У. ЧЕСЛИНГ

СРЕДИ КОЧЕВНИКОВ

СЕВЕРНОЙ АВСТРАЛИИ

*

Перевод с английского

А. К. МОДИНОЙ

Ответственный редактор

С. А. ТОКАРЕВ

М., Главная редакция восточной литературы

издательства «Наука», 1961

ПРЕДИСЛОВИЕ

Книга Уильбура Чеслинга (издаваемая с незначительными сокращениями) написана в очень популярной, живой манере; она будет интересна не только широким слоям читателей, которые хотят больше узнать о вымирающих аборигенах Австралии, но и специалистам этнографам-австраловедам. Последние найдут в этой книге новые и даже несколько неожиданные факты, позволяющие заглянуть в прошлое коренного населения Австралии.

На протяжении всего нескольких десятилетий после начала капиталистической колонизации Австралии ее коренное население было полностью истреблено или вытеснено из тех областей материка — восточной, южной, юго-западной, — где условия для жизни наиболее благоприятны. Все глубже проникают предприниматели-скотоводы и фермеры в сердце Австралии и все более редеют оставшиеся туземные племена и в этих более суровых для обитания местах. Сейчас лишь в малонаселенных тропических областях Австралии, на севере (полуостров Йорк, Арнгемова земля, Кимберлей), сохранились группы аборигенных племен, ведущих свою прежнюю, бродячую, охотничью жизнь. Но и их судьба — если будет продолжаться теперешняя шовинистическая политика расовой дискриминации — не вселяет никаких надежд.

Для исторической и этнографической наук быт и культура австралийских аборигенов, сохраняющих чрезвычайно архаические черты в своем хозяйственном и социальном укладе, представляет огромный интерес. В любом сочинении по общей истории хозяйства, семьи, общественных форм, религии, искусства австралийский этнографический материал непременно привлекается для иллюстрации самых ранних форм изучаемых явлений. Уже по одному этому каждая новая публикация по австралийской этнографии — большая научная ценность.

Племена Юго-Восточной Австралии, ныне совершенно вымершие, в свое время описывались Даусоном, Файсоном, Хауиттом и другими исследователями. Быт племен Центральной Австралии известен по классическим работам Спенсера, Гиллена, Штрелова и некоторых других. Однако в настоящее время уклад жизни аборигенов претерпел значительные изменения в результате капиталистической колонизации. Племена же крайнего севера Австралии до сих пор еще изучены недостаточно, несмотря на ряд ценных исследований Дональда Томсона, супругов Берндт, Фредерика Роза и других работ, опубликованных главным образом уже после второй мировой войны. Эти исследователи в большинстве случаев очень недолго жили среди аборигенов и почти не знали местных языков. Вот почему представляют особый интерес материалы Чеслинга.

Из предшественников Чеслинга следует упомянуть американского этнографа Ллойда Уорнера, который на протяжении 1926–1929 гг. дважды посетил северо-восточную часть Арнгемовой земли, т. е. побывал почти в тех местах, где работал Чеслинг. Он обстоятельно описал племя муррнггин[1]. Но его книга, хотя и содержит богатый фактический материал, носит слишком специальный характер, насыщена сложным анализом систем родства и брачных порядков, сугубо «учеными» рассуждениями, вычурной терминологией, ее трудно читать даже специалистам. Ллойд Уорнер — последователь новейших реакционных теорий в буржуазной этнографии, и это во многом обесценивает его в общем содержательный труд.

Совсем иную картину мы видим в предлагаемой книге Чеслинга. Автор несколько лет (с 1934 г.) прожил среди племен северо-востока Арнгемовой земли. Общее название этих племен — юленгоры. Чеслинг освоился с местными диалектами, пользовался доверием аборигенов. Правда, он не ставил перед собой чисто научных целей: он поехал на север в качестве миссионера, чтобы обратить туземцев в христианство. Специальной научной этнографической подготовки автор не получил. Но все это не помешало ему быть хорошим, вдумчивым наблюдателем, верно понять специфику общественного и культурного уклада местных племен. Содержание книги убедительно свидетельствует об этом.

Уильбур Чеслинг не похож на большинство миссионеров — фанатиков и ханжей, ретиво искореняющих местные «языческие» обычаи и традиции только потому, что они расходятся с христианскими понятиями. Чеслинг серьезно и гуманно отнесся к аборигенам, среди которых поселился. Он без всякого приукрашивания, но и без высокомерного пренебрежения описывает их быт и обычаи. Даже говоря о таких «диких» пережитках старины, как межродовая кровавая месть, вера в «порчу», каннибализм и пр., он не впадает в тон чопорного осуждения и правильно считает эти древние обычаи порождением условий жизни аборигенов. Очень тепло, но и без всякой идеализации обрисован характер самих аборигенов. Юленгоры, как описывает их автор, жизнерадостные, простосердечные люди, любят шутки и смех, хотя легко раздражаются; они способны на великодушные поступки, охотно и бескорыстно приходят на помощь в случае нужды. Очень трогателен рассказанный автором следующий эпизод. Двоих туземцев вели под конвоем в тюрьму. При переправе через разлившуюся реку конвойных полицейских стало уносить течением, и тогда аборигены, не раздумывая, бросились в реку и спасли их. Этот поступок никому не показался чем-то особенным.

С похвалой отзывается Чеслинг об умственных способностях аборигенов. Они удивительно быстро овладевают языками: автор признает, например, что он сам, несмотря на все старания, добился гораздо меньших успехов в изучении местных диалектов, чем его наставники и в то же время ученики в изучении английского языка. Кстати, аборигены нередко предпочитают правильный английский язык тому ломаному жаргону «пиджин-инглиш», который навязывают им колонизаторы.

Особенно большой интерес представляет описание религиозных верований юленгоров, системы магии, тотемической мифологии и т. п. — эти материалы существенно дополняют то, что известно о духовной культуре австралийцев.

Например, в высшей степени важны записанные Чеслингом тотемические мифы, где повествуется о «предках» и культурных героях. Как и мифы всех австралийских племен, они связаны с определенными местностями и с различными обычаями и обрядами, выполняемыми и сейчас. Но своеобразие и специфика этих мифов в том, что «предки» и культурные герои воплощены преимущественно в образе женщины: это Джункгова, мифические прародительницы (местами, правда, представляемые как существа обоего пола), либо мифические «Сестры», пришедшие откуда-то с Запада. В этих мифах, видимо, отразились смутные воспоминании об эпохе материнского рода. Быть может, так же следует толковать и предания, рассказывающие о том, как в прошлом «женщины были хранительницами обрядовых тайн», проводили тотемические церемонии, держа их в секрете от мужчин, и как мужчины, сыновья этих прародительниц, хитростью овладели тайной и отстранили своих матерей от тотемических обрядов. Ведь известно, что у австралийских племен материнский род распался необычайно рано; многие племена уже перешли к патрилинейному (отцовскому) счету родства, и даже у племен, сохранивших матрилинейный счет, трудно обнаружить элементы так называемого матриархата. В литературе спорным остается вопрос о существовании в прошлом «матриархата» у австралийских аборигенов. Раскрыть в некоторой степени загадки прошлого обычно помогают мифы и легенды; но в многочисленных антропогонических и тотемических мифах австралийцев чаще фигурируют существа либо мужского пола, либо бесполые, хотя иногда встречаются и мифы о прародительницах. Вот почему так существенно новое веское подтверждение господства в прошлом матрилинейного рода у аборигенов — в данном случае у племен Арнгемовой земли, которое дает нам Чеслинг.

Надо отметить, что сообщения Чеслинга подтверждаются сведениями других авторов, относящимися к аборигенам той же Арнгемовой земли. Супруги Рональд и Катрина Берндт[2] недавно обнаружили там следы своеобразных женских культов, связанных, между прочим, с мифическим существом Кунапипи (Чеслинг тоже упоминает «знаменитые церемонии Гунабиби»), Совсем недавно видный австралийский этнограф Чарлз Маунтфорд подробно описал быт, верования и обряды населения островов Мелвилл и Батерст; он обнаружил у островитян характерные и очень архаические черты, сохранившиеся в условиях значительной изоляции, высокое и независимое положение женщин в общественной жизни, полное их равноправие в обрядах. Например, возрастные инициации (посвятительные церемонии), в которых у других австралийских племен обычно очень резко подчеркивается разделение полов и превосходство мужчин, у островитян Мелвилла выглядят совсем иначе, в них участвуют и мужчины, и женщины. Можно думать, что здесь перед нами остаток более ранней стадии развития системы возрастных инициаций, стадии, когда они были именно только возрастными и не отражали еще противопоставления полов[3].

В свете этих новых для науки фактов материалы Чеслинга приобретают особый вес и убедительность.

Мифы о прародительницах представляют большой интерес и и другом отношении: в них сохранилось, видимо, какое-то отдаленное воспоминание о передвижениях племен и, быть может, о первоначальном населении Австралии. Ведь несомненно, что именно северное побережье, и в частности Арнгемова земля, было воротами, через которые впервые проникли, а возможно, проникали и позже, группы насельников Австралии, двигавшихся с островов Индонезии или с Новой Гвинеи. И вот в мифах о прародительницах, пришедших откуда-то из-за моря — с востока или с запада, отразились, очевидно, смутные воспоминания об этих древних переселениях.

Этнограф-австраловед обратит внимание и на некоторые другие особенности социального уклада, быта и религии юленгоров, отличающие их от большинства австралийских племен. К ним относится, например, «деятельность» колдунов-раггалков, специалистов по насыланию «порчи»; для австралийцев это редкое явление, ибо наведение «порчи» там приписывалось обычно не профессиональным колдунам, а враждебным племенам. Своеобразны также сложные погребальные обряды, включающие ритуальный эндоканнибализм и завершаемые сбором костей и укладыванием их в полые и раскрашенные «погребальные столбы» — эта церемония служит поводом для больших межплеменных сборищ.

Любопытны, хотя довольно неопределенны, сведения Чеслинга по поводу существующего у юленгоров представления о «великом духе» — Вангарре. Видимо, сами юленгоры очень туманно его себе представляют: это или некая безличная сила, или первопредок, «пославший» прародительниц на землю, или хозяин загробного мира; а может быть, Вангарр — просто общее и расплывчатое определение всего необычного, сверхъестественного. Забавно читать, как Чеслинг, следуя традиции всех миссионеров, старался превратить Вангарра в христианского бога-отца, как он втолковывал удивленным туземцам, что Вангарр послал на землю своего сына Иисуса. Но представление юленгоров о Вангарре действительно очень интересно для историка религии в связи с исследованием неясного до сих пор вопроса о происхождении образа бога. Как известно, у разных австралийских племен не редко встречались отдельные, зачастую туманные, но довольно разнообразные мифологические личности, которые могут рассматриваться как отдаленные предки позднейших богов. Это — то культурные герои, то демиурги, то фратриальные тотемы, то олицетворения неба, то духи-покровители племенных инициаций. Вангарр, видимо, один из таких образов. Сравнительный этнографический материал показывает, что на более поздней исторической ступени эти бесформенные и расплывчатые мифологические образы сольются в более компактный персонаж племенного бога.

Читатель также найдет в книге Чеслинга интересные сведения и о социальном строе аборигенов, о кровнородственных отношениях, о семейной жизни. Очень характерно, например, что в Арнхемленде, видимо, нет отчетливо разграниченных племен. Правда, и в других частях Австралии племя составляло обычно лишь этническую общность, а не социальную единицу: оно имело свое особое имя, свою племенную территорию, свой диалект, свои обычаи, но постоянно действующей племенной организации, племенных вождей и т. п. не было; племя обычно распадалось на «локальные группы», которые собственно и являлись конкретными социальными единицами. Но у населения Арнгемовой земли племя оформлено еще слабее: здесь даже нет определенных племенных имен и племенных диалектов; общественная жизнь протекает в рамках небольших локальных групп, «орд» (hordes, как называет их автор). В настоящем переводе слово «орда» сохранено (за неимением более точного) для обозначения этих самостоятельных и обособленных локальных групп. У каждой орды есть даже свое особое наречие, непонятное соседним ордам. Всего в Арнгемовой земле, по словам Чеслинга, можно насчитать свыше сотни таких местных наречий (диалектов); и даже в небольшой части этой области, лучше изученной автором, он обнаружил тридцать пять диалектов. Подобной языковой пестроты еще не отмечалось ни в одной другой области Австралии. Правда, орды объединяются в более крупные группы, но их трудно назвать собственно племенами, и они не имеют, по-видимому, твердых и определенных названий.

Имя «юленгор» не племенное, а, видимо, собирательное обозначение всех туземцев. В сообщениях других авторов оно не встречается. Кстати, имя «муррнггин», которое Ллойд Уорнер употреблял как название одного из восьми племен Северо-Восточной Арнгемовой земли, Чеслинг относит лишь к жителям островка Мурунгга. Все эти названия, таким образом, очень неопределенны и расплывчаты. Видимо, степень племенной «консолидации» у населения Арнхемленда еще ниже, чем в других областях Австралии.

Довольно содержательно описаны условия материального быта аборигенов, который далеко не все прежние исследователи считали нужным описывать. Впрочем, и в предлагаемой книге эта сторона жизни аборигенов освещена менее подробно, чем духовная культура.

Большим недостатком книги Чеслинга является то, что он совершенно не коснулся системы колониального угнетения и дискриминации в отношении аборигенов, которая до сих пор существует в Австралии и о которой с гневом пишут все прогрессивные деятели, ученые, литераторы. Правда, Чеслинг описывает как раз ту группу племен, которая, до сих пор живя обособленной жизнью в малонаселенной стране, редко соприкасается с белыми поселенцами и администрацией; но все же и они страдают от расовой дискриминации. Автор обходит это молчанием. Сам Чеслинг, будучи миссионером, представляет, как уже говорилось выше, своего рода исключение среди этой категории людей: он не навязывает аборигенам новой религии, не высмеивает их старых верований и обычаев, относится к ним тактично, действует более тонкими и гибкими методами. Но едва ли можно думать, что и его преемники поступают столь же тактично. А впрочем, независимо от мягких или жестких методов христианизации, весьма сомнительно, чтобы аборигены что-нибудь выгадали от замены старой тотемической религии новым христианским вероучением. Если к их старым марайанам — тотемическим знакам Лягушки, Опоссума и других — прибавится новый, «марайан Иисуса», «Иисус-тотем, самый большой тотем из всех», как его величает сам автор, — едва ли их печальное положение сколько-нибудь улучшится. Оно может улучшиться лишь в том случае, если по отношению к коренному населению будет проводиться более прогрессивная и более демократическая политика.

С. А. Токарев

ВВЕДЕНИЕ

Арнхемленд! Здесь рыбы взбираются на деревья, солнце садится в море, горящее зеленым огнем, а женщины хранят человеческие черепа. Здесь обитает человек, который бреет себе голову и съедает умершего воина, чтобы вобрать в себя его силу. Здесь всемогущ знахарь, врачующий недуги растираниями, поколачиванием и «высасыванием» камней и костей животных из тела покорного пациента. Здесь, у заводей дикого Севера, живут бродячие охотники, сохранившие свои обычаи с незапамятных времен.

О происхождении австралийских аборигенов известно лишь то, что в каменном веке их предки отделились от других народов или были изгнаны ими и, скитаясь, добрались до Австралии. Они завладели всем континентом, но зато оказались изолированными. Со временем многие племена бродячих охотников стали заниматься скотоводством и земледелием, однако для аборигенов Австралии этот путь развития был закрыт: ни людям каменного века, ни современным ученым не удалось вывести из диких съедобных растений Северной Австралии культурные или приручить хотя бы одно животное. «Кенгуру нельзя оседлать, а вомбата — доить», — сказал однажды доктор Джилрут.

Белый человек и его девятнадцативековая цивилизация не оказали заметного влияния на развитие общества аборигенов. В 1860 г. исследователь Макдуал Стюарт построил из камней пирамиду, сделал на дереве зарубку и оставил запись: «Я разбил свой лагерь. в центре Австралии; я сделал зарубку на дереве и водрузил на нем британский флаг. Мы произвели троекратный салют в Честь флага — эмблемы цивилизации, религии и свободы; пусть он служит для туземцев символом того, что скоро над ними взойдет заря свободы, цивилизации и христианства». Но не каждый из первых белых поселенцев был Стюартом, и, как говорит доктор Мадиган, «то, что получили аборигены, никак нельзя было назвать свободой, культурой и христианством». Первопоселенцы присвоили все, что имело хоть какую-либо ценность. Столкнувшись с аборигенами, они не смогли понять ни их сложной общественной организации, ни фанатической приверженности к старинным охотничьим угодьям и святилищам. Это и было основной причиной раздоров между аборигенами и первопоселенцами.

Менее чем за полтораста лет население Арнхемленда сократилось до пятидесяти тысяч человек. Это кажется невероятным всем, кому посчастливилось видеть аборигенов — людей древнейшей на земле расы. К тому же большинство из них влачит жалкое существование в непригодных или малопригодных для жизни районах страны.

В 1820 г. правительство Великобритании выделило в районе Порт-Маккуори участок в десять тысяч акров под резервацию для аборигенов; в течение семнадцати лет там работал миссионер, но за это время все население резервации вымерло, и она опустела. Один миссионер писал тогда: «Судя по тому, как обстоят дела в настоящий момент, ко времени, когда миссионер выучит местный язык, чтобы читать проповеди, их уже некому будет слушать».

Исчезновение аборигенов не может быть объяснено только истреблением их белыми поселенцами и вымиранием от завезенных в Австралию болезней — они вымирали всюду, где вступали в контакт с людьми цивилизованного мира. Слухи о том, что у аборигенов распространен примитивный способ прекращения беременности, наводит на мысль о самоистреблении расы и заставляет все чаще ставить вопрос: «Почему они не хотят размножаться?», «Почему теряют волю к жизни?». Перед нами трагедия целой расы: вымирание народа, перекочевавшего из одного полушария в другое задолго до появления пирамид, гибель древнейшей общественной организации, исчезновение расы, более древней, чем все остальные, но стоящей на такой ступени развития, что она могла дать начало любой из них[4].

Но пока еще не все аборигены вымерли. В отдаленных частях Северной и Северо-Западной Австралии они кочуют по лесам и горам своих резерваций. Арнхемленд — самая большая резервация, расположенная в северной части Северной Территории. Северные берега Арнхемленда омываются Арафурским морем, восточные — заливом Карпентария; на юге он огражден барьером из высоких, непроходимых и бесплодных гор, сложенных из песчаников, и глубоких ущелий. Около тридцати четырех тысяч квадратных миль этой пустынной земли с тремя тысячами аборигенов были объявлены резервацией в 1931 г.

Чтобы написать эту книгу, мне пришлось собрать воедино заметки, сделанные мною второпях, на клочках бумаги или на страницах книг, которые случайно находились при мне. Среди этих заметок, писавшихся в лесу, в лагере или в лодке, были наблюдения, описания эпизодов и записи мифов и странных побасенок. «Юленг гор» — термин, которым бродячие охотники Восточного Арнхемленда называют всех аборигенов; он эквивалентен нашему слову «абориген». Слово «юленгор» нигде, кроме Арнхемленда, не употребляется.

Брисбейн, 1956

У. С. Чеслинг

ПРИРОДА АРНХЕМЛЕНДА

В семнадцатом веке на дикий и далекий, расположенный на крайнем севере Австралии берег Арнхемленда, который издавно привлекал внимание чужеземцев, высадились европейцы. Местные жители встретили пришельцев копьями. И позднее искателей приключений, которым случалось туда попасть, ждал недружелюбный прием[5]. Аборигены Арнхемленда постоянно нападали на макассарские торговые прау, а позже и на японские рыболовные люгеры. Изыскатели, геологи, ботаники и разного рода авантюристы, которые изредка появлялись здесь, держались вблизи своих люгеров, а если и осмеливались углубляться внутрь страны, то только хорошо вооруженные.

Я впервые услышал об Арнхемленде в 1923 г., когда исчез стоявший на рейде «Дуглас Моусен». Об этом происшествии ходили самые фантастические слухи; предполагали, что люди, оставшиеся в живых, высадились в Арнхемленде и местные воины перебили мужчин, а женщин увели к себе. Этому поверили, и по всему миру прокатилась волна возмущения. Но жизнь среди аборигенов Арнхемленда убедила меня в том, что эти слухи были сплошным вымыслом, так как они ничего не умеют скрывать, тем более волнующие их новости.

Столкновения с юленгорами, истребление команд японских рыболовных судов в 1933 г., таинственное исчезновение искателей жемчуга и убийство одного исследователя — все эти события напомнили австралийскому правительству о том, что в Австралии существуют обширные неконтролируемые районы, заселенные лишь аборигенами. Об Арнхемленде строили множество догадок и почти ничего не знали. Существовали только карты береговой линии, сделанные Мэттью Флиндерсом в 1803 г. Суденышко Флиндерса так качало, что он приказал своим матросам привязать себя вместе с ящиком инструментов к верхушке мачты — так ему легче было работать. Планов освоения Восточного Арнхемленда намечалось много. Правительство Австралии остановилось на предложении миссионеров Общества методистов создать здесь миссию, и, к счастью, это поручили мне.

Арнхемлендцы и их обычаи с раннего детства волновали мое воображение. Мои родственники по материнской и отцовской линии были одними из первых поселенцев в долине Хоксбери Вэлли в Новом Южном Уэльсе. Они жили там в хижинах, построенных из горбылей, и выращивали кукурузу. Наводнения, пожары, оторванность от цивилизованного мира, столкновения с аборигенами — все это делало жизнь первых поселенцев трудной и в то же время интересной.

Рассказы о различных приключениях первопоселенцев рисовали в воображении подростка чрезвычайно заманчивые картины. Еще в детстве я мысленно переносился в пещеры, где почерневшие от дыма костров своды были покрыты отпечатками рук аборигенов, или в обиталище тотемов, затерянное среди выточенных из песчаника столбов, или в скалы, испещренные рисунка!ми художников каменного века.

В мае 1934 г. мы с женой высадились в г. Дарвине. До залива Карпентария было еще пятьсот миль. Путь шел через непроходимые болота и Арафурское море, а к нашим услугам был только люгер «Марри». Да и слово «люгер» звучало слишком громко. Его готовили в очередной (раз в три месяца) рейс к миссионерским пунктам Арнхемленда, и сейчас люгер лежал на береговой отмели в Дарвине, ожидая ремонта.

Через неделю судно было готово, и рано утром, когда веселый капитан из Баду подгонял своих матросов-юленгоров, подвозивших на лодках с берега почту и продовольствие, мы поднялись на борт «Марри». Мука, рис, сахар и прочие бакалейные и промышленные товары, бензин, оцинкованное железо, цемент, сельскохозяйственный инвентарь, чугунная печь и множество всякой мелочи загромождали палубу. Здесь же были саженцы фруктовых деревьев, клетки с курами, утками и гусями, козел, баки с пресной водой и поленница дров.

Матросы подняли якорь, и мы тронулись в путь. К концу дня берег скрылся из виду: люгер плыл вдоль острова Мелвилл. Когда солнце село за остров, мы вскипятили на палубе чай в походном котелке и стали готовиться ко сну. В безоблачном небе сияли звезды, фосфоресцирующие волны веером разбегались за кормой люгера, скользящего по легкой зыби Ван-Дименского залива. Жизнь на люгере казалась превосходной, но скоро все изменилось. Об этом «позаботились» тараканы: они шурша бегали по каюте, уничтожали этикетки на консервных банках, проедали дырки в хлебе и даже обкусывали у нас ногти на ногах. Лишь позже мы узнали, что на люгерах опытные путешественники спят, не снимая ботинок. На рассвете нас разбудили крики матросов, увидевших огни Кейпдонского маяка, и с восходом солнца мы начали борьбу с каверзным течением у Кейп-Дона, нащупывая путь среди рифов к якорной стоянке у пристани.

Вокруг Кейпдонского маяка на многие мили простираются отмели и мангрововые заросли, где кишат крокодилы, летучие собаки, трепанги, крабы, прыгающие рыбы и москиты. Сюда приходят лишь немногие аборигены, которые ведут меновую торговлю черепаховыми панцирями и всякими диковинками, да раз в месяц судно доставляет в эти места провизию. Этот форпост цивилизации кажется заброшенным и оторванным от внешнего мира, но его обитатели находят себе интересные занятия. Один из них показал мне свою мастерскую, где он делал чучела из маленьких черепашек, полируя панцири наждаком и порошком до необычайного блеска.

Было уже далеко за полдень. Мы находились в сорока милях к востоку от Кейп-Дона. Ехавший с нами известный миссионер Арнхемленда достопочтенный Теодор Вебб из Милингимби заверил нас, что однообразие низменного побережья будет нарушено сегодня ночью у острова Сэнди (Песчаный). Этот остров действительно представляет собой песчаный холм, возвышающийся на несколько футов над уровнем моря. Команде не терпелось сойти на берег; матросы, не дожидаясь лодки, бросились в воду и поплыли к берегу. Вскоре мы поняли причину такой спешки: тысячи морских ласточек с криком поднялись с песка, по которому невозможно было пройти, не наступив на яйца птиц. Величиной с куриные, они были окрашены в голубой, зеленый или коричневый пастельные тона и усыпаны небольшими крапинками грязно-желтого, пурпурного, коричневого или серого цветов. Кое-где уже вылупились птенцы. Едва оперившиеся, неуклюжие, они прятались в траве. Матросы наполнили яйцами бензиновые жбаны, коробки, мешки и отнесли их в кубрик на баке. С точки зрения аборигена, в равной степени аппетитны как свежие, так и насиженные яйца морской ласточки, однако предпочтение оказывается яйцам, из которых вот-вот должны вылупиться птенцы.

Через три дня после отплытия из Дарвина мы бросили якорь у острова Гоулберн и высадились на небольшой песчаный пляж. Высокие, увешанные орехами кокосовые пальмы служили ему естественной оградой. Аллея раскидистых деревьев манго вела к старому дому миссионеров, который находился в небольшой роще цитрусов и красного жасмина. Бесхитростные постройки миссии с цементным полом были сооружены из рифленого железа и тростника. Первые миссионеры появились на острове в 1916 г. Они вырубали мангрововые заросли, кустарник и строили из коры сараи для хранения продуктов, хозяйственного инвентаря и медикаментов; один миссионер записал в своем дневнике, что однажды крысы испортили большую часть продовольственных запасов и поселенцам пришлось выменивать у аборигенов рыбу, мясо кенгуру и семена лилий.

Белые дома аборигенов, простоявшие уже лет двадцать, построены из обожженного здесь же известняка, камня и глины. В нескольких хижинах, сделанных из коры, мы заметили таинственные контуры рук. Нам объяснили, что, уходя в джунгли, юленгоры оставляют отпечаток своей руки на стене в доме друга. Делается это так: ладонь с растопыренными пальцами прикладывают к стене и брызгают на нее изо рта разжеванной белой глиной.

Пустующую землю начали возделывать, и в урожайные годы собирали много тапиоки, сладкого картофеля, кокосовых орехов и бананов. Аборигены в сезон дождей работают на огородах и собирают на отмелях трепангов для продажи. Женщины плетут корзины, веера и подносы из листьев дикой панданусовой пальмы, а миссия продает для них эти изделия.

На острове Гоулберн я встретил одного молодого фиджийца, который дал мне попробовать утоляющее жажду кокосовое молоко. Он сделал надрез на мягкой кожуре еще зеленого кокоса и протянул его мне. Орех был наполнен холодным, необычайно ароматным соком, несколько напоминавшим лимонад. Этот молодой фиджиец, гигант Колинио, был сыном вождя. Сейчас он работал плотником на миссионерском пункте. Фиджийцы хорошо ладят с аборигенами; вероятно, этому способствует цвет их кожи. Фиджийцы — прирожденные земледельцы, но, покинув свои плодородные острова, они уже не могут заниматься земледелием здесь, на пустынных, подверженных муссонам землях Арнхемленда.

Конечным пунктом рейса люгеров был в то время остров Милингимби. Это один из многих низменных, покрытых кустарником островов, известных под названием «Крокодиловых». Площадь Милингимби равна тридцати милям, но он имеет наибольшую в Арнхемленде плотность населения. Миссия на Милингимби, открытая в 1918 г., представляет собой отделение миссии, находящейся на острове Гоулберн. Такое расширение миссионерской деятельности, хотя и кажется незначительным, в то время явилось большим событием, ведь единственным средством связи были тогда парусные люгеры, к тому же места там низменные, вредные для здоровья, москитов тьма. Дело налаживалось очень медленно, но теперь миссия имеет уже свои дома, мастерские, лесопилку, церковь и дома для аборигенов, построенные из кипарисовых бревен, которые были заготовлены на местной лесопилке. Миссионеры оказались хорошими фермерами, и в урожайные годы здесь собирают большое количество тапиоки и сладкого картофеля.

На острове Милингимби очень много песчаных мух. Плотные марлевые сетки хотя и спасают от них, но в сильную жару затрудняют дыхание. Лучшая защита от этой мерзости — обычные москитные сетки и густые клубы дыма от тлеющих кипарисовых опилок. Монахини миссии носят с собой в церковь ведра с опилками и молятся, окутанные дымовой завесой. Иногда и москиты вынуждают юленгоров бросать работу на огородах, а миссионеров покидать мастерские, если у них нет ведер с дымящимися опилками. Каждую ночь у козьих стад разводят костры. То же самое делают в курятниках, иначе куры не спят и перестают нестись.

Главой миссии в Милингимби был Теодор Вебб, стойкий и практичный христианин. Прежде чем стать служителем церкви, Вебб был кузнецом и, прибыв в Арнхемленд, нашел широкое применение своей физической силе: расчищал, огораживал и вспахивал земли этого уединенного поселения. Вебб делал все возможное, чтобы юленгоры осели на острове; он учил их возделывать землю, знакомил с идеями христианства и современной цивилизацией. Сейчас Вебб занимался одним из многочисленных дел, которые выпадают на долю миссионера: спасал лошадей, завязших в трясине. Он пригласил меня пойти с ним, но предупредил, что следует остерегаться зеленых древесных муравьев. Я пытался найти их, но безуспешно, наконец Вебб показал мне дерево, на котором висел большой шар из листьев. Это и было гнездо зеленых муравьев. Их гнезда достигают иногда размеров человеческой головы. Чтобы построить гнездо, муравьи-рабочие скрепляют листья шелковыми нитями, которые вырабатывают личинки для своих коконов. Муравьи пользуются коконом, как мы челноком. Вебб протянул палец к гнезду, и муравьи-воины бросились в атаку. Казалось, все они солдаты. Они забирались друг другу на спины и выпускали едкую кислоту. Несколько месяцев спустя я увидел, что один юленгор употреблял муравьиную кислоту как лекарство от кашля и простуды. Он давил муравьев, вымачивал их в воде и затем пил эту смесь.

Мы нашли лошадей в трясине. Вебб сказал мне, что они увязли, пытаясь вываляться в грязи. По его словам, грязь защищает их от москитов. Я сначала подумал, что Вебб просто шутит, но на обратном пути увидел табун лошадей, которые возвращались с грязевых отмелей и были густо покрыты грязью. В эту ночь москиты им были уже не страшны.

Арнхемленд называют диким краем; на тысячи квадратных миль тянутся здесь земли, где никогда не бывал цивилизованный человек. Месяцами мы исследовали крики[6] и долины, пытаясь найти место для новой миссии, но тщетно, хотя в нашем распоряжении было побережье протяженностью в триста миль. Мне так и не удалось увидеть в Арнхемленде местность, которая удовлетворяла бы всем требованиям поселенца. Если мы и находили плодородный участок, на котором росли пальмы, папоротники, лианы и высокие тенистые деревья, то он оказывался слишком низким и непригодным для строительства домов. А если была хорошая якорная стоянка, чудесная пресная вода и превосходный строительный участок на берегу, то там нам не удавалось найти ни фута пригодной для обработки земли.

Природные условия здесь очень своеобразны: более тридцати тысяч квадратных миль земли совершенно бесплодны, несмотря на то что годовое количество осадков составляет от сорока до семидесяти дюймов. Выветривание и размывание истощили почву этих мест, она превратилась в болото или смыта морем. Песчаные дюны, мангрововые болота и каменистые гряды придают местности унылый вид. Большинство болот непроходимо, они густо заросли бесполезными мангрововами. В этих болотах живут крокодилы, крабы и летучие собаки. Соленые воды мангрововых джунглей кишат прыгающими рыбами. В случае опасности эти рыбы выпрыгивают из воды и карабкаются вверх по воздушным корням и нижним ветвям деревьев. Каменистые гряды тянутся от берега в глубь страны к невысоким холмам, на которых не растет ни лес, ни даже трава. Высоких гор здесь нет, но в центральной части Арнхемленда простирается песчаниковое плато, перерезанное бесчисленными, очень глубокими ущельями; это дикий, безжизненный край, где лишь игуаны находят достаточно пищи да зловеще кричат в ущельях белые какаду.

Арнхем-Бей — типичный береговой район, низменный и почти непроходимый. Я пригляделся к здешней природе, наблюдая ее с борта самолета. Каждый раз моему взору открывалась одна и та же панорама: извилистые заросшие травами ручьи и болота, отделенные узкой лентой джунглей от водной глади залива. Над темной массой джунглей кружили белые какаду, в болотах охотились за рыбой чибисы, по отмелям степенно вышагивали белые цапли, похожие сверху на садовые маргаритки, кланяющиеся на ветру.

Даже климат Арнхемленда необычен. В течение семи-восьми месяцев в году, когда дует сухой юго-восточный муссон, здесь не жарко. В остальное время солнце и ветер иссушают землю, часто бушуют лесные пожары, небо неделями бывает черно от дыма, а солнце кажется кроваво-красным шаром. Юленгоры поджигают лес во время охоты. Они не могут пройти мимо сухой травы и не поджечь ее. У них вошло в обычай сдирать с дерева полосу волокнистой коры длиной пять-шесть футов, скручивать ее в тугой жгут и идти с ним, как с тросточкой, поджигая зажженным концом сухую траву вдоль дороги.

К октябрю, когда ветер стихает, пожары уже успевают уничтожить перегной. Теперь жгучее солнце завершает разрушительную работу — страна превращается в груду пепла. В декабре ветер меняет направление; сильно насыщенный влагой, он дует с северо-запада; потоки дождя заливают страну. Количество осадков в это время достигает сорока-семидесяти дюймов. Рыхлая почва, песок, зола, перегной — все смывается в болота или уносится в море. Остается лишь глина, гравий и камень. И все же с первыми ливнями изнуренная природа удивительно быстро оживает. В невероятно короткий срок каменистые гряды и песчаные долины покрываются густой, высокой, жесткой травой, на покрытых гравием склонах гор пробивается ямс, появляются животные и птицы. Пользуясь щедрыми дарами природы, нагуливают жир красные кенгуру, проворные валлаби, опоссумы, игуаны, эму, дикие куры, утки, гуси, колпики, цапли, журавли и множество других животных и птиц. Но скоро снова начинают дуть юго-восточные ветры, и кошмар бесплодия вновь обрушивается на страну.

Странствуя по северо-востоку Арнхемленда, мы нередко сталкивались с теми, кого так часто называют «арнхемлендокими убийцами», группы которых рассеяны по всей этой области. В начале сентября мы находились на островах Английской компании; команда настороженно ожидала встречи с юленгорами. И вот мы увидели тонкую струйку дыма от костра на берегу. Вскоре к нам подплыли большие выдолбленные из дерева лодки, и свыше десятка мужчин и подростков робко поднялись на борт. Они расселись на корточках вокруг рубки и стали обмениваться новостями с командой, передавая друг другу одну единственную деревянную трубку и глубоко вдыхая — впервые за многие месяцы — табачный дым. Большинство из них отличалось силой и хорошим сложением. Почти у всех густые вьющиеся волосы. К веревочным поясам были привязаны куски коры — своего рода уступка белому человеку. Юленгоры вели себя сдержанно, но с интересом следили за всем, что мы делали, и радостно приняли от нас в подарок пару томагавков, проволоку для рыболовных острог и рыболовные крючки.

Когда лодки наших гостей отплыли, один из матросов сказал, что эти люди только что вернулись с гор, где убили человека, отомстив за смерть своего собрата. Это была длинная запутанная история. Когда стемнело и мы вышли на берег, мне рассказали ее члены орды, сопровождая свое повествование выразительными жестами. Несколько месяцев назад Буррамай по закону женился на женщине, у которой была взрослая дочь. Раздоры начались из-за того, что Буррамай взял себе в жены и падчерицу, прекрасно сознавая, что она не при}-надлежит к его брачному классу[7] и по законам племени считается, как и его дочь, существом одной с ним плоти и крови. Скоро об этом кровосмешении узнали и во всех других группах. Близкий родственник обеих женщин Мурркунди отправился на поиски Буррамая и в конце концов нашел его у костра недалеко от Мелвиллского залива. Не теряя времени, Мурркунди сказал: «Сколько жен тебе надо? Тебе мало одной законной жены из твоего собственного брачного класса? Или тебе нужны женщины еще и из брачных классов других мужчин?» Но Буррамай твердо стоял на своем: «Да, я хочу иметь столько жен, сколько могу. Все твои разговоры о запретах и законных браках — вздор. Уже много лун прошло с тех пор, как я живу со своей падчерицей, но никакого вреда мне от этого не было — я все еще не умер».

Казалось, Мурркунди отступил перед таким кощунством и просил лишь разрешения повидаться со своими родственницами; ведь в Арнхемленде сотни миль часто отделяют связанных родством членов одного и того же племени.

Пройдя некоторое расстояние, Мурркунди захотел пить, и Буррамай привел его к горному ручью. Но Мурркунди сделал так, чтобы Буррамай напился первым. Когда Буррамай наклонился к воде, он увидел отражение Мурркунди, прилаживавшего копье к копьеметалке с намерением убить его. Не коснувшись воды, Буррамай быстро вскочил, обтер губы и сказал: «Хорошая вода. Она снова сделала меня сильным. Теперь попей ты».

Буррамай понял, что в воде можно увидеть отражение, и удержался от соблазна проткнуть Мурркунди копьем, когда тот пил. Но как только они отошли от ручья, Буррамай попросил Мурркунди пойти вперед, так как ему нужно на минутку отлучиться. И когда ничего не подозревающий Мурркунди проходил мимо Буррамая, одно копье впилось ему в руку, а другое — в спину. Смертельно раненный, Мурркунди упал на землю со словами: «Что это значит? Почему ты вонзил в меня копье?»

— Сам хорошо знаешь. Ты сам виноват. Когда я пил, я видел твое отражение в воде. Ты поднял копье, чтобы убить меня.

— Если ты думаешь, что я собирался убить тебя, то ошибаешься. Я вовсе не целился в тебя, я просто положил копье на копьеметалку и направил его в сторону зарослей.

— Ну, я не ты, и мне непонятен твой поступок. Если я вижу, что кто-то направляет на меня копье, я его убиваю.

С этими словами Буррамай пошел прочь, думая про себя: «Он еще не умер, но к полудню станет жарко и он умрет».

Через несколько месяцев друзья Мурркунди нашли его скелет, сложили кости в мешок из коры и отослали их родичам Мурркунди на остров Элко, совершив предварительно обряд по умиротворению духа.

Буррамай очень ловко ускользнул от нескольких попыток отомстить ему за смерть Мурркунди. Но однажды в Арнхем-Бее состоялся большой межплеменной сбор. Он начался обычной церемонией замирения, во время которой улаживаются все старые споры. Буррамай присутствовал на этом сборе, прошел все необходимые испытания и помирился с родственниками убитого Мурркунди. На этом дело должно было и кончиться. Вдруг к Буррамаю, мирно сидевшему среди своих недавних врагов, подошел какой-то старик и ни с того ни с сего снова начал допрашивать: «Ты почему убил Мурркунди? Он не украл у тебя жену и не осквернил твой тотем. Почему ты заколол его, как собаку?» Разгорелись старые страсти. Один нетерпеливый юноша сказал: «Давайте прикончим его сейчас». Буррамай, измученный испытаниями, которые продолжались весь день, допустил роковую ошибку: он побежал прочь. За ним погнались двое молодых юленгоров. Один из них бросил и Буррамая копье и отсек ему ухо. Копье другого юленгора пронзило его насквозь. Мстители созвали сородичей, и те друг за другом вонзали свои копья в труп Буррамая. Намеренно изуродовав труп, они бросили его незахороненным.

Поздно ночью рассказ о суровых законах правосудия каменного века был закончен. Я оставил юленгоров на берегу, вернулся на люгер и включил радио, чтобы убедиться, что все-таки живу в двадцатом веке.

Остаток пути был очень труден. Встречный ветер и бурное море принесли нам немало неприятностей, прежде чем мы вошли в Порт-Брэдшоу и поставили наш люгер на ремонт. Когда-то здесь ловили трепангов макассарские торговцы, теперь от их лагерей остались лишь ост-индские тамаринды, высаженные ими вдоль берега. Я обнаружил там любопытные каменные сооружения, но не мог понять, что это такое. И только через несколько месяцев в дневнике Мэттью Флиндерса я прочитал, что в 1803 г. он видел подобные сооружения у залива Блу-Мад. Разгадать загадку Флиндерсу помогли макассарцы, с которыми он встретился на островах Английской компании. Глава макассарцев Пабассо рассказал ему, что малайцы делают из камня очаги, чтобы варить трепангов.

Здесь эти животные называются по-макассарски трепангами. Их научное название Echinodermala, или иглокожие. Известно семьсот видов трепангов; длина некоторых австралийских разновидностей этих животных от девяти до восемнадцати дюймов. Они покрыты шероховатой кожей и напоминают комок резины или булку, утыканную со всех сторон остроконечными стерженьками. Ловля трепангов — старейший промысел в Австралии; наибольшего развития он, по-видимому, достиг вскоре после того, как капитан Кук высадился на берег залива Ботани. Малайские торговцы собирали трепангов, обрабатывали их и продавали китайцам. Обрабатывают трепангов так: их потрошат, варят в густом настое коры, коптят на тихом огне, сушат на солнце и складывают в мешки. Китайцы считают трепангов деликатесом и обычно едят их во время празднования нового года. Но аборигены не любят трепангов. Отворачиваются от них в Арнхемленде даже вечно голодные динго.

У Каледонского залива (Каледон-Бей) мы прошли по местам, где незадолго до этого аборигены перебили экипаж японского люгера. В 1933 г японцы прибыли сюда ловить трепангов. Они, как рассказывали мне аборигены, высадились около их стойбища и ходили от одного костра к другому, предлагая юленгорам пригоршни табаку в обмен на женщин. Известно, что табак неотразимо действует на аборигенов. Однако они угрюмо отказывались от сделки, хотя им очень хотелось заполучить табак. Опасность столкновения назрела через несколько дней, когда японцы, разбив неподалеку свой лагерь, стали нанимать аборигенов для сбора дров. Говорят, что один юленгор отказался работать и японец бросил в него кусок лепешки. Это было последней каплей: хотя юленгоры и очень бедны, они крайне чувствительны и обидчивы. Они тотчас же перебили японцев копьями, спрятанными в песке. Спасся только один, он бросился в море, и ему удалось доплыть до соседнего мыса, ловко обманув преследователей. Обломив верхнюю часть одного из копий, которые так и сыпались вокруг, и зажав его под мышкой, он скрылся в кустах. Хитрость удалась. Преследовавший японца юленгор сказал: «Оставьте его. Копье попало в него, и он скоро умрет». Через несколько дней этот человек добрался до Милингимби, за двести миль от места побоища, истерзанный и измученный. Позднее миссионеры отправили его в Дарвин, где он сел на первый же пароход, направлявшийся в Японию.

В Каледон-Бее нам так и не удалось найти подходящего участка для миссии, и мы вернулись в Йирркала, расположенный близ мыса Арнхем. Бухта здесь открытая, земля плохая, но зато много пресной воды, чистый берег, возвышенный, удобный для строительства участок. Мы решили обосновать миссию здесь.

К середине ноября сюда доставили заготовленный в Милингимби строевой лес. Был построен первый склад из рифленого железа пятидесяти футов длиной для хранения продовольствия, товаров и муки, которая предназначалась аборигенам за расчистку и обработку целины. Мы с женой два года жили в этом помещении. С помощью юленгоров мне удалось поймать нескольких брумби[8]. Вместе с телятами, козами, свиньями и курами их переправили на люгере к новому поселению. Остальные вещи прибыли вторым рейсом. На этом люгере приехада и моя жена. И неприятное же это было путешествие! Море бушевало, люгер дважды пришлось вытаскивать на берег для ремонта. Один раз пассажиры были вынуждены высадиться на острове Элко. Провоевав несколько часов с москитами, все улеглись спать на берегу. Тут к моей жене пододвинулась женщина-юленгорка и замогильным голосом прошептала: «Вот здесь два человек был убита».

ЛЮДИ АРНХЕМЛЕНДА

В течение нескольких недель после нашего прибытия в Йирркала множество небольших орд аборигенов стали разбивать свои стоянки на берегу. Их влекло любопытство, желание посмотреть на семью белых, пришедших с неслыханным намерением навсегда поселиться в их стране и добывать себе пищу там, где ее никогда не было. Некоторые из них вообще не видели белого человека, и белая женщина для большинства была чем-то необычным.

Опыт тысячи поколений отделял привычки, обычаи и верования аборигенов от наших. Им было непонятно назначение многих орудий труда и оборудования; сельскохозяйственный инвентарь, проволока для огораживания, плотничьи и кузнечные инструменты были для них в диковинку, как и маленький радиоприемник, при помощи которого мы поддерживали связь с ближайшими соседями, находившимися в ста пятидесяти милях от нас. Но все же они поняли, что при помощи этого аппарата можно сообщаться с внешним миром, и как-то Марупла попросил меня передать по радио его друзьям из Каледон-Бея, чтобы они пришли сюда. Несколько дней спустя разнесся слух об убийстве в какой-то дальней орде. Когда я спросил аборигенов, откуда они узнали эту новость, один из них, не задумываясь, ответил: «Наверное, по радио».

Аборигены очень охотно принимали от нас лекарства. Наибольшую популярность завоевала микстура от кашля из солодкового корня, настоенного на красном сиропе. Они лечили ею даже порезы и ушибы. Аборигены также верили в чудодейственную силу патентованных таблеток, которые несомненно исцеляли недуги, особенно если больных спрашивали, не лучше ли им стало.

Мы предложили юленгорам работу по расчистке и обработке земли, а также посадке сельскохозяйственных культур. Труд аборигенов мы оплачивали мукой и табаком, строго соблюдая принцип: «Нет работы — нет оплаты». Земледелие было необходимым экономическим условием перехода юленгоров от бродячего образа жизни к оседлому. Позднее за работу платили хлебом, а также фруктами и овощами, выращенными на землях миссии; таким образом, аборигены стали сами обеспечивать себя продуктами земледелия.

Аборигены не могли понять, зачем закапывать хорошие клубни сладкого картофеля, если их можно съесть. Им в голову не приходила мысль о связи между посадкой и будущим урожаем. Примерно три месяца спустя после посадки однажды утром я с огорчением обнаружил, что весь картофель выкопан. Два месяца тяжелого труда по расчистке земли и три месяца ее обработки — все пошло прахом. И это за одну ночь. Но как было ни обидно, вряд ли можно обвинять этих людей: жизненный опыт научил их не оставлять плоды и клубни до полного вызревания. Веками кокосовые орехи с островов Индонезии прибивало к берегам Арнхемленда, но ни один из орехов не пустил корни — эти неожиданно подаренные морем плоды немедленно вылавливали и тут же съедали. Аборигены редко дожидаются, пока поспеют ямс, фрукты и ягоды. Еды здесь мало, и они инстинктивно хватают все, что им попадается. Я видел, как аборигены приносили горы любимых ими орехов кешью. Они обламывали большие тенистые ветви деревьев, стараясь достать все до последнего ореха, и потом пировали день и ночь, пока все не съедали. Изредка юленгорам удается поймать сразу нескольких черепах и, хотя часть их можно было бы оставить жилыми для следующей трапезы, животных тут же убивают, и юленгоры пируют, спят и снова пируют до тех пор, пока вся добыча не будет съедена.

Мы пытались объяснить аборигенам, что держим коров и коз ради молока, а не для мяса. Но им, усматривающим в каждом животном повод для пиршества, казалось крайне тягостным ежедневно ухаживать за скотом. Пасти стадо, охраняя его от динго, — непривычное дело для охотников каменного века. И если не следить за юленгорами-пастухами, они построят в лесу что-то вроде загона из веток, чтобы стадо не разбредалось в поисках травы и воды, а сами тем временем будут спать где-нибудь в тени и на закате солнца пригонят скот обратно во двор миссии.

Спустя некоторое время при миссии жили уже двести юленгоров, и возникла необходимость соблюдать хотя бы простейшие правила санитарии. Обычно эта проблема никогда не беспокоила юленгоров; ведь они кочуют небольшими группами, задерживаясь на каждой стоянке лишь для того, чтобы съесть собранный ими скудный запас пищи, а затем вновь пускаются в путь. Мне никогда не приходилось видеть, что юленгоры моются, но в воде они бывают часто: когда ловят рыбу или переходят вброд крики и болота. Свое тело аборигены очищают песком и золой. Песок и зола хорошо удаляют с кожи пот и грязь. Волосы аборигенов, плетеные мешки и шалаши пропитаны горьким запахом дыма костров, в клубах которого они готовят пищу и едят.

Юленгор

К сожалению, большинство юленгоров очень любят наряжаться в старую потрепанную одежду. Мы делали все возможное, чтобы как-то сдерживать эту «моду»; выдавали им бесплатно мыло, по ярду материи яркой расцветки для мужчин и короткие юбки для женщин. Мы возражали против того, чтобы юленгоры носили чужую, грязную одежду и не позволяли им сушить промокшие вещи на себе, так как это нередко приводило к простуде и воспалению легких. Обычно юленгоры не надевают никакой одежды, за исключением, и то не всегда, куска коры или пучка листьев, прикрепленных к веревочному поясу… Но когда тредеры и искатели приключений привозили цветную материю, одеяла и всякое старье, юленгоры нарасхват разбирали все это и носили вместо украшений, передавая друг другу до тех пор, пока материя окончательно не расползалась. Тряпье никогда не стиралось, не считая тех случаев, когда оно оказывалось в воде вместе с его обладателем. Странные наряды случалось нам видеть! Однажды перед нами предстал мужчина, одетый в дамскую японскую пижаму из цветастой материи, которую он выменял на проходившем мимо люгере. А в церкви сенсацию вызвал бородатый юленгор в дамских розовых панталонах, купленных кем-то в Дарвине, более чем за пятьсот миль отсюда.

Лишь старики-юленгоры не гнались за модой и прекрасно обходились без одежды. Когда дочери Вонггу — мужа более чем двадцати жен и отца несчетного количества детей — посоветовали ему надеть хоть что-нибудь, он простодушно ответил: «Зачем? У меня все на месте. Мне нечего прятать». Он ходил в чем мать родила, если не считать двух веточек, повязанных вокруг пояса. На мой вопрос, зачем он их носит, старик ответил, что они помогают от хронической боли в спине.

Мне казалось, что следовало сохранять культуру юленгоров в Йирркала, поощрять возрождение старых обрядов и поддерживать в народе уважение к его общественной организации, которую чужеземцы пытались изменить. Я понял, что прежде чем учить аборигенов чему-либо, я сам должен многому у них научиться. Несправедливо поступали те, кто приходил к культурно-отсталым народам, чтобы нарушить их привычный образ жизни и заставить этих людей жить и думать на свой лад. На свете нет существа несчастнее, чем абориген, вырванный из привычной ему среды.

Однако не все обычаи юленгоров хороши и достойны признания. Некоторые обычаи следует поощрять, другие, например, детоубийство, не находят себе оправдания. У юленгоров редко рождаются близнецы, но, если это случается, мать или кто-либо из родственников умерщвляют одного ребенка при рождении или вскоре после него. Однажды мы узнали, что в Йирркала собираются убить одного из близнецов, и мы пытались выяснить, чем вызван этот обычай. Возможно, он возник еще в далеком прошлом и был обусловлен экономической необходимостью. Мать, ведя бродячую жизнь, едва могла прокормить себя и одного ребенка, и, если у нее рождалось двое, под угрозой голодной смерти оказывались по крайней мере три жизни. Со временем на рождение близнецов стали смотреть как па дурное предзнаменование. Несчастье можно было предотвратить, лишь убив одного новорожденного. Теперь, когда в миссии занимались земледелием и создавали запасы продовольствия, угроза голода, т. е. первопричина детоубийства, отпала, а значит борьба с этим обычаем была более чем оправдана.

Полигамию также нельзя искоренить вмешательством извне, хотя, к сожалению, некоторые реформаторы пытались даже установить здесь моногамию в течение нескольких лет. Как-то старики-многоженцы привели в миссию каждый по одной жене, а затем примерно в полумиле от миссии разбили стоянки для других своих жен и детей. Я никогда не навязывал юленгорам моногамии, но они, конечно, видели, что у меня одна жена, в то время как у некоторых из них три, восемь, двенадцать, а то и больше. Они думали, что я очень беден, и расспрашивали меня об обычаях христиан вообще. Казалось, дело на том и закончилось, но, когда через четыре или пять лет несколько юношей сообщили мне о своем намерении иметь только по одной жене, я подумал, не слишком ли внезапной будет такая перемена. Древний обычай может быть радикально и без особых эксцессов изменен, если аборигены подготовлены к этому. Мужчины сами должны отказаться от своих будущих жен в пользу младших холостых братьев, которые по обычаю юленгоров также являются возможными «мужьями» этих женщин.

Многие считают, что аборигены склонны к воровству; однако представления их о собственности настолько отличны от наших, что аборигенов нельзя судить но нашим законам. Ведя бродячую жизнь, юленгоры, не задумываясь, подбирают и используют все, что им поправится; и бродят они как им заблагорассудится, неся с собой все свои пожитки. Если юленгор находит в бухте или крике чужую лодку, он считает себя вправе воспользоваться ею так, как хочет. Он может уплыть па ней миль за двадцать и бросить ее там — пусть хозяин ищет.

В этот древний мир бродячих охотников, где все — родственники, где и дележ, и обмен лежит в основе всей жизни, вторглись чужеземцы: ловцы трепангов, тредеры, ученые и миссионеры со своими странными и неслыханными идеями и представлениями о личном имуществе, которое они не хотят ни с кем делить.

В течение ста семидесяти лет шла борьба между двумя этими системами собственности. Одни поселенцы и тредеры уговаривали аборигенов, объясняя им свое отношение к личным вещам и пытаясь внушить уважение к ним, другие прибегали к силе и давлению. Но какой бы метод ни употреблялся, чтобы привить аборигену новую для него идею частной собственности, он сохраняет свое извечное, инстинктивное, всегда присущее ему стремление использовать все, что привлекает его внимание.

Один миссионер рассказал мне, как однажды за систематическое воровство он запер молодого аборигена в сарай. Однако «заключенный» каждую ночь вылезал через слуховое окно и до утра просиживал у костра с друзьями, лишь к завтраку возвращаясь в «место заключения». Другой миссионер запер провинившегося юленгора в специально построенную для острастки деревянную хижину, под тенистым тамариндом, но тот, прорыв ход в песчаном полу, продолжал наносить ночные визиты своим друзьям. Наутро он возвращался, засыпал ход и, получив свою долю пищи и табака, отсыпался в течение дня. В последующий сезон дождей он потребовал жилище для себя и своей семьи и устроился жить в нем.

В определенное время года в Арнхемленде появлялись ловцы трепангов, и тогда право на собственность доказывалось копьями и ружьями.

Желательно было хоть как-нибудь контролировать воинственно настроенные племена и установить элементарную законность и порядок в новом поселении, так как традиционные древние обычаи юленгоров не удовлетворяли потребностей развивающейся общины. И все же я твердо решил не навязывать юленгорам нового порядка и не выступать в двойной роли полицейского и миссионера, с пистолетом в одной руке и библией — в другой. Общие инструкции, которые мне были даны, заключались в следующем: «Работайте изо дня в день и как можно лучше». Таким образом, я был более или менее свободен в выборе программы своей деятельности и намеревался добиваться того, что хочу, только мирными средствами. Но должен признаться, я сомневался, сумею ли таким путем оказать какое-либо влияние на аборигенов. Насилие не применялось ни в каких формах. Однако в некоторых случаях кое-кто из подростков, несомненно, заслуживал наказания за умышленные проступки.

Я рискнул объявить земли миссии нейтральной территорией и предложил решать все споры в старом лагере, в двадцати милях от миссии. Самые воинственные группы юленгоров отнеслись к этому неслыханному нововведению с удивлением и недоверием. Возможно, именно новизна установленного мною порядка привела их в замешательство и заставила признать его.

Непроницаемая тайна окутывает аборигенов Австралии. Среди других культурно-отсталых народов именно австралийские аборигены вызывают наибольший интерес ученых. Объясняется это загадочностью их истории, своеобразием жизненного уклада бродячих охотников.

Легенды юленгоров Восточного Арнхемленда туманно повествуют о мифических предках, пришедших «из-за моря» с той стороны, откуда восходит солнце; юленгоры же Западного Арнхемленда убеждены, что их прародители пришли с той стороны, куда садится солнце. Один общительный юленгор сказал мне, что его соплеменники до сих пор не представляли себе, какие лодки были у их легендарных предков, но «теперь мы знаем, — добавил он, — что они приплыли в ковчеге».

Скудные данные указывают на то, что задолго до первых фараонов люди каменного века, передвигаясь от острова к острову, переплыли на своих лодках из Азии в Австралию. Они захватили с собой все, что у них было: динго, копья, каменные топоры, тлеющие головни и завернутые в кору запасы провизии.

Аборигены хорошо сложены и стройны. Вопреки распространенному мнению, они не высокого роста, хотя при первом знакомстве с юленгорами Восточного Арнхемленда они могут показаться высокими. Средний рост мужчин равен пяти футам[9] и шести дюймам, а женщин не превышает пяти футов и одного дюйма.

Аборигены кажутся высокими, так как у них длинные предплечия и голени. Мужчины обычно сидят, подтянув согнутую в колене ногу к подбородку. Их излюбленная поза — стоять на одной ноге, уперев в колено ступню другой поднятой ноги. Такое положение для них столь же привычно, как для нас «руки в боки». Изловчившись, мы можем проделать этот трюк, но лишь длинноногому аборигену такая поза кажется вполне удобной.

В Арнхемленде нет толстых; скудная, грубая, а нередко малопитательная пища не способствует полноте. Женщины большую часть времени посвящают охоте и часто в поисках пищи проходят по двадцать-тридцать миль в день. Им приходится носить на голове большие тяжести, и благодаря этому они приобретают особую осанку и грацию.

Грудь у юленгоров так великолепно развита, что создается впечатление, будто они нарочно выпячивают ее вперед. Поэтому шеи у мужчин кажутся короткими. Мышцы на спине и груди так и играют, а все тело резко суживается книзу.

Волосы черные, но у детей концы волос часто выгорают, приобретая рыжевато-коричневый оттенок. У одних они волнистые, у других — кудрявые, непушистые, но мягкие.

У аборигенов глубоко посаженные глаза, нависшие брови, иссиня-черные зрачки, желтоватые белки глаз. Уши, красивые по форме, плотно прижаты к голове как у молодых, так и у стариков; нос нельзя назвать приплюснутым, хотя он обычно бывает широким.

Зубы крепкие и красивые. Аборигены удивительно ловко перекусывают ими прутья, пережевывают жесткое мясо и волокнистую пищу и даже держат и выравнивают копья. Зубы у юленгоров почти никогда не болят и сохраняются до конца жизни, хотя и стираются до десен.

О ногах аборигенов лучше не говорить. Пальцы на них искривлены, покрыты шишками и широко расставлены, особенно первый и второй, которыми юленгоры легко поднимают с земли копья и толстые палки или цепляются за снасти, когда взбираются на мачту. Это опровергает теорию, согласно которой обувь портит форму ноги, красивую от природы. В то же время их руки с длинными, тонкими пальцами красивее рук европейца. Наконец, кожа у аборигенов не черная, как многие думают, а бархатисто-коричневая различных оттенков. Среди местных жителей Арнхемленда встречаются и блондины, и брюнеты.

Повседневная жизнь аборигенов мало изменилась в течение десятков тысячелетий. И сейчас, вооруженные деревянными копьями и каменными топорами, они бродят с места на место, подбирая все, что годится в пищу. Места их стоянок хорошо известны. Обычно они располагаются на песчаных холмах или на побережье недалеко от воды, но по возможности дальше от болот, кишащих москитами и песчаными мухами. Типичное место стоянок — остров Бримен, или «Дамбаллия»; так же называется бьющий там тотемный родник. На этом острове очень много черепах. Наслышавшись рассказов об этом месте, я в сопровождении нескольких подростков отправился взглянуть на него. Я взял еду и воду для себя и муку для своих спутников; от воды мальчики отказались, так как на острове, по их словам, есть родник.

Попутный ветер и прилив помогли нам прибыть на остров с рассветом. Пока я кипятил чай, мальчики сходили за водой к роднику. Во время завтрака я вдруг почувствовал резкий запах; он шел от родниковой воды, на которой мальчики замешивали лепешки. Но и теперь они настойчиво утверждали, что это хорошая вода, и снова вежливо отказались от моей. Родник представлял собой открытый водоем, спрятанный в тени панданусовых пальм, где гнездились тысячи маленьких голубей и других птиц. Поблизости было несколько развалившихся шалашей. Десятки черепашьих панцирей, разбросанных по песку, подтверждали, что остров недаром славится охотой на черепах.

В поисках пищи аборигены из поколения в поколение посещают подобные места, и вокруг их стоянок накопились сотни тонн раковин, костей и прочих отбросов. На Крокодиловых островах есть холм высотой более двадцати футов и площадью примерно пятьсот квадратных ярдов. Когда его начали раскапывать, обнаружилось, что он состоит из раковин моллюсков и панцирей ракообразных.

Шалаши аборигенов более чем примитивны. Один из путешественников утверждал даже, что аборигены живут в ямах, вырытых в песке. Несмотря на некоторое преувеличение, в его словах есть доля правды. При слабом ветре юленгоры сгребают песок с наветренной стороны и спят в этом углублении около тлеющего костра. При холодном ветре они устанавливают на песке частый «ветровой заслон». К чему лишние хлопоты, если на следующее утро нужно уходить на другое место?

В дождливый сезон, чтобы спастись от сырости и холода, аборигены строят более прочные шалаши из жердей, которые покрывают корой бумажного дерева или корой эвкалипта, вывернутой внутренней стороной наружу; куски коры, соединенные друг с другом, образуют нечто вроде небольшого туннеля. Эти бала (шалаши) легко перестроить. Они просторны, хорошо защищают от ветра и дождя и иногда могут простоять весь дождливый сезон.

Юленгоры не имеют никакого представления о санитарии. Они никогда долго не задерживаются на одном месте, и поэтому подобные проблемы их не волнуют. Отбросы и мусор собирают кусками коры и выбрасывают у входа в шалаш. В холодную сырую погоду аборигены готовят еду в шалашах, а мусор складывают у входа. Кучи отбросов не успевают разрастись и превратиться в рассадник какой-нибудь опасной болезни; в поисках пищи аборигены вынуждены переходить на новые стоянки.

Места, где аборигены находят себе еду, соединены хорошо заметными тропами, которые петляют по джунглям или огибают их, вьются вдоль болот и криков и всегда ведут туда, где есть пища. По одной из таких троп в сопровождении двух юленгорских семей и нескольких подростков я прошел миль сорок до тех мест, по которым бродила какая-то группа юленгоров. Мужчины с копьями шли впереди, за ними следовали жены с маленькими детьми. Женщины несли домашний скарб и мешки для сбора пищи. Когда удавалось выгнать из дупла лесную крысу или еще какое-нибудь животное, воздух оглашался пронзительным визгом юленгорок или лаем собак. Иногда женщины сворачивали с пути и пройдя несколько миль, снова присоединялись к нам со связками съедобных кореньев или ямса.

К закату мы вышли из зарослей на песчаный пляж северного побережья Порта-Брэдшоу. Мужчины и мальчики тут же разлеглись на песке и стали ждать, пока женщины разобьют лагерь, раздобудут пресную воду и приготовят ужин. Как только еда была готова, жены подали ее своим мужьям, которые разделили трапезу с холостяками. На севере быстро темнеет, и вскоре после ужина женатые мужчины вместе с женами и детьми отправились на ночлег к своим семейным кострам. Мужчины — не члены семей почтительно улеглись поодаль. Неженатые всегда держатся в стороне от семейных групп, и любой гость, если он пришел без жены, тоже спит с холостяками. Нередко семейные мужчины указывают холостякам место, где те должны разжечь костер, и, хорошо помня свое беспечное поведение в молодости, ревностно поддерживают такой порядок. Пока мы путешествовали, юленгоры, всегда с уважением относившиеся к моей особе, отводили мне место у костра, где ночевала молодежь, и ни разу не оставили меня у семейного костра, хотя юношей я знал плохо, а обе семьи были мне хорошо знакомы.

Утром меня разбудили трели сорокопута, и, когда лучи солнца коснулись верхушек неподвижных деревьев, мы снова отправились в путь по росистой траве. От вчерашнего ужина ничего не осталось, и мои попутчики голодными глазами высматривали, что бы им поесть. Только около десяти часов женщины подали сигнал на завтрак, и мы зажарили и съели опоссума и двух игуан.

День прошел без особых происшествий, и к вечеру наш отряд подошел к глубокой, кишащей крокодилами реке шириной примерно четверть мили. Лодок на берегу не было, и я не представлял себе, как мы будем переправляться. Вдруг несколько юношей быстро вошли в воду и поплыли, держа копья над головами. Мужчины всегда так переправляются, но у меня были медикаменты и фотоаппарат, и Джирринг предложил мне остаться на берегу вместе с ним и подождать, пока подойдут его жены и дети с домашним скарбом и запасом пищи.

Женщины уже были готовы к переправе: они принесли с собой множество кусков коры бумажного дерева, скрепили их палками и побросали образовавшиеся кипы в воду. На самом верху этих импровизированных плотов разместили малышей и положили провизию, дети постарше прицепились с боков. Рядом с каждым плотом плыла женщина, подталкивая его к другому берегу. Медикаменты, фотоаппарат и другие мои пожитки были благополучно доставлены на другой берег таким же образом. Когда мы переправлялись, с отмелей в воду соскользнуло несколько крокодилов. Очевидно, такие переправы, сопровождающиеся лаем собак, пронзительными криками женщин и визгом детей, пугают голодных крокодилов, и они редко нападают на людей. Уже смеркалось, когда мы прибыли в стойбище, расположенное у залива Блу-Мад неподалеку от реки.

Я провел здесь несколько дней с юленгорами, которых никогда до этого не видел, лечил их раны, язвы, делал подкожные уколы от некоторых болезней. Мужчины проводили весь день в крытых ветками шалашах. Они разговаривали, спали или изобретали сложные и искусные тотемные символы. А женщины с утра уходили на поиски пищи и возвращались на закате со связками хвороста и мешками, набитыми корнями папоротника, ямсом, ящерицами, моллюсками и крабами. Большую часть ночи аборигены посвящали песням и пляскам.

На рассвете пятого дня лагерь опустел: юленгоры всегда снимаются с места неожиданно. Группа из Блу-Мад двинулась на юг, а я и мои спутники вскоре пошли назад, в Йирркала.

ЗАКОНЫ И ОБЫЧАИ

Наш дом приютился у самого устья чудесного кристально-чистого ручья. Как-то я спросил, что означает название Йирркала, и мне ответили: «Вода, у которой расположен лагерь». Этот участок берега был излюбленным местом стоянок юленгоров, и многие уже пробовали воду из этого ручья. Белый человек пьет из лесного ручья пригоршнями или ртом, предварительно подув на воду и отогнав с ее поверхности плавающий мусор. А юленгоры пьют по-другому, переливая воду в рот. Однажды, пробираясь сквозь чащу, измученные жарой и жаждой, мы вышли к небольшому роднику. Мужчины-юленгоры смастерили из кусков коры и больших зеленых листьев чашечки для питья. Множество уже использованных чашечек валялось вокруг родника. У каждого способа питья свое название. Так, слово wiaktun, обозначающее «вычерпывать воду из лодки раковинами или пригоршнями», означает в то же время «лить воду в рот». Образное выражение dthurara-luptun переводится «пить воду из ручья ртом»; dthurara буквально значит «дверь», «устье» или «рот», a luptun представляет собой настоящее время глагола «мыть».

Несмотря на то что юленгоры в совершенстве владеют копьем, несчастные случаи все-таки бывают. Один раз Марджирри, мальчик лет шестнадцати, пошел на охоту. Подкравшись к кенгуру, он метнул копье, но лишь ранил животное. Раненый кенгуру бросился в кусты. Мальчику удалось догнать его, но в завязавшейся борьбе Марджирри случайно распорол себе копьем бедро. Кенгуру он все же убил, поджарил немного мяса и отправился домой, спрятав остальную часть добычи в ветвях дерева. Когда он добрался, хромая, до стоянки, друзья увидели кровь на его ноге и опросили, что с ним случилось. Несколько человек пошли в лес за оставшимся мясом, но родственники мальчика заявили с характерной для аборигенов прямотой: «Мы не станем есть это мясо: ведь на нем кровь Марджирри». Это был явный случай мумбакуты — пролитую кровь полагалось торжественно смыть и очистить тело мальчика, искупав его в тотемном источнике. Отец Марджирри начал обряд словами: «Никому нельзя есть этого мяса, кроме жены и детей моего сына: оно — мумбакута». Он выкопал в песке яму, по форме похожую на тотемный источник их группы. Как только принесли остальную часть туши кенгуру, ближайшие родственники съели мясо, закопали кости и шкуру в «источник» и разожгли над ними костер, чтобы динго, живущие в лагере, их не выкопали.

К концу следующей недели, когда Марджирри стало легче, отец приказал ему «искупаться» и объявил, что устроит ему кута-кута, т. е. совершит над ним обряд очищения в тотемном источнике. Все уселись вокруг «источника», где были зарыты кости и шкура кенгуру. После обрядовых песен и танцев Марджирри встал на «источник», а вождь запел благодарственную песнь группы духам-предкам, вернувшим мальчику здоровье. Марджирри осыпали песком, он смыл воображаемую кровь со своего тела и натерся красной охрой. Но обряд закончился только после того как Марджирри отправился на охоту и принес свой первый трофей отцу, который объявил, что это мясо могут есть все. Когда люди приступили к еде, отец поблагодарил их за соблюдение табу.

Не соблюсти табу и съесть пищу, принесенную раненым, или воспользоваться его утварью — значит нарушить этикет, надругаться над святыней и обесчестить пострадавшего. Нарушителя табу подстерегает болезнь, а отец пострадавшего может поразить обидчика копьем.

Иногда юленгоры объявляют новые копья, ножи, топоры и лодки священными и подлежащими табу. Согласно обычаю, этими вещами пользуются на межплеменных сборах. Их специально подготовляют и изображают на них тотем данной группы. Наньян, юноша из группы Геррки, проводил большую часть времени в Иирркала, и я был свидетелем того, как он сделал копье и объявил его табу. Чтобы табу было полноценным, Наньян должен был убить этим копьем животное. Но мясо убитого им кенгуру тоже стало табу для всех, кроме мужчин его группы. Когда мясо съели, самый старый из присутствовавших завершил обряд, нарисовав тотемные символы на копье Наньяна. Он похвалил копье и некоторое время сам пользовался им на охоте. После того как копье, согласно обычаю, было раскрашено, табу сняли, а женщинам и детям орды позволили есть дичь, убитую этим копьем. Однако к ней не должны были притрагиваться женщины из других орд. Потом Наньян отдал свое копье человеку из орды Кумите, которая не имела ни тотемической, ни брачной связи с Геррки. «Чужой» не отказался от такой любезности и стал пользоваться копьем. Но добытую пищу могли есть только мужчины, прошедшие обряд посвящения, женщинам и детям есть мясо не полагалось, потому что их орда не имела отношения к тотему копья. Наконец, копье было торжественно возвращено Наньяну, и он начал ходить с ним на охоту.

Однажды я посетил юленгоров, расположившихся неподалеку от Каледон-Бея. Вечером на стоянку возвратились мужчины в лодке, нагруженной рыбой. Пока рыбу выгружали, женщины и дети держались в стороне, как будто не замечая богатого улова. Мне пояснили, что два дня назад юленгоры привезли на этой лодке скелет покойника. С тех пор лодка и все привезенное на ней стало табу для женщин и детей. Это был другой случай мумбакуты.

Юленгоры в лодке

Сыновья и зятья покойного перенесли рыбу на берег и съели ее, усевшись вокруг вырытого в песке «тотемного источника». Отбросы аккуратно закопали в яму и развели над ней традиционный костер. Потом они разожгли костер на берегу около лодки и дымящимися зелеными ветками стали колотить лодку, чтобы выгнать оттуда дух, т. е. малы, покойника. Теперь, когда влияние мертвеца уничтожено, можно было безопасно пользоваться лодкой и есть доставленную на ней пищу.

Скелеты обычно перевозят в особых коробах, сделанных из коры. Влияние малы, всегда сопровождающих кости, распространяется на очень большие расстояния, и духи обязательно должны быть задобрены. Я выменял у Ямы такой цилиндрический гроб вместе со скелетом его отца. Короб был разрисован тотемными символами. Мне хотелось послать его в Сиднейский музей. В этом коробе обитали две не известные мне могущественные силы. Одна из них исходила от костей: ведь кости распространяли табу на все, чего они касались; другая — от тотемных символов, изображенных на коре. Среди пещей, которые я отдал при обмене, был топор, и мы договорились, что ради соблюдения обычая табу с костей скелета и короба должно перейти на топор. С этого времени топором могли пользоваться только самые близкие родственники Ямы. Чтобы снять с топора табу скелета, Яма срубил им дерево, в дупле которого находилось пчелиное гнездо. Мед разрешалось есть только мужчинам, которые полностью прошли обряд посвящения. Затем топор разрисовали. Но сила, исходившая от тотема, изображенного на цилиндрическом коробе, все еще оставалась в топоре. Чтобы освободить топор от действия и этой силы, Яма соорудил этим топором лодку. Оставалось лишь изгнать дух покойника из лодки, на которую и перешла теперь сила тотема. Рыбу, пойманную с лодки, торжественно съели, а лодку освободили от табу ударами дымящихся веток.

Охотники часто просят духов помочь им в поисках пищи. Как правило, юленгоры убеждены, что дух покойника гонит рыбу, птиц или животных навстречу охотнику. Духи затуманивают глаза животного, ослабляют слух, лишают его обоняния, и оно перестает замечать охотника.

Чтобы заручиться помощью мали, охотник должен носить с собой маивола (или мейябала) — кусочек кости, пучок волос, клочок кожи или сгусток крови покойника, завернутый в кору. Такие охотничьи талисманы, взятые во время обычной похоронной церемонии при расчленении трупа, носят на шее. Если охотник имеет талисман, он может заставить духа выполнять его волю. Когда юленгор идет на охоту, мали следует за талисманом. Бывает так, что у нескольких охотников окажутся талисманы от одного и того же трупа, а охотятся они в различных частях страны, тогда дух сначала «обслужит» одного, а потом поспешит на помощь другому. Поэтому талисманы не всегда успевают помочь. Если охотник возвращается домой с пустыми руками, это значит, мали был занят в другом месте или скрывался там, где похоронен покойник. Обычно скелет покойника, завернутый в кору, носит с собой мать по племени.

Любое непонятное явление объясняется действием витающих вокруг невидимых духов. Они часто появляются там, где когда-то умер человек. О присутствии духов легко догадаться по их проделкам. В течение длительного времени нашим переводчиком был Буррамура. Однажды он пошел прогуляться, а дух спрятал его обед. В другой раз он набрел на гнездо с черепашьими яйцами и засыпал его песком, а сам пошел искать устриц. Когда же он вернулся, то увидел, что часть яиц исчезла. Не обнаружив на песке человеческих следов, Буррамура, естественно, обвинил в краже мали. Через дне недели он узнал о смерти одного из своих родственников и решил, что яйца взял мали этого покойника, тем самым дав знать Буррамуре, что он теперь не живой человек, а бесплотный дух.

Джирринг был самым стройным, красивым и сильным воином, которого мне случалось когда-либо видеть. Но однажды он прибежал ночью в мой лагерь и, с трудом сдерживая волнение, произнес: «Пожалуйста, дайте мне фонарь». На мой вопрос, зачем ему нужен фонарь, он ответил: «По моей груди пробежал мали и разбудил меня». Джирринг уверял, что это был дух его отца, который ушел в гости в другую орду. Я видел отца Джирринга всего лишь несколько дней назад и пытался объяснить Джиррингу, что это, должно быть, ему приснилось. Но юноша был глубоко убежден в смерти отца и в том, что его дух приходил сообщить ему об этом. Переубедить Джирринга было невозможно до тех пор, пока не вернулся отец и он не увидел его собственными глазами.

Вот еще один случай. Я и несколько аборигенов возвращались в Йирркала. Дело было за полночь. Мы шли гуськом по тропе и вдруг увидели огни на склоне холма. Это были следы недавнего лесного пожара, но такое простое объяснение не могло прийти в голову юленгорам. Шепотом они спрашивали друг друга: «Мали? Main?» Придя на стойбище, мы обнаружили здесь что-то неладное: до нас доносилось пение и причитания. Окапывается, в ста милях отсюда произошла стычка, в которой, как они думали, были убиты двое из Йирркаха. Мои попутчики поспешили подтвердить этот рассказ сообщением об огнях на склоне холма — их, видимо, зажгли духи убитых, прилетавшие издалека, чтобы рассказать о случившемся.

Если вдали, на необычном месте покажется дымок, это значит, на стоянке малы горит костер. Вынесенная на берег приливом или найденная на каком-нибудь острове лодка считается принадлежащей люди, которые охотятся на ней или ловят рыбу. Бессознательно юленгоры сами себе противоречат: они утверждают, что мали — бесплотные духи, и в то же время находят их следы и приписывают им действия, присущие человеку.

Очень любопытен один обряд, совершаемый женщинами, обряд, связанный с первой менструацией. Молодая жена, заметив новое явление, сообщает об этом матери, которая запрещает ей выходить из шалаша. Еду и поду затворнице приносят. Завернувшись в конусообразную циновку нганмурра, она ожидает выздоровления. Ниже плеч ей рисуют две белы? полосы, а между ними красные, желтые и белые вертикальные линии. При повторных менструациях женщины натираются охрой и очень строго воздерживаются от пищи мужчин. Мужской пищей считается дюгонь, черепахи, рыба и птицы, т. е. все, что добывается мужчинами. Женщины же довольствуются ямсом, кореньями и разными моллюсками. С нескрываемым огорчением сидит спиной к семейному костру вымазанная красной охрой женщина, находящаяся в этом временном карантине. Рядом ее муж и его другие жены с аппетитом уписывают черен пашье мясо, кенгурятину или рыбу, а ей приходится жевать ямс да улиток.

Если женщина в такой период украдкой раздобудет мужскую пищу, она навлечет беду и на себя и на своих родственников. Кроме того, животное, которое она убила, перестанет водиться в этих местах. Когда мужчина возвращается с охоты с пустыми руками, он говорит: «Должно быть, чья-то жена ела тут нашу пищу». И в течение нескольких часов каждая женщина группы должна доказать свое алиби, иначе жизнь ее мужа окажется под угрозой, и рано или поздно его постигнет несчастье. Выражая соболезнование пострадавшему, сочувствующие не откажут себе в удовольствии заметить, что раз нет явной причины его недуга, одна из его жен, наверное, съела запретную пищу.

Во время стоянок у мужчины бывает много свободного времени, и, если он от нечего делать забредет к своему другу в соседнюю группу, там его всегда ожидает самый радушный прием. Наловил хозяин рыбы — он поделится ею со своим гостем, даже позабыв уделить часть женщинам и детям. Считается, что, если гость останется и поест рыбы, в следующий раз улов будет обильнее. Когда гость уходит домой, хозяин заставляет его взять с собой самую крупную, самую хорошую рыбу, а иногда даже подарит копье, а то и копьеметалку. Как-то я спросил, почему делаются такие щедрые подарки, и мне объяснили, что таков обычай. Мужчина, скучающий у своего костра в обществе одних лишь женщин и детей, бывает необычайно рад, если к нему зайдет друг, и подарками старается выразить ему свое расположение и дружеские чувства.

Интересно, что аборигены не тратят времени на прощания. Когда юленгор уходит из гостей или надолго покидает свое стойбище, мужчины продолжают беседовать как ни в чем не бывало. Уходя, гость спокойно бросает: «Все. Я ухожу». Ни остающиеся, ни уходящие ничего больше не говорят и расстаются.

«Честное слово, Наратьин, у тебя прекрасный малыш. У него твоя голова и на носу такая же горбинка, как у тебя. Я никогда раньше не замечал, что он так на тебя похож, особенно когда он идет, размахивая руками. Замечательный парень!»

Наратьин играл с маленьким сынишкой в тени своего шалаша, а Маулин, человек из другой орды, говорил ему эти слова, стоя на пороге. Юленгоры очень любят слушать похвалы и буквально тают от того, что мы называем лестью. Слова гостя привели Наратьина в восторг, и он начал готовить для льстеца традиционный подарок — еду. Затем он разрисовал своего сына цветной глиной, надел на него браслеты и ожерелье из птичьих перьев и отправился с ним к Маулину. Увидев ребенка во всей его красе, льстец сначала выразил восхищение и лишь потом любезно принял из рук ребенка подарок. Сначала я думал, что льстец таким путем напрашивается на подарки, но потом убедился, что эта несколько необычная форма похвалы вполне искренна; ее произносят без стеснения, открыто, и, если поблизости бывают другие юленгоры, они почтительно понижают голоса.

Распределение пищи происходит по строго заведенному порядку. Самые отборные куски дичи — задние ноги, окорока — получают старики. Оставшееся мясо делят между остальными в соответствии с возрастом и положением каждого. Обычно трапезы протекают мирно. Охотники стараются принять свою долю нарочито равнодушно, хотя и с большим уважением относятся к хорошей еде.

Все же из-за несправедливого дележа иногда вспыхивают ссоры. Однажды Джауа принес мясо кенгуру и хотел разделить его между своими братьями и стариком из группы Нгаймил. Старик быстро произнес над тушей какое-то заклинание и объявил, что она стала священной собственностью его тотема. Теперь старик мог есть кенгуру, а юноша, убивший его, и его братья не имели права к нему притронуться. Всю ночь они неистово ругались, и, хотя братья грозили старику копьеметалками, он громко объявил табу, и юноши так и не отважились приблизиться к мясу.

Половой акт считается естественной функцией. Присутствие членов своей семьи, расположившиеся в нескольких футах соседи и даже неподобающее любопытство еще неженатых юношей мало смущают супругов. Даже в Восточном Арнхемленде, где внешне поддерживается строгая мораль, отношения между мужчинами и женщинами носят довольно свободный характер, и нет ничего удивительного в том, что большинство юношей со смехом признаются в своих «амурных делах», а первый шаг часто делают женщины, хотя тайком, — из страха перед своими мужьями.

Женатые мужчины стараются воспрепятствовать подобным связям. Холостяков и одиноких мужчин поселяют изолированно, на отдельной стоянке, в стороне от семейных очагов. Женщине не разрешается есть пищу, принесенную мужу кем-либо из молодых людей, иначе гость будет считать ее обязанной ему. Если же юноша хочет поделиться едой со своим женатым братом, он не должен приближаться к его костру, а может лишь отозвать брата и передать ему его долю.

Во многих случаях мужчине и женщине не позволяется приветствовать друг друга, и, когда я спрашивал чье-нибудь имя, от меня часто уходили или просто не отвечали потому, что никому из присутствовавших не разрешалось произносить имя того или иного человека. Братья и сестры могли беседовать, лишь отвернувшись один от другого. Мужчина имеет право беспрепятственно разговаривать со своей женой, матерью, дочерью, внучкой и племянницей. Но обращаясь к другим родственницам, он обычно отворачивается и не называет их по имени, а, чтобы привлечь внимание, произносит, например: «Я хочу говорить с матерью того-то». Он также может обойти запрещение, употребив термин, обозначающий степень родства, или обратиться к третьему лицу.

У юленгоров нет слов, соответствующих нашим формам вежливости, например «пожалуйста» или «спасибо». Вместо них они пользуются широко развитой системой выражения похвалы. Они излагают свою просьбу, прибегая к вежливой лести. Например, юленгор, имеющий несколько хороших наконечников копий, возможно, не горит желанием подарить их кому-нибудь. Но если сказать ему: «Дай мне, твое лицо смеется, оно приятно и красиво», — то наверняка получишь то, что просишь. Или, протягивая к родичу руку за какой-нибудь редкой едой, обычно говорят: «Дай. твоя рука добра и щедра».

Близкие родственники чаще употребляют другие выражения вежливости. Например, ребенок говорит матери: «Дай мне, твое лицо похоже на лицо моего дедушки». Родные и двоюродные братья и сестры скажут друг другу: «Дай, ты лицом — вылитый отец». Иногда они пользуются и иносказательными оборотами: «Те!» лом и плотью похож на своего отца». Хотя чаще с такими словами обращаются к покойнику во время погребального обряда.

Несколько лет я не мог понять, почему при моем появлении смеющиеся юленгоры вдруг прерывают разговор и бросают мне вслед: «Бедный парень-наш отец». Когда я спросил однажды, что это значит, они смутились, а я почувствовал себя еще более неловко. Аборигены никогда не будут смеяться, даже над шуткой, если мимо них проходит старый или вообще уважаемый человек. Если во время беседы или веселья к ним приближается старик, они повернутся в его сторону и скажут: «Куммадтаррк». Этим они выражают ему свои наилучшие пожелания, расположение, сочувствие, высказывают свое хорошее мнение о нем и дают понять, что смеются не над ним. В подобных же случаях женщине говорят: «Плечи у тебя широкие, и грудь твоя упитанная».

Если юленгор нечаянно причинит боль другому, зацепив или ударив того копьем или веслом, он испуганно просит прощения, уверяет пострадавшего в своей доброжелательности, раскаивается в том, что причинил боль, и, если пострадавший не его брат или близкий родственник, непременно дарит ему что-нибудь, как бы стремясь возместить нанесенный ущерб.

БЕЗ УВЕРЕННОСТИ

В БУДУЩЕМ

В течение столетий аборигены жили без какой бы то ни было уверенности в завтрашнем дне[10]. То, что человек может жить в Арнхемленде и находить достаточно еды, кажется чудом. Хотя площадь резервации составляет тридцать четыре тысячи квадратных миль, чужеземец погиб бы там, если бы не местные жители. Семья юленгора может здесь преспокойно изготовлять копья и орудия из твердой древесины, добывать огонь трением одной палки о другую, находить воду, строить соответствующий погоде шалаш и разбивать удобное стойбище.

Одиннадцатилетнего мальчика Иниджи орда, уплывшая на лодках в другие места, случайно оставила на пустынном острове недалеко от Йирркала. Иниджи был калека и с трудом передвигался. Все же он прожил там больше месяца. Ползал по берегу, собирал черепашьи яйца и различных моллюсков. Через соломинку дикой травы пил пресную воду из единственного на острове источника, расположенного глубоко под нависшей скалой.

Вопреки обычному мнению, аборигены питаются преимущественно растительной пищей: кореньями, ямсом, ягодами, но едят они и мясо различных животных, птиц, рыбу и пресмыкающихся. Юленгоры веками употребляли такую пищу и часто умирали от отравления, пока не научились вылечиваться. Их органы пищеварения удивительно хорошо приспособлены к грубой пище, а челюсти и зубы так развиты, что они могут даже делать ими острия копий из толстой проволоки и небольших железных брусков и рыболовные крючки из гвоздей.

Из сорока видов ямса, обнаруженных на территории резервации, большая часть — волокнистые и безвкусные либо ядовитые. Ямс трех или четырех видов можно есть только сырым: он становится жестким и несъедобным после поджаривания на огне. Юленгоры научились использовать и ядовитые ямсы: их сначала поджаривают пли выпаривают, а потом размалывают или толкут, превращая в тестообразную массу. Однажды я наблюдал бесконечную процедуру приготовления ямсов. Мне казалось, такое блюдо должно быть деликатесом, но какой-то старик сказал, что оно называется чикъюга, а это на языке пиджин означает нечто «вредное» или «опасное». Возможно, кто-нибудь из прибрежных жителей Океании назвал ямс этим словом, и с тех пор повелось так называть его.

Барила — очень ядовитый ямс. Плоды его напоминают клубни английского картофеля со светлой шкуркой. Ямс в течение часа пекут на раскаленных камнях, покрыв кусками коры или засыпав песком. Потом его кладут в неглубокую яму, добавляют каких-либо листьев, снова прикрывают корой и песком, а сверху разводят костер, который поддерживают пятнадцать-восемнадцать часов. Наконец ямс вынимают, превращают в клейкую массу и едят.

Джитама — тоже разновидность ядовитого ямса. Его размельчают острым краем улиточной ракушки, полученную массу насыпают в плетеные мешки и вымачивают в воде. Ямс начинает быстро бродить. Есть его надо рано утром, «пока солнце не встанет над головой», как говорят юленгоры, иначе у детей начинается головная боль.

Низины Арнхемленда тянутся на сотни акров и покрыты болотами, заросшими папоротниками каркор. Их черные волокнистые корни жарят, а потом жуют и глотают клейкий крахмалистый сок. Каждый год около болот Арнхемского мыса разбивают стойбища сто, а то и больше юленгоров, которые питаются этими неаппетитными на вид волокнистыми корнями.

Во время дождей лагуны затопляются. Вода покрывает сотни акров низинной земли. В это время расцветает множество водяных лилий. Женщины ныряют в воду, чтобы достать их корни, которые жарят и едят в большом количестве. Семена лилий употребляют сырыми, просеяв через сетчатые мешки, или пекут из них лепешки между раскаленными камнями.

Самым вкусным из растительной пищи является, пожалуй, болотный камыш — раркай. Этим камышом густо заросли солоноватые болота Арнхемленда, расположенные вдоль морского берега. Женщины переворачивают руками целые поля черной грязи в поисках клубней на корнях этого растения. В Восточном Арнхемленде есть несколько таких болот. Каждое из них может прокормить в течение шести недель около двухсот человек. Когда камышовые клубни созревают, на этих болотах устраиваются танцы, обряды и посвящения. Клубни бывают величиной с черешню. Они очень питательны и к тому же обладают приятным вкусом, напоминающим вкус ореха.

Многие растения играют роль тотемов. Без них нельзя обойтись во время некоторых обрядов. Самое важное, пожалуй, нгуту — орех саговой пальмы. Говорят. что эти желтовато-коричневые орехи были когда-то пищей духов, которые потом научили своих дочерей готовить из них еду. Легенда повествует о том, что этот секрет первыми узнали женщины, а поэтому они и должны во веки веков собирать съедобные растения и приготовлять из них пищу.

Орехи нгуту раскалывают камнем, а ядра вымачивают в воде в течение трех или пяти дней. Затем их завертывают в кору и закапывают в песок, а сверху разводят костер. Из орехов можно печь лепешки. Иногда такая лепешка весит до пятнадцати фунтов. Она сохраняется несколько дней, поэтому ее берут с собой в дальний путь и едят на торжественных сборищах. Орехи нгуту содержат питательные вещества, и юленгоры, готовясь к межплеменным корробори, неделями не употребляют ничего, кроме них.

Старики иногда требуют, чтобы пища готовилась более тщательно. Так, полусырую лепешку разминают, раскатывают и получившийся большой тонкий блин завертывают в кору и снова запекают. Теперь нгуту становится табу, и его могут есть только мужчины, полностью прошедшие обряд посвящения. В сезон, когда поспевают орехи саговой пальмы, юленгоры часто заболевают странной болезнью. Они неделями лежат в бреду, и других признаков болезни у них нет. Куниньял тоже заболел. Помню, он был одним из самых сильных охотников, а после болезни так похудел и ослаб, что не мог охотиться. Юленгоры говорили, что он наелся недопеченных лепешек.

В лесу много орехов, ягод и плодов. Некоторые из них величиной с черешню, но большинство — не крупнее смородины. Самые вкусные — дикие орехи кешью; они поспевают в конце засушливого сезона, по вкусу напоминают картошку и немного земляной орех. Маленькие ярко-красные и оранжевые плоды висят рядом с почкообразнымн коричневыми орехами, насыщенными синильной кислотой. Толстая кожа, покрывающая орех, тоже содержит синильную кислоту. Чтобы достать ядро, орех жарят. При этом брызги синильной кислоты разлетаются во все стороны и, попадая на кожу сидящих у костра, оставляют сильные ожоги; у детей появляются похожие на лишаи волдыри.

Деревья ларрани с серыми ветвями и крупными зелеными восковыми листьями очень красивы, когда на них поспевает множество красных плодов. Эти плоды похожи на яблоки, в них очень большие косточки-ядра и мало мякоти. Охотники утоляют жажду соком этих плодов, но мне кажется, его вяжущий вкус только усиливает ее.

Широким признанием пользуется плод прекрасного тамаринда, завезенного сюда из Восточной Индии. Тамаринды растут у воды вокруг старых макассарских селений и приносят обильные урожаи. Коробочки с семенами наполнены приятной, кисловатой на вкус коричневой массой. Созревшие плоды могут долго храниться, но юленгоры обдирают деревья задолго до того, как фрукты созреют.

В это довольно скудное растительное меню вносят разнообразие рыбы, птицы, пресмыкающиеся и другие мелкие животные. Женщины охотятся в джунглях за улитками и большими белыми гусеницами, а во время отлива собирают на отмелях и рифах червей, моллюсков, устриц, омаров и крабов.

Многие женщины приучают собак динго помогать им искать мелких зверьков, ящериц, птиц и яйца. Щенок динго, пойманный в зарослях, как бы становится членом семьи, путешествует в лодке, ест и играет вместе с детьми. Хозяин часто называет его «сынком». Когда собака умирает, ее хоронят и оплакивают, как ребенка. Женщины ранят себе головы и воют, а кто-нибудь из мужчин руководит траурным пением и плясками. Я наблюдал, как они стегали себя ветками, чтобы отогнать дух собаки!

Динго хорошо уживаются с домашними собаками, и часто у диких собак Арнхемленда можно проследить явные черты домашних. Тем не менее чистокровные динго еще не перевелись. В Арнхемленде до сих пор много этих крупных, сильных, коричневых собак. Если их хорошо кормить (а это случается редко), они становятся очень большими и красивыми, но не умеют лаять. Динго навеоняка появились здесь одновременно с аборигенами. Доктор Ф. Вуд-Джонс, большой знаток природы динго, пишет: «Динго и собака, жившая в Европе в каменном веке, — одно и то же. И та и другая несколько отличаются от палеарктического волка, от которого они произошли. Человек и собака — оба здесь пришельцы».

В некоторых легендах говорится, что собаку динго создали предки аборигенов. В одной из них рассказывается, как предки, положив начало нескольким ордам, пришли на заросшие травами равнины к югу ст Арнхемского залива и сотворили там сороку, опоссума и двух динго. Летние дожди прогнали птицу на дерево, где она свила себе гнездо из листьев, опоссум забрался в дупло, а динго, сгребя лапами густую траву в кучу, спрятались в ней. Эти повадки так и сохранились за ними по сей день. Потом сильные ливни затопили равнину, и вода подошла к собачьему логовищу. Пес предложил забраться повыше, но собака ответила: «Я не могу идти, у меня скоро родятся щенки». Когда молодые динго подросли настолько, что могли сами о себе заботиться, они парами разошлись по ордам, а первые собаки ушли за горы в Порт-Брэдшоу. Собака предложила построить лодку и уплыть куда-нибудь, но пес увел ее в горы, где они и им подобные скитаются до сих пор.

К концу сухого сезона болота начинают пересыхать, и рыба уходит в глубокие ямы. Тогда начинается рыболовный сезон: охотники превращаются в рыбаков. Они разбрасывают по поверхности воды содержимое ядовитых плодов (я заметил, что юленгоры при этом прикрывают рукой глаза), и скоро рыба всплывает. А иногда рыбаки бросают в воду размолотую кору, которая окрашивает ее в черный цвет, и через несколько часов рыба уже наверху.

Самый простой способ таков: опустив пандановую пальму в болото, рыбаки тащат дерево по воде, взбаламучивают ее, и рыба начинает задыхаться.

Однажды мы остановились на краю поросшей низким кустарником равнины недалеко от берега моря. Дело было утром во время прилива. Вдруг в стойбище началась суматоха. Старики, женщины и дети побежали к болоту, захватив с собой вязанку сухой травы. Оказалось, что за ночь небольшие впадины заполнились водой, и теперь в них было много мелкой рыбы. Охотники протянули от одного берега образовавшегося пруда к другому своеобразный барьер из сухой травы. Потом вошли в воду и стали медленно гнать этот барьер к противоположному концу пруда. Шаг за шагом продвигаясь вперед, они согнали рыбу к отлогому берегу и с криком и плеском выкинули на землю около сорока фунтов мелкой рыбешки.

Но наиболее интересны, по-моему, приемы охоты юленгоров на кенгуру, и я знаю людей, которые подтвердят это. Считается, что кенгуру сравнительно легко поймать во время дождливого сезона, когда холмы бывают покрыты высокой травой. Для маскировки охотник часто намазывает голову белой глиной, и его трудно отличить от горелых пней, на которых кое-где сохранились необгоревшие светлые пятна. Большую охоту тщательно готовят, продумывают сложные приемы загона, засады и поимки кенгуру. Крупные вылазки начинаются тогда, когда прекращаются дожди и высыхает трава. Для охоты выбирают широкие долины или равнины. В центре выжигают площадку. Трое или четверо охотников окружают место охоты широким огненным кольцом. Другие с копьями и факелами в руках зажигают множество костров внутри огненного кольца, медленно наступают к центру, оставляя за собой непроходимую стену ревущего пламени и густого дыма. Это наводит ужас на мелких животных и кенгуру, они устремляются к центру, где их поражают копьями.

Большинство арнхемских юленгоров добывают себе морскую пищу с берега или с лодки. Раньше они убивали рыбу длинными копьями из твердой древесины и делали деревянные гарпуны для охоты на беспанцирную черепаху, дюгоня и морскую свинью. Лет двести назад сюда проник металл, и теперь юленгоры изготовляют металлические гарпуны, которые могут пробивать даже толстый панцирь водяной черепахи. При охоте на черепах они привязывают лианами острие гарпуна к древку копья и, увидев животное на поверхности воды, осторожно направляют к нему лодку. На носу лодки стоит человек, готовый нанести удар.

За дюгонем охотятся ночью. Охотники выслеживают места, куда он приходит в поисках морской травы. Длина его достигает двенадцати футов, а вес — полтонны. Животное убивают гарпуном. Мясо дюгоня напоминает свинину. Дюгонь кормит своего детеныша молоком, придерживая его около себя одним плавником, а при помощи другого он плывет. Говорят, что древние мореплаватели, впервые увидев дюгоня, создали легенду о сирене.

Мясо и рыбу юленгоры готовят очень просто. Змей заворачивают кольцом и запекают в золе, а мелких животных, птиц, летающих лисиц, гусениц и улиток жарят ни углях. Черепах, дюгоней, морских свиней и кенгуру иногда разрубают на части и жарят на раскаленных камнях. Сверху накладывают куски тонкой коры и песок, а в образовавшейся горке проделывают отверстие, через которое выходит вкусно пахнущий пар. Но голодные охотники редко ждут, пока женщины приготовят нее, как полагается. Чаще всего они режут мясо на куски и едят его, слегка опалив над горячей золой.

ЯЗЫКИ, ЖЕСТЫ, СИГНАЛЫ

Многие считают, что все аборигены говорят на одном языке, и меня часто спрашивают, знаю ли я его. В действительности же у племен, населяющих Австралию, есть десятки языков, которые делятся на сотни диалектов. На территории Арнхемленда обитает пять групп, объединяющих от двенадцати до сорока орд, и каждая группа имеет свой язык, а орда — диалект. Более ста диалектов бытуют в этой небольшой части Австралии.

Группа, которую я знаю лучше других, занимает территорию от Кейп-Стюарта до залива Блу-Мад. В этой группе тридцать пять орд, и каждая говорит на своем диалекте. Если вы и изучите один из них, то вряд ли вас поймут юленгоры, живущие в нескольких милях от данной орды. Я обнаружил, что представители разных орд не понимают друг друга и пробуют говорить на всех известных им диалектах, пока не найдут такой, который понятен обоим.

Юленгоры очень способны к языкам. Они правильно говорят на своем родном языке, а молодежи доставляет удовольствие при случае побеседовать на каком-нибудь малоизвестном диалекте. Однажды Вонггу нарочно употребил макассарскую фразу, чтобы я не понял. Он был доволен тем, что помнит диалект, который перенял много лет назад от макассарских торговцев. Иногда аборигены заимствуют английские слова и обороты, а также слова из языка пиджин, которые заносят к ним торговцы.

Мне казалось, одному белому легче выучить местный диалект, чем нескольким сотням аборигенов — английский язык, и я попросил двух мальчиков обучить меня их языку. Однако я скоро увидел, что они овладевают английским языком гораздо быстрее, чем я местным. Им очень хотелось знать английский, и они даже уверяли, что мне проще научить их, чем самому учить язык аборигенов. К тому же, говорили они, я ведь все равно вернусь к своим людям, а им придется снова обучать моего преемника.

Аборигены легко и быстро осваивают правильный английский язык, поэтому нет смысла прибегать к помощи языка пиджин. Никто не знает, как и где этот язык родился, но предполагают, что это название — искаженное на китайский лад английское слово business. В течение ряда лет здесь развивается местный жаргон — австралийский пиджин, в котором встречаются такие искаженные английские слова, как blackfellow, gin, lubra thinkin, savvy, sitdown, alonga и gammon. Эти слова, сочетаясь с другими, подверглись еще большему изменению и были распространены торговцами по всему южному побережью Тихого океана.

На острове Гоулберн, где двадцать лет. назад открыли школу, один доктор проводил медицинские наблюдения. Его внимание привлекла пожилая женщина, у которой были скрючены пальцы. Доктор обратился к ее сыну с длинной тирадой на языке пиджин. Содержания ее я не понял, но догадался, что он хотел узнать, давно ли случилось это несчастье. Неожиданно мальчик ответил на чистом английском языке: «Извините, доктор, я вас не понял». Доктор обладал чувством юмора и, рассмеявшись, стал разговаривать уже по-английски. Был еще интересный случай. Офицер с корабля, бросившего якорь у острова Гоулберн, спросил что-то у мальчика на языке пиджин. Мальчик удивленно посмотрел на офицера и ответил вопросом на вопрос: «Простите сэр, вы — новоавстралиец?»

Записывая слова местного диалекта, я установил, что некоторые согласные английского языка оказались лишними (не было соответствующих им звуков), и мне пришлось несколько изменить алфавит. Я добавил несколько новых букв для обозначения звукосочетаний ng и пу в начале многих слов, а часто повторяющийся звук ч передать буквосочетанием tj. В небрежной устной речи различные по написанию слова часто произносятся одинаково, например пата «видеть» и ngama «слышать», jukor «вошь» и jukorr «жир». Кстати, жир любой рыбы или птицы считается редким лакомством, дети ему рады, как коробке леденцов. В течение нескольких лет я не мог уловить заметной разницы в произношении таких слов, как глагол ngurra «я ложусь», существительное ngurru «нос», существительное ngurra «огонь» и nguru «из» (суффикс прилагательного). Все гласные в этих словах произносятся кратко.

Различные языки аборигенов имеют общий основной словарный фонд, а также и некоторые одинаковые грамматические элементы. Например, везде отсутствует неопределенный артикль. Прилагательное во всех языках, за исключением одного-двух, следует за существительным. В диалектах орд, расположенных от Кейп-Йорка до Кейп-Лиювина, встречаются местоимения ngara «я» и ngaraku «мой», а также местоимения двойственного числа для первого, второго и третьего лица. Ngali употребляется тогда, когда речь идет о двоих и оба присутствуют; nyilinyu — когда говорится о двоих, но один отсутствует. Например, на вопрос: «Кто сделал эту лодку?» — я должен ответить: «nyilinyu», так как эта лодка принадлежит мне и моему отсутствующему другу. К формам двойственного числа относятся также пита «вы оба» и munda «те оба». В языках аборигенов имеются две особые формы местоимений первого лица множественного числа — включающая и исключающая. Например, limeru мы включает всех людей вообще, т. е. все человечество, а париги «мы» относится только к тем из нас, которые находятся поблизости.

Аборигены почти не знают чисел, потому что считать им приходится очень редко. Если они и считают, то только до пяти и при помощи пальцев. Числительное «один» передается словом wonggain, «два» — таггата, для обозначения «трех» используется сочетание «два плюс один», «четырех» — «два плюс два», «пяти» — korng (букв., «рука»), «шести» — сочетание «рука плюс один» и т. д. до десяти («десять» — korng-marrama «две руки»). В языке пиджин имеются числительные от одного до пяти; все, что больше пяти, обозначается big mob.

Языки аборигенов относятся к числу живых и изменяющихся. При соприкосновении с другими языками их словарный состав пополняется. Например, много слов аборигены заимствовали в результате торговли с макассарами. Позднее юленгоры начали употреблять и английские слова. В Йирркала я встретил мальчика, по имени Димер (от английского слова steamer «пароход»), и девочку Джиггерат (от английского слова cigarette «сигарета»). «Мыло» по-местному jope (английское soap), «ножницы» — thither (английское scissors), «таракан» — karkrartj (английское cockroach). По всей Австралии «летающая лиса» называется bailanbok (английское Hying fox).

Время дня юленгоры определяют по солнцу, поэтому «стенные» и «ручные часы» — ivolu «солнце». «Колючки на пандановой пальме», «колючие анемоны» и все «деревья с шипами» обозначаются словом dimit-dimirr. Теперь это означает также «лимонные деревья» и «колючая проволока». «Плавать» по-местному waitun, а «гребной винт» — waitunmirry (суффикс mirry близок по значению к английскому full of «полон чего-то»). Слово kurrta «огонь», «дрова», «дым сейчас обозначает «паровоз», a kurrtamirry «полный огня» — «ружье» или «винтовка». Сочетанием слов rоrт «закон» и gurrpan «давать» образованы новые слова rormgurrpan «учить чему-либо» и rorm-gurrpan-a-mirry «учитель».

Местные диалекты отличаются большой образностью, одни и те же слова употребляются для обозначения сходных между собой предметов. Например, более двадцати слов, обозначающих части человеческого тела, употребляются в качестве названий деревьев и как географические понятия. «Спинной хребет» и «горная цепь» передаются одним и тем же словом. «Нос человека, животных и рыб» называется так же, как и «полуостров», «мыс», «нос корабля или лодки»; «главное русло реки» — так же, как «горло». «Руки», «крылья», «стволы деревьев» и «притоки» обозначаются словом iverrna. Названия «ран» и «болячек» объединяются в одну группу со словами, обозначающими «дыры» в утвари, лодках, хижинах или одежде.

Нередко словом, обозначающим природное явление, определяется состояние человека. Так, прилагательное dumuk «тупой» употребляют, когда говорят о тропинке в густых зарослях; о человеке, если он глуп или плохо слышит, тоже можно сказать dumuk; это же слово используется для обозначения тупого топора или ножа. Слово dupun «полые стволы» или «погребальные столбы» относят к человеку, которого хотят слегка побранить или считают пустоголовым.

Существуют десятки вполне определенных, объяснимых названий элементов рельефа, которые распространены по всей Австралии. Но есть еще и сотни других благозвучных, но непереводимых слов, называющих те же места. Этому не следует удивляться, так как по всему побережью, бесконечным лесным дорогам каждый водоем, холм, болото, брод и место древнего поселения имеет особое местное название. Так, Rungi может означать «начало отлива», «отлив» или «обнажившийся берег» и много других явлений, характерных для побережья. Чистый песчаный возвышающийся берег на северо-востоке называется Rungi-Poingar «место пляжей». Обычно стойбища разбивают именно на таких участках побережья или на небольших песчаных площадках в лесу. Стойбище же орды из Блу-Мад-Бея, которая расположилась на каменисто-глинистой возвышенности, окруженной со всех сторон мангрововыми болотами, было названо Lo~ kor-Poingar «место ног» (под «ногами» подразумеваются переплетающиеся корни мангровы).

По берегу от мыса Вилберфорс до Арнхембея тянутся крутые утесы островов Английской компании, и весь этот район называют Bivartaba «скалистая страна» (от ivartaba «скалы»). Кейп-Грей — большой мыс в заливе Карпентария, по-местному Bokorral (от bokor «крутой утес»; кстати, это слово означает также «лоб человека»).

Названия птиц обычно связаны со звуками, которые они издают. Ворону называют «каркающим» словом warrk, а птиц Native companion[11], издающих гортанные звуки, — gorral-kor. В мелодическом пощелкивании коричневого фазана можно различить звуки вик-вик, поэтому фазан называется wik-ivik.

Юленгоры часто используют шутливые, образные сравнения. О человеке, который никогда не уходит далеко от своей орды, а если в кои-то веки и навестит друзей, то стремится поскорее вернуться домой, говорят maia-rang, что значит «застрявшая в грязи палка». Mala-rang — подросток, который не играет с мальчиками своего возраста, а ходит по пятам за матерью.

Если человек приходит к друзьям и хочет сообщить важные новости, он ждет, пока не затихнет разговор, и тогда таинственно замечает: «Поглядите во время отлива на берег и увидите кое-что». Слушатели сейчас же настораживаются и просят его рассказать, в чем дело. В каждом стойбище есть свои смутьяны, они то обвиняют кого-нибудь в чем-либо, то сеют слухи, то разжигают ссоры. И когда они уж слишком надоедят, им говорят: «Пойди-ка, поживи один, пусть ветер прочистит твои волосы».

У юленгоров очень развит язык жестов. Я записал более двухсот простых знаков, обозначающих обычаи, имена, вопросы, указания, родственные отношения.

Когда человек поднимает руку вверх и кладет на ладонь голову, это означает стойбище, т. е. ночлег. Если он тычет указательным пальцем в какую-нибудь часть своего тела, значит говорит о москитах. Чтобы изобразить ядовитое жало морского животного, указательным пальцем делают движение вниз и прямо ото рта. Акулу изображают, прикусив зубами палец. Сжатая в кулак кисть и поднятая вверх рука с согнутым указательным пальцем означает мужчину; а тот же жест, сопровождающийся указанием на рост, — мальчика. Чтобы сказать «ой смешной», следует открыть рот, кивнуть головой и показать на этого человека, «он плачет» — потереть глаза кулаком. Когда юленгор сосет указательный палец, он изображает рыбу; надувает щеку и тихонько похлопывает по ней — воду. Легкий удар по горлу означает черепаху; для обозначения различных родов черепах применяются дополнительные уточняющие жесты.

Быстрый удар правой руки по средней части туловища означает поражение копьем человека или зверя. Проводя рукой по лицу сверху вниз, подразумевают засаду или ночное нападение врасплох. Чтобы сообщить о смерти или покойнике, поднимают к лицу руку и сгибают пальцы, как когти. Если кладут руку на голову и опускают пальцы вниз, значит идет дождь. Прижатый к щеке кулак означает яйцо.

При разговоре предложения передаются серией быстро следующих друг за другом движений. Мне приходилось наблюдать, как мужчины, сидя у костра, часами беседуют на языке жестов, иногда только слышится смех, когда рассказывают какой-нибудь смешной эпизод. Возвращаясь в лодке в Йирркала вместе с несколькими юленгорами, я узнал, что в стойбище случилась беда. Мне указали на нескольких человек, махавших руками с утеса. Мы были в миле от берега, и один из сигнальщиков, взяв кусок тонкой коры, начал размахивать ею, чтобы его движения стали виднее. Мои спутники прочли его сигналы и передали мне. Оказалось, что двое из нашего стойбища были убиты из засады около Блу-Мад-Бея. Переводчик не только узнал, кто совершил нападение, но сказал даже, что удалось найти лишь одного убитого, а убийцы скрылись.

Язык жестов применяется и в тех случаях, когда юленгоры готовятся к нападению. Некоторые исследователи пытались доказать, что местные жители передают свои сигналы особыми палочками. На самом же деле эти палочки применяются только для того, чтобы отбивать такт во время пения, а сигнал к нападению дается незаметно взмахом руки.

Как и разговорный, язык жестов живой и развивается при общении с чужеземцами. Говоря о полиции, юленгоры складывают руки и протягивают их немного вперед, как будто на них надеты наручники. Чтобы изобразить макассарские парусные суда, вытягивают руку вперед, сжимают кулак и поднимают большой палец вверх, словно мачту; рассказывая о капитане, придают рукам такое положение, будто держат руль, и покачивают бедрами, как это обычно делается, когда управляют рулем. Чтобы обрисовать белого человека, сгибают руки в локтях, прижимают кисти к груди и затем опускают их вниз перед собой. Изображая ружье, склоняют голову вправо и поднимают в левой руке воображаемый ствол, прищуриваются, как для прицела, и делают вид, что спускают курок. Если провести согнутым указательным пальцем по губам, это будет означать табак. Корову или мясо изображают, прижав к вискам кулаки и вытянув вперед указательные пальцы, как рога.

Однажды я повез Буррамурру в больницу в Дарвин, и через несколько дней, когда его вылечили, мы возвращались назад. Неуверенная походка Буррамурры привлекла всеобщее внимание. Один юленгор долго смотрел на нас, потом начал размахивать руками и махал до тех пор, пока Буррамурра не рассмеялся и не ответил ему также на языке жестов. Оказывается, любопытный юленгор спрашивал Буррамурру, пил ли он виски и где его взял.

Аборигены не умеют записывать свои мысли, но им известна «письменная доска». Мне вручали такие «доски» с затаенным дыханием, как волшебные грамоты. Их назначение — придать больше важности посланию, которое получатель, однако, не может прочесть. На плоской продолговатой дощечке он видит ряд вырезанных линий, кружков и крестиков, иногда слегка подкрашенных красной охрой. После внимательного осмотра дощечки он неизменно подзывает к себе подателя и просит расшифровать послание. Тот любезно исполняет просьбу и поясняет, что один значок — это автор, другой — его брат, а несколько зарубок означают число дней или лунных месяцев; широкая зазубрина передает просьбу предоставить ему лодку или указать численность отряда, готового к нападению. Сообщения, которые я получал на таких досках, неизбежно заканчивались просьбой: «Пожалуйста, пришли мне табак».

Помнится, перед тем, как первый раз выехать из Дарвина в Восточный Арнхемленд, я навестил трех братьев юленгоров, отбывавших срок наказания за убийство японских рыбаков в Каледонском заливе. Они сидели угрюмые и безразличные ко всему, пока я не сказал им, куда собираюсь ехать. Тогда они попросили меня передать их отцу дощечку с письменами. Через несколько недель я доставил это письмо на глухое побережье Каледонского залива, и в ту же ночь все стойбище пело и выло, возбужденное воспоминаниями, которые воскресило это «письмо».

Заблуждаются те, кто считает, что аборигены могут передавать секретные дымовые сигналы. Я не знаю таких случаев. Правда, юленгоры зажигают костры, когда хотят сообщить, что в стойбище гости. Дымок костра появляется также, если юленгоры сами идут в гости, чтобы предупредить о своем приближении, иначе их могут принять за врагов и убить, или если они не знают, где охотятся их хозяева и надеются увидеть ответный дымок из того стойбища, которое собираются посетить, Костры раскладываются и по предварительному уговору.

В Йирркала пришла однажды семья юленгоров. Они рассказали, что недалеко от Порт-Брэдшоу видели серьезно больную женщину и ребенка. Матаман собирался через несколько дней идти в те места и должен был зажечь дымный костер, если женщина с ребенком умерли. Когда на следующий день над холмами поднялось большое облако дыма, все решили, что случилось несчастье, и в стойбище послышались обычные завывания и оплакивания. Но несколько дней спустя женщина с ребенком прибыла в Йирркала и объяснила, что Матаман охотился на кенгуру и гнал их дымом. Любой огонь имеет здесь какое-нибудь значение, и языки пламени, которые неожиданно взвиваются при воспламенении тлеющих стволов деревьев, юленгоры без тени сомнения приписывают злым духам.

Дым также используется как предупредительный сигнал, если случится что-нибудь недоброе. Проходящий мимо люгер уже достаточное основание, чтобы зажглась цепь костров. Увидев судно, каждая группа юленгоров считает своим долгом предупредить друзей, разложив костер.

Подобные сообщения передаются из стойбища в стойбище с такой быстротой, что кажется, их посылают при помощи секретных дымовых сигналов.

Однажды в наше стойбище должно было прилететь на самолете некое должностное лицо, и, так как аборигены не видели еще самолета, они с нетерпением и волнением ждали его. Некоторые испугались и хотели спрятаться, но все же согласились зажечь костер. За полчаса до приземления самолета вдалеке от нашего стойбища появились костры. Позднее выяснилось, что люди, которые жили за пятьдесят миль от нас и ничего не знали о прибытии самолета, зажгли костры, как только увидели его. Этот сигнал передавался по цепочке и таким образом дошел к нам. Я сказал гостю, что нас известили о его приближении дымовыми сигналами. Считая, как и все, что это одно из таинственных и секретных искусств, щедро приписываемых аборигенам, он спросил: «Ну, и что же они сказали обо мне?»

СЕМЬЯ

Семья — основа орды, самое важное звено в обществе аборигенов. Некоторые семьи состоят из трех человек, но я знал семью Вонггу, у которого было двадцать шесть жен и пятьдесят детей. Орду составляют семья отца и семьи его сыновей. Если нескольким поколениям удается избежать вражеских копий, то орда очень разрастается. На этой простой системе «орда — семья» основана сложная, загадочная и разветвленная организация общества аборигенов.

Полигамия возникла в древнейшие времена и обусловлена экономическими причинами. Женщина у аборигенов обязана добывать пищу для себя и других членов своей семьи; к ней относятся как к имуществу. Мужчина не может предвидеть, сколько у него будет жен, но надеется, что несколько. Чем влиятельнее он становится, тем больше жен ему полагается. Жены распределяются так, что старикам достаются молодые, а юношам — старые вдовы. Такой нелепый, казалось бы, порядок вполне объясним; сильные молодые жены могут охотиться и добывать пищу для мужа и для его старых шеи, а мужчины помоложе сами способны прокормить себя. Хотя молодежь недовольна такими порядками, обычай на стороне стариков, и они строго соблюдают «то. С годами авторитет молодых мужчин растет, и они и свою очередь получают юных жен.

В обществе аборигенов на долю женщин выпадает гораздо больше трудностей, чем на долю мужчин. Их участь очень печальна. Они постоянно копаются в земле, и их когда-то красивые руки грубеют, а пальцы скрючиваются. Преждевременно состарившиеся, почти ослепшие и беспомощные, они становятся в тягость своим семьям, которые их часто бросают. Однажды я случайно услышал, что молодые жены оставили в лесу без поды и крова двух престарелых жен своих мужей, одна из них была почти слепа. Никто из юленгоров не обратил на это внимания, и я даже не мог узнать, где это произошло. Когда мы наконец нашли их, они были уже мертвы. Мы похоронили под грудой камней то, что осталось после пира голодных динго.

Юленгор обычно благожелательно относится к своим женам, но старается переложить на них всю работу, особенно если их у него несколько; сам же охотится на кенгуру, валлаби и эму или бьет копьем рыбу только тогда, когда у него бывает настроение. Аборигены требуют от своих жен беспрекословного повиновения. Обычно они не разговаривают с ними, а если и обращаются, то примерно так: «Когда я говорю, собаки пусть молчат». Как-то старый Барачуна сидел, развалясь, в хижине, а его жены собирались на промысел: некоторые — на дальние болота, другие — на поиски пищи поблизости. Одна из них хотела пойти на болото, но муж приказал ей оставаться дома с маленькими детьми. Жена начала роптать и, видя, что муж молчит, решила все же пойти. Не прошла она и десяти шагов, как муж бросил ей вслед каменный топор и сломал ребро. Для него на этом инцидент и закончился.

Женщины занимают в семье подчиненное положение. Но, хотя мужчины смотрят на жен, как на «движимое имущество», они все же питают к ним какую-то своеобразную привязанность. Хорошие взаимоотношения в семье иногда объясняются ее составом: жены одного мужа часто приходятся друг другу сестрами. Сплошь да рядом девочки выходят замуж в десяти-двенадцати-летнем возрасте и поселяются со своими старшими сестрами. В большинстве случаев и мать приходит сюда же. Она сидит в сторонке у своего отдельного камелька, и зять молча мирится с ее присутствием. Муж обращается с юными женами почти как с племянницами. Старые жены относятся к женам-девочкам либо ласково, либо заставляют рубить дрова, таскать тяжести и выполнять их прихоти. Но и в том и в другом случае они терпеливо обучают молодых женщин всему, что входит в круг обязанностей жены. Часто в таких семьях — мир и согласие. Мне приходилось видеть, как и старые и молодые жены горько плакали вместе, когда муж не взял их с собой на охоту.

Говорят, что аборигены жестоко обращаются со своими женами и женщины не играют почти никакой роли в делах орды. Это неверно. Хотя жизнь женщины очень тяжела и участь ее зависит от капризов мужа, ее влияние гораздо сильнее, чем это кажется. Женщины участвуют во всех спорах и нередко, сея сплетни, сами являются зачинщицами ссор. Их голоса заглушают крики мужчин и даже лай собак. Во время замирительных церемоний они презрительно бранят своих обидчиков, размахивают у них перед носом палками, и от них зависит, воцарится ли мир либо старая вражда вспыхнет вновь. Я несколько раз наблюдал, как женщины заставляли своих мужей напасть на бывших врагов, которые искали примирения.

Иногда встречаются женщины с «крутым» нравом. Они заправляют делами своей семьи и семей своих сыновей, без конца кого-нибудь отчитывают, ворчат и угрожают. Однажды вечером я пришел на соседнее стойбище. Якангайя и его женатые сыновья мирно сидели у костров, жарили рыбу и ждали своих жен и матерей, которые отправились за едой и хворостом. Дамилипи, самая старая жена Якангайи, почти слепая и совсем голая, ходила большими шагами взад и вперед и, размахивая веткой, отгоняла мух. Она громко бранила мужчин своей семьи, называя их трусами и лентяями за го, что они не продолжают наследственной вражды, которая стала затихать по обоюдному согласию обеих сторон. Дамилипи уже два дня разжигала воинственные настроения. К ней примкнули также другие женщины, и скоро взбудораженная орда все-таки решила распрямиться со своими старыми врагами. Во время стычки погибло двое сыновей Дамилипи и сноха.

Мужчины получают жен по назначению, умыканием пли «наследуют» вдов. Самый обычный способ — это назначение. По племенному обычаю женщина должна выйти замуж за своего двоюродного брата по отцу или, если это невозможно, за столь же близкого родственника. Аборигены связаны давним родством, и, если в брачном классе мужчины нет незамужних, он нередко остается холостым, пока ему не удастся жениться на вдове пли получить пленницу.

В практике наречения бывают иногда забавные случаи. Например, мужчина берет в жены чью-нибудь дочь лишь потому, что ее мать всегда была его тещей. Несколько братьев могут иметь одну тещу, и, если у нее не хватает дочерей для всех, она обещает им в жены дочерей, которые еще не родились. Существует обычай инипи, по которому зять должен наскрести сало со щеки около носа и помазать им живот своей теще (она может быть еще ребенком). После этого зять заботится о всех ее детях, делает подарки сыновьям, и все ее дочери становятся его женами. Благодаря инипи одному из братьев достается несколько жен, а другие остаются холостыми.

Дангачи, у которой была маленькая дочь, подошла однажды к молодому Геитпапою и предложила ему: «У меня есть дочь, которая когда-нибудь выйдет замуж; она не может выйти за тебя потому, что приходится тебе тещей, но ее дочь может стать твоей женой. Если хочешь получить мою еще не родившуюся внучку, давай договоримся. Начинай платить мне через мою дочь, а я позабочусь о том, чтобы ты получил в жены ее дочь». Геитпапой, не задумываясь, заключил сделку и тут же совершил инипи по отношению к своей малютке-теще. Через нее он аккуратно и часто дарил Дангачи копья, каменные топоры, плетеные мешки и добывал пищу. Когда его теща подросла, Дангачи выдала ее замуж. Теща переселилась к мужу, и скоро у нее родился первый ребенок — мальчик. Геитпапой продолжал платить, но уже не Дангачи, а мужу своей тещи в надежде, что она родит ему жену. И вот Геитпапой получил от своей тещи известие: «Зять, твоя жена родилась. Я буду растить ее для тебя, но мне нужно больше еды и подарков». Благодарный Геитпапой стал отдавать теще самую хорошую пищу и постоянно дарить что-нибудь тестю.

Больше двадцати лет «зарабатывал» Геитпапой жену и, наконец, пришел предъявить свои права. Теща построила невесте шалаш. На берегу зажгли три костра, и в эту ночь Геитпапой и его невеста спали между двумя из них, а теща — недалеко от них. Мать обычно остается с дочерью неделю или дней десять, так как считается, что первое время молодая жена боится мужа. Она обращается не к нему, а к матери, но так, чтобы он слышал. Такая скромность бывает иногда искренней. Потом муж уводит ее в лес, где они строят собственную хижину.

Не всякое сватовство протекает гладко. Если орда будущего мужа поссорится с ордой тестя, то соглашение, установленное инипи, утрачивает силу. Нетрудно предугадать исход дела также в том случае, если один зять предлагает более щедрую плату, чем другой. Однажды Нараджин выбрал себе жену. Ее отец согласился на этот брак и стал принимать от него подарки, но в то же время вел переговоры с Барачуной, который, несмотря на шестьдесят лет и одиннадцать жен, тоже совершил обряд инипи и считал, что девушка принадлежит ему. Оба жениха состояли в законном брачном классе с невестой, и одержать верх мог тот, кто пользовался большим влиянием. Но в один прекрасный день Барачуна похитил невесту и скрылся с ней. Возможно, что спор на этом и кончился бы, но девушка прибежала обратно к отцу. Между отдаленными, но родственными ордами вспыхнула ссора. Барачуна стал врагом. Разгневанный отец решил отдать свою дочь за Нараджина.

Аборигены женятся как на бездетных, так и на многодетных вдовах своих родных братьев или братьев по племени. Каждая женщина обычно является возможной женой одновременно нескольких мужчин — братьев по племени. Она выходит замуж за одного из них, и, если муж умирает, его жена и дети переходят в стойбище другого брата, который по обычаю всегда был ее мужем и отцом ее детей. Поэтому юленгор не знает, сколько у него будет жен и детей. Его не спрашивают, хочет он пли нет обзавестись семьей. Это значения не имеет. Однако женщины здесь не обуза, они сами добывают пищу и воспитывают детей.

Взаимное влечение юношей и молодых жен стариков часто приводит к мурамбуру — женитьбе на похищенных женах.

Похищают чужую жену также в тех случаях, если пе могут получить ее по закону. Гваипиджи захотел жениться. Он стал присматривать себе жену среди дочерей своей тещи. Но оказалось, что все они уже имеют мужей. Выбрав одну из них, он решил ее украсть. Гваипиджи дождался, когда женщины уйдут на охоту, и силой увел ее с собой.

Бунунгу, муж похищенной, рассердился и рассказал о случившемся своим братьям. Они знали, что Гваипиджи — Друг их орды и рано или поздно вместе с беглянкой должен прийти в их стойбище. Братья решили убить его и возвратить Бунунгу жену. Через несколько недель, как они и предполагали, появился Гваипиджи с женой. Бунунгу подошел к грешникам и выразил Гваипиджи формальный протест: «Почему ты забрал у меня жену? Гебе никогда не обещали ее, а я несколько лет платил за нее выкуп. Она собирает много пищи, и, так как у меня нет других жен, я хочу получить ее назад». Но Гваипиджи тоже была нужна жена, и он сказал: «Все, что ты говоришь, правильно, но раз она у меня, я ее не отдам. У меня нет жен и нет никакой надежды получить их, так как все мои тещи уже раздали своих дочерей. Зато тебе по обряду инипи обещаны в жены три младенца».

Тем самым Гваипиджи подписал свой смертный приговор. Бунунгу сидел молча. Он даже не слушал Гваипиджи, так как давно решил убить его и вернуть свою жену. Ночью, когда все опали, двое молодых юленгоров подошли к костру Гваипиджи и вонзили ему в спину копье. Бунунгу тоже омыл свое копье его кровью. Поднялась суматоха. Женщину притащили к умирающему сопернику, и Бунунгу произнес над ним традиционную речь, обращаясь к окружившим их юленгорам: «Я заставил этих ребят убить тебя, потому что ты взял мою жену. Она тебе не была обещана, никогда не была твоей и всегда принадлежала мне. Вот почему ты умираешь».

Умыкание обычно кончается жестокой расправой над женой. Ушла ли она добровольно или была украдена, муж избивает ее, а иногда даже закалывает копьем. Побои жена считает в порядке вещей и даже обижается, когда муж ее не наказывает.

Характер брачных порядков исключает проблему незаконнорожденных детей. Между мужчинами и женщинами часто устанавливаются внебрачные отношения, но у каждой женщины есть муж, и появление детей не вызывает кривотолков. Если даже мужчина и женщина открыто вступают в незаконную связь, их дети считаются равноправными членами орды.

Обычно у женщины бывает двое детей, иногда пятеро, шестеро, но я знал одну, у которой их было двенадцать. Хотя детей рождается много, население не возрастает: очень велика смертность детей в младенческом возрасте. Только в стойбище при нашей миссии дети не умирали, так как женщинам здесь оказывалась помощь при родах и их учили ухаживать за новорожденными.

Ребенка не отнимают от груди до пяти-шестилетнего возраста. Я видел женщин, родивших последнего ребенка более десяти лет назад, которые еще могли кормить грудью своих внучат.

Исход родов всецело зависит от природы. Женщине не помогают, разве только иногда надавят на живот. Если роды проходят легко и быстро, ребенок и мать выживают, но, если осложняются, ребенок умирает, а мать часто в дальнейшем не может иметь детей. Кровь, вышедшая вместе с плацентой, считается табу, и ее спешат закопать в землю. Обычно женщина встает уже через три-четыре часа после родов, а на следующий день отправляется на охоту.

Среди женщин нет девственниц, потому что замуж выдают всех и очень рано. В некоторых районах Западного Арнхемленда во время каких-нибудь церемоний гостеприимные хозяева предлагают гостям из других орд одну из своих жен.

В последние годы представления юленгоров о зачатии и родах резко изменились. Еще недавно они не знаки, что между половым актом и зачатием существует какая-то связь, и появление ребенка приписывали духам.

В одном юленгорском сказании об этом говорится гак. На охоте к будущему отцу прилетает дух ожидаемо-|о ребенка и помогает ему убить большую рыбу или черепаху. И не знает охотник, что он возвращается домой не один. За ним по пятам следует дух его ребенка. Когда все засыпают, дух проникает в тело матери и начинает готовиться к рождению. По другой легенде, дух сопровождает женщину, идущую за водой, и попадает и ее тело, когда она пьет воду. Узнав, что его жена скоро будет матерью, юленгор начинает вспоминать, не случилось ли с ним что-нибудь необычное во время охоты. Когда-то он поймал большую рыбу, возможно, это было в прошлом месяце, а может быть, даже несколько лет назад. Вот тогда к нему и приходил дух его будущего ребенка.

Появление детей-метисов сначала объясняли тем, что женщина, должно быть, ела пищу белого человека или носила белую одежду. Однажды в одну из Арнхемлендских миссий приехал ученый-антрополог. Он спросил у одного юленгора, почему у его сына светлая кожа. Отец ответил: «Потому что мать ребенка работает в доме миссионера».

Теперь большинство юленгоров считает, что половое сношение лишь помогает новому духу из мира духов войти в чрево матери. Их понятия о появлении на свет ребенка очень туманны, и они не знают, сколько реме-пи проходит между зачатием и рождением ребенка. Вог-бурра прожил среди белых двадцать лет. Его учили читать и писать. Однажды он сказал мне, что его жена собирается родить, но люди болтают, будто отец ребенка — Миниджи. Вогбурра решил убить Миниджи. Я спросил, когда его жена последний раз видела Миниджи Оказалось, что тот ушел со своим племенем два годи назад.

Кожа новорожденного серовато-розового цвета, и мать обмазывает его разведенной в воде золой, чтобы он быстрее потемнел. С первого дня ребенка оставляют на солнце и дают сосать кусок сырого мяса, как только он научится держать его руками. Мать носит малыша под мышкой, на подстилке из мягкой коры. Потом приучает его сидеть на плече, и ребенок мирно спит, ухватившись за ее волосы. Пока детей кормят грудью, они упитанные, крепкие и веселые. Но как только ребята начинают есть пищу взрослых, они худеют, часто болеют, и у них раздуваются животы.

Обычно женщины больше любят детей другой жены их мужа, чем своих, поэтому иной раз бывает трудно определить, кто мать ребенка. Мать не всегда сама кормит своего малыша, да и ребята не возражают протии разнообразия. Если она умирает, о ребенке заботятся другие; я видел только двух беспризорников.

Юленгоры очень балуют своих детей и редко наказывают их. Самое большее, что может сделать потерявшая терпение мать схватить непослушного за плечо, накричать на него и припугнуть духом или белым человеком. Дети подражают взрослым, и их игры воспроизводят будущую суровую жизнь. Девочки собирают пищу, строят домики, плетут мешки, а мальчики оттачивают копья и учатся их бросать. Играя в войну, они с криком и воем таскают «убитых» и хоронят их, зарывая в песок по самые ноздри. Дети играют также в похищение жен: девочки изображают сбор ямса, а мальчики ловят их. В жаркие дни ребятишки кидают в воду палки и с криками «Рыба! Рыба!» бросают в них копьями, а затем вытаскивают палки на песок. Из песка и коры они мастерят черепах и искусно прокладывают на песке черепашьи дороги. Девочки очень любят делать контурные фигурки. Они наматывают веревочки на пальцы рук, а иногда и ног и так переплетают и натягивают их, что получаются контурные изображения птичьих когтей, черепах, собак, кошек, солнца, луны, звезд и предметов повседневной жизни.

Детям очень нравится сочинять песенки друг про друга. Маленькую девочку Джунебию, у которой были короткие и плоские ступни, друзья постоянно дразнили: «Толстоножка, толстоножка, черепашья ножка». А увидев мальчика с тонкими длинными ногами, они кричали: «Змееножка, змееножка, извивайся на ходу». Один мальчик имел привычку быстро оглядываться по сторонам, и про него сложили такую песенку: «Трясогузка, трясогузка, ты чумазый карапузка». У каждого ребенка есть что-то, над чем можно посмеяться. Интересно, что ребятам нравится эта игра, и никто не обижается, когда про него сочинят такую «дразнилку».

ВОЙНА И МИР

В одном из мифов рассказывается о том, что законы племени и общины были установлены духами предков. Когда духи бродили по стране, они создали первых аборигенов, поведали им о таинствах и церемониях и научили их священным песням и пляскам. Перворожденные кочевники были разделены на две большие фратрии Дуа и Иритъя.

Сейчас в многочисленных ордах — больших патриархальных семьях — мужчины и дети относятся к одной фратрии, а жены и матери — к другой. Ни в одной орде нет незамужних взрослых дочерей или сестер, потому что они уже в детстве предназначены в жены мужчинам из орд другой фратрии.

Каждая фратрия состоит из четырех брачных классов, или секций; на этом основана брачная и социальная система аборигенов. Перед женитьбой мужчина определяет свою принадлежность к одной из двух фратрий; мужчина из Дуа может жениться на женщине из соответствующего брачного класса фратрии Иритья, хотя женитьба на женщине из другого класса не возбраняется. Дети от этого брачного союза относятся к отцовской группе Дуа, но не к его брачному классу или классу матери, а к другому, определяемому на основании класса матери.

Мужчина женится на дочери брата своей матери, но не может жениться на дочери сестры своего отца — таков основной закон брачной системы юленгоров. Примерно такая же система встречается и в иных частях Австралии и даже сохранилась в других странах. В древнем библейском оказании старый Авраам зовет к себе старейшего слугу и говорит: «Положи руку твою под стегно мое и клянись мне Господом, Богом неба и Богом земли, что ты не возьмешь моему сыну жены из дочерей Хананеев, среди которых я живу, но пойдешь в землю мою, на родину мою и возьмешь жену сыну моему Исааку». Позднее Исаак сказал сыну Иакову: «Встань, пойди в Месопотамию, в дом Вафуила — отца матери твоей и возьми себе жену оттуда из дочерей Лавана — брата матери твоей».

Сыновья и внуки принадлежат к другому брачному классу, чем отец и дед, хотя и к одной и той же фратрии, а поэтому не могут выбирать жен из их класса. А вот прапраправнук относится к тому же брачному классу, что и прапрапрадед, и он снова начинает круг, выбирая жену из того же класса, из которого брал прапрапрадед.

Мне такая система казалась сложной и запутанной, но аборигены очень легко ориентировались в своих родственных связях. Как это ни удивительно, но юленгор совершенно точно знает фратрию, орду и брачный класс, из которых будет выбирать себе жену еще не рожденный ребенок и его потомки. Для него не представляет никакого труда проследить родословную любой семьи, потому что все члены бродячих орд, объединенных в одну племенную группу, находятся в родственных отношениях между собой. Юленгор может определить свою степень родства даже по отношению к человеку, которого никогда не видел и который живет за сотни миль от него и принадлежит к орде наследственных врагов Юленгоры полагают, что белые люди, подобно им самим, делятся на племенные группы и приходятся друг другу родственниками. Они не поверили, когда мы сказали, что на свете есть тысячи белых людей, которых мы никогда не видели, а моя жена и я встретились незадолго до женитьбы и поженились по своему выбору.

Однажды к нам в миссию прилетел на самолете врач. Его сопровождала дама. Местные женщины попросили мою жену разъяснить им, кем приходится ему эта дама, так как они узнали, что она не была его женой. Им казалось странным, что мужчины и женщины, приехавшие вместе, могут быть чужими, и они настойчиво спрашивали, не является ли дама сестрой или дочерью врача. Юленгоры успокоились только тогда, когда моя жена сказала, что женщина — свояченица другого служащего. Это разъяснение было встречено возгласами удовлетворения, и аборигены пришли к выводу, что все правительственные чиновники — «братья» и жена одного в соответствии с градациями родственных отношений племени считается женой всех других, а ее сестры также будут их женами.

Итак, мужчина обычно женится на своей племенной «жене» — галей — дочери брата его матери. Но у дяди может быть несколько дочерей, и мужчина имеет право жениться на всех, если, однако, в племени нет других братьев, находящихся в таких же родственных отношениях с этими галей.

Галей — не только племенные «жены». Мужчины называют так братьев своих жен, жен своих братьев и жен двоюродных братьев по отцу. Имеется около двух десятков подобных терминов, и некоторые из них обозначают до шестнадцати различных степеней родства. Например, мумулкур означает бабушку жены по материнской линии или жену братьев бабушки, или мать жен дядьев по материнской линии! Братьев тещ называют мурулкур, а братьев бабушек жен нгути валкур. Всего я насчитал свыше сотни различных понятий родства, и только третья часть их имеет английский эквивалент. К счастью, мы не признаем таких родственных отношений, которые очень запутанны и чрезвычайно далеки.

В Арнхемленде существует нисколько групп, почти не связанных между собой. На западе от Кейп-Дона до реки Ливерпуль тридцать орд объединяются в одну группу; все они говорят почти на сходных диалектах. Как социальные группы эти орды не общаются друг с другом, не считая войн с соседними группами орд. К востоку от мыса Стюарта до залива Блу-Мад бродит группа из тридцати шести орд. Там я жил очень долго. Удивительно, что эти большие независимые группы не имеют названий, хотя иногда можно услышать, об «островитянах» или «горцах». Охотников из орды, обитающей на острове Мурунгга, часто именуют муррнггин. Юленгоры района залива называют своих западных соседей мирвайчи, что означает «где заходит солнце», а мирвайчи именуют восточных юленгоров ворнба — «где восходит солнце». Эти названия получили лишь местное распространение.

Предки юленгоров, положившие начало укладу их жизни, побывали в Арнхемленде у многих священных деревьев, источников, криков, рифов и скал. Они совершили там важные обряды и передали детям свои законы и обычаи. Ямс и землекопалки предков ассоциируются у юленгоров с тотемным источником, где их праотцов научили выкапывать пищу. А в другом месте у ручья аборигены нашли пандановую пальму, листья которой можно употреблять как зонт и как подстилку — нган-мурра.

Во время священных церемоний тотемы называют марайанами. Обычно их изображают в виде какого-нибудь предмета домашней утвари, которым пользовались предки, а также птиц, зверей или рыб, хорошо им известных. Чтобы изобразить на марайане цветными глинами мифический сюжет или украсить его перьями попугая, требуется иногда несколько недель. Дожди часто смывают краску, а бечевку, которой привязывают к марайану перья попугаев, съедает моль. Вождь орды обязан помнить традиционный рисунок. Если на марайане есть нераскрашенные места, значит художник забыл мифический сюжет.

Тотемические верования объединяют орды, находящиеся на больших расстояниях друг от друга. Эти орды собираются для проведения обрядов, связанных с мифом об их происхождении, посвящений и погребения костей. Одновременно несколько групп могут быть хранителями одного священного участка. Например, рерачинго из Порт-Брэдшоу и лиагулломирри из окрестностей Вулен-Ривер, живущие примерно в ста пятидесяти милях от рерачинго, принадлежат к фратрии Дуа и чтут один священный источник у Вулен-Ривер, где огромный мифический змей в «дни творения» будто бы проглотил двух прародительниц. Охранять этот источник должна орда, обитающая в бассейне Вулен-Ривер. Но рерачинго тоже иногда участвуют в священных церемониях. Марайаном, которому посвящается этот обряд, является змей — раскрашенное полое бревно. Время от времени «руководитель» церемонии дует в эту «трубу», и раздается глухой раскатистый звук, который должен изображать голос змея. Один старик рерачинго, вернувшись с церемонии из Порт-Брэдшоу, раскрасил для своей орды такой же марайан, и теперь его сыновья, внуки и племянники тоже проводят обряды, посвященные этому тотему.

Кроме тотема на Вулен-Ривере, рерачинго почитали свою священную землю, свой тотемический центр недалеко от Порт-Брэдшоу. Они охраняли его совместно с ордой Калпу. Но почитание одного тотемического центра не привело к единству между этими ордами — они поссорились из-за права охранять его. В стычках обе стороны понесли потери, и рерачинго отступили на сорок миль к Мелвиллскому заливу. Однако победа Калпу была недолговечной. Преследуя рерачинго, они потеряли много воинов, и напавшие на них наследственные враги джуппу из окрестностей залива Блу-Мад почти полностью истребили их. Оставшиеся в живых бежали на острова Английской компании. С тех пор члены орды Калпу только обороняются.

Длительная дружба между ордами не мешает иногда внезапному прекращению дипломатических отношений и даже убийствам. Орда Геррки из Кейп-Шилда и орда Джуппу в течение многих лет жили очень дружно: имеете охотились, рядом разбивали стойбища и, хотя принадлежали к разным фратриям, рассказывали друг другу секреты и устраивали тотемические пляски. Орды казались неразлучными. Но однажды ночью я заметил, что между ними вот-вот вспыхнет ссора; послышались крики, угрозы, в воздухе замелькали копья. Перед этим они вместе охотились. Охота прошла удачно, и еды у всех было больше чем достаточно. Что же произошло? Оказывается, жена из орды Джуппа, поссорившись из-за какого-то пустяка со своим мужем из орды Геррки, ударила его палкой. Муж сшиб ее с ног и стал колотить головой о землю. Отец, услышав визги дочери, набросился па зятя, а тот позвал на помощь своих братьев. В мгновение ока разгорелся шумный скандал. Примерно через час драка прекратилась, пыль осела, динго умолкли, шум затих. Семьи вернулись к своим очагам, а к утру все, казалось, забыли о стычке.

Но не все ссоры кончаются так мирно. Стоит произойти убийству, и кровная месть продолжается многие годы. Однажды я узнал, что в горах за Каледонским заливом произошло столкновение. Быстро погрузив в моторную лодку инструменты, бинты, лекарства, провиант и прочее, я с двумя молодыми юленгорами поспешил туда. Скоро на берегу мы увидели дым костра. Это были юленгоры, бежавшие от преследования врагов. Они отдыхали, залечивали раны и готовили еду из черепахи.

За два дня до этого мужчины пошли на охоту за кенгуру и, устав за день, решили переночевать в лесу. Перед рассветом на стойбище, в котором остались женщины, дети и старики, напала группа юленгоров из вражеской орды. Они забросали спящих копьями. Одним копьем убило женщину и раздробило кисть ее маленькому сыну. Несколько человек было ранено. Две женщины прибежали к охотникам, рассказали о случившемся, и вся орда еще до наступления утра устремилась к Каледонскому заливу.

Я перевязал пострадавшим раны и сделал уколы от столбняка. Волнение в лагере еще не улеглось, за ночь было несколько ложных тревог. Рано утром мужчины сели в лодки, а женщины и дети отправились вслед за ними вдоль берега. Потом и мы тронулись в обратный путь, и, когда обгоняли гребцов, те помахали нам и показали свой первый улов — огромную черепаху, убитую гарпуном. Вскоре мы увидели длинную полосу дыма, обозначающую путь, по которому шли женщины. Одни поджигали на ходу сухую траву, чтобы легче было ловить съедобных змей, крыс и игуан. Другие тут же на берегу искали черепашьи гнезда, в которых иногда попадалось от шестидесяти до ста двадцати яиц.

Такие нападения не редкость. Если же бывают убитые, кровная месть переходит от поколения к поколению, и в результате наследственных войн исчезают целые орды. Иногда от больших групп остаются лишь два-три человека: старики или женщины. Обычно вражда длится до тех пор, пока обе стороны не сочтут возможным заключить мир, чтобы провести какой-нибудь обряд. Важные обряды, в которых обычно участвует несколько орд, непременно начинаются такими замирениями — маккаррата: юленгоры не будут вместе петь и плясать, пока не урегулируют разногласия.

Для совершения маккарраты враждующие располагаются друг против друга на расстоянии примерно двухсот ярдов. Представители обвиняемых бегут навстречу мстителям, которые бросают в них копья. Если обида очень серьезна, например убийство, суд может потребовать смерти убийцы. Но обвиняемый имеет право увертываться от копий, что ему обычно и удается, так как аборигены очень ловки. Когда договоренность о заключении мира достигнута, мстители бросают в обвиняемых копья, выражая возмущение их действиями в прошлом, хотя и без намерения причинить им вред.

После этого нейтральная сторона подводит к ним обвиняемого. Он опускает свое копье наконечником вниз и отдает его обвинителям, затем поворачивается к ним спиной, и они пронзают ему бедро. Такое «кровопускание» искупает его вину, и месть прекращается. Мстители и нейтральная сторона обступают прощенного преступника, дружески поздравляют его и шутят по поводу прежней вражды. Затем они разбивают общее стойбище и всю ночь поют и танцуют.

ЛЕКАРИ И СИЛА «ЧАР»

Волшебство, суеверие и доверчивость — незаменимые помощники знахаря. Секретом «исцеления» обладает добрый «волшебник» — лекарь, которого аборигены называют маррнггит. Это название происходит от распространенного слова маррнгги, что означает «знание», «понимание» и «проницательность». Хороших маррнггитов мало. Их сила и влияние растут с годами и опытом. Почти в каждой, даже малочисленной орде есть человек, претендующий на роль лекаря. Он, конечно, еще не настоящий маррнггит, однако может сделать массаж живота, если расстроился желудок, и высосать целую кучу «проглоченных» костей, камней или «плохую» кровь, если заболят почки. Маррнггитов не выбирают. Чтобы стать им, надо иметь призвание, а его вселяет в человека мифический зверек манггата, напоминающий белку особой породы. Юленгоры считают, что даже очень опытный маррнггит не может сам распознать болезнь или отыскать злого духа в теле человека — это делает маленькая манггата.

Ваттиа был хорошим маррнггитом. А история его такова. Однажды, когда он спал в своем шалаше, к нему пришла манггата. Ваттиа проснулся от того, что она скребла ему череп. На кости образовалась небольшая ямка, и Ваттиа сильно заболел. Зверек снова явился и на этот раз вылечил его. Вскоре манггата навестила его третий раз и сказала: «Помнишь, как ты болел. Это я сделала тебя больным, а потом пришла и вылечила. Теперь ты знаешь, что я обладаю силой убить или вылечить человека». Ваттиа поговорил с манггатой, и ее умение вселилось в него. С тех пор манггата завладела его телом и душой. Он почувствовал в себе силу и желание лечить своих друзей, но еще не знал, как это делать. Однажды к нему пришел маррнггит, увидел в нем зверька и сказал: «Ваттиа, в тебе манггата».

«Да, я знаю, но еще никого не лечил», — ответил Ваттиа. А тут заболела женщина, и маррнггит предложил Ваттиа испытать свое умение: «Ваттиа, иди и лечи ее, а я буду стоять рядом и смотреть».

Не имея ни малейшего представления о том, что надо делать, Ваттиа целиком положился на манггату, и женщина выздоровела. Несколько дней спустя Ваттиа «исцелил» ребенка, и с тех пор его стали часто звать к больным. Но сам он не может распознать болезнь и излечить больного. Это за него делает манггата.

Известно, что выздоровление во многом зависит от доверия к врачу, и, вполне вероятно, аборигены именно потому и поправляются, несмотря на нелепое лечение, что слепо верят своим врачам. Они предпочитают свои методы врачевания европейским, хотя последние и спасают их от смерти. Помню, принесли мне однажды утром ребенка. На его маленьком тельце нельзя было найти и дюйма здоровой кожи — оно почти сплошь было покрыто кислотными ожогами. Очевидно, ребенок спал у костра, на котором женщины готовили орехи кешью. Я начал лечить ребенка, и через неделю ему стало гораздо лучше. Но вдруг ребенок исчез. Мне сказали, что мальчика «вылечил» местный маррнггит, который якобы удалил из ребенка осьминога, и мать ушла с сыном в лес. Сам же маррнггит приходил ко мне в аптеку за микстурой от кашля для себя! Он рассказал, что осьминог забрался в желудок ребенка, когда его мать собирала моллюсков. Чтобы вылечить мальчика, маррнггит бил его по желудку кулаками, умертвил паразита, а потом высосал его.

В Йирркала разразилась эпидемия дизентерии. Я с отчаяния решил напоить обитателей стойбища (их было около двухсот) касторкой, велел сжечь все шалаши и разбить новое стойбище на противоположном берегу ручья. Больше за лекарством никто не пришел, видимо, больные стали поправляться. Довольные юленгоры уверили меня, что больных больше не будет, ведь на следующую ночь после того, как они приняли касторку, их маррнггит произнес волшебное заклинание и прогнал злого духа, принесшего болезнь.

Выносливость аборигенов не поддается описанию. Раненые проявляют необычайное мужество и терпение. Лишь подергивание мускулов говорит о том, что человек страдает, а когда боль становится невыносимой, он покачивает головой. Болезни и эпидемии часто приводят к роковому концу, потому что их «не видно» и труднее лечить, чем открытую рану. Заболев, абориген считает, что оказался во власти чар злого духа, и начинает готовиться к смерти.

Юленгоры очень боятся ядовитых змей. А чтобы показать, что не испытывают страха перед неядовитыми и съедобными, они зажимают голову змеи зубами и, дернув ее книзу за хвост, ломают змее позвоночник. Кроме гадюк, в Арнхемленде имеется еще два вида ядовитых коричневых змей. Хотя их не так много, попадаются они довольно часто. Однажды, расчищая участок вокруг загона, я убил семь таких гадюк. По мнению юленгоров, чтобы вылечить человека от укуса змеи, надо поймать ее. Змею ловят рогатиной, потом обвязывают веревкой и подвешивают на дереве. Ее нельзя убить и даже ударить, иначе укушенный умрет. Эта процедура составляет часть курса лечения. Змея висит как заложница. Если человек поправляется, ее отпускают. Умертвить ее нельзя и теперь, иначе ему опять может быть хуже, и он умрет.

Молодого Геитпапоя укусила змея. Его мать поймала ее и подвесила на дереве. Вероятно, змея чуть не подохла, так как пострадавшему стало хуже, и все ожидали, что он умрет. Но змея все же выжила, и Геитпапой почувствовал себя лучше. Поэтому змею отпустили, а через час поднялся и юноша.

Черного мага, который обладает волшебной силой убивать человека, юленгоры называют раггалк. Раггалк подстерегает свою жертву, усыпляет ее и выжимает из сердца кровь. Но человек не умирает до тех пор, пока раггалк не решит довести свое черное дело до конца. Тогда он подсылает к своей жертве змею. Укушенный старается найти ее, чтобы выздороветь, но безуспешно: раггалк прячет смертоносную гадюку. Если змею не удается поймать после того, как она кого-нибудь укусила, то юленгоры обвиняют в этом раггалка. Маррнггит, добрый волшебник, может доказать, что человека укусила змея, подосланная раггалком. Он зажигает небольшой костер и окуривает пострадавшего дымом через пустотелый черенок панданового листа. В клубах дыма маррнггит видит, как из жертвы выходит дух раггалка. Он называет имя убийцы и добавляет, что ничто уже не может спасти человека от смерти.

Юленгоры страдают от скорпионов, скатов и медуз. Их укусы и ожоги очень болезненны, но редко бывают смертельны. Скорпионы нападают на женщин, когда те копают ямс среди камней. Говорят, что, если скорпион укусит руку или ногу, железы под мышкой или в паху сильно распухают. Чтобы приостановить зуд и боль, женщины делают перевязку выше и ниже раны. Потом разводят костер и прикладывают к больному месту сырой горячий песок. И еще один способ лечения — ловят укусившего скорпиона и раздавливают его на ранке.

Скаты водятся в теплых северных водах. Они бывают от двенадцати дюймов до нескольких футов в диаметре. Я хорошо помню одну ночь. Мы плыли в лодке в двух милях от берега. Вдруг в двадцати или тридцати метрах от нас из воды со страшным всплеском вынырнуло огромное черное чудовище. Лодка закачалась на поднятых им волнах. Мои попутчики изо всех сил налегли на весла, они боялись, что чудовище бросится на нас. Я так и не смог рассмотреть его получше. Скат может пронзить ядовитым шипом, и образуется очень болезненная рана. Чтобы быстро залечить ее, нужно раздавить черного древесного жука, похожего на таракана, и намазать рану этой жидкостью; потом сделать пластырь из нескольких раздавленных жуков и приложить к больному месту. Если ранение серьезное, к пластырю добавляют толченые клубни стелющегося винограда, который растет на песчаных дюнах. Очень хорошо и быстро залечивает рану горячий сырой песок.

В Арафурском море водятся опасные медузы. Знакомство с ними стоило жизни многим детям. Даже человек, стойко переносящий мучительную боль, прикоснувшись к такой медузе, падает на песок и исступленно кричит. Ее длинное свисающее вниз щупальце не видно в морской воде и усеяно множеством стрекательных клеток с ядовитой капсулой, внутри которой имеется пружинящая нить. Как только медуза коснется какого-нибудь предмета, капсулы выбрасывают ядовитые нити, которые оказывают парализующее действие. Парализованные таким образом мелкие рыбки втягиваются медузой в рот. Человек может быстро стереть вонзившиеся в тело стрекательные нити песком. Возможно, аборигены так и делают, прикладывая к обожженному месту горячий песок, к тому же успокаивающий боль.

Много неприятностей доставляют юленгорам акулы и крокодилы. Они наносят страшные раны, которые юленгоры залечивают порошком, приготовленным из перетертой коры желтого дерева хибискуса. Если сломана кость, накладывают лубки из толстых травяных стеблей, а порошок посыпают сверху. Такую повязку не снимают до тех пор, пока рана сильно не разболится и не начнет опухать. Тогда накладывают новые лубки и посыпают свежим порошком.

Даже простые переломы костей зарастают неправильно. При сложных же, если человек не умрет от гангрены, осколки костей выходят наружу. Боль настолько усиливается, что больной сбрасывает раздражающие лубки и порошок, и место перелома начинает гноиться. Я видел охотника, которому крокодил переломил в нескольких местах руку выше кисти. В результате продолжительного курса «врачевания» из предплечия вышло шесть дюймов кости. Рана потом зажила, но рука перестала действовать.

Если рана долго не заживает, юленгор идет на берег во время отлива, находит морской анемон и прислоняется раной к середине мягкой массы. Анемон сжимается, и человек сейчас же отскакивает от него. После этого свежая, чистая, кровоточащая рана быстро затягивается. Упорно незаживающие болячки у детей мать лечит жидкостью, которую она выжимает из моллюсков, похожих на слизняков. Мне рассказывали, что эта жидкость жжет, как йод.

Когда болит спина, место, где чувствуется боль, туго перевязывают лианой, но это обычно не помогает, и тогда к спине прикладывают горячий влажный песок.

У Чарли-Сидня отнялись ноги, но это не умалило его влияния среди членов орды. Он по-прежнему хитро устраивал свои дела и имел трех или четырех жен и детей. Болезнь не мешала ему уплывать в лодке со своими женами, детьми и собаками миль за полтораста от стойбища.

Женщины и особенно дети часто страдают от ожогов. Детишки, ворочаясь во сне, скатываются в костер. Я видел ребенка, у которого сгорели на ноге все пальцы. А какой-то спящий юленгор, попав в костер, сжег кожу на животе. Рана долго не заживала. В конце концов образовалась складка, в которой он потом стал носить табак.

Обожженные места иногда промывают насыщенной солью водой, остающейся в прибрежных котловинах после приливов. Есть менее болезненное средство: на рану выжимают жидкость из гниющего тростника раркая, а потом прикладывают и тростник. Легкие ожоги смазывают клейким соком из стебля орхидеи, который, застывая, образует пленку, напоминающую кожу.

Если во время стычки юленгору наносят удар по голове и в черепе образуется трещина, голову туго перевязывают лианой.

Прежде чем лечить копьевые раны в полости живота, больного осматривают и выясняют, не повреждены ли внутренние органы. Легкие поверхностные раны не лечат. Но, если кровь бьет струей, в рану вводят разогретую копьеметалку, видимо для прижигания. Многие аборигены расхваливают этот метод. Иногда на рану льют горячую воду, а затем привязывают пластырь из коры хибискуса. Через три дня пластырь снимают, готовят порошок из коры этого же дерева и двух других, насыпают его в рану и замазывают белой глиной. Если из раны вываливаются кишки, проверяют, не проколоты ли они. Для этого раненому дают пить воду и, если она не просачивается, считают, что лечить его стоит. Кишки снова вкладывают в рану, привязывают к ней горячую копьеметалку, затем засыпают больное место корой и заклеивают сверху глиной.

Существует несколько способов лечения сильных запоров, при которых сильно вздувается живот. Тело больного натирают настоем сухих листьев какого-то дерева. Осевшую густую массу закладывают в ноздри и покрывают ею грудь, а остаток жидкости выливают в уши. Говорят, что больной должен лежать навзничь, чтобы жидкость из носа и ушей по позвоночнику прошла в живот. Рекомендуется также поесть спиралевидных скользких, как устрицы, улиток, которые водятся на отмелях. И, наконец, из палок строят низкие подмостки, застилают их болотной травой, кладут больного и накрывают его ворохом бумажной коры. Затем под настилом разводят костер из древесины, листьев и коры бойта, или железного дерева. Больной лежит на этой своеобразной «печке» почти целый день. На закате солнца его снимают и купают в ручье. Такое «лечение» дает прекрасные результаты.

Желудочные болезни бывают не часто, так как при бродячей жизни опасность заражения уменьшается. Тем не менее эпидемические вспышки не редкость. В одних случаях юленгоры переедают, в других — голод заставляет их есть дохлую рыбу или выброшенный на берег труп животного.

Как слабительное аборигены употребляют микстуру собственного изготовления. Они пьют ее, намазывают ею тело и заливают в нос и уши. Эту микстуру цвета ржавчины приготовляют из сочной травы брокпили, растущей у пресноводных болот.

Аборигены не знают зубной боли. Зубы у них крепкие и крупные. Но если зуб все же заболел и человек не может есть мясо кенгуру, его вылечат хотя бы на время пиршества: обложат зуб стружками дерева мойнджорч.

В холодное время года юленгоры часто простужаются и сильно кашляют. Болезнь усугубляется тем, что больного в таких случаях купают в ручье или обливают водой, чтобы понизить жар. Кашель лечат микстурой — настаивают на воде заболонь эвкалипта и какую-то сладкую траву. Чтобы приготовить другую микстуру, гнездо древесных муравьев кладут на раскаленные угли, оглушенных муравьев ловят и бросают в воду. Эта микстура, густая настойка муравьиной кислоты, считается прекрасным лекарством от кашля. Больному дают также зеленоватый, сильно пахнущий воск медовых сот диких пчел. Утверждают, что такое лекарство напоминает по вкусу некоторые патентованные средства от кашля. Когда простуда охватывает легкие, юленгоры разводят костер из орехов пандановой пальмы и нагревают на нем листья и мокрый песок. Больного сначала обливают водой, затем покрывают слоем нагретых листьев, а сверху накладывают горячий песок. Говорят, что болезнь уходит с потом, злой дух, «испугавшись жары, выскакивает из больного через рот».

При головной боли нужно сесть против ветра перед костром, в который бросают гнездо белых муравьев с мангровового дерева. Подышав дымом этого костра целый день, больной исцеляется. Аборигены говорят: «Болезнь не любит дыма. Она убегает через глаза, нос и уши». Один старик, слушавший вместе со мной рассказ о способах лечения, простодушно заметил: «Он задымился».

Жаждущий исцеления должен обратиться к звездам, водяному смерчу или духам предков. Смерч — единственная видимая связь земли с небом. Если водяной смерч услышит мольбу, он пошлет больному луч света. Это значит, он упросил предков больного вылечить его. Духи являются к нему во сне и обещают послать выздоровление. Утром он просыпается и объявляет: «Я поправлюсь».

Обращаться можно также к падающей звезде — ларрпану, которая посылает прохладный туман, облегчающий страдания. Когда звезда летит по небу, оставляя за собой хвост, это значит, что дух предка спешит на чей-то зов.

Если больной случайно окажется поблизости от тотемного источника орды, он погружается в него и просит исцеления у мифического змея. И хотя юленгор не видит духа, дух, по мнению аборигенов, выходит из своего убежища, облизывает больного и возвращает ему здоровье. Если тотемный источник далеко, юленгоры вырывают в песке яму, больной становится туда, и его облипают водой или обсыпают песком. Друзья садятся рядом, поют песнь о сотворении человека и просят змея о помощи.

ИСКУССТВО, РЕМЕСЛО, ПЕСНИ

В моей кузнице стоял абориген-охотник в наряде, который дарует нам природа. Он держал несколько охотничьих копий и смотрел на искры, летящие из горна. Гость пришел с гор за Каледон-Беем. Указав на небольшой кусок металла, он попросил: «Дай мне железо, пожалуйста». Через неделю я увидел готовое копье. Сколько терпения и сил понадобилось, чтобы смастерить копье с острыми, как бритва, краями и идеально гладкой поверхностью, если учесть, что под руками у охотника были только камни и старый томагавк.

Остается загадкой, почему аборигены не смогли сами открыть металл — ведь Австралия богата рудами! Юленгоры до сих пор изготовляют орудия труда из камня, острых раковин, костей и дерева. Этими грубыми инструментами они мастерят копья, плетут мешки, вьют веревки, изготовляют раскрашенные тотемы, браслеты и пояса.

Теперь все эти материалы Постепенно вытесняются металлами. Впервые аборигены познакомились с металлом в семнадцатом веке, когда на побережье Арнхемленда прибыли европейцы. С тех пор здесь побывали макассарцы, белые торговцы, японцы, искатели приключений и миссионеры. Из всего, что они привозили, юленгоры больше всего ценили ножи, топоры и другие железные предметы. Они сжигали люгеры, чтобы снять с них металл. Даже старые рельсы, на которых рыбаки устанавливали котлы для варки трепангов и потом бросали, не пропадали зря: аборигены разрезали их на куски и вытачивали из них наконечники для копий, ножи и своеобразные лопаты. Водопроводные трубы, медное и бронзовое оборудование, снятое с разбитых судов, превращается в руках аборигенов во всевозможные инструменты. Ножи и копья они умудряются мастерить вручную из старых топливных котлов. Они вылавливают плавающие в море ящики, вытаскивают гвозди и делают из них рыболовные крючки и гарпуны.

Копья часто ломаются, их теряют или дарят. Поэтому на наконечники и древки всегда большой спрос. У аборигенов существует по крайней мере двадцать видов копий, изготовляемых из дерева и камня. Самое опасное оружие — копье с наконечниками из шипов ската. Старинные боевые и охотничьи копья делаются из древесины твердой породы; ее обстругивают и выскабливают раковинами и острыми камнями. Древки выпрямляют над огнем, потом раскрашивают. Копья всегда наготове торчат в песке, рядом с ветровым заслоном, так как могут понадобиться в любую минуту.

При необходимости копья изготовляются на скорую руку из простейших материалов. Помню, однажды мы плыли на лодках по морю в сильный шторм; из-за дождя ничего не было видно, мы выбились из сил, но наконец нашли укрытие за островом Уэссел. Мои попутчики отправились на поиски пищи. Их копья смыло волной за борт, и я не представлял себе, как они будут охотиться. К вечеру они вернулись с парой небольших скатов и маленькой акулой. Я спросил, как им удалось их выловить, и один охотник спокойно ответил: «Я нырнул и поймал их руками». Пока рыба жарилась, молодой абориген вытащил несколько ржавых гвоздей из выброшенной на берег доски, выпрямил их зубами, потом привязал к концу палки — и копье было готово, а на следующее утро этим копьем он убил четырех двухфунтовых рыб.

Охотники бросают копья при помощи особого приспособления — копьеметалки, называемой мангалом. Она намного увеличивает силу броска. Это деревянная доска длиной три фута и шириной два-три дюйма. Охотник держит мангал между указательным и средним пальцами руки так, что один его конец упирается в ладонь. На противоположном конце мангала имеется маленький крючок или шип из твердой древесины, прочно прикрепленный к доске шнурком и клеем; крючок входит в небольшую выемку на конце копья. Исходное положение для броска: мангал поднят и занесен за плечо. Охотники очень метко бросают тяжелые и легкие копья на расстояния от сорока до восьмидесяти ярдов[12]. Я видел, как копье, пролетев пять-десять ярдов, врезалось в ствол пальмы на шесть дюймов. Юленгоры не разлучаются со своим мангалом. Они могут потерять, сломать или даже оставить где-нибудь копье, но мангал берегут как зеницу ока. Если враг неожиданно бросает копье, юленгор может мангалом отбросить его назад в противника.

Мужчины старательно и подолгу раскрашивают себя, свое оружие и домашнюю утварь. Готовясь к обрядам, они неделями разрисовывают тотемы. Содержание орнаментов обычно мифологическое и религиозное. Отец передает свое искусство сыну, и тот тщательно воспроизводит священные рисунки на панцирях черепах и погребальных столбах при обрядах посвящения мальчиков или обряжения покойника. Эти рисунки довольно однообразны, хотя юленгоры и не лишены художественной фантазии. Женщины терпеливо раскрашивают мешки для сбора пищи цветными глинами. Правда, мешки не становятся лучше, но раскрашивание доставляет художницам огромное наслаждение. Мальчики разрисовывают игрушечные копья, а если им попадется мокрая глина или мягкая охра, они не могут удержаться от соблазна разукрасить и самих себя. Мужчины ради удовольствия любят рисовать зверей, рыб, птиц, а когда мы привезли в Йирркала лошадей и коров, они сейчас же воспроизвели их.

В Австралии часто можно встретить рисунки, высеченные на скалах. На островах Уэссел я побывал в пещерах, где своды были покрыты изображениями суденышек японских искателей жемчуга, макассаоских прау и довольно странных европейских судов. В Арнхемленде скалы встречаются редко, и мы видели такие изображения только в трех местах. Здесь местные художники рисуют на кусках коры, хотя подходящий кусок найти нелегко, и к тому же кора не отличается прочностью. Но аборигенов это не останавливает — так велико их желание рисовать.

Юленгоры расписывают тотемическими эмблемами полое бревно, которое должно изображать мифического Змея — священного марайана. Марайан разукрашивают цветными глинами, перьями и шнурками. Иногда на один марайан уходят сотни ярдов шнура. Особенного эффекта достигают, когда в шнур вплетают белый птичий пух, красные и зеленые перья попугая или мех опоссума. В промежутках между празднествами марайан хранится в тайнике в лесу. Посвященные мужчины охраняют его до тех пор, пока не наступит драматический момент, когда он должен сыграть свою роль. А когда стражи, покинув тайник, пробираются сквозь заросли к месту посвящения. Там их ждут скованные благоговейным страхом мальчики, проходящие обряд. Мужчины опускаются на землю и с искаженными лицами начинают дергаться и корчиться как бы от ужаса при виде этого длинного марайана, который они ловко и осторожно поддерживают своими телами. Руководитель церемонии дует в марайан, раздается низкое рокочущее гудение, изображающее голос змеи, которого так боятся женщины и дети.

Рисунки, высеченные на скалах

Юленгоры очень ценят красный охровый камень, так как в него входит жировое вещество и краска долго не стирается. Этот камень находится в обиталище тотема на острове Элко, и его обменивают за сотни миль. Краска из обычной глины быстро трескается и шелушится, и художники, прежде чем наложить ее, смазывают разукрашиваемую поверхность клейким соком из стеблей орхидеи. Все участники обрядов разрисовывают тело тотемическими символами и наклеивают длинные полоски белого птичьего пуха. Клеем служит собственная кровь. Юленгоры вскрывают вену на руке и намазывают кровью те места, на которые посыпают пух. Кисточки делают из человеческих волос или веток. Я видел однажды, как Вонггу готовился рисовать: он размешал в раковинах краски, выровнял кусок коры, выжал сок орхидеи и вдруг вспомнил, что ему нужна еще и кисть. Недолго думая, он отрезал у сына клок волос, привязал их к палке и начал рисовать.

К нам в Йирркала приехал один известный антрополог и собрал большую коллекцию всевозможных поделок и рисунков на коре. Он хорошо платил юленгорам, и они настолько разохотились, что сделали для него лук со стрелами, которыми никогда в жизни не пользовались. Я просмотрел несколько рисунков из этой коллекции. Кроме обычных красных, желтых, белых и черных красок, мне бросилась в глаза еще ярко-синяя, которой и никогда раньше не видел и не мог понять, где они ее взяли. Секрет открыла моя жена — она обнаружила исчезновение нескольких пакетиков синьки. Юленгоры не только раскрашивают себя, но и вырезают на коже различные узоры. Я видел на груди у одной женщины любопытные «бусы». Каждая бусина представляла собой выпуклый узелок кожи величиной с горошину. Иногда женщины и девочки выжигают на коже рисунки голо-пешками, но чаще вырезают их ножом и втирают в ранки белую трубочную глину. Рубцы на плечах и бедрах делают не только ради красоты — этого требует и обычай. В знак траура женщины добавляют еще несколько рубцов на животе. Если умрет брат, сестра рисует на икрах несколько горизонтальных линий, а во время обряда собирания костей на эти места наносят порезы.

Мне объяснили, что вертикальные рубцы от плеча до середины плечевого сустава они делают друг другу, но более сложные украшения на груди каждый изобретает себе сам. Эти горизонтальные выпуклые блестящие рубцы похожи на толстые струны. Чтобы образовался такой рубец, рана должна заживать медленно, поэтому в нее втирают глину. Даже случайно полученную рану обрабатывают таким же образом, поэтому у мужчин почти все тело бывает покрыто широкими уродливыми выпуклыми рубцами. Воин гордится своими шрамами и считает, что они придают ему красоту. Буррамурра сказал мне, что шрамы — это признак силы и мужества, и добавил: «Женщины, как зачарованные, смотрят на мужчину с длинными толстыми рубцами на груди».

Браслеты, которые носят выше локтя, а их бывает от одного до двенадцати, плетут из расщепленного тростника, украшают мехом опоссума и птичьими перьями. Самое распространенное украшение — тростниковые браслеты для запястий; их стягивают очень сильно и носят до тех пор, пока они не развалятся. У мужчин вокруг этих браслетов распухают мускулы, а у детей, по мере того как они растут, браслеты так врезаются в кожу, что их приходится разрезать. Родители считают, что браслеты и пояса предохраняют детей от болезней.

Из лыка деревьев аборигены плетут различные веревки: от тончайших шнурков, напоминающих наши нитки, и рыболовных лесок до веревок для гарпунов и двухдюймовых канатов, которыми привязывают лодки. Тонкие веревки обычно плетут старики. Усевшись на корточки, старик выщипывает волоски из паха и быстрыми движениями скатывает их с волокнами коры в длинные тонкие нити. За час он свивает нить длиной примерно пятьдесят-шестьдесят футов. Толстые веревки и канаты плетут обычно трое мужчин. Взяв каждый по куску лыка, они перекручивают их и передают свои концы друг другу, свивая их в один канат. Затем готовый конец перебрасывают через сук дерева и кто-нибудь крепко держит его.

Плетеные пандановые мешки и сумки — яркий пример художественного мастерства аборигенов. Сумки для тотемов, которые чаще всего делают женщины, невелики, они красиво отделаны перьями попугая или мехом, а иногда и тотемическими рисунками. Некоторые из них так туго сплетены, что в них можно носить воду. Чаще всего изготовляются большие мешки, которые применяются в хозяйстве. Женщины складывают в них ямс, ракушки, коренья и мелких животных и носят за спиной. Некоторые мешки, сплетенные из веревок, вмещают от тридцати до сорока фунтов ямса.

Очень любопытна известная только в Арнхемленде конусообразная зонтик-подстилка нганмурра. Она служит домом, одеждой, укрытием от ветра и дождя, на ней можно спать, и ее удобно носить под мышкой. Плетется она из волокна пандановой пальмы. Ее основание имеет круглую форму, высота два фута. Если нганмурру развернуть, под ней может укрыться женщина с ребенком.

В Западном Арнхемленде незатейливые курительные трубки делают из клешней крупных крабов. Более сложные трубки изготовляют так: высверливают сердцевину черенка мягкого дерева, один конец трубки забивают корой, сбоку проделывают отверстие и вставляют в него свернутую кулечком жестянку, куда закладывают табак. На мундштучной части трубки вырезают или рисуют фигурки птиц, животных, людей. Проходит несколько месяцев, трубка изнашивается и зарастает никотином, и тогда юленгор торжественно дарит ее своему другу — это считается знаком особого расположения. Получивший подарок раскалывает трубку и выскребает из нее никотин. Собираются приятели. Влажный никотин закладывают в другую трубку, сверху кладут уголек и поочередно курят. Затягиваться можно только один-два раза, поэтому, наполнив легкие дымом, юленгор старается задержать его как можно дольше и выпускает с явной неохотой.

Дощечки для отбивания такта и дудки — единственные музыкальные инструменты аборигенов. Дудками им служат полые проеденные белыми муравьями стволы деревьев примерно четырех футов длиной и трех дюймов диаметром. Они издают протяжный дребезжащий звук двух тонов. На этих дудках играют мужчины. В других частях Австралии этот инструмент называют диджериду. Дощечки или колотушки делают из твердой древесины; их удары напоминают звуки литавр.

Аборигены очень любят петь. Они собираются, как только наступают сумерки, и расходятся далеко за полночь. Поют, когда им весело и когда грустно. В основу песен кладут старинные сказания, а иногда поют о том, о чем думают. Широко распространены песни, в которых рассказывается о жизни самих аборигенов, о стойбищах, акулах, море, дожде и лодках, нагруженных рыбой. Такие песни сопровождаются припевами, и слова к ним подбираются в зависимости от ритма, который дает запевала. Через определенные промежутки времени поющие продолжают вести мелодию с закрытым ртом или повторяют какую-нибудь фразу. Вот как примерно выглядит песня:

«Придя в стойбище… мужчины отдыхают и ждут

своих жен.

Янджа, Уилама, Уиррва и т. д.

(перечисляются излюбленные стоянки).

Вокруг стойбища следы… скоро здесь будет тропинка…..

. . . . . (припев: тропинка, тропинка и т. д.)

. . . . . (повторяются какие-нибудь слова или фраза)».

Начиная песню, запевала аккомпанирует себе на колотушках. Остальные присоединяются к аккомпанементу, не нарушая ритма песни.

Иногда дудки и колотушки заканчивают свою партию раньше, и запевала повторяет какую-нибудь фразу без аккомпанемента, завершая песню долгой высокой нотой. Манера исполнения и мелодия зависят от фантазии запевалы. Кроме двух или трех фраз, песня состоит из отдельных, но относящихся к одной теме ключевых слов. Слова песни и такт меняются при каждом ее исполнении.

ТЕМПЕРАМЕНТ

Аборигены — беззаботный народ, они любят повеселиться и посмеяться. Молодежь все время шутит и развлекается, а мужчины во время обрядовых пантомим без устали поют и танцуют, изображая птиц и зверей.

Юленгоры не умеют контролировать и сдерживать свои чувства. В стойбищах часто раздается плач и вой, но это не значит, что аборигены — плаксивый и скучный народ. Если сын или дочь на некоторое время ушли куда-нибудь, этого достаточно, чтобы мать завыла. К ней присоединяются и другие женщины, и голосят они час, а то и больше. Когда семья покидает стойбище, осиротевшие родственники воют на протяжении нескольких ночей. К таким традиционным плачам привыкают и почти не обращают на них внимания.

Через год после нашего приезда в Йирркала аборигены праздновали возвращение трех молодых юленгоров, отбывших в Дарвине трехгодичный срок заключения. Родственники привели их в стойбище. Все уселись, несколько минут длилось неловкое молчание, но вдруг женщины заголосили, не в силах скрыть бурную радость. Их поддержали и мужчины. Плакал старик — отец орды, его страстные басистые вопли покрывали многоголосый вой семей его сыновей и внуков. До рассвета продолжалось «веселье»: тут были и слезы радости, и кровопускание, и песни, и пляски.

Аборигены считают, что чувства «живут» в желудке. Поэтому слова, обозначающие эмоции, ассоциируются у них с названиями процессов, происходящих в желудке. Гнев, возмущение и ревность определяются одним словом: ngoi-mari-buna, что означает «желудок кипит».

Удовольствие, радость и счастье тоже зависят от состояния желудка, который «успокаивается», когда человек узнает хорошие новости. Когда абориген видит врага, его желудок «закипает» и гнев поднимается, но если враг говорит, что пришел мириться, то гнев спадает и желудок успокаивается, «как море после бури». Печаль и сожаление тоже поднимаются из желудка. Страх подступает к горлу и душит человека. Юленгорам знакомо чувство, когда «сердце уходит в пятки». Любовь отца к сыну или матери к своим детям рождается в глубине чрева. Мне вспомнилось старое библейское сказание о том, как Иосиф наконец встречается со своими вероломными сводными братьями. Он молчал, «ибо всем нутром своим стремился к младшему брату».

Многие считают, что у аборигенов нет привязанности и любви друг к другу. Это не так. Их чувства искренни и глубоки, и проявляются они открыто на каждом шагу.

Первое посвящение в жизни восьми-десятилетнего мальчика завершается обрядом обрезания. Чаще всего для участия в этом обряде собирается несколько орд. Это событие волнует всех. Женщины, девушки и дети сидят, трепеща от страха, в тени деревьев, пока родственники-мужчины разрисовывают посвящаемых затейливыми тотемическими узорами, надевают им на руки браслеты и вешают на шею украшения. Иногда мальчикам дают нож или стальной томагавк. Когда наступает время обряда, посвящаемых ведут на заранее выбранную площадку. Мужчины начинают петь и плясать, постепенно ускоряя темп, потом все вместе ласково и нерешительно подталкивают мальчиков к мужчинам, которые берут их на руки. Женщины, окружив кольцом тесно сгрудившихся мужчин, танцуют и голосят псе громче и громче. Некоторые делают порезы на голове, подружки посвящаемых плачут, спрятавшись за деревья, и царапают себе грудь острыми ракушками. Часто операцию поручают юленгору-гостю. Иногда она затягивается, так как «хирург» орудует каменным ножом или наконечником копья. Даже истошные крики мужчин не могут заглушить воплей жертвы.

Если кто-нибудь заболеет, родственники ни на шаг не отходят от него. От их назойливого сочувствия страдалец иногда начинает стонать и метаться. Если больной лежит при смерти, родственники заботливо отгоняют от него мух и с самыми добрыми намерениями укутывают мягкой корой, чтобы он согрелся, отчего тот еще больше задыхается. Когда больной умирает, родственников охватывает неистовое, неописуемое отчаяние: с пронзительными криками женщины бросаются на землю, бьют себя по голове острыми камнями и раковинами, громко и исступленно воют.

Как известно, египтяне строили пирамиды, чтобы заточить в них мумии, у нас останки национальных героев хоронят в великолепных гробницах, под кладбища отводят тысячи квадратных миль земли и на память об умерших храпят прядь волос. Арнхемлендцы же аккуратно завертывают кости умершего в кору и носят их с собой вместе со своим имуществом. Особенных хлопот такой груз не доставляет, ведь кости весят всего лишь несколько фунтов. Это своеобразное проявление любви к умершему. В больших ордах не проходит и дня, чтобы какая-нибудь женщина не развернула кости своего ребенка и не поплакала над ними вместе со своими родственницами.

Характер аборигена формируется в детстве. Аборигены сами не замечают, какое влияние они оказывают на характер своих детей. Они балуют их, и с десятилетними ребятами обращаются так же, как с малышами. Матери выполняют все их капризы, отказывая себе в самом необходимом. После тяжелого дня поисков женщина тащит пищу, воду, огромную вязанку хвороста и сверх того четырех-пятилетнего ребенка. Не в силах пройти последние сто метров, она в изнеможении опускает ребенка на землю. Но малыш не хочет идти сам, он падает на землю, дрыгает ногами и кричит без слез до тех пор, пока мать не вернется и не возьмет его.

Аборигены очень непосредственны. Мысли, желания и чувства, которые принято подавлять или маскировать, проявляются у них совершенно свободно и считаются естественными. Неумение контролировать свои поступки в значительной мере объясняет частые и неожиданные перемены в поведении аборигена и якобы присущее ему вероломство.

Однажды охотники из орды Рерачинго встретили двух юношей из Калпу. Встреча, казалось, была дружелюбной. Обе орды имели один и тот же тотем, и их связывали другие общие интересы. Но молодые калпу не знали, что в орде Рерачинго незадолго перед этим умер человек. В его смерти обвиняли злые чары, якобы насланные на него ордой Калпу. Встретившиеся «друзья» сели отдыхать на берегу. Потом рерачинги ушли будто бы на охоту, оставив двух своих товарищей. Скоро они вернулись и подали оставшимся знак заколоть калпу. Смертельно раненные юноши все-таки успели спросить, почему рерачинги напали на них. Узнав в чем дело, калпу поспешили уверить их, что они не знали об этой смерти и ни их орда, ни они сами никогда не питали к покойнику вражды. Тогда убийцы горько пожалели о случившемся и стали выражать искреннее раскаяние. Они так убивались, что жертвы стали умолять их не горевать больше. Рерачинги согласились.

Как-то раз — это было в первые дни существования стойбища в Йирркала — несколько мальчиков отправились ловить рыбу в Мелвиллском заливе в двенадцати милях от нас. С ними были собаки. Вечером собаки вернулись, а мальчиков не было. В стойбище поднялся крик, замелькали копья. Я спросил, что случилось, и мне ответили, что раз собаки вернулись одни, значит на мальчиков напали и убили их. Воины начали шумно собираться на поиски врага. Когда я высказал предположение, что мальчики решили заночевать у залива, а собаки прибежали в стойбище поесть, мужчины согласились подождать до утра. Утром мальчики вернулись! Трудно сказать, что могло случиться, если бы юленгоры отправились ночью искать врага. Ясно одно, они дали бы волю своим чувствам, убив первого встречного.

Ссоры в ордах происходят часто, по малейшему поводу и носят ожесточенный характер. Одному показалось, что к нему отнеслись без должного уважения, другому, что он получил меньше пищи при дележе. Женщины начнут дразнить холостяка, который ухаживает за замужними, — тоже повод к ссоре. Скандал начинается обычно с перебранки. Ссорящиеся часто сулят противнику сгноить его кости в могиле вместо того, чтобы похоронить в столбе, как подобает. В этом случае они обычно говорят: «Пусть твои кости сгниют до похорон».

Обиженный не откажет себе в удовольствии осмеять большие или запавшие глаза, колени необычной формы или острые локти обидчика. О ширококостном человеке обязательно скажут, что кости у него такие же тяжелые и мертвые, как камень; о другом выскажутся еще менее лестно: глаза и уши у него, как у дурака. Потеряв терпение, мать ворчливо обругает ребенка, воскликнув: «Не руки, а крюки!». Аборигены могут поднять на смех и длинные, нескладные руки и ноги, и то, что у кого-нибудь короткая шея и голова сидит прямо на плечах. Если абориген разгневан и оскорблен, у него хватит терпения подождать, пока все охотники соберутся в стойбище. Тогда он выскакивает на видное место, вцепившись зубами в плетеный мешок с перьями или корой, висящий у него на шее. Он вертит головой из стороны в сторону, свирепо таращит глаза, потрясает копьями и дрожащим от злобы голосом визгливо и монотонно выкрикивает ругательства по адресу своих обидчиков. Назначение мешка в том. чтобы еще больше разжечь гнев оскорбленного и произвести на зрителей устрашающее впечатление, но я должен признаться, у меня этот обычай всегда вызывал неудержимый смех.

Во время ссор родственники и друзья не отходят с. т спорщика и делают вид, будто сдерживают разбушевавшегося, рычащего, рвущегося навстречу врагу воина. Иногда они даже ломают его копья. Однажды Марупла, который нахватался от торговцев искаженных английских слов, размахивая копьями, подлетел к своему «необразованному» противнику. Он покосился в мою сторону, чтобы увидеть, смотрю ли я на него, и заорал: «Хорошо, что белый человек здесь. Давно бы ты был мертв».

Юленгоры постоянно живут бок о бок со смертью. Они так часто встречаются с нею и умеют так легко ее избегать, что привыкли спокойно смотреть ей в лицо и разучились бояться ее. Даже верную смерть в минуты сильного возбуждения они считают лишь опасной игрой. Жизнь ценится так дешево, что жестокая смерть представляется забавным зрелищем. Она может огорчить только родственников погибшего или собратьев по орде.

И все же я считаю австралийских аборигенов жизнелюбивыми, веселыми и сильными духом людьми. Они стойко переносят боль и разочарования и встречают смерть с неподражаемым мужеством. Они всегда ищут повода повеселиться. Их шутки очень просты. Аборигены могут, например, посмеяться над стариком, который ведет переговоры о женитьбе на молоденькой девушке: «Он, должно быть, черепаха». Здесь имеется в виду то, что черепаха обычно откладывает несколько десятков яиц.

Этим простым, искренним, непосредственным людям свойственны черты, которые встречаются не у всякого цивилизованного человека: мужество, доброта, преданность, честность. Юленгоры обычно трогательно заботятся о белом человеке и вообще чужестранце, чувствующем себя крайне беспомощно в их диком краю. Я много раз слышал о том, что они спасали белых гостей от смерти и ухаживали за ними как за «высокопоставленными» больными. Если белые люди не причиняют им зла, юленгоры относятся к ним дружелюбно. Но, когда чужеземцы нарушают законы гостеприимства и пытаются, например, насиловать их женщин, как это часто случалось, к ним применяется только один закон, известный в Арнхемленде, — закон смерти.

Меня всегда трогала предупредительность юленгоров: они обрубят ветки, расчищая для вас путь, подождут, пока вы первым напьетесь у источника, наломают для вашей постели веток, выделят самую лучшую еду из своих скудных запасов. Если через мангрововое болото вьется узкая тропинка, юленгор уступит ее вам, а сам пойдет по грязи и виновато попросит прощения за то, что завел вас сюда. От их забот чувствуешь себя неловко. Как-то они даже предложили перенести меня через трясину на руках.

Однажды рано утром я отправился на лодке в сопровождении двух юленгоров в стойбище, расположенное милях в тридцати от Йирркала. Мы не проехали и полпути, как мотор вышел из строя. 7 олько я его исправил, из индуктора вылетела искра, моментально воспламенились бензиновые пары, и бак взорвался. Через несколько минут загорелась вся лодка. Чтобы спастись от огня, уже охватившего наши ноги и одежду, нам пришлось броситься в воду. Мы находились в миле от небольшого скалистого островка. У меня на коленях были сильные ожоги, и я еле барахтался в воде. Юленгоры подплыли ко мне с двух сторон и велели держаться за их плечи. Так мы и добрались до острова. Один из моих спутников поплыл к материку, чтобы достать лодку, а другой начал развлекать меня рассказами об акулах. Между прочим, он сказал, что, пока я возился с мотором, вокруг нашей лодки плавала акула длиной двенадцать футов.

В верности и преданности аборигенов сомневаться невозможно, однако они не выставляют эти качества напоказ, а считают их чем-то само собой разумеющимся. Эти благородные черты неотделимы от их характера.

Как-то был такой случай. После долгих розысков военный отряд Северной Территории поймал, наконец, двух в чем-то, по мнению белых, провинившихся юленгоров и сопровождал их в тюрьму. Когда отряд переправлялся через бушующий поток, лошади конвоиров погибли, а их самих стало уносить течением. Юленгоры же благополучно выбрались на берег, но, увидя своих охранников в беде, недолго думая, нырнули в воду и спасли их. Об этом случае много говорили и превозносили этот поступок, как проявление чего-то нового и необычайного в характере аборигенов. Вскоре начальника отряда, родившегося и выросшего среди местных жителей, стали упрекать за то, что он не оценил по достоинству их благородства. На это начальник ответил: «К чему вся эта шумиха? Они всегда были такими».

ЧЕРНАЯ МАГИЯ

Аборигены легковерны и, не умея объяснить явления природы, приписывают их черной магии. «Специалистов» по черной магии называют раггалками. По мнению аборигенов, сверхъестественной силой вызывать ветер, Дождь и насылать смерть на врагов наделены многие мужчины и женщины. Будущих раггалков посвящают в тайны искусства черной магии старые колдуны. Они делают это за определенное вознаграждение. Обычно колдун спрашивает ученика, что он хочет: научиться насылать на кого-нибудь смерть или пройти полный курс черной магии, и, только получив ответ, приступает к уроку.

Один раггалк рассказывал мне, как он обычно вместе со своим учеником подстерегает ничего не подозревающего юленгора и убивает его. Удар наносится копьем меж ребер, чтобы легче было «пустить кровь». Когда жертва умирает, раггалк через рану достает тонкие кишки и закапывает их. Кровь, текущую из раны, он собирает в сосуд из коры, а кровь сердца хранит при себе — это помогает ему на охоте и приносит здоровье и удачу, Колдун пьет эту кровь, чтобы искуснее рисовать тотемические эмблемы. В крови убитого юленгора живут волшебные силы, и раггалк подчиняет их себе. Однако порой раггалк допускает роковую ошибку: он поручает духу своей жертвы охранять его и слепо верит ему, а тог покидает раггалка и переходит на сторону людей, которые хотят отомстить за смерть своего собрата.

Раггалки рассказывают, что, удалив из тела убитого кровь и внутренние органы, они моют и растирают его, чтобы оно не закоченело, прежде чем они вернут убитому жизнь. Затем раггалк раскаленным копьем прижигает ему рану — это должно оживить умершего. Потом наставник и ученик садятся и, затаив дыхание, ждут, пока главный дух покойника, крадучись, вернется из чащи и проникнет в тело через рану; тогда они быстро накрывают рану куском коры и делают все для того, чтобы дух не вылетел наружу. Через некоторое время тело начинает двигаться. Молодой раггалк тут же залезает на дерево, а наставник призывает своих духов-предков, прося их вдохнуть жизнь в мертвого, и скоро покойник встает на ноги. Сидя у костра, раггалк как ни в чем ни бывало спрашивает воскресшую жертву: «А, проснулся? Я видел, как тебя кто-то стукнул, по-моему, это был ястреб, и ты сразу уснул. Может быть, он еще на дереве, ты бы пошел поискал его».

Воскресший находится во власти колдуна и, увидев на дереве молодого раггалка, думает, что это ястреб, и просит дать ему копье. Но тут старый раггалк говорит, что это человек, и если он убьет его, то умрет. В это время сидящий на дереве должен спуститься на землю. Разглядев его, воскресший пытается заговорить, но напрасно: раггалк лишил его дара речи. Чтобы проверить свою власть над ожившим, раггалк и его ученик спрашивают, узнает ли он их, и тот невпопад отвечает: «Да, ты — крокодил, а ты — кенгуру». Это доказывает, что волшебство удалось. Потешившись над жертвой еще немного, раггалки приказывают воскресшему идти в свое стойбище и сказать, что он заколдован и умрет от укуса змеи, акулы или крокодила. Жертва, видимо, пытается рассказать о случившемся своим друзьям, но это ей не удается, ведь она может говорить о чем угодно, но только не о чарах, во власти которых находится. А раг-галки тем временем возвращаются в свои орды. Через день-два заколдованный заболевает и умирает или, как ему предназначено колдовством, гибнет от укуса змеи или акулы.

Раггалки самонадеянны. Если враг умирает, раггалк-профессионал приписывает его смерть действию своих чар. Но случается и так, что юленгоры обвиняют в колдовстве совершенно непричастного к убийству охотника из вражеского племени. И вместо того чтобы опровергнуть эти обвинения, он признает свою вину и даже гордится дурной славой, которая ходит о нем, хотя и знает, что мстители будут неотступно преследовать его.

Самое простое колдовство — боррпойума. Им может заниматься каждый без специального обучения. Делается это так. Противника выслеживают до тех пор, пока с его лба не упадет где-нибудь капля пота, пока он не плюнет или не помочится. На этом месте враг разводит костер. Жар от костра перемещается в живот жертвы, и она погибает в ужасных мучениях. Чтобы обезвредить злые чары, нужно отыскать костер и залить водой. Если же колдун находит кал, он обкладывает его камнями, накрывает большим плоским камнем, обсыпает сооруженную печь песком и зажигает ее. Печь не трогают на протяжении одной-двух лун. К тому времени колдовские чары подействуют, и жертва умрет от болей в желудке.

Однажды юленгор из Блу-Мад-Бея подарил гостю с островов Уэссел браслеты. Спустя несколько месяцев у хозяина заболела рука, и он приписал это злым чарам гостя, который, очевидно, бросил его браслеты в огонь. Но колдовство не успело причинить большого вреда, так как пострадавший выследил и убил «врага»! Колдовские чары влияют на свою жертву и через плетеные мешки и пояски стыдливости. Когда ослепла одна женщина, все решили, что у нее украли и сожгли мешок, и она оказалась жертвой злых чар, ведь женщина потеряла только зрение, а сама осталась здоровой. Так как несчастье случилось с женщиной, злодея искать не стали.

Врагу можно причинить зло, если сжечь брошенные им объедки в костре из хвороста кустарника определен ной породы. По мере того как костер разгорается, горло у врага начинает распухать. Опухоль увеличивается до тех пор, пока человек не умрет. Чтобы руки врага скрючились от ревматизма, надо сломать и сжечь его копье или копьеметалку. А можно воткнуть в чашечку, из которой враг пьет воду, рыболовный крючок. Если человек выпьет из нее, у него распухнет горло, и он умрет. Однажды у прокаженного Малеирпы на руках и ногах отвалились пальцы. Прошло много времени, и кто-то от нечего делать припомнил, что несколько лет назад Буламби шел по следам Малеирпы и бросал зазубренные рыболовные гарпуны. Не удивительно, что Малеирпа заболел — колдовство! Так как Малеирпа не умер, Буламби решили не убивать, но если жертва колдовства умрет, он должен будет подарить ближайшим родственникам пострадавшего лодку, топор или несколько копий. А пока Буламби, прокаженный и его братья остаются очень близкими друзьями и благополучно охотятся вместе.

Ньиррах — особая магия, которая может вызвать ветер и дождь, отравить пищу и завладеть душой женщины, заставив ее покинуть мужа и последовать за колдуном. Ньиррах является человеку во сне: его подсылает кто-нибудь из юленгоров или он приходит сам из своего обиталища. Когда люди спят, их души витают в пространстве и беседуют между собой. И в это время душа, обладающая силами ньиррах, может показать другой душе, как она убивает человека или вызывает дождь. Чтобы овладеть колдовскими чарами, можно также отыскать волшебное дерево, в котором обитают силы ньиррах. Приближаясь к дереву, человек слышит удары невидимых колотушек — это значит, там живут духи. Если человек не побоится подойти к дереву, ньиррах сам вселится в него.

Однажды у меня сломался походный радиопередатчик, и я попросил Мау и еще четырех юленгоров отнести срочно письмо за сто пятьдесят миль в Милингимби. До нас дошли слухи, что там его соблазнила какая-то замужняя женщина. Она будто бы пришла к нему ночью в шалаш, велела приготовить лодку, а сама стала искать весла. Никто не видел, как они уплыли. Только утром следы ног на берегу да исчезновение лодки раскрыли их тайну. Через два месяца Мау и его подруга вышли на берег в Йирркала. Муж соблазнительницы потребовал возвращения жены, но орда Мау проявила непреклонность, и женщина осталась с Мау. Позднее мне сказали, что в побеге была виновата не женщина, а Мау, который опутал ее чарами ньиррах и руководил всеми ее действиями.

Аборигены считают, что дожди идут по желанию людей, а бури обрушиваются на землю по воле какого-нибудь злого волшебника. Заметив на небе тучу, юленгор непременно скажет, что орда, живущая в той стороне, откуда надвигается туча, готовит дождь. Я спросил, почему они не сделают так, чтобы во время засухи пошел дождь, это освежило бы раскаленный воздух и быстрее бы вырос ямс. Мне ответили, что в это время года в дожде нет необходимости, наоборот, солнце должно выжечь траву, тогда легче охотиться на кенгуру и эму. «Но если дожди будут идти регулярно, мы соберем большой урожай на огородах нашей миссии», — сказал я, и в ответ услышал, что огороду дождь не нужен — его поливают из шланга.

Дождь вызвать просто, все зависит от колдовских чар. Чаще всего колдун убивает змею и, когда она начнет разлагаться, вешает ее на дерево. Затем он читает заклинание, приказывая духу змеи вознестись на небо и сотворить там дождь. Раскаты грома — это голос змеи, а молния — ее огненный язык. Ветер перед дождем дует потому, что змея сгоняет тучи. Она увлекает их за собой так же, как вода в ручье гонит гальку. Устав от тяжелой работы, змея начинает плакать, и ее обильные слезы падают на землю. Если под рукой у колдуна нет змеи, он связывает пучок травы, бросает его в источник и произносит свои заклинания, пока трава не потонет. Тогда появляется великий Дух, сотворивший мир, берет на себя обязанности змеи, и дождь проливается на землю.

В Западном Арнхемленде дождь посылает другой мифический змей — Амбидж. Он является людям в виде радуги. Извиваясь, змей грохочет в небе — это гром. Когда же льет дождь, значит змей мочится. Чтобы люди прониклись уважением к его силе, Амбидж берет два камня и высекает ими искру — молнию.

Если в период дождей кто-нибудь обидит старика, тот может наслать бурю. Как-то оскорбленный Мунджу весь день ворчал и хмурился, сидя на пороге хижины. Но к вечеру, когда на небе стали собираться дождевые тучи и послышались отдаленные раскаты грома, настроение его улучшилось. В эту ночь над островом разразилась ужасная тропическая гроза. Гром раскалывал небо на части, молнии расщепляли деревья, а ветер выл, пригибая их к земле и снося хижины. К рассвету разбушевавшаяся стихия угомонилась. Утро выдалось тихое и сверкающее. Над стойбищем поднялось ласковое солнце. Честь Мунджу была восстановлена. Ровесники пришли засвидетельствовать ему свое почтение.

В сезон ливней был еще и такой случай. Одна старуха в Нирркала громко бранила молодых женщин за то, что они стригли себе волосы. Однако женщины, не обращая внимания на брань, продолжали свое дело. Тогда колдунья пригрозила им бурей, И действительно в ту ночь дождь лил как из ведра и бушевал сильный ветер. Утром о проделке старой Бамаджи говорили с почтительной покорностью. Эта «волшебница», как и многие другие, наделенные «даром» управлять силами природы, прожила под открытым небом шестьдесят лет. Конечно, она прекрасно изучила особенности погоды и могла давать очень точные прогнозы.

Прекратить дождь юленгоры не в силах, это, по их мнению, может сделать только колдун, вызвавший его. Чтобы установилась хорошая погода, надо хорошенько припугнуть виновника дождя. Однажды во время затянувшихся ливней у меня начался острый приступ аппендицита. Молния вывела из строя наш радиопередатчик; медицинской помощи ждать было неоткуда. И вот пятеро юленгоров, включая Мау, отважились на рискованное путешествие — добраться по морю до ближайшей рации, которая находилась от нас в полутораста милях! Шторм на море длился уже несколько дней, и не было почти никакой надежды на то, что лодка выдержит. С того момента, когда юленгоры отправились в путь, и до прибытия доктора на самолете Джирринг, особенно привязавшийся ко мне, не отходил от костра и многозначительно точил свой топор. При этом он бормотал угрозы в адрес колдуна, который, мало того что некстати навлек непогоду, еще упрямился и не хотел ничего изменить.

Иногда для совершения колдовства необходимо идти в определенные места и проводить там особые обряды. На островах Уэссел растет старое суковатое дерево, там живут духи осьминогов, они обитают и в скале на Хлопковом острове. Если кто-нибудь хочет извести врага, он приходит в одно из этих мест и просит духа осьминога проникнуть в тело его противника или превратиться в рыбу, которую враг поймает и съест себе на гибель. Однажды жертвами длительной наследственной вражды оказались двое юленгоров из Арпхем-Бея. огда их мать пришла к духам осьминогов, приказала им отправиться в страну, где живут ее враги, и, обратившись в огромную, покрытую толстым панцирем черепаху, плавать на поверхности моря около берега до тех пор, пока ее не поймают охотники враждебного племени. Старуха сказала: «Когда они тебя съедят, убей их». Примерно в это же время незадачливые враги загарпунили огромную черепаху у Порт-Брэдшоу и тут же съели ее всю без остатка, даже не заметив ядовитых желез. Это стоило жизни нескольким детям и женщинам, а многие катались по песку, корчась от боли и рвоты.

Завезенная из Дарвина эпидемия коклюша охватила весь Арнхемленд, распространяясь с запада на восток, и унесла много жизней. Орда, обитающая на Крокодиловых островах, была убеждена, что это бедствие наслали на них враги. Они рассекли кору дерева и выпустили дух кашля, который прилетел к ним и причинил много зла. А может быть, враги сломали дерево или сожгли его и направили в их сторону вредный дым.

Старый Манимба, хромой и почти слепой, был знаком с колдовским искусством и считался большим мастером устраивать дожди. Он утверждал, что ему подвластны москиты, и он может вызвать на теле нарывы. Духи этих бедствий живут на пандановой пальме и спускаются с нее в период дождей, когда осыпаются колючки. Затем злые духи начинают бродить по земле. Чтобы досадить врагам, Манимба срывает с пальмы колючку и прикалывает духу москитов лететь к ним. И колдовство действует. Чирьи Манимба насылает на врагов с дымом костра, который он разводит под пальмой. Пригрозив замучить москитами или нарывами, хитрец обычно вымогает все, что ему хочется.

По мнению юленгоров, от болезней умирают только маленькие дети и старики. Во всех остальных случаях в смерти виновны злые чары. Поэтому, если человек заболел, надо прежде всего отыскать виновника болезни, и тот должен заплатить за колдовство своей жизнью. «Убийцу» обычно преследует младший дух умершего. Добрые волшебники маррнгиты обладают способностью видеть этих духов и в случае надобности призывают их к себе, чтобы посоветоваться с ними. Иногда маррнгиты открывают родственникам ужасные тайны, и частенько не без выгоды для себя. Помню, один маррнгит как-то спросил родственников покойника: «А вы знаете, почему умер ваш брат?» Все заинтересовались и насторожились, а он продолжал: «Я видел его кали, который бежал за Джимунбоем. Должно быть, Джимунбой и убил его». Иногда маррнгита приглашают осмотреть труп и установить причину смерти. Ведь благодаря подвластным ему чудодейственным силам он может увидеть «рану», т. е. место, через которое смерть проникла в тело, и ловким движением открыть «рану», чтобы доказать свою правоту. Маррнгит может обнаружить дух убийцы около трупа, а если его нет, он все равно назовет убийцу, обследовав браслет, копье или следы ног жертвы.

Бирринджаувой из Милингимби умер от плеврита, и его похоронили раньше, чем добрый волшебник успел осмотреть труп. Но родственники сохранили его браслеты и другие личные вещи, а также самую ценную реликвию — жидкость, вылившуюся изо рта мертвеца. Наконец маррнгит пришел. Это был мудрый человек. Он долго беседовал с родственниками Бирринджаувоя, пока не выяснил их настроения. Затем, напустив на себя важный вид, изрек имя «убийцы».

Где-то в горах за Блу-Мад-Беем был убит молодой охотник. Мы узнали об этом через три дня после убийства от вестников, прибежавших в Йирркала. Они обходили всех родственников, чтобы собрать отряд мстителей, показывали всем вещи покойника и раздавали по маленькому кусочку его тела, Йирркала охватило смятение, плачущие женщины посылали своих мужей отомстить за несчастного. Этот эпизод напомнил мне библейскую историю о том, как древнее еврейское племя, получив куски тела убитого собрата, взывавшие о мести, перешло через горы Палестины и полностью уничтожило родственное племя.

Юленгоры оставляют на память об умершем суставы пальцев, небольшие кости, куски копья, застрявшего в теле, сгустки крови, кожу, мясо, волосы или украшения покойника. Эти реликвии, называемые мейябала, раздают родственникам, и они, принимая их, как бы скрепляют договор о мести. Младший дух жертвы летит за мейябала, помогает мстителю найти убийцу и расправиться с ним. Реликвии часто носят во рту, в тотемных сумках или, закатав в пчелиный воск, подвешивают на шею. Благодаря такому амулету мститель становится сильным и ловким, а враг, наоборот, утрачивает силу и осторожность.

Как-то Райвола рассказал мне, что ему тоже дали мейябалу. Он носил ее несколько лет, но ему никак не удавалось выполнить свою клятву. Но однажды после продолжительной охоты на кенгуру он стоял, греясь у костра с несколькими товарищами, среди которых оказался и убийца его родственника. Не произнеся ни слова, Райвола пронзил его копьем. Удивленные охотники стали спрашивать его, в чем дело. Тогда он достал свою мейябалу и сказал, что свел, наконец, старые счеты с убийцей.

Акт мести редко совершает один человек, обычно убийство возбуждает гнев всех родственников и они действуют сообща. Группа мстителей называется меррингор. Намерение перебить мужчин, женщин и детей из вражеского стана передается на языке жестов движением ладони по лицу сверху вниз. Охваченные лихорадочной жаждой мести, увешанные реликвиями и тотемическими амулетами, юленгоры, забыв о страхе и не щадя себя, ищут врага до тех пор, пока не выбьются из сил. Отправляясь в такую кровавую экспедицию, охотники мажут себя белой глиной. Они осторожно подкрадываются к спящему врагу, потом с дикими криками набрасываются на него и закалывают копьями.

ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ОБРЯД

Погребальный обряд одинаков почти по всему Арнхемленду. Покойников раскрашивают и наряжают, а потом хоронят в земле или кладут на особые подмостки, или привязывают к деревьям. Через некоторое время родственники умерших собирают их кости и хранят до тех пор, пока не сочтут возможным поместить их в украшенные орнаментами могильные столбы. В одном районе Арнхемленда кости покойников извлекают из тела, а мясо съедают, чтобы не утратить духовной связи с умершим. Подобный ритуальный каннибализм встречается всего лишь у трех или четырех племен. Однако все племена Арнхемленда так или иначе стремятся сохранить связь с умершими и обращаются к ним за помощью.

Малолетний сын Мау упал с дерева в реку и разбил себе голову о лодку. Никто не видел, как это случилось, и его не хватились до тех пор, пока течением тело не прибило к берегу недалеко от стойбища. Двое юношей принесли труп в лагерь, и, так как они прикасались к умершему, его дух вселился в них. Теперь, прежде чем дотронуться до еды, они должны были освободиться от малы покойного, выкрасив руки красной охрой.

В ту ночь несколько орд, связанных узами родства, собрались в стойбище, чтобы принять участие в обряде, проводимом дедом мальчика. Старик то выл, то умолял духа своего умершего брата, старейшины племени, к которому принадлежал мальчик, прийти и взять молодую душу в царство духов Буралъкор. После этого присутствующие стали бить себя горячими ветками, что символизировало изгнание малы из стойбища.

На следующий день дед разрисовывал труп тотемическими эмблемами, а женщины, состоящие в родстве с. покойником, наносили себе порезы на голове. Примерно в миле от стойбища внуки по племени устроили подмостки — очень простое сооружение, состоящее из рогатин высотой пять футов, к которым была привязана доска. Под ними выкопали яму, чтобы впоследствии в нее можно было зарыть все, что останется от разлагающегося трупа.

К концу дня все собрались вокруг этих подмостков. Родственники плясали; женщины выли и ритмично раскачивались, переступая с ноги на ногу. Один из внуков племени взобрался на подмостки, уложил на них мертвое тело и прикрыл его листьями, ветками и корой, чтобы птицы не клевали труп. Когда обряд закончился, дед вновь затянул заунывную погребальную песню, призывающую духов отца и брата прийти и взять мальчика к себе. Отец и дядья ребенка плясали у подмостков, стараясь заставить молодой дух покинуть тело и улететь в Буралъкор.

На четвертые сутки рано утром мы снова пришли к подмосткам посмотреть, как будут собирать кости. Мужчины уселись отдельно от женщин на вершине песчаного холма. Перед ними простирались джунгли, уходящие к свинцовому, подернутому туманной дымкой морю. Под звуки печального пения подмостки опустили. Несколько человек смели в кучу рассыпавшиеся эвкалиптовые листья, и женщины подожгли их факелами. Острый запах горящих листьев был очень кстати, так как труп начал разлагаться. Внуки по племени стали довольно бесцеремонно расчленять скелет; кости колотили палками, пока они не распались на куски, которые можно было завернуть в кору. Ветки, куски коры и все то, что осталось от трупа, свалили в яму; тяжелые рогатины вытащили и бросили сверху, чтобы в яме не рылись голодные динго.

Тем временем дед пел обрядовые песни, посвященные уходящему духу. Наиболее важной была песня зуйка. Зуек, по верованиям юленгоров, был дух Буралъкора, который принял образ птицы, чтобы смертные могли его видеть. Этот дух сопровождает человеческие души в Буралъкор. Юленгоры почитают также гусей, диких птиц и попугаев, хотя и охотно употребляют их в пищу, так как считают этих птиц реальными существами, а не видимыми духами, как зуйков. Птицы обладают сверхъестественной способностью видеть духов и помогать им.

Когда дед пел песни, его сыновья постукивали ему в лад особыми дощечками, а женщины исполняли танцы птиц. Изображая зуйка, они поднимали руки к плечам и сгибали пальцы, как когти; это движение на языке жестов обычно означает смерть, труп или блуждающий дух. Чтобы изобразить птиц, танцовщицы подражали их крику, а короткие палочки в их руках символизировали насест. Когда женщины размахивали руками, было ясно, что они подражают длиннокрылым птицам.

В конце церемонии мать по племени унесла кости в свое стойбище и спрятала их в ветвях дерева; такие связки костей можно часто увидеть на деревьях или деревянных рогатинах в лесных стойбищах. Черепа же раскрашивают и хранят до десяти лет.

Трупы младенцев обычно оставляют на воздухе, а трупы детей старшего возраста и взрослых закапывают. Однако в том и в другом случае после захоронения собирают кости. Труп кладут в неглубокую могилу лицом вниз, так как отделение костей от плоти начинают с позвоночника. Кости извлекают через четыре или пять дней, через неделю и даже через несколько месяцев после похорон в зависимости от степени уважения, которым пользовался покойный. Я узнал, что у вымирающих племен, а также в случае смерти старых и нежеланных жен, покойников оставляют в земле и не стремятся сохранить их кости.

Пока кости не собраны и мать умершего не «очищена», она живет изолированно от племени и не имеет права смыть с себя рисунок, нанесенный красной охрой. Родственники сами кормят и поят ее, чтобы она не осквернила пищу или воду, так как дух ребенка витает вокруг нее и может пристать ко всему, до чего она дотронется. Родственника, расчленявшего труп, тоже изолируют, ему запрещается пить воду из родников и самому добывать себе пищу. Члены семьи покойного должны заботиться о нем и даже дарить ему подарки за оказанные им услуги, ведь он убирал покойника с риском стать пристанищем для духа. Разумеется, найти внуков, которые пошли бы на такой риск, не составляет труда. Отцу покойного зачастую даже приходится отказываться от нескольких предложений и ограничиваться двумя или тремя добровольцами.

Церемония «очищения» напоминает мумбакуту. Поминальную пищу для изолированных от племени близкие родственники достают из тотемных ям, в которые она была заблаговременно закопана. В эти же ямы складывают отбросы, которые потом сжигают, чтобы их не растаскали динго.

Затем родственники бьют себя горячими зелеными ветками, после чего табу наконец снимают, и дух считается изгнанным. В других случаях «нечистых» ставят в тотемную яму, льют на них воду или сыплют песок и раскрашивают красной охрой.

К любой смерти здесь относятся подозрительно, а смерть павшего в сражении воина всегда объясняется колдовскими чарами. Труп убитого оставляют в земле на очень короткое время и затем отделяют кости от плоти. Мелкие кости отдают родственникам, которые клянутся отомстить за смерть своего родича. Кости также могут играть роль охотничьих талисманов. По местным верованиям, дух мертвого следует за костью и помогает юленгору охотиться. Духи скелетов вселяются во все, с чем они соприкасаются, поэтому юленгоры очень тщательно оберегают от них свое имущество.

Табу снимают после того, как изгонят дух дымящимися ветками. Это обычная церемония мунча, совершаемая сразу же, как только до стойбища дойдет известие о смерти, независимо от того, когда она произошла. Иначе странствующий злой дух будет преследовать «нечистых» без конца. Особенно усердствуют в изгнании духа мужчины, ведь Мали будет преследовать их на охоте и отпугивать дичь, так как птицы могут видеть духов.

Известие о смерти сообщается в первую очередь по секрету двум-трем старикам, и часто этот секрет открывают всему племени лишь через десять-двенадцать часов. Я видел однажды, как один человек знаками поведал печальную новость нескольким старикам, которые согласились хранить тайну до тех пор, пока не будет совершена церемония и задобрен дух. Юленгоры узнали о случившемся только тогда, когда посвященные в тайну начали пение, предшествующее обряду мунча. Все бросились выяснять подробности смерти и поспешили принять участие в изгнании духа. Старики были очень довольны тем, что для остальных эта новость оказалась неожиданностью.

Имена умерших не произносят; говоря о них, пользуются языком жестов или обозначают их терминами родства. Если беспокойный дух услышит свое имя, он может поселиться в стойбище или в теле того, кто произнесет его. Человек, которого зовут так же, как и покойного, меняет свое имя, или его начинают звать по брачному классу. Маленькую девочку, у которой было красивое имя Милли-Милли, стали называть Аррунг-Гидди-Нидди после смерти старшей Милли-Милли. Девочка поняла значение этой перемены, и, когда я, забыв новое имя, назвал ее по-старому, она не ответила мне и отозвалась лишь тогда, когда я исправил свою ошибку. Блуждающим духам даются различные имена; особенно распространены мали, моркуой и варру. Эти слова обозначают также отражения в воде, зеркале или любую тень либо призрак (варру). Духи бродят везде, где хотят. Они охотятся, ловят рыбу, собирают ямс и жарят его; странные случаи, необъяснимые пожары, упавшее дерево, непонятные следы — все приписывается Мали. Иногда малы умершего ребенка покидает скелет и витает вокруг жилища матери, и, если у нее пропадает пища, она радуется тому, что к ней приходил проголодавшийся призрак ее ребенка.

Бирримбирр — еще один дух, обитающий, по поверью, в теле каждого человека. Духи бирримбирр приходят из царства Буралъкора, и, когда кто-нибудь умирает, родственники стараются заставить этот дух вернуться обратно в свою обитель. Независимо от того, какой образ жизни люди вели на земле, духи бирримбирр должны возвратиться в Буралькор, где они — добрые и злые — живут ордами, как и люди на земле.

Буралькор находится, по преданию, за горизонтом, откуда восходит солнце. Там обитает великий Дух, создавший первых предков. Солнце выходит из царства духов и каждый вечер возвращается туда кормить своего младенца. На своем пути в Буралькор бирримбирр встречает поднимающееся из моря облако, которое превращается в густые джунгли, где на каждом листке дрожит сверкающая росинка. Между деревьями бирримбирр видит просвет, и зуек указывает ему путь к обители духов его племени. Там его радостно принимают, и он начинает счастливую жизнь охотника. Духи бирримбирр могут видеть, что происходит на земле, и иногда слышат, как их земные родственники взывают о помощи и просят ниспослать им кого-нибудь из духов.

Когда оба духа мали и бирримбирр, по мнению юленгоров, покинут тело, кости покойника окрашивают красной краской, а на черепах рисуют тотемические символы. Часто кости годами носят в длинных мешках из коры, и женщины плачут над ними днем и ночью. Обычно погребальная церемония заканчивается захоронением костей в могильных столбах. В один столб складывают иногда несколько скелетов. Такие столбы делают из полых стволов камедных деревьев, тщательно выскобленных и разрисованных тотемическими эмблемами. Похоронные церемонии проводятся каждую ночь до тех пор, пока все кости не будут аккуратно уложены внутри столба; крупные кости и черепа раскалывают, чтобы сэкономить место. Как-то во время похоронной церемонии я не мог понять, почему члены одной орды разрисовали только череп, а члены другой — возились с костями. Мне разъяснили, что кости принадлежали покойнику из первой орды, а череп — умершему из второй. Череп следовало похоронить в столбе десять лет назад вместе со скелетом, но женщины не захотели тогда расстаться с ним.

Погребальный столб

Наполнив костями могильный столб, мужчины с криками тащат его к небольшой яме в песке и укрепляют там вертикально; высота столба обычно достигает двенадцати футов. Затем поощряемые громким воем женщин мужчины в крайнем возбуждении танцуют вокруг столба, последний раз прощаясь с покойным Внезапно вождь произносит: «Закончено», и танец прекращается, наступает неестественная тишина. После этого никто больше не интересуется костями, даже если столб упадет и они рассыплются по песку.

На островах Уэссела и Вуда скелеты хоронят в пещерах. Как-то я вошел в такую пещеру на острове Вуда. Множество летучих мышей, хлопая крыльями, вылетели на солнечный свет. Повсюду валялись черепа, а пол почти на два фута был покрыт слоем костной трухи. Когда-то здесь жило большое племя, сейчас же остров безлюден; лишь изредка сюда приезжают с материка за черепашьими яйцами.

Я знал племена, живущие за Букаут-Беем, у которых до сих пор сохранился обычай каннибализма. Туземцы объясняют этот обычай старинным преданием. Давным-давно родоначальница этих племен, предысторическая великанша, пришла с запада и стала жить в Букаут-Бее. Там она создала равнину и болота, где было много съедобных растений и рыбы. От детей богини и произошли местные племена. Когда она после долгих лет жизни умерла, все задумались: что делать с телом умершей. Племена глубоко чтили богиню, которая вдохнула в них силу, и решили сохранить эту силу, съев ее тело. На этом предании и основан обычай съедать умерших родственников и врагов, убитых в бою. Волосы покойника соскабливают и сжигают, кишки закапывают, голову отделяют от тела. Тем временем родственники готовят печь: вырывают канаву, обкладывают ее камнями и разжигают на них костер. Обряд сопровождается пением и плясками. Когда они достигают апогея, покойнику пробивают череп, вынимают мозги и. завернув их в кору, отдают матери убитого. Череп вываривают на огне, разрисовывают и хранят. Кости извлекают осторожно, чтобы не повредить руки и ноги. Это длительная процедура. Затем кости раскладывают на ветвях дерева и держат там, пока они не побелеют. Потом их разрисовывают, прячут и, когда наконец найдут нужным, хоронят в могильном столбе.

Как только камни в печи раскалятся, уголь сгребают; один из родственников берет за руки бескостное и обезглавленное тело, взваливает на плечи и танцует с ним. Затем тело опускают в канаву-печь, покрывают корой и песком и поджаривают, а сами в это время поют и пляшут. Большая часть песен обращена к уходящему духу. Поющие просят, чтобы сила умершего человека вселилась в тела тех, кто съел его мясо.

Жители из Букаут-Бея охотно подтверждают свою любовь к таким пиршествам, но добавляют при этом, что никогда не едят умерших, если те были старыми, искалеченными или больными. Они только ослабят, а не укрепят силы тех, кто участвует в обряде.

О ПРОИСХОЖДЕНИИ

ДЕТИ ЗАРИ

Аборигены придают очень большое значение мифам о создании мира. Они говорят, поют, добывают пищу и готовят ее так, как, по их представлениям, это делали предки. Мифы, в которых рассказывается о происхождении аборигенов, удивительно похожи на подобные мифы многих других народов. Всюду непременно фигурирует всесильный змей. Могущество Арнхемлендского змея, например, так велико, что он проглотил двух прародительниц нынешних австралийских аборигенов. Теперь этот змей — самый главный посредник между ними и царством духов. Он жив и сейчас; вы слышите его голос, когда гремит гром, и видите его язык, когда сверкает молния.

Предки юленгоров, называемые Джункгова, пришли из царства духов Буралъкора. Великий дух Буралько-ра — Вангарр, хотя и невидимый, с давних пор повелевает миром через своих помощников Джункгова — полулюдей. Такие необычные явления, как солнечное затмение, землетрясение или циклоны, — дело рук Вангарра. Джункгова создали угодья, изобилующие съедобными растениями, причудливые скалы, прозрачные источники и родники, которые также связывают людей с царством духов.

Существует много различных мифов о происхождении аборигенов. Так, юленгоры из Восточного Арнхемленда рассказывают, что Джункгова прошли около трехсот миль вместе с группой кочевников из тридцати орд, и теперь каждая орда ревностно хранит в памяти подробный перечень событий, происходивших на их земле. Интересно, что эти легенды в своей основе очень похожи, хотя у аборигенов нет письменности, и мифы передаются из уст в уста или при помощи рисунков. Основное расхождение касается пола Джункгова. На востоке, где мифические предки появились раньше, считают, что Джункгова — это мужчина и женщина, а аборигены средней части Арнхемленда утверждают, что они — сестры.

Прежде чем покинуть царство духов, Джункгова сотворили море, по которому они могли плыть в своих длинноносых лодках. Они гребли веслами так же, как это сейчас делают их потомки, и пели импровизированные песни. Сначала Джункгова сочинили песню о своих веслах (она и сейчас обычно поется хором во время особой церемонии, посвященной мифическим предкам). Когда же на море появились первые волны, Джункгова спели и о них. Так же родились песни о черепахах, дюгонях, акулах, глубоководных рыбах, о буром дельфине, указывавшем им путь, и о чайке, которая летела за лодками и иногда садилась на корму, чтобы отдохнуть.

Но пение не всегда помогало грести и не прогоняло усталость. Джункгова стало жарко, и они вызвали из страны духов прохладный юго-восточный муссон, который с тех пор беспрерывно дует в течение пяти месяцев в году. Как только поднялся ветер, мифические предки развернули паруса, а через несколько дней и ночей они создали землю. Однако море волновалось, и высаживаться было небезопасно, поэтому по велению Джункгова ветер перестал дуть, и с тех пор после юго-восточного муссона всегда наступает затишье, на смену которому приходят северо-западные муссоны. Но, видимо, предки еще не знали о предательской девятой волне, и она опрокинула их лодку. На месте крушения образовался длинный черный риф, который поднимается теперь среди волн, словно памятник, и хранит в себе дух их лодки. Старые юленгоры до сих пор предостерегают своих сыновей от этого рифа.

Среди прочих творений Джункгова, ставших для юленгоров тотемами, была игуана, которая перебралась из лодки на землю. Она первая доплыла до берега и скрылась в лагуне. Теперь эта лагуна считается обителью тотема; ее охраняет младший дух игуаны. Как и во многих подземных родниках, вода в лагуне иногда бурлит. Говорят, что это игуана ворочается под водой. К тотему не разрешается приближаться женщинам. Если съесть собранный поблизости ямс, можно умереть. Старики, помнящие макассарцев, рассказали мне, что, когда те хотели разбить здесь свои лагери для ловли трепангов, юленгоры не позволяли им пить воду из источника и собирать хворост для костров и в конце концов прогнали их.

Вокруг обители тотема нельзя рубить дрова и собирать хворост, потому что душа игуаны поселилась в дереве, растущем у ручья. Когда Джункгова вступили на берег, их поразила необычайная красота этого дерева, и, увидев на его ветвях маленького красного попугая, они решили, что отныне перьями этого попугая должны украшаться тотемы группы Дуа. Дерево было объявлено священным. Теперь вокруг лагуны много таких деревьев, и все они табуированы.

Другие тотемы, или рунгга, прибило волнами к берегу, и Джункгова повесили их на дерево сохнуть. Но, когда море выбросило на берег браслеты из пандановой пальмы, они проросли и через некоторое время превратились в деревья. Тогда Джункгова ободрали с них кору и сделали первые браслеты, мешки и нганмурры. Эти вещи юленгоры употребляют повседневно, но, так как их создали Джункгова, они тоже считаются тотемами, и об их происхождении сложены песни.

В районе, расположенном между Блю-Мад-Беем и Арнхемским мысом, находятся еще два священных места. Здесь Джункгова творили чудеса, открывали своим детям священные тайны и учили их обрядовым пляскам. В этих плясках очень реалистично отражена жизнь предков. Некоторые движения воспроизводят даже естественные отправления организма. В Порт-Брэдшоу Джункгова сплели сумки для сбора пищи, сделали палки для выкапывания ямса, пояса из перьев и браслеты. Они поручили охранять тотемы двум группам детей. Эти группы превратились впоследствии в воинственные кланы Калпу и Рерачинго, считающие себя хранителями одного и того же тотемического центра. В Яллангбарра у предков родилось десять детей — бесполых существ. Чтобы превратить их в обычных людей, Джункгова совершили новое чудо. Они вырезали из дерева десять фигурок, пять из них спрятали в густой траве, а остальные положили в ямку в песке. У фигурок, спрятанных в траве, выросла борода. То же произошло с пятью детьми, которые превратились в мужчин. А пять фигурок, лежавших на песке, остались безбородыми, и остальным детям было суждено стать женщинами.

Нагруженные тотемами, Джункгова направились на запад к большому куполообразному гранитному массиву у Арнхемской бухты. Здесь они оставили тотемы и предков будущих орд. Теперь этот гранитный утес считается тотемом и хранит в себе мали ямса, впервые посаженного у его основания. Между Арнхемской и Букингемской бухтами предки выпустили игуану и научили рожденных здесь детей делать палки для выкапывания ямса и плести сумки. Предки создали также огонь, и его дух тоже воплотили в тотеме.

Остается тайной, как юленгоры открыли огонь. Сейчас аборигены добывают его простым, хотя и требующим большого искусства, способом. Так же как и далекие предки, современный юленгор кладет на землю небольшой кусок мягкого дерева и, усевшись рядом, придерживает его ногой. На поверхности дерева он выдалбливает неглубокое отверстие и от него небольшую ложбинку. В отверстие вставляет заостренную палку из твердой древесины, затем быстро вращает палку ладонями, и благодаря трению мягкая древесина тлеет. Крошки тлеющей древесины падают на сухую траву. Она начинает дымиться, и тогда раздувают огонь. Я подсчитал, что вся эта процедура длится двадцать три секунды, т. е. немногим больше того времени, которое требуется, чтобы открыть спичечную коробку, взять одну спичку и зажечь ее.

Продвигаясь на запад, Джункгова воздвигли круглый гранитный холм, в котором они заточили дух Солнца. Когда в дождливый сезон земля насыщается водой и низины становятся непроходимыми, юленгоры усердно колотят по скале, веря, что благодаря этому почва высыхает.

Продолжая свой путь, Джункгова заметили вдалеке дымок и пошли прямо на него. Скоро они увидели старика, одиноко сидевшего около костра. Старик испугался женщин, особенно тогда, когда они заговорили с ним на его языке и спросили, что он делает. Он ответил уклончиво: «Сижу один». — «Да, мы видим, что ты сидишь один. Но разве здесь нет других мужчин?»

Доверившись им, отшельник рассказал, что из всей орды выжил только он. «Все мои братья умерли от язв, оставляющих на коже белые пятна. Стоило им почесаться, как кожа слезала кусками, и вот все они умерли». Ни бедность старика, ни его печальный рассказ не смутили женщин. Они построили шалаш недалеко от костра и переночевали в нем. На вторую ночь женщины осмелились устроиться поближе, а на третью — предложили старику жить одним лагерем и не жечь двух костров. Он согласился, и на заре у каждой прародительницы родились по два близнеца. Родители обучили их искусствам, ремеслам, волшебству, поведали обрядовые тайны и снабдили тотемами и каменными орудиями. Только тогда дети разошлись по всем направлениям и положили начало новым ордам. Когда старик умер, женщин опять потянуло дальше на запад. Они разрушили свой лагерь и направились вслед за солнцем и шли до тех пор, пока снова не натолкнулись на одинокий костер.

Так случалось несколько раз, неизвестно только, откуда брались эти старики. Юленгоры говорят, что «они появились здесь так же, как и трава». Подобно Джункгова, старики тоже были полулюдьми, но женщины пришли из царства духов, а мужчины были земного происхождения.

В лагере Яуре-Яурнгоре родилось восемь пар детей. Как и все дети Джункгова, они сразу после рождения могли сами о себе заботиться. Джункгова создали здесь мангрововых червей и научили своих детей есть их. Эти черви такого же цвета, как и грязь, в которой они живут; они бывают даже длиной с руку. Червя вытягивают из перепутавшихся мангрововых корней, кладут хвостом в рот и, не жуя, медленно глотают. Голову червя откусывают и бросают.

Джункгова были хранительницами обрядовых таинств, а их сыновья вели праздный образ жизни и почти ничем не занимались. Но однажды прародительницы начали готовиться к первому межплеменному празднику, и их сыновьям стало завидно. Дождавшись, когда женщины, повесив свои тотемы на дерево, ушли на берег собирать моллюсков, один из сыновей сказал: «Давайте возьмем все тотемы себе, а женщины пусть собирают для нас пищу». Остальные братья единодушно поддержали его и, взяв тотемы, унесли их в чащу. Джункгова узнали о бунте сыновей еще на берегу, так как каждый моллюск, которого они подбирали, открывал рот и сообщал им эту новость. Когда они вернулись в лагерь, их дочери могли только показать следы братьев, ушедших в чащу. Джункгова отправились по следам и вышли на поляну. Увидев поющих мужчин, они бросились вперед, чтобы забрать свои тотемы, но вдруг почувствовали, что не в силах сделать это, так как оказались во власти обрядовых песен и танцев, исполняемых мужчинами. Заткнув уши и опустив лицо, женщины бежали прочь. В конце концов они утешились, сказав: «Так и быть. Пусть тотемы остаются у мужчин». С тех пор хранителями тотемов стали мужчины. Юленгоры с ликованием рассказывали мне о поражении святых Джункгова.

В Яуре-Яурнгоре прародительницам больше нечего было делать, и они обрадовались, когда услышали отдаленный стук колотушек. Они направились в ту сторону и добрались до острова Элко. Подойдя к западному берегу Каделлского пролива, Джункгова увидели в воде много рыбы и стали ее ловить. Однако они ничего не поймали, а только поранили руки о подводные камни, разорвав перепонки, которые соединяли их пальцы. Теперь их руки уже не отличались от человеческих.

Остров Элко считается в Арнхемленде важным тотемическим центром. Тотемы существовали здесь еще до прихода Джункгова. Они появились сами собой. В одной скале необычной формы заключен дух крика, или речки. Здесь совершается важный обряд нгара. Другие скалы являются убежищем духов копательных палок, крабов, пальмовых подстилок и т. д. Когда-то на эти скалы стали нападать целые рои песчаных мух. Спасаясь от них, скалы сначала отступили от моря и потом были вынуждены зарыться в песок. Теперь видны только вершины этих скал.

Чтобы добраться до острова, прародительницы сделали из песка длинную отмель и вселили в нее дух колотушек. Эта отмель почитается теперь как священная. На близлежащем рифе Джункгова воздвигли две огромные скалы для своих младших духов. На берегу создали еще один тотем солнца, напоминающий тот, который был сотворен ими неподалеку от Арнхемской бухты. Как и там, здесь тоже после проливных дождей местные юленгоры стучат по скале. Как-то мой гид заметил: «Да, мать Нгулпрея колотила по нему во время прошлых дождей, чтобы высушить землю и отправиться за ямсом на другой конец острова». Около тотема солнца Джункгова увидели мужчин с колотушками в руках и узнали, что те пришли с острова Мурунгга (входящего в группу Крокодиловых островов). Как и старики, которых Джункгова встречали раньше, это были сами себя создавшие прародители клана Муррнггин. Сначала мужчины не хотели пускать на остров Элко женщин Джункгова. Но скоро примирились с их присутствием и стали называть женщин гутара, т. е. внучками братьев или сестер. Женщины в свою очередь назвали мужчин мари, или братьями дедов.

В первую ночь мужчины развлекали гостей пением, отбивая такт колотушками так же, как это делают юленгоры теперь. Но слишком быстрый ритм их песен очень удивил Джункгова. Они предложили мужчинам научить их петь по-новому и познакомить с обрядом нгара. Когда женщины пропели свои песни, мужчины признались, что им еще нужно поучиться петь: «Мы, пожалуй, умеем хорошо собирать пищу, а вы, женщины, поете куда лучше, чем мы, и знаете тотемические законы. Нам бы хотелось петь так же, как и вы». И старые священные песни муррнггинов были преданы забвению, а вместо них зазвучали новые, принесенные предками-Джункгова.

В ту ночь было спето много песен. Когда начали подпевать мужчины, из земли появился Бунар-ка (что означает «сверток бумажной коры») и начал прыгать в такт песням. Легенду о Бунар-ка аборигены обычно связывают с обрядом обрезания. Воспользовавшись случаем, Джункгова совершили над двумя мальчиками муррнггинов этот обряд. Они разрисовали их тела и увешали поясами, браслетами и другими цветными украшениями. И сейчас во время церемонии обрезания мальчиков наряжают так же. Перед актом обрезания Джункгова пели и плясали, затем отбили острый осколок от «солнечного камня», т. е. скалы, в которую заключен дух солнца, и произвели им операцию. После операции мальчики погрузились в песок и скоро вынырнули на некотором расстоянии от берега. На этом месте образовалась скала, которая во время прилива скрывается под водой. С тех пор из этой скалы бежит ручеек кристально чистой пресной воды.

Это «чудо Джункгова» объясняется очень просто: бьющая из родника вода содержит железо, которое цементирует в роднике песок, и образуется что-то вроде кратера. Такой же родничок макассарские рыбаки нашли в Арнхемской бухте. В отверстие, откуда шла родниковая вода, они вставили полое ведро, и она, поднимаясь вверх по стволу, стекала по сучку в ведра рыбаков. И, хотя во время прилива родник затопляется, пресная вода продолжает литься из этого импровизированного фонтана.

Оставив тотемы на острове Элко, Джункгова распрощались с хозяевами. Мужчины должны были охранять священные участки, а женщины позаботиться о том, чтобы распределить по другим местам тотемы и еще не родившихся детей. Поэтому они вернулись на материк. Проходя вдоль берега залива Каслри, они размещали тотемы, создавали новые орды, причудливые скалы и земли, изобилующие съедобными растениями и различной живностью. У самого моря Джункгова расположили низины, посеяли на них морскую траву и развели черепах и дюгоней. У входа в залив женщины оставили детей больше, чем в других местах. Они сказали: «Мы должны медленно ходить здесь взад и вперед, чтобы основать как можно больше орд и разместить все тотемы, иначе мы никогда от них не избавимся». Поэтому-то окрестности залива Каслри — наиболее заселенные во всем Арнхемленде. Там бродит очень много орд. Огромные массивы джунглей, протянувшиеся на широком плато, были разделены на отдельные участки со своими тотемическими центрами. На каждом участке Джункгова поселили по паре своих детей и велели им создать орду.

В низинах залива Каслри женщины развязали мешки, чтобы достать тотемы, и обнаружили, что тотемов с красивыми перьями у них больше нет. Остались только расписанные глинами и украшенные шнурками и мехом. Поэтому в этих местах до сих пор применяются только такие тотемы. К востоку же от залива Каслри тотемы украшают очень яркими красными и зелеными перьями попугая.

Два старика, ловившие рыбу, увидев Джункгова, спросили: «Что это за женщины?» Теи другие смутились и надели пояски стыдливости. Потом мужчины пригласили женщин в свой шалаш. «Идите сюда, — сказали они, — у нас много рыбы». Подходя к стоянке, Джункгова обнаружили, что, сами того не замечая, стали говорить так же, как и рыбаки. В течение многих лун прародительницы ели рыбу. И до сих пор рыболовство— одно из основных занятий аборигенов, населяющих эти места с бесплодной соленой почвой. Джункгова обучили мужчин новым песням и танцам и послали своих детей создавать новые орды, дав им в дорогу тотемы и каменные орудия. Но вот на западе снова показался «дымок», и прародительницы оставили рыбаков с их снастями.

Дальнейшие странствования Джункгова неясны. Женщины подошли к владениям других орд, у которых были свои мифы о происхождении, поверья, обычаи и свой язык. Тем не менее рассказчики утверждают, что, хотя западные «чужеземцы» живут обособленно и не общаются с жителями востока, их тоже создали Джункгова. Мои гиды, видевшие «чужую» западную, сторону с борта. лодки или люгера искателей жемчуга, говорят, что песчаные дюны у Холс-Пойнта и прилегающие к ним болота, которые изобилуют съедобными растениями и различными животными, — дело рук предков-Джункгова.

Пройдя в западном направлении почти пятьсот миль от Порт-Брэдшоу, где они впервые вступили на землю, женщины вышли к морю у Кейп-Дона. Дальше путь им преградило море. Тогда Джункгова, почесав голову, извлекли вшей и бросили их в море. Насекомые тут же превратились в острова Мелвилл и Батерст. Женщины притащили куски бумажной коры, скрепили их палками, положили на эту кипу оставшиеся пожитки и спустили импровизированный плот на воду. Следуя за плотом, они переплыли пролив Дундас шириной восемнадцать миль и вступили на остров Мелвилл. И сейчас женщины-аборигенки переправляются через крики и реки таким же способом.

Аборигены островов Мелвилл и Батерст образуют самостоятельную группу, совершенно изолированную от жителей континента. И все-таки юленгоры, проживающие в пятистах милях к востоку, утверждают, будто бы Джункгова посетили эти острова и оставили там людей, тотемы и животных. Один старик сообщил мне (а ему все верят беспрекословно), что он побывал на острове Батерсте, добравшись туда на люгере вместе с искателями жемчуга. Рассказывая о священных обычаях, островитяне показали старику свой тотемный источник, в котором, по их словам, живут два страшных таинственных существа: у них хвост и тело змеи, а голова человеческая. Гостю этого было достаточно. Ничего не сказав хозяевам, он вернулся к своим родичам и заявил: «Я знаю, наши Джункгова были там».

ДВЕ ЖЕНЩИНЫ И ЗМЕЙ

Много лет спустя после того, как прародительницы отправились на запад, неведомо откуда на землю пришли две таинственные незнакомки. Люди знали только, что эти женщины родились в темном краю, там, где никогда не бывает солнца. Страна, где солнце встает, была для них откровением, и они явились сюда, чтобы изведать мир света.

В Арнхемленде их шествие превратилось в триумфальный марш по священным местам. Они завершили деяния Джункгова, распространив на своем пути искусства и ремесла и сотворив различных животных. Женщины сделали из пальмовых листьев новые мешки для сбора пищи, создали первые каменные топоры, открыли два-три карьера, из которых юленгоры до сих пор добывают камень. Раньше в лесах не водилось почти никаких животных, а теперь появилась живность. Женщины сотворили «сладкий мешок», т. е. гнезда диких пчел, которые живут в дуплах. Засунув руку в дупло, юленгоры достают почти пинту жидкого меду и едят его вместе с воском, щепками и пчелами, которые, к счастью, не жалят. Они разбивают вблизи таких гнезд стойбище и живут на одном месте неделю, а то и больше, питаясь только медом. Иногда, правда, аборигены разнообразят свой медовый рацион улитками и другими мелкими животными.

Однажды женщины пришли к высокому холму, густо поросшему травами и деревьями. Чего только здесь не было: и птицы, и съедобные змеи, и ямс, и разные плоды! Казалось, лучшего места не найти, и они решили разбить здесь стойбище. Тогда женщины впервые попробовали мясо, дали имена птицам и животным и разделили их между восемью брачными классами аборигенов, называемыми малк. Закрепленные за каждым малком животные и птицы считаются эмблемами (джун-гоин) этих классов.

В этом земном раю женщины положили начало знаменитому гунабиби — обряду, посвященному их трудам и приключениям. Они разрисовали себя и свои тотемы собственной кровью и, пока она еще не засохла, посыпали рисунки птичьим пухом. Получилось очень красиво. И до сих пор аборигены так украшают свои тела. Хотя они пускают кровь примитивным способом, им все же известны законы кровообращения. Кочевники Западного Арнхемленда перевязывают донору руку выше локтя, и он сжимает и разжимает ее, пока не обозначатся вены, потом надрезает одну из них ракушкой или камнем, и кровь стекает в сосуд из коры. После этого жгут снимают, а рану зажимают клочком хлопка с хлопкового дерева. Нацедив полпинты крови, донор и его друзья спокойно принимаются разрисовывать себя кисточками из растительного волокна или из собственных волос и приклеивать птичий пух.

Через некоторое время младшая сестра вдруг почувствовала, что у нее скоро родится ребенок. Тогда сестры решили построить хижину у лагуны. Целый день они старательно собирали пищу и бумажную кору для крыши и вернулись к лагуне, нагруженные вязанками коры и мешками, доверху набитыми ямсом и всякой живностью.

Старшая сестра принялась строить хижину. Она соорудила своеобразный свод: согнула палки в виде спиц зонта и покрыла их корой. А младшая тем временем пошла к лагуне за водой. Свернув кульком кусок коры и обвязав его лозой, она сделала ведерко, или дуррнъер. Только она нагнулась, чтобы зачерпнуть воды, как от нее отделился дух и тихонько нырнул в воду. Ничего не заметив, она вернулась в хижину. Хижина получилась на диво хороша, и, так как все уже было почти готово, младшая сестра прилегла отдохнуть. Лежа на песке, она смотрела, как старшая развела костер и бросила в него горсть улиток. Но улитки вдруг выскочили из огня и улетели. в лагуну.

Ничего не понимая, женщины уставились друг на друга:

— Видела? Почему улитки сбежали, как собаки?

— Должно быть, они какие-то особенные. Может быть, их здесь считают тотемами. Попробуй испечь змею и игуану, они, кажется, издохли.

Но сестрам пришлось тут же отскочить от костра, потому что и змея и игуана, брошенные в горячую золу, вмиг раскидали костер и, извиваясь, исчезли в воде.

Ошеломленные женщины молча поправили костер.

— Испеки лучше ямс, — посоветовала наконец младшая сестра, — у него нет ног, и он не убежит.

И все-таки ямс тоже выскочил из огня и, подскакивая на своих колючках, скатился с холма в воду и уплыл.

Теперь в мешке осталась только лесная крыса да небольшая валлаби. Сестры намеревались изжарить их в каменной печи. Но они так изголодались, что решили не ждать, пока печь раскалится, а зажарить зверьков на угольях. Однако не успели женщины дотронуться до мешка, как мертвые животные ожили, прорвали мешок и скрылись в лагуне.

— Больше у нас ничего нет. Что случилось с едой?

— В этой воде кто-то есть.

— Да, возможно. Мне кажется, там живет большой змей Вангарр. Это, наверно, он сожрал всю нашу пищу.

Солнце уже село, и искать новое место было поздно. К тому же младшая сестра слишком ослабела, чтобы идти куда-нибудь. Измученные и голодные, женщины уселись на пороге хижины и вдруг увидели на западе странное белое облачко. Пока оно было с ладонь, но по мере приближения становилось все больше и больше. Когда облачко оказалось над ними, оно достигло уже размеров черепахи. Затем облачко почернело, закрыло все небо и опустилось почти до самой лагуны. И тотчас же на лагуну и на хижину обрушились потоки дождя, но, как ни странно, немного дальше было сухо.

Гром грохотал не переставая, молнии с треском и шипением полосовали воздух. В это время у младшей сестры начались роды, и она потеряла сознание. Придя в себя, она спросила:

— Сестрица, что же это такое?

А когда ребенок родился, произнесла:

— Это не простая буря. Ее послал из лагуны Ёангарр, чтобы утопить нас.

— Ты права. Давай оставим ребенка в хижине, а сами выйдем и начнем плясать, чтобы ливень прекратился.

Они пели и плясали во тьме вокруг хижины, пытаясь отвлечь внимание Вангарра, но дождь лил еще сильней. Тогда они использовали последнее средство — пропели песню, которая исполняется теперь во время обряда джунггован. Это третий по важности (после нгара и гунабиби) межплеменной обряд аборигенов. Таким образом, песни и пляски обряда джунггован создали сестры, исполнившие их под дождем. Однако им так и не удалось остановить дождь, но тотемические силы, вызванные их плясками, разбудили змея Кайчалана.

Кайчалан спал на дне лагуны. Проснувшись, он захотел посмотреть, кто это пляшет. Вход в его нору был закрыт огромным гранитным валуном, но Кайчалан легко отбросил камень в конец лагуны. Там он и лежит до сих пор — единственная скала в этих местах. Кайчалан смотрел на женщин, положив голову на валун. Они плясали вокруг хижины все быстрей и быстрей, а Кайчалан шипел им в такт. Этим он старался усыпить сестер и с удовлетворением заметил, что их движения несколько замедлились. К этому времени тучи почти рассеялись, а ливень перешел в моросящий дождь. Из окрестных лесов выползли гадюки и устремились к танцующим. Ритмическое шипение все усиливалось, а уставшие женщины двигались все медленней и медленней и наконец уснули. Но змей продолжал шипеть, пока они не захрапели. Тогда он медленно выполз из лагуны, обвился вокруг хижины, положил голову на порог и стал разглядывать спящих. Потом осторожно пробрался внутрь, лизнул ребенка, мать, ее сестру и закончил колдовство тем, что всех проглотил.

Насытившись, Кайчалан хотел было уснуть, но его начало мутить. Он долго крепился, потом не выдержал и, согнувшись дугой, взвыл: «О-о-ох», или, как сказал один юленгор, загудел так, «как гудят большие лодки, которые заходят в Дарвин». Никто не откликнулся на его истошный крик. Тогда он начал взывать к трем другим арнхемским змеям из тотемов Арнхем-Бея, Блю-Мад-Бея и острова Уэссел: «Где вы? Почему не отвечаете? Вы что, спите или не можете говорить? Пли вы уползли в…?» И тут он перечислил целую дюжину важнейших тотемических центров.

Первым откликнулся змей с острова Уэссел. Он спросил сердито, но с опаской:

— Ну, что с тобой стряслось? Что ты съел?

— Я попробовал всяких тотемных зверей и птиц.

— Это хорошая пища. А еще что? Может быть, ты проглотил крокодила, черепаху или крупную рыбу?

Кайчалану стало стыдно, и он поспешно ответил:

— Нет.

Тут раздался голос змея из Арнхем-Бея:

— Может быть, ты съел дюгоня?

Змей с острова Уэссел, не дождавшись ответа, взвился и злобно прошипел:

— Что ты съел?

Тут и Кайчалан разозлился:

— А сам-то ты что ел? Подумаешь, раскричался! Уэсселский змей был большой чревоугодник и только что проглотил громадного тотемного сома, но ему нечего было скрывать, как Кайчалану, поэтому, стараясь выиграть время, он ехидно сказал:

— Скажи сначала ты, что сожрал, а потом уже я.

Чтобы не поддаться на эту удочку и скрыть свой тяжкий грех, Кайчалан возразил:

— Ты первый признайся, что ел, а потом и я скажу.

— Ну, ладно, я съел большую тотемную рыбу, — ответил Уэсселский змей и опустился на землю перед Кайчаланом. Его голова лежала рядом с лагуной Кайчалана, а хвост оставался на острове Уэссел, за восемьдесят миль отсюда.

— Ну, теперь говори, что ты слопал.

— Младенца. Совсем маленького.

— Ну, вот так-то лучше. Но по всему видно, ты съел гораздо больше. Скажи, что?

— Женщин.

И тут Кайчалан запел сказание о Гунабиби, в котором рассказывается вся история этих женщин Он спел про их дом, описал сцену у костра, рождение ребенка, бурю и события, которые завершились его трапезой.

Уэссел был ошеломлен:

— Как? Ты один съел всех троих? А мне почему ничего не оставил?

Кайчалан выразил сожаление, что проглотил всех сам, но в оправдание сказал:

— Я думал, у тебя есть пища.

Вскоре Кайчалану стало совсем невмоготу. Он громко застонал и свалился рядом с Уэсселским змеем. Падая, он ободрал бок гигантского дерева, продавил в земле глубокую впадину и затих. Через несколько часов, когда на востоке зажглась Утренняя Звезда, змей из Уэссела уполз в свою пещеру, а Кайчалан так и не мог сдвинуться с места: его тошнило. На рассвете женщины заворочались у него в животе, причиняя страшную боль. «И зачем я съел их?» — простонал он и поклялся, что отныне будет есть только животных. Наконец, у змея началась рвота. Изрыгнув женщин и ребенка тут же у шалаша, он медленно пополз в лагуну и лег головой на камень.

На восходе солнца в шалаш пробрались зеленые древесные муравьи и искусали ребенка. Он заплакал и разбудил женщин. Но они спали так крепко, что, повернувшись на другой бок, снова погрузились в глубокий сон. Кайчалан все это видел; он не мог забыть страдания, которые они ему причинили, и его гнев против сестер разгорелся с новой силой. Змею было так противно смотреть, как они дергаются и корчатся во сне от укусов муравьев, что он убил их колотушками и снова проглотил. Но на этот раз он выгнал из них мали, вдохнув их в три громадные скалы, возвышающиеся над лагуной. Затем Кайчалан уполз в свою нору, скрытую глубоко под водой. Там он и сидит по сей день.

Лагуна Кайчалана спрятана в лесной чаще, из нее вытекает небольшая речка, впадающая в залив Каслри. Туземцы устраивают здесь межплеменные пляски или приходят посмотреть на следы той борьбы, о которой рассказывают их поверья. Они считают, что гранитная глыба на берегу — дверь, закрывающая вход в нору Кайчалана, а три валуна, лежащие рядом, хранят духи сестер и младенца. Борозды, расходящиеся от хижины, — следы змей, которые в ту страшную грозовую ночь выползали из лесу, подбираясь к женщинам. А глубокая впадина образовалась при падении Кайчалана. У громадного дерева с бумажной корой до сих пор обломаны сучья и даже остались трещины.

В тихие лунные ночи из-под земли доносятся едва слышные звуки гунабиби. Это Кайчалан и женщины вспоминают прошлое и беседуют с Вангарром, живущим в царстве духов Буралькоре.

СОЛНЦЕ И УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА

Прежде чем покинуть царство духов, Джункгова сотворили Солнце, которое должно было вывести их из кромешного мрака. Они наделили светило бесчисленным множеством ног-лучей, чтобы оно могло совершать свои дневные переходы по небу. Джункгова отплыли на лодке из царства духов до рассвета. Через несколько часов прародительницы решили посмотреть, идет ли за ними солнце, и увидели на горизонте только сияние. Они несколько раз окликнули солнце, но оно не отозвалось. Тогда Джункгова взяли колотушки и спели волшебную песню, заставившую дневное светило подняться из моря и медленно пойти вслед за ними. Джункгова приказали солнцу идти над землей и показывать юленгорам места, где искать пищу: «Ты даешь много света, это и есть твоя работа». Потом Джункгова заметили, что солнце несет с собой раздвоенную палку для копания, а с головы у него свешивается сумка для сбора пищи. Они спросили женщину-солнце, зачем ей нужны эти вещи, и женщина ответила, что они необходимы ей для охоты, и добавила, что после их ухода из царства духов у нее родился сын, поэтому ей не хотелось отправляться в путь.

У солнца-сына нет ног-лучей, так как Джункгова не присутствовали при его рождении и не могли сделать ему ноги. Поэтому он остается в Буралькоре и «сидит сиднем, дожидаясь своей матери». Мать каждый вечер возвращается кормить сына грудью, и, если бы не он, гуляло бы солнце беспрерывно по небу, освещая и обогревая землю. Но мать торопится к сыну, поэтому после захода солнца сразу же наступает темнота. В Арнхемленде сумерек не бывает. Через двадцать-тридцать минут после заката читать уже невозможно, а через полтора часа становится совсем темно.

Скрывшись из виду на западе, солнце круто поворачивает на север, а потом кратчайшим путем по проторенной дороге спешит на восток в царство духов к сыну.

Рассказав об этом юленгорам, Джункгова предупредили, что человек умрет, если посмотрит на сына солнца. С тех пор аборигены считают солнце созданным для земли, а его сына — принадлежащим миру духов, в котором царит мрак.

Ночь кажется аборигенам томительно долгой. Они с нетерпением ждут восхода солнца и успокаивают себя, говоря, что оно готовит себе пищу или что «малютка часто плачет и просит не оставлять его одного». Поздно ложатся спать только в больших стойбищах или во время обрядовых праздников. Обычно же семья укладывается у костра вскоре после захода солнца, и к девяти часам все уже засыпают. Просыпаются они очень рано, еще до рассвета. Да это и не удивительно, ведь, кроме шести часов ночью, они спят несколько часов днем во время жары. И часто ранним утром можно видеть людей, тихо беседующих или печально сидящих у своих догорающих костров в ожидании восхода солнца.

Днем с сыном Солнца остается Утренняя Звезда Бунумбирр. К закату солнца Бунумбирр просыпается. Вскоре солнце приходит домой и принимается за стряпню. Утренняя Звезда, поговорив с ним немного, собирается на работу — нужно начинать новый день. Вскоре после полуночи Бунумбирр покидает семью солнца и медленно направляется к земле, срывая с нее ночные покровы и возвещая о восходе солнца. Утренняя Звезда — желанный вестник света. К поясу Бунумоирр привязана длинная веревка, конец которой остается в Буралъкоре. Когда солнце, накормив своего ребенка, отправляется в путь, сын за веревку притягивает звезду к себе, чтобы не скучать в одиночестве. Бунумбирр всегда встречает восходящее солнце и исчезает с неба, как только дневное светило появляется на горизонте.

В дни творения Джункгова создали мужчину и двух женщин и велели им жить на небе ордой-семьей. Эта орда до сих пор обитает там рядом со звездой Канопус.

Во время дождей звезды сближаются — говорят, что муж строит большой шалаш для себя и своих жен. Этого хочет старшая сестра: в конце года у нее неизменно рождается ребенок, и она заставляет младшую ухаживать за собой и собирать пищу для всей семьи. Когда же дожди кончаются, она выгоняет ее: «Строй себе шалаш вот там. Здесь буду жить я с мужем и ребенком».

Небесная орда живет, как и орды юленгоров на земле. Днем женщины собирают тростниковые корни, семена водяной лилии и плоды сагового дерева, а вечером поют и танцуют у костра. Иногда звезды горят красным огнем; говорят, что в это время там, в небесах, муж играет на дудке, а его жены пляшут. В безветренные тихие ночи бывает слышно, как эти женщины зовут своих кошек, так же как женщины на земле — собак. К сожалению, на небе нет собак! И никто не знает, почему там не живут вездесущие земные динго.

Джуррпан — Вечерняя Звезда. Когда-то Джуррпан был простым юленгором, отцом сильной орды, жил со своей семьей на восточном берегу Арнхемского залива и никого не боялся. Он слыл бесстрашным охотником и во время охоты уходил далеко на запад. Семья относилась к нему почтительно, каждый старался заслужить его расположение, поэтому на старости лет он мог спокойно отдыхать. Сидя перед костром, Джуррпан предавался размышлениям. Он знал, что все уважали его, ведь он создал самую сильную орду. И все-таки Джуррпану этого было мало. Однажды ночью, с нетерпением дожидаясь рассвета, он увидел, как из-за холма поднимается Утренняя Звезда, чтобы подготовить новый день. И тут старик понял, что ему нужно: он решил покинуть землю, взобраться на западный край неба и сиять там, как Утренняя Звезда.

Его орда в то время жила у лесного озера. Когда сыновья и их жены ушли собирать пищу, Джуррпан исчез. Вернувшись на закате домой, они стали звать старика и повсюду искать его. Но Джуррпана нигде не было, и они решили, что его, должно быть, похитил злой дух. Родственники терялись в догадках, но вдруг они увидели на западе яркую звезду и услышали голос Джуррпана: «Я теперь живу здесь и на землю не вернусь. Я буду светить так же, как Бунумбирр». — «А как же мы? Нельзя ли нам прийти к тебе?»

Но об этом Джуррпан не хотел даже слышать. «Нет, — сказал он, — я хочу, чтобы вы превратились в раркай и остались на болоте около моего старого стойбища».

Слова Джуррпана всегда были законом, и теперь, несмотря на смятение, охватившее орду, никто и не подумал ослушаться. Они сделали, как им было приказано, и превратились в раркай — болотный тростник. Раркай — излюбленное кушанье аборигенов. В период дождей протянувшиеся на сотни миль болота сплошь зарастают этим тростником. Он созревает после того, как болота высыхают. В конце года женщины собирают его коренья, а вечерами любуются на Джуррпана, который смотрит с неба на своих болотных детей.

Юленгоры считают, что Млечный Путь — это широкая река. Его создали прародительницы еще до того, как пришли на землю. Вдоль реки дуют сильные ветры и вздымают волны, увенчанные белыми барашками. Поэтому Млечный Путь разливает особый рассеянный свет.

Однажды к этой реке, называемой Бардуру, подошли два брата и решили переправиться через нее. Старший брат, Вава, сказал: «Нам нужна хорошая лодка. Пойдем назад в лес и найдем дерево с толстой корой». Юку-Юку, младший брат, вызвался сделать весла. Он срубил дерево с мягкой древесиной и смастерил из него два весла вроде тех, какими пользуются юленгоры сейчас. Весла были очень тонкие и гибкие, но прочные, и лодка быстро поплыла вперед.

Когда братья были на середине реки, солнце село. Из-за холмов налетел ветер, и огромные волны захлестнули лодку. Братья прыгнули за борт и, как это делают юленгоры сейчас, начали раскачивать лодку из стороны в сторону, чтобы вылить из нее воду. Но ветер и волны мешали им, к тому же стало темно, и они вынуждены были отправиться к берегу вплавь. На руках у Юку-Юку было несколько веревочных браслетов. В воде они намокли и стали сжимать его руки. Скоро пальцы Юку-Юку совсем онемели, он начал отставать от брата и закричал:

— Я не могу больше держаться на воде!

— Сними браслеты!

— Я пытался, но они слишком тугие! — крикнул он и утонул.

Вава не расслышал последних слов брата, но, оглянувшись, он не увидел его и вернулся. Он долго кружил около этого места и звал брата, но, почувствовав, что теряет силы, бросил поиски и повернул к берегу. Не доплыв нескольких метров, он тоже пошел ко дну.

Через два дня после того, как небесные братья утонули в Млечном Пути, один охотник из той же орды нашел на берегу их следы и то место, где они строили лодку, — там лежало одно весло. Скоро к берегу прибило обломки их лодки, а на следующий день волны вынесли на берег тело Вавы. Тогда охотник понял, что произошло. Придя в стойбище, он сообщил печальную новость. В ту ночь все пели, выли и совершали обряд очищения, чтобы отогнать духов погибших. Но когда наконец юленгоры улеглись спать, духи Вавы и Юку-Юку все же пробрались в стойбище и заговорили со спящими: «С нами случилась большая беда. Наша лодка опрокинулась, и мы утонули». Потом Вава сказал, что ночью люди всегда будут видеть на небе реку Бардуру: «Вы увидите в реке наши темные головы: около яркой звезды в середине — голова Юку-Юку, а мой дух витает у берега, где я утонул».

Такие несчастья не редкость и в жизни аборигенов. Каждые два года происходит по крайней мере одно подобное бедствие. Все лодки, как правило, сильно протекают, но юленгоры отправляются в рискованные путешествия на любой посудине, была бы только бумажная кора, которой можно заткнуть трещину. Захлестнутые волнами, лодки часто идут ко дну. Во время последнего крушения погибло семь или восемь человек, среди них были дети. Юленгоры отправились на остров, расположенный в нескольких милях от берега. С наступлением темноты поднялся ветер — и люди и лодки исчезли навсегда.

Два брата из Йирркала отправились на охоту за черепахами. Лодка у них была старая, потрескавшаяся и сильно протекала. Она не выдержала их тяжести и пошла ко дну. Братья находились в трех милях от берега и поэтому решили поплыть к необитаемому песчаному острову, который находился милях в двух от них. Один из братьев был калека и скоро выбился из сил. Он спокойно сказал брату, что дальше плыть не может, и завещал ему свою единственную ценность: «Когда выйдешь на берег, возьми себе мой томагавк». С обычным для аборигенов мужеством и решимостью старший брат подплыл к погибающему. Помогая ему держаться на воде, он добрался вместе с ним до песчаного острова. Измученные, без воды, под палящим солнцем они пробыли на острове три дня. Потом им удалось развести костер, использовав выброшенное морем дерево. Их спасли друзья, прибывшие на остров, чтобы посмотреть, зачем братья вздумали разбить здесь лагерь.

Мы шли однажды по берегу моря, и старый юленгор, сопровождавший меня, рассказал легенду о раковине наутилуса. «Мы называем ее лунной ракушкой», — сказал он. Я спросил, какое отношение она имеет к луне, и старик пояснил, что старая луна каждый месяц умирает и бросает свой скелет-раковину в море. Через несколько дней ее дух возрождается в молодом месяце. Тогда мне стало ясно, почему, увидев в небе молодую луну, юленгор радостно оповещает об этом стойбище, и мужчины, женщины и дети радуются, как будто к ним вернулся друг, которого они давно не видели.

В давние времена у горного озера появился человек. Он построил хижину и жил себе, не зная ни горя, ни печали: кругом было так красиво, и хорошей пищи ему хватало. Но захотелось этому человеку на небо. По ночам Вечерняя Звезда, отражаясь на легкой зыби лагуны, так манила к себе, что старик не выдержал и взобрался на небо. Он решил: «Буду жить среди звезд и сверкать ярче всех, пока не состарюсь, а когда умру, вселю свой дух в новое тело».

Нгалинди — так юленгоры называют луну — растет, переходя от младенчества к полной зрелости — полнолунию; потом наступает старость й смерть. Нгалинди бросает свой старый скелет в море, и люди находят раковины наутилуса. Этот цикл длится четыре недели — лунный месяц, который начинается с появлением младенца Нгалинди — новой луны.

Олицетворение мифических предков, солнца луны, и звезд настолько распространено в фольклоре австралийских аборигенов, что, если не считать приписываемых им некоторых сверхъестественных способностей, герои легенд могут вполне сойти за обычных юленгоров. Я спросил однажды: «Может быть, все звезды— мужчины и женщины, и на небе живут такие же люди, как на земле?» — «Никто этого не знает», — ответили мне. Юленгоры полагают, что раньше небесные тела обладали свойствами живых существ, а теперь превратились в духов, воплощенных в свет. И среди них есть много таких, которых человек еще не видел.

Черную сороку юленгоры называют гувак. Говорят, что она садится на насест среди звезд. Юленгоры считают, что сороки кормятся на земле, а после захода солнца улетают на небо. Родоначальниками этих сорок были трое мужчин, которых создали Джункгова. Прародительницы послали их в Блю-Мад-Бей и Арнхем-Бей, чтобы подготовить участки, где будут проводить обряды еще не появившиеся на свет орды. Выполнив поручение, мужчины вернулись к Джункгова и обратились к ним со странной просьбой:

— Мы сделали свое дело и теперь хотим летать над землей и в небе.

— Ну а почему бы вам не пойти с нами на запад, — сказали Джункгова.

— Нет, мы не хотим больше ходить пешком. Мы кончили работу и собираемся свободно летать где нам вздумается и посмотреть другие места.

Тогда Джункгова предложили:

— Если вы хотите увидеть новые места, ступайте на запад и подготовьте кстати участки для новых орд.

— Нет, мы подготовили уже три участка. Не желаем больше ходить. Хотим летать. Дайте нам крылья.

Джункгова опять попытались отговорить их:

— Если у вас вырастут крылья и вы полетите, как птицы, чем же вы будете питаться?

Но гуваки ждали этого вопроса. «Мы будем клевать плоды кешью, наблюдая за тем, чтобы больше их не ели».

Наконец Джункгова согласились и превратили мужчин в птиц, которые могли питаться дикими ядовитыми плодами кешью. Поэтому юленгоры сорок не едят. В тихие ночи иногда можно услышать одинокие крики гувака. Говорят, что они поют, летая среди звезд.

Через некоторое время после того, как Джункгова начали свою созидательную работу, им вслед из царства духов были посланы две лодки с птицами и животными. Охранять эти лодки было поручено мифическим существам Джулпанам. Они старались идти по тому же пути, по какому Джункгова пришли в Порт-Брэдшоу. Но, «так как лодка Джункгова не оставила на воде следов», они сбились с пути и увидели землю на тридцать миль севернее того места, куда направлялись. По морю катились высокие волны, и удобное место для высадки найти было невозможно. Поэтому они решили пристать к западному берегу Арнхемского мыса. Но прибой перевернул обе лодки. Все рыбы, дюгони, черепахи и морские змеи остались в воде, а птицы и пресмыкающиеся выбрались на берег, даже не зная, хорошо это или плохо. Некоторые птицы, добравшиеся до берега, поселились в горах или джунглях, другие остались на берегу — кому как хотелось. Так они живут и размножаются и по сей день.

Выполнив эту миссию, Джулпаны задумались, что бы еще сделать. Один из них сказал: «Давайте улетим на небо и разобьем лагерь среди звезд». Эта мысль всем понравилась, и они покинули землю. Теперь их можно видеть на небе — это Плеяды. На следующее утро предводительствующий Джулпан предложил: «Давайте выдолбим две новые лодки. В одной будут плавать мужчины, в другой — женщины. Они станут добывать для нас пищу». С тех пор женщины ходят на охоту отдельно от мужчин и собирают улиток и мелких животных. Мужчины занимаются этим редко, только при желании. Им правится охотиться на кенгуру, эму, дюгоней, черепах и ловить рыбу. Джулпаны объявили, что такое разделение труда следует поддерживать и на земле, поэтому забота о еде у аборигенов лежит в основном на женщинах.

ИЗ МОРСКИХ ГЛУБИН

(миф Западного Арнхемленда)

Некая Богиня поднялась из морских волн и вышла на берег у Кейп-Дона. С тех пор этот мыс — своего рода священная Мекка для юленгоров Западного Арнхемленда. Я впервые увидел его рано утром, совершив восемнадцатичасовое путешествие из Дарвина. Минувшая ночь была беспокойной: море сильно волновалось, наш люгер качало из стороны в сторону, он глубоко зарывался в волны и черпал воду. Было опасно ходить по палубе, покрытой омерзительной скользкой смесью машинного масла и морской воды, которую юленгорские матросы вычерпывали из трюма. В полночь мы увидели смутные очертания Кейпдонского маяка и к рассвету добрались до него. Там мы укрылись от качки.

Кейп-Дон — пустынный мыс. Его прибрежные илистые отмели окаймлены мангрововыми болотами, в которых водятся крокодилы, крабы и прыгающие рыбы. Дальше поднимаются небольшие холмы, поросшие чахлыми, низкорослыми эвкалиптами. Аборигены Западного Арнхемленда считают эту землю обителью духа прародительницы, создавшей их самих и все окружающее. Эта земля — родина аборигенов, их духовное Прибежище. Мне показали черные валуны, или, как их здесь называют, «черные головы», которые выступают над зловеще клубящимся водоворотом. Они стоят там с незапамятных времен и как будто охраняют то место, где Богиня вышла на берег.

На территории, простирающейся более чем на двести миль к востоку, живет около тридцати орд. Они связаны между собой социальными и тотемическими законами, обычаями и поверьями, завещанными им Богиней. Эти орды не имеют ничего общего с муррнггинами, или, как они их называют, «чужеземцами», которые населяют Восточный Арнхемленд и твердо верят в своих Джункгова, пришедших с востока.

Богиня, явившаяся из водоворота, — Нумма Мойюк. Она создала священные источники, скалы и джунгли, у нее были свои тотемы. По пути на восток она оставляла детей, которые положили начало семьям и ордам, заселившим всю страну. Нумма Мойюк существовала вечно и сама создала себя. Она приняла облик женщины и обладала чисто женскими чертами. Отправляясь за пищей, Богиня вешала на шею мешок и брала с собой крепкую палку, которой выкапывала ямс и убивала мелких животных, змей и ящериц. Богиня была великаншей, ростом, по словам юленгоров, «с те две огромные горы около Кейп-Дона», и груди у нее были очень большие, ведь она являлась матерью целого народа. Она шла на запад, обремененная еще не рожденными детьми и нагруженная копьями, топорами, тотемами, украшениями, дудками и колотушками.

Выйдя из моря, Нумма Мойюк захотела пить и сотворила первое чудо на земле — источник пресной воды; он расположен так близко к морю, что волны докатываются до него. В этом волшебном источнике поселился мифический змей, вышедший из моря вслед за Богиней.

Здесь Богиня родила двоих детей и приказала им создать орды и заселить весь Кейп-Дон, сохранить доверенные им тайны племени и провести обряд, посвященный источнику. Одного из потомков Богини звали «Кожа солнца», другого — «Кожа воды». В Западном Арнхемленде встречается еще «Кожа огня» и «Кожа пандановой пальмы». Эти четыре имени — названия четырех брачных классов. Все население Западного Арнхемленда делится на две фратрии, каждая из которых в свою очередь подразделяется на группы — «кожи». Мужчина выбирает себе жену из определенной группы противоположной фратрии. Такая брачная система распространена по всей Австралии, несколько иные брачные законы лишь у юленгоров Восточного Арнхемленда, о чем рассказывалось выше.

Бесплодие почв и бедность Кейп-Дона напугали Нумму Мойюк (Кейп-Дон был и остается голодной страной). Но не только это не понравилось Богине. Ей хотелось уйти подальше от беспокойного водоворота, из которого она явилась. И Богиня пошла на восток, «туда, откуда встает солнце». В первый день своего пребывания на земле она отправилась вдоль берега Ван-Дименского залива и дошла до широкой равнины, раскинувшейся за отмелями. Здесь Нумма Мойюк переночевала. На рассвете она взяла свой мешок и палку и начала собирать пищу. В низинах было много ямса и всяких животных. В ту ночь Нумма Мойюк родила двоих детей и велела им оставаться на равнине и заселить ее. На следующий день она опять пошла за едой, а когда вернулась, увидела, что дети не исполнили ее волю, они все еще сидели у костра, угрюмо уставившись на груду остывающей золы. Богиня разгневалась и в мгновение ока превратила догорающий костер в широкую лагуну, а непослушных детей — в холмы. На берегу она посадила эвкалипт с кроваво-красной древесиной и вселила в него дух непокорных отпрысков.

Юленгоры всего Западного Арнхемленда приходят сюда проводить важные обряды. Лагуна эта очень широкая и глубокая, а вода в ней прозрачная. Посередине возвышается небольшой камышовый островок; говорят, что Богиня нарочно посадила здесь камыш. Когда у нее родились более послушные дети, она научила их плести из камыша рыбачьи сети, и сейчас это ремесло широко распространено на западе. Рыбачьи сети напоминают крылья бабочек, а делаются они так. Сгибают тоненькую тростинку и связывают ее концы. Получается грушеобразная фигура, которую заплетают лианами. Затем мастерят вторую такую же сетку, и обе сетки связывают. Такие крылья могут свободно открываться и закрываться. Рыбаки медленно бредут по воде, раскрыв сети наполовину, и, как только туда попадет рыба, захлопывают их.

Нумма Мойюк была так довольна своими творениями, что решила позвать змея Амбиджа, живущего на дне Кейпдонского источника, полюбоваться ими. Когда Амбидж увидел лагуну и холмы-близнецы, он пришел в восторг и заявил: «Я хочу жить в этой воде. Здесь мой новый дом. Люди будут приходить сюда и плясать под этим деревом».

Змей Амбидж был главным помощником Богини при создании мира. В ту пору, когда змей еще скрывался под водоворотом в Кейп-Доне, он сотворил землю, море, небо, солнце и съедобные растения. Но тут Нумма Мойюк остановила его: человека она хотела создать сама. Амбидж вышел из моря вместе с Богиней, но, так как ему уже нечего было делать, поселился в источнике и оттуда наблюдает за порядком на земле. Каждую ночь он выходит из воды и ползет к морю, чтобы поесть дюгоней и рыбу. Человек никогда не видел змея, но его громовой голос бывает слышен во время грозы. Позднее в отношениях между Богиней и Амбиджем что-то произошло, и верх одержал Амбидж. Родив последних детей и закончив свою созидательную работу в Восточном Арнхемленде, Нумма Мойюк решила отдохнуть и пожить там среди своих детей. Когда Богиня в конце концов умерла от старости, дух ее вернулся в Кейп-Дон, в царство духов, И она продолжает оказывать некоторое влияние на судьбы людей. Но гораздо более важную роль, чем Богиня, в жизни аборигенов играет Амбидж, хотя он был создан и выведен Богиней из моря на землю. Он до сих пор сохраняет образ змеи и чрезвычайно могуществен. Аборигены очень боятся его, поэтому строго соблюдают все законы и табу. Его имя постоянно у всех на устах. Амбидж покидает свое подводное убежище, чтобы появиться на небе в виде радуги. Если он сердито повернется в своей постели и застонет, раскаты грома сотрясают воздух.

А иногда змей устраивает настоящую какофонию: он хватает два камня и колотит ими друг о друга до тех пор, пока не вылетит огненная молния. Он делает это для того, чтобы дети его боялись.

Каждый год со стороны моря приходят сухие тропические грозы, наводящие ужас на юленгоров. Они предшествуют северо-западным муссонам, которые несут с собой проливные дожди. С грохотом и треском грозы проносятся в северо-западной части Арнхемлендского полуострова над жилищем Амбиджа. Черные сухие тучи исходят потоками расплавленных молний. Листья на деревьях безжизненно опускаются, птицы умолкают, море покрывается каким-то маслянистым налетом. Юленгоры сидят у своих костров, притихшие и подавленные, шепотом произнося имя Амбиджа.

Около жилища змея всегда разбивают стойбища несколько юленгоров, которые, по словам стариков, охраняют лагуну и никогда не отлучаются надолго, разве только на несколько часов поохотиться или наловить рыбы. По завету Амбиджа западные орды считают это место своим главным тотемическим центром и собираются здесь под деревом для межплеменных церемоний.

От лагуны Амбиджа Нумма Мойюк послала на восток к восходящему солнцу двоих детей и приказала им создать там орду. Они научились искусствам и ремеслам и, наконец, тронулись в путь, взвалив на плечи тотемы, орудия и прочую утварь. Но, когда на небе зажглась Утренняя Звезда, муж сказал жене, что он устал, и добавил: «Мы отдохнем здесь». Они легли спать. На восходе солнца жена проснулась, ей было жарко и хотелось пить. Не найдя воды на безводной равнине, она попросила мужа сотворить ее. Как и все нынешние мужья, он рассердился из-за того, что его потревожили, и продолжал спать. Однако жажда оказалась сильней благоразумия, и женщина начала ворчать. Она не успокоилась до тех пор, пока разъяренный муж не вскочил. Ударив жену дубиной, он снова лег спать, но скоро проснулся: внутри у него все горело от жажды. Он стал искать воду, увидел мертвую жену и сильно опечалился. Чтобы загладить свою вину и обессмертить жену, он превратил ее в каменный столб, выкопал у его основания яму в песке и заполнил ее водой. Рядом с памятником он сделал пещеру, в которой семьи юленгоров до сих пор находят себе убежище и пьют воду из ручья. В течение долгих лет вдовец жил в этой. пещере, а когда умер, Амбидж превратил его в огромный утес, который известен повсюду под названием Тор-Рок. Он виден за пятьдесят миль и служит на западе одним из лучших ориентиров.

Нумма Мойюк покинула лагерь у лагуны Амбиджа и кратчайшим путем через лес вышла к Малайскому заливу, а оттуда направилась к Сэнди-Крик. Здесь она тоже родила детей, обучила их обрядам, искусствам и ремеслам и отпустила, велев создавать себе подобных. В непосредственной близости от берега Богиня вырыла болото и посадила там большой ядовитый ямс и водяные лилии.

Из Барклей-Пойнта Богиня увидела остров Гоулберн и послала туда в лодке ящерицу, чтобы та исподтишка разведала, что это за земля. Когда ящерица возвращалась, лодка опрокинулась и недалеко от берега затонула. На этом месте из воды вырос длинный черный риф. Он существует и до сих пор. Ящерица, выплыв на берег, посоветовала Нумме Мойюк не переправляться на остров, поэтому Богиня ограничилась тем, что послала туда своих детей, дав им тотемы, орудия и научив языку. Она велела создать там орду Маунг.

В Тернер-Пойнте Богиня посадила гигантскую индийскую смоковницу. Она принадлежит к большой семье смоковниц, которые встречаются в сухих джунглях, протянувшихся вдоль берегов этой части Австралии. Иногда эти гигантские деревья достигают очень большой высоты. G их широко раскинувшихся ветвей спускаются воздушные корни. Могучие гиганты цепляются ими за ветви других деревьев и оплетают их так, что те задыхаются и начинают гнить. Ими-то и питаются прожорливые индийские смоковницы. Длинные, красиво изогнутые, серебристо-серые корни этих гигантских деревьев, опускаясь от ветви-родительницы, вверху поддерживают тяжелый балдахин темно-зеленой листвы, а внизу зарываются в толстый мягкий ковер опавших и потемневших листьев. Юленгоры собирают здесь множество испещренных пурпурными крапинками смокв, но по вкусу они мало напоминают настоящие винные ягоды, а скорее похожи на подслащенные древесные опилки. Торговцы едят эти плоды тогда, когда у них кончаются запасы провизии.

Младший дух Нуммы Мойюк живет в индийской смоковнице в Тернер-Пойнте. Это место — одно из наиболее известных прибрежных святилищ. Никто не смеет разбивать стойбище под этим деревом, ведь его можно случайно поджечь или повредить. Если это случится, немедленно наступит солнечное затмение. Смотреть на это дерево разрешается только пожилым, прошедшим обряд посвящения мужчинам. Когда я спросил одного молодого человека лет двадцати пяти, видел ли он это дерево, тот отрицательно покачал головой: «Нельзя! Пока не вырастет длинная борода и не поседеют волосы — нельзя».

На берегах Кинг-Ривера Богиня сделала первую лодку из коры. Она скрепила ее концы шипами пандановой пальмы, а швы просмолила смолой эвкалипта. На том месте, где Нумма Мойюк переправилась на лодке через реку, из воды выросли скалы. Юленгоры любят останавливаться здесь, так как кругом можно найти много пищи. В течение долгих лун жила Богиня у реки. Здесь у нее родилось множество детей. Каждому из них она дала по участку между реками Кинг и Ливерпуль. Она сказала: «На западе я оставила мало детей. Оставлю их здесь побольше». Никто не сомневается в том, что этим и объясняется большая населенность района.

К северу от Гуйон-Пойнта недалеко от морского берега Богиня вырыла самое крупное на западе болото. Его необозримые пространства покрыты зарослями камыша, на корнях которого имеются клубеньки, напоминающие орехи. Женщины из года в год переворачивают тонны болотной почвы в поисках этих клубней. Нумма Мойюк щедрой рукой одарила этот край утками, гусями, ибисами и другими пернатыми друзьями юленгоров. Эти птицы тоже питаются камышом. Междуречье— благодатный район. Обитающие здесь орды численностью до ста человек имеют вдоволь еды. Их рацион состоит из несметного количества клубней, камыша, птицы, рыбы, мяса животных, ямса и дикого меда.

В этом районе Богиня насадила и ямс. Но, хотя он и ядовитый, юленгоры все же едят его, совершив предварительно определенные церемонии, чтобы оградить себя от действия злых сил, содержащихся в нем. Эти чары подвластны Амбиджу, и тех, кто уклоняется от посвящения в тотемические тайны, он карает смертью. Однажды на острове Гоулберн в тайну ямса посвящали трех мальчиков лет пятнадцати. Перед этим несколько стариков ушли в кустарниковую чащу и в течение ряда дней мастерили там ямсовый тотем из бревна длиной футов пять и диаметром шесть дюймов. Они очень старательно разрисовали его цветными глинами и древесным углем. В назначенный день мальчики должны были молча поститься. На груди им нарисовали тотемические эмблемы; затем, завязав посвящаемым глаза, отвели их к месту церемонии. Тотем был спрятан в кустарнике. Когда мальчики приблизились к нему, им сказали, чтобы они слушали то, что будет говорить Амбидж. Из кустарника доносился все возрастающий гул. Это два старика размахивали своими «гуделками» — плоскими, похожими на весла дощечками на шнурке. Когда мальчики приблизились к тотему, старики перестали рьяно размахивать «гуделками», и один из них громким и замогильным голосом стал рассказывать об Амбиджа и о тех бедах, которые постигнут людей, если они не будут уважать его и соблюдать табу в отношении ямса. Затем старик ласково дотронулся руками до тотема, потер ими под мышками, чтобы вместе с потом отдать и свою силу, и помазал глаза мальчиков. Только после этого напуганные мальчики могли взглянуть на тотем. Наконец, им приказали прикоснуться к тотему. После этого они все вместе вернулись в стойбище, хорошо поели, а затем, как обычно, начали петь и плясать.

Почувствовав, что ее путешествие подходит к концу, Нумма Мойюк переправилась на другой берег реки Ливерпуль и поселилась за Букаут-Беем. На широкой равнине она создала лагуну и развела в ней рыбу и водяные лилии. Около лагуны появились на свет ее последние дети, и она научила их всему, что знала сама. Они создали большие орды и жили около озера вместе с Богиней. Этим ордам известны пляски, песни, некоторые виды изделий и ремесел, которых не знают другие западные аборигены. Члены этих орд утверждают, что Нумма Мойюк преподнесла их в качестве особого подарка, и отвергают всякие нечестивые предположения, будто эти обычаи перешли к ним от соседней восточной «чужеземной» группы юленгоров, которые, как ни странно, пользуются ими в повседневной жизни.

Много лет прожила Богиня в Букаут-Бее. Благодаря ей жители этого района стали грозными воинами и бесстрашными охотниками. Они так привыкли к покровительству Нуммы Мойюк, что после ее смерти боялись утратить свое могущество и влияние. Они решили перенять ее силу и опыт, съев тело Богини. Этот обряд сохранился до сих пор. Юленгоры района Букаут-Бея съедают мертвецов, чтобы вобрать в себя их силу.

Подобно тому как дух Нуммы Мойюк вернулся в царство духов, расположенное на дне водоворота у Кейп-Дона, души всех аборигенов устремляются к Нумме Мойюк. Похоронные песни и плач — это молитвы аборигенов, обращенные к Богине. В них юленгоры просят ее принять души усопших и позаботиться о них. Нумма Мойюк наблюдает за тем, как у людей идут дела, и посылает из своего царства на землю молодых духов. Аборигены считают, что половое общение само по себе не приводит к зачатию, а выражает лишь просьбу к матери-создательнице прислать из мира духов молодую душу. Нумма Мойюк дожидается удобного случая и, когда будущая мать идет за водой, опускает дух младенца в воду, и он проникает в тело ничего не подозревающей женщины, когда та пьет. Через неделю, месяц, а то и несколько лет у нее рождается ребенок. Ведь время не играет никакой роли, если миром управляют духи!

РЕЛИГИЯ

Часто спрашивают, религиозны ли юленгоры и есть ли у них религия. Религиозность аборигенов просто поразительна. Их верования примитивны, но они включают ранние формы самых известных религий. В них очень много общего с основными религиями. Религии могут быть названы по-разному, и все эти названия, отличающиеся друг от друга, отражены в бесчисленных поверьях аборигенов. Их религия — это религия начал. Все поверья юленгоров как бы растворены в глубоком источнике проторелигии, заключающей в себе элементы фетишизма, табу, магии, благоговения, страха, тотемизма и поклонения духам усопших.

Фетишизм аборигенов состоит в том, что они считают, будто возможно заставить служить себе сверхъестественные силы, если иметь талисман, например пучок волос, кусок кожи, сгустки крови или кости умершего. Они боятся бродячих духов, заселяющих мир, приписывая им всевозможные таинственные деяния.

Юленгоры строго соблюдают табу. Неукоснительное выполнение всех обрядов и церемоний диктуется страхом перед будущим. Боясь небесной кары, они воздерживаются от некоторых поступков. Например, женщины не едят «мужской» еды и не охотятся на крупную дичь во время менструации, так как считают, что это навлечет на них какую-нибудь беду.

Колдовство играет очень важную роль в повседневной жизни аборигенов. Совершать чудеса могут не только волшебники, но и простые юленгоры.

Аборигены поклоняются духам умерших. Взывая к ним, они умоляют духов принять новых пришельцев или помочь страдальцам во время болезней. Больной просит водяной смерч передать его мольбу духам своих родственников, находящимся в царстве духов. Больной также может окунуться в тотемный источник, в котором живет огромный мифический змей, и исцелиться внушенной ему верой. Юленгоры обращаются к мифическому змею за помощью также в минуты грозной опасности и бедствия.

Макарола рассказал мне, как однажды вечером, когда он возвращался со своей семьей в стойбище с рыбной ловли, их застигла в море буря. Лодку унесло в открытое море. Дети и жены Макаролы, обезумев от страха, плакали в темноте, а он мужественно боролся с ветром. Потом он вспомнил о своем тотеме и стал просить его о помощи. Макарола сказал, что у него в голове вдруг «вспыхнул яркий свет». Он вселил в него веру в благополучное возвращение. Когда ветер стих, семья, совсем обессиленная, вышла на берег.

Хотя в религии аборигенов преобладают благоговение и страх, их веру можно назвать тотемизмом. Тотемизм связывает человека с природой и отражает путь, пройденный нм с тех времен, когда его предки-Джункгова создали землю, ее обитателей, нынешние законы, обычаи и привычки и на веки вечные определили образ мыслей и поверья юленгоров. Тотемические представления и история их возникновения сохраняются благодаря обрядам нгара. Эти обряды обычно проводятся в тотемических центрах, где легендарные предки совершали свои великие подвиги. Всемогущие прародители пришли из царства духов Буралъкора, находящегося за земным миром. В Буралъкоре живет также солнце со своим младенцем, души умерших и Вангарр.

Вангарр — вечная, неопределенная, безликая сила, которая проявила себя в дни создания и продолжает оказывать благотворное влияние на жизнь по сей день. Это он прислал Джункгова на землю и через их тотемические центры поддерживает сейчас связь с людьми. Так как Вангарр безличен, его нельзя задобрить, и души хороших и плохих людей переселяются в Буралъкор и живут вместе с ним в царстве духов.

По единодушному мнению аборигенов, все необычные явления происходят по воле Вангарра. Его имя не сходит у них с уст. Маулин и его орда считали, что весь наш мыс, а также острова, лежащие в стороне от Порт-Брэдшоу, всегда были тотемическими центрами, ибо здесь творили чудеса их Джункгова. Таким образом, аборигены «поселяют» таинственного Вангарра то в одной, то в другой части этого района, и это лишь подтверждает, что он обитает в царстве духов.

Вскоре после пронесшегося циклона Маулин и его сыновья посетили свой тотемический центр близ Порт-Брэдшоу и увидели рядом с островом каменную глыбу, выброшенную морем во время шторма. Но такое простое объяснение даже не могло прийти им в голову. Кивнув в сторону новой скалы, Маулин мимоходом заметил: «Вангарр!» И все согласились с ним.

Однажды в наши края забрела южная орда, чтобы побрататься с местными юленгорами и сообщить им новость: оказывается, у залива Блу-Мад произошла битва, во время которой были убиты женщина и ребенок. Маулин не удивился и сказал: «Да, мы знали, что где-нибудь случилось недоброе, так как увидели на рифе новую скалу; конечно, в этом замешан Вангарр. Должно быть, эту скалу сотворили души той женщины и ее ребенка, чтобы дать нам знать, что они убиты».

«Деятельность» духов усопших невозможно отделить от деяний Вангарра. Да и нужды в этом нет, потому что термин «Вангарр» объединяет всех духов: Великого духа, Джункгова, таинственную силу, скрывающуюся в тотемических центрах, и человеческие души, созданные Вангарром и принятые им обратно в Буралькор.

Однажды я беседовал со стариками-юленгорами, и один из них сказал: «Нам нравятся рассказы об Иисусе, которые мы слышали от вас. Он для белых то же, что для нас Джункгова. Наши Джункгова произошли от Вангарра, и мы понимаем теперь, что ваш Иисус — наши Джункгова». Юленгоры не имеют ясного представления о Вангарре, поэтому без ущерба для религии аборигенов Вангарра можно отождествить с «Богом-Отцом». Такое отождествление не создает в их сознании никакой раздвоенности.

Один из юленгоров, копавших вместе со мной каменистую землю в Йирркала, спросил, выразив мысль, которая пришла бы на ум каждому:

— Зачем мы копаем эту яму?

— Чтобы поставить в ней марайан, — ответил я.

Юленгор недоверчиво посмотрел на меня и перестал было копать.

— Марайан? Но если мы его поставим здесь, его увидят женщины и дети.

— Да, увидят. Но это Иисусов тотем — самый важный из всех тотемов. На него могут смотреть все, потому что Иисус является спасителем, или, по-вашему, «Предком», не только мужчин, но также женщин и детей. Когда мы смотрим на этот тотем, мы думаем о нем. Этот тотем называется «крестом».

Сильно недоумевая, они снова принялись за работу.

Срубив на болоте высокое дерево и сделав из него крест высотой примерно сорок футов, мы волоком протащили его через джунгли и установили в Йирркала. Он возвышается над миссией и окружающими ее стойбищами и виден издали за несколько миль. Приближаясь к Йирркала со стороны джунглей или в лодке со стороны моря, юленгоры знают, что это «кросс-ванга», или стойбище креста[13].

Нам скоро стало ясно: понять юленгора и завоевать его доверие невозможно, не уважая его религии. Она пронизывает полную таинств жизнь аборигена, его искусства и ремесла, которые были дарованы ему предками-Джункгова. Религия определяет даже способы собирания и приготовления пищи, которым когда-то юленгоров научили прародительницы. Вся жизнь юленгора связана с его верой. Абориген и религия живут и умирают вместе. Привычки юленгора нельзя изменить без риска причинить ущерб всей структуре его жизни и культуры. Заслужить благосклонность аборигена можно только признанием его обычаев, взглядов и философии жизни. Юленгоры радушно встречают торговцев, путешественников или миссионеров, если те с уважением относятся к их жизненным и священным законам, которые переплетаются между собой и основываются на мифах о создании мира.

INFO

Чеслинг У.

Среди кочевников северной Австралии

Пер. с англ. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1961. - 174 с.

…………………..

FB2 — mefysto, 2022

Примечания

1

W. Lloyd Warner, A black civilization. A social study of tin Australian tribe, London, 1937.

2

С. Berndt, Women’s changing ceremonies in Northern Australia Paris, 1950; R. Berndt, Kunapipi, Melbourne, 1951

3

Ch. Р. Mountford, The Tiivi, their art, myth and ceremony, London, 1958. — Другая работа этого же автора, посвященная австралийским аборигенам, — «Коричневые люди и красные пески» — переведена в СССР (Географгиз, 1958).

4

В данном случае автор неправ. Вымирание коренного населения Австралии объясняется, конечно, не «самоистреблением расы», а теми тяжелыми условиями, в которых оказались аборигены в результате жестокой расовой дискриминации, проводимой европейскими колонизаторами. — Здесь и далее прим. ред.

5

Нет ничего удивительного в том, что юленгоры так встречали европейцев: ведь те приходили к ним с недобрыми намерениями, с «огнем и мечом».

6

Крики — пересыхающие речки.

7

См. главу «Война и мир».

8

Брумби — одичавшие лошади.

9

Фут равен 0.3024 м.

10

Автор упускает из виду, что за 170 лет колонизаторской политики аборигены Австралии вообще в большинстве своем истреблены, а оставшиеся находятся на грани вымирания.

11

Местное название птицы из семейства журавлиных.

12

Ярд равен 0,91 см.

13

В данном случае перед нами — пример утонченного и очень искусного метода миссионерской пропаганды: миссионер не навязывает грубо и насильственно новую религию, а старается ввести ее незаметно, приспособить к местным верованиям.

Content

У. ЧЕСЛИНГ
СРЕДИ КОЧЕВНИКОВ
СЕВЕРНОЙ АВСТРАЛИИ

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВВЕДЕНИЕ

ПРИРОДА АРНХЕМЛЕНДА

ЛЮДИ АРНХЕМЛЕНДА

ЗАКОНЫ И ОБЫЧАИ

БЕЗ УВЕРЕННОСТИ В БУДУЩЕМ

ЯЗЫКИ, ЖЕСТЫ, СИГНАЛЫ

СЕМЬЯ

ВОЙНА И МИР

ЛЕКАРИ И СИЛА «ЧАР»

ИСКУССТВО, РЕМЕСЛО, ПЕСНИ

ТЕМПЕРАМЕНТ

ЧЕРНАЯ МАГИЯ

ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ОБРЯД

О ПРОИСХОЖДЕНИИ

РЕЛИГИЯ

INFO

Примечания