и «женщины» используются здесь лишь как условное обозначение особей доминирующего на Форте вида.

31

Для блага народа (лат.).

32

Здесь и далее цитаты из стихотворения английского поэта-романтика С. Т. Колриджа (1772–1834) «Кубла-Хан, или Видение во сне» (пер. В. Рогова).

33

Образ из стихотворения «Кубла-Хан».

Content

Джон Уиндем
Избери пути ее

Избери пути ее

Где же ты теперь, Пегги Мак-Рафферти?

Усталый путник, отдохни

Метеор

Выживание

Из огня да в полымя

Тупая марсияшка

Блок сочувствия

Дикий цветок

Примечания