RETRO

Михаил Колесов

© Михаил Колесов, 2021

ISBN 978-5-0053-1023-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Термин «Ре́тро» (лат. Retro — «назад», «обращённый к прошлому») имеет двойное значение. Первое — прошлое, которое было совсем недавно, но уже ушло безвозвратно. Второе — забытый стиль в искусстве («ретростиль»).

О «советском прошлом» существует большая литературная библиография, которая создала, благодаря канонизированному методу «соцреализма», определенный литературный имидж «советского образа жизни», (успешно закрепленный кинематографом). Но «советская» литература осталась в той эпохе, которой она принадлежала. И почти никто из советских «классиков» не перешагнул рубеж нового времени. Ретроспективный взгляд на «советское время» в современной литературе — это сегодня пока terra ignota.

И здесь возникает вопрос: можно ли сегодня писать о прошлом, например, в популярном стиле ретроспективной «фэнтези» (как пишут современные «исторические романы»)? Вероятно, можно… и такие произведения найдут своего читателя. Однако к реальному опыту прошлого эта литература не имеет никакого отношения. Можно сочинить любой сюжет на тему «ретро», но нельзя воспроизвести не пережитый опыт прошлого. Такому автору не поверит читатель. Между тем современная беллетристика интересна, прежде всего, своей психологической достоверностью, достоверной мотивацией действия и характеров. А понять смысл авторской идеи можно лишь в соответствующем временном контексте. Сегодня очевиден запрос в литературе на «правду времени»…

Но тут возникает проблема адекватности литературной формы, которая обращена к современному читателю. Эстетика литературной формы (как и искусства в целом) в контексте современной культуры меняется настолько стремительно, что уловить этот темп чрезвычайно трудно. Как следствие такого «непопадания в тренд» — издержки «литературного рынка». Однако рыночный «спрос» никогда не был критерием литературности произведения. Здесь, как заметил одесский классик: «либо популярность, либо вечность».

Рассказы и очерки автора написаны в стиле «ретро» как адекватной литературной форме его времени. Представляемый сборник является продолжением книги автора «Меньшиковский дворец». Обе книги охватывают, в основном, период от 50-х годов до конца прошлого века. Автор стремится показать своему читателю, как это было… А было иногда не так уж плохо, как могло бы быть. Но не все было настолько хорошо, насколько представляется сегодня некоторым «советофилам». Здесь, как и вообще в жизни, точка зрения зависит от личного опыта человека.

Один день в Севастополе

Рассказ в стиле ретро

Когда отец узнал, что я ушел со «стройки», он был раздосадован.

— Куда ты теперь пойдешь? Где ты сейчас найдешь другую работу? — ворчал он.

— Найду, — ответил я, хотя понимал, что отец прав. Найти так просто в нашем поселке другую работу было нереально.

Мать потом посоветовала:

— Поезжай в Севастополь, может быть, удастся там устроиться на завод.

Дело в том, что в Севастополе были старые друзья моих родителей, бывшие сослуживцы по Дальнему Востоку. Они жили в районе Малахова кургана. К ним на квартиру я и заявился на следующий день.

Приняли меня радушно и посоветовали обратиться на рядом находившийся Морзавод.

В отделе кадров завода я был встречен благожелательно.

— Действительно, — сказали мне, — молодые ребята нам нужны.

— Но сколько тебе лет? — спросил инспектор.

— Семнадцать, — правдиво ответил я.

Настроение у инспектора заметно изменилось.

— Мы тебя не возьмем, — неожиданно сказал он.

— Почему? — удивился я.

— Потому что через полгода тебя заберут в армию, а нам, чтобы тебя допустить к станку, нужно еще несколько месяцев обучать. Так что посуди сам, какой интерес нам тебя брать.

— Что же мне делать? — удрученно спросил я. — Может быть, вы мне что-нибудь посоветуете?

— Нет, парень, в нашем городе тебя не возьмут ни на один завод, разве что на стройку, — прямо сказал инспектор. — Отслужишь в армии и приходи к нам, мы тебя возьмем с удовольствием.

Было ясно, что инспектор прав, но такая перспектива меня, конечно, не устраивала.

С отвратительным настроением, понимая, что мне придется возвращаться домой, я вышел из заводоуправления и побрел к Малахову кургану. Там на площади был деревянный пивной ларек, у которого стояло несколько мужиков. Подойдя к ним, я занял очередь за каким-то молодым парнем. Мы взяли по кружке пива, и отошли в сторону. Парень оказался моим ровесником. Он учился в каком-то ПТУ.

— Ты откуда? — спросил он.

— Из Гурзуфа.

— А что здесь делаешь?

Я ему рассказал о своей неудаче.

— Приходи к нам, — предложил он, — у нас, как раз, идет дополнительный прием.

— — Я подумаю, — мне было сейчас безразлично. — Может быть, завтра зайду.

После того, как мы выпили по второй кружке, он предложил.

— Давай, погуляем по городу. Ты когда был здесь последний раз?

— Шесть лет назад.

— Ну, сейчас город совсем другой. Я тебе покажу много интересного.

— Пойдем, — согласился я. Мне все равно до вечера делать было нечего.

— А деньги у тебя есть? — спросил мой новый приятель.

— Да нет, с собой не так уж много.

Я не сказал ему, что мы находимся рядом с домом моих знакомых.

— Ладно, — небрежно бросил он, — что-нибудь придумаем.

Мы почему-то пошли не вниз к вокзалу и к центру города, а углубились в улицы, прилегавшие к Малахову кургану. Это была окраина города, застроенная, в основном, частными домами. Но среди них попадались каменные многоквартирные дома в два-три этажа, очевидно недавно построенные.

Когда мы подошли к одному из таких домов, мой приятель мне сказал:

— Это дом, в котором я живу с матерью. Но она никогда не дает мне ключ от квартиры, потому что мы с ней в плохих отношениях. Ее сейчас дома нет, она должна быть на работе. Ты поднимись на второй этаж, позвони в дверь квартиры. Если она вдруг откроет, спроси меня. Если никто не подойдет, возвращайся сюда.

— Хорошо, — ответил я, — не обратив сначала внимания на то, что он не назвал номер квартиры. Я без труда вычислил квартиру и на мой звонок никто, действительно, не ответил. Подойдя к приятелю, я сказал ему об этом.

— Ничего, я знаю, где у нее лежат деньги. Сделаем так. Видишь вон то окно, которое открыто. Когда я залезу в это окно и махну тебе рукой, заходи в подъезд и подходи к двери квартиры, я тебе открою.

Он забрался быстро по дереву на уровень второго этажа и по узкому карнизу влез в окно. Было видно, что он проделывает это не впервые. Я подошел к двери, которая уже была открыта. И оказался внутри обычной двухкомнатной квартиры. Мой приятель передвигался по ней уверенно, однако деньги он искал довольно долго. И почему-то не ответил на мой вопрос:

— Где твоя комната?

Когда я ему предложил, зайдя на кухню: «давай, поедим немного», — он крикнул из комнаты:

— Некогда, поедим в городе.

В конце концов, деньги он нашел, ничего больше не взяв.

Мы захлопнули дверь квартиры, и вышли на улицу. Мой приятель был в возбужденном настроении.

— Ну, теперь мы можем погулять, — весело воскликнул он.

Мы отправились в центр города. Севастополь, действительно, с того времени, когда я его увидел первый раз, очень изменился. Почти полностью был восстановлен центр: улицы, площади, дома. Работали магазины и кинотеатры. Несмотря на то, что день был рабочим, повсюду было очень много людей. Преобладали, конечно, черный и голубой цвета формы офицеров и матросов, которые строем и поодиночке заполняли улицы города. Казалось, что в городе мужская часть населения только военная. В этой уличной среде я ощущал себя кем-то посторонним, случайно здесь оказавшимся.

Мы прошли по улице Ленина к Приморскому бульвару, затем по Большой морской подошли к Историческому бульвару и поднялись на холм. Открывшаяся панорама города была потрясающая. Мы долго сидели на бруствере бастиона и разговаривали.

Потом мы покупали мороженое и всякую съестную мелочь. Наконец, зашли в один из гастрономов на Большой морской, в котором я впервые попробовал черный кофе… с коньяком. Оглядывая небольшую кампанию за несколькими столиками-стойками зала, я понял, что этот напиток весьма популярен среди местной молодежи. Мой приятель предложил мне пойти в ресторан. Но, уже заподозрив неладное, я отказался. Это ему не понравилось и настроение у него явно испортилось.

Я уже догадался, что в той квартире, в которой мы побывали, он не жил, хотя, возможно, он в ней бывал. Чувства мои по этому поводу были весьма странные: с одной стороны, я понимал, что произошла заурядная квартирная кража, но, с другой, — обыденность случившегося вызывала ощущение какой-то нереальности. Казалось, что этого со мной произойти не могло. У меня было такое впечатление, как будто я видел себя на экране, сидя в зале кинотеатра. Говорить об этом с моим приятелем я не хотел не потому, что я боялся этого симпатичного и щедрого парня, а потому что не хотел узнать, что он — вор.

Мы распрощались достаточно сдержанно, хотя договорились, что завтра встретимся, чтобы пойти в его училище. Но я уже принял решение, что возвращаюсь домой.

Выйдя из троллейбуса на остановке «Матрос Кошка» у Морзавода, я неожиданно услышал, что заговорил радиорепродуктор, который, оказывается, был подвешен на столбе. Все находившиеся на остановке тоже удивленно подняли головы и… насторожились.

— Внимание всем! Работают все радиостанции Советского Союза! Через несколько минут будет передано важное сообщение…

Повторив несколько раз это предупреждение, комментатор сообщил о запуске космического корабля с Юрием Гагариным на борту.

— Советский человек в космосе! Ура! — кричали все вокруг меня.

Было 12 апреля 1961 года.

«Литературная газета +Курьер культуры. Крым-Севастополь» №20 (92). 25 октября 2018

Кубинские юморески

Жертва неизвестности

«…А то погибнут в неизвестности моя любовь и красота».

Популярная советская песня

В октябре 1966 года в Гаване, на Кубе, проходила Международная шахматная Олимпиада. Соотечественники Хосе Рауля Капабланки восприняли это событие с большим патриотическим энтузиазмом. Вся дорога от аэропорта им. Хосе Марти до столичной гостиницы «Гавана Либре» была украшена шахматной символикой. Перед фасадом многоэтажной гостиницы была размещена огромная неоновая шахматная доска, перед которой каждый вечер собиралась большая толпа кубинцев с тем, чтобы весьма эмоционально сопереживать ход очередного матча.

Самая большая группа участников олимпиады была советская, в которую помимо гроссмейстеров и их тренеров, входили несколько известных артистов, в том числе и киноактеров. К их приезду в Гаване было организовано нечто подобное «фестивалю» советских фильмов. Но фильмы эти, до сих пор неизвестные на Кубе, демонстрировались, главным образом, в дешевых кинозалах на окраинах города на детских утренних сеансах. На эти сеансы возили актеров, где они «выступали» в почти пустых темных залах и были в восторге от общения с революционным народом. На улицах города к ним цеплялась детвора и улыбались прохожие, что они принимали за свою популярность, не подозревая, что их принимают за участников олимпиады. Конечно, никто из них не знал испанского, и переводчиков при них, как правило, не было. Так что была полная иллюзия всенародной любви, к которой они привыкли у себя дома.

В этой актерской труппе приехал все еще популярный (хотя уже редко снимавшийся в кино) актер Н. Р. Он был заядлый шахматист и приехал поддержать своего друга гроссмейстера Михаила Таля. Поскольку времени свободного у него было много, он, видно по московской привычке, любил погулять по улицам города и пообщаться с «публикой», насладиться своей «известностью». По своему киношному амплуа он был дамский ловелас, поэтому, несмотря на свой уже «почтенный» возраст, пытался и здесь поддерживать этот имидж. Кубинки его очаровали не только тропической красотой, но и их, как ему казалось, общительностью и «доступностью». Но никто ему не объяснил, что за очарованием кубинок скрываются весьма строгие моральные традиции. Но, однажды, он, все-таки, получил возможность об этом узнать.

Как-то вечером он с приятелем зашли в один из ночных клубов на знаменитой столичной набережной «Малекон». Обычно советские моряки или туристы, которые могли себе позволить зайти в ночной клуб, присаживались к стойке бара, не обращая внимания на происходящее за их спиной веселье местной, преимущественно, молодой публики. Публика отвечала им тем же. Хотя они были легко узнаваемы, на них никто, кроме бармена, не обращал внимания. Они пили свое «двойное» и уходили «по-английски», то есть тихо.

Широкая душа актера, уже «подогретая», вероятно, в гостинице (было довольно поздно) жаждала общения с молодежью. Приняв за стойкой несколько порций неразбавленного «бакарди», он направился в зал, где в затемненных кабинках сидели, занимаясь своими интимными делами, молодые парочки. Переходя от одного столика к другому, он всем рассказывал о себе, разумеется, на русском, которого никто не понимал, но его это не смущало. Ребята ему вежливо улыбались, хлопали по плечу, предлагали выпить «хайбол» и выпроваживали к следующему столу. Воодушевленный таким «теплым» приемом, Рыбкин решил доставить присутствующим удовольствие. Он забрался на невысокую площадку, где находился играющий оркестр, бесцеремонно взял у музыканта гитару и попытался спеть: «Не кочегары мы, не плотники…» Но ни на музыкантов, ни на публику это не произвело ожидаемого им впечатления и его, уже невежливо, выпроводили с площадки. Но он не обиделся, потому что был счастлив и готов поделиться своим счастьем со всеми.

Он вновь вернулся к столикам с намерением пригласить кого-нибудь из «дам» на танец. Ему попытались объяснить, что это «невозможно». Здесь так не принято: девушка танцует только с тем парнем, с которым она пришла, (мужчины, пришедшие без девушек, остаются за стойкой бара), — таковы традиции. Тем более что некоторые кубинские танцы достаточно эротичны. Но актер уже ничего не хотел понимать. В конце концов, ему удалось «зацепить» какую-то девушку и вывести ее на танец. Он оказался опытным танцором, точно уловил ритм кубинского танца и провел свой номер блестяще, даже вызвал аплодисменты у танцующих рядом. Очень довольный собой, он галантно подвел свою партнершу к столику и поклонился благодарственно ее «жениху»…

Свою голову он уже поднять не успел, получив удар по ней бутылкой. Удар, вероятно, был несильный, полупустая бутылка не разбилась и не нанесла большого вреда незадачливому «Ромео». Но этого было достаточно, чтобы его «успокоить». Приятелю не оставалось ничего другого, как вытащить его в полной «отключке» на свежий воздух. Назад они уже не вернулись. А вечер в клубе продолжался, как ни в чем, ни бывало.

По слухам, актер больше в ночные клубы не ходил и до отъезда предпочитал пить в своем номере гостиницы.

«Светит незнакомая звезда…»

— Как ты думаешь, эта «антилопа-гну» довезет нас до места или развалится по дороге?

Это меня спрашивает мой приятель Николай, с которым мы едем в «такси», потрепанном «фордике», который по возрасту наверняка был нашим ровесником.

На Кубе был разгар лета, стояла обычная 40-градусная жара («в тени»). Мы, — ленинградские студенты, стажеры университета в Сантьяго-де-Куба, живущие уже второй год в этом городе, едем встречать Новый 1968 год, который по местному времени наступает в четыре дня пополудни.

— Я думаю, что на этом музейном экспонате мы вряд ли успеем вовремя, — пессимистично изрек я.

И тут же машина заглохла. Наш «росинат» не смог подняться на небольшой холм, на склоне которого располагался поселок с веселым названием «Эль Алегре» («Веселый») на берегу Атлантического океана, точнее — Карибского моря. Пришлось дальше следовать пешком. Поселок состоял из дюжины деревянных одноэтажных домиков, окна которых, по случаю жары, были открыты настежь. Здесь жили наши московские девчонки-переводчицы.

Подходя к нужному дому, мы услышали… взрыв? Вообще-то на Кубе, где в то время оружия не было, пожалуй, только у грудных детей, стреляли крайне редко, только по большим религиозным и революционным праздникам, да и то по ночам. А тут взрыв, да еще среди белого дня! Но взрыв был какой-то странный…

— Граната, — безапелляционно заявил Колька.

— Откуда у девчонок гранаты? — саркастически выразил свое мнение я.

Но все-таки мы побежали и ворвались в дом под… девичий смех. Посреди кухни стояла Рита с растерянным лицом, а на белых стенах и потолке видны были какие-то бурые пятна.

— Что случилось? — уже догадываясь, спросил я.

— Да, наша Рита решила сделать вам сюрприз, приготовить «наполеон», — ответила Ольга.

— Как это? — удивился Колька.

— Из советского печенья и сгущенки, которые вы натаскали нам с наших кораблей, — ответила Рита.

— Сразу видно домашнюю девочку, — констатировал я. — Кто же ставит закрытую банку сгущенки прямо на огонь, ее естественно разорвет.

— Хорошо, что никого на кухне не было, — резюмировала Ольга. — Ладно, пошли к столу, уже подходит время.

Новый год «по-московски» отметили, как «положено». Потом подъехали наши преподаватели и другие переводчики, которые жили рядом. Так что собралась почти вся советская «колония». Пели песни под гитару, танцевали. Ждали консула, который должен был подъехать к 12-ти.

Мы с Николаем решили «проветриться». Вышли на улицу поселка и, перевалив холм, спустились к пляжу залива, неглубоко, на несколько сот метров, врезающегося в песчаный берег. Был прекрасный вечер. В тропиках нет сумерек, переход от дня к ночи, когда солнце погружается в океан, длится всего несколько минут. В это время все небо озаряется невероятным светом, который фантастическими красками освещает прибрежный пейзаж. Берег в этот час был безлюден.

— Давай искупаемся, — предложил Колька. — Видишь на том берегу залива какой-то причал, до него метров триста. Давай махнем туда.

— Отличная идея, — согласился я. — Только мы же не взяли плавок.

— А ерунда, все равно здесь никого нет, и не будет.

Мы быстро сбросили одежду и нырнули в воду. До противоположного берега добрались быстро, но выбраться на берег нам не удалось, потому что мешал настил пристани. Подержавшись несколько минут за скользкие опорные столбы, мы вознамерились вернуться обратно. И, как говорится, — «вмиг протрезвели».

— А где берег? — — тихо спросил Колька.

Действительно, вокруг была кромешная тьма. На Кубе ночи — это мрак, собственной руки не увидишь! Холм закрывал от нас поселок, поэтому не видно было ни огонька. Справа от нас в нескольких десятках метрах находился выход в океан, погода была штилевая. Сориентироваться было невозможно. Мы даже не видели друг друга.

— Оставаться здесь нельзя, мы до утра пойдем ко дну? — резонно прокомментировал ситуацию Колька.

— Значит, поплыли, другого выхода нет, — мне нечего было добавить.

— Куда? — раздался саркастический вопрос из темноты.

— Вперед, по звездам, — последовала моя бодрая команда.

— А ты их знаешь? — вопрос был неслучайный. Дело в том, что в этом полушарии карта звездного неба совсем иная и для нашей ориентации совершенно бесполезная.

— Ладно, возьми две рядом расположенные звезды и старайся держаться между ними, — без энтузиазма посоветовал я.

— Ты что, спятил, как можно на воде выдержать прямое направление? — опять резонно вопрошал голос из темноты.

— У тебя есть другие предложения, давай! — уже начинал злиться я.

— Нет, — согласился мой приятель и добавил, — давай все время разговаривать, что бы по голосам определять, не удалились ли мы в сторону.

Так мы и плыли, разговаривая.

— Как ты думаешь, где мы находимся сейчас? — с претензией на иронию спросил я.

— Ну, до Мексики еще далеко, — успокоил меня приятель, — к встрече Нового года мы вряд ли туда успеем, так что можно не торопиться.

Вдруг он спросил:

— Ты заметил, что вода справа стала холоднее, чем слева?

После его вопроса это почувствовал и я.

— Это значит, что мы находимся недалеко от выхода в океан. Забирай влево! — скомандовал я.

Вскоре раздался крик.

— Берег! Я на берегу!

Почти тут же я коснулся руками песка.

Отдохнув немного не столько от усталости, сколько от нервного напряжения, мы поняли, что радоваться пока еще рано. Мы лежали нагишом на песке и совершенно не представляли, где искать нашу одежду.

— Делать нечего, встали на четвереньки и поползли! — скомандовал приободрившийся Колька.

— Ты что, — скептически промямлил я, — как мы в такой темноте найдем нашу разбросанную по пляжу одежду?

— Есть другое предложение, вернуться в таком виде за праздничный стол. Наши маскарадные костюмы, наверняка, будут одобрены публикой, — последовала идиотская реплика.

После долгого ползания по песку, мы, наконец, наткнулись на свою одежду и, уже не разбирая, чья майка или рубашка, быстро оделись и отправились к ждущей нас кампании. Наше появление было встречено без энтузиазма.

— Где вы болтаетесь? Уже пора встречать Новый год, — строго обратился к нам сидящий за столом консул.

— Да, мы так, прогуляться вышли, — ответил кто-то из нас.

«Путь к причалу…»

(популярная советская песня из одноименного фильма)

— Ты смотри, твой «Брянсклес» на рейде, — услышал я утром голос Николая, вышедшего на балкон нашей комнаты в общежитии.

Шел второй (1968) год нашего пребывания в Сантьяго де Куба в качестве «стажеров» университета. Мы жили в студенческом городке, расположенном на окраине города на высоком холме. Город лежал перед нами как на «сковородке», в центре которой находилась бухта, которую город охватывал «подковой». Это впечатление создавалось в особенно жаркие дни, когда город накрывала дымка тумана, подобно парной в бане. С балкона своей комнаты мы наблюдали, какие суда входили в порт. Это имело к нам самое прямое отношение. Дело в том, что в наши «комсомольские» обязанности входило обеспечение «культурной программы» для экипажей этих судов во время их стоянки. По должности «помощника» в моем распоряжении находился катер нашего «морагента», которым мы пользовались, когда судно находилось на рейде.

После того, как судно покидали пограничники и таможенники, мы поднимались на судно и представлялись первому помощнику капитана, в чье распоряжение поступали на время стоянки. Первые помощники в то время были, в основном, бывшие партийные или комсомольские работники. Поэтому, когда мы попадали на ленинградское судно, то, бывало, встречали знакомых. Но ближе всех, обычно, у нас складывались отношения либо с «начальником радиостанции», либо с «дедом», то есть. «стармехом».

В течение года некоторые суда заходили в порт по два-три раза. Естественно, экипажи менялись, но командный состав, как правило, оставался тем же. Здесь нас уже встречали, как родных.

Так, особые отношения у меня сложились с экипажем ленинградского сухогруза «Брянсклес», которое зашло в порт уже второй раз. В течение нескольких дней стоянки я провел «культурную» программу для экипажа, как обычно. После прощального ужина с музыкой, песнями и танцами (в экипаже были две молодые женщины), который затянулся надолго, мы с моим приятелем Николаем к полуночи были в общежитии. Судно должно было выйти на рассвете.

Каково было мое удивление утром, когда я, выскочив на балкон, увидел свой «Брянсклес», стоявшим посреди бухты?

В порту я, вместе с нашим «морагентом», на катере отправились на судно. Здесь мы узнали от «стармеха», что неожиданно при отходе произошла поломка в рулевом отделении.

— Ремонтироваться, придется на рейде, — без энтузиазма сказал он.

На мой вопрос, сколько ремонт может продолжиться, он ответил:

— Думаю, несколько дней.

Я хорошо понимал, что это значит — ремонт судна на рейде. Это несколько дней на воде под палящим солнцем. Экипажу на берег выходить было нельзя. Люди уже настроены на обратную дорогу — домой. Настроение у всех — хуже не бывает.

Конечно, я бывал на борту каждый день. Привозил ром «бакарди», пиво, «кока-колу», фрукты, что единственно в городе можно было купить свободно и сравнительно недорого. Но мои скромные возможности были не безграничны.

Но, наконец, «старпом» объявил:

— Ремонт закончен, и судно завтра ночью уходит.

Вечером состоялись короткие «проводы» в кают-компании и перед тем, как мне покинуть судно, «дед» пригласил меня заглянуть к нему «на минутку». Я принял его приглашение потому, что у нас с ним сложились какие-то даже не то что «дружеские», а скорее «семейные» отношения. По возрасту, он мне годился в отцы и поэтому, по его выражению, «прикипел» ко мне как сыну. Я к нему тоже очень «привязался». Расставаться было тяжело, так как мы оба понимали, что, вряд ли, когда-нибудь увидимся.

Мы спустились в его рабочую «каморку». Он закрыл дверь и отключил телефон.

— Чтобы никто нам не мешал.

Затем он достал из «технического» шкафчика, где стояли банки каких-то масел и бутылки каких-то растворов, чистую пол-литровую бутылку с этикеткой, на которой было написано явно его рукой большими красными буквами: «Осторожно, яд!»

— Что это такое? — спросил я с подозрением, зная, что на судне не осталось ни капли спиртного.

— Не бойся, — было сказано, — это — мой «энзим» на обратную дорогу.

— А как же Вы?

— Ничего, мы с тобой понемножку и мне еще останется.

— Но я никогда не пил чистый спирт, не разбавляя, — признался я.

— Это я предусмотрел, — гордо произнес «дед» и вытащил из-под своего «рабочего» стола ящик сухого вина «Ркацетели».

— Вот, выменял у «старпома». Я сам его терпеть не могу, но тебе, я думаю, подойдет.

На что такое мог выменять «дед» столь дефицитное вино, я спрашивать не стал.

— А чем будете запивать Вы? — поинтересовался я.

— Ничем, я буду пить так, не первый раз, — заявил «дед».

— Давай, за тебя, что бы ты и твои ребята благополучно вернулись домой! Как вы можете в этом пекле жить и до сих не спились, мне это не понятно? Ну, будь здоров!

И мы выпили по-первой. С сухим теплым вином спирт прошел как шампанское.

Естественно, потом пошла вторая, третья… За душевным разговором время летело незаметно. Мы забыли о том, по какому поводу здесь сидим. Но вдруг «дед» сказал:

— Странно, почему изменился шум машин? — и включил телефон на стене, который взорвался пронзительным звонком.

«Дед» спокойно взял трубку и с достоинством произнес:

— У аппарата.

В трубке я услышал истеричный голос «старпома»:

— Парень у тебя?!

— Да, — после долгой паузы неохотно ответил «дед».

В трубке раздался красноречивый мат, в короткие промежутки которого можно было понять:

— Ты, …, соображаешь, судно выходит в море! Мы что, его с собой до Ленинграда повезем?

— Где капитан? — спросил невозмутимо «дед».

— Он давно ушел спать в свою каюту, — раздался ответ.

— Быстро наверх, — скомандовал мне «дед».

Мы пулей вылетели на палубу и подскочили к стоящему у борта вахтенному матросу.

— Где катер? — закричал «дед».

— Какой катер? — удивился вахтенный, я только что заступил на вахту. — Он, наверное, давно уже ушел.

— Который час, — спросил «дед» у вахтенного?

— Три пятьдесят, — ответил тот, — якоря уже выбраны.

К этому времени подошел «старпом», который взглянул на меня так, что я понял, с каким удовольствием он выкинул бы меня за борт.

— Так, отход назначен на четыре ноль ноль. У нас есть десять минут. Иди на мостик и объясни ситуацию штурману, — сказал «дед» старпому.

— Дай мне трубку, — потребовал он у вахтенного.

— Петя, Петенька, — обратился он, перейдя почти на шепот, в трубку телефона, — ты сейчас, мой дорогой, аккуратненько сделаешь то, что я тебе скажу.

— Тихонечко, на очень малых, дашь задний ход до тех пор, пока я тебе не скажу, хватит. Понял?

— Ну что? — это был вопрос к вернувшемуся из рулевой рубки «старпому».

— Штурман сделает все, как надо, — был ответ.

— А ты приготовься, будешь десантироваться, — это уже было обращение ко мне.

— Как это? — удивился я.

— А ты что думал? Мы уже не можем высадить тебя на берег, не имеем права. Судно аккуратно задним ходом подойдет к причалу, будем надеяться, что в этой кромешной тьме кубинцы не успеют ничего сообразить. Трап по борту будет приспущен настолько, чтобы ты смог спрыгнуть. Это все, что мы можем для тебя сделать.

— А если я промахнусь? — задал я идиотский вопрос, на который никто не ответил. Я сам прекрасно понимал, что произойдет, если я промахнусь и попаду между причалом и судном. Но даже, если я попаду на причал, с такой высоты в темноте было мало шансов упасть удачно.

Но судно, следуя командам «деда», который стоял у борта, напряженно вглядываясь вниз в темноту, ювелирно точно подошло к причалу. Я уже был на трапе и почувствовал толчок. Последовала команда:

— Пошел!

Я побежал к концу трапа, который уже начал быстро опускаться вниз. Я чувствовал, что судно стало отходить от причала.

— Прыгай! — услышал я приглушенный голос сверху.

И я прыгнул, не видя куда. В ночь!

Неожиданно доски причала оказались совсем недалеко, и я легко упал на согнутые ноги. Быстро вскочив, я прокричал вверх в темноту:

— Все в порядке! Спасибо!

— Будь здоров! — прозвучал в темноте голос «деда». Я увидел, как удаляется от меня темная махина корабля.

Прощай, «Брянсклес»!

«Литературный Севастополь» Выпуск №8, Севастополь 2013 г.

Карельские рассказы

Ночной звонок

— Алло…

Телефонная трубка молчала.

— Говорите, я Вас слушаю.

Тишина…

Сергей с раздражением бросил трубку на аппарат. Было около двенадцати часов ночи.

…Сергей Кольцов жил в этом городе уже несколько месяцев.

Петрозаводск в начале 70-х годов с его почерневшими деревянными двухэтажными бараками и деревянными же тротуарами воспринимался, после Ленинграда, глухим провинциальным захолустьем. Его можно было пройти вдоль и поперёк по двум главным улицам за два-три часа. Но в нём находились университет с медицинским факультетом, пединститут и консерватория, где работал Кольцов. Было два театра: один «финский», а другой русский «музыкально-драматический», оба располагались на площади имени С. М. Кирова, на которой возвышался его памятник, сменивший старый памятник Петру Первому (Растрелли-отца), передвинутый к пристани. Это был формальный центр города. На праздники здесь проходили демонстрации, а под Новый год поставили большую украшенную елку. Вообще же здесь было все, что нужно для жизни обывателя-интеллигента: рынок, библиотека, ресторан, гостиница и даже тюрьма, расположенная прямо напротив университета на проспекте Ленина. Сейчас она была скрыта за новым пятиэтажным жилым домом, но, в старые времена, вероятно, неслучайно эти два старейшие просветительные учреждения города были поставлены рядом: «учись, но помни…»

Летом городок, утопавший в зелени на берегу большого Онежского озера, был уютен и симпатичен. Его окружали девственные леса, богатые ягодой и грибами, а также озёрами с неисчерпаемыми запасами рыбы. Это вносило приятное разнообразие в сонную жизнь горожан.

Осень наступила внезапно, и город погрузился в грязь. Дожди шли почти беспрерывно, земля не успевала высыхать. Город был построен на болотах (что за Петровская страсть строить города на болотах?!). По нецентральным улицам можно было продвигаться только в резиновых сапогах, да и не всегда безопасно. Консерватория находилась недалеко от дома Кольцова, но добирался он до нее с большим трудом. Но ещё более опасными были первые легкие морозы и первый снег. Утренний гололёд днем сменялся непроходимой «кашей» грязи и снега. К счастью, такая «золотая осень» длилась недолго, около месяца.

С наступлением зимы, а снег выпадал уже в октябре, жизнь в городе замирала. Световой день убывал катастрофически быстро, к Новому году он сократился до пяти-шести часов. И жизнь фактически проходила под электрической лампочкой. Сейчас, в конце января, город лежал, засыпанный снегом, который убирали только по проезжим улицам. Горожане ходили по тропинкам, протоптанным в глубоких сугробах. Морозы в этой предполярной полосе были несильными, где-то до двадцати градусов. Поэтому снежная зима переносилась сравнительно легко. В яркие солнечные дни, даже приятно было пробежать на лыжах по лесу, который начинался сразу за последними домами. Массовой эпидемией всего мужского населения города была подледная рыбалка. Все замерзшее Онежское озеро до горизонта была круглосуточно усижено черными неподвижными фигурками. Те, у кого были машины, выезжали на отдаленные озера. Это был особый ритуал, можно сказать, смысл жизни. Тот не мужчина, кто не имеет свой «коловорот»…

Кольцов не увлекался рыбалкой, как впрочем, и охотой тоже.

Так что в свободное время ему заняться было собственно нечем. Конечно, он, иногда, ходил в кино, в театр, на концерты. Несколько раз был приглашен «в гости». Но это происходило нечасто, так как большинство его сослуживцев жило в общежитии. Поэтому они изредка заходили к нему «на огонек», но надолго не задерживались, так как дом его, «полуторная хрущевка», был пуст как тюремная камера. В первой «проходной» комнате одинокая раскладушка изображала «диван» для гостей», на котором кто-нибудь иногда оставался ночевать. Во второй комнате, «спальне», стояла «полуторная» железная кровать с «панцирной» сеткой, рядом с которой размещалась немногочисленная «мебель» из картонных коробок. На подоконнике гордо расположился телефонный аппарат. В строенном стенном шкафу рядом с небольшим количеством одежды находились сделанные самим Кольцовым полки с книгами. В крохотной кухне стояли деревянный стол «козёл» и табуретка, сколоченные жэковским плотником, делавшим ремонт в квартире. За неимением холодильника, все продукты хранились за окном в «авоське».

На приобретение какой-либо мебели ассистентской зарплаты Кольцова пока не хватало.

Жена Кольцова продолжала учёбу в Ленинградской консерватории и изредка навещала мужа, главным образом, в целях «проверки». У нее там была своя жизнь. В этом Сергей убедился, когда решил встретить Новый год в Ленинграде, и неожиданно нагрянул в общежитие, где она жила. Его визит ее явно не обрадовал. К тому же Сергей приехал сильно простывшим, у него поднялась высокая температура, и пришлось новогоднюю ночь провести в постели к комнате приятеля. Это не помешало его жене встретить Новый годе в кампании друзей в городе. В общежитие она вернулась утром. Тогда Сергей понял, что ей хорошо и без него.

В Киев с ее родителями жил их двухлетний сын, которого забирать жена не хотела.

В Петрозаводске жизнь Кольцова постепенно входила в монотонную колею: работа — дом — работа. Дома единственное «развлечение» — проводное радио как источник информации и книги, которые стали его единственными «сожителями». Столько свободного времени у него никогда в жизни не было. Работа над диссертацией фактически была закончена ещё в Ленинграде, где диссертация и находилась на последнем редактировании у «шефа». Они ждали появления в печати необходимых публикаций и своей очереди для представления к «защите» в Ленинградском университете. А пока он составил программу по мировой литературе и решил восполнить недостаток своего гуманитарного образования, удивляя городских библиотекарей своими заказами.

Но всё это происходило днем, а рано или поздно наступала ночь. Время сна Кольцов оттягивал как можно дольше. Особенно тяжело было первые месяцы. Всю свою уже не короткую жизнь он провел «в людях». Сначала это был, естественно, семейный дом, потом — «съёмные» квартиры, затем — общежития, в которых прошли его последние десять лет. Это — специфический образ жизни, ее особый распорядок, ритм, система ценностей и прочее. Особый мир, к которому привыкаешь как естественной среде обитания.

Так, например, люди жили годами в «коммуналках», собираясь в свободное время во дворах. С исчезновением коммуналок исчезли и «дворы». Изменился алгоритм жизни. Это — привычка «коллективизма» — быть всегда в окружении других, от которых, так или иначе, зависит твоя жизнь, и их тоже. В то же время это — жизнь в аквариуме, всегда на виду. Она может нравиться или не нравиться, раздражать, создавать неразрешимые проблемы. Ее можно даже ненавидеть, но нельзя изменить, потому что к этой жизни человек привыкает, сам того не замечая. Без этого он уже жить не может…

Ночь — ад одиночества. Сейчас Кольцов представлял, как в «одиночке» люди сходили с ума от… тишины. Его дом находился, хотя и в центре города, но на тихой улице. По ночам лишь изредка были слышны отдалённые гудки паровозов. Тишина была кромешная. Засыпая от усталости, Сергей вскоре просыпался от удушья. Тишина давила на грудь, на голову… Он вскакивал, потому что был убеждён, что кто-то позвонил в дверь, кто-то ходит в соседней комнате, кто-то разговаривает на кухне. Он знал, что там никого быть не может, но он ведь явственно слышал! Бессмысленное хождение по пустой квартире успокаивало ненадолго. До утра (до появления первых звуков за окном) он впадал в прерывистое забытьё. Он понимал, что сходит с ума…

Но утром надо было идти на работу, а вечером возвращаться опять в пустую квартиру.

…И вот однажды поздним зимним вечером, фактически почти в полночь, раздался телефонный звонок. Звонки повторялись почти каждую ночь, но в трубке молчали. Кольцов догадывался, что это розыгрыш, но его это не раздражало. Была хоть какая-то иллюзия присутствия…

На этот раз в телефонной трубке он услышал дыхание и прозвучал тихий женский голос:

— Добрый вечер… — опять молчание.

— Доброй ночи, скорее, — ответил Сергей.

— Вы, наверное, на меня сердитесь… За то, что я не даю Вам спать.

— Нет, отчего же? Мне приятно Ваше внимание.

В трубке был слышен приглушённый смешок.

— А Вы кто? — быстро спросил Сергей, боясь, что девушка бросит трубку.

Голос в трубке ему был незнаком и он уже знал, что это не может быть кто-то из его студенток. Они были явно моложе его собеседницы.

Ответа на вопрос не последовало. Вместо этого он услышал:

— Можно я буду Вам иногда звонить? Только извините, что поздно, раньше не могу.

— Хорошо, звоните. А то, что поздно, неважно.

— Спокойной ночи.

И Незнакомка положила трубку.

Звонки продолжались, хотя с меньшей регулярностью.

Сергей с Незнакомкой болтали на разные темы, в общем — о пустяках. Его эти ночные разговоры несколько развлекали, и после них он все чаще стал спать по ночам спокойнее. Он ждал этих звонков, и ему даже нравилось, что они раздавались в ночи непредвиденно. Девушка, по-прежнему, уклонялась от вопросов о себе, но ничего не расспрашивала и о нем. Из этого нетрудно было сделать вывод, что она его знает, а он ее нет. Естественно, что это могло быть только в консерватории. Здесь же выбор был невелик. Ни одна из его студенток, Сергей преподавал на первом курсе, не осмелилась бы ему позвонить и столь легко с ним разговаривать. Оставались только молодые преподавательницы, среди которых многие были не замужем, либо старшекурсницы других факультетов, на которых Сергей не работал. В последнем случае «вычислить» Незнакомку было невозможно. Звонила она явно с вахтенного телефона общежития. Но это ничего не меняло, так как в общежитии жили и молодые преподаватели.

Однако Сергей и не пытался выяснить, кто именно является его ночной собеседницей. Его вполне устраивал «телефонный флирт», который вносил некоторое разнообразие в его ночное одиночество.

Но со временем он почувствовал, что тональность и настроение телефонного голоса изменились. Звонки стали заметно реже. Разговоры — короче, и иногда резко обрывались. Это создавало впечатление, что их телефонное «сближение» стало входить в диссонанс с личными «анонимными» встречами. А то, что они часто встречались в консерватории и на концертах, было ясно по темам разговоров. Дело явно шло к кульминации, которую Сергей очень хотел оттянуть.

И вот, наконец, прозвучало предложение:

— Через два дня я отмечаю свой день рождения. В общежитии. Будут только знакомые Вам лица. Я приглашаю Вас… Если Вы сочтете для себя это возможным… — сказано это было напряжённо, почти официальным тоном.

Сергей понял, что пришло время познакомиться. Отказаться было неприличным.

— Да, конечно, спасибо за приглашение, — бодро ответил он. — А Вы не боитесь нашей встречи?

— Боюсь, — ответ был резким. — Но наш телефонный «роман», похоже, себя исчерпал. Пора поставить точку. Во всяком случае, я Вам обещаю, что на этом мои звонки прекратятся.

Узнав, где и когда будет проходить мероприятие, Сергей положил трубку.

И задумался. Было уже за полночь, но сон слетел.

Это приглашение ничего предварительно не проясняло. Оно могло исходить, как от студентки, так и от преподавательницы. Конечно, относительно последней, он мог бы выяснить, у кого скоро день рождения. Но Она сразу же об этом узнала, и это поставило бы его в неловкое положение. Оставалось ждать назначенного дня.

Вместе с тем Сергей понимал, что приглашение — это уже не каприз. В этот день должны определиться их «отношения», (хотя, какие «отношения»? ), будут ли они прерваны или получат другое продолжение. Откровенно, ему было жалко расставаться с «ночными звонками», к которым он уже привык. В то же время ему не хотелось вторжения в его личную жизнь постороннего человека. При всех издержках его «холостяцкого» быта, он дорожил неожиданно обретенной свободой и «отходил душой» от недавних тяжёлых перипетий свой «семейной» судьбы.

Конечно, можно было проигнорировать приглашение и на этом, он знал, все закончится. Но ему не хотелось подавлять в себе искушение, наконец-то, познакомиться с Незнакомкой.

Прибыв в назначенный час в новое, только что недавно сданное общежитие, с тремя розами и бутылкой шампанского (большой зимний дефицит!), Кольцов, действительно, оказался в «своей» кампании. Его встретили его студенты и знакомые преподаватели. Но, когда к нему подошла виновница торжества, то он сразу понял, что это — не Она. Это была его студентка, которая очень обрадовалась его приходу, но приглашение явно исходило не от нее. В молодёжном общежитии такие вечеринки устраивались часто и он, как и другие преподаватели, на них иногда бывал. Разница в возрасте между студентами и их преподавателями была не столь велика, да и общие интересы и образ жизни сближали.

В комнате присутствовало и несколько незнакомых Сергею ребят. Но Незнакомку он выделил почти сразу: она явно избегала встречаться с ним глазами, ведя какую-то бесконечную беседу со своим соседом-студентом. Это была симпатичная девушка, небольшого роста, с тонкой фигуркой и длинными русыми волосами, спадавшими ей на спину. Она ничем не выделялась среди других, и в другое время он вряд ли обратил на нее внимание.

Вечер проходил непринуждённо и весело, как умеют отдыхать музыканты. Было много музыки (инструмент стоял тут же в комнате), песен, танцев. Кто-то тихо беседовал, уединившись в углах комнаты. Наконец, Сергей подошёл к девушке.

— Здравствуйте, ночная Незнакомка.

Девушка хорошо улыбнулась, и Сергей понял, что угадал.

— Здравствуйте.

Помолчали. Кругом были люди и шум, сквозь который разговаривать было трудно.

— Ну, как? Разочарованы? — иронично спросила она.

— Пожалуй, да, — ответил, улыбаясь, Сергей. — Я ожидал увидеть этакую «старую деву», разочаровавшуюся во всем.

— Почему «старую деву»? — успела обидеться она.

— Какая же молодая симпатичная девушка будет звонить по ночам такому старику, как я?

— Не кокетничайте, Сергей. Вы совсем не старый.

— Ну, хорошо. Так, как Вас звать? Я могут, наконец, это сегодня узнать?

— Тая. Таисия. Я учусь на хоровом отделении. Вернее, уже заканчиваю в этом году. Поэтому Вы меня не знаете.

— Прекрасно, Тая. А теперь давайте оставим на некоторое время этот вертеп и подышим свежим воздухом.

Никто не обращал на них внимания, и они покинули комнату. Пройдя большой холл, они вышли на балкон-лоджию, который находилась на седьмом этаже. Над ними, очень близко, нависал купол сине-черного неба с яркими, как елочная иллюминация, звездами, накрывавший белый город внизу. Их обволакивало безмолвие северной ночи.

Сергей закурил. Тая в наброшенном на плечи тоненьком пальто смотрела на звезды. Они долго молчали.

Наконец, Сергей спросил то, что не хотел знать.

— Так, что все это значит?

— Вы имеете в виду мои звонки? — Тая продолжала стоять к нему спиной.

— Да, звонки. И, конечно, сегодняшнюю встречу.

Тая повернулась и посмотрела на него пристально.

— Ничего. Сначала это был розыгрыш. Я поспорила с девчонками. Вы, конечно, знаете, что Ваши студентки влюблены в Вас по уши. Но еще больше, — они бояться Вас. Мне это было смешно. Видя Вас в консерватории и на концертах, я не понимала, что они нашли такого, что сводило их с ума. Подумаешь, Вячеслав Штирлиц! И я решила… — девушка запнулась. — Ну, …над Вами подшутить. Я ничем не рисковала. Вы меня узнать по телефону не могли. Я думала, что это будет недолго…

Она замолчала. Вновь отвернулась, но смотрела уже вниз на спящий город. Пауза затягивалась.

— В общем, пари я выиграла. Девчонки были в шоке оттого, что Вы не бросили трубку сразу и заговорили со мной. Хотя разговор был пустой. Правда? Но отношение девчонок к Вам не изменилось, как я надеялась. Даже наоборот. Теперь Вы вроде как из «полубога» превратились в нормального человека, с которым можно разговаривать о чём-то, не имеющим отношение к философии.

— Ну, и что? — Сергей спросил спокойно. — А дальше что?

— Дальше? — девушка повернулась вновь к нему. — …Дальше я сама влюбилась! Как эти дуры!

Она говорила это уже с явной злостью на себя.

— Видя Вас почти ежедневно в консерватории, я не могла себе представить, что Вы — самоуверенный, невозмутимый и жесткий, — и тот умный, ироничный и добрый… Да, добрый, — почти прокричала Тая, увидев усмешку на лице Сергея. — …Человек, который терпеливо и с юмором выслушивает по телефону ахинею совершенно ему незнакомой девушки… Я не могла поверить, что это — один и тот же человек! Это превращалось уже в какой-то кошмар. Днем — один человек, ночью — совершенно другой! Я уже настолько привыкла к Вашему голосу, что уже не могла уснуть, если не услышу его. Вы знаете, почему я звонила Вам только ночью? Потому что подменяла на ночь вахтершу. А потом до утра не могла заснуть, думая о Вас. Мне теперь стоило большого труда удержаться от того, чтобы не подойти к Вам днем и не сказать: «здравствуйте, это — я». И я решила, что это должны сделать Вы… Если бы Вы сегодня ко мне не подошли, я уже больше Вам не позвонила.

Слушая девушку, Сергей понимал, что, похоже, он оказался в затруднительном положении. Это было явное объяснение в любви. Но, во-первых, он даже незнаком со стоящей сейчас перед ним девушкой, которая была младше его, на взгляд, лет на шесть-семь. Она, вероятно, как и многие, приехала в консерваторию из какого-нибудь глухого карельского городка или поселка. Еще ничего собственно в этой жизни не видела. Влюбилась, может быть, в первый раз… В молодого, популярного преподавателя… Вопреки своей воли, так как видно, что девушка строптивая, с характером и знает, что она — не красавица. Но, возможно, для нее это — самые счастливые дни в ее маленькой и не очень-то интересной жизни. А скоро и эта жизнь закончится, и она вернется в свою родную глушь, из которой она так стремилась вырваться…

— Так, и что мы теперь будем делать? — излишне жестко спросил он, после затянувшегося молчания.

Таисия не ответила. Они стояли на балконе уже долго и мороз начал давать о себе знать.

— Ладно, пошли в комнату. Наше отсутствие затянулось.

— Подождите, — остановила его девушка. — Я хочу… Провести эту ночь с Вами. Эту ночь… И больше ничего. Я хочу избавиться от этого кошмара.

Сергей не понял, но решил, что разговор надо прервать.

Они вернулись в комнату, где продолжалось веселье.

Когда, уже достаточно поздно, приглашенные стали расходиться, Тая в своем пальто с небольшим воротником из искусственного «меха» и заячьей шапке вышла вместе со всеми на улицу и решительно взяла Сергея под руку. Вскоре они остались вдвоем и молча направились к его дому…

То, что произошло потом, Сергея ошеломило.

Придя в себя, и, глядя на лежавшую рядом с закрытыми глазами улыбавшуюся Таю, он с гневом воскликнул:

— Как ты могла? Почему ты меня не предупредила?

Она спокойно и тихо произнесла:

— Не кричи! Если бы я тебе сказала, Сережа, ты бы никогда на это не решился. Я этого хотела. Когда-то это должно было произойти, и хорошо, что это произошло с тобой.

Тая закрыла глаза, и Сергею показалось, что она уснула.

Но она, не открывая глаз, тихо заговорила вновь.

— Серёжа, ты не волнуйся. Ничего не будет. Я знаю, что ты женат. Я видела твою жену пару раз, когда она приходила в консерваторию. Наши девчонки бегали на нее смотреть. Она, действительно, очень красивая. Как Софи Лорен! Но я чувствую, что ты ее уже не любишь. Иначе, ты сейчас бы не был со мной. Но я знаю, что у вас есть сын, которого ты никогда не бросишь. Поэтому я не на что не рассчитываю. Я люблю тебя, и сейчас я счастлива.

Сергей молчал. Ему нечего было сказать. Все слова были неуместны.

— Утром я уйду и никогда больше не появлюсь в твоём доме. Постараюсь не попадаться тебе слишком часто на глаза. Я не буду тебе мешать. Я же знаю, что ты меня никогда не полюбишь. Ведь я — обыкновенная, таких много…

После этого она энергично встала и приказала:

— А теперь давай менять постель. У тебя есть чистое бельё?

Запас чистого белья был, но когда она сдернула простыню, стало понятно, что эта предосторожность излишняя…

Вернувшись из ванны, Тая спросила:

— Когда твоя жена приезжает?

— Не знаю. Она всегда появляется без предупреждения.

…Но звонок раздался уже вечером. Жена сообщила, что приезжает утром. По ее тону, Сергей понял, что ей уже «доложили».

От вокзала до дома Сергея было несколько сот метров.

Рано утром, войдя в квартиру, Лариса ничего не спросила, и лишь сказала:

— Если ты думаешь получить развод, то я тебе его не дам. Он мне сейчас не нужен. А если ты попытаешься со мной развестись, то сына ты никогда не увидишь.

Сергей не стал оправдываться.

— И вообще… Я перевожусь на заочное отделение и переезжаю в Петрозаводск. Надеюсь, что ты позаботишься о том, чтобы для меня нашлась здесь достойная работа.

— Что это так? — спросил ошарашенный Сергей. — Ты же заявляла, что ноги твоей не будет в этом «паршивом» городишке!

— Ну, и что? Я и сейчас могу это повторить. Но так надо… Я решила.

На следующий день она уехала.

Колесо судьбы Сергея сделало опять полный оборот.

Через некоторое время, слетав к родителям в Киев, Лариса появилась в Петрозаводске.

С Таисией Сергей больше не встречался. Несколько раз он видел ее издалека, но она его явно избегала. В конце учебного года она по распределению уехала из города, не попрощавшись с Сергеем даже звонком…

С появлением Ларисы, Сергей перебрался на раскладушку «для гостей». Никаких «выяснений отношений» не было. Они просто жили в одной квартире. Лариса часто уезжала в Ленинград по любому поводу. Иногда надолго… Осенью Кольцов успешно защитил кандидатскую диссертацию в Ленинграде. Лариса царствовала на банкете…

«Amor» — Канев: «Склянка Часу-Zeitglas». 2009

«Интеллигентная сволочь»

Последний апрельский день выдался чудесным. Карельская весна наступает поздно, но сразу. За несколько дней лед сходит с Онежского озера, солнце быстро нагревает землю, и деревья сразу же покрываются листвой. Заметно удлиняется день. Жизнь, после долгой предполярной зимы, пробуждается. Мир воспринимается оптимистично.

Сергей Кольцов, тридцатилетний кандидат наук, в прекрасном настроении вышел утром из дома и отправился на автостанцию. Ехать предстояло недалеко, в гарнизон, расположенный в десятке километров за городом. Автобус высадил его у нужного поворота. Пройдя несколько сот метров, он подошел к КПП, предъявил свое удостоверение и вступил на территорию военного городка.

Здесь он бывал неоднократно. В гарнизонном Университете марксизма-ленинизма он в течение нескольких месяцев вел занятия по философии. Сегодня его слушателям предстояла сдача экзамена.

В Доме офицеров он поднялся в кабинет начальника майора Нестеренко, где кроме хозяина находился и замполит полка подполковник Юдин.

— Ну, что ж, — приветствовал он Кольцова, — приемная комиссия в сборе. Как настроение, Сергей Михайлович? Будете рубить моих хлопцев сразу или дадите им все-таки шанс?

— Сначала дадим им шанс, — ответил, улыбаясь, Кольцов, — а затем будем рубить, если они им не воспользуются.

Втроем вышли из кабинета и отправились в аудиторию, где их ждали офицеры.

Экзамен прошел нормально. Офицеры летного полка были людьми молодыми и грамотными. К экзамену подготовились серьезно и на вопросы отвечали четко и внятно. Начальство было довольно.

После окончания экзамена Кольцов и старшие офицеры вернулись в кабинет начальника. Майор открыл сейф, в котором, как Кольцов уже знал, хранилась «дежурная» бутылка «Московской». После занятий, которые заканчивались поздно вечером, Виктор Иванович Нестеренко, — мужчина «преклонных лет», дослуживавший до пенсии, неизменно доставал из сейфа бутылку и они вдвоем пропускали пару рюмок «на посошок». У Кольцова было такое впечатление, что это всегда одна и та же бутылка.

Офицеры и Кольцов выпили за успешное окончание экзамена. Закусили ломтиками лимона.

В дверь заглянул капитан Рязанов, староста учебной группы:

— Сергей Михайлович, все собрались. Мы Вас ждем.

Кольцов удивился, так как никакого разговора о «продолжении» не было. Однако все вышли из кабинета и направились по единственной улице городка в сторону леса. Здесь была накрыта «поляна». На белой скатерти стояли бутылки водки и закуска. Офицеры, явно, уже успели пообедать, поэтому ограничились легкой закуской: солеными огурцами, квашеной капустой, вареной картошкой и прочее. Обстановка была вполне располагавшая к отдыху. Яркое и теплое солнце освещало кроны деревьев, вокруг была тишина, прерываемая лишь чириканием птиц и гомоном повеселевших офицеров.

«Посиделки» были недолгими, но «интенсивными». Вскоре Кольцов почувствовал, что ему пора покидать кампанию. Тем более что вечером ему предстояло присутствовать в Финском театре на Торжественном заседании в честь предстоящего праздника. Ехать в таком состоянии на рейсовом автобусе было рискованно. Кто-то предложил отвезти его в город на мотоцикле с коляской. Но мотоцикл пригодился только для того, чтобы подъехать на «причал», так как Рязанов взялся доставить «товарища лектора» в Петрозаводск на своем катере.

Кольцов занял место рядом с капитаном в небольшом катере, типа «Казанка», и они бодро отправились в приятное путешествие по волнам Онежского озера. Настроение у него было чудесное. Пьянило ощущение простора и свободы. Хотелось петь. И он запел…

«Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны…»

Песня неслась над гладью бескрайнего озера и уносилась к голубым облакам. Капитан за штурвалом подпевал ему. Так, завершив песню, они подлетели к пристани. Выскочив с катера на причал, Кольцов помахал на прощание удалявшемуся катеру и повернулся, что бы направиться к театру, куда он уже опаздывал.

…И увидел прямо перед собой двух молодых милиционеров.

— Здравствуйте, — опешив, произнес он и попытался пройти мимо них.

Когда он поравнялся с милиционерами, они, не говоря ни слова, резко заломили ему руки за спину.

От неожиданности он закричал:

— Что вы делаете?

Милиционеры, не отвечая, потащили его на глазах гулявшей в этот вечерний час на берегу озера публики к машине. Здесь они передали Кольцова двум другим милиционерам, которые бесцеремонно затолкали его в «газик». Один из них сел напротив, другой рядом.

— Товарищ старшина, — обратился Кольцов к старшему из них. — В чем дело? Почему меня задержали? Я ничего не нарушал? Я опаздываю. Мне надо быть…

Договорить он не успел. Тот, который сидел рядом схватил его за галстук и стал душить. Другой нанёс ему тяжелый удар в живот. Кольцов согнулся пополам, его вырвало, и он потерял сознание. Последнее, что он услышал, было:

— Заткнись, интеллигентская сволочь!

…Очнулся Кольцов на кровати. Он лежал в одних трусах на голом, грязном матрасе. С потолка комнаты свисала тускло горевшая лампочка. Рядом на соседних кроватях лежали такие же голые люди. Вероятно, было уже поздно. Окон в комнате не было. Он попытался повернуться и почувствовал, как болит все его тело, как будто он упал с большой высоты. Отрывочно начал вспоминать, как его привезли, вытолкав из машины как мешок на землю, как с ним говорил какой-то лейтенант, говорил что-то издевательски вежливое, потом его неожиданно почему-то стали бить, сбросив ударом сзади с табуретки на пол, потом он уже ничего вспомнить не смог…

Кольцов почувствовал, что замерз. С усилием, преодолевая боль в пояснице, встал с кровати, подошел к двери и начал в нее стучать. Окошко в двери открылось и оттуда спросили:

— Тебе чего? Что стучишь? Люди спят.

— Позовите дежурного офицера, — потребовал резко Кольцов.

— Тебе что, мало досталось? Хочешь еще? Иди, проспись.

— Вызывай офицера! Или я буду стучать всю ночь.

— Ты, кто такой? Фамилия? — с угрозой прозвучал голос за дверью.

Кольцов назвал свою фамилию. Окошко захлопнулось.

Он не отходил от двери. Ждать пришлось недолго.

Дверь открылась. В ее проеме стоял толстый молодой милиционер с одеждой в руках. Он кинул одежду Кольцову и негромко произнес:

— Одевайтесь и выходите (?!).

Он подождал, пока Кольцов наденет мятые рубашку и костюм. Галстука и обуви не оказалось. Так он босиком прошествовал по затемненному коридору за милиционером. Тот без стука открыл дверь комнаты.

— Проходите.

В кабинете за небольшим школьным столом сидел капитан милиции, лет сорока. Он поднял голову и сказал:

— Здравствуйте, Сергей Михайлович. Присаживайтесь, — показал на стул у двери. — Можете обуться.

Кольцов увидел рядом со стулом свои туфли, начищенные так, будто сделал он это сам. Носков не было.

Капитан дождался, когда он закончил обуваться и заговорил:

— Произошло досадное недоразумение. Я приношу извинения за наших сотрудников. Они — люди молодые. Деревенские. Ну, перегнули палку. Но Вы должны понять… — капитан взял со стола какую-то бумагу. — Вот протокол, который мне оставил старший лейтенант.

— Вы устроили пьяный дебош на пристани в присутствии десятка свидетелей. Оказали сопротивление сотрудникам милиции. Оскорбляли их. Но, самое главное, Вы были даже не в состоянии назвать свою фамилию. Вот в протоколе записано: «неизвестный». Откуда сотрудники могли знать, кто Вы такой? Потом, правда, разобрались… Но Вы уже отдыхали, и я решил Вас не беспокоить.

Говоря это, капитан, через стол протянул Кольцову его удостоверение. Тот поднялся со стула, боль в пояснице напомнила о себе. Сидение на жестком стуле давалось ему с трудом, он все время боялся с него упасть. Удостоверение нашли, конечно, в кармане пиджака. Но лежавших там денег не оказалось. Как и часов.

— Который час? — спросил Кольцов. — И где мои деньги?

— Сейчас, — капитан посмотрел на часы, лежавшие у него на столе, — четыре пятнадцать.

И протянул Кольцову его часы «Полет». Ему опять пришлось встать со стула и подойти к столу. Вопрос о деньгах капитан проигнорировал. Он, очевидно, ни о каких деньгах не знал. Он же заступил на дежурство «позже». И в протоколе о деньгах, наверняка, ничего не сказано.

— Я позвонил Вашей жене. Скоро она здесь будет.

Кольцов понимал, что узнать номер его домашнего телефона было нетрудно, но жену он никак не хотел бы здесь видеть. Вернее, он не хотел, чтобы она увидела его в таком состоянии. Но он промолчал.

Через несколько минут дверь открылась и в кабинет вошла Лариса. Увидев ее, капитан вскочил из-за стола и устремился к ней навстречу. Лариса умела произвести впечатление. Ее появление в этом убогом кабинете среди ночи было подобно выходу Афродиты из морского прибоя.

— Проходите, садитесь, пожалуйста, — засуетился капитан. — Извините, что побеспокоили Вас так поздно.

Лариса была невозмутима как статуя ее предшественницы. Она холодно улыбнулась милиционеру, окинув взглядом его тщедушную фигуру сверху вниз и, оставаясь у дверей, коротко спросила:

— Мы можем ехать? Такси ждет.

Только после этого, она посмотрела на мужа, продолжавшего сидеть на стуле у двери.

— Да, конечно, вы свободны, — брякнул по привычке капитан, но тут же сообразил… — Извините, оговорился.

Он вернулся за свой стол, за которым вновь обрел уверенность в себе. Оттуда он обратился к уже вставшему и повернувшемуся к выходу Кольцову:

— Одну минутку, Сергей Михайлович, — капитан держал в руках бумагу, в которую Кольцов так и не заглянул. — Я уничтожаю Ваш протокол. Но полагаюсь на Ваше благоразумие. Пусть это недоразумение останется между нами. Вы, думаю, согласны? — капитан демонстративно медленно порвал бумагу.

Кольцов промолчал, понимая, что милиционер прав. Огласка не нужна была ни ему, ни милиции. Опротестовывать «протокол» было бессмысленно.

Они вышли на ночную знакомую улицу. Вытрезвитель оказался в двух кварталах от места работы Кольцова, который до этого не обращал внимания на этот небольшой деревянный домик в глубине двора. В такси они сидели молча, до их дома ехать было недалеко.

Войдя в квартиру, Кольцов сразу же направился в ванну. В горячей воде боль постепенно отпускала тело, но сосредоточилась теперь в районе почек. Он не сразу заметил, что вода в ванной стала черной. И испугался.

— Тебя сильно били, — сказала вошедшая в ванну с полотенцем Лариса. — Об этом меня предупредил капитан еще по телефону. Он не знал, сможешь ли ты выбраться оттуда сам. Вероятно, били сапогами или ботинками, поэтому у тебя вся спина черная от грязи. Дай бог, чтобы не отбили что-нибудь внутри!

Приходя в себя, Кольцов только сейчас начал осознавать весь ужас, произошедшего с ним. И дело было не столько в том, что его впервые в жизни избили, и он даже не мог оказать сопротивление. Это тяжело было осознавать, но боль, наверное, со временем пройдет. Но он уже знал, что никогда не забудет то острейшее унижение, которое испытал. Своими сапогами какая-та безмозглая дрянь, исключительно из инстинкта садизма, растоптала его как человека!

Он на всю жизнь запомнит это чувство попранного человеческого достоинства. И тогда, когда будет смотреть популярные советские «мыльные» телесериалы о бравых «ментах». Глядя на знаменитых киноактеров, с талантом и упоением играющих роли непорочных «борцов» за справедливость и закон, у Кольцова будет желание спросить этих интеллигентов: а вы сами, хотя бы раз, побывали в «гостях» у советского гестапо? Недаром русская мудрость гласит: от сумы и от тюрьмы не зарекайся!

…Сейчас же, в эту весеннюю ночь, Кольцову хотелось только одного: чтобы она никогда не заканчивалась. Он не хотел, чтобы наступил день. Потому что не мог себе представить, как он будет жить дальше. Да, вероятно, никто ничего не узнает. Но он то знает! И знает об этом еще один человек. Лариса!

Кольцов отдавал себе отчет, что произошедшее явилось для нее, может быть, большим потрясением, чем для него. Она была свидетельницей его уничижения, он на ее глазах, на мгновение, превратился в н и ч т о. Но этого мгновения вполне достаточно. Он хорошо знал свою жену. Как у любой женщины, у нее были свои недостатки. Но главным в ее жизни было чувство собственного достоинства. Она не скажет ему ни слова, но он знал, что в эту ночь он потерял ее уважение.

…Вскоре Лариса уехала в Ленинград и подала на развод…

«Склянка Часу» №50. — Канев: 2009

Чарли

Чарли родился в квартире Хозяина вместе со своими братьями и сестрами. Мать его звали Чика. Поэтому его назвали Чарли, в честь Чарли Чаплина, которого очень любил Хозяин.

Чика и ее дети вскоре из квартиры Хозяина исчезли, и Чарли остался один.

Хозяин тоже жил один в почти пустой двухкомнатной квартире. В квартире, кроме телефона и железной кровати, стояла раскладушка, которой вскоре стал спать Чарли (если кто-нибудь из гостей не оставался на ночь, чего тот очень не любил). Посреди пустой комнаты стоял на собственных ножках телевизор «Таурас». Чарли по вечерам вместе с Хозяином смотрел его. Особенно ему нравились передачи футбольных и хоккейных матчей. Он очень внимательно следил за быстрыми передвижениями мяча или шайбы. Чарли любил слушать и музыкальные концерты, во время которых даже иногда пытался поддержать мелодию своим внутренним голосом.

Мяукать Чарли вначале не умел (вероятно, не успел научиться), поэтому с Хозяином он общался исключительно посредством мимики и телодвижений. Хозяин же разговаривал с ним на своем языке, и Чарли очень быстро его освоил. И между ними скоро установилось полное взаимопонимание. Чарли очень нравилось, когда Хозяин иногда подолгу с ним беседовал, а когда Хозяин не уделял ему должного внимания, очень обижался.

Вообще Чарли во всем подражал своему Хозяину. На своей раскладушке он спал точно также как Хозяин, вытянувшись во весь рост на боку и подложив под голову одну лапу. На кухне, когда Хозяин садился за самодельный деревянный стол, Чарли устраивался на задних лапах рядом, на широком подоконнике и ел любимую вареную треску, вытаскивая ее лапой из своей чашки. Совместная трапеза обязательно завершалась питием чая из стакана Хозяина. Чарли не любил есть без Хозяина и всегда терпеливо ждал его возвращения с работы, хотя еда ему всегда оставлялась на кухне.

Предназначенное для него в туалете «место» Чарли отверг. Свои проблемы он стал решать, используя унитаз. Гости Хозяина отказывались верить, однако вынуждены были признать это из-за отсутствия специфического запаха в маленькой квартирке.

Вообще Чарли не любил, когда к Хозяину приходили гости, особенно женщины. Тогда на весь вечер он уходил в свой угол, и покидал его только с уходом гостей, всем своим поведением выражая недовольство.

Когда Чарли подрос, Хозяин стал выпускать его во двор. Во дворе он быстро освоился, и вскоре они с Хозяином стали выходить вместе «на работу». Чарли точно знал, когда Хозяин возвращался и ждал его у подъезда. Когда Хозяин был дома, двор Чарли не интересовал. Но теперь на время визита гостей Чарли уходил «погулять» и не возвращался до того, пока последний гость не покидал квартиру.

Все дети во дворе полюбили независимого и умного Чарли. Он знал их всех, но никому не позволял с ним фамильярничать. А за Хозяином среди детей вскоре закрепилось имя «Чарлин папа». Часто дети, встречая возвращавшегося с работы Хозяина, докладывали, что Чарли «натворил» за день.

Однажды, когда Хозяин подходил к своему подъезду, он увидел группу ребят, стоявших вокруг растущего во дворе большого дерева, и что-то возбужденно обсуждавших. К нему подскочил соседский мальчишка Дениска с возгласом: «Спасите Чарли! Он не может слезть с дерева и сейчас упадет!»

Подойдя к дереву, Хозяин узнал из сбивчивых рассказов детей, что Чарли напугала случайно заскочившая во двор собака. Знакомых собак он не боялся и они его не трогали. А здесь, очевидно, чужая собака оказалась непонятливой, и Чарли предпочёл с ней не связываться и удалился на дерево. Но собака была настырной и своим лаем загоняла Чарли все выше и выше. Наконец он очутился почти на последней ветке дерева, которое по высоте превышало пятиэтажный дом. Оказавшись на конце ветки, Чарли уже не мог развернуться и спуститься вниз. По словам ребят, он просидел так довольно долго и, очевидно, устал.

Увидев сверху Хозяина, Чарли подал голос (мяукнув). Но было непонятно, то ли он извинялся, то ли предупреждал об опасности. Во всяком случае, жалобной интонации не ощущалось. Чарли, как бы понимал, что никто ему помочь не может. Ребята были в отчаянии. Хорошо, что еще давно кто-то догадался обрезать нижние ветки, иначе сейчас все дерево было бы облеплено детскими телами.

Хозяин был уже немолод, да и прошло очень много времени с тех пор, когда он последний раз влезал на дерево. Но пришлось вспомнить. По его просьбе ребята быстро соорудили небольшую пирамиду из деревянных ящиков, стоявших у магазинного подвала, которая позволила ему с предосторожностями добраться до первой ветки. Потом дело пошло быстрее. Дерево было старое и ветки крепкие. Хозяин, не обращая внимания на высоту, поднялся до последней ветки, которая могла его еще удержать. Но Чарли находился выше. До него оставалось несколько сантиметров, преодолеть которые было уже невозможно. Ситуация была безвыходной.

Все это время Чарли молчал, терпеливо наблюдая за восхождением Хозяина. Но когда Хозяин достиг последней ветки, Чарли, очевидно, понял, что дальше Хозяину нельзя, и предупредительно угрожающе мяукнул. Так прошли несколько томительных минут, Хозяин и Чарли молча смотрели в глаза друг друга. И Чарли понял!

Подав предупредительный крик, он прыгнул…

Снизу раздался торжествующий возглас ребят. Сделав в воздухе невероятный разворот, Чарли упал точно на плечо Хозяина. Так они замерли на мгновение. Затем вместе стали медленно спускаться. Это было труднее, чем подниматься. Хозяин не мог сделать резкого движения и спускался, почти не глядя вниз. Чарли сидел на его плече как каменный, не шевелясь. Наконец, они вступили на землю под радостные вопли детей. Чарли не покинул плеча Хозяина до того, как они вошли в квартиру…

Время шло, и в доме Хозяина однажды появилась Женщина. Вначале Чарли отнесся к ней снисходительно. Хотя она бывала чаще, чем другие гости, но на ночь не оставалась. Поэтому Чарли был уверен, что это ненадолго. Но однажды Женщина осталась в доме. Но и это Чарли перенес по-мужски. Только теперь он просто стал уходить из дома по ночам и возвращаться утром, когда Женщина покидала квартиру. Он не оставался с ней надолго дома, хотя принимал, как должное, ее обслуживание в отсутствии Хозяина. Поев и отдохнув от «бессонной» ночи, он покидал квартиру до возвращения Хозяина. В его же присутствии он чувствовал себя в квартире, по-прежнему, равноправным Хозяину.

Но все изменилось, когда через год в доме появился третий человек, точнее — человечек. Это маленькое существо своим непонятным поведением очень удивило Чарли. Он стал оставаться дома днем и старался все время быть рядом с этим шумным существом, ревниво следя за тем, чтобы Женщина выполняла все свои обязанности. Если Она задерживалась подойти к плачущему ребенку, Чарли возмущался и был настойчив. Когда же в квартире появлялся Хозяин, Чарли спокойно отправлялся «по своим делам».

Однако, по мере того, как человечек подрастал, менялось и поведение Чарли. Оставаясь по вечерам дома, он, обычно, не выходил из своего угла. Совместные с Хозяином просмотры телевизионных программ давно прекратились, как давно ушли в прошлое и совместные трапезы на кухне. Теперь рядом с Хозяином была Женщина. И Хозяин все больше времени уделял ей и маленькому человечку, не обращая внимания на ревность Чарли. Он все реже и реже стал бывать дома. Иногда исчезал на несколько дней, возвращаясь встрепанный и голодный. Отдохнув, он вновь уходил.

Но привычка встречать Хозяина с работы у него все-таки осталась. Чарли часто ждал Хозяина у подъезда, но зайти с ним в дом нередко отказывался.

Однажды Хозяину пришлось на несколько дней покинуть город.

Подойдя ранним зимним утром к подъезду своего дома, он услышал под лестницей хриплый знакомый голос. Это был Чарли. Подползти к Хозяину он уже не мог. Хозяин поднял его на руки. Кто-то распорол ему живот. Видно было, что он пролежал здесь ни один день, кровь уже запеклась и почернела.

Ветеринар сказал, что от такой раны кот должен был умереть сразу, и чудом было то, как он дождался Хозяина. Но спасти его было уже невозможно. Чарли умер…

«Литературный Севастополь» №5 — Севастополь: «Вебер». 2008

Танки в снегу

До Лахденпохья Кольцов добрался на автобусе. С новенькой кожаной сумкой в руках он бодро прошагал через типичный карельский городок на берегу Ладожского озера и подошел к железным воротам военного гарнизона. Пройдя КПП, он оказался во дворе, заполненном сотнями слонявшихся без дела «партизан».

…В свое время Кольцов не был призван в армию, но получил военный билет с «ограниченной годностью». С тех пор прошло много лет. В университете «военную кафедру» на его факультете ввели тогда, когда он его уже заканчивал. Так получилось, что, прожив первые свои шестнадцать лет в военных гарнизонах, вторые шестнадцать он оставался «рядовым запаса». Первоначально его это не беспокоило. Но, когда он переехал в Карелию, начались периодические военные «сборы», которые пришлось проходить в рядах рядовой братии «резервистов».

И вот однажды, новый «военрук», пришедший в консерваторию из военкомата, остановил его в коридоре и неожиданно завел разговор:

— Негоже Вам, Сергей Михайлович, доценту, заведующему кафедрой марксизма-ленинизма, до сих пор ходить в «рядовых». Давайте, мы Вас определим в лейтенанты запаса. Все данные для этого есть. Не хватает только служебного стажа. Но этот вопрос можно решить. Отправим Вас на военные сборы на офицерскую должность. А по возвращению, получите нормальный офицерский военный билет. Согласны?

Кольцов не придал этому разговору значения.

Однако вскоре его вызвали в военкомат и предложили пройти «краткосрочные курсы». Занятия были по вечерам, военкомат находился недалеко от дома. Поэтому Кольцов посещал занятия регулярно. Потом о нем вроде бы как забыли. Но осенью, когда учебный год начался, к нему подошел «военрук» и сообщил:

— Через неделю отправляетесь на месячные «сборы». Готовьтесь.

В полученном предписании сообщалось место и время прибытия. Так он оказался вновь в армии…

В военном городке Лахденпохья располагался «кадрированный» танковый полк, на базе которого проходили «сборы» резервистов. Кольцова окружили в основном деревенские мужики: шофера, «механизаторы» и прочие самых разных возрастов. Многие из них друг друга знали и группировались по «землячеству», либо по прежней службе. Кольцов чувствовал себя в этой кампании «интеллигентной вороной».

Постепенно, по группам, «партизан» провели через баню, предварительно выдав на складе воинское обмундирование. Не новое, но вполне приличное «бэу». Некоторые приехали в своей старой армейской форме, которая сидела на них как на пивных бочках. Все получили солдатские шинели. Многие не надели на них армейские ремни, оставив их на гимнастерках. Кроме того, почти все отказались перед баней стричься. Так что из-под армейских шапок торчали их отросшие патлы и это был особый шик. Вот тогда Кольцов и понял, почему резервистов прозвали «партизанами».

После бани Кольцов переоделся в офицерскую форму. Сидела она на нем хорошо. Пожалел даже, что не взял с собой фотоаппарата. Но жесткая шинель топорщилась. Шапка оказалась на размер меньше и висела на затылке. Зато сапоги ему достались на размер больше. Как объяснил старшина, у него оказался слишком «ходовой» размер. Кольцов не придал этому значения, о чем позже очень пожалел. Полученные лейтенантские погоны еще предстояло пришить к гимнастёрке. Так же как и белый воротничок. Это далось с трудом, но опытные «сослуживцы» помогли. Потом в «каптерке» были получены котелки, кружки, ложки, мыло и вещевые мешки. В большие брезентовые мешки была сложена гражданская одежда и личные «принадлежности». Они, с деревянными бирками фамилий, остались на складе гарнизона.

После «приведения себя в порядок» резервисты пообедали в столовой гарнизона и почти сразу же загрузились на машины. Им предстояло служить не в этом обжитом военном поселке, а на «полигоне» в двух десятках километрах от города.

Большая колонна военных машин сразу же углубились по проселочной дороге в осенний лес. Ехали недолго. Вместе с другими Кольцов спрыгнул с кузова грузовика и занял место в строю. Последовала команда разгружать машины. После этого они ушли, и отряд начал устанавливать палатки. Их ставили в два ряда между деревьями. Палатки для рядовых были большие на взвод, для офицеров — маленькие, на четыре человека. В офицерских устанавливали железные кровати, в рядовых — деревянные топчаны. В каждой палатке соорудили печки-«буржуйки» с трубами, выведенными в окна. Одна команда оборудовала полевую столовую, сооружая столы, скамьи и навес. Все делалось быстро, слажено, с шутками. Видно было, что люди знали свое дело. К наступлению темноты установление лагеря было завершено. По цепочке передали команду готовиться к ужину, а офицерам — прибыть в штабную палатку.

Штабная палатка, к которой Кольцов подошел вместе с другими, оказалась более просторная, чем обычная офицерская. Здесь располагались кровати штабных офицеров, и посредине стоял большой сколоченный из досок стол, на котором находился аппарат полевого телефона и лежали свернутые карты и офицерские планшеты. Над столом низко свисала большая электрическая лампочка, свет для которой подавался от рядом работавшего генератора. Он же освещал и полевую кухню. Ни столовая, ни другие палатки не освещались.

После приветствия командир полка, подполковник Калаберда, плотный мужчина лет под пятьдесят, представил всех собравшихся офицеров. Кадровых было немного: замполит майор Голубков, начштаба майор Соловьев и несколько заместителей по строевой, боевой и прочей подготовке. У каждого были «дублеры» из резервистов. Офицеры-резервисты возглавляли роты и взвода. Кольцова определили на должность «агитатора» полка и передали в подчинение замполита. После этого комполка поставил «задачу».

Полку предстояло, после обустройства лагеря, провести полевые и тактические танковые учения.

Кольцов недоумевал. Никаких танков он поблизости не видел. И как можно проводить танковые учения в глухом лесу, он не представлял. Но промолчал. На его вопрос, чем собственно должен был заниматься он, замполит ответил коротко:

— Позже разберемся.

После совещания офицеры-резервисты отправились в столовую, но там их никто уже не ждал. «Партизаны» успели употребить всю приготовленную кашу. В темноте разобраться было невозможно. Поэтому Кольцову вместе с другими пришлось довольствоваться теплым чаем. Его «малая» штабная палатка, которую он нашел в темноте с трудом, показалась ему удобной. У входа печка светилась уютным огнем. Рядом с ним расположились «дублеры» штабных офицеров. Все были почти одного возраста, хотя и в разных званиях. Двое работали в сельских школах, один из них — директором. Третий был инженером из Кандопожского комбината. Общий язык нашли быстро. Впоследствии его «сожители», прошедшие в свое время армию, помогли ему освоить премудрости военного быта. Первая ночь прошла спокойно. В палатке было тепло.

В первые дни обустраивался лагерь. Офицеры-резервисты, приписанные к штабу, дежурили там по очереди, выполняя разные поручения. Начальник штаба, вероятно, чтобы избавиться от назойливого лейтенанта, поручил Кольцову «срисовывать» полевые карты на ватман. Но он был удивлен, когда в конце дня увидел результат.

— Вы, Кольцов, где научились так читать и копировать карты? Вы что, были в военном училище?

— Нет, товарищ майор, — ответил Кольцов. — У меня нет военного образования. А карты я умею читать еще с детства, когда мечтал стать штурманом дальнего плавания и копировал карты знаменитых морских путешествий.

— Да, — с улыбкой сказал начштаба. — В Вас погиб штабной оперативник.

Однако вскоре замполит освободил Кольцова от штабных дежурств, поручив ему более «ответственное» дело. Григорий Семенович Голубков, несмотря на свой «критический» возраст, учился заочно в одной из военных Академий, и зимой ему предстояла экзаменационная сессия как раз по «политическим» предметам. Теперь в служебные обязанности «агитатора» полка входили ежедневные консультации замполита по философии, «научному коммунизму» и политэкономии. Кольцов подозревал, что эти предметы вместе не могут присутствовать в одной сессии, скорее всего, у его ученика были серьезные «задолженности» по учёбе. Без учебников и литературы готовиться к таким консультациям было трудно. Но выбора не было. Почти каждый вечер в палатке замполита проходили «беседы», в результате которых доцент Кольцов уже не понимал, кто из них тупее: ученик или учитель. То, что, при его преподавательском опыте, казалось простым и понятным, для его собеседника было непостижимым. Замполит подходил ко всем проблемам просто:

— Вы, Кольцов, преподнесите мне все это так, чтобы я запомнил. А понимать мне эту галиматью незачем. А еще лучше, если бы Вы просто написали мне шпаргалки.

Это было уже выше возможностей Кольцова. К его счастью в лагере имел место острый дефицит бумаги, а шариковые ручки вообще отсутствовали (офицеры в «полевых условиях» привыкли пользоваться карандашами). Но вечерние «беседы» продолжались, хотя со временем Голубков потерял к ним интерес. В результате Кольцов оказался свободен. Но эту свободу приложить было некуда. Книг он с собой не взял. До ближайшего селения километров восемь-десять. Но и там, по слухам, нет ничего, кроме магазинчика и почтового отделения. В лагере установили «сухой закон» и пьяных, действительно, не попадались. Но каждое утро перед построением на «плацу» у деревянной «трибуны» аккуратненько выстраивались пустые винные бутылки («фугасы»). Очевидно, вино привозили водители-«срочники» из гарнизонного городка, но попытки офицеров установить источник «контрабанды» не имели успеха.

Обычно четверка штабных резервистов, чтобы не мозолить глаза начальству, уходила в лес и на полянке резалась до обеда в карты. Но вскоре погода внесла свои коррективы в это единственное развлечение.

Однажды утром лагерь проснулся занесенный снегом. Крупный снег валил весь день. Потом снегопад прекратился. В Карелии часто бывает так, что за зиму снег выпадет всего несколько раз, но зато заносит так, что лежит он до конца зимы. К столовой пришлось, буквально, «прорываться» в снегу, и обед, конечно, оказался совмещен с ужином. Весь день лагерь освобождался из-под снега. Саперными лопатками это сделать было практически невозможно, но к середине дня привезли из гарнизона деревянные лопаты. В лагере прочистили широкие тропы, утрамбовали снег на «плацу». И теперь главной проблемой отряда стала заготовка дров. На это были брошены все. Из гарнизона доставили двуручные пилы, топоры. И в лесу начали валить деревья. Рядом с лагерем заготовлять дрова было запрещено. Но на себе деревья из леса не вытащишь. Поэтому пилили вдали от лагеря, но недалеко от дороги, а потом подвозили на машинах. Эти дрова распределялись только для «служебного пользования», прежде всего, для кухни, а каждой палатке они выдавались строго по норме. Остальное, для «личного пользования», рубилось все-таки с наступлением темноты рядом с лагерем. А днем все дрова одинаковы. Палатка Кольцова имела такую возможность днем, когда лагерь пустел. Все отправлялись на «учения» или на работу, а они в лес… играть в карты. Стоя по колено в снегу, на высоком пеньке перекинулись в «партию», — спили дерево, перекинулись во вторую, — распилили ствол, перекинулись в третью, — раскололи на большие бруски, чтобы легче было ночью вынести. Так с пользой проходил день. Поэтому в их палатке всегда было тепло.

Снег внес серьезные коррективы в планы «учений».

В первые дни «полевые» учения проходили на «полигоне», который находился недалеко на опушке леса. Здесь все было уже оборудовано: окопы, ячейки, стрельбище, «полоса препятствий» и даже «блиндаж». В некоторых «учениях» Кольцов принимал участие наравне со всеми. На стрельбище резервисты «отводили душу». Стреляли по неподвижным и подвижным мишеням. Из окопа, из разных положений… Кольцов из пистолета стрелял впервые, но получилось у него неплохо. Его даже отметили. С метанием гранат дело было похуже. У него еще со школьного «военного дела» это получалось неважно. Но там были муляжи, а здесь настоящие боевые гранаты. Двух попыток было достаточно. К станковому пулемету он вообще не подошел. Благо, никто не заставлял.

Совсем плохо у Кольцова оказалось со «строевой». Для бывалых служак это было развлечением, для него — мукой. Он просто тупел от строевых команд. Когда на утренних построениях он проходил вместе со «штабными» во главе колонны мимо «трибуны», командир полка не мог этого вынести:

— Кольцов! — орал он. — Тяните ногу, … твою мать! Ставьте ровно ступню, идиот! Вы когда научитесь ходить нормально?!

В конце концов, терпение комполка лопнуло, и Кольцова отстранили от «прохождений». Он, конечно, не возражал.

Все ждали начала «боевых» занятий. Штаб разрабатывал «оперативные» планы, маршруты передвижений, схемы «позиций» и прочее. Как дежурный по штабу Кольцов иногда присутствовал на таких совещаниях. Изредка начштаба использовал его графические способности.

Однажды ночным переходом на полигон было доставлено около десятка танков. На сравнительно ровном поле полигона танки, размещенные в заранее приготовленных укрытиях («капонирах»), воспринимались нереально как гигантские черепахи, до тех пор, пока не заводили свои моторы.

В порядке ознакомления Кольцов побывал в одном из них. Это был Т-55, огромный с длинным стволом орудия и широкой «грудью». Снаружи он производил внушительное впечатление. Но когда Кольцов оказался внутри танка, он был поражен. Как в нем могли разместиться четыре человека? Ноги командира танка почти упирались в плечи водителя. Наводчик и «заряжающий» были стиснуты между замком орудия и штабелем снарядов. Повернуться было просто некуда. Воздух проникал свободно только при открытых люках. Хотя внутреннее оснащение танка, само по себе, смотрелось современно. Но он представил себе положение экипажа во время марша, а затем — боя. Танк явно не был предназначен для долгого нахождения в нем людей.

Кольцов вспомнил польский сериал «Четыре танкиста и собака», в котором герои весело разъезжали по дорогам и полям на Т-34 как в просторном «Мерседесе», и спросил сопровождавшего его офицера:

— Сколько такой танк может продержаться в современном бою?

— По условной статистике — до двадцати минут, — спокойно ответил тот.

Да, понял Кольцов, выжить в таком танке больше — невероятно. Он теперь знал, что танкисты во время войны были «смертниками». У них практически не было шанса выйти живыми из танкового боя.

Участие Кольцова в танковых учениях не предполагалось.

Однако и сами учения не состоялись. После снегопада танки оказались в своих укрытиях засыпанными по башни. И хотя их, в конце концов, откопали, проводить полевые маневры на заснеженном полигоне было бессмысленно. Правда, два танка с кадровыми экипажами провели показательные «упражнения». Но посадить в танки экипажи резервистов начальство не решилось. Отказались и от проведения танковых стрельб, вероятно из соображений безопасности. Так что «учения» офицеры провели в штабе по картам. Рядовой состав полка предавался в это время полному безделью.

Ровно через две недели после прибытия в лагере была устроена «баня». Утром установили большую армейскую палатку с брезентовым полом, в ней «задраили» окна, оставив лишь только одно, в которое воткнули трубу из котла полевой кухни. Несколько часов повара нагоняли в палатку «пар». Затем по очереди стали загонять в нее людей. Раздевались догола в маленьком «предбаннике», затем влетали в «парную», в которой трудно дышать как в хорошей парилке. В темном тумане метались причудливые тени, хлещущих березовыми вениками друг друга людей. Гвалт был невероятный. Взрослые мужики дурачились как дети. На деревянных лавках стояли тазы с водой из растаявшего снега, и ею окатывали неожиданно рядом подвернувшегося. Через несколько минут, по команде «освободить помещение», вновь выскакивали в «предбанник» и быстро натягивали на себя холодную одежду. Кольцову понравилась эта «баня». После долгого житья в палатке, почти не раздеваясь, приятно было ощутить себя «очищенным».

Рано опускавшаяся ночь погружала лагерь в безмолвие. Люди не высовывали носа из палаток. Только по «необходимости» или в столовую, которую успели накрыть деревянным навесом. Электричества в лагере не было, не было, разумеется, ни радио, ни газет, ни книг. Некоторые захватили с собой гитары, которые приглушенно слышались в ночи. Почту привозили раз в неделю, взрослые мужики радовались, как дети. Кольцов представлял, как это происходило на фронте. В его палатке по вечерам валялись на кроватях и трепались. Палатка освещалась только огнем, пробивавшимся в щели дверцы печки.

«…Бьётся в тесной печурке огонь.

На поленьях смола как слеза…»

Однажды вечером, лежа на кровати, Кольцов сказал своим соседям:

— Мужики, а мне сегодня стукнуло тридцать три.

Естественно, сначала никто не поверил и не отреагировал. Лишь через несколько минут до кого-то «дошло».

— Ты что, Сергей, серьезно? У тебя, что — день рождения?

— Да, вроде так.

Началась суета. Но это было бесполезно. В полупустых вещмешках нашлась только банка сгущенного молока. Ею и «отпраздновали» возраст Христа.

Накануне после завтрака Кольцов сбегал в «самоволку» в деревню. Был солнечный день. По протоптанной лесной тропе он добрался до деревни примерно за два часа. Но деревня оказалась всего в несколько ветхих домишек, из окон которых выглядывали древние бабки, да один старик появился во дворе. Кольцов нашел «почту», помещавшуюся в маленьком деревянном домике, где приветливая женщина средних лет смогла терпеливо соединить его с Петрозаводском. Поздравив жену со своим днем рождения, он не стал тратить время на рассказы о своей «службе». На двери деревенского «магазина» на гвозде висела, вероятно, уже давно бумажка: «завоза товара нет».

Так с пустыми руками Кольцов отправился в обратный путь, который оказался значительно труднее. Его сапоги, на размер больше, растерли ноги до кровавых мозолей. В конце концов, он перестал перематывать портянки и шел, преодолевая изнурявшую боль. В результате он опоздал на Торжественное «построение», на котором такие же «неслужившие», как он, принимали воинскую присягу. Ему хватило сил добраться только до своей палатки. Он остался также и без «праздничного» обеда. Соседи ему рассказали, что комполка был раздосадован его отсутствием, но ему объяснили, что Кольцов «болен». И, действительно, когда замполит зашел в их палатку, он увидел окровавленные портянки и жалкого лейтенанта на кровати. Выразив свое «соболезнование», он удалился. Так Кольцов перешел в офицерский чин, не приняв воинской присяги.

Наконец, было объявлено об окончании «сборов». Из гарнизона доставили гражданскую одежду резервистов. Им приказали переодеться и сдать воинское обмундирование. Выезд из лагеря назначили на 22.00. Предполагалось машинами доставить их прямо на железнодорожную станцию, откуда на «товарняке» развезти по местам проживания. Такая перспектива Кольцову не понравилась. Он узнал, что лагерь будет эвакуироваться на следующее утро и для этого в нем остаются несколько человек и шофера, которые были мобилизованы на сборы на своих машинах. С одним из шоферов Иваном Сажиным, водителем водовозки, Кольцов договорился, что тот утром подбросит его до городка Суоярви, откуда он к вечеру доберется рейсовым автобусом в Петрозаводск.

Когда поздно вечером резервисты стали покидать лагерь, Кольцов накрылся на кровати одеялом и промолчал, когда в палатку заглянул проверяющий. После долгой суеты лагерь затих. И тогда он понял, что поступил непредусмотрительно: нельзя топить печку! Свет и дым будут замечены сразу в опустевшем лагере. Накрывшись всеми одеялами и стуча от холода зубами, он провел без сна всю ночь. Утром завтрака не было, ограничились теплым чаем. Не дожидаясь прибытия команды из гарнизона для вывоза имущества, Кольцов в кабине водовозки покинул лагерь.

По пути завезли домой одного прапорщика, который умудрился к цистерне прицепить два больших мешка с буханками солдатского хлеба:

— Для свиней, — весело пояснил служака. — Не пропадать же добру.

Кольцов про себя чертыхнулся, вспомнив, как строго «по норме» выдавался этот хлеб в столовой. Зато столько каши (в основном «перловки») съедено, сколько он не съел за всю свою жизнь, и вряд ли когда-нибудь к ней еще прикоснется!

Избавившись от говорливого прапорщика, они двинулись дальше. В Сортавале Сажин «заправился» в магазине двумя бутылками водки. Кольцов купил два холодных пирожка с капустой, полагая, что путь их будет недолгим. Однако не успели отъехать от города, как лопнула камера одного из задних колес. Целой «запаски» не оказалось, пришлось разбортовывать колесо и клеить камеру. На это ушло почти два часа. Уже начало темнеть, когда, подъезжая к Суоярви, они увидели в придорожном перелеске упавший на бок автобус. Как он туда залетел, было непонятно, никого из людей рядом не было. Посмотрев на номер, Иван безапелляционно заявил:

— Это — твой. Видно шофер не рассчитал скорость на заснеженной дороге и не вписался в поворот. Благо, что здесь местность ровная. Вряд ли кто-нибудь пострадал, иначе тут была бы милиция. И все-таки тебе повезло, что мы опоздали. А автобус завтра утром вытащат.

— Ну, и что теперь? — спросил Кольцов.

— Ехать тебе в этот городишко бесполезно. До утра уже автобуса не будет. Так что едем ко мне. Переночуешь, а завтра я тебя вывезу на трассу, перехватишь какой-нибудь попутный рейс.

Кольцов уже потерял ориентацию, где они находились. Он безнадежно кивнул и сел в кабину.

Ехать пришлось довольно долго. Они свернули с трассы и углубились на север в карельскую лесную глушь. Наконец, уже поздно вечером въехали в спящую деревню. Иван остановил машину у крыльца своего дома. Их встретила молодая симпатичная женщина, его жена. Сажин представил Кольцова как сослуживца, и они прошли через небольшую «гостиную» на кухню. Здесь умылись у рукомойника и сели за стол, который был накрыт достаточно скромно. Голодный Кольцов набросился на еду, а Иван сразу же начал пить водку. Кольцов изредка присоединялся к нему. Он не был трезвенником. Но так, как пил его напарник за столом, наливая себе один стакан за другим, он видел впервые. Ни на кого не обращая внимания и почти не закусывая, Сажин не остановился, пока не опорожнил первую бутылку.

Потом он сделал короткий перерыв на разговор с женой о делах деревенских и на закуску. После этого открыл вторую бутылку. Кольцов решил, что с него хватит, и встал из-за стола.

— Я хотел бы лечь спать. Очень устал, — обратился он к хозяйке. — Где Вы меня положите?

Нина заметно смутилась и ответила.

— Проходите в спальню. Там кровать. Можете ложиться.

Пройдя в комнату, Кольцов понял, что кровать в доме только одна. Ничего другого похожего не было. Он вернулся на кухню и спросил Нину:

— А как же Вы? Где Вы будете спать?

Она спокойно ответила:

— Вы не беспокойтесь. Я здесь на кухне устроюсь. Мне не впервой…

Иван, уже заметно охмелевший, не обращал на обоих никакого внимания. Кольцов устал настолько, что не стал ничего выяснять. Он просто ушел и упал на кровать. Заснул моментально. Проснулся, когда Сажин полез на кровать через него. Тогда он встал и пошел на кухню.

Здесь Нина, уже убрав посуду со стола, в темноте сидела на табурете у окна.

— Который час? — спросил Сергей.

— Полчетвертого, — ответила женщина. — Вы, почему не спите?

— Уже выспался. — Кольцов присел рядом. — Вы, что будете так сидеть до утра? Идите, поспите.

— Нет, не хочу. Я уже привыкла. Мне часто приходится ночевать на кухне. Когда Ваня напьется, он выгоняет меня из спальни.

— И часто он так пьет?

— Часто, — коротко ответила она.

После молчания спросила:

— Вы, действительно, выспались?

— Да, мне много не надо. Я привык спать мало.

— Тогда уходите, — неожиданно сказала она.

Кольцов опешил.

— Что я Вам сделал? Почему вы меня гоните в ночь?

Женщина опять помолчала. Она все время сидела к нему спиной, глядя в окно на пустынную улицу, освещавшуюся единственной лампочкой, висевшей на телеграфном столбе.

— Извините, Вы меня не так поняли. Я Вас не выгоняю. Я Вас прошу.

Она говорила тихо, медленно, с трудом.

— Я знаю, что произойдет утром. Он выпил вторую бутылку. Никуда он завтра Вас не повезет. Он проснется злой на весь мир. Будет искать повода сорвать на ком-нибудь свою злость. И Вы можете подвернуться ему под руку. Тем более, — по тону, Кольцов почувствовал, что женщина улыбнулась, — что мы провели с Вами ночь вместе. Вам не надо с ним связываться. Ничего Вы ему не объясните. Так что лучше, если Вы уйдете до того, как он проснется.

— Как вы здесь оказались? — — Спросил Кольцов. — Вы же — городская. Я вижу и слышу по Вашей речи.

— А зачем Вам это знать? Впрочем, это — не секрет.

Нина опять помолчала. Кольцов закурил.

— Я приехала сюда несколько лет назад по распределению. После окончания Петрозаводского пединститута. Там у меня жила мама. Сейчас ее уже нет. Работала здесь в школе. Теперь даже стала директором. Школа небольшая. Всего несколько десятков учеников. Но я к ней привыкла и мне нравится моя работа. Меня здесь уважают.

Нина сделала паузу.

— Вскоре после приезда вышла замуж. Здесь в деревне молодой девушке иначе нельзя. Ваня только пришел из армии. Вы видели, он — симпатичный и, в общем-то, добрый. И поначалу было все хорошо. Ну, а потом… — приятели. В деревне же делать нечего. Ни кино, ни телевизора. Даже радио нет. Стал пить. И чем дальше, тем больше. Как напьется, так становится другим человеком… Наверное, из-за этого у нас нет детей.

— Почему Вы не разведетесь с ним?

— Вы что? В деревне разводов не бывает!

— Так уезжайте!

— — Куда? В такую же деревню, как эта. Так, там то же самое. Тут меня знают. У нас свой дом. Я привыкла. Да, и Ваня не хуже других. Нет, здесь мне жить…

Помолчали. Женщина продолжала смотреть в окно на улицу.

— Хорошо, — сказал Кольцов, — я уйду, как только рассветет.

— Нет, Вам лучше уйти сейчас. Пока Вас никто не видел. Да, и до трассы добираться далеко. Вы, как раз к утру выйдете к ней. А там, может быть, поймаете машину из Суоярви. Утром большая вероятность, чем днем.

Кольцов понял, что женщине тягостно присутствие постороннего в доме…

Он вышел на ночную улицу и направился по дороге, по которой они приехали. Выйдя из деревни, он оказался на лесной проселочной дороге, которая освещалась только звездами. Снега здесь было мало, но небольшой мороз ощущался. Поэтому он шел бодро. Когда он вышел к трассе, стало светать. И только тогда он вспомнил, что сегодня — воскресенье. Значит, вероятность появления машины на этой глухой дороге чрезвычайно мала. Но другого выхода не было. До Суоярви было очень далеко, пешком не дойти. Оставалось ждать.

Однако ему повезло. Примерно через час издалека показалась небольшая грузовая машина. Когда она остановилась, Кольцов увидел, что в кабине рядом с водителем сидят две женщины.

— Только в кузове, — сказал шофер. — — Выдержите?

Машина шла прямо в Петрозаводск. Кольцов полез в кузов, и грузовик рванул вперед по пустынной дороге. Прижавшись спиной к кабине, он пожалел, что на нем вместо надежной армейской шинели тонкое демисезонное «финское» пальто, в котором он непредусмотрительно отправился служить в армию.

Примерно через два часа они въехали в Петрозаводск. Окоченевший Кольцов с трудом спрыгнул на землю, ни ног, ни тела он не чувствовал. К счастью до его дома пройти было недалеко. Идя по улице просыпавшегося города, Кольцов ощущал себя вернувшимся с другого «света». В своей квартире, после горячего душа и за чашкой черного кофе, ему уже казалось, что прошедший месяц был лишь фантастическим сном. Тем более что ни фотографий, ни военной формы, ни каких-либо других вещей «на память» у него не осталось.

— Ты, где был? — с сарказмом спросила жена. — Мне уже звонили, все мужики вернулись в Петрозаводск еще вчера.

— Ты, моя дорогая, не поверишь. Я, кажется, был в армии…

«Литературный Севастополь» №5. — Севастополь: «Вебер». 2008.

Стерва

Шло заседание бюро райкома партии. Рассматривалось «дело» коммуниста Кольцова.

Членом партии Кольцов стал совсем недавно, всего два года назад. Это случилось неожиданно, когда он уже перевалил через свое тридцатилетие. Его две предыдущие попытки «вступить в партию» завершились неудачами. До сих пор как-то он и партия не могли найти общего языка. Ну, не нужны были такие люди, как Кольцов, правящей в стране компартии.

Но, как заметил известный греческий философ, «все течет, все изменяется».

Через три года его беспечного пребывания в консерватории ситуация в этом богоугодном заведении изменилась. За это время Кольцов защитил кандидатскую диссертацию в Ленинградском университете. И в течение последующих двух лет ничто не предвещало серьезных перемен…

И вот на неожиданно освободившееся место заместителя директора по учебной работе из райкома партии прислали «товарища» Мордвинову. Эта высокая и сухая женщина с безликой внешностью и энергичным характером, уже отметившая свой полувековой юбилей, была типичной партийной «активисткой». Большую часть своей жизни она посвятила правоохранительным органам. В консерваторию ее направили с должности начальника исправительно-трудовой колонии для несовершеннолетних. В классической музыке она разбиралась на уровне «Мурки». Но, вероятно, партийное начальство сочло, что ее «педагогический опыт» крайне необходим для руководства высшим музыкальным заведением.

Консерватория — учебное заведение особого типа. Здесь своеобразно сочетаются полная самоотдача «специальности» и безалаберность ко всему тому, что не имеет к ней прямого отношения. Музыкант и дисциплина — это вещи взаимоисключающие. Коллектив преподавателей и студентов живет от концерта к концерту. В этом их смысл жизни и учебы. Учебный процесс держится на двух «столпах»: на способности ученика и на авторитете Учителя. Это накладывает отпечаток и на их личные отношения. Поэтому такие общепринятые в вузах вещи, как расписание, «посещаемость занятий», экзамены, отчеты и прочее — в консерватории весьма условны. Самое главное — это результат, то есть, в конечном счете, «отчетный концерт». Ради него в жертву приносится все: и учебный процесс и личное время.

Филиал Ленинградской консерватории располагался в обычной пятиэтажной панельной «хрущевке». Предполагалось, что это его временное пребывание. Макет будущего здания как экспонат для гостей стоял в кабинете директора. Пока же на первых трех этажах здания размещались учебные классы с небольшим концертным залом, а на двух верхних этажах находилось студенческое общежитие. Так что музыкальные занятия в «классах» практически не прекращались до позднего вечера.

С первых же дней своего появления Мордвинова стала наводить в консерватории «новый порядок». И начала она с преподавателей. Формально она была права: в основе учебного процесса, прежде всего, должна лежать дисциплина. Но это надо понимать… Музыканты — это люди «не от мира сего» и они беззащитны в столкновении с бескомпромиссной реальностью.

Музыкант подчинен, прежде всего, своей концертной программе. А с концертами преподаватели, в большинстве своем еще молодые люди, выступали много. И не только в городе и республике, но часто выезжали в Ленинград, и иногда за границу (Финляндия, Германия, Польша). Естественно, по этой причине, занятия со студентами не могли быть регулярными. Но студенты от этого не страдали, они умели заниматься самостоятельно.

От рвения нового «завуча» многие преподаватели пришли «в ужас», никакие объяснения во внимание не принимались. Владимир Китовин, сорокалетний доцент-пианист, директор филиала со дня его основания, был человеком либеральным и бесконфликтным. Он по-своему пытался урезонить своего рьяного заместителя, но возразить по существу не мог. Начались «кадровые» проблемы. Почти все преподаватели приехали из Москвы и Ленинграда. У большинства из них своих квартир в городе не было. Так что кое-кто стал покидать консерваторию и уезжать в другие города.

Одной из первых не выдержала заведующая кафедрой «марксизма-ленинизма» доцент Кирьянова (сама в прошлом партийный работник) и ушла в университет. Кольцова вызвал в свой кабинет Китовин, который три года назад приглашал Кольцова на работу из Ленинграда, и в безапелляционной форме предложил «взять» кафедру. Но сначала необходимо было решить весьма «деликатную» проблему. Беспартийный не мог возглавить кафедру «марксизма-ленинизма». Этот вопрос быстро согласовали с горкомом, и вскоре Кольцов стал кандидатом в члены партии. Почти одновременно он получил диплом доцента.

Первоначально Мордвинова отнеслась к Кольцову как своему «союзнику». И действительно, у него самого и в его учебных группах с дисциплиной было все нормально. Но отношения взаимопонимания у них все-таки не сложились. Опытная милицейская волчица была уверена в том, что легко подомнет под себя молодого щенка. Однако Кольцову уже приходилось по жизни сталкиваться с подобного рода партийными функционерами с не сложившейся личной жизнью. Он знал, насколько они непредсказуемы по умственной ограниченности и опасны из-за их мстительности. Все обычные человеческие чувства, в том числе и женские, у них давно атрофировались по причине невостребованности. Поэтому сразу же он установил дистанцию исключительно служебного общения, не позволяя ей вмешиваться во внутреннюю жизнь кафедры.

Кафедра «марксизма-ленинизма», объединявшая все общественные дисциплины, была небольшой — всего семь человек. Но это были опытные люди, — среди них Кольцов самый младший, — на которых он мог положиться. С учебными документами он быстро разобрался (сыграл свою роль опыт комсомольской работы). У него был авторитет в преподавательском коллективе, врагов не было. В личной жизни придраться было не к чему.

Мордвинова это понимала, как и знала о том, что у него хорошая поддержка в горкоме партии, где его ценили как активного лектора. Поэтому она вынуждена была взять «тайм-аут», тем более что ей хватало забот с другими заведующими кафедрами (многие из которых были не на много старше Кольцова). «Разборки» на Ученом совете приобрели постоянный характер.

В конце концов, у директора не выдержали нервы. Посреди года он бросил консерваторию и вернулся в Москву к своей семье. Это потрясло весь коллектив. Китовина уважали как музыканта и любили как руководителя. Быстро назначили нового директора, Вячеслава Колодкина — «народника» -баяниста, бывшего до этого председателем профкома. Кольцов знал его еще со времен аспирантуры в Ленинградской консерватории. Слава был компанейский парень, большой и веселый чревоугодник. Его дом с гостеприимной женой Клавой и двумя умненькими дочками служил часто убежищем для бездомных холостяков. Сложилась даже традиция: после праздничных демонстраций заходить к ним на обед. Но к его назначению Кольцов отнесся без энтузиазма. Жизненный опыт ему подсказывал, что дружба и подчинение — вещи трудносовместимые.

Колодкин никогда никем не руководил, он не был даже заведующим кафедрой. Его назначение для многих оказалось неожиданным, так как, по не писаной традиции, руководителями музыкальных учреждений становились представители «классических» специальностей. Все понимали, что здесь не обошлось без участия Мордвиновой. При покладистости характера нового директора, она фактически становилась безальтернативным руководителем консерватории.

Кольцов чувствовал, что теперь она всерьез возьмется за него. Но не мог предугадать, с какой стороны будет нанесен удар.

И вот однажды к нему на кафедру нагрянули инспекторы КРУ, самой страшной организации после КГБ. Визит был столь же неожиданным, сколь и нелепым. Кафедра — это не самостоятельное административно-финансовое учреждение. Двое вежливых молодых визитера начали с заявления, что их посещение «не официально», так сказать, «без протокола». Они ознакомились с кафедральными учебными документами и быстро нашли то, что искали. Дальше речь пошла о распределении учебной нагрузки преподавателей, как нарушении «финансовой дисциплины».

Собака здесь была зарыта в том, что преподавательская нагрузка в вузе делится на две части: на учебную и научно-методическую, распределение между ними строго не установлено, но определена общая сумма часов. Это, действительно, относилось к компетенции заведующего кафедрой. Но какая в консерватории «научная» деятельность, тем более для «общественников»? В то же время обеспечить стопроцентную нагрузку только «учебными» часами по шести предметам невозможно из-за малочисленности студенческого контингента. Это — довольно распространенная ситуация в провинциальных учебных заведениях и на нее всегда смотрели «сквозь пальцы».

Кольцов был спокоен. У него лично, кстати, с «нагрузкой» было всё в порядке. Он объяснил «гостям», что это вопрос не его уровня, и они пришли не по адресу, им следует поговорить с заместителем директора по учебной работе. Ревизоры поняли, что «на пушку» его взять не удалось, и ретировались со словами: «Тем не менее, Вы, Сергей Михайлович, подумайте. У Вас могут быть проблемы».

Колодкин его успокоил: «Не обращай внимания, Серёга. Это — не их собачье дело». Но Кольцов догадывался, что это — «предупреждение» от Мордвиновой. В горкоме партии его подозрения подтвердились. Секретарь по идеологии Нина Васильевна Смирнова, бывшая учительница, с которой у него сложились взаимоуважительные отношения, предупредила его.

— С этим визитом из КРУ мы разберемся. Наверняка, это самодеятельность. И ты прав, инициатива, похоже, исходит от Мордвиновой. Она одно время там работала. Здесь в горкоме она уже пыталась тебя скомпрометировать, но не получила поддержки. Но будь осторожен. Я ее хорошо знаю. Эта стерва способна придумать такую подлость, что мы не сможем тебе помочь.

Это Кольцов понимал, но сдаваться не собирался. Мордвинова, получив отпор, больше не проявляла открытой агрессивности. Внешне все было благопристойно. Но теперь он знал, что она готовит что-то серьезное против него.

И всё-таки то, что произошло, застало его врасплох…

На расширенном бюро райкома партии обсуждался вопрос о работе консерватории «по воспитанию студентов в свете решений XXV съезда КПССС». Съезд прошел недавно, и постановка вопроса была вполне правомерна. Рядом с Кольцовым на стульях для «приглашенных» у стены сидели директор филиала Колодкин и секретарь партбюро Цветков, старичок-духовик. Вообще в музыкальных учреждениях чаще всего членами партии были либо «народники», либо «духовики», которые вступали в партию обычно во время службы в армии. Мордвинова сидела за столом как член бюро райкома, и она же делала доклад.

Мордвинова говорила обычными демагогическими трафаретами. Из ее пафосного словоблудия можно было извлечь только одну мысль, относительно того, что «коллектив консерватории… в целом выполняет задачи, поставленные съездом нашей партии». Но в обязательной «критической части», — здесь ее голос приобрел прокурорский тон, — прозвучало: «кафедра марксизма-ленинизма в своей работе допустила ряд серьезных ошибок…» и прочее. «Серьезные ошибки», в конечном счете, свелись к низкой успеваемости студентов.

Вроде бы так оно и было. Преподаватели «общественных» дисциплин испытывали некоторые трудности, студенты консерватории, по вполне понятным причинам, никогда не показывают здесь высокие баллы. Но, во-первых, общий уровень успеваемости по кафедре был не ниже, чем обычно. Во-вторых, известно, что успеваемость напрямую зависит от посещаемости занятий, а это — уже дело учебной части. И, в-третьих, причем здесь XXV съезд партии?

Мордвинова в своем пространном «докладе» ни разу не упомянула имя Кольцова. Но он знал, по опыту участия в подобных «разборках», что это ничего хорошего не значит. Продолжение последует по заранее разработанному сценарию. Так оно и произошло.

Обсуждение началось с выступления Колодкина. Напуганный до полусмерти значимостью происходящего, Слава мямлил что-то, вроде того, что «мы согласны с критикой, с одной стороны…», «мы учтем высказанные замечания, с другой стороны…», «мы обещаем неукоснительно следовать указаниям партии…» Слушая эту ахинею, Кольцов вспоминал Китовина, при котором, несмотря на его интеллигентность, такой фарс был бы невозможен. Ему самому, естественно, слова не дали. Ведь его имя пока не упоминалось. Вызываться самому было не принято. Он знал правила игры.

Стали высказываться члены бюро райкома. Обсуждение шло по накатанной колее. Секретарь райкома был человеком новым, переведенным из провинции. Они знакомы не были, так как Кольцов не относился к «номенклатуре» райкома. Поэтому рассматривать его «персональное дело» бюро райкома не могло. Однако на самом деле обсуждение доклада Мордвиновой обернулось в оценку «недостатков» в работе заведующего кафедрой «марксизма-ленинизма». Наконец, один из членов бюро, похоже, директор школы, прямо сказал то, что ждали все: заведующий кафедрой Кольцов, как коммунист, несет личную ответственность за… «невыполнение решений XXV съезда КПСС»!

На этом «подвели черту». В решении бюро острые формулировки были «сглажены», но основная идея была ясна: работа заведующего кафедрой Кольцова «не соответствует» требованиям XXV съезда КПССС. Обычный в таких случаях «выговор с занесением» вынесен не был. Райкомовцы понимали, что тогда им придется объясняться в горкоме партии. А так, — ограничились «замечанием».

Кольцов ожидал нечто подобного, но поразился безграмотности «Постановления». Ни аргументов, ни объяснений, ни «фактов» в нем не было. Как приговор к «высшей мере» в 30- годы. Но это серьезное предупреждение означало, что продолжение не заставит себя долго ждать.

У него не было никаких иллюзий. Удар был нанесен точно. Он не боялся потерять заведование кафедрой. Однако получить партийный выговор не за «бытовуху», а за идеологическое «несоответствие» — это конец профессиональной карьеры.

По дороге от здания райкома до своей служебной машины, где уже по-хозяйски расположилась Мордвинова, Колодкин пытался ему что-то говорить:

— Не бери в голову, старик. Ничего собственно не произошло. Относись к жизни проще…

Но Кольцов его не слушал. Он был ему уже не интересен.

В горком партии, к Смирновой, он не пошел. Ей итак всё доложат. В утешении он не нуждался.

Дома с женой он обсуждать это не стал. Она была далека от его консерваторской жизни. Почти всю ночь курил на кухне. Нужно было всё трезво обдумать. Он вспоминал, с какими надеждами и планами он приехал шесть лет назад в этот забытый Богом городок. С тех пор он, фактически, добился всего того, что мог. Сумел преодолеть тяжелый психологический кризис, вызванный разводом, и создать новую семью. За стеной в кроватке спала очаровательная годовалая дочка. Казалось, теперь все будет хорошо…

Но сейчас он должен принять решение. Конечно, еще пару лет тому назад он был бы готов продолжить борьбу с Мордвиновой. Он знал таких людей. Они достаточно циничны для того, что бы, сознавая свое ничтожество, не позволить другим напоминать им об этом. У них только один способ добиться цели: опустить человека ниже себя. Унизить его и растоптать. Таким людям нельзя поддаваться, иначе потеряешь самоуважение, предашь самого себя. Но в таком случае надо быть готовым ко всему, в том числе и к поражению. Это значит поставить на карту все. Сегодня он не хотел приносить свою жизнь, благополучие своей семьи на алтарь справедливости. Тем более теперь ему не приходилось рассчитывать на чью-нибудь, даже моральную, поддержку. Он практически остался один на один с этой женщиной-монстром, которая, располагая милицейско-партийными связями, не остановится до тех пор, пока его не уничтожит.

Утром Кольцов позвонил заведующему кафедрой философии университета, который давно уговаривал его перейти к нему, и договорился о встрече.

Это решение изменило его дальнейшую жизнь…

«Fatum» — Канев: «Скянка Часу-Zeitglas». 2009

«Десант» в ночи

Лекторская фортуна Сергея Михайловича Кольцова забрасывала его в разные уголки Карелии. За десять лет он пересёк ее территорию, как говорится, вдоль и поперёк и по диагонали во все времена года и в любую погоду. Он без колебаний соглашался отправиться в любую глухомань, куда до него не ступала нога лектора. Он выступал в цехах заводов, на строительных участках, в леспромхозах, в воинских частях и, конечно, в клубах и школах. И чем глубже он забирался в карельские леса, тем гостеприимнее его встречали. Общение с самыми разными людьми, необходимость найти с ними «общий язык» давали хороший жизненный опыт. К тому же это была единственная возможность для доцента Петрозаводского университета «подзаработать». Он объездил республику на всех видах транспорта: на поездах, машинах, самолётах и пр. Однажды ему пришлось воспользоваться почти военным кораблём.

Случилось это так…

Поздним летом во время своего лекторского турне по северу республики Кольцов оказался в городке Калевала, до которого он добирался сначала по Мурманской железной дороге до Кеми, а затем на рейсовом автобусе. Это был большой рабочий поселок с преимущественно карельским населением. Как обычно в этих районах, люди понимали по-русски, но их понять было невозможно. «Культурная революция» не затронула старшее поколение. «Переводчиками» выступала школьная детвора, да немногие русские, живущие здесь.

Найти гостиницу было нетрудно, так как она располагалась в конце «главной» (единственно заасфальтированной) улицы, упиравшейся в берег большого озера, которое называлось Среднее Куйто. Она представляла собой небольшой двухэтажный деревянный дом. Отведенный ему номер был непритязательный, со всеми «удобствами» в коридоре. Зато окно выходило на озеро.

Бросив свою сумку, Кольцов отправился «представляться» в райком партии, где его встретили приветливо и ознакомили с программой его выступлений. Здесь ему предстояло пробыть три дня, но из них два дня на «выезде». В первый день были запланированы лекция в городской библиотеке для местной «интеллигенции» и вечером выезд в посёлок, находившийся на одном из островов озера.

Встреча в библиотеке прошла нормально. В небольшом читальном зале собралось два-три десятка человек, в основном библиотекари и учителя. Тема лекции была о современных течениях западной культуры («масскультуры»). Слушали с интересом, но вопросов не задавали.

Кольцов вернулся в гостиницу. В соседних номерах, похоже, расположились приезжие музыканты какого-то ВИА. У дежурной он выяснил, что единственная «рабочая» столовая в городе уже закрыта. Для такого случая у него был с собой «холостяцкий набор»: кипятильник, кружка, ложка, складной нож, а также пачка чаю, сахар-рафинад и «школьное» печенье. Он сходил в магазин, купил хлеба и банку рыбных консервов. «Перекусив» и отдохнув под какофонию «разогревавшихся» перед концертом соседей, он отправился на пристань, которая находилась недалеко от гостиницы. Здесь уже собралось около полусотни самого разного народа. Среди мужчин и женщин, возвращавшихся с работы с набитыми продуктами сумками, сновали дети-школьники. Все они друг друга знали и шумно обменивались новостями на карело-русском диалекте, из которого Кольцов понимал только матерные слова.

У пристани стоял большой катер явно военного образца. Возможно, бывший «сторожевик». Он даже не был переоборудован для пассажирских перевозок. И когда разрешили посадку, люди размещались прямо на палубе между надстройками. У каждого, похоже, было свое место. Кольцов пристроился на крышке машинного отделения. Естественно, что никаких билетов не требовалось.

Как только катер оттолкнулся от причала, больше похожего на рыбацкие мостки, из сумок стали извлекаться бутылки водки, и алюминиевые кружки пошли по рукам. Пили все, кроме детей и оказавшейся на борту собаки. Дошла очередь и до Кольцова. Он понял, что отказываться нельзя и залпом выпил полкружки водки, которая сразу же обожгла полупустой желудок. «Закуски», конечно, не предлагалось.

Все пили водку как воду, «по-карельски». Это особый «стиль». Когда Кольцов в своих частых поездках попадал в купе вагона, на столе которого стояла бутылка водки (а чаще две) без закуски, он знал, что его попутчиками будут «земляки».

Кружки ходили по рукам, пока вся купленная в магазине городка водка не была выпита. После этого на палубе наступила тишина. Пассажиры задремали, прислонившись друг к другу. Только дети тихо переговаривались между собой.

Между тем катер довольно шустро продвигался по большому озеру. Когда солнце уже начало задевать кроны деревьев, катер подошел к берегу. Люди, не торопясь, покидали судно и поднимались по крутой деревянной лестнице с перилами, идущей прямо от берега вверх по стене небольшой скалы.

У борта Кольцова ждал глава посёлка, мужчина среднего возраста, карел, но хорошо говоривший по-русски. Они поднялись вслед за остальными, и в начинавшихся сумерках Кольцов увидел несколько деревянных разнотипных домов, разбросанных друг от друга без какого-либо плана. Похоже, здесь находился раньше лагерь лесорубов. Таким же был дом «сельсовета» (явно бывшая «контора»). В единственной большой комнате у стены стоял канцелярский стол, рядом два стула, под маленькими окнами — сколоченные скамьи.

На столе закопченная керосиновая лампа, которую сразу же зажёг хозяин.

— Присаживайтесь, — предложил он. — Придётся немного подождать, пока люди соберутся.

Кольцов присел на стул и подумал: «Если он говорит о тех людях, которые прибыли с ним на катере, то их долго придётся ждать. Если вообще они придут».

Между тем хозяин молча достал из стола бутылку водки, такую же алюминиевую кружку и развернул на столе газетный пакет, в котором оказались «калитки», особые карельские пирожки, с брусникой и картошкой с грибами. «Калитки» были свежие и Кольцов не смог отказаться.

Выпив свою порцию, председатель вышел созывать народ. Кольцов остался один на один с керосиновой лампой.

Наконец, люди стали потихоньку подходить. Некоторые пришли целыми семьями, с детьми. Среди них Кольцов узнавал своих попутчиков, которые теперь здоровались с ним как со старым знакомым. Многие принесли с собой табуретки и рассаживались, шумно общаясь. Наконец, за окном застучал движок, и зажглись, постепенно набирая свет, две лампочки, свисавшие с потолка. После этого в комнату зашел председатель и Кольцов начал лекцию. Собственно это была не лекция, а беседа, обычный разговор в «тёплой и дружеской обстановке». Лектор понимал, что люди устали и завтра рано утром им предстоит обратный путь на работу. Он старался говорить просто о том, что им должно быть интересно. И, в конце концов, разговор свёлся к «международной политике»…

Провожали его почти все слушатели, освещая дорогу к лестнице своими электрическими фонариками. Катер стоял у причала, еле различимый в темноте ночи. На мачте горел сигнальный огонёк и из открытой двери рубки падал слабый свет на палубу. Катер должен был вернуться в город сразу же после высадки пассажиров, но сейчас он ждал «гостя из центра».

Завтра утром Кольцову предстоял выезд на пограничную заставу.

Он пожал руку председателю и вступил на борт. Катер отошел от причала, и сразу же его поглотила кромешная тьма. На палубе было холодно, укрыться от ветра негде.

— Что ты там сидишь? Иди сюда, — услышал Кольцов голос из рубки.

Он прошел в рубку, где находились два человека. За штурвалом стоял пожилой мужчина лет шестидесяти, небольшого роста, коренастый, в застиранной тельняшке и мятой «мичманкой» на седой голове. Сзади него на высоком железном стуле сидел мальчишка лет пятнадцати-шестнадцати, белобрысый и худой. На нём была майка безрукавка, замызганные брезентовые штаны и сандалии на босых ногах. Он приветливо улыбнулся Кольцову.

— Ну, что устал, лектор? — спросил, не оборачиваясь, «капитан». — Давай знакомиться. Меня зовут Семён Игнатьевич. Старшина первой статьи в бессрочном отпуске. Со времени окончания войны…

Он помолчал. Кольцов представился. «Капитан» весело продолжил.

— Мы с моим кораблём почти ровесники. Он сюда попал во время войны. Никто уже не помнит, каким образом. Когда я его увидел у пристани, он был уже ржавой посудиной. Пришлось приводить его в порядок. Ты не смотри, что он старый. Его мотор работает, как часы. И заметь, без капитального ремонта. Так, кое-что почистил, заменил. Но это ерунда. Этот корабль и меня переживёт. На нём еще Сашка будет ходить.

Кольцов понял, что Сашка — это парень, который встал со своего стула и предложил:

— Вы садитесь товарищ лектор. На нём удобно. А я постою. Терпеть не могу сидеть.

Кольцов с удовольствием сел, так как действительно устал.

— Выпей, — сказал Игнатич. — — Тебе сейчас это не повредит.

Сашка подал ему алюминиевую кружку и налил водки из открытой бутылки. Кольцов оглянулся и увидел сзади на полке уже ополовиненную буханку белого хлеба. Заметив его взгляд, Сашка подал ему хлеб. Водка оказалась, кстати, она согрела его.

Сашка налил водку в ту же кружку и протянул Игнатичу. Тот выпил залпом и понюхал корочку хлеба. Парень не забыл и о себе.

Так, они втроём и допили бутылку. Кольцов захмелел от усталости. На часах было около девяти часов вечера.

Через широкое окно рубки он видел, как прожектор над рубкой выхватывал из окружавшей тьмы несколько метров водного пространства перед носом катера.

— Как вы идете в такой темноте? — спросил он.

— Не бойся, Михалыч, — бодро ответил «капитан». — Я свой курс пройду с закрытыми глазами.

— Но как вы ориентируетесь? Ведь ничего не видно! — не унимался Кольцов.

— По «топлякам», — прозвучал за его спиной голос Сашки.

Кольцову стало не по себе. Он хорошо знал, что такое «топляки». Это набухшие водой бревна или стволы деревьев, подтопленные на небольшую глубину. Столкновение с таким «топляком» для любого судна очень опасно.

— Очень просто, — продолжал объяснять парень. — Видите, слева по борту торчит конец «топляка»? Мы его обходим справа. А вот тот, который справа, мы обойдем слева. Вот так, между ними мы пройдём.

Сашка был очень серьёзен. Однако Кольцов чувствовал, что он его разыгрывает. Игнатич молча усмехался. Наконец он произнёс:

— Да, ты не беспокойся, Ммихалыч. Доставим тебя до места в лучшем виде. Как принцессу.

Причём здесь принцесса, Кольцов не понял. Но ему было уже безразлично, его тянуло ко сну. Наверное, он задремал, потому что очнулся от толчка, чуть не слетев со стула. «Наткнулись на «топляк», — мелькнула у него мысль. Он открыл глаза и осмотрел спокойные лица попутчиков.

— Прибыли, — сказал ему Игнатич.

— Куда? — спросил он, чувствуя, что катер стоит, хотя и покачивается на волне.

— Как куда? — воскликнул Сашка. — — Доставили Вас домой, как обещали.

Кольцов вышел на палубу и теперь увидел прямо перед ним темный силуэт здания и одно освещенное окно. Было такое ощущение, что катер стоит прямо под окном.

— Мы решили подойти к гостинице, чтобы тебе в темноте ее не искать, — спокойно сказал за его спиной Игнатич.

— И что теперь? — спросил растерянно Кольцов.

— А, Вы прыгайте. Тут не глубоко, — успокоил его Сашка. — Мне по колено будет.

Кольцов понял, что выбора у него нет. Он снял обувь, закатал брюки повыше. Подошел ближе к борту катера.

И прыгнул в ночь…

«Антология современной новеллистки и лирики Украины» — Канев: «Склянка Часу-Zeitglas». 2009

Однажды в Одессе

В начале 1980 года мне, как активному лектору Петрозаводского общества «Знание», предложили путевку в один из одесских санаториев. Хотя я уже приближался к своему сорокалетию, но в санатории ни разу не был. К тому же я давно хотел побывать в Одессе с тех пор, как услышал в детстве песню Леонида Утесова «У Черного моря». Но как-то мои жизненные маршруты до сих пор проходили мимо.

Железнодорожное путешествие с севера на юг, с пересадкой в Москве, прошло для меня вполне комфортно. Одесса встретила великолепной январской погодой, ярким солнцем и температурой воздуха чуть больше нуля. Я легко нашел санаторий «Россия», который располагался в величественном здании «сталинской постройки» с белыми колоннами и фронтоном над «парадным» подъездом. Внутри вестибюль тоже произвел впечатление широкой гранитной лестницей, устеленной красной ковровой дорожкой, и с лепной балюстрадой. Меня встретили приветливо, быстро оформили, и я направился на второй этаж в указанную мне комнату. Комната оказалась большой с высоким потолком и широким окном, выходившим в санаторный парк и с дальним видом на море.

В комнате стояли три кровати. На одной лежал пожилой мужчина в одежде. Вторая была аккуратно застелена, но ее хозяина в комнате не было. Третья слева у окна была свободна. Я прошел к ней, бросил свою дорожную сумку и поздоровался с лежащим мужчиной. Он небрежно бросил мне в ответ:

— Привет.

И продолжал лежать, упершись глазами в потолок.

«Больной что ли, — подумал я, — или с перепою».

— Не обращайте на него внимания. Он всегда такой. Все лежит и не разговаривает… — произнёс парень, вошедший в комнату.

— Я — Володя из Якутии, — протянул он мне руку.

— Михаил из Карелии, — ответил я рукопожатием.

— А это — Иван, — показал он на продолжавшего лежать на кровати мужчину. — Он колхозный комбайнёр из Куйбышевской области. Его наградили путёвкой за ударную работу. Вкалывал все лето и осень. Жил на поле круглосуточно. Вот ему и предоставили возможность отдохнуть. А он никогда в своей жизни не отдыхал и не знает, что это такое. Да, из своей деревни выезжал не часто. Большого города не видел. И теперь не знает, что делать. Лежит целый день и молчит. Только вечером выходит в холл посмотреть «Время» по телевизору.

— Иван, — обратился он к соседу, — пора обедать. Вставай, пошли!

— Да, это разве еда! — проворчал тот. — Котлетки, супчики, компоты! Баловство одно…

Но всё-таки встал с кровати.

Я быстро разобрал свои вещи, и мы втроем вышли из комнаты.

Столовая была просторной, светлой. Высокие потолки подпирали колонны, столы были застелены белоснежными скатертями, и между ними сновали две молодые официантки. Обед мне показался отличным. Официантка приняла заказ на следующий день.

Когда мы вернулись в свою комнату, Володя сразу предложил «отметить» мое прибытие. Настроение у меня было хорошее, и я не возражал.

Володя достал из тумбочки бутылку «Столичной» и поставил на стол. Затем он взял со стола два граненых стакана, которые помыл, быстро сбегав в туалет.

— Володя, а закусывать мы, чем будем? — спросил я.

— А что надо? — удивился он. — Да… Не подумал. Ну, будете запивать водой вон из графина на подоконнике.

— Нет, так не пойдет. Здесь рядом есть какой-нибудь магазин?

— Есть! — с радостью воскликнул он. — Я сейчас сбегаю.

— Пойдем вместе. Заодно и покажешь окрестности.

Мы вышли за территорию санатория, и, недалеко от ворот оказался пивной ларёк, в котором продавалась великолепная копчёная кефаль. Выпив по кружке пива, мы с обалденно пахнувшей рыбой вернулись в комнату.

Иван вновь лежал неподвижно на кровати.

— Иван, присоединяйтесь к нам, — предложил я.

От соседа не последовало ни какой реакции.

— Ему нельзя, — пояснил Володя. — Он «зашит». Пил «по-черному», несколько раз лечился, пока врачи ему не сказали, что он умрёт от цирроза печени. Тогда он испугался. У него семья, две дочки-школьницы. А ведь ему еще и сорока лет нет.

Я был поражен. Иван — мой ровесником! А я его принял за старика.

Мы оставили его в покое и приступили к «знакомству».

Володя рассказал о себе. Ему было около тридцати лет. Женился поздно. Недавно родилась дочь. Работал он, по его словам, «разносторонним рабочим» на руднике где-то рядом с Якутском. Но я понял, что это «рядом», по сибирским меркам, может быть за сотни километров от города, до которого он добирался на самолете АН-2, что бы, после двух дней ожидания в домике «аэровокзала» вылететь через Москву в Одессу. То, что он рассказал тогда, и потом, «зашкалило» мое воображение, хотя я за свою жизнь уже достаточно помотался по стране, пересекая ее не раз с востока на запад, с юга на север и «по диагонали», и повидал немало.

…Занесенный снегом и замороженный (морозы под 40° — «нормальная погода») на восемь месяцев поселок, в котором не было ни улиц, ни домов, за исключением двух одноэтажных деревянных строений: школы (две маленькие комнаты с двумя учителями для младших и старших классов) и магазина, — и нескольких старых дощатых больших бараков, оставшихся от бывшего концлагеря. Теперь здесь жили «вербованные», завезённые с разных уголков страны. У них было мало шансов вернуться на «Большую землю», так как большинство уже было поражено двумя «смертельными» болезнями: жаждой «больших денег» и перманентным запоем. На все остальные болезни никто не обращал внимания. В поселке не было ни больницы, ни врача, лишь фельдшерский пункт на руднике в двух десятках километров, куда рабочих завозили вездеходами на недельную «вахту». Семейных и детей было мало, так как женщины приезжали редко, а мужчины жили недолго.

О трагических судьбах женщин, попавших, чаще по своей наивности, в этот поселок, и вообще об «экзотике» бытовой жизни в бараках Володя рассказал мне позже.

Чтобы завести семью, нужно было выбраться из барака, а для этого построить какое-нибудь жильё, которое, однако, строить было не из чего. Володя сколотил свой «дом» из деревянной тары, обшил жестяными листами (которые ему выделил рудник), ими же накрыл «крышу». В единственной комнатушке соорудил из старой бочки «буржуйку» и из той же тары сам смастерил «мебель». И в таком «доме» можно было жить, так как он почти весь год был занесен плотными сугробами. Володя очищал только дверь и единственное окно, «застекленное» куском слюды. Таких «семейных домов» было разбросано не так уж много по поселку. Коммуникаций, разумеется, никаких. Не было ни почты, ни телевидения, ни радио. В один из своих «перелетов» Володя купил у попутчика транзисторный приёмник «ВЭФ». Так что, по местным меркам, он был «буржуем»…

Никакой милиции в поселке не было. Да, и, по мнению Володи, не считая обычных пьяных разборок (иногда с тяжёлыми, но всегда «случайными», последствиями), ни каких особых преступлений не происходило, даже воровства.

— А что красть? — спросил Володя с ответ на мой удивленный взгляд. — Ни у кого же ничего нет, кроме денег. А денег у всех — полно, и девать их некуда.

Мне трудно было понять, как это — деньги есть, и в то же время они ничего не значат? Потому что, побывав заграницей, я уже знал, что «советские деньги» — это лишь стоимость тех вещей, которые на них можно приобрести. Но, когда на «большие деньги» нельзя купить даже то, что тебе необходимо — это абсурд!

— А Вы представьте, — терпеливо объяснял Володя, — на сотни километров вокруг нет ни сберкасс, ни магазинов, ни ресторанов. Деньги тратить не на что. Поселковый магазин — это просто склад-распределитель. Туда раз в месяц сбрасывают с самолёта мешки с продуктами, в основном — консервы, концентраты и замороженные овощи и фрукты. Хлеб тоже сбрасывают мерзлыми буханками. Так же, как и молоко.

— Как это — молоко?

— Очень просто. В ведрах с воткнутой палкой.

— Зачем палка?

— А как иначе достать молоко из ведра? Подогрел ведро, достал глыбу молока, разбил ее на куски и потом растапливай, сколько тебе нужно.

— Мда…

— Нам так же сбрасывают канистры со спиртом. Вот его-то в поселке всегда достаточно. Иначе народ не выйдет на работу.

— А как же канистры не разбиваются? — спросил я.

— Так кругом же глубокий снег, из которого мы потом и выкапываем все сброшенное. Для этого у нас и собаки есть.

— А одежду и прочие товары вы, где берёте?

— В торговой лавке при руднике перед праздниками можно купить кое-что: колбасу, сыр, даже коробку конфет и бутылку шампанского. Но стоит это очень дорого, даже по местным ценам, так что это баловство завозится, главным образом, для начальства. Работягам оно ни к чему. А одежду мы покупаем по разнарядке, если попадаем на очередной «завоз».

…Я тут же вспомнил, как во время моего пребывания на Кубе в конце 60-х годов, мы, студенты-стажеры, могли купить в лавке советского посольства раз в месяц некоторые нужные вещи строго «по списку» (на Кубе в то время не было магазинов).

…Между тем за нашей душевной беседой бутылка закончилась, и Володя изъявил готовность сбегать за второй.

Но я был против.

— Да, Вы что, мы так хорошо сидим, — воскликнул он. — Если Вы беспокоитесь за деньги, так у меня их на двоих хватит. Вот смотрите…

И он, достав из-под кровати чемодан, показал мне толстую пачку «ленинских» десятирублёвок.

— Ты что, таскаешь такие деньги в чемодане? У тебя же легко могли их украсть в дороге!

Володя снисходительно улыбнулся.

— Ну что Вы! Я же не дурак. Это — так мелочь на расходы. А деньги у меня на «аккредитиве», который мне в рудоуправлении выдали. Там же люди понимают и всегда так делают, когда отправляют кого-нибудь на «Большую землю». Только вот не знаю, что с этими деньгами делать. Все их за это время не истратишь.

— Так, — сказал я. — На сегодня хватит, а завтра поговорим…

Вечер закончился хорошим ужином (со стаканом кефира на ночь) и просмотром телевизионной программы в уютном холле.

На следующее утро, после завтрака, я предложил Володе навестить пивной ларек, на что он охотно согласился. Такого «бочкового» пива я не пил с ленинградских студенческих времён, а кусочки нарезанной кефали таяли во рту. Володя был доволен.

— Ты впервые пьёшь пиво? — спросил я.

— Нет, пару раз пробовал в аэропортах. Но тогда оно мне не понравилось. А сейчас — это совсем другое дело. А вот копчёную рыбу я вижу в первый раз. Это — что-то необыкновенное!

— Ну, так вот… Слушай меня, — начал разговор я.

— Мы теперь с тобой каждое утро будем приходить сюда. Для создания хорошего настроения на день. Днем мы будет знакомиться с городом. Выездные экскурсии и самостоятельные прогулки. Стыдно, побывать в Одессе и уехать, не узнав этого прекрасного города. Ты вряд ли когда-нибудь сюда еще попадёшь. Понял?

— Понял. Согласен.

— Но все это при одном условии — ты за время пребывания в санатории не выпьешь ни глотка водки. Со мной или без меня. Иначе — гуляй сам по себе…

— Как это? — вскинулся он. — — Я так не могу. Я же на отдыхе! И потом, я просто привык. Зачем?

— Зачем, — я объясню тебе потом. Сейчас ты этого не поймешь. Точнее — не поверишь мне. Но я тебя понимаю. И сам тоже приехал отдыхать. Поэтому предлагаю тебе соглашение. Если мы день проводим в экскурсии или на прогулке по городу, то вечером распиваем бутылку хорошего вина. Ты хоть знаешь, что такое вино?

— Нет, — коротко ответил он.

— Так вот, мы с тобой будем дегустировать все марки хороших вин, которые есть в Одессе. Потом тебе будет, о чем вспомнить и рассказать. Ну, как?

— Не знаю, — задумался он. — — Смогу ли я?

— Хорошо, давай попробуем. Не сможешь, найдёшь себе собутыльника и проведешь отпуск, как хочешь. Я не буду в претензии, но на меня не рассчитывай.

— Ладно, — недоверчиво произнес он.

С этого дня мы ни минуты свободного времени не сидели в комнате. Мы ездили на все предложенные экскурсии, подняв с кровати и Ивана. На нас самое сильное впечатление произвело посещение одесских катакомб в двух десятках километрах от города. Протяженность катакомб — несколько тысяч километров. Здесь начали добывать камень еще в XVIII веке, и с тех пор они неразрывно связаны с историей Одессы. Их обживали одесские контрабандисты, уголовники, «подпольщики» гражданской войны. При румынской оккупации во время последней войны здесь скрывалось несколько десятков тысяч одесситов, и располагались партизанские отряды, которые вели борьбу с оккупантами почти в течение года. Об этом написал книгу «Волны Чёрного моря» Валентин Катаев. Когда мы вошли в катакомбы, то реально ощутили дыхание войны. В слабоосвещенных штольнях мы увидели вырытую «мебель»: столы, лежанки, полки, — вещи и оружие живших здесь людей, их прощальные надписи на стенах. Невозможно было отделаться от чувства, что вот сейчас, за очередным поворотом, ты встретишь этих людей, которые остались здесь навсегда, но не покорились…

Мы побывали в порту и на «Французском бульваре». Володя узнал, кто такой «Дюк» Ришелье, и услышал киношную «революционную» легенду (придуманную Сергеем Эйзенштейном) о «Потёмкинской» лестнице. Понравилось ему и посещение знаменитого одесского оперного театра, интерьер которого, действительно, был потрясающий. Володя впервые в жизни увидел театр. Но пригласить его на оперу я не осмелился, понимая, что это может оказаться для него тяжелым испытанием.

…Я не был сторонником распространенной доктрины: «искусство принадлежит народу». Неплохо зная мировую историю искусства, я считал, что искусство не должно принадлежать никому. Иначе, (как это иногда было в истории), оно становится «сервильным», то есть прислугой своих господ. Искусство всегда должно оставаться Искусством, свободным от прихоти каких-либо «ценителей» и «заказчиков»…

Но я нашёл все-таки возможность показать Володе, что такое театр. Тогда в Одессе был очень популярен театр музыкальной комедии. И мы посмотрели в нем советскую оперетту по пьесе авторитетного в своё время драматурга Анатолия Софронова «Стряпуха». Пьеса была посредственной, но ее музыкальное оформление — вполне приличным. А участие самого Михаила Водяного (получившего бешеную известность, после фильма «Неуловимые мстители») явилось вообще подарком. Володя остался от спектакля в восторге.

В свободные от экскурсий дни мы вдвоём гуляли по городу, добираясь до нужного места неизменно на знаменитом одесском трамвае. Конечно, прежде всего, мы побывали на знаменитом «Привозе», от которого мой приятель совершенно обалдел. Мне приходилось постоянно сдерживать его: он хотел попробовать и купить все, что впервые увидел на этом рынке. И, действительно, было от чего разбежаться глазам.

Но больше всего нам нравились прогулки по Дерибасовской и, особенно, посещение популярного пивного подвала «Гамбриус». Его низкие тяжелые своды, грубые деревянные столы и скамейки, огромные литровые кружки, да и сама шумная публика — все это возвращало меня в мои детские морские пиратские грезы.

Вечером, после «трудового» дня мы покупали в городе бутылочку хорошего вина и распивали за разговором после ужина перед программой «Время». Володе особенно понравился крымский «Южнобережный» портвейн, к которому у меня было особое ностальгическое отношение. Так что мы, в конце концов, остановились на нем. Иван по-прежнему стоически соблюдал «сухой закон».

Таким образом, мы проводили время интересно и с удовольствием.

Вторая часть моего замысла нашла свое воплощение непредвиденно. В санатории был свой стоматологический кабинет. Я зашел туда проверить состояние своих зубов (грех было не воспользоваться такой возможностью). Пожилой интеллигентный еврей, истинный одессит, болтавший без умолку, подлечил мой очередной кариоз и заменил старую пломбу. На прощание он предложил мне поставить золотые коронки. И тут меня осенило. У Володи были отвратительные зубы. Фактически их уже не было.

Вернувшись в комнату, я, ничего не говоря Володе, привел его в кабинет врача и сказал ему:

— Вот Вам отличный пациент. Сделайте ему весь рот так, как считаете нужным. Не обращайте внимания на его протесты. А деньги у него есть. Хватит и на золотые коронки.

Володя не успел ничего возразить, как оказался в стоматологическом кресле. Когда он открыл рот, врач восторженно воскликнул:

— Молодой человек, Вы что — Робинзон Крузо?! Живете на необитаемом острове?

— Вроде того, — ответил за приятеля я. — И еще. Сделать все надо быстро, через две недели он уезжает.

— Не беспокойтесь, уважаемый. Все будет сделано вовремя и, заметьте, с высоким качеством.

С тех пор Володя ходил в стоматологический кабинет как на работу, мужественно перенося испытания.

Во время прогулок по городу мы иногда заходили в магазины, и он покупал кое-что жене и дочке. Но с этим была проблема. Он не знал их размеров, даже обуви. Поэтому мы покупали очень осторожно, на глазок, или просили «примерить» покупательниц, похожих по росту женщин и детей.

Я видел, как загорались глаза у Володи с каждой покупкой. Он радовался им как ребёнок. Себе же он ничего не покупал, объяснив это очень просто:

— А зачем мне это? Я приеду, нацеплю робу и фуфайку. И так каждый день. А костюм и пара рубашек у меня есть, на тот случай, если меня опять направят в санаторий. Но это в ближайшем будущем вряд ли.

И все-таки я чувствовал, что не хватает какого-то завершающего аккорда.

Срок нашего пребывания в санатории заканчивался, а я ничего не мог придумать. Володя давил на меня:

— У меня осталась еще куча денег. Куда мне их девать? Ведь все равно пропью по дороге.

И вот однажды на Дерибасовской Володя обратил внимание на ювелирный магазин.

— Вы знаете, — как бы, между прочим, сказал он, — - моя жена попросила меня привезти ей какое-нибудь кольцо. Как обручальное…

Мне сразу эта идея понравилась.

— Так в чем дело? Пошли. Только размер ты вряд ли знаешь.

— Нет, не знаю. Да, и она не знает. Но она дала мне нитку со своего пальца. Она у меня в чемодане.

— Ну, хорошо. Давай зайдем, посмотрим, — предложил я.

Мы зашли в небольшой магазинчик, где нас встретили приветливо и вежливо объяснили, что именно обручальные кольца «сейчас в большом дефиците», и предложили «заглядывать». Мы вышли разочарованные.

Но я этой мысли не оставил. И вот в один из последних дней нашего пребывания в городе, заглянув в этот магазин, мы увидели очередь. Оказалось, что «поступили» обручальные кольца. Необходимой суммы денег у нас, конечно, с собой не было. И я, заняв очередь, отправил Володю на такси в санаторий за деньгами.

Ждать пришлось долго, но и очередь двигалась медленно.

Наконец, Володя приехал, и я поставил его на свое место в очереди и отошёл в сторону к окну. Вскоре наша очередь подошла, и я направился к Володе.

И почему-то мой взгляд упал на его брюки, и я увидел, как из заднего кармана, будто сам, вылезает его кошелёк. Володя не шелохнулся, нагнувшись над витриной.

Все произошло мгновенно. Я сделал бросок и ударил по кошельку, он упал на пол. Володя резко обернулся, а я, наконец, поднял глаза. Передо мной стоял молодой парень и… ухмылялся.

— Вы, что толкаетесь, гражданин? — нагло процедил он. — Здесь люди в очереди стоят.

Я оторопел. Володя, подняв кошелёк, вопросительно смотрел на меня. Очередь застыла в молчании.

— Ты… Ты только что пытался вытащить кошелёк у него, — показал я на Володю.

— Да, Вы што, гражданин?! Он сам выпал из кармана. Граждане, вы видели?! — повернулся он к очереди.

Все молчали. Одна бабуся в конце очереди пробурчала.

— Ничего мы не видели. И толкать людей незачем…

Володя отвернулся и уже разговаривал с продавщицей.

Наконец мы выбрали одно из самых дорогих колец и покинули магазин. Естественно, молодой парень незаметно исчез. Всю дорогу в трамвае Володя не мог успокоиться от сделанной покупки.

— Вы не представляете, как она обрадуется! В нашем поселке ни у кого такого нет.

О происшествии в магазине он не вспоминал. Это еще раз меня удивило, как небрежно он относился к деньгам.

В последний день Володя заявился в комнату с улыбкой до ушей. Почти весь рот его полыхал золотом.

— Ну, вот. Теперь ты понял, зачем всё это было нужно? В жизни есть много интересного и приятного, о чем ты даже не догадываешься и можешь никогда не узнать.

…Так мы расстались. Но я долго вспоминал «Володю из Якутии», так как, благодаря ему, я узнал «невидимую» (как обратная сторона Луны) для обывателя в то время сторону «советской» жизни…

«Море». Антология творчества севастопольских писателей 2013—2014. — Севастополь: «Дельта». 2014

Июльский дождь

Он набрал номер телефона. На другом конце она подняла трубку и ответила.

— Алло.

Он молчал.

Она тоже молчала. Наконец спросила тихо.

— Это ты?

— Да.

— Ты пьян?

— Да, — сказал он, хотя так не считал.

— Конечно, иначе ты бы не позвонил.

Они опять замолчали. Ему нечего было сказать. Он понимал, что звонить ему не следовало. Вее уже ясно. Говорить не о чем. И все-таки он позвонил.

— Ты когда улетаешь? — прервала молчание она.

— Завтра ночью.

— Один?

— Нет.

— Понятно. Желаю удачи! Постарайся вернуться живым.

— Ну, что ты! Я же не военный. И воевать не собираюсь. Да, и потом, ты знаешь, мне это не впервой.

— Знаю. Только на такой войне гибнут, прежде всего, невоенные. Лучше бы ты поехал в Афганистан.

— Почему в Афганистан? Там тоже война.

— Но там наши войска и там тебе точно не дадут во что-нибудь ввязаться.

— Обещаю, ни во что не ввязываться. И вернусь нормально.

Они опять замолчали.

— Ты плачешь? — спросила она.

Он не ответил. «Как она догадалась?»

— Не надо. Все уже в далеком прошлом. У тебя — своя жизнь, у меня — своя. Ты ни в чем не виноват. Оно даже лучше, что так сложилось…

— Но так быть не может! — закричал он. — Не может быть так, что человек не виноват, и в то же время — виноват. Абсурд!

— Почему? В жизни человек может быть не виноват перед людьми, но виноват перед собой. Ведь тебя именно это мучит. Не переживай, со временем это пройдет.

Он сразу успокоился. И вдруг спросил:

— Ты помнишь июльский дождь?

Он думал, что она спросит, «какой дождь?». Но она сразу же ответила:

— Помню. Я его всегда помню.

И голос ее изменился, она резко сказала:

— Все! Хватит! Прощай и больше не звони.

Она, похоже, бросила трубку на аппарат.

Он сидел на кровати в номере одной из московских гостиниц. Протянул руку и налил в тонкий стакан коньяку из стоявшей на тумбочке бутылки его любимого «Арарата»…

Сергей Михайлович Кольцов — мужчина, приближавшийся к своему сорокалетию. Профессиональная карьера его складывалась нормально, но личная жизнь зашла, похоже, в тупик. Его второй брак оказался вновь неудачным. И вот неожиданно в университет, где он работал, поступила заявка на командировку в Афганистан. Там шла война, хотя сведения оттуда поступали очень скудные. Кольцов, не задумываясь, заявил о своей кандидатуре. Других желающих не нашлось. Его вызвали на «собеседование» в Москву. Группа подобралась большая. Предполагалось, что они должны были вылететь в Афганистан через две недели. И хотя встреча проходила в здании Министерства высшего образования, на ней явно присутствовали «компетентные лица». Это и изменило для него ситуацию.

Разговор с ним поначалу шел в спокойном и благожелательном тоне. Он ответил на все вопросы и чувствовал, что решение будет положительным. Как вдруг, один из членов комиссии, который не принимал участия в разговоре, просматривая документы Кольцова, задал ему вопрос:

— Сергей Михайлович, Вы, оказывается, были на Кубе. Как Вы там оказались?

Кольцов, не придав значения этому вопросу, коротко рассказал об обстоятельствах своей двухгодичной студенческой стажировке на острове Свободы.

— Так, вы знаете испанский язык? — спросил этот седой плотный мужчина.

— Да, владею свободно, — с вызовом ответил Кольцов.

— Откуда такая самоуверенность? — был задан вопрос по-испански. — Ведь прошло с тех пор уже тринадцать лет.

Кольцов спокойно ответил на испанском:

— Когда действительно знаешь иностранный язык, его знаешь на всю жизнь. Я учил испанский язык в гаванской спецшколе. Там учили профессионально. К тому же у меня потом была хорошая языковая практика, я жил в кубинской среде. Наконец, после этого, я продолжал заниматься Латинской Америкой и защитил кандидатскую диссертацию на латиноамериканском материале.

Собеседник удовлетворительно улыбнулся.

— А у Вас, товарищ Кольцов, есть какой-нибудь документ, подтверждающий Ваши знания испанского языка? — спросила одна пожилая дама из комиссии.

— Нет, — ответил он. — Только кубинское удостоверение об учёбе в школе. На филологическом факультете Ленинградского университета, куда я, по возвращению, обратился с просьбой провести мою аттестацию, сочли что мой «кубинский» — «чудовищное» искажение кастильского, то есть литературного, испанского языка. Хотя известно, что на таком языке не говорят даже в Испании.

— И, тем не менее, они были правы, — назидательно произнесла дама. — Вам необходимо получить аттестационное свидетельство.

— Кстати, в анкете Вы указали, что владеете также английским. В какой степени? — спросил, на этот раз по-русски, тот же седой мужчина.

— Мое знание английского языка засвидетельствовано в моём университетском дипломе, — Кольцов улыбнулся. — Но владею я им не в совершенстве, так как не имел разговорной практики.

Разговор на этом закончился. Его попросили подождать за дверью. Ждать пришлось долго, пока комиссия не пропустила всех, направлявшихся в Афганистан. Из кабинета выходили с разным настроением. Кого-то утвердили, кому-то отказали. Кольцов уже стал нервничать. Наконец, коридор опустел и его вызвали.

Председатель комиссии, не предлагая Кольцову сесть, сказал официальным тоном:

— Комиссия, рассмотрев Ваши документы, приняла решение не направлять Вас в Демократическую Республику Афганистан, — он сделал паузу. — Учитывая Ваш опыт и знание испанского языка, мы будем рекомендовать Вас в формирующуюся группу преподавателей для работы в Никарагуа. Как Вы относитесь к такому предложению?

Кольцов опешил. Он решил, что предыдущий разговор был лишь уточняющим эпизодом к его биографии. А тут сразу… Это — не просто командировка за границу. В Никарагуа в прошлом году произошла революция. Это все, что он знал о стране, о которой еще недавно никто в Советском Союзе и не слышал. Что его ждёт там?

Эта мысль проскочила молнией в его голове, и он твёрдо произнес:

— Я согласен. Когда лететь?

Председатель, наконец, улыбнулся.

— Не торопитесь. Сначала Вам придется пройти предварительную подготовку, усовершенствовать Ваш испанский язык. Это — Латинская Америка. И там Вы будете работать без переводчиков. Для этого необходимы специальные документы. Так что время у нас есть. Вы сейчас возвращайтесь домой. Через некоторое время мы Вас вызовем в Москву. Всё. До свидания. Желаем вам успеха.

Так Кольцова буквально сняли с трапа самолета, отправившегося без него в Кабул.

…В начале учебного года его вызвали в Москву и зачислили на десятимесячные курсы при Институте иностранных языков им. М. Тореза. Так он вновь стал студентом.

Занятия проходили в неприметном двухэтажном здании, стоявшем в переулке недалеко от проспекта Мира. Несколько групп «курсантов» изучали английский и французский языки. Здесь готовили для работы в странах Африки и Ближнего Востока. И только одна небольшая группа была испанской. В нее входили преподаватели, предназначенные для отправки на Кубу и в Никарагуа. Слушатели — уже немолодые люди из разных концов Советского Союза. Занимались интенсивно в две смены по четыре часа. Преподаватели отлично владели новой методикой, делавшей упор на разговорный язык с использованием лингафонной аппаратуры и видеофильмов. После занятий — обязательная «самоподготовка» с магнитофоном. Жили «курсанты» на последнем этаже аспирантского общежития на метро «Академическая» по четыре человека в комнате. В общежитии была неплохая столовая.

В первые два месяца Кольцов «подогнал» испанскую грамматику, обновил словарный запас и сдал первый экзамен досрочно. После этого ему в группе было нечего делать. Попытался заняться английским, но программа (американская) оказалась для него новой и трудной. Тогда он стал посещать занятия французского языка, знать который давно мечтал. Здесь группа подобралась из «жителей Востока», главным образом, — азербайджанские нефтяники. Толстые седовласые мужики, забывшие о том, что когда-то чему-то учились, по-русски понимали и говорили с трудом. На бедных преподавателей тяжело было смотреть. Он не мог этого выдержать и перешел на самостоятельные занятия под руководством интеллигентной пожилой преподавательницы. С молодыми преподавателями испанской группы у него завязались дружеские отношения. И они смотрели сквозь пальцы на его «прогулы». К тому же, все контрольные и зачеты он сдавал вовремя.

У Кольцова оказалось очень много свободного времени. Он хорошо знал Москву и старался использовать досуг с пользой. Прежде всего, он отыскал на Даниловском кладбище и привел в порядок могилу матери отца, которой в этом году исполнялось сто лет.

Он поставил себе цель посетить все театры Москвы и методично приступил к ее выполнению. В городских театральных кассах была традиция продавать билеты с «нагрузкой». Таким образом, Кольцов убивал «двух зайцев»: во-первых, он посмотрел наиболее «модные» постановки сезона, а, во-вторых, посетил многие старые театры Москвы. Только вот в Большой театр попасть не удалось, но в Кремлёвском дворце он все-таки посмотрел кое-что из его репертуара. Его соседи по комнате не разделяли его театромании, и редко соглашались составить ему кампанию. А одному ходить в театр было как-то скучновато. Театр требует общения.

Поэтому однажды он вспомнил о своих давних знакомых.

В центре на Арбате жили две двоюродные сёстры, одна из которых Ольга была его дальней родственницей. Ее он знал ещё с детства. А вот с Натальей познакомился позже, в ранней юности. С тех пор они время от времени встречались, когда он бывал в Москве. Но с последнего визита прошло уже много лет.

Он позвонил Ольге. Трубку взял ее муж. Данилыч сразу забасил:

— Давай, старик, приезжай!

Они жили в том же доме и даже в той же квартире, которую, после ремонта дома, превратили из коммунальной в отдельную двухкомнатную. Дверь открыл их сын Василий, названный так в честь деда. Высокий мальчишка, лет десяти, ровесник старшего сына Кольцова.

Тут же подскочила Ольга и обняла его. Сзади нее маячил Данилыч. После приветствий прошли в одну из комнат, в которой все стены были заставлены до потолка книжными полками, посредине стояла большая продавленная тахта, между полками и тахтой втиснулся небольшой «журнальный» столик. На нем была расположена незамысловатая закуска. Данилыч принес из холодильника запотевшую бутылку водки и выпили по «первой». Василий до этого удалился в свою комнату, похожую на спортивный мини-зал.

В это время раздался звонок. По голосам в коридоре Сергей понял, что это пришла Наталья, которую, вероятно, пригласила Ольга. Наталья была не одна. Она пришла с мужем и дочерью. Это был мужчина среднего роста, постарше Кольцова лет на пять. Уже с животиком и просматривавшейся лысиной. Заметно, что он, как и Данилыч, был «восточной национальности».

— А это — Маша, — сказала Ольга, подводя к Кольцову белокурую худенькую девочку с голубыми глазами лет шести.

Девочка мельком, без интереса, взглянула на Кольцова, и тут же повернулась к Василию. Они явно были друзьями. Василий увел девочку к себе.

— Симпатичная у тебя дочь, — сказал Кольцов Наталье. — Только не понял, на кого она похожа.

Краем глаза он уловил какое-то резкое движение стоявшей рядом Ольги.

— Да, это моя гордость, — с ударением на слове «моя» ответила Наталья.

Все расселись на тахте и продолжили ужин. Разговор шёл в основном о новых книгах и театральных премьерах. Данилыч был фанатичным книжником. Он мотался по всей Москве в поисках раритетов и новинок. Читал все, несмотря на то, что, по образованию, был физиком-ядерщиком. Сестры, которые работали экономистами в МИДе, всегда были страстными театралками. Слушали новые пластинки. Сыграли партию в преферанс. В общем, вечер проходил незаметно.

Кольцова особенно не расспрашивали. Единственно Данилыч высказался со свойственной ему категоричностью:

— Какого чёрта тебя угораздило? Зачем ты лезешь в это пекло? Тебе Кубы было мало? После этого, если останешься жив, выкинут тебя опять как банановую кожуру.

Это он высказал Сергею на кухне, куда они вышли покурить после того, как попрощались с Натальей, ее мужем и дочерью. Василий вызвался их проводить, хотя они жили рядом.

Наталья заметно избегала общения с Кольцовым. Ее муж фактически его игнорировал. Но Сергей не придавал этому значения. На прощание он пожал ручку девочки, которую он за весь вечер видел всего два-три раза. Поэтому только сейчас заметил, что она ему кого-то напоминает…

Не успел Кольцов ответить Данилычу, как на кухню вошла Ольга и взяла у мужа сигарету.

— Ну, что, Сееежа, ничего не понял? — Резко спросила она. Было заметно, что она выпила много

— Ты о чём?

Данилыч вышел из кухни.

— Ты что, идиот? — почти закричала Ольга. — Ты что не видишь, как Маша похожа на твою мать? Маша — твоя дочь!

Кольцов был ошеломлён! Мысли заметались у него в голове! Он не мог сообразить, как это может быть…

— Ты — подлец, Михалыч, — заявил Данилыч, который вошёл на кухню с тремя рюмками и недопитой бутылкой водки.

Он разлил водку по рюмкам. Все выпили молча. Ольга закурила новую сигарету.

— Сегодня можно, — сказала она мужу. — Серёга вывел меня из себя. Вроде все забылось. Все было хорошо. И вот он опять напомнил о себе.

— Ты — обратилась она к Кольцову, — появляешься в нашей жизни как комета. Прилетел и улетел. А след остался… Это надо же, провести весь вечер рядом с дочерью, и даже не взглянуть на нее!

— Мда, — рассудительно вступил Данилыч. — Что же ты, дорогой друг, за семь лет не нашел времени даже позвонить? Может раньше бы узнал, что у тебя есть дочь.

Кольцов не ответил, хотя мог бы рассказать, что за эти годы ему пришлось пережить и что преодолеть. О том, что могло бы случиться и так, что они вообще больше никогда не увиделись. Ведь решение об Афганистане появилось неслучайно…

— Она знает? — спросил он.

Ответила Ольга:

— Нет. Маша считает его своим отцом. Он ее вырастил.

— А он?

— Конечно. Ведь Наталья вышла за него замуж, когда уже родилась Маша.

— И знает, кто ее отец?

— Да.

Кольцов чувствовал себя раздавленным. За весь вечер никто даже не подал вида. А собственно, почему они должны были вести себя иначе? Для них ничего не произошло. А что касается его, кто он для них. Старый друг, который, как приехал, так и уедет. А они будут жить так же, как жили без него. Он ничего не значит в их жизни. Все правильно.

…Кольцов, сидя в полупустом вагоне метро, думал о том, как это произошло.

С Натальей они знакомы ровно полжизни. Они встретились, когда им обоим было по двадцать лет. Тогда он приехал в Москву поступать в МЭИ. Поступали вместе, оба не «прошли по конкурсу» из-за отсутствия «производственного стажа». После смерти матери и второй женитьбы отца Наталья жила одна в коммунальной квартире. В то лето они втроем здесь прекрасно проводили время. Но Сергею пришлось уехать. Потом у него была учеба в Ленинграде. Встретились они вновь через пять лет перед его поездкой на Кубу. Затем было возвращение. Они были уже взрослыми людьми. Между Сергеем и Натальей вспыхнул короткий роман. Но он не имел продолжения. Он должен был вернуться в Ленинград. Здесь судьба закрутила его так, что он, в конце концов, женился и вынужден был покинуть город своей юности. Но семейная жизнь не сложилась и закончилась разводом. И вот тогда он, приглашенный на научную конференцию в институт Латинской Америки, вновь оказался в Москве. Ольга к этому времени вышла замуж. Он позвонил Наталье, и они встретились. Она жила в той же коммуналке. Они провели вместе один вечер, и он уехал…

Сейчас, если бы не эта неожиданная задержка в Москве, и он улетел в Афганистан, вряд ли они в ближайшее время встретились…

Не сомкнув ночью глаз, Кольцов утром позвонил Наталье.

— Приезжай, — коротко ответила она и положила трубку.

Она теперь жила в другом доме, но на той же улице. Ее трехкомнатная квартира была просторна и обставлена современной мебелью. В одной из комнат стояло немецкое пианино. Это, похоже, была комната Маши. Дома ее не было.

Разговаривали на кухне.

— Выпить тебе не предлагаю. У нас в доме этого нет, — сразу заявила Наталья. — Хочешь кофе? Только у меня растворимый.

Вопрос был, может, случайным, но Кольцов вспомнил, как в годы их юности растворимый кофе был предметом молодёжного культа. Он кивнул.

Наталья поставила на стол вазочку с печеньем.

— Почему ты на мне не женился? — вдруг спросила она. — Ведь я бы была тебе хорошей женой. И жизнь сложилась бы у тебя иначе. Я ждала долгие годы. И когда ты был на Кубе, и когда ты вернулся в Ленинград. Я перестала ждать, когда ты женился. Но когда ты неожиданно нагрянул в Москву и сказал, что ты вновь один, я подумала, что мы теперь можем быть вместе. Но ты опять уехал, не сказав ни слова. И тогда я решила, что у меня будет ребёнок от тебя…

Кольцов молчал. Ему нечего было сказать. Он попросил разрешения закурить. Но Наталья не разрешила. У нее в доме никто не курил…

— Я понимаю, что тебе сейчас нелегко, — продолжила она. — Я тебя ни в чем не виню. Ты мне никогда ничего не обещал. Да, и у меня жизнь, в конце концов, сложилась нормально. У меня семья, дом. Муж заботлив и внимателен. С Машей они неразлучные друзья. Она его обожает. Других детей у нас уже не будет. Я так решила. У меня все хорошо. Ты понял?

— Да, я понял, — глухим голосом произнёс Кольцов. — У меня нет никакого права разрушать ваш семейный рай. Я для вас никто. Я вообще не существую. Меня нет… и не будет.

— Хочешь ещё кофе? — спросила спокойно она.

Кольцов отказался. Он почувствовал, что задерживаться ему здесь уже не следует.

— Скажи, пожалуйста, а что, если когда-нибудь Маша узнает, кто ее настоящий отец? Я что, до конца жизни должен жить с клеймом подлеца?

— Маша об этом никогда не узнает, — твердо сказала Наталья.

И после некоторого молчания:

— Где ты был раньше?!

Кольцов понял, что разговор окончен.

Он поднялся из-за стола и покинул квартиру…

С этого разговора прошло полгода. Кольцов позвонил однажды Ольге. Трубку опять взял Данилыч. По тону разговора, он понял, что звонить больше не надо…

Кольцов сидел в гостиничном номере и пил коньяк. Последние годы он пил много. Только невероятной силой воли ему удалось воздержаться от этого на время учёбы. Симпатизировавшая ему заведующая курсами еще вначале его предупредила, что за образом жизни «курсантов» внимательно следят «заинтересованные» лица. В этом Кольцов убедился, когда, по окончанию курсов, только его одного из группы направили в Никарагуа. Ему дали две недели на «сборы». И вот завтра приезжает жена и они ночным рейсом вылетают из Шереметьева в Манагуа, где ему предстоит проработать три года…

Сейчас он вспоминал далёкий июльский день. Лето в Москве тогда выдалось жарким, солнце палило нещадно, москвичи жаждали дождя, которого уже давно не было. И вот, однажды, когда они с Натальей возвращались домой, после прогулки по городу, вдруг с неба обрушился ливень. Он застал их врасплох. Они влетели в какую-то дворовую арку, уже промокшие до нитки. Но им было весело. Здесь прятались от дождя несколько человек. Старушка, стоявшая рядом с ними, тихо сказала:

— Счастливый ты, парень! Посмотри, как у твоей девушки сияют глаза. Она тебя любит! Береги ее!

С того дня прошло двадцать лет…

«Антология современной новеллистки и лирики Украины» — Канев: «Склянка Часу-Zeitglas». 2011

Как я познакомился с Майклом Джексоном

Юмореска

В начале 80-х годов я работал в Никарагуа, в одной из Центральноамериканских республик, в которой недавно произошла революция. Пишу это на тот случай, если кто-то не знает. Потому что, когда меня туда отправляли, врач медицинской комиссии мне посочувствовал:

— Вы — уже не молодой человек. Тяжело Вам будет в этой а ф р и к а н с к о й стране (!).

Тогда мало кто в Советском Союзе знал что-нибудь о Центральной Америке. Впрочем, сегодня знают еще меньше. Но тогда это было стыдно, а сегодня нет. Зато сейчас всякий знает, кто такой Майкл Джексон, а тогда не знал никто! И это было нормально. Такая была страна, в которой жили люди, как на маленьком острове в океане мировой цивилизации.

В столице Манагуа мы работали преподавателями в Национальном университете. Полтора десятка советских специалистов с семьями располагались в трех небольших домах на коммунальных условиях (возрожденный заграницей советский образ «личной» жизни). Было бы неправдой сказать, что жили «дружно» и «во взаимопонимании». Это невозможно в течение двух-трех лет, находясь, практически, в полной изоляции от «окружающего мира». Особенно в обстановке, когда женщины пребывают в почти полном безделье. Тогда еще не было в обиходе слово «толерантность», но что это такое мы испытывали на своей шкуре ежедневно и круглосуточно. Спасало нас, пожалуй, только то, что: мы были, примерно, одного возраста, образования и менталитета.

Одним из общих увлечений были прослушивание и запись на японских «двухкассетники» современной «поп-музыки». Мы ночами переписывали с музыкальных программ американских радиостанций эстрадные новинки. Ориентировались мы в основном на то, что уже знали, главным образом, на «классику»: Эллу Фитцджеральд, Луи Амстронга, Тину Тернер, Хулио Иглесиаса и др. Но новых имен мы не знали. И когда на радиоволнах мы иногда слышали песни молодых Майкла Джексона и Мадонны, их имена нам ни о чем не говорили и особого интереса не вызывали.

Правда, кто-то переписывал друг у друга кассеты Владимира Высоцкого, Александра Розенбаума, Вилли Токарева.

Однажды на втором году пребывания, я увидел дома у одного из своих чилийских коллег «компутадору», на котором играл в свои игры его малолетний сынишка, сидя… на горшке. Меня это потрясло. Тогда компьютеры были редкой новинкой. У нас в стране даже такого слова не знали! В Манагуа был приличный «валютный» магазин современной видио- и аудиотехники, но даже там компьютеров в продаже не было.

И вот, как-то во время очередного посещения «народного рынка» (это — тоже, что в советское время называлось «толчок»), я увидел в одной из лавочек «компутадору»! Это теперь я знаю, что я увидел монитор и клавиатуру, но тогда я не знал даже, как это называется. Видно, эта техника уже была в употреблении. Но для меня это было неважно. Как бы сейчас сказали: «круто» было приехать домой с « к о м п ь ю т е- р о м»!

Но я размышлял так.

Зачем мне покупать в е с ь «компьютер». Да, и в самолет его запихивать будет неудобно. Дома у меня уже стоит новенький японский телевизор, к которому я наверняка смогу подключить «компьютер». Так что мне вполне достаточно купить т о л ь к о клавиатуру. Правда, меня смущало, что она на английском языке. Но я решил, что так и должно быть. Английским я владел неплохо, так что разберусь. О том, что к «компьютеру» должно быть приложено еще что-то (теперь я знаю, что это называется — «процессор»), мне и в голову не пришло. Иначе, я обратил бы внимание на какой-то железный ящик, стоявший рядом.

В общем, я подошел к продавцу и на чистом испанском языке высокомерно сказал, показывая на клавиатуру:

— Я покупаю это.

Продавец был озадачен и несколько раз переспросил:

— Именно это? Ничего больше? Это не продается отдельно.

Я понял, что он хочет мне всучить тот неприглядный «телевизор».

— Нет, — твердо заявил я. — Мне это «старье» не нужно.

— Ну, хорошо, — покорно сказал продавец и протянул мне клавиатуру.

Очень довольный покупкой (которая обошлась недешево), я решил сделать продавцу приятное.

Дело в том, что купить тогда записанные аудиокассеты можно было только в «валютном» магазине, а это было все-таки дороговато. Но на этот раз я решил «блеснуть» своей эрудицией. Я знал, что в этом магазине делают записи. Но «высший класс» был сделать запись «на заказ» и это было сравнительно недорого.

— Да, запишите мне, пожалуйста, последние песни Майкла Джексона, — обратился я к продавцу, протягивая ему две новенькие кассеты «Sony».

— Хорошо, — с удовольствием ответил продавец, для которого это был хороший заработок.

С чувством глубокого удовлетворения я приехал домой и продемонстрировал своим приятелям (дело было в воскресенье) свою покупку, которая вызвала у них живейший интерес.

Стоит обратить внимание на то, что в отличие от меня — гуманитария, все мои соседи были «технарями»: физики, математики, инженеры — кандидаты наук. Ни у кого не возникло никакого сомнения! Бурно обсуждая, каков здесь должен быть «принцип действия», в конце концов, решили подключить «компьютер» к телевизору, стоявшему в холе нашего коммунального дома. Благо, что он тоже японский. Долго искали нужное «гнездо». Не нашли!

Тогда кто-то принес бутылку виски и лед. Расселись вокруг низкого стола у телевизора и стали «ломать голову»: что к чему не подходит — клавиатура к телевизору или телевизор к клавиатуре. Ни кому в голову не пришло задать вопрос: а где находится источник информации. Все восприняли «компьютер» как новую ЭВМ, а клавиатуру как закодированный калькулятор. Вынесенный вердикт «специалистов» был суров: клавиатуру надо вернуть, так как она может не подойти к моему телевизору дома.

Пришлось на следующий день, по дороге в университет, заехать на рынок и вернуть продавцу «компьютер». Он не был удивлен.

— А я для Вас уже записал Майкла Джексона, — сообщил он мне с радостью.

Я решил тут же прослушать качество записи.

— Вы что мне записали?! — возмущенно воскликнул я. — Я просил записать Джексона, я здесь пищит какая-то безголосая певичка!

Продавец был ошарашен:

— Да, нет, сеньор. Это — Джексон. Майкл Джексон. Все его старые и новые записи. Вы, наверное, слышали только его хиты по радио. А на самом деле у него очень высокий, почти женский голос.

Так, оконфузясь, я впервые, познакомился с Майклом Джексоном, которому было тогда 25 лет.

А первый свой компьютер я смог купить лишь через двадцать лет…

«Трутень» №7—8 (64). — Севастополь. 2009

Возвращение

Кольцов вернулся на Родину после трех лет работы за границей. За это время в стране сменились три руководителя государства. В советском посольстве он имел возможность наблюдать, как в «кривом зеркале», в «противостоянии» дипломатов-профессионалов, «кагэбешников» и «цекистов» отражение смены власти в Москве. «С того берега» (А. И. Герцен) оказалось виднее. Но вернулся он, все-таки, в другую страну. Буквально, «сошел с корабля (самолета) на бал», то есть попал на карнавал «Перестройки».

Годы работы за границей, помещая человека на время в определенный информационный вакуум, значительно ограничивают его ориентацию в отечественном социальном пространстве. Это состояние, литературно воссозданное известным русским дипломатом и драматургом А. С. Грибоедовым, наверняка, испытывали многие дипломаты и «разведчики», проработавшие долго за границей и по возвращению оказавшиеся «чужими среди своих».

Кольцов однажды испытал это состояние после двухлетнего пребывания на Кубе. В то время ему с большим трудом пришлось возвращаться к «нормальной» жизни. Но теперь это повторилось в других более сложных обстоятельствах. И, понял он значение для себя столь быстро изменившейся в стране социально-психологической ситуации не сразу.

Он, как и «весь советский народ», воспринимал происходившие в стране события и процессы как неизбежное, относясь к сопровождавшей их идеологической демагогии как должному камуфляжу. Однако пережив хрущевскую «оттепель», он был не настолько наивен, чтобы «кашпировать» себя иллюзиями каких-либо «реформаторских перемен» в этом «железобетонном» государстве. Поэтому горбачевскую «перестройку» Кольцов уже воспринимал как политический спектакль, который пытался поставить провинциальный режиссер самодеятельного «народного театра».

Но, оказалось, что «народ» думал иначе. И, видя по телевизору восторженные толпы на «съездах» и площадях вокруг нового «вождя», он вновь вспоминал пророческие слова французского мыслителя Жозефа де Местра: «каждый народ имеет то правительство, которое заслуживает»…

На кафедре возвращение Кольцова восприняли индифферентно. На этой кафедре до загранкомандировки он проработал всего четыре года и взаимоотношения с коллегами определялись, преимущественно, рабочими интересами. Состав кафедры был небольшой, и большинство составляли его однокурсники или «младшекурсники» по Ленинградскому университету. Так что ему не нужно было «вживаться» в новый коллектив. Руководство университета его знало по прежней работе.

Однако партийное руководство города и республики за время его отсутствия полностью поменялось. И это для него имело, как оказалось, существенное значение.

Коллектив университета, как и все «советское общество», был вовлечен в запущенную «сверху» пропагандистскую капанию «демократии» и «гласности». Все возжаждали «демократических перемен» и у всех вдруг появился собственный «голос». Теперь это было разрешено! Ну, и. конечно, возглавить этот «перестроечный» энтузиазм вознамерились, прежде всего, те, чье положение эти «перемены» могли поставить под угрозу.

Так, университетское «общество трезвости» возглавил доцент Олег Ливанов («анонимный алкоголик»). Олегу было «под пятьдесят». Мужик он был заурядный, неумный и занудный. Авторитетом в университете он не пользовался. Он завершал свой второй строк заведования кафедрой, и, по университетскому «уставу», должен был уступить место новому претенденту. Но это рутинное дело неожиданно приобрело драматически-фарсовый характер.

Обычно процедура смены заведующего кафедрой осуществлялась ректоратом (Ученым советом) с формальным согласием преподавательского коллектива. Но в преддверии демократической эпохи «гласности» руководство решило «посоветоваться с народом». И открыло «ящик Пандоры»!

До отъезда за границу у Кольцова были нормальные отношения с Ливановым, несмотря на то, что он его раздражал своим менторством. Вскоре он почувствовал, что за время его отсутствия отношения в коллективе изменились, но не придавал этому серьезного значения.

Тектонический удар произошёл неожиданно на очередном заседании кафедры, на котором Ливанов сообщил о новом порядке переизбрания заведующего. И, после этого дня коллектив «забродил».

Первоначально Кольцов отнесся к этой «буре в стакане воды» незаинтересованно. Но процесс начал приобретать не понравившийся ему оборот. Он заметил, что отношение к нему Ливанова и некоторых его «союзников» приобрело агрессивно-провокативный оттенок. При разговоре с секретарем парткома он узнал, что руководство «не возражало бы», если он сменит Ливанова, но «вмешиваться» не собирается.

— Понимаете, — сказал Кольцову его давний знакомый секретарь, — еще год назад мы решили бы этот вопрос, как обычно, без проблем. Но сегодня — «Перестройка», и мы обязаны соблюдать принципы «демократии».

И Кольцов попал в двусмысленную ситуацию. С одной стороны, ему никто официально предложения не сделал, потому отказываться ему было не от чего. С другой, — противостояние на кафедре обострялось, и, если не появится альтернативная кандидатура «демократический» бунт уйдет «в свисток». Некоторые его коллеги уже дали понять, что поддержат его кандидатуру. И он решил «войти в игру», осознавая хорошо, что в случае поражения ему спокойно работать на кафедре уже не дадут.

Наконец, «выборное» заседание кафедры состоялось в присутствии представителя ректората. Оно было бурным и нелицеприятным для Ливанова. Фактически его «союзники» воздержались от открытой его поддержки. И закрытое голосование дало незначительный «перевес» Кольцову. Представитель ректората покинул заседание молча. И это не понравилось Кольцову, не разделившему энтузиазм своих «соратников».

Прошло некоторое время. И вот на очередном заседании кафедры появившийся тот же представитель ректората объявил, что Ученый совет университета утвердил доцента О. И. Ливанова на должность заведующего кафедрой на новый срок. По университетскому Уставу, действительно, этот вопрос решает Ученый совет. Но тогда, зачем надо было устраивать этот «демократический» фарс?!

И на кафедре все пошло по-прежнему. «Бунтари» были утихомирены, «победители» торжествовали. Ливанов вел себя теперь самоуверенно и бесцеремонно. И для Кольцова, как он и предвидел, началась «новая» жизнь. Он узнал, что Ливанов на заседании Ученого совета объяснил произошедшее на кафедре как «протест» против «перестроечных перемен», инспирированный личными интригами Кольцова.

Vae victis!. (лат. — «горе побеждённым»).

Несмотря на психологический дискомфорт, Кольцов не придавал бы этому серьезного значения, если бы ни одно обстоятельство. Дело в том, что он приехал из заграничной командировки, практически, с уже готовой докторской диссертацией. Для ее представления на защиту необходимо было предварительное издание соответствующей монографии. И такая возможность была в издательстве Ленинградского университета. Но для включения в план издательства нужно было рекомендующие решение его университета (то есть кафедры). И вот здесь у Ливанова появилась возможность «взять реванш». На кафедре не было ни докторов наук, ни специалистов по теме диссертации. И Леонов просто бойкотировал принятие решения о рекомендации монографии под предлогом… ее несоответствия новым требованиям партии. При этом он не утруждал себя объяснениями, какое отношение латиноамериканская культура имеет к советской «перестройке».

Кольцову стало ясно, что его научная перспектива перекрыта надолго.

Однако последним рубежом его толерантности стал беспрецедентный случай административного произвола.

В университет пришла официальная заявка от министерства ВССО СССР на участие Кольцова в Международной научной конференции на Кубе. Это приглашение было инициировано одним из знакомых ему кубинских коллег и поддержана советским консулом в кубинском городе Санта-Клара (где должна была проходить конференция). Письмо было подписано самим министром Г. А. Ягодиным, и ректорат дал указания отделу кадров готовить документы на выезд.

Узнав об этом, Ливанов предпринял свой иезуитский ход.

Было начало учебного года. И, по советской традиции, студентов отправляли «на картошку». Университет был аграрно-технический, поэтому отправляли и студентов старших курсов. «Студенческие отряды» разбрасывали по всей территории республики и надолго. Во главе их ставили, обычно, молодых преподавателей соответствующих профильных кафедр. Преподаватели «общественных» кафедр «на картошку» не ездили.

И вдруг Ливанов сообщает Кольцову, что, по разнарядке ректората (?), он отправлялся со студенческой группой в отдаленный район республики. В других обстоятельствах он мог бы отказаться, но создавать прецедент накануне поездки за границу было неумно. По времени он успевал вернуться к отъезду.

В республике не было «колхозов», а так называемые «совхозы» представляли собой несколько небольших деревень («отделений»). В одну из таких заброшенных в лесной глуши деревень и прибыл студенческий отряд.

Встретивший студентов «заведующий отделением» разместил их в старом пустовавшем «клубе» на окраине деревни. Здесь в двух больших комнатах были расставлены армейские двухъярусные железные кровати. Кольцов разместился в третьей маленькой комнате. Во дворе под навесом стояли грубо сколоченные деревянные стол и скамьи. В доме было электричество, но, разумеется, ни телевизора, ни радио не было. Но ребята привезли с собой транзисторные приемники и магнитофон.

Теперь по утрам Кольцов отправлялся к дому «конторы», где у крыльца получал вместе с местными бригадирами «разнарядки» на день. На очередное поле студенты отправлялись пешком, иногда за несколько километров от деревни. Парни шли на «картошку», девушки — на «капусту». Поля, разбросанные по окраине леса, были большие и пустынны. По дороге «на работу» студенты наблюдали, как «деревенские» усиленно трудятся на уборке урожая со своих немаленьких «личных участков», используя совхозную технику.

Между тем, на полях этой техники не было, и студенты вручную выкапывали картофель из мокрой и вязкой земли и, собрав в мешки, тащили их к краю поля, где их вечером забирали приезжавшие на подводах «деревенские». Работать часто приходилось под моросившим холодным дождем.

Никаких сушилок в доме не было, поэтому ребята сушили одежду у костра, вокруг которого собирались по вечерам. Это не была его студенческая группа, и Кольцов, чтобы не стеснять их, редко присоединялся к их кампании, оставаясь в своей комнате с книгой в руке и слушая через открытое окно музыку у костра. Здесь он впервые услышал «полного» Андрея Макаревича, чьим фанатом не был. И теперь, он имел возможность вслушаться в тексты его печен, и некоторые из них ему понравились.

Вообще, общаясь со студенческой молодежью в течение почти двух десятков лет, Кольцов, к своему удивлению, сейчас заметил, что она значительно изменилась в новом поколении. Например, его поразило то, что, когда во время многочасовой поездки в автобусе он предложил ребятам «попеть», — дело обычное в его студенческие годы — почувствовал неуместность своего предложения. Сначала он попробовал начать несколько популярных советских и студенческих песен. Кое-кто попытался поддержать его, но вскоре стало ясно, что никто не знает текстов.

Теперь, слушая Макаревича, он понял, что произошло. Магнитофоны приучили молодежь слушать музыку, но отучили ее петь. А ведь действительно, несмотря на огромную магнитофонную популярность Владимира Высоцкого и Александра Розенбаума, никто не поет их песни «хором» («в кампании»).

В связи с этим он вспомнил о том, что по его наблюдениям в студенческой аудитории новая молодежь уже не читает советских писателей и редко смотрит советское кино. В то же время, она неплохо знает современную иностранную литературу, интересуется новинками зарубежного кино и легко ориентируется в западной поп-музыке. Как-то в его поколении в 60-70-е годы легко сочеталось то и другое. Модный интерес к открытию западной культуры не оттолкнул от новинок советского экрана, поэзии и музыки. А сращивать сегодня у своих студентов, кто такие Александр Галич, Евгений Клячкин или Юрий Визбор, — бесполезно. Кто-то из них вспомнит имя Булата Окуджавы, но вряд ли сможет напеть какую-либо из его песен.

Плохо это или хорошо? — думал Кольцов. Вероятно, у каждого поколения — свои песни. Но что-то ему подсказывало, что здесь имеет место нечто более серьезное. Когда между сменяющими друг друга поколениями теряется «связь времен», происходит раскол общей парадигмы ценностей. Так, например, происходило во времена революций. Распаду государства всегда предшествовал разлом культуры. Невозможно разрушить государство, не подорвав предварительно его культурный фундамент…

А между тем пребывание трудового отряда в этой забытой богом деревне заканчивалось.

Была вторая половина 80-х годов — время «хозрасчёта». И теперь студенты не работали, как раньше, безвозмездно. За их каторжный труд им полагалась определенная «денежная компенсация». Правда, «совхоз» снабжал отряд некоторыми продуктами своего производства, но хлеб и бакалею студенты покупали сами в деревенской «лавке». Тем не менее, закрывая каждый вечер «наряды». Кольцов видел по ведомостям, что ребята все-таки что-то заработали. И на поле они старались выполнить «бригадный подряд». Об отряде даже написал приезжавший корреспондент районной газеты.

Но Кольцов был поражен, когда увидел расчетную ведомость, в которой на строчке «итого» были обозначены какие-то «копейки».

— Все, что вы заработали, вы проели, — заявил «заведующий». — Хорошо, что уезжаете без долгов.

Кольцов не имел бухгалтерского образования, но, все-таки не был настолько глуп, чтобы не разобраться в этой финансовой афере. В «нарядных» ведомостях выполненных работ были проставлены отнюдь не низкие расценки, а вот в ведомостях предоставленных продуктов и «других услуг» цены были вписаны «магазинные». То есть «баланс» был точно подогнан между «заработком» и «затратами». И проверить его было невозможно в принципе.

Но это было еще не все. Кольцов вспомнил, как некоторые «деревенские» с улыбочками провожали студентов, идущих «на поле». Теперь не трудно было догадаться, что, после их отъезда, безыменная ведомость «выполненных работ» пойдет «в зачет» работникам «отделения», а «расходная» ведомость будет просто «списана». Все это было настолько нагло «сварганено», насколько недоказуемо. Если раньше студенты использовались, как бесплатная «рабочая сила» (хотя бесплатной «рабочей силы» не бывает), то теперь, при «перестроечном» хозрасчете студенческая «рабочая сила» становилась «платной», но деньги за нее получали другие.

Кольцова поразила реакция ребят, когда он им сообщил об окончательном расчете. Все молча восприняли эту очевидную подлость. Ночь прошла спокойно. Утром в ожидании автобуса Кольцов ушел в «контору» за формальным «Благодарственным письмом» в адрес университета. Когда он вернулся, он понял, что означало «молчание ягнят». Клуб был разгромлен настолько, насколько это можно было сделать. Описать это побоище было невозможно.

Кажется, Кольцов, наконец, догадался, в чем было главное отличие нового поколения от его предшественников. Его поколение слишком много болтало, это поколение, молча, разнесет все, что ему не понравится…

Вскоре подошел автобус, и университетский отряд отбыл домой. Студенты в салоне вели себя, как ни в чем не бывало. В наступивших сумерках наткнулись на огромного лося, стоявшего спокойно на пустынной лесной дороге в лучах автомобильных фар. Посмотрев друг на друга через лобовое стекло автобуса, каждый проследовал своей дорогой.

В университете Кольцова ждал неприятный сюрприз, о котором он узнал случайно. Неожиданно заболела и была госпитализирована с диагнозом предстоявшей операции начальник отдела кадров, которая лично занималась оформлением документов на его выезд за границу. И, конечно, никто не знал, где находятся эти документы. Кольцов даже не был уверен в том, были ли они вообще подготовлены. Времени до предполагаемого отъезда практически уже не оставалось. Этот вопрос мог решиться только на уровне ректора, но теперь у Кольцова не было прямого доступа в его кабинет. Обращаться к секретарю парткома, который его «подставил» с «выборами», было бесполезно.

И вообще, Кольцов уже понял, что в университете ему оставаться нельзя. К тому же его семейная жизнь, в конце концов, зашла в тупик, чему тоже способствовала его загранкомандировка.

И к началу следующего учебного года Кольцов, без сожаления, покинул университет и город и вернулся (через почти тридцать лет) на свою «малую родину» — в Крым.

А «перестроечный» балаган в стране продолжался еще три года…

P.S.

Через несколько лет, уже после развала Советского Союза, Кольцов узнал, что Олег Ливанов погиб при «невыясненных обстоятельствах». Оказалось, что он был штатным «сексотом» местного КГБ и «любителем» молодых студенток. Тогда Кольцову стало понятно, какой «козырь» был в рукаве Ливанова при его шулерской игре.

Севастополь, 2020. Печатается впервые

Крымские рассказы

Крымские «девяностые»

Квартира была пуста, мебель из нее уже вывезена. Нам предстояло провести в ней последнюю ночь: дочери — на раскладушке, мне — на брошенном на пол матрасе, одолженных у соседей. Завтра мы должны покинуть эту квартиру…

Наш трехподъездный «кооперативный» дом, сданный за несколько месяцев до рокового декабря 1991 года, по замыслу, предназначался для военных «ветеранов». Несколько квартир было выделено для «валютчиков», то есть тех, кто покупал их через «Внешторгбанк». Это были семьи «афганцев». Так в этот дом попал я. Однако, после заселения, дом оказался своеобразным «Ноемым ковчегом» — «каждой твари по паре». Многие «ветераны» отдали свои новые квартиры взрослым детям, а сами остались в старых домах. Другая, большая, часть жильцов никакого отношения к «ветеранам» и «афганцам» не имела.

Так, на нашем десятом этаже в одной из квартир жил со своей супругой настоящий ветеран войны Владимир Иванович — бывший военный авиатехник. Мы частенько посиживали с ним на кухне моей холостяцкой квартиры за «рюмочкой» (Иваныч всегда приходил со своей «закуской»), беседуя о прошлой войне и современном мире.

Напротив, такую же, как у меня квартиру занимала семья еще молодого, но известного в городе скульптора. Валера был чрезмерно общителен, в его квартире периодически во время очередного запоя появлялись новые «друзья» и собаки, выброшенные хозяевами на улицу. Когда же он был трезв, мы иногда обсуждали с ним проблемы искусства и вдохновения.

За стенкой моего коридора находилась «однушка», в которой проживала женщина «бальзаковского возраста» по имени Рая — «рыночный предприниматель». Она любила изредка «расслабится» в кампании своих «товарок». Ее настойчивые попытки вовлечь меня в эту кампанию, мною столь же настойчиво отклонялись.

В течение восьми лет, несмотря на разницу в возрасте и положении, у меня с соседями сложились вполне дружелюбные отношения. Мы, практически жили, как в коммунальной квартире, при необходимости помогая друг другу в решении житейских вопросов. И, конечно, все были в курсе «личной жизни» каждого.

В общем-то, таков и был социальный состав нашего небольшого дома.

Я был знаком, например, с уже пожилым Героем Советского Союза, жившим в соседнем подъезде. У него была старая 21-я «Волга», на которой он «посезонно» в выходные и праздничные дни объезжал неохраняемые в эти дни поля окрестных бывших совхозов и «собирал» картофель и овощи.

В другом, «афганском», подъезде была квартира известного в городе «криминал-бизнесмена» (жена которого в то время занимала министерский пост в республиканском правительстве). Я подозревал, что именно ему досталась моя «валютная» квартира, которую мне вдруг заменили на обычную стандартную. Оспаривать свои права было уж с кем, городская советская власть развалилась в течение нескольких дней.

В те годы криминальный бизнес в городе был вполне легальный. Весь город знал имена известных «авторитетов». Так, я лично был знаком с одним из них, который, кстати, был депутатом Верховной Рады Украины…

После развода с женой, мы жили с дочерью вдвоем. Но дочь окончила школу и уехала к материи в один из российских городов для продолжения учебы. Сейчас она приехала ко мне на каникулы.

Я уже работал в другом городе, и мне было нужно срочно продать свою трехкомнатную «чешку». Но это оказалось не так-то просто. Квартира была дорогая. А таких денег у обычных горожан тогда не было. Да, и давать объявление в газеты о продаже квартиры было реально опасно. Поэтому работавшая в риэлтерском агентстве моя бывшая студентка, к которой я обратился за помочью, больше года не могла найти на нее покупателя.

Наконец, покупатель нашелся!

Встреча с ним состоялась в агентстве. Точнее — с ними. Это оказались мужчина и женщина «средних лет». После нескольких минут общения, я понял, что они — не супружеская пара, хотя на руке мужчины было обручальное кольцо. На меня они произвели впечатление вполне «интеллигентных» людей. Но это настораживало. Мои подозрения укрепились, когда в ходе разговора выяснилось, что квартира покупалась не на него, а на нее. Откуда сейчас у «интеллигентов» такие деньги? Маловероятно, что из банковских сбережений, которые многие люди просто потеряли. Мне это стало ясно, когда Виктор, — так звали мужчину, — заявил, что нужную сумму он будет выплачивать частями в течение некоторого времени. Но он не был похож на преуспевающего бизнесмена или банковского менеджера.

Однако для меня тогда важнее было понимание того, что второго такого случая может еще долго не представиться.

Соглашение, — разумеется, устное, — было заключено на тех условиях, что нотариальный договор будет подписан, после выплаты всей суммы.

Но вскоре я понял, что совершил ошибку.

После первого «взноса» (конечно, под «расписку»), я стал заложником этих денег. Теперь Виктор устанавливал сроки выплат, и они все больше затягивались. Я догадывался, что он мне выплачивает эти деньги по мере их поступления. Но где он мог зарабатывать такие деньги, если моя профессорская зарплата была в десять раз меньше, чем его очередной взнос? Из его скудных слов я знал, что он в свое время окончил какой-то «институт» и сейчас работал «по специальности». Но он уклонился от моего прямого вопросов о своем месте работы. «Да, так — подрабатываю в одной фирме». И Виктор явно не спешил, как будто чего-то выжидая.

Но меня время поджимало.

Заканчивался мой отпуск. В том городе, где я уже работал, мне с большим трудом удалось найти подходящую квартиру, значительно более скромную моей, но по приемлемой для меня цене. Но квартира продавалась срочно и могла «уйти» в любой момент.

И тут я совершил вторую ошибку.

Я потребовал от Виктора ускорить выплату недостающей мне суммы, объяснив причину. К моему удивлению он согласился на это. Но поставил свое условие. Мы должны были заключить нотариальный Договор, а квартиру я освобождаю, после выплаты им оставшихся денег.

Мне тогда показалось, что это выход из возникшего цейтнота.

У нотариуса был составлен и подписан Договор на имя женщины. Так я узнал впервые ее фамилию и адрес. О Викторе я по-прежнему не знал ничего. Я получил от него деньги и его расписку-обязательство выплатить остаток. Разумеется, как это было принято, в Договоре была указана в гривнах сумма, весьма отличная от действительной. Тогда я не придал этому значение.

В тот день я успел на последнюю электричку. Сидя в полупустом и полуосвещенном вагоне, зажав в руках «дипломат», в котором находилось несколько тысяч долларов, я думал только об одном — чтобы расположившаяся в конце вагона веселая кампания крепко подвыпивших молодых парней не обратила на меня внимания. Иначе я вряд ли доехал бы до конечного пункта. Такие тогда были времена!

Но я без проблем прибыл к полуночи на вокзал, где меня встретил предупрежденный моим телефонным звонком приятель, у которого я и переночевал. Утром сделка по приобретению новой квартиры благополучно состоялась, и я вернулся в Симферополь, не подозревая, какие проблемы меня здесь ждут.

Виктор исчез, «перестал выходить на связь». До сих пор эта связь была односторонней: он мне звонил или приезжал. Ни его адреса, ни телефона у меня не было.

Я начал нервничать. Оставшаяся невыплаченной сумма была все еще значительной.

Примерно через неделю в моей квартире раздался телефонный звонок. Звонил незнакомый человек, который бесцеремонно потребовал освободить «чужую» квартиру. Потом у подъезда дома состоялась непредвиденная встреча с невзрачным маленьким человечком неопределенного возраста. Он не угрожал и не хамил, а доходчиво объяснил мне «ситуацию», закончив свой короткий монолог словами: «после меня придут другие люди», — а я должен подумать о своей дочери.

Тогда я понял, что надо было что-то предпринимать.

Прежде всего, я отправился к нотариусу. Еще сравнительно молодая, но уже уверенная в себе женщина, которая несколько дней назад закрепляла своей подписью Договор о продаже моей квартиры, и в присутствии которой Виктор вручил мне свою расписку, встретила меня подчеркнуто индифферентно.

Я напомнил ей о нашем визите и спросил совета, как я могу воспользоваться распиской.

То, что я услышал в ответ, меня ошеломило.

— Вы можете подать в суд, но эта расписка не имеет юридической перспективы, — заявила мне нотариус. — Она нотариально не подтверждена.

— Как же так? — воскликнул я. — Вы же сами на мой вопрос, нужно ли нотариально заверять эту расписку, меня уверили, что в этом нет необходимости.

— Я этого разговора не помню. У меня за эти дни прошел не один десяток человек, — раздраженно сказала она.

Для меня было очевидно, что она лжет.

И тут же она себя выдала…

— И вообще… Расписка подписана числом, предшествующим дате подписания Договора. К тому же, сумма в расписке указана в «у.е», в Договоре же — в гривнах, — протокольным тоном пояснила нотариус. — Так что, доказать, что эти деньги Вы не получили до заключения Договора, Вы не сможете.

Все стало ясно.

Я не показывал сейчас саму расписку, а просто задал вопрос. Однако она прекрасно знала ее содержание. И я вспомнил, что при подписании Договора мне показалось, — по тому, как они поздоровались, — что Виктор и эта женщины были знакомы. Значит, Виктор проконсультировался с ней заранее. А предвидеть, к какому нотариусу я обращусь, было нетрудно, так как этот нотариальный офис был ближайшим от моего дома. Да, и выбор нотариусов тогда был невелик.

Значит, ловушка для меня была подготовлена преднамеренно.

Ошарашенный этим открытием, я направился в РОВД, располагавшееся возле моего дома. Здесь я узнал, что подполковник Радченко, мой бывший студент-заочник, уже не возглавлял это районное отделение. Однако его преемник меня принял. Бесстрастно выслушав заявление об угрозах в мой адрес, он доходчиво объяснил: нет преступления — нет «дела». На мой идиотский вопрос: «а если меня убьют», последовал такой же идиотский ответ — «тогда и приходите».

Его реакция меня не удивила. Абсолютное безвластие в городе было очевидной реальностью. Но я не мог сдаться.

Вернувшись домой и подумав, я вспомнил одного своего соседа по подъезду, с которым я познакомился однажды при необычных обстоятельствах…

По мере того, как новые поселенцы осваивали наш дом, они обнаруживали немало непредвиденных проблем. Такой практически неразрешимой проблемой оказалась установка телефона. Дом находился в центре города, и у телефонной станции просто не было свободных номеров. Лишь немногие смогли «перекинуть» свои старые номера в новые квартиры. К очередной годовщине «Победы» горсовет установил в квартиры немногочисленных ветеранов «вертушки» — телефоны односторонней связи (как уличные таксофоны). Такой телефон был у Иваныча, но пользоваться им можно было только в крайних случаях (только в отсутствии его жены, которой он очень боялся). При моей же работе телефона был крайне необходим.

И вот через пару лет у меня появилась возможность купить телефонный номер, когда я получил из Киева «соросовский грант» на издание учебника. Я решил, что учебник может подождать. На центральной телефонной станции мне не поверили и проверили новенькие американские банкноты на «детекторе». Телефон был установлен сразу же. Но вскоре стали приходить большие телефонные счета. Иваныч тут же поставил диагноз: «к тебе кто-то подключился». Мои вызовы проверок с телефонной станции ничего не дали. Подключившийся явно пользовался телефоном лишь по вечерам и в нерабочие дни. Для меня выход был только один — найти вора самому.

Но сделать это было, практически, невозможно, так как мой телефонный провод был просто проброшен в лифтовую шахту на первый этаж к общей распределительной коробке. Так что к нему могли подключиться на любом этаже. Тогда я выбрал единственно доступный мне путь, исходя из того, что в подъезде не могло быть много телефонов. Нужно было просто обойти квартиры на тех этажах, где были телефонные проводки и выяснить номера их телефонов. К моему удивлению, я вышел на вора довольно быстро.

В очередной квартире, куда я позвонил, мне открыл дверь сравнительно молодой человек в домашнем халате. У его ног стояла большая немецкая овчарка, пристально, но спокойно глядевшая на меня. На мой вопрос, есть ли у него телефон, он не счел нужным отвечать, так как в коридоре на тумбочке располагался телефонный аппарат необычной продолговатой формы без диска и с небольшой антенкой на трубке. Но мужчина, пригласил меня войти, и мы прошли на кухню. Я успел бросить взгляд на его квартиру, которая была аналогична моей, но уже пережила дорогой «евроремонт».

— Алексей, — протянул он мне руку.

Я представился.

— Я вас знаю, Вы — профессор из 77-й квартиры.

Мы сели за небольшой стол, который, как и весь интерьер кухни, был сделан в модном «деревенском» стиле. Следом за нами вошла овчарка и легла у порога, не спуская с меня глаз.

— Ну, рассказывайте, зачем Вам мой номер телефона? — спросил Алексей.

И я, почему-то, ему все рассказал.

Алексей достал из мини-бара в виде глобуса початую бутылку коньяка и налил в две маленькие рюмки. Мы выпили. Коньяк был хороший и, очевидно, дорогой.

— Ну, думаю, что я знаю, кто этим занимается, — произнес он. — Напротив меня живет инженер-электрик. Я заметил, что он провел в свою квартиру телефонный провод. Я еще подумал — зачем, если телефона у него нет? Это точно он.

Мы выпили еще.

— Но с Вами он разговаривать не будет, — продолжил Алексей. — Да, и Вы ничего не докажете, так как он днем просто отключается от вашего провода.

— Ну. И что мне теперь делать?

— Ладно, — подумав, подвел итог разговора он. — Я с ним сам поговорю. Думаю, что больше у Вас с ним проблем не будет.

Мне ничего не оставалось делать, как поблагодарить его за хороший коньяк, и в сопровождении овчарки покинуть квартиру.

Поступление больших телефонных счетов прекратилось. С тех пор иногда мы с Алексеем встречались во дворе дома и обменивались краткими приветствиями…

Тем же вечером я зашел к Алексею. Он опять был один с собакой. Мы пили такой же хороший коньяк.

По моему «делу» он принял решение быстро.

— Прежде всего, я позже поднимусь к Вам. По всему, они сегодня могут опять позвонить. Разговаривать буду я. А там посмотрим.

На этом я покинул его квартиру.

Он пришел поздним вечером. Вместе со своей овчаркой, которую, как я уже знал, звали Лайза.

Мы расположились на кухне на двух старых табуретках. Моя дочь ушла в свою комнату.

Телефонный звонок раздался ближе к полуночи.

Я успел подумать: «Надо же — он оказался прав».

Алексей взял трубку и разговаривал спокойным, но твердым голосом. Но лексикон его изменился. Он говорил на, вероятно, понятном для собеседника языке. Наблюдая его со спины, я видел, что тело его напряглось. Разговор он закончил словами: «Я… вам советую угомониться».

Положив телефонную трубку, он сказал мне:

— Сейчас они явятся. Они уже здесь. Звонили из уличного автомата.

Через несколько минут овчарка залаяла, и тут же раздался продолжительный звонок в дверь.

Алексей был уже у двери. И здесь он сделал удививший меня жест.

Он поднял правую руку вверх к небольшой антресоли над дверным косяком и быстро выдернул оттуда… пистолет!? От неожиданности я замер.

Между тем, начались переговоры через дверь. Теперь уже переговорщики обменивались репликами на «повышенных тонах», не выбирая выражений. По голосам я понял, что за дверью находятся, по крайней мере, два человека. И они настроены весьма решительно. Собака у ног Алексея активно участвовала в этом своеобразном диалоге, который, однако, продолжался недолго.

Алексей закончил его впечатляющей фразой:

— Если вы сейчас же не уберетесь, я стреляю через дверь, — громкое передергивание затвора прозвучало почти как выстрел.

Угроза была вполне реальной. Входная дверь из прессованной фанеры не была бы серьезным препятствием для ее осуществления.

По ту сторону двери наступила тишина.

Потом мы услышали, как зашумел лифт, уходящий вниз. Собака успокоилась.

— Все кончилось. Ушли, — Алексей отошел от двери и расслабился.

Все произошло так быстро, что я не сразу пришел в себя. У меня мелькнула только мысль: «За это время никто из моих соседей не высунулся из своих квартир». Впрочем, в этом не было ничего странного. В те времена каждый был сам за себя.

— Как пистолет оказался над дверью? — это были первые слова, которые я произнес.

— Я его туда положил, когда вошел, — спокойно объяснил Алексей то, что и так было понятно. — Я не хотел пугать Вашу дочь.

Больше мне нечего было сказать. Меня ошеломила вероятность происшедшего. Я все-таки в глубине души не верил, что все это «по-настоящему». И ведь было чистой случайностью, что я вовремя обратился к Алексею.

— Ну, ладно. Сегодня они больше не придут. Я пошел спать. Лайза останется здесь до утра. На всякий случай. А пистолет я заберу с собой, чтобы он Вас не беспокоил, — закончил он, усмехнувшись.

Я закрыл за ним дверь, под которой сразу же улеглась Лайза.

Потом я заглянул в комнату дочери, Она, конечно, не спала. Мы немножко поговорили, и я ушел к себе. Я понимал, что на этом дело не закончится, но прежнее напряжение спало, и я моментально уснул.

Меня разбудил звонок в дверь и лай собаки, по интонации которого я понял, что — свои.

И, действительно, за дверью стоял Алексей.

— Доброе утро, профессор. Лайзе пора гулять. Мы ненадолго. А Вы одевайтесь и спускайтесь ко мне. Захватите адрес своих покупателей. Самое время нанести ответный визит.

У него в квартире мы выпили по чашечке кофе.

— У меня только адрес женщины, с которой заключен договор, — сказал я, протягивая Алексею листок бумаги.

— Это еще лучше, — ответил он, бросив взгляд на листок. — Я этот адрес знаю. Это — семейное общежитие рядом с автовокзалом. Сегодня — воскресенье. Так что мы ее, наверняка, застанем еще в постели.

Подъехав на его голубом «форде» к нужному дому, мы поднялись на третий этаж и, пройдя по длинному коридору, остановились у одной из комнат. Алексей постучал в дверь. Через некоторое время раздался женский голос:

— Кто там?

— Галина Антоновна, Вы меня не знаете, — ответил Алексей. — Но мне очень нужно с Вами поговорить.

— О чем?

— О Викторе Владимировиче.

Последовала пауза.

Затем дверь резко распахнулась.

Я быстро оглядел небольшую комнату за спиной стоявшей женщины в легком халате. Типичная стандартная мебель, старый холодильник «Север» в углу у двери и на «журнальном» столике рядом с маленьким телевизором «Фотон» стояла стеклянная ваза с несвежими гвоздиками.

Мой взгляд перешел к дивану, где на еще неубранной постели сидел полуодетый Виктор. Увидев меня, он, по-моему, испытал шок.

Тем временем Алексей уже вошел в комнату. Я последовал за ним.

— Это — мой сын, — без приветствий сказал я. — И разговор будет вести он.

Виктор знал, что у меня есть взрослый сын, который жил в Киеве.

— Галина Антоновна, что же это получается? — подчеркнуто вежливо начал Алексей. — Вы, — интеллигентная женщина, — заключаете законное соглашение на приобретение квартиры, а затем присылаете бандитов, чтобы это соглашение не выполнять.

Женщина резко повернулась к сожителю.

— Какого черта?! — Виктор попытался вскочить с дивана, но быстро сообразил, что в трусах он выглядит нелепо.

— Галина Антоновна, — в голосе Алексея явно послышался сарказм, — это кто? Ваш муж?

Последовало молчание.

— Понятно, — констатировал Алексей. — Тогда продолжим. Так как, Галина Антоновна, Вы намерены выполнять условия соглашения или продолжать «разборки»?

Женщина не отводила взгляда от Виктора.

— Виктор, в чем дело? О чем говорит этот человек?

Виктор молчал. От растерянности он никак не мог сообразить, как себя вести.

— Уважаемая, безусловно, он позже Вам все объяснит, — продолжал Алексей. — Но нас сейчас интересует только один вопрос: где деньги? Тем более что речь идет о незначительной сумме, из-за которой не стоит открывать войну. Так, как?

— Виктор, ты что, до сих пор не выплатил деньги? Почему? — женщина начала что-то понимать.

На лице Виктора менялся калейдоскоп эмоций. Было видно, что он очень хотел бы вышвырнуть нас из комнаты. Но против Алексея у него не было шансов. Тем более что тот сознательно его игнорировал.

Алексей сел на один из двух находившихся в комнате стульев, тем самым давая понять, что уходить мы не собираемся. Я остался стоять. Мы не договаривались заранее о своих ролях, так как не знали, как нас встретят. Все это была импровизация. И, независимо от результата, мы уже выиграли эту партию.

Женщина села на второй стул и отвернулась к окну. Все молчали.

Наконец, Виктор открыл рот:

— Хорошо, — процедил он сквозь зубы, — завтра вы получите эти деньги.

— Сегодня — моментально отреагировал Алексей. — Галина Антоновна, Вы подтверждаете, что деньги будут выплачены сегодня?

— Да, деньги будут сегодня, — не оборачиваясь, тихо, но твердо, проговорила она.

Алексей встал.

— Ну, что ж. Вам я верю, — с ударением на слове «Вам» заключил он. — Счастливо оставаться!

И мы покинули это «уютное гнездышко».

…Когда мы расположились вновь на кухне у Алексея за новой бутылкой коньяка, я, наконец, его спросил:

— Слушай, Алексей, а ты — кто?

Он усмехнулся и, помедлив, ответил.

— Ну, во всяком случае, не тот, о ком Вы подумали.

Мы выпили. Лайза улеглась у моих ног. Алексей продолжил:

— Если Вы о пистолете, то это — мой личный. Я когда-то, в другой стране, был офицером. Потом страны не стало. Армии тоже не стало. А я остался. И надо было как-то жить. А жить было не на что. Жена запила, и, в конце концов, ушла. Детей у нас не было.

Алексей заварил кофе.

— С чего я начинал, рассказывать не буду. Наконец, при помощи одного хорошего человека, занялся решением «продовольственного вопроса». На своем «жигуленке» мотался по ближним и дальним селам и поселкам, закупал в них продукты и находил клиентов здесь в городе. Так познакомился с нужными людьми. Кстати, вот тогда мне и пригодился мой пистолет. Иногда было вполне достаточно, чтобы твой собеседник знал, что он у тебя есть… Ну, а потом я сам перестал ездить. И сейчас, вот, работаю на телефоне, не выходя из дома. Так что я — обычный предприниматель, — заключил свой рассказ Алесей.

Коньяк и кофе меня расслабили. Я слушал его и ловил себя на мысли, что готов ему верить. Однако все-таки что-то мешало этому. У меня давно сформировалась житейская привычка: слушая человека, если он мне интересен, я интуитивно обращаю внимание не столько на то, что он говорит, сколько на то, что он не говорит, на паузы умолчания. Так музыканты по интервалам улавливают фальшь исполнения. Мне не надо было слушать, мне достаточно было слышать…

Так вот, я слышал, что Алексей рассказывает мне вполне правдоподобную историю. Однако для меня было очевидно, что рассказывает он ее, как бы про другого человека. Как это делает, например, актер на сцене. И я, конечно, мог бы задать ему напрашивающиеся вопросы. Но зачем? Мне этого не хотелось…

Поэтому я задал только один вопрос:

— Сколько я тебе должен?

По тому, как он спокойно с улыбкой отреагировал на это, я понял, что вопрос был правильный. Не задумываясь, он назвал сумму, которая была немаленькой, но для меня приемлемой.

И затем я ушел.

Во второй половине дня телефонным звонком меня вызвали вниз. У подъезда тот же невзрачный человечек, молча, передал мне конверт, в котором находились американские купюры.

— Передайте своему хозяину, что завтра к вечеру квартира будет освобождена, — сказал я посыльному.

Потом я поднялся на шестой этаж к Алексею и вручил ему часть денег из конверта. Мы допили початую утром бутылку коньяка.

— Профессор, вы — мудрый человек, — сказал, прощаясь, Алексей. — Вы не спросили меня, зачем я все это сделал. И мне не пришлось что-то выдумывать. А сейчас я взял эти деньги не потому, что они мне очень нужны, а для того, чтобы Вы не думали, что Вы мне должны.

Вернувшись к себе. Я задумался о том, как новые времена быстро перевернули смысл многих нравственных понятий, и, прежде всего, понятий «интеллигентности» и порядочности.

…На следующий день я проводил дочь на вокзал и посадил на поезд. Ее студенческие каникулы закончились. Вернувшись домой, я собрал оставшиеся личные вещи, занес одолженные раскладушку и матрас к Иванычу, ему же отдал ключи от квартиры, (оставив записку об этом в дверях).

И покинул бандитскую столицу Крыма навсегда.

Севастополь, 2018. Печатается впервые

Приключения «Фундадора»

Юмореска

Я познакомился с ним в далекой юности во время пребывания в одной из латиноамериканских стран. Тогда он произвел на меня неизгладимое впечатление. И во время моего первого посещения Испании несколько лет назад я возобновил наше знакомство. Поэтому, когда мы с женой отправились в средиземноморский круиз на итальянском лайнере «Коста Пасифика» с заходом в Барселону, я имел намерение разыскать своего «старого знакомого». Однако тогда, к сожалению, у нас не оказалось времени на его поиски.

Но на следующий день наш корабль зашел на испанский остров Майорка. Совершив долгую прогулку по прекрасному городу Пальма де Майорка и уже возвращаясь на судно, я его увидел в портовом магазине «Duty free». С радостью бросился к нему, и бутылка брендового каталонского коньяка «Фундадор», известность которого уходит в глубину Средневековья, отправилась в сумку жены.

Каково же было наше неудовольствие, когда при вступлении на борт ее конфисковали! Обычно контроль при посадке ограничивался сканированием судовой карточки и идентификацией пассажиров. На этот раз досмотр почему-то был тщательным и, судя по тому, что на столике у досматривающего громоздились уже несколько конфискованных пакетов, мы оказались не единственными, кто пренебрёг запретом на внос спиртного на борт. Литровую бутылку аккуратно запаковали, прикрепив к пакету бумажку с номером нашей каюты, и обещали доставить по окончанию круиза.

В последний вечер нашего семидневного путешествия, вернувшись в свою каюту, после прощального праздничного ужина-шоу, который нам устроил итало-филиппинский экипаж, мы увидели пакет с «Фундадором» на нашей кровати. Наши вещи уже были собраны и чемоданы выставлены (как положено) в коридор. Поэтому пакет был засунут в новую дорожную сумку жены.

Если б мы знали, чем обернётся нам эта небрежность!

Ранним утром мы покинули гостеприимный круизер и на такси добрались до отеля «San Remo» в центре Рима. Остаток дня провели в прогулке по уже знакомому нам городу. Вернулись в гостиницу поздно уставшими и промокшими под дождём (зонтики были легкомысленно оставлены в номере).

На следующий день нам предстояло отправиться на железнодорожный вокзал «Termini», который находился недалеко от отеля, с целью добраться на электричке в аэропорт.

Однако утро началось с неожиданного конфуза. Когда жена попыталась выйти из туалетной комнаты, дверная ручка оказалась у неё в руке. Мне с другой стороны двери открыть ее было не возможно. Я обратился к дежурному портье, который безапелляционно заявил: «Сегодня — воскресенье. Слесарь придет только завтра». И удалился. Нормальный итальянский сервис! От отчаяния жена сделала попытку вставить ручку в ее прежнее место. И, о чудо! Дверь открылась!

Но было потеряли много времени. До вылета самолета в нашем распоряжении оставалось менее трёх часов. Быстро, схватив упакованные чемоданы, мы выскочили из номера.

Но сюрпризы продолжались. Прежде всего, мне пришлось отстоять долгую очередь за билетами, несмотря на наличие нескольких касс. Итальянцы так подробно обсуждали с вежливыми кассирами свои маршруты, как будто вели беседу за столиком кафе. Один старик проторчал у кассы 15 минут! Потеряв и здесь время, мы были вынуждены буквально бежать с вещами несколько сот метров до платформы электрички. Успели как раз к ее подходу. Влетели в почти пустой вагон и с облегчением опустились в удобные кресла…

Но поезд не отправлялся?! Прошло пять минута, десять… Мы стояли. У рядом сидевшей немолодой пары мы спросили: «в чём дело?» Нам спокойно объяснили, что, если пассажиров немного, то эта электричка может отправиться по расписанию следующей. А это значит: через сорок минут! И выскакивать из неё нам уже бесполезно. Но, простояв минут двадцать, электричка всё-таки тронулась и быстро набрала скорость. За окном замелькали знакомые районы Рима.

Через полчаса электричка «Леонардо» подлетела к зданию аэропорта. Поднявшись по эскалатору к нужному нам терминалу, мы увидели огромный, как футбольное поле, зал с уходившими в глубину бесчисленными стойками регистрации. На постоянно менявшемся табло объявления регистрации нашего рейса уже не было. И все-таки мы нашли нашу стойку регистрации, за которой сидела не спевшая еще уйти служащая. Взяв у нас документы, она встала и куда-то ушла. Ее долго не было. Наконец, она вернулась и заявила, что предъявленные нами «электронные билеты» — это просто квитанции для получения настоящих авиабилетов. Но «других» билетов у нас не было. К счастью служащая оказалась испанкой-иммигранткой, и я на ее родном языке уговорил ее заглянуть все-таки в компьютер, где она быстро нашла наши имена. Тогда она выдала нам посадочные талоны и отправила багаж.

Но время было опять упущено. И мы устремились по длинному залу к нашей «зоне посадки». Быстро прошли таможенный контроль, отправив нашу «ручную кладь» через «детектор» (проходя через «арку»», мне пришлось снять поясной ремень и выложить «звенящие» вещи).

И вдруг!

Симпатичная молодая служащая извлекает из «корзины» сумку жены и приглашает нас отойти в сторону. Вежливо она объясняет, что в сумке обнаружена бутылка (это запрещено) и она должна быть разбита (рядом стоят специальные контейнеры).

«Фундадор»! В гостинице вчера вечером мы забыли переложить бутылку в чемодан!

Видя моё отчаяние, женщина предлагает мне вернуться, упаковать сумку и сдать ее в багаж. Выбора нет, и я мчусь назад, только через несколько шагов сообразив, что бегу с поясным ремнём на шее…

Пробежав до конца «стадиона», я нахожу парня, который тщательно упаковывает мою сумку. На предъявленном им чеке я вижу счет, вдвое превышающий обозначенную цену. Парень объясняет, что это счёт за две упаковки, так как он подумал, что я вместе с мужчиной, стоявшим передо мной. Поняв, что он ошибся, парень бежит в погоню за не заплатившим клиентом. Я стою, уже в стопоре. Наконец, на меня обращает внимание женщина-кассир, которая берёт деньги и извиняется за инцидент. Я срываюсь с места и, как спринтер, лечу к регистрационной стойке, за которой уже нет знакомой служащей. Видя мою растерянность, женщина с соседней стойки приглашает меня и оформляет багаж.

Теперь мне предстоит стайерская пробежка обратно. У таможенного пункта меня уже ждут и проводят мимо очереди (уже на следующий рейс) без досмотра. Вероятно, из-за моего затравленного вида никому не приходит в голову заподозрить во мне арабского террориста.

Но расслабляться некогда. Мы с женой пробегаем по огромным залам мимо шикарных магазинов «Дьюти фри», и последними проходим «посадочный контроль» у эскалатора, который доставляет нас на подземную платформу электрички. «Пролетев» на ней, наверное, под всем аэродромом, выходим к аэропортовскому автобусу, который с пассажирами нашего рейса терпеливо ждёт нас. Наконец, подъезжаем к трапу самолета.

Расположившись удобно в полупустом салоне аэробуса, я начинаю приходить в себя и представляю, что бы произошло, если это случилось в одном из наших аэропортов. Мы благополучно через положенное время приземляемся, благодушно полагая, что все наши «приключения» позади.

Но у жизни всегда припасена ложка дёгтя!

Пройдя пограничный контроль, мы долго ждем свой багаж. Наконец, я снимаю с ленты чемоданы… А злополучной сумки жены нет! Мы не хотим в это поверить. Наконец, я обращаюсь в бюро розыска багажа и пишу заявление. Нас заверяют, что сумка обязательно будет доставлена завтра следующим самолетом. Но до завтра ждать мы не можем, у нас билеты на вечерний поезд.

Прибыв на следующее утро в свой город, у двери нашей квартиры я вспоминаю, что при прохождении таможенного осмотра в римском аэропорту выложил ключи на «лоток», где они и остались. Пришлось звонить дочери, благо «мобильник» был с собой…

А «Фундадор» вместе с сумкой был благополучно доставлен через три дня прямо на квартиру.

Viva Alitalia!

«Литературный Крым» №1 (423) январь 2014 г.

Covid 19

Рассказ очевидца

…Как только в начале марта в городе-герое пошли разговоры о «самоизоляции», я сразу же понял, что закроются, прежде всего, больницы и поликлиники, и отправился через весь город в единственно оставшуюся аптеку по выдаче «льготных лекарств». Здесь пришлось простоять в толпе на пронизывающем ветру перед входом в аптеку полтора часа. И естественно, через пару дней у меня появился кашель, который становился все более тяжелым. Однако температуры не было, а значит вызывать «скорую» было бесполезно. Так прошла неделя.

Наконец, я все-таки позвонил в городской «кол-центр». Оператор, из уважения к моему возрасту, пообещала через поликлинику вызвать мне врача. Пришедший врач, узнав, что температура у меня «нормальная», диагностировал «легкую простуду». Но к вечеру у меня поднялась температура и подскочило давление. Вызванный повторно тот же врач, на лестничной площадке, не заходя в квартиру, не скрывал своего раздражения по поводу беспокойства его «по пустякам».

Так прошло еще несколько дней. Мне становилось все хуже. Наконец, в сопровождении жены я отправился в поликлинику. Поликлиника была стерильно пуста от пациентов и врачей. К счастью, мы встретили знакомую медсестру, которой сбивчиво объяснили ситуацию. После этого она надолго исчезла в недрах поликлиники. Я догадывался, что переговоры шли в главном кабинете и, вероятно, с телефонным согласованием. Наконец, открылась дверь с надписью «Кабинет экстренной помощи», у которого мы сидели, и меня пригласили войти. Встретившая меня молодая женщина была подчеркнуто вежлива. Пока я излагал свою проблему, она приготовила шприцы и пробирки. Затем, без комментариев, взяла два мазка из носа и рта. Прием явно подходил к концу. Вдруг врач, глядя в мою «медкарту», предложила сделать еще раз ФЛЮ. Я согласился (хотя я сделал его всего пару месяцев назад). И отправился в рентген-кабинет.

Взглянув на принесенный мною клочок бумаги, врач, сняла трубку телефона и сообщила собеседнику содержание бумажки. На другом конце провода, после паузы, был произнесен короткий ответ. Положив трубку телефона, женщина, молча, устремила свой взгляд на меня. Я ей ответил тем же. Удивленная моей реакцией (точнее ее отсутствием), врач спросила: «Что Вы молчите? Вы поняли? Мы отправляем Вас в инфекционную больницу. У вас — правосторонняя пневмония». Я ответил: «Да, я понял». Конечно, я был готов к чему-то подобному, но чтобы вот так сразу! «Как «скорая»? У меня же с собой ничего нет. Однако какие-либо слова были уже бесполезны.

Отправив ошарашенную жену домой собирать мои вещи, я стал ждать. Ждал долго. О прибытии «скорой» догадался по ввалившимся (буквально так) в коридор двум «космонавтам», упакованным с ног до головы. Они сразу же потребовали от меня предъявить паспорт и страховой полис (случайно оказавшиеся у меня с собой) и препроводили в фургон «скорой». Мы помчались по пустынным улицам города.

Услугами «скорой помощи» я пользовался последний раз еще в «украинские» годы. Тогда эти машины были больше похожи на «труповозки». Российская машина, конечно, впечатляла своей внутренней «навороченностью» проводами и полками, заставленными различными, упакованными в сумки, приборами. Окон в фургоне не было, так что я догадался о том, что мы въехали на территорию больницы, когда машина остановилась. Однако пришлось провести в машине больше времени, чем мы сюда ехали. Как я понял из разговора между моими сопровождающим, это — обычное дело. Наконец, мне разрешили покинуть салон через задние двери. Спрыгнув на землю и увидев прямо перед собой массивную железную дверь (без дверной ручки), я почему-то некоторое мгновение ждал команды: «Руки за спину»…

Сразу с улицы я попал в небольшую комнатушку, разделенную на две части небольшим столом, за которым сидел явно уже уставший молодой мужчина. Задав мне пару обычных вопросов, он быстро заполнил «лечебное дело». Затем у меня опять взяли мазки, и, в сопровождении пожилой санитарки, отправили в «отделение». Вступив на первые ступеньки широкой каменной лестницы, которая была выкрашена яркой красной («половой») краской, я почувствовал себя в уже подзабытом «советском прошлом». Это впечатление усилилось, когда мы вошли в коридор «отделения» с невероятно высоким потолком. С одной стороны коридора — широкие двухметровые деревянные (!) окна, с другой — застекленные, то же деревянные двери палат. Посреди коридора разместился пост медицинской сестры. Все сияло свежей покраской. Моя трехместная палата была просторна и светла. Меня несколько удивил детский ночной горшок под раковиной умывальника. Все увиденное мне понравилось. Отдыхай и болей себе «на здоровье»!

Вскоре санитарка принесла с «вахты» пакеты с моими вещами, привезенные женой. И я смог переодеться. В палату заскочила какая-то женщина среднего возраста в медицинском камуфляже, проговорив быстро: «я сейчас занята, зайду позже». Потом дежурная медсестра, экипированная респиратором и пластмассовым забралом, взяла кровь на анализы, сделала опять (уже третий раз за день) «тесты» и поставила мне капельницу. И я впал в полузабытье, успев отметить необычную для больницы тишину: по коридору не сновали озабоченные медсестры, переговариваясь друг с другом с одного конца коридора в другой, санитарки не гремели ведрами и падающими швабрами. В общем, какая-то ненастоящая больница, подумал я…

Я открыл глаза, почувствовав, что на меня кто-то смотрит. И чуть не закрыл их снова. Передо мной стоял «Шурик» из гайдаевской «Кавказской пленницы», закутанный полностью в спецкомбинезон и с огромными («мотоциклетными») очками поверх столь же огромного респиратора. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Затем он проговорил тихим, но явно заранее поставленным голосом: «Рассказывайте». «Что рассказывать?» — пробормотал я. «Все рассказывайте» — со следовательской интонацией произнес он. Я стал сбивчиво вспоминать все, произошедшее со мной за последние недели. «Шурик», не задав ни одного вопроса, выслушал меня и коротко резюмировал: «Хорошо». И удалился…

Потом санитарка принесла обед, извлекая из большой картонной коробки маленькие пластиковые «боксы» (как в самолетах). В общем, жизнь входила в привычную больничную колею. Первый день завершился еще одной капельницей и появлением в палате тихого соседа, которого «скорая» привезла из дома.

Следующий день начался в 5.30 с новой капельницы (как я узнал от неразговорчивой медсестры, меня накачивали антибиотиками). Несмотря на очередную тяжелую ночь, я почувствовал себя несколько лучше и мог оглядеться. Это привело меня к некоторым открытиям. Во-первых, я не нашел в палате электророзеток. Они оказались только в коридоре в неудобных для пользования местах. В последствие это создало проблемы для зарядки телефонов. Одна дама додумалась закреплять свой заряжающийся телефон за трубу работающего центрального отопления! С этой дамой у меня впоследствии произошел безобразный конфликт из-за «очереди на зарядку». Во-вторых, я заметил, что нигде нет зеркал. Вроде мелочь, но без нее как-то трудно побриться (для мужчин) и неудобно причесываться (для женщин). В-третьих, на два десятка человек разного пола и возраста было всего два индивидуальных туалета (один из которых явно абонировали курильщики). Так что выход из строя одного (что и произошло позже) создавало напряженность для пациентов. И, наконец, я догадался, что меня насторожило в первый же день. В отделении не было системы принудительной вентиляции! Это — в инфекционной больнице! Вот почему постоянно настежь распахнутые окна создавали эффект «аэродинамической трубы». Нетрудно себе представить, что будет в летнее время. А сейчас здесь находятся больные с воспалением легких!

Все эти казусы объяснились очень просто. Я попал в детское отделение больницы, срочно освобожденное под «короновирусных». Здесь пребывали те (в том числе и дети), кто оказался в резервации в ожидании результатов тестов. По моему наблюдению, большинство из них попало сюда случайно или не по своей воле. Даже была большая палата для лиц «неопределенной занятости». Главные пациенты находились на другом этаже отделения. Это многое объясняло…

Под окнами нашего здания я заметил большую военную машину с красным крестом на крыше фургона. Снующие вокруг нее люди в комбинезонах химзащиты, вероятно, в ней и жили, так как рядом располагался биотуалет и прислонённый к дереву умывальник (типа «Мойдодыр»). Оказалось, что военные одолжили больнице эту машину для дезинфекции постельного белья и медицинской одежды персонала, так как своя машина уже давно была не в рабочем состоянии.

В середине дня «Шурик» опять тихо появился в палате. То, что он произнес своим меланхоличным голосом, меня ввело в легкий ступор. «Рассказывайте»! После короткого замешательства я осмелился промямлить: «Я же вам вчера все рассказал». Ответ был лаконичным: «Я был занят и еще не посмотрел вашу карту. Рассказывайте все сначала». Прошли сутки! На этот раз мой рассказ был короче. И я успел вставить вопрос, «какой результат дали мои тесты?». Он ответил коротко: «Не знаю». На этом его пятиминутная аудиенция закончилась. Я начал уже догадываться, что, вероятно, по уставу этой больницы общение медперсонала с больными сведено к одностороннему минимуму. Никакой информации!

Между тем, благодаря капельницам, удалось сбить мою температуру и выровнять давление. Капельницы заменили на уколы и таблетки. И здесь начались сбои. То приносили таблетки, которые были отменены, то не приносили таблетки, которые были прописаны. После первого исчезли уколы. Но, при этом роль «Шурика» мне оставалась непонятной. Когда я ему (осторожно) намекал на возможную ошибку медсестры, он выражал искренне недоумение. Но на следующий день все повторялось. Кстати, когда ему, наверное, надоела моя настойчивость, по поводу результатов тестов, он произнес силлогистическую фразу: «Если бы результаты тестов были положительными, Вы бы здесь уже не лежали». Поразмыслив, я согласился, что в этом есть своя логика.

Конечно, больница — не курорт, но все-таки у меня, на основе большого больничного опыта, складывалось впечатление некоей импровизации. Как-будто пандемия застала городское здравоохранение врасплох. Это впечатление укрепилось при наблюдении за режимом работы медперсонала.

Молодые и «возрастные» медсестры и санитарки явно были замотаны. Меня, например, поразил тот факт, что медсестра, отработав день, дежурила всю ночь, не покидая своего поста в коридоре. Такое, последний раз, наверное, я видел еще в «советское время». Заметив то, как часто они возвращаются на смену, я догадывался, что их просто очень мало. Как мне объяснили позже, большинство из постоянного медперсонала больницы «разбежалось»: кто в досрочные отпуска, кто на «больничные», а кто-то просто уволился. В том, что врачи инфекционной больницы работают буквально круглосуточно, я убедился, увидев «Шурика» и врача-женщину (которая заскакивала ко мне в первый день) в своей палате в полночь, когда увозили в реанимацию моего соседа. Могу предположить, что на всю больницу их совсем немного. Поликлиники и больницы города уже почти месяц, как закрыты на «карантин». Где врачи?

Последние полтора десятка лет посещение поликлиник и пребывание в больницах для меня стало обыденным делом. За это время я познакомился со многими врачами и условиями их работы. Я узнал, что врачи — «тоже люди» и они бывают разные. Я понял, что «клятва Гиппократа» — это старый красивый миф. Сегодня врачи, по «квалификационным» категориям, делятся не на «хороших» и «плохих», как в давшие советские времена, а на тех, кто лечит, и тех, кто «оказывает медицинские услуги». А так как мы сейчас живем в условиях капиталистического «рынка», то врачей первой категории («белых ворон») становится все меньше, а врачи второй категории определяют современную медицинскую практику. Так, например, одни врачи своим профессионализмом, очевидно, продлили мне жизнь на много лет, а другие, с «профессиональной» небрежностью превратили меня в инвалида. По народной поговорке: «одни лечат, другие калечат»…

В конце недели «Шурик» сформулировал осторожное предположение: «Если в понедельник рентген даст положительный результат, мы Вас выпишем… на амбулаторное лечение».

И хотя я уже с удовольствием покинул бы это «богоугодное заведение», мое состояние и недавний опыт обусловливали у меня глубокий скепсис по этому поводу. Процесс моего лечения проходил явно в ускоренном и сокращенном порядке (с нарушением обязательного четырнадцатидневного «карантина»), а перспектива «амбулаторного лечения», фактически, возвращала меня в исходное положение. Между тем, спазматический кашель продолжал выматывать меня круглосуточно.

Однако, появившаяся в воскресенье в палате женщина-врач (та самая) заверила меня, что решение о моей выписке будет принято только, после тщательного анализа моего состояния.

Но следующий день превзошел мои опасения.

Началось с того, что я прождал полдня, пока санитарка освободилась для того, что бы препроводить меня на рентген (третий за полгода!). Мы прошли через весь двор больницы к небольшому свежевыкрашенному домику. Здесь в маленькой каморке, заваленной какими-то папками и медицинской утварью, на миниатюрном (переносном) аппарате мне сделали снимок и попросили подождать на «свежем воздухе». Ожидание затянулось. Врач бегала между домиком и лабораторией. Пришлось сделать еще один снимок. Наконец, врач заявила, что у нее — обед. И мы вернулись с пустыми руками в отделение.

Опять ожидание. Наконец, к вечеру пришла медсестра и объявила, что я могу идти домой. (!). Как? Вот так просто, собрал вещи и пошел… В течение дня даже «Шурик» не нашел времени для того, чтобы объясниться. И вообще, без «выписки», как я докажу, при необходимости, что я здесь был и не покинул эту больницу самовольно? И это — в условиях «пандемии»!

«У меня сейчас нет времени заниматься вашей «выпиской», — безапелляционно заявили медсестра.

«Ну, тогда, — сказал я, — без „выписки“ я никуда не пойду. Буду ждать, пока у вас появится время».

Через полчаса медсестра швырнула на мою кровать листок «выписки». Я заметил, что на нем нет ни подписи зав. отделением, ни печати. «Если вам нужно, завтра поставите печать в административном корпусе», — с нескрываемым раздражением проворчала медсестра.

«Интересно, как она себе представляет эту прогулку через весь „карантинный“ город?» — подумал я.

Продолжать перепалку у меня уже не было желания. Я быстро собрал вещи и покинул палату…

Но мои злоключения на этом не закончились. «Странный» кашель продолжал меня выматывать круглосуточно. Но, как я и предполагал, в поликлинике меня никто не ждал. Мне предложили оставить «выписку» в регистратуре (!). Однако я, отстояв почти два часа «живой» очереди на улице, пробился (буквально) на прием к дежурному терапевту. Новый для меня молодой врач оказался, к удивлению, толерантным человеком. И, после очередного посещения рентген-кабинета (пятого!), он мне доходчиво объяснил, что сейчас, в период «между шаманством и шарлатанством», он ни чем мне помочь не может (даже в постановке диагноза моих «осложнений») из-за отсутствия возможности получения нужных анализов и проведения технических обследований, а также… получения необходимых консультаций у врачей-специалистов. (по причине наложения запрета на их прием!). В последнем я убедился, когда предпринял попытку попасть на прием к одному из таких «специалистов». Молодой человек (почти в три раза младше меня), буквально, выставил меня за дверь с истеричным криком: «Я не имею права вас принимать! Отправляйтесь домой на «самоизоляцию!». Это — «профессиональная этика» современного врача?!

Спазматический кашель изматывал меня еще два месяца. Как сказал мне участковый терапевт (к которому я, наконец, попал после снятия карантина): «пневмонию всегда лечили до выздоровления…» (а не «выписывали» людей «на улицу» ради удержания статистики). Он намекнул, что в моем возрасте и при моих хронических заболеваниях мой исход мог оказаться совсем иным.…

По «западной» квалификации «внебольничная пневмония» была приравнена к «ковиду». А, что касается отечественной статистики, то как известно, ложь бывает трех типов: преднамеренная, непреднамеренная и статистика.

«Литературная газет + Курьер культуры. Крым-Севастополь» №13—14 (133—134). 16 июля 2020

Путевые очерки

«Волга-Волга», 75

Пароход «Александр Суворов» отходит от причала Петрозаводского речного вокзала. По правому борту на главной и верхней палубах толпятся пассажиры, прощающиеся с родственниками и друзьями. Над причалом висит гам и смех.

Я стою на верхней палубе и иронически созерцаю этот бедлам. Меня никто не провожает.

Прошло всего полгода после моего развода, который я, неожиданно воспринял тяжело. Подвернувшаяся возможность совершить речной круиз по Волге оказалась очень кстати. К кораблям у меня особое трепетное отношение еще с детства. Любое судно на воде, от катера до туристического лайнера, вызывает у меня всегда ностальгическую зависть. В юности я хотел стать моряком, но не случилось…

Теперь я испытываю приятное чувство удовлетворения. Впереди — две недели покоя и свободы.

Пароход увеличивает ход, и город удаляется на фоне красивого заката. Карельское небо, не похоже ни на какое другое. Облака над Онежским озером висят очень низко и отражают тёмную голубизну воды. Их цветовая гамма постепенно приобретает фосфорическое свечение в лучах заходящего солнца.

Я возвращаюсь в свою одноместную каюту, которая находится на этой же палубе. Она небольшая и уютная. Иллюминатор выходит на правый борт. В «ногах» узкой деревянной кровати («койки») — небольшой встроенный шкаф для одежды, рядом откидной столик, напротив него раковина умывальника. Все пространство — не больше четырёх метров. Мне это нравится.

Быстро разбираюсь с немногими вещами и по приглашению радиосвязи спускаюсь в ресторан, который находится на главной палубе. Здесь в большом зале, широкие окна которого выходят на бак судна, осматриваю своих попутчиков. Преобладает публика среднего возраста. Это, главным образом, представители провинциального партийного и профсоюзного «актива». Много супружеских пар, некоторые с детьми младшего школьного возраста. Я не вижу среди них моих сверстников или одиноких молодых женщин, и думаю, что своей кампании я здесь, пожалуй, не найду. Меня это не очень расстраивает, так как я еще не знаю, что отдых на воде в одиночку — дело довольно скучное. Рядом со мной за столом оказывается пара молодоженов и мужчина, лет под пятьдесят, который оказывается работником одного из районных комитетов партии. Он небольшого роста и рыхлого телосложения, будто вылепленный из пластилина. На его лишенном мимики лице навсегда запечатлено осознание своей значимости. За все время пребывания за столом он не произносит, по своей инициативе, ни одного слова. Очевидно, что он прошел хорошую школу «держать язык за зубами». Молодые ребята заняты исключительно собой. Так что и здесь никто не намерен вторгаться в мое одиночество.

Стол накрыт великолепно, с сухим вином. Присутствовавших приветствует от имени экипажа сам капитан, пожелавший всем удачного путешествия.

За широкими окнами-иллюминаторами простирается водная гладь Онежского озера в начинающейся ночи.

После ужина я прогуливаюсь по судну. Посидев в шезлонге на корме, я отправляюсь в каюту и ложусь спать. Однако уснуть сразу не удается, так как возбужденная шумная публика гуляет именно на верхней палубе, где под иллюминаторами расположили скамейки. Моим попутчикам не приходит в голову, что они кому-то мешают отдыхать. Так что уснуть удается только под утро.

Так начинается мой Волжский круиз летом 1975 года.

Проснувшись утром, я вижу в иллюминатор, что наш пароход уже покинул Онежское озеро и входит в реку Вытегра. Река небольшая и судно осторожно протискивается между ее берегами. С верхней палубы я наблюдаю просыпающийся одноименный городок. Деревянные почерневшие дома и тротуары, не асфальтированные улицы, по одной из них важно гуляет стая гусей в сопровождении дворовой собаки, редкие прохожие спешат на работу. Типичная для русского Севера картина захолустья.

Через некоторое время мы пересекаем Белое озеро и входим в другую реку, под женским именем Ирма. Прибрежный ландшафт меняется на русскую равнину, покрытую лесами. Вокруг шмыгают катера местных рыбаков. На берегу видны их палатки.

Во второй половине дня подходим к причалу Череповца. Здесь задерживаемся ненадолго. Желающих выйти на берег пассажиров немного. Я остаюсь и разглядываю город с палубы. Типичный промышленный город с бетонными типовыми зданиями и дымящими трубами заводов, подпирающими закопченное небо.

После ужина отходим от причала и, пройдя шлюз, входим в Рыбинское водохранилище. Пересекаем его уже ночью, и утром оказываемся в водах Волги.

С реки открывается красивая панорама Ярославля в лучах восходящего солнца. Мы сходим на берег и отправляемся на прогулку по городу.

Ярославль впервые упоминается в XI в. Здесь родились и жили многие представители русской культуры. Например, историк Карамзин и поэт Некрасов. Актер Федор Волков в 1750 г. основал в городе первый русский театр, который существует до сих пор.

Однако, на удивление, город оказывается современным. Старых домов практически нет…

Это объясняется тем, что в 1918 году во время подавления антисоветского мятежа эсеров город был практически уничтожен артиллерией, и начал отстраиваться только перед войной. От былых времен остался лишь Спасо-Преображенский монастырь и часовня Александра Невского.

…Покидааю Ярославль с чувством глубокого удовлетворения.

Миновав древний русский городок Юрьевец, наш пароход проходит в Горьковское водохранилище. Шлюзуемся ночью. Это мероприятие довольно долгое, к тому же надо ждать своей очереди.

Утром мы просыпаемся в Горьком. Здесь проводим почти весь день. Объезжаем город на экскурсионных автобусах.

Нижний Новгород был основан князем Юрием Всеволодовичем на месте слияния Волги и Оки. Каменный Кремль построен в XV в. Здесь формировалось народное ополчение под командованием князя Пожарского на деньги купца Минина (который в результате был разорен). Примечательно, что это ополчение созывалось вопреки воле царя Василия Шуйского, то есть, фактически, было народным восстанием. Поэтому после изгнания поляков из под Москвы (Тушинский лагерь) князь Дмитирий Пожарский был отстранен от власти, а на «царство» был избран Михаил Романов, несовершеннолетний сын Федора Романова, врага Бориса Годунова, ставшего при Лже-Дмитрии I «патриархом» Филаретом. Однако благодарные нижегородцы на свои деньги воздвигли на высоком холме, возвышающемся над Волгой, памятник Минину и Пожарскому, который позже был перевезен в Москву и водружен на Красной площади рядом с «Лобным местом».

На опустевшем пьедестале был позже поставлен бронзовый Валерий Чкалов.

После осмотра города посещаем музей А. М. Горького, точнее — — «Домик Каширина», хорошо знакомый по экранизации первых произведений писателя.

Город был переименован в Горький в 1932 г. после возвращения писателя из-за границы. За четыре года Максим Горький, ведя роскошный образ жизни, не написал ничего интересного. Не сложились у него отношения и со Сталиным, хотя он поддержал Вождя на 1-м съезде писателей: «Если враг не сдается, его уничтожают», — заявил он.

Между прочим «Великий советский писатель» написал о «пролетариате» только два значимых произведения: «Мать» и «На дне», а за 20 лет советской власти — ни одного!

Путешествие на воде оказывается удивительно скучным времяпровождением. Нельзя же постоянно восхищаться береговыми красотами и луной. На судне регламентированный режим, ограниченное палубами пространство передвижения и полное безделье. По вечерам на «шлюпочной» палубе — «танцы» для молодежи, на верхней палубе крутят старые фильмы для «пожилых». Для одного я уже стар, для другого — еще не настолько. В «музыкальном салоне» стоит черно-белый телевизор «Таурас», работающий практически только на стоянках, и располагается небольшая библиотека зачитанных до дыр книг из школьной программы. В общем, отдых отдыхающих — дело самих отдыхающих. И заметно, что для многих это — не проблема. Они ведут себя здесь «как дома», вылезая из своих кают только для того, чтобы позагорать. На экскурсии почти не выезжают. Так что проводят время в свое удовольствие…

Но бывают города, в которых, действительно, смотреть нечего…

Чебоксары — «крепость чувашей», упоминается с 1469 г. в составе Московского государства.

В моей любимой книге «Двенадцать стульев», которую я взял с собой в круиз, Илья Ильф и Евгений Петров так описали этот город, который посетили Остап Бендер и Киса Воробьянинов: «Основанный в 1555 голу город, сохранил несколько весьма интересных церквей. Помимо административных учреждений Чувашской республики, здесь имеются: рабочий факультет, партийная школа, педагогический техникум, две школы второй ступени, музей, научное общество и библиотека. На чебоксарской пристани и на базаре можно видеть чувашей и черемис, выделяющихся своим внешним видом».

Сегодня от тех Чебоксар остались только чуваши, которых я, однако, не заметил. А храмы в 20-е годы взорвали (впрочем, как и в других приволжских городах). Теперь на центральной площади огромная дождевая лужа, по которой бродят беспризорные собаки. А вокруг неё расположился стихийный шумящий базар. Вся эта картина рождает ощущение глухой провинциальности времен Салтыкова-Щедрина.

Пожалуй, единственной достопримечательностью города является памятник Василию Ивановичу Чапаеву в образе артиста Бабочкина на лихом коне. Повезло легендарному комдиву, что утонул вовремя, а иначе шлепнули бы его свои как Котовского, Думенко, Щорса и других героев гражданской войны, или расстреляли в 1937 году как «врага народа» вместе с его соратниками Примаковым и Худяковым.

На 6-й день путешествия, пройдя Куйбышевское водохранилище и шлюзы ГРЭС, поражающую воображение своими размерами и мощью, мы подходим к Ульяновску, который раньше назывался красивым именем Симбирск (основан в 1648 г.).

Что-то есть неприличное в переименовании старых русских городов именами политических деятелей. Какое-то чванство, неуважение к отечественной истории. Как будто кто-то сознательно стремился стереть историческую память. Это присутствует и в облике волжских городов. Какие-то они скучные и неинтересные. Строящиеся по единому стандарту (плану) города отличаются друг от друга лишь окружающим их ландшафтом и кое-где сохранившимися памятниками старой архитектуры. Но это не влияет на панораму городов, которые с реки смотрятся как-то однообразно. А ведь это — сердце России! Нужно ли было ради «индустриализации» уничтожать эти культурные анклавы русской культуры?! Невольно возникает сравнение с большими и маленькими городами Югославии, (которую я посетил десять лет тому назад), сохранившими через века в своем неповторимом облике историю народа с римских времен.

Ульяновск известен сегодня тем, что здесь родился и провел детство В. И. Ленин. Город — небольшой, в старом центре еще сохранились улицы с деревянными домами и заборами. На такой улице находится двухэтажный дом Ульяновых, который мы осматриваем. Дом обставлен скромно. Ничего особенного, обычный мещанский дом. Автоматически фиксирую, что в его комнатах почти нет книг. В спальной комнате двух братьев Ульяновых висит над столом небольшая полка с десятком учебников. Странно. Может быть, неслучайно Ленин впоследствии предпочитал пользоваться публичными библиотеками и не имел привычки покупать книги. Вообще-то в доме немного оригинальных вещей, за исключением мебели, вероятно, самое интересное вывезено в Москву. Покидая детский дом Ленина, я подумал о том, почему есть памятник его матери в Ленинграде, — я видел его рядом с памятником Плеханову на «Волковском» кладбище («Литературные мостки»), — но нет памятника его отцу даже в Ульяновске?

Показывают нам и гимназию, где учились Ульяновы, и директором которой был отец А. Ф. Керенского. Я об этом узнал из книги Л. Д. Троцкого «Молодой Ленин», почитанной на испанском языке, в Гаванской библиотеке. В ней я нашел много интересного. Например, что еще в детстве Володя Ульянов был эгоистом и прагматиком. Поэтому его поступками всегда двигали лишь личные мотивы, личные отношения к людям, событиям, идеям. Вероятно, поэтому у него никогда не было друзей. Впоследствии это наложило отпечаток на его стиль руководства партией и революцией.

Интересно, — подумал я, — как сложилась судьба Русской революции, если бы Саша Керенский и Володя Ульянов не учились бы в одной гимназии?

Покинув Ульяновск, наш теплоход идет по Жигулевскому водохранилищу. Издалека я созерцаю красивейшие жигулевские берега и вспоминаю бравого капитана Бывалова (из фильма «Волга-Волга»), который в 1938 г. проводил здесь через мели свой колесный пароход «Севрюга».

Здесь понимаешь, что прогресс — это все-таки варварство. Ведь эти волжские водохранилища затопили не только богатые леса, но и старые деревни и города с их храмами и кладбищами предков. История народа, залитая водой!

Пройдя ночью шлюзы Саратовского водохранилища, утром высадились в Саратове.

Это, наверное, единственный город на Волге, который сохранил не только свое имя, но свою историю.

Большой город «Золотой Орды был разрушен в XIV в. и возродился во второй половине XV в. В нём сохранилась не только старая архитектура, но даже соборы. На самой красивой площади города «Музейной» стоит памятник Н. Г. Чернышевскому, который был поставлен здесь в 1918 г. по приказу В. И. Ленина.

Странно, что связывало Ленина с Чернышевским, столь отличавшегося от него по характеру и мировоззрению. Когда читал произведения Чернышевского, я не нашел в них ничего, что мог бы позаимствовать радикал-революционер у либерала-гуманиста. В свое время был запущен в литературный оборот термин «революционеры-демократы», смысл которого мне был долго не понятен. У Ленина ясно: либо «демократ», либо «революционер». Однако кумир студенческой молодежи конца XIX века пытался совместить несовместимое. И за это был изгнан из Санкт—Петербурга, после публичной «гражданской казни», в Саратов, на родину другого русского гуманиста Александра Радищева. Его уважал К. Маркс, который мало кого уважал, с ним переписывался Ф. Энгельс, хотя Чернышевский был далек от марксизма.

В этом городе жил и великий русский художник-баталист В. Верещагин, у бюста которого мы сфотографировались. И вернулись на судно.

…Надо отметить, что кормят нас очень хорошо и разнообразно. После очередной загрузки на стоянке на столе появляются овощи, фрукты, свежая рыба. Единственным дефицитом оказались молочные продукты. Наверное, на то были причины. На Волге лето в разгаре — июль! Жара на реке — это нечто особенное. Вроде бы кругом вода, а чувствуешь себя, как на раскаленной сковородке. Дождей нет. Кондиционеров в каютах нет. Воздух поступает только через судовую вентиляционную систему. Но он также горяч, как и за иллюминаторами. Особенно тяжело на стоянках. С наступление темноты становится легче.

Из-за жары наш круиз сокращен. Мы знаем, что «Суворов» не пойдет до Астрахани, так как обмелела пойма реки. Но мы не ропщем и довольствуемся тем, что имеем.

На следующий день пароход проходит Волгоградское водохранилище, огромное море с грузовыми самоходными баржами, яхтами, катерами. Поздно вечером подходим к причалу Волгограда. Осматривать город мы будем завтра.

Бывший Царицын (1589—1925) сжигался войсками Емельяна Пугачева и Степана Разина, но каждый раз возрождался из пепла. После Гражданской войны переименован в Сталинград в честь того, что товарищ Сталин держал здесь оборону против войск Деникина. Пока «белогвардейцы» успешно били на фронте партизан «армии» Климента Ворошилова, Сталин наводил «порядок» в городе, командуя с бронепоезда с охраной 500 балтийских моряков. Главным его подвигом «битвы за хлеб» («Хлеб» — роман Алексея Толстого) был приказ о затоплении на Волге баржи с двумя сотнями арестованных за саботаж «военспецов», офицеров, добровольно служивших в Красной армии (это не были, как утверждают советские историки, пленные «белогвардейцы», так как в то время офицеров «красные» в плен не брали). Под именем Сталина город вошел в историю Великой Отечественной войны.

Утром после завтрака мы отправляемся на автобусах осматривать город. Но сначала проходим от порта по гранитной лестнице к помпезному фонтану «Дружба», художественный и идейный смысл которого остается мне неясным. Объезжаем современные улицы города. Собственно от старого города ничего не осталось, кроме так называемого «дома Павлова», сержанта, под командованием которого группа солдат держала оборону в течение нескольких дней. Правда, как выясняется, Павлов и его солдаты находились в другом доме, но он не сохранился.

Наконец, подъезжаем к Мамаеву кургану, к которому ведет «аллея героев» с монументальными памятниками защитникам города. Накануне, в мае здесь отмечалась 30-я годовщина Победы. Но и сегодня, в воскресенье, к кургану постоянно подъезжают автобусы с людьми. В толпе, в которой слышится и немецкая речь, мы поднимаемся по долгой лестнице на вершину холма. На ней возвышаются на несколько десятков метров здание мемориала и статуя Вучетича «Родина-мать зовет». Осматриваем внутри мемориал, — круглый зал, в центре которого — рука, держащая горящий факел. По высоким стенам на плитах тёмнокрасного карельского мрамора высечены фамилии погибших. Тысячи имен. Звучит тихая музыка. Люди проходят вдоль стен вокруг факела.

Выходим из мемориала и обходим монумент. Мы наблюдаем, как немецкие туристы бродят вокруг и кладут цветы прямо на землю. На этом холме во время Сталинградских боев находились позиции немцев, и Мамаев курган стал их братской могилой. Что-то двусмысленное показалось мне в этом…

Стоя на Мамаевом кургане, я вспомнил книгу неизвестного мне раньше Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», которую я обнаружил случайно в «букинистике». Она меня потрясла своей откровенностью. Автор, участник обороны Сталинграда, описывал повседневность войны без высокопарной патетики, как обычное дело, которое делали солдаты и офицеры так, как будто выполняли свою работу. Для них война была повседневной жизнью. Каждый день, с утра до вечера, с вечера до утра, от боя к обстрелу, от обстрела к бою. А между этим — смерть. В память врезалась описанная картина вмерзших в заледеневшую землю трупов советских и немецких солдат вперемежку, по которым ходят живые, так как «свободного» пространства земли нет…

6-я немецкая армия генерала Паулюса при поддержке 16-й танковой дивизии подошла к Сталинграду практически беспрепятственно. Передовые немецкие танки встретили девушки-зенитчики и батальон «ополчения» (рабочие танкового завода). Все они погибли, но дали время военным подготовиться к обороне. В ночь с 23 на 24 августа немецкая авиация совершила налет на город. Подразделения ПВО были уничтожены сразу же. Город оказался беззащитным и безнаказанно уничтожался в течение ночи. Здесь находилось 400 тысяч жителей, десятки тысяч эвакуированных и раненных в госпиталях. Эвакуация была запрещена. Командование фронта (Еременко и Хрущев) покинули город в первые же дни боев и находились на левом берегу. В самом городе велись жестокие уличные бои. Советские солдаты воевали винтовками, штыками, ножами и саперными лопатами. С наступлением холодов защитников города настигли морозы и голод, не было ни топлива, ни продуктов.

Мы видели узкую полоску земли в нескольких сот метров от берега Волги, которую 200 дней «держала» 62-я армия генерала Чуйкова, сказавшего тогда: «кровь — это время». Генерал дошел от этого клочка русской земли до Берлина. И это исторически справедливо! Но все-таки, у меня было ощущение, что мы еще долго не узнаем всю правду об этой войне…

Вечером уходим из Волгограда. Нам предстоит обратный путь вверх по Волге. По-прежнему стояла жара. Недельное пребывание на ограниченной территории судна уже начинает надоедать. Знакомств я так и не приобрёл. Все пассажиры как-то сами по себе. Общение с соседями по столу исчерпывается приветствиями и короткими репликами. О чем говорить, если мы видим то же самое и впечатления одни и те же. Меня это устраивает, я удовлетворен своей независимостью. Вообще, я не люблю навязчивого знакомства и избегаю сближения со случайными попутчиками. Это пустое…

На следующее утро мы подходим к небольшому городку Камыши. Пока судно загружается провизией и водой, мы шатаемся по пыльным улицам. Заходим в местный магазин. Я покупаю лимонад, сигареты и пачку печенья. Потом плывем дальше, пока не доходим до Куйбышева (в девичестве — Самара).

Город был построен на реке Самаре, на месте её впадения в Волгу. Впервые упоминается в летописях XIV в. Отмечен на картах итальянских купцов XIV — XV вв., как крепость был основан в XVI в. царем Федором Иоанновичем (фактически Борисом Годуновым).

Вообще я заметил, что почти все города Поволжья были построены в период царствования Ивана III и его внука Ивана Грозного, укреплявших восточную границу государства. Отсюда началось освоение Урала и завоевание Сибири. Своего экономического расцвета они достигли в XIX в. с появлением на Волге пароходов. Из-за отсутствия дорог в России Волга стала основной торговой магистралью, соединившей промышленный север с сельскохозяйственным югом. Волжские города превратились в богатые торговые центры и стали местом паломничества русских художников и писателей. В результате в этих городах сосредоточилась русская провинциальная культура. Отсюда вышли многие представители отечественной интеллигенции. Во время Гражданской войны Поволжье стало местом военных действий и в последствии — голода 1920-х (и позже 30-х) годов. Волжские города утратили свое культурное значение и в период «индустриализации» превратились в заурядные промышленные центры. Конечно, в них есть театры (некоторые возникли во время эвакуации столичных театров), музеи, университеты и прочие свидетельства культуры. Но в них уже нет своего собственного лица, своеобразного русского «ореола».

Куйбышев — типично советский город. В центре преимущественно сталинский «ампир», в микрорайонах — хрущёвские пятиэтажки. В памяти останется, пожалуй, только прекрасный вид на Волгу с ее набережной.

В первые годы войны здесь находилось советское правительство во главе с заместителем Сталина Николаем Вознесенским (расстрелянным позже по «Ленинградскому делу»). Это была вторая столица страны. Сюда были эвакуированы оборонные заводы с западных территорий, оказавшихся в оккупации, в том числе из Киева. Так в этом городе оказались родители моей бывшей жены, которая здесь родилась. Я в детстве уже бывал в этом городе, так как в нём живет со своей большой семьей старшая сестра моей матери. Но сейчас я воздержался от визита к своим родственникам…

Не спеша, мы добираемся до Казани. Странно, что город за пятьсот лет ни разу не переименовывали. Это, пожалуй, единственный город, который удивил меня своеобразием.

Он был основан в начале XI в. волжскими булгарами, в XIII в. — — столица Золотой орды, с XV в. — столица Казанского ханства. В 1552 г. завоёван молодым Иваном IV «Грозным».

Не смотря на то, что тогда город был «сожжён», его Кремль, не уступающий ни Московскому, ни Новгородскому, прекрасно сохранился. И вокруг него поздняя архитектура несёт на себе некий национальный колорит. Вообще удивительно, как в Советском Союзе всегда уважительно-трепетно относятся к национальному наследию «малых» народов, и пренебрежительно — к русскому. В центре стоит памятник известному татарскому поэту Мусе Джалилю в образе юноши, руки которого связаны сзади колючей проволокой.

Мусса Джалиль до войны, закончив МГУ, работал журналистским редактором и был комсомольским поэтом. Вначале войны был призван в армию в качестве военного корреспондента. Попал в плен в 1942 г. и содержался в немецкой тюрьме Шпандау (Моабит). Немецким военным командованием он привлекался к формированию татарского легиона «Идель-Урал» (который в 1943 г. поднял восстание и перешел к белорусским партизанам). Джалиль был вновь арестован и в августе 1944 г. казнен в Берлине. Ему было 36 лет. После войны в Советском Союзе он был объявлен изменником Родины. Но в 1956 г. получил звание Героя Советского Союза. Сохранился сборник его стихов, написанных в тюрьме, под названием «Моабитская тетрадь», за который поэту была присуждена Ленинская премия.

Конечно, мы побывали у стен Казанского университета, который был открыт одним из первых в России в начале XIX в. Университет прославился своими преподавателями и студентами. Здесь преподавал знаменитый математик Лобачевский. Здесь учился Владимир Ильич Ульянов, который, правда, был отчислен с первого курса за участие в «студенческой демонстрации». Это, пожалуй, был единственный случай, когда Ленин сам «ввязался в драку» (его любимые слова). Урок, видно, был им усвоен и подобной ошибки он больше не повторял, предпочитая наблюдать за революционными «драками» в России из благополучного «далека».

Мы вновь проходим Горьковское водохранилище и высаживаемся на берег в живописном местечке под названием Плес. «Плёс», по старорусски, — прямой участок реки между двумя ее поворотами. И, действительно, поднявшись на высокую, «Соборную», гору, мы видим перед собой великолепный вид на Волгу среди лесов, уходящих до горизонта. Естественно, сразу же вспоминается Исаак Левитан, который, оказывается, любил здесь бывать. Сейчас в нескольких зданиях старинной постройки располагается санаторий или дом отдыха.

А между тем, крепость Плёс упоминается в летописях еще с XII в.

Такие стоянки «отдыха» приносят умиротворенное настроение.

К утру следующего дня мы пришвартовываемся к пристани Костромы.

Город, который стоит на реке Кострома, упоминается впервые в начале XIII в. Был сожжен войсками хана Батыя и восстановлен на рубеже XIII — XIV вв. Во время «Русской смуты», в начале XVII в., дважды был захвачен поляками. Здесь находилась резиденция Лже-Дмитрия II. Во время Екатерины II, то есть во второй половине XVIII в., появилась легенда о «подвиге» костромского купца Ивана Сусанина, который якобы ценой своей жизни спас молодого Михаила Романова, находившегося тогда со своей матерью в Ипатьевском монастыре, (туда их сослал еще Борис Годунов за участие в заговоре против него Федора Романова). Эта легенда так и не была подтверждена никакими документами, но вошла в анналы русской истории и даже в искусство. Композитор Михаил Глинка создал миф об Иване Сусанине, который находится в очевидном противоречии с обстоятельствами того времени. Никто тогда в 1612 г. в провинциальной Костроме не мог знать, что несовершеннолетний Михаил Романов только через год будет избран на царский престол после того, как поляки уже будут изгнаны из страны!

Между тем, памятник «народному герою», погибшему за царя («Жизнь за царя» называлась опера Глинки), поставленный в советское время совсем недавно (?!), гордо стоит в старом центре города перед «Торговыми рядами» и «Пожарной колокольней».

Мы осматриваем очень симпатичную каменную церковь (XIX в.) в шатровом стиле старой деревянной архитектуры. Вообще Кострома мне понравилась каким-то русским духом.

Расстаюсь с Костромой с чувством приобщения к истокам отечественной истории. Последние годы я серьезно заинтересовался русской историей и заметил, что она значительно отличается от псевдоисторической беллетристики, столь популярной в нашей стране. Мои современники предпочитают верить писателям-дилетантам (иногда просто выполнявшим идеологический заказ), чем интересоваться вполне доступными научными «первоисточниками». Даже школьные учебники грешат этой «детской болезнью». Так, например, литературный миф о Петре Первом, созданный Алексеем Толстым (согласно «пожеланию» И. В. Сталина), прочно вошел в наше историческое сознание.

На следующий день к вечеру прощаемся с Волгой и входим вновь в Рыбинское водохранилище. Город Рыбинск, который мы видим издалека, интересен для нас, «русских карел», тем, что здесь родился знаменитый комсомольский вожак и во время войны один из руководителей партизанского движения в Карелии Юрий Владимирович Андропов.

Мы минуем уже знакомые места и к вечеру, пройдя Вытегру, вступаем в родное Онежское озеро.

…Панораму Петрозаводска мы видим уже в лучах восходящего солнца. С воды город смотрится вполне прилично. В таком городе не стыдно жить.

Мои попутчики с шумом быстро покидают корабль и ныряют в толпу встречающих. Мне торопиться некуда. Меня никто не встречает и не ждёт.

Расставаться с кораблём, на котором мне была так хорошо и покойно в течение этих, казалось бы, скучных двух недель, почему-то грустно…

«Литературный Севастополь» №6. — Севастополь: «Арт-Принт». 2011

Беломорканал, 77

Однажды летом 1977 года меня вызвали в обком партии и предложили возглавить «пропагандистскую группу», направляемую на пароходе по Беломорско-Балтийскому каналу. По Беломорканалу пассажирские суда тогда не ходили, никаким другим транспортом, кроме как водным, туда было не попасть. А увидеть легендарный канал представлялось заманчивым. Я согласился.

Ранним августовским утром я прибыл на причал Петрозаводского речного вокзала в сопровождении жены и полугодовалой дочки в коляске. У причала стояло небольшое однопалубное судно под названием «Михаил Лермонтов». У трапа меня встретил высокий и суховатый мужчина лет под пятьдесят. Я понял, что это капитан.

— Владимир Иванович, — представился он.

Рядом с ним стоял пацан лет шестнадцати в курсантской форме речного училища.

— Юра, — протянул он руку.

Юра провёл меня в мою каюту, где я оставил вещи и вернулся на причал. У трапа уже собралась вся команда. Познакомились.

Механик Семен Петрович был похож на деда Щукаря из «Поднятой целины». Такой же щупленький и подвижный, улыбчивый с хитрым прищуром глаз. Он приближался к завершению шестого десятка. Виктор — рулевой, плотный парень среднего роста лет восемнадцати, — тоже курсант Петрозаводского училища, но уже выпускного курса. В этой небольшой команде оказалась женщина — Лидия Федоровна, жена Петровича, — полная противоположность своего мужа. Дородная с круглым лицом и добрыми глазами. Ее представили мне как «кока». Капитан уже был в рубке.

Не успело закончиться наше краткое знакомство, как к трапу подъехал «рафик» и из него начали выгружаться молодые люди с сумками и пакетами для одежды. Прибыла моя «агитационная бригада» из Эстонии. Двое парней и четыре девчонки. Один из них подошел ко мне.

— Вейко — старший группы, — с неистребимым прибалтийским акцентом произнес он.

Пока ребята загружались, я попрощался с женой и дочерью. Команда была на местах. Юра ловко убрал швартовые и деревянный трап. Судно стало потихоньку отходить от причала.

Итак, мы начали наше путешествие.

«Михаил Лермонтов» был, по сути, большим катером. В кормовой части располагалось несколько кают для экипажа и пассажиров. В носовой части находилась «кают-компания», она же столовая. Наверху рулевая рубка, внизу — машинное отделение. Все, как положено.

Пока корабль пересекал Онежское озеро, направляясь на север, я знакомился с ребятами. Они разместились в двухместных каютах с ярусными койками без «удобств». Но все были очень довольны и возбуждены переполнявшими их эмоциями. Они — не только впервые в таком путешествии, но и никогда не были в России. Возраст 18—20 лет. Вейко старше всех, ему лет 25. Кроме него, остальные говорили по-русски очень плохо. Ребята — милиционеры, девчонки — продавщицы и официантки. Они — участники самодеятельного музыкального коллектива из Пярну. Вейко играл на аккордеоне, второй парень — на ксилофоне. Репертуар исключительно эстонский и пару номеров на финском языке. Где и кому пришла в голову мысль о том, что берега Беломорканала заселены финнами и эстонцами?!

К Эстонии у меня было особое отношение. Во-первых, во время войны здесь воевал с «лесными братьями» мой отец, офицер СМЕРШа. Во-вторых, в студенческие годы в Ленинграде, я с ребятами не раз ездил в Таллинн, который для нас был почти заграницей. В субботу на Варшавском вокзале мы садились (без билета) на ночной поезд и утром были в Таллинне. Гуляли весь день по его улицам и площадям. Затем вечером посещали уютные кафе-бары, где выпивали чашечку «настоящего» чёрного кофе с рюмочкой ликёра «Vana Tallinn». И тем же ночным поездом (заранее договорившись с проводницами) возвращались в Ленинград и успевали на утренние лекции…

Прозвучал сигнал судового колокола (висевшего у трапа), который означал приглашение на обед. Мы все направились в столовую. Здесь хозяйничала Федоровна. Посреди «кают-компании» стоял большой деревянный стол, накрытый белоснежной скатертью. Каждому было определено свое место. Здесь же присутствовал почти весь экипаж во главе с капитаном (Виктор находился в рубке). Обед был отличный из трёх блюд с обязательным компотом.

Между тем корабль миновал остров Большой Климецкий и вошел в Заонежский залив. С палубы слева по борту мы видели деревянные купола Кижского собора. Я там раньше уже был и рассказал коротко ребятам об этом памятнике русского искусства. К вечеру мы подошли к посёлку Повенец, у которого долго ждали своей очереди на шлюзование. В сумерках к борту приблизилась моторная лодка, с которой предложили купить большую рыбину, похожую на лосося. Петрович мне объяснил, что это рыбинспектор торгует конфискованной рыбой. Я был возмущен. Рыбу мы не купили…

Наконец, мы вошли в первый шлюз. Он оказался узким и не глубоким. В нем помещалось только одно судно. Шлюзование проходило долго. Так нам предстояло пройти за ночь семь шлюзов, поднимаясь по ним все выше. Утром мы проснулись на чистой воде. Это было небольшое озеро Воло.

Как оказалось, Беломорканал — это цепь рек, озер и коротких каналов их соединявших («бьефы»). Это единственный транспортный путь в малонаселенной местности, покрытой на сотни километров лесами…

Этот путь был известен в России еще с XVII в. по первому географическому описанию («Книга Большому чертежу», 1627 г.) и использован Петром Первым в войне со Швецией. В 1702 году, после десятидневного посещения Соловецких островов два корабля из царской флотилии по заранее проложенной «великой государевой дороге» проделали путь в сто шестьдесят верст вышли в Онежское озеро в районе Повенца. Отсюда через Свирь и Ладожское озеро они неожиданно вышли к шведской крепости Нотербург (Орешек) и с боем взяли ее. Это была первая победа русских войск в борьбе за выход в Балтийское море. Позже предпринимались попытки использования канала, но строительство его началось лишь при советской власти.

Предполагалось, что он сократит путь от Архангельска до Ленинграда. Общая длина пути 227 км., из них 37 км. — искусственные каналы. Из-за большого перепада уровня воды поставлены шлюзы. Всего было построено 19 шлюзов, 15 плотин, 49 дамб. Русла рек были углублены, а берега укреплены, иногда просто бревенчатыми стенами. Некоторые реки и каналы были настолько узки, что по ним возможно только одностороннее движение. Реконструкция канала началась в 50-е годы (модернизация механизмов и оборудования), в конце 60-х приступили к замене деревянных стен на железобетонные. По каналу стали ходить суда типа «река-море»…

…Первое наше выступление состоялось в клубе посёлка Морская Масельга. Был вечер. В небольшом зале клуба набралось около полусотни человек. Люди пришли целыми семьями, с детьми и со своими табуретками. Вообще-то они пришли посмотреть привезённый киномехаником фильм. Перед фильмом им предложили послушать лекцию и выступление гостей. Торопиться им было некуда, поэтому никто не возражал.

Слушали меня сначала невнимательно, разговаривая между собой, с репликами и смешками. Но я к этому привык и быстро взял аудиторию в свои руки. Мы, внештатные лекторы обкома партии, располагали материалом по внутренней и внешней политике страны, который не публиковался в массовой печати. А в этом посёлке было только радио, да и то ни у всех. Газеты, как и почту, завозили время от времени с пароходами. Поэтому вскоре меня уже слушали в тишине. После краткого «доклада» посыпались вопросы на самые разные темы, и разговор затянулся надолго. Люди не могли ни воспользоваться возможностью высказать «человеку из столицы» всё, что их беспокоило. Ведущий, в конце концов, был вынужден прервать этот бесконечный диалог и предоставить место эстонцам. Ребята вышли в ярких национальных костюмах, пели и танцевали с душой. И хотя присутствовавшие не поняли ни слова, приём оказали восторженный. Такого они, конечно, никогда больше не увидят! О фильме все забыли. Его покажут завтра.

Возвращались мы на пристань в полной темноте, воодушевленные удачным дебютом.

На ночь судно осталось у причала. Нам торопиться было некуда, а проход по узким каналам ночью был делом рискованным.

Мы продолжили свой путь на рассвете. Маткоозеро было накрыто туманом. Туман на воде — это особое явление. С палубы я наблюдал, как он медленно поднимался снизу вверх. Сначала открывалась гладь воды. Затем постепенно обозначались берега. Наконец, как будто кто-то сдергивал покрывало, обнажалось небо. И туман исчезал бесследно.

Через очередной шлюз мы вышли в другое небольшое озеро Телекино, названное по имени реки Телекинка, в которую мы и попали. Вокруг нас с обеих сторон стояли стеной леса. Никаких признаков жилья человека. Мы, корабль и тишина. Над нами очень низко нависало серо-голубое небо с большими как острова облаками. Телевизора нет, радио нет, газет нет. Полная свобода от цивилизации. Мне вспомнился мой любимый литературный герой детства Том Сойер, путешествовавший со своим другом по Миссисипи. Так сбываются детские мечты…

Я слонялся по палубе и предавался безделью. Ребята на «камбузе» помогали Федоровне, чистили картошку, овощи, свежую рыбу. Кто, что умел. Это произошло добровольно, но сразу же стало ежедневной необременительной обязанностью, от которой я был освобожден вместе со старшими членами экипажа. Отношения между командой и ребятами постепенно складывались нормальные. Эстонцы с помощью Федоровны осваивали русский разговорный язык. Члены экипажа же старались при них воздерживаться от «крепких» словечек. Но иногда они все-таки у них выскакивали. Тогда ребята обращались за консультацией ко мне. Вообще они смотрели на меня как на архангела Михаила. С Вейко мы вели очень долгие и серьёзные беседы на политические темы. Он, конечно, в этих вопросах был полный невежа, воспитанный в духе эстонского национализма. Но умел слушать и соображал неплохо.

Время от времени мы подходили к берегу и высаживались на него. Гуляли по лесу, собирая бруснику, морошку и грибы, которых даже искать не надо. Петрович знал «места» и мы набирали их ведрами. Правда, занятие это — занудное, срывать каждую ягоду. Но «комбайн», специальный жестяной совок, был только один. Скоро мне это занятие надоело. Да и девать ягоду было некуда. Стеклянными банками никто, кроме Федоровны, не запасся. А сахар в то лето был большим дефицитом. Так что ели ягоды «от пуза». У девчонок от удовольствия, кажется, даже щеки порозовели. Грибов было еще не много, но их тоже хватало. На стоянках мы покупали только хлеб и подсолнечное масло, запас макарон и круп у нас был в избытке.

Свежая рыба была постоянно. Кто-нибудь из экипажа обязательно с рассветом сидел на корме с удочкой. Попробовав один раз, Вейко стал фанатом. Оторвать его от удочки можно было только на завтрак. Девчонки научили Федоровну своим эстонским рыбным блюдам. Так что у нас стол был всегда разнообразным, несмотря на отсутствие гастрономических деликатесов. Вино на столе не появлялось. Эстонские ребята совсем не пили. А мы с Петровичем иногда, прихватив в магазине на стоянке бутылочку портвейна 777, вечерком на корме «уговаривали» ее под душевный мужской разговор. Но это бывало нечасто…

Почти каждый вечер на стоянках мы проводили свое «мероприятие». Помещения бывали разные: маленькие клубы, школы начальных классов, библиотеки, а то и просто «конторы» (на шлюзах). Однажды мы оказались в одном посёлке, далеко от канала, где не было электричества. Выступали в какой-то «избе-читальне» при свете керосиновых ламп, которые люди принесли с собой.

И чем глубже мы забирались в карельскую лесную глушь, тем лучше нас встречали.

Вообще мне трудно было себе представить, как живут в этих местах люди, оторванные от цивилизации, находившейся, между прочим, всего в какой-то сотне километров от них. Для эстонских ребят посещение этих мест было шоком. В их благополучной республике, которую они объехали с концертами, увидеть что-либо подобное немыслимо. Мурманская железная дорога проходила параллельно каналу. Но до неё можно было добраться только от большого карельского города Сегежа.

Мы достигли этого города, пройдя большое Выгозеро (длиной 50 км.). На нем разбросаны острова, среди них о. Сиговец, на котором мы высадились и заночевали. В Сегеже мы не задержались (я раньше там уже бывал с лекциями) и двинулись дальше. Перед выходом из озера мы остановились у пристани городка Надвоицы, в котором выступили, пока судно шлюзовалось. Утром, пройдя небольшое озеро Воицкое, подошли к 11-му шлюзу. Здесь запомнился самый теплый приём в маленьком клубе посёлка.

Отсюда мы пересекли озёра Шавань и Нижний Выг, спускаясь от шлюза к шлюзу. К ним еще не дошла реконструкция. Они деревянные и узкие. Шлюзование проходит очень медленно. Мы миновали лесные посёлки Идель (в месте впадения реки Идель), Тунгуда, Летнеречинск (в месте впадения большой реки Летней). Наконец подошли к поселку Сосновец. Переночевав у его причала и пройдя 15-й шлюз, мы вошли в узкий канал.

Это собственно и был Беломорканал, прорытый искусственно к Белому морю. Здесь ландшафт совершенно иной. Невысокие берега покрыты мелким лесом и кустарником. Ясно, что старый лес вырублен был на строительство канала, стены которого укреплены почерневшим брёвнами. На берегах видны остатки подъездных грунтовых дорог, кое-где брошенная уже проржавевшая строительная техника, какие-то развалившиеся деревянные сооружения. Однако такое ощущение, что поблизости давно уже нет никакого человеческого жилья. Вроде бы и не пустыня, но жутковато от этого безмолвия.

Этот канал тянулся прямой линией на 7 км. до выхода в море. На нем мы прошли 4 шлюза.

Во время прохода канала я вспомнил однажды увиденную на выставке в Ленинграде картину «Беломорканал» художника Шилова, изобразившего Сталина загонявшим своей знаменитой курительной трубкой бесчисленную толпу маленьких людей в открытую пачку папирос «Беломорканал». Тогда эта картина произвела на меня сильное впечатление. Я попытался представить себе, как здесь тысячи «каналоармейцев», завезенных из гулаговского лагеря на Соловецких островах, вгрызались кирками в карельский камень.

Канал строился по указанию Сталина с сентября 1931 г. по апрель 1933 г. и был построен за 20 месяцев, (Панамский канал в 80 км. строился 28 лет, Суэцкий канал в 160 км. — 10 лет), без валютных затрат на технику и материалы. Бесплатную рабочую силу поставляло ОГПУ. Куратором строительства канала был С. М. Киров, как секретарь Ленинградского обкома партии, в чьём ведении находился весь северо-запад страны от Белого моря до Урала. Ответственными за стройку являлись заместитель начальника ОГПУ Генрих Ягода и начальник ГУЛАГА Матвей Берман. Непосредственными руководителями были назначены инженеры (бывшие «зеки») Л. Коган и Н. Френкель. Для бесперебойного обеспечения рабочими было принято специальное «Положение», дававшее право продления срока заключения за малейшие провинности практически бессрочно. Одновременно на работах было занято 100 тысяч заключенных, которые жили в деревянных бараках или в палатках.

В июле 1933 года И. В. Сталин в сопровождении С. М. Кирова, К. Е. Ворошилова, Г. Ягоды на катере совершил проход по каналу. 8 руководителей строительства во главе с Г. Ягодой были награждены орденами Ленина (и впоследствии расстреляны). Специальным Постановлением ЦИК СССР было отмечено досрочное освобождение 12 484 заключенных (ставших «полезными для социалистического строительства») и сокращение сроков для 59 516 человек («проявивших себя энергичными работниками на строительстве»). 500 человек (по списку ОГПУ) были восстановлены в «гражданских правах». Некоторым даже предоставлялась возможность поступления в высшие учебные заведения со стипендией.

А сколько здесь погибло людей? Предполагается, что 120 тысяч. Во имя чего погибли эти люди?

В то время Советский Союз не располагал крупнотоннажным речным флотом и вряд ли экономический эффект от канала мог быть высоким. Есть версия, что в 1939—1940 гг. через канал из Балтики были проведены несколько эсминцев. Даже сегодня, чтобы по нему могли пройти большие суда, его надо серьёзно реконструировать. Однако мы не заметили каких-либо больших строительных работ (пожалуй, только на некоторых шлюзах). Да, и судов мы видели не так уж много. Главным образом, — этого старые баржи с лесом и строительным материалом (щебнем, песком). Очевидно, что канал был заброшен по причине своей нерентабельности.

Пройдя последний 19-й шлюз, мы вышли в Белое море, развернулись и вновь вошли в канал. Прошли его ночью и днем подошли к левому берегу и высадились. В сопровождении капитана мы углубились в лес по заросшей травой грунтовой дороге. Мы не знали, куда он нас ведет, но Владимир Иванович пообещал, что «вам будет интересно». Нас донимала мошкара, но при пасмурной погоде было терпимо. Где-то через час-полтора мы вышли из леса на открытое пространство и сразу же поняли, куда попали.

Мы увидели колючую проволоку в два ряда, распахнутые покосившиеся деревянные ворота, сторожевые вышки и за проволокой деревянные бараки и какие-то строения. Конечно, все это уже было разрушено временем. Но лагерь угадывался ясно. Даже заброшенность делала его особенно зловещим, не похожим на декорации к фильму. В этих развалинах замерло само время, которое как бы говорило нам: «это было давно, но это было».

Мы все замерли на месте в немой тишине. Никто не произнёс ни слова. Я посмотрел на эстонских ребят. Их лица были бледны и растеряны, как будто они увидели преисподнюю. Потом мы молча обошли территорию лагеря. Я обратил внимание на то, что за оградой не было ни одной могилы, ни одного креста. Наверное, лагерь был временным и заключенных, после окончания работ отправили в другие лагеря.

Мы спешно покинули лагерь. Возвращались подавленными. Никто ни о чём не говорил…

В августе 1933 года по каналу прошли на корабле 120 советских писателей и журналистов, 36 из которых (среди них М. Горький, В. Катаев, В. Иванов, В. Инбер, А. Толстой, М. Зощенко) издали книгу о героическом труде «каналоармейцев».

Максим Горький, возглавивший редакционный коллектив, писал:

«К числу подвигов «чести и славы», подвигов «доблести и геройства», уже обычных в нашей стране, присоединено создание Беломорско-балтийского водного пути.

Это одна из наиболее блестящих побед коллективноорганизованной энергии людей над стихиями суровой природы севера. В то же время — это отлично удавшийся опыт массового превращения бывших врагов пролетариата-диктатора и советской общественности в квалифицированных сотрудников рабочего класса и даже в энтузиастов государственно-необходимого труда. Быстрая победа над враждебной людям природой, совершенная дружным натиском тысяч разнородных, разноплеменных единиц — изумительна, но еще более изумительна победа, которую одержали над собой люди, анархизированные недавней звериной властью самодержавного мещанства».

«На Беломорском канале полуграмотные люди учились понимать правду у людей своего класса, понявших ее. Это давало поразительно богатые результаты».

«И вот в результате двадцатимесячной работы страна получила несколько тысяч квалифицированных строителей, которые прошли школу суровой дисциплины, вылечились от гнилостного отравления мещанством — от болезни, которой страдают миллионы людей и которая может быть навсегда уничтожена только „делом чести и славы“, подвигами „доблести и геройства“ — - честной и гордой работой строительства первого в мире социалистического общества»…

…Обратный наш маршрут, естественно, проходил по знакомым местам. Мы провели еще пару встреч в посёлке Красная горка и на 14-м шлюзе. Встречали нас, как обычно, хорошо. Теперь мы чаще делали «зелёные» стоянки. Отдыхали, ловили рыбу.

Но настроение ребят заметно изменилось. Их не предупредили, куда их посылают. Они, наверняка, предполагали, что отправляются в увлекательное туристическое путешествие. Вместо этого они попали не только в лесную глушь, где совсем другая жизнь, но ещё прикоснулись к трагическому прошлому, о котором даже не догадывались. Конечно, они запомнят эту поездку на всю жизнь.

Я тоже испытывал противоречивое настроение. С одной стороны, очарование забытой цивилизацией природы, необычное ощущение безмятежности и покоя. С другой, — сопричастность к человеческой заброшенности, безысходности повседневной жизни. Я остро ощутил оборотную сторону реального мира. Мы живём в мире цивилизации, со всеми ее успехами и проблемами, не подозревая, что где-то, не так далеко от нас, люди живут совсем в другом временном и пространственном измерении. Их мир ограничен двумя сотнями метров от дома и не меняется годами. Все, что происходит вне их маленького мира, к ним не имеет отношения. Нет, конечно, им интересно, что происходит там, — на «Большой земле», — но не больше, чем, например, погода на Аляске. Значительно более важно, завезут ли завтра хлеб в магазин и не предвидится ли повышения цен на водку. От этого зависит их благополучие и смысл жизни. Хорошо ли это или плохо? — думал я. И, как ни странно, не находил однозначного ответа…

Я уже побывал во многих местах Карелии. Посетил разные города и поселки. Конечно, уровень жизни и культуры здесь на окраине России заметно ниже, чем в центральных районах. Кроме дерева и рыбы здесь нет почти ничего. Все, и, прежде всего, продовольствие, завозится из «центра». И этому есть историческое и экономическое объяснение. Так, во время войны финнам не нужно было проводить опасные для них карательные операции против советских партизан в лесах, достаточно было блокировать посёлки и партизаны сами умирали от голода…

Но зона Беломорканала, — это со времен Петра Первого русская Карелия и, за исключением двух-трех городов, примыкавших к железной дороге, почти не тронутая современной цивилизацией, забытая советской властью. Но в ней вынуждены жить и работать тысячи людей.

Кто они? — спрашивал я. — Как они сюда попали? Почему отсюда не уезжают?

Я мог только догадываться. Это — вероятно, потомки тех заключенных, которые строили Беломорканал. Они остались здесь и перемешались с немногочисленным местным карельским населением. Я слышал много подобных историй. Им некуда ехать, вся их жизнь прошла здесь, и здесь останутся их дети. Так судьба оказывается роком…

На исходе десятого дня путешествия «Михаил Лермонтов» благополучно пришвартовался к Петрозаводскому причалу. Тепло попрощавшись с экипажем, (Федоровна, неожиданно всплакнув, сунула ребятам пару банок с ягодами), мы с ребятами отправились на вокзал. Купили билеты на Ленинград. В ожидании поезда зашли к нам домой, я познакомил ребят с женой. Поздно вечером посадили их в поезд, пообещав, что следующим летом обязательно приедем в Пярну. Но, опять же, судьба распорядилась так, что мы с Вейко встретились в Пярне только через восемь лет…

P.S.

В конце июля 1989 года я стоял на грузовом причале Петрозаводского порта и ждал своего сына. Он возвращался с последней «практики», оканчивая Петрозаводское речное училище. Вскоре я увидел, как к причалу лихо пришвартовался… «Михаил Лермонтов»! В рулевой рубке за штурвалом я хорошо разглядел сына. После того, как швартовы были закреплены, он вышел из рубки и помахал мне рукой. С удивлением я заметил, что с палубы кто-то тоже мне машет. Когда я подошел к трапу, то увидел улыбавшегося Петровича. Он, конечно, постарел, но не узнать его было невозможно.

— А я все смотрю, на кого это так похож наш курсант-рулевой. Не удержался, спросил фамилию. Оказалось, что это твой сын. Надо же! Вот судьба!

Так я вновь встретился с «Михаилом Лермонтовым».

«Urbis et Vicus» — Канев: «Склянка Часу-Zeitglas». 2011

«Соловки», 81

В один из дней августа 1981 года мы с женой и четырехлетней дочкой прибыли на самолёте в Архангельск. В аэропорту нас встречали заместитель прокурора города и следователь городского управления. Это были мои студенты-заочники, которые организовали эту поездку. Соловецкие острова стали доступны недавно, но туда можно было попасть либо через Москву, либо через Архангельск.

В машине нам вручили билеты на пароход, но сообщили, что дети дошкольного возраста в это путешествие не допускаются. Для дочери это было большим огорчением, для нас — проблемой, куда ее девать. Жена вспомнила, что в городе живет ее однокурсница по училищу. Но прошло много лет, и адреса она не помнила. Однако наши хозяева решили этот вопрос очень быстро. Женщина была поражена, увидев нас, так как она совсем недавно получила новую квартиру. В полупустых комнатах повсюду были разбросаны стопки книг и не разобранные картонные коробки. Она охотно согласилась оставить у себя девочку. И, попрощавшись с загрустившей дочерью, мы отправились в порт.

Здесь у причала стоял трёхпалубный туристический лайнер «Татария». Поблагодарив наших друзей, мы поднялись по трапу, Наша небольшая каюта с двухъярусной кроватью оказалась уютной и удобной. Вскоре пароход покинул порт и вышел в Белое море. После ужина мы вместе с другим пассажирами прогулялись по палубам, посидели в шезлонгах, наблюдая красивый закат солнца и появившуюся лунную дорожку на спокойной водной глади. Настроение было прекрасным. Путешествие предстояло быть приятным.

Соловецкие острова мы увидели уже в лучах восходящего солнца. Пароход подходил к самому большому из островов. Перед нами открывался архитектурный комплекс Соловецкого монастыря. Его каменные стены с круглыми остроконечными башнями возвышались над нами как мощная крепость. Из-за них просматривался большой собор и церковь. Мне это напомнило югославский Дубровник…

Соловецкий монастырь был основан в XV в. Новгородский монах Савватий вместе со странником Германом впервые побывали на островах в 1429 г. После смерти Савватия, в 1436 г. на острова прибыл старец Зосима в сопровождении Германа и заложил начало монастыря. Соловецкие острова находились во владениях Новгородской республики. После падения республики в 1478 году, монастырь перешел в ведомство Московского государства. Во второй половине XVI в. его строительством руководил игумен Филипп Колычев. Монастырь становился большим хозяйством, владевшим собственным транспортным флотом и землями в Поморье. В 1571 г., когда Московское княжество вело Ливонскую войну, к островам подходили шведские и голландские военные корабли. Тогда с помощью Москвы был построен оборонный каменный Кремль (1582—1594). Во времена «смуты» Соловецкие монахи отвергли притязания Швеции.

К середине XVII столетия выросло его политическое влияние в государстве. Но неожиданно в монастыре разразилась церковная «смута», вызванная реформами нового Московского патриарха Никона. Восьмилетняя (1668—1676 гг.) оборона монастыря от царских войск получила название «Соловецкое сидение». Соловецкие монахи считали реформы отступлением от истиной веры и отказались их проводить, посылая царю «челобитные». Оосада продолжалась до января 1676 года, и только благодаря предательству перебежчика штурмовавшим удалось ворваться в монастырь.

Петр I посетил Соловки еще юношей в 1694 году, во время посещения Архангельска.

«Уже на западе восточными лучами

Открылся освещен, с высокими верхами

Пречудных стен округ из диких камней град».

Так позже написал Михаил Ломоносов в соей поэме «Петр Первый».

Второй раз Петр посетил острова в 1702 г. в сопровождении тринадцати военных кораблей. Тогда он пробыл здесь десять дней, изучая возможности обороны монастыря от шведов.

В середине XIX в., в разгар Крымской войны, произошла знаменитая оборона монастыря от нападения английской эскадры. б июля 1854 года два английских шестидесятипушечных фрегата, приблизились к Соловецкому монастырю. После отказа сдачи гарнизона, интенсивный обстрел монастыря продолжался около девяти часов (были выпущены примерно тысяча восемьсот ядер и бомб). Но человеческих жертв не было, лишь были повреждены некоторые здания. Английские суда вынуждены были уйти. Героическая защита повысила авторитет монастыря…

…После завтрака мы сошли на берег и группами направились по тропинке вдоль стены. Вошли в настоящие крепостные ворота (с поднятой железной решеткой) и оказались на большой территории. Прежде всего, мы увидели Спасо-Преображенский собор, который был покрыт строительными лесами. Реставрация только началась, на его куполе вместо креста висела большая звезда. В 20-30-е годы, когда здесь находился лагерь для политзаключенных, в соборе помещался «клуб». Затем мы осмотрели Успенскую церковь, и подошли к Трапезной и жилым кельям, большим зданиям с мощными каменными стенами и с узкими окнами, скорее похожими на бойницы. Под стенами мы обратили внимание на очень большие деревянные бочки. Нам объяснили, что в них монахи хранили вино и пиво, которые по внешнему водопроводу подавались прямо в их кельи. Хорошо жили монахи!

Затем нас подвели к одной из сторожевых башен, и мы её осмотрели изнутри. Наверх вела деревянная лестница, проходившая в квадратные отверстия деревянных настилов. Под нашим ногами башня уходила глубоко вниз. Здесь в старые времена находилась «яма» для особо опасных политических заключенных…

В отечественной истории Соловки известны и как место ссылки неугодных правительству лиц и религиозных преступников. Одними из первых в XVI в. сюда ссылали духовников «нестяжателей», а затем их противников «иосифлян». В начале XVII века шесть лет здесь провел крещеный татарский князь, назначенный Иваном Грозным на русский престол, Симеон Бекбулатович. Во второй половине века сюда ссылались за несогласие с никоновскими реформами.

С XVIII века в монастырь стали поступать заключенные по решению Синода и Тайной канцелярии: раскольники, скопцы, расстриги, вольнодумцы. Во времена Анны Иоанновны здесь закончили свою жизнь соратники Петра Первого — дипломат, управляющий Тайной канцелярией П. А. Толстой и член Верховного тайного совета В. Л. Долгорукий. Двадцать пять лет здесь просидел в заключении последний атаман Запорожской Сечи — Петр Кальнишевский. За все время существования тюрьмы количество заключенных немногим превышало триста человек, большинство из которых были осуждены за религиозные преступления. В 1903 году соловецкая тюрьма была упразднена. Монастырь пришел в упадок после революции.

…После обеда на судне, мы вновь отправились на экскурсию по острову. Теперь мы поднялись на так называемую «Секирову гору». Путь оказался долгим и трудным. Мы углубились в лес и по протоптанной широкой тропе начали подъем. Ярко светило солнце, не ощущалось ни ветерка. Но вскоре мы поняли, что попали в «переплет». Чем выше мы поднимались, тем больше нас одолевала мошкара, которая кружилась вокруг нас роями. Нас об этом предупредили, но все равно мы ничего не могли предпринять. Стояла жара, и закрыться чем-то было невозможно. На дым сигарет мошкара не реагировала. Приходилось терпеть.

Наконец мы достигли цели. С вершины холма открывалась панорама всего архипелага. Перед нами — Большой и Малый Заяцкие острова, сзади острова Айзер и Большая Муксельма. А вокруг до горизонта — Белое море.

Здесь находилась старая полуразрушенная часовня. Неподалеку от неё мы увидели странное сооружение, похожее на гимнастические брусья. Нам рассказали, что эта гора получила имя «секирной», так как здесь в старые времена наказывали провинившихся. А в новые времена (во время советского лагеря) изобрели оригинальное наказание. Осужденный садился на «шесток» («брусья»), раздетым догола и должен был удержаться определенное время. Его буквально пожирала мошкара. Если он падал раньше срока, время увеличивали. Заключенные прозвали дорогу, которую мы прошли, «путь на Голгофу»…

В 1920 году на островах был создан лагерь для пленных «белогвардейцев», которые вместе с конвоем насчитывали триста пятьдесят человек. Это был один из первых исправительно-трудовых лагерей послереволюционной России, созданный по инициативе Л. Д. Троцкого. Он был очень удобен своей полной изолированностью. Поэтому первое время здесь даже отсутствовала серьёзная охрана и заключенные вели «свободный» образ жизни.

В 1923 году на островах организовали «Соловецкие лагеря особого назначения» (СЛОН). Первыми на Соловки были сосланы политические противники большевиков — эсеры, меньшевики, анархисты, бывшие царские офицеры, священники. Попадали сюда и уголовники. Осенью 1926 года был принят декрет ВЦИК, в котором говорилось, что теперь можно содержать преступников без конвоя. «Перековавшись, они будут возвращаться в нашу здоровую, трудовую семью». Утверждалось, что труд и только труд преобразует личность, и что пора покончить с тюрьмами — этим гнусным наследием эксплуататорского режима. И вместо них устроить лагеря «свободного труда». Над воротами Соловецкого монастыря была надпись: «Соловки — рабочим и крестьянам». Заключенные без ограничений перемещались по всему архипелагу, общались между собой. Создавали «фракции» и «диспуты», получали от родственников письма, посылки, книги и газеты, даже деньги. Сами выпускали газеты и журналы. В 30-е годы, по заказу ОГПУ, был снят пропагандистский документальный фильм «Соловки».

В середине 30-х годов на островах появились «кулаки», члены религиозных сект, представители «буржуазной» интеллигенции: ученые, писатели, — затем «репрессированные» партийные деятели, «коминтерновцы», «чекисты». В начале 1937 года лагерь был преобразован в «Соловецкую тюрьму особого назначения» (СТОН). Теперь заключенные привлекались к тяжелым работам на лесоповале, торфоразработках, прокладке дорог (на «материке»). Апогей своей востребованности лагерь пережил во время строительства Беломорканала, на которое он поставлял основную рабочую и инженерную силу. После окончания строительства канала лагерь был закрыт в 1939 году, как нерентабельный. С тех пор в лагерях ГУЛАГА ходила легенда о затопленной в Белом море барже «Клара» с заключенными СТОНА.

В период Великой Отечественной войны в стенах монастыря располагался учебный отряд Северного флота, известная Соловецкая школа юнг, описанная её выпускником Валентином Пикулем. После ликвидации военно-морской базы, в 1974 году был организован Соловецкий государственный историко-архитектурный заповедник и начинались реставрационные работы…

…Быстро осмотревшись и не задерживаясь, мы помчались вниз, преследуемые тучами мошкары. Внизу нас ждало приятное вознаграждение. Мы расселись в небольшие плоскодонные лодки и отправились в путешествие по каналам и протокам, которые соединяли все водоёмы острова. Это — так называемые «Филипповские садки», одновременно транспортная и оросительная система. По берегам располагались сады и огороды, виноградники и оранжереи. Благодаря близкому Гольфстриму климат здесь постоянен и субтропический. Здесь монахи выращивали все, что им было нужно, даже арбузы и виноград. И, как мы знали, успешно занимались пивоварением и виноделием. Видели мы и пасеки, и «садки» с рыбой. Так в тени низко нависающих ветвей, в прохладе и тишине мы прошли на веслах длинный путь.

К ужину мы вернулись на корабль и при закате солнца тихо покинули Соловецкие острова, оказавшие на нас очень сильное, но противоречивое впечатление. Потрясло приобщение к вековой старине истории, но подавляло ощущение ее обветшалости, запустения и забвения.

В Архангельске мы использовали свободный до самолёта день для посещения музея деревянного зодчества «Карелы», который находился в нескольких километрах от города. Дочь получила компенсацию за своё хорошее поведение. Может быть даже и хорошо, что она не увидела того, что ей трудно было бы объяснить…

«Vita» — Канев, «Склянка Часу-Zeitglas». 2010

Возвращение на «Соловки»

Вследствие «воссоединения Крыма с Россией» мы, потеряв «Скандинавский круиз», смогли все-таки «перекинуть» часть «спасенных» денег на речной круиз «Москва-Соловки-Москва», решив показать тринадцатилетней внучке ее новую Родину. Однако заполучить билеты на московские авиарейсы было нереально, и мы в середине июля отправились в Москву по так называемому «единому билету» (автобус+паром+поезд).

Россия для крымчан начинается с Керченской переправы. После восьмичасового проезда по крымским разбитым дорогам в старом украинском рыдване «Богдане», мы прибыли в Керчь к 10-ти часам вечера. Пройти с вещами бывшую государственную границу предстояло пешком. Войдя на грузовой паром, мы радовались скорой встрече с родной российской землей, не подозревая, что ждет нас на «том» берегу.

Через полчаса мы покинули паром, и в нашем распоряжении до поезда из Краснодара оставалось более семи часов. Однако только к двум часам ночи мы дождались своего автобуса. Миновав в кромешной ночной темноте почти двадцатикилометровую колонну уже устроившихся на ночь автомобилей, наш «ветеран» на явно повышенной «крейсерской скорости» по пустынным кубанским магистралям домчал нас до Краснодара за два с половиной часа. А нам, единственным севастопольцам, предстояло подождать еще два часа.

Посадка на поезд прошла благополучно. Но здесь нас ждало очередное разочарование. Наш вагон поезда «Адлер-Москва», несмотря на внешне российскую окраску, был старым «советским» купейным, то есть без каких-либо современных удобств (кондиционера и прочее), даже без занавесок, и с не открывавшимися окнами. Единственной компенсацией явилось полупустое наполнение вагона (и всего состава).

Сначала, пока поезд пересекал Ростовскую область, он останавливался буквально на каждой пригородной остановке как электричка. Платформы были стерильно пустынны, кроме заурядных «бочек-киосков». Как будто вновь был введён закон о «чрезвычайных мерах по борьбе со спекуляцией». Так что наши надежды на кубанско-ростовские «деликатесы» не оправдались. Пришлось ограничиться мороженным для ребёнка и пивом для меня. Миновав Ростов, во второй половине дня поезд заметно прибавил в скорости, и, войдя ночью в Московскую область, он шел практически уже без остановок. Так что на Павелецкий вокзал мы прибыли без опозданий.

Быстро добравшись с вокзала на метро в небольшой «хостел» в центре города, мы, прекрасно пообедав в ресторанчике с забавным названием «Му-му», отправились по своим делам. Я — на встречу со своими московским друзьями, жена с внучкой — на осмотр Красной площади и затем в «Ленком» на «Юнону» и «Авось» (билеты был заказаны по интернету).

Краткая пробежка по некоторым улицам центра Москвы от Пушкинской площади до Маросейки произвела на меня благоприятное впечатление. Я не был в Москве более двадцати лет (с распада Союза), не считая кратковременного пребывания проездом. В студенческой молодости я часто и надолго (учась в Ленинграде) бывал здесь и поэтому «старую» Москву я знал хорошо. То, что я увидел теперь, изменилось, как говорится, «до неузнаваемости». И что удивительно, — к лучшему. Действительно, Москва стала выглядеть как современный европейский город, сохранив свой собственный «имидж». Больше всего поразили меня свободные от припаркованных автомобилей центральные улицы и тротуары и отсутствие толп на улицах и в метро. Москвичи стали вежливыми! Правда, я догадался, что на выходные в городе осталось немного собственно москвичей (спрашивать встречных прохожих о том, что находилось за углом, было бесполезно). Еще бросалось в глаза, что в центральных районах ведется много «реставрационных» работ. Но очень аккуратно. На Маросейке, где я с трудом нашел турфирму, в которой нужно было забрать круизные документы, мне пришлось буквально пробираться, как в фильме «Джентльмены удачи»: «туда не ходи, сюда ходи» — вежливо подсказывали мне работавшие ремонтники-гастарбайтеры.

Встреча с моими друзьями-сверстниками (из так называемой «либеральной» интеллигенции) неожиданно озадачила меня. В откровенном разговоре за хорошим шотландским виски (их сын преподает в одном из шотландских университетов) я услышал убийственную сентенцию: «Путин, безусловно, прав, присоединив Крым, но все, что касается событий на Украине (как их подают российские СМИ) — это „большевистская“ пропаганда». Такая логика была неопровержима по причине ее полного отсутствия. Вообще-то я уже давно заметил (по российским телевизионным «ток-шоу»), что у московского истеблишмента с логикой большие проблемы (особенно у ангажированных «политологов»). Но чтобы до такой степени!?

Предпринятая на следующий день прогулка по Кремлю произвела на всех нас приятное впечатление. Потом мы отправились на метро на Северный речной вокзал. Быстро пройдя «таможенный» досмотр вещей, И мы вступили на борт трёхпалубного корабля, который был разукрашен как «Солнечный город». Наша каюта, расположенная на средней палубе, оказалась просторной на два широких иллюминатора.

Вскоре корабль отошел от причала и направился к Химкам. Нашими соседями по столу (а также по каютам) оказалась семейная пара средних лет (как выяснилось позже — предприниматели «малого бизнеса» из Минеральных вод). Интеллигентные люди с высшим «технологическим» образованием.

Вообще, оглядевшись, мы поняли, что попали в «свою» компанию. За исключением пассажиров немногих «люксов» большинство наших попутчиков были «бюджетники и пенсионерами (главным образом, учителя и «культурные работники»).

После обеда мы вместе со всеми, надев спасательные жилеты, прошли на шлюпочной палубе инструктаж по «спасению на воде». Тем временем наш пароход, покинув Москву, вошел в Химкинское водохранилище. К вечеру мы подошли к каналу «Москва» и всю ночь проходили его шлюзы. После «праздничного» (с бокалом шампанского) ужина, на котором нас приветствовала моложавая женщина — директор круиза. Вообще экипаж и обслуживающий персонал на корабле — молодые ребята и девушки, вежливые и предупредительные.

Так начался наш пятнадцатидневный круиз.

Постепенно мы втягивались в ритм неторопливого речного скольжения. Наш корабль, пройдя Клязьменское водохранилище, по довольно широкой реке Шексне через шлюзы вошел в Волгу. Кругом до горизонта лесные просторы среднерусской равнины. На берегах изредка видны отдельные современные «виллы» с эллингами, иногда коттеджные поселки, «переоборудованные», вероятно, из заброшенных деревень. Однако, людей не видно. По пути иногда попадаются грузовые баржи.

Вскоре после плотного обеда мы прибываем в городок Мышкин.

Городок расположился на правом берегу Волги при ее впадении в Рыбинское водохранилище. Известен с XV века, как город с 1777 г.

У причала нас встречает музыкальное кукольное шоу «У самовара я и моя Мыша». Затем мы отправляемся на прогулку по маленькому городку в две параллельные «главные» улицы. Посетили музей валенок, гончарную и кузницу, старую деревянную мельницу. Однако самое большое (и неожиданное) впечатление на нас произвел военный мемориал, посвященному погибшим землякам (в этом районе военные действия не велись). Завершилась экскурсия в большом запущенном Успенском соборе (начало XIX в.). Недалеко расположен более старый Никольский собор (конец XVIII в.). Затем жена и внучка отправились в «Мышкины палаты». Я же, прогулявшись по экзотическим улочкам городка, вернулся на пароход.

После ужина мы вошли в Рыбинское водохранилище. Как оказалось, телевизор (транзисторный) в каюте принимал каналы только на стоянках (или шлюзах). Поэтому финальный матч чемпионата мира я не посмотрел. Германия стала чемпионом, что было ясно уже после игр четверть-финала.

Наш «Солнечный город», не спеша, скользит по Волго-Балтийскому «водному пути». Также, не торопясь, перетекает время. Обычно жена ведёт видеосъёмку. В свободно время каждый занимается своим делом. Я читаю английский детектив (Марджери Эллингем), который даётся мне с трудом, хотя автор «отмечена» самой Агатой Кристи. Но для меня английская литература всегда воспринималась как очень «умная», но не «увлекающая», рассчитанная на джентльмена-интеллектуала. Впрочем, как и наша русская «классика», которая выросла из английского романа и явно не предназначена для «мещанской» читательской публики, привыкшей читать лишь ради «интереса».

У причала городка Горицы с многолюдной «базарной» площади нас на больших автобусах увезли в город Кириллов. Здесь мы осмотрели Кириллово-Белозерский монастырь.

Основан на рубеже XIV — XV вв. на месте скита монаха Кирилла Белозерского. В начале XIII в. был построен каменный кремль — мужской монастырь, который выдержал двухлетнюю осаду польских войск во времена «смуты». Его посетил Петр I. Но во времена Екатерины II был закрыт как монастырь и стал тюрьмой для опальных придворных. В советское время он пришел в запустение.

Монастырский ансамбль поразил меня своими просторными размерами и… невероятной (для нашего времени) запущенностью, хотя кое-где проводились «реставрационные работы». Очевидно, что до него еще не дошла щедрая «длань» российского Президента. Вообще мне непонятно, почему после уже более двадцати лет «свержения» советской власти, отнюдь не бедствующая РПЦ не восстановила за свой счет, практически, ни одного храма и монастыря. Почему до сих пор этим занимается государство за счет своего бюджета, то есть налогоплательщиков? Ни в одной европейской (христианской) стране этого сегодня нет. Или в современной России церковь уже не «отделена от государства», как было установлено со времен Ивана Грозного? Но тогда она — не «светское» государство (по Конституции), а «теократия» (как «исламские» государства).

Тем не менее, я не равнодушен к «руинам старины». Они вызывают у меня чувство сопричастности к их времени. Такое ощущение я испытывал в парижском «Нотр-Дам», Кёльнском соборе, римском соборе Св. Петра, в лондонском соборе Св. Павла и в стамбульской «Аль-Софии». Я хорошо помню впечатления, которые у меня в ленинградские шестидесятые студенческие годы остались от посещения некоторых соборов Новгорода и Пскова, разрушенных войной. В памяти до сих пор обожженные подлинные (!) фрески Феофана Грека и, вероятно, Даниила Чёрного. Но мне неинтересно, как выглядят сейчас эти «восстановленные» храмы. Потому что есть большая культурно-историческая разница между «реставрацией» и «восстановлением». Нельзя реставрировать то, что уже не существует. Однако для современного поколения соотечественников уже нет различия этих понятий. Для него нормально воспринимается то, что «собор XVII века» можно построить («восстановить») в наше время практически на «пустом месте» — по якобы сохранившимся «рисункам». Но, перефразируя известное изречение: «Богу — богово…», культуре — «историческое». Кстати, это прекрасно понимают европейские туристы, которые никогда не перепутают «религиозно-культовую достопримечательность» города с его «историко-культурными памятниками. Вот почему они с восторженным интересом бродили по огромному двору монастыря. Такого в Европе уже не увидишь (разве только на Британских островах).

Но многие наши попутчики были явно разочарованы тем, что вместо привычной туристической «картинки» они увидели обветшавшие вековые крепостные стены и пустые интерьеры храмов монастыря. И, похоже, они не понимали, что являются, может быть последними свидетелями этой русской старины, которая скоро исчезнет под «реставрационным» макияжем. Тогда и европейских туристов здесь явно поубавится, современными «новоделами» их не привлечёшь…

Между тем корабль вошел в Белое озеро. За иллюминатором шел дождь-гроза.

Утром по реке Вытегре и примыкающему каналу мы вошли в Онежское озеро. Потеряв вскоре из виду берега, шли по нему, не спеша, весь день.

Наконец, к вечеру, подошли к островам и увидели панораму Кижского ансамбля. Я бывал здесь ранее, но и сегодня эта панорама вызывала ощущение нереальности. У причала уже стояли два больших судна (с французскими туристами), к которым мы пришвартовались. Вид на остров при уходящем солнце был пасторальный: скошенная трава на лугу и вдалеке деревянные постройки, окружающие величавую Преображенскую церковь. Мои попутчики отправились на экскурсию, а я направился прямо к церкви.

Церковь Преображения господня была построена в XVIII — XIX вв. (заложена в 1744 году, после этого горела и восстанавливалась).

Сейчас церковь оказалась на «реставрации». Несколько десятков лет (ещё при Советском Союзе) совместно с ЮНЕСКО обсуждался вопрос о технологии спасения уникального памятника деревянного зодчества (при его постройке не было использовано ни одного гвоздя или железной скобы). Проблема также заключалась в подборе соответствующего типа дерева. То, что предстало моему взору, не вызвало оптимизма. Был снят несущий восьмигранник деревянных стен, и вместо него установлен железный каркас, поддерживающий верхнюю часть церкви (32 купола), под которым возводилась новая клеть из бревен (которые, как я увидел, рабочие обтёсывали и вымачивали тут же в озере). Мне стало понятно, что правительство современной России, в отличие от атеистической «Советской власти», не стало «заморачиваться» поисками дорогих новых «технологий, а «реставрирует» (имитирует) очередной «новодел». В небольшом дворе толпились иностранцы.

Покинув подворье церкви, я прошел к другому памятнику деревянного зодчества — «Крестьянскому дому». Это типичный большой дом зажиточного крестьянина (а «бедных» на российском Севере тогда не было) в два этажа. На второй этаж ведет широкий «скат», так как, по северному обычаю, скотину располагали зимой на втором этаже и тут же размещали сено и запасы (амбар). Иначе, замучаешься разгребать снег зимой, который часто выпадает до второго этажа.

Недалеко от дома я нашел удобную деревянную скамью, на которой расположился ждать своих «экскурсанток», любуясь камышовым берегом озера, освещенного закатом солнца. Ляпота! Правда, в Карелии — ещё «белые ночи», так что солнце будет стоять высоко еще долго. Вообще здесь понятие «высоко» относительно. Тучи на Севере находятся так низко, что иногда кажется, что до них можно дотянуться рукой. От озер они всегда «синие» (меняются лишь оттенки). И солнце никогда не бывает в «зените». Оно всегда, как бы «скользит» по небу и остаётся в стороне к югу.

После ужина я впервые, настроив телевизор, прослушал новости. Так, мы узнали о страшной трагедии в московском метро на станции «Парк Победы» (свыше 20 человек погибли, около двухсот раненных).

Идем Беломоро-Балтийским каналом, точнее — переходим из одного озера в другое. По судовой трансляции воодушевленным голосом школьной учительницы рассказывается о «сталинских» репрессиях и использовании труда заключенных на строительстве канала. Все это, в общем-то, известно тем, кто когда-нибудь прочел хоть одну книгу о «сталинском времени». Я знал об это еще во время моего первого прохода по Беломорканалу в 1977 году. Однако, похоже, для многих моих современников сегодня это вряд ли интересно.

Так наш сосед по столу Володя, — откровенный «сталинист» («Сталин спас Россию и расправился с ее «предателями»). Это, вероятно, сейчас, модный «тренд» в современной России. Как все фанатики-верующие он не воспринимает никаких аргументов. Как писал адепт средневековой схоластики Пьер Абеляр: верую, потому что это абсурдно (то есть противоречит разуму). В этом, между «фашистами» и «сталинистами» нет никакой разницы: для тех и других «враг народа» — это «враг государства», а значит — «личный враг», даже, если это сам «народ». Трагический цинизм — уничтожать свой народ именем самого «народа». Впрочем, этот иезуитский прием придумала еще средневековая инквизиция («аутодафе» — «акт веры» — сожжение во имя утверждения веры).

В начале дня, после прохождения шлюза №5, наш корабль, приткнувшись в бетонной стенке, сделал «зеленую стоянку», в безлюдном редком (недавно горевшем) лесу недалеко от шоссе на карельский город Сегежа. Люди, в том числе и мои спутницы, разбрелись среди деревьев в поисках ягод, наивно полагая, что до них здесь никого не было. Я вспомнил, что когда летом 1977 года наш однопалубный корабль (фактически большой катер) «Михаил Лермонтов» проходил эти места, они были полны ягодного и грибного изобилия. Тогда — это были еще заповедные безлюдные места.

Погода изменилась к худшему. Стало холодно, пронизывавший ветер, врывавшийся в открытые настежь двери, носился по коридорам судна. Между тем я, похоже, серьёзно заболел: боль в животе не отпускала, к вечеру температура поднялась до 38°. Врач вынуждена была сделать мне обезболивающий укол, и дала таблетки.

Во время прохождения очередного шлюза удалось настроить телевизор на «новости». Узнали, что под Донецком сбит малазийский самолёт из Амстердама, (по версии, украинским самолётом СУ 32), погибли около 300 пассажиров. В это время Путин возвращался из Бразилии, где он провёл встречи с «партнёрами» по БРИС и с лидерами некоторых Латиноамериканских государств (до этого он побывал на Кубе).

Утром 18 июля в 6.30 пришвартовались к какой-то бетонной стенке у леса. Где-то вблизи подразумевался поселок Сосновец. Собственно последний отрезок Беломорканала остался справа, так как наш корабль там не прошел бы (мы в 1977 году его прошли). Вокруг не наблюдалось никаких признаков человеческого пребывания, кроме разъезженной площадки перед трапом, на которой уже стояли пару автобусов «местного значения» и «маршрутки». И, после необычно скромного завтрака в ресторане на «главной палубе» вместе со всем «народом», получив «сухие пайки», мы покинули наш плавучий дом. Разместившись в некомфортабельном автобусе, отправились по «лесному» шоссе и через 30—40 минут достигли Беломорска, который произвел впечатление забытого советского захолустья. Затем мы выехали на далеко выдвинутую в море косу и по совершенно «убитой» дороге, наконец, добрались до причала, у которого стоял большой двухпалубный катамаран. Вместе с толпой разномастных «самодеятельных» туристов с рюкзаками и чемоданами мы поднялись на борт и расположились в верхнем пассажирском салоне. Народу набралось две-три сотни человек. За столом с нашими соседями со сменявшимися чашечками кофе мы провели 4-часа в беседе на разные географические, политические и исторические темы.

Они много путешествуют как по стране, так и заграницей. Очевидно, кроме денег, у них достаточно для этого и «свободного времени». Многие «маршруты» и страны оказались взаимно знакомыми.

В разговоре о современном положении на Украине у меня сложилось впечатление, что у моих собеседников присутствует восприятие происходящего в Крыму, как где-то «заграницей», достаточно далеко и незначительно для «их» личных интересов. Похоже, что в этом благодушии (которое сопровождается искрение «сочувствием») пребывают не только москвичи, но и многие в российском «обществе». «Это — не наша война», поэтому «незачем беспокоиться»…

Тем временем катамаран подошел к Соловецким островам. Погода была великолепной, море спокойным. Вскоре открылась красивая панорама Соловецкого Кремля, увидеть которую вновь я мечтал более тридцати лет (я побывал здесь в 1981 году).

Соловецкий монастырь возник в 1420—1430 годы и основателем его считается Св. Филипп (Колычев). В конце XVII века монастырь выдержал осаду царских войск («Соловецкое сидение»), выступив проти церковных реформ патриарха Никона. Затем ему пришлось выдержать нападение английской эскадры во время «крымской войны» в середине XIX века.

Катамаран пришвартовался к причалу. Среди экскурсоводов с табличками групп нас встречали молодые женщины, предлагавшие гостиницы. Однако их быстро «разобрали», но жене удалось поговорить с каким-то парнем, который дал номер телефона «хозяйки» квартиры. Сразу же дозвонившись, мы узнали адрес. Затем устремились за нашей группой.

Соловецкий монастырь извне производит очень сильное эстетическое впечатление своими мощными стенами (из цельных валунов, иногда весом в несколько тонн), их сторожевыми башнями и возвышающимися над ними сверкающими на солнце куполами собора. Но в довольно тесном и заваленном строительными материалами внутреннем дворе этот эстетический пафос исчез. Толпы туристов сновали между строительными рабочими и грохочущей техникой. Так что, было полное ощущение присутствия на большой стройке. Внутри собора экспозиция, главным образом, ограничивалась фотографиями и некоторыми декорациями «под старину». Так что мне вскоре стало скучно.

Дело в том, что подобные памятники культуры мне интересны, прежде всего, с эстетической точки зрения. При этом какая-нибудь «просветительская» нагрузка абсолютно бессмысленна. Дилетант все равно не запомнит, а действительно интересующийся человек легко найдет эту информацию в доступных источниках. Тем более, как я заметил, наши отечественные экскурсоводы, по-прежнему, (как полвека назад) преподносят свой «материал» по-школьному хрестоматийно, как будто «время остановилось» и до сих пор нет ни телевизора, ни интернета.

В свое прошлое посещение мне повезло застать ансамбль Соловецкого монастыря (1981 г.) в разоренном, но не в разрушенном виде. Во время (20-30-годы) нахождения здесь концентрационного лагеря СЛОН он располагался вне стен монастыря, поэтому его постройки сохранились в почти, так сказать, «первозданном» состоянии. После войны монастырь был просто заброшен. Но внутренний двор, башни и пристройки кремля содержался в порядке. Внутри собора (конечно, без алтаря и икон) было чисто, хотя и темновато, но можно было разглядеть сохранившиеся фрагменты росписей под куполом и на стенах. И ясно ощущалась сопричастность к вековому историческому прошлому.

На этот раз никакой сопричастности я не ощутил и без сожаления покинул двор кремля. Миновав здание «Экскурсионного бюро», мимо скромного памятника «ученикам школы юнг» (описанной в книге Валентина Пикуля «Мальчики с бантиками»), я направился к причалу в поисках дома по указанному адресу. В конце пыльной дороги, уже в лесу, я нашел нужный мне дом. Предложенная нам комната была достаточно просторна и чиста.

Я быстро принял холодный душ (под железной бочкой) в заброшенном огороде, заросшем крапивой. Немного отдохнув в тишине и прохладе, отправился на встречу «своих», которые должны были, после экскурсии по кремлю, отправиться еще на «Секирову гору». От этого я отказался, памятуя прошлое посещение: долгий подъем вверх под палящим солнцем в сопровождении роев безжалостной северной мошкары. Это было место жестокого наказания провинившихся заключенных — типа «карцера» на открытом воздухе.

Мои «девчонки» вернулись, переполненные сильными впечатлениями. Вечером мы попытались поужинать за столом под ветками лесных деревьев. Но налетевшие огромные комары свели время ужина до минимума. После этого оставалось только вернуться в комнату и предаться заслуженному отдыху…

Проснулись в «дачной» атмосфере. Восходящее солнце пробивалось сквозь деревья леса. Умылись у типичного советского «рукомойника», предварительно заправленного водой из рядом стоявших железных бидонов (хозяйка накануне предупредила, что воду надо «экономить», так как она сама носит ее с озера).

После утреннего чая, мы отправились на прогулку вокруг кремля с обратной стороны от входа. Отсюда открывался великолепный вид. Мы прошли до места бывшего концлагеря. На месте лагерных бараков стояли современные дома и коттеджи. В единственном сохранившемся доме Управления лагеря находился небольшой музей, который посетили мои попутчицы.

Затем мы с группой экскурсантов, погрузившись на оригинальный катер (оригинальное «скрещение» военного катера с «прогулочным»), отправились на Заяцкий остров. Нас сопровождала «пресса», молодые ребята с Питерского телевидения. Остров оказался небольшим и абсолютно «голым» («Андреевская пустошь»). У причала стояла небольшая деревянная часовня. Экскурсовод рассказала, что этот остров в свое время был местом ссылки провинившихся заключенных женщин. Дальше по деревянным настилам-дорожкам мы обошли пустынный, без единого деревца, остров, единственной «достопримечательностью» которого были два «лабиринта (из-за которых приехали телевизионщики). Это оказались спиралевидные круги камней и дикорастущей травы, которые представляют «загадку природы». Обойдя остров, мы вернулись назад.

В поселке мы пообедали в «рабочей столовой». Вообще, здесь возникало ощущение остановившегося времени. И я вновь ощутил провинциальную атмосферу маленького («советского») поселка, оживавшего лишь на несколько месяцев туристического сезона и замиравшего на остальные восемь месяцев. Странно, что за два дня я не видел ни одного монаха или священнослужителя. Вероятно, что они появятся здесь, после того, как собор будет «отреставрирован» и передан государством безвозмездно РПЦ. Примечательно. что сегодня в христианской Европе, напротив, многие соборы и монастыри передаются в распоряжение государства под университеты,, музеи и гостиницы?

После кратковременного отдыха мы отправились на причал. Но там пришлось ждать долго под бортом большого норвежского круизного судна.

Наконец, огромной толпой загрузившись на наш катамаран, мы, на этот раз, с трудом нашли место в «своём» салоне. Покинули остров в 18.40. Впрочем, время не ощущалось, так как в последние дни мы уже привыкли к «белым ночам». Солнце стояло над горизонтом и сопровождало нас все четыре часа плавания.

Опять мы с Володей «спорили» — на этот раз о «новоделах». Мне трудно было ему растолковать, что «религиозный храм» и «исторический памятник» — это не одно и то же, даже, если этот храм «воссоздан» на «историческом месте» сохранившегося памятника, а совсем другое — строительства вместо него совершено другого здания. От этого храм не перестаёт быть храмом, но его «историческая ценность» весьма условна. Во всей Европе (особенно в Великобритании) к этому относятся очень серьезно. Почему до сих пор не «реставрированы» Колизей или Парфенон? Почему на месте развалин Микен или Карфагена нельзя было «восстановить» античные города? Почему в Англии современным владельцам старых замков категорически запрещено проводить даже «косметический ремонт» (не взирая на частную собственность!)? ЮНЕСКО строго следит за тем, чтобы ни один камень не был сдвинут с места, которое находится под его защитой. Потому что «новоделы», какими бы роскошными и дорогими они ни были — это памятники современной цивилизации, и никакой «исторической» ценностью не обладают (как воссозданные театральные или голливудские декорации)…

Мы с Анютой подошли к полкам судовой «библиотеки», где обнаружили много интересных книг: Жюль Верн, Константин Симонов, Валентин Пикуль и многие другие. Мне даже захотелось некоторые раритетные книги «приватизировать», но советское воспитание не позволило. Однако за весь рейс к полкам не подошел ни один человек! Я и не заметил, чтобы кто-нибудь за эти четыре часа что-нибудь читал. Между прочим, на нашем корабле тоже есть шкаф с «библиотекой». Но, похоже, его никто не открывал. Символ современности — литературный нигилизм.

В автобусе от Беломорска из рассказа одного из попутчиков, я понял, что многие путешествуют регулярно (по несколько раз) по «святым местам России. Это вызвало у меня некоторое уважение к этим фанатам, и я подумал: «свято место пусто не бывает»…

Ужинали на корабле почти уже в полночь. Вынужденная двухдневная «диета», вероятно, благотворно повлияла на мой желудок, боли и дискомфорт прекратились…

Наш «Солнечный город» повернул обратно и мы вновь, не торопясь, по шлюзам и озерам пошли по Беломорканалу. Вокруг нас неописуемая красота лесных просторов и полное отсутствие признаков цивилизации. Мы отдыхаем от соловецких треволнений. Я читаю. Мои спутницы гуляют по палубам и посещают всякие «салонные» мероприятия. По судовой трансляции наша «просветительница» рассказывает что-то из истории поэзии (мы уже прослушали «уроки» о Н. Клюеве, А. Ахматовой, о других классиках русской поэзии, которые хотя бы раз побывали в этих местах). По нашему каютному телевизору посмотрели (Анюта впервые) советские фильмы «Верные друзья» и «Волга-Волга». Так сказать — в тему. Наконец, к вечеру вошли в Онежское озеро.

КК причалу Петрозаводска ошвартовались к 9-ти утра.

Заложен Петром Первым в 1703 году. В честь этого спустя 170 лет горожане поставили ему красивый памятник. При Екатерине II был построен Александровский пушечный завод. Первым губернатором города был Гаврила Державин.

Мой младший брат с женой встречали нас у трапа. Сначала на своей машине он показал нам новые районы города, недавно отстроенный «университетский городок» («кампус») и восстановленный собор Александра Невского. Ко всему этому омой брат буквально «приложил руки», будучи в течение многих лет до недавнего времени сначала (90-е годы) «мэром2 города, а затем — министром финансов правительства (имея экономическое образование и ученую степень), заместителем главы республики. Сейчас он находится «на заслуженном отдыхе», который использует для знакомства с Европой, освоив для этого в шестьдесят лет вождение автомобиля.

Проехав по знакомому мне городу, мы затем втроем совершили короткую прогулку по центру, осмотрев центральную площадь с памятником С. М. Кирову (сталинскому «генерал-губернатору» всего северо-западного региона советской страны) и двумя театрами: Музыкально-драматическим и Финским. В одном из них, кстати говоря, работает артисткой моя дочь (сейчас отсутствовавшая в городе).

Вообще центр города за почти тридцать лет моего отсутствия почти не изменился, хотя приобрел современный коммерческий имидж. Исчезли старые деревянные бараки и дома, появились новые современные кварталы, но старая каменная архитектура сохранила прежний провинциальный облик.

Посоле обеда у родственников мы прошли по симпатичной набережной Онежского озера, украшенной различными современными «инсталляциями» (подарки «городов-побратимов»). Затем мои попутчицы отправились на автобусную экскурсию к водопаду Кивач, а я остался на судне.

Откровенного разговора с братом не получилось. Конечно, «отставка», так или иначе, неизбежно возвращает чиновника «с небес на землю», но процесс этот длительный и не безболезненный. Тридцать лет вращаясь в этом «потустороннем мире», даже не обладая чрезмерными привилегиями, человеку очень трудно приобрести другие ориентиры в реальном мире.

Так, о ситуации на Украине и в Крыму он высказался безапелляционно. «Вы там ничего не знаете, что на самом деле у вас происходит…» Эта реплика была весьма характерна. Я еще в Севастополе заметил, что с высадкой «российского десанта» чиновников, кураторов и советников социально-психологическая ситуация в городе изменилась. Теперь эти умные и вежливые люди весьма бесцеремонно продемонстрировали, что они знают, что нужно делать. Вероятно, это и так. И возможно у них это получится. Но при этом трудно отделаться от самоощущения «постороннего», буквально, отодвинутого в сторону. Мне это ощущение хорошо знакомо по опыту «советских времен», когда за тебя решали во имя твоего же «блага», но даже не интересуясь при этом твоим мнением…

После возвращения экскурсантов наш корабль отшвартовался и направился вновь в просторы Онежского озера. Утром вошли в реку Вытегра, и, после завтрака причалили к пристани одноименному городку и отправились на экскурсию.

Вытегра, находящийся на одноименной реке, упоминается с XV век (статус города с 1773 года). В XVIII — XIX вв. здесь находилась судоверфь, и пролегал известный «Мариинский канал» на водном пути из Москвы в Санкт-Петербург.

Небольшой провинциальный городок расположился буквально в лесу. Мы прошли «аллею адмиралов» с фотостендами их боевых биографий (непонятно, какое отношение они имели к этому «сухопутному» городу). Вышли к скромному военному мемориалу. Нам рассказали, что во время войны в этом районе военных действий не велось, тем не менее, окрестности города были густо заминированы. Зачем? В конце войны разминированием занимались девочки-комсомолки (из-за отсутствия рядом воинских частей?), из которых, естественно, многие погибли. Именно здесь снимался известный фильм об этом «Рябиновый вальс».

Затем мы осмотрели большой обветшалый собор и маленькую деревянную часовню. Рядом был установлен трактор времён коллективизации, Отсюда открывался вид на весь городок, утопающий в лесу. Через красивый ландшафтный парк на берегу небольшого пруда-протоки, мы подошли к «Музею водных путей», стоявшему на старой плотине. Именно в этом месте проходил «Мариинский канал», петровский (XVIII в.) предшественник Волго-Балтийского канала, теперь выглядевший как небольшая речушка. В обещанный программой музей Н. Клюева мы не попали…

Вторая половина дня прошла в безделье. Я сидел на палубе, читал и «любовался» красотой русской природы. Мимо меня бесцельно шлялся пассажирский народ. Некоторые, молча, попивали пиво в баре на корме, другие на верхней палубе слушали очередное выступление под «минусовку» саксофониста и гитаристки, очевидно, студентов какого-нибудь провинциального музучилища. Под вечер в «музыкальном салоне» вокруг баяниста собрались желающие попеть советские «душевные» песни. В общем, бывшие трудящиеся интеллигенты отдыхали, как привыкли.

Пароход тихо скользит по спокойной воде…

Пройдя ночью Белое озеро, утром мы вошли в реку Шексна — приток Волги, о чем анонсировал специальный речной знак в виде железной модели парусника. Теперь вновь рядом с нами засновали другие пассажирские суда и грузовые баржи, частные катера и лодки рыбаков. Во второй половине дня под большим «вантовым» мостом мы подошли к Череповцу.

Город известен с XIV века. Здесь находился Воскресенский мужской монастырь, позднее упраздненный. В 1777 г. — это торговый и промышленный центр. В советское время — город сталелитейщиков (сейчас — «Северсталь»).

Я на берег не сошел. В 1975 году, проходя его во время круиза по Волге, я запомнил лишь почти закрытое дымом небо от заводских труб. Сейчас эти трубы были экологически стерильны (за исключением, правда, одной).

Мои спутницы отправились на экскурсию самостоятельно. После высадки пассажиров наш корабль отошел на «рейд» и я отправился в пустой бар на корме (здесь я обычно пил утренний кофе). На этот раз я взял коньяк.

Я подводил предварительные итоги. Круиз, которому предшествовали многие драматические обстоятельства, в общем-то, удался. Программа круиза составлена достаточно интересно и в целом была выполнена благодаря хорошей погоде. Кормили на корабле отлично. Развлекали, как могли. Единственным неудобством явилась навязчивая радиоинформация, которая часто была не ко времени и излишней. Это был явно советским анахронизм. В определенное время наш пароход вновь пришвартовался к круизёру и забрал своих пассажиров. Мои были очень довольны посещением дома-усадьбы братьев Верещагиных.

Из телевизионных новостей я узнал, что в Верховной Раде Украины «свободовцы» передрались с «коммунистами». И коммунистов изгнали из зала. А чего они ожидали после своей беспринципной позиции во время госпереворота?!

Наше путешествие подходит к концу. Пройдя по Волго-Балтийскому каналу, утром мы пришли в Углич.

Он расположен в очень красивом месте на Угличском водохранилище. Впервые упоминается в 1145 году. В 1218 г.- как центр Угличского княжества, вошедшего в XIV веке в состав Московского княжества. Здесь в 1591 году был убит царевич Дмитрий — младший сын Ивана Грозного.

С причала открылся вид на церковь Дмитрия-на-крови. Потом была прогулка-экскурсия по Успенскому кремлю с посещением Спасо-Преображенского собора и, конечно, церкви Дмитрия. Все реставрировано красиво и современно. И не верилось, что 40 лет назад (во время моего круиза по Волге), это были заброшенные «памятники старины глубокой». Мы прослушали хрестоматийный рассказ о «странном» убиении Дмитрия-царевича Борисом Годуновым и легенду о Лже-Дмитрии-Отрепьеве, опровергнутые еще известным историком Николаем Костомаровым в середине XIX века. И еще раз убедился, насколько у нашего народа велика тяга к «сказкам». Этот кремль восстановлен явно как туристический центр, на его территории мы, опять же, не встретили ни одного священнослужителя.

После этого наш пароход двинулся дальше и по широким шлюзам (на несколько судов) вошел в канал им. Москвы (бывший имени Сталина). Прошли знаменитую Дубну, которую видели издалека, закрытую от берега сосновым лесом. Обратив внимание на действующую паромную переправу через канал, у которой в ожидании скопились автомобили, я подумал, насколько «интересно» было жить в закрытом, и буквально отрезанном от Москвы, городе в советское время.

После обеда Анюта с бабушкой, по приглашению по радиотрансляции, посетили «капитанскую рубку» и сфотографировалась с капитаном. На «капитанском ужине» директор круиза Наталья представила пассажирам самого капитана, который оказался сравнительно молодым человеком (лет 35-ти). А затем — свою «команду», обслуживавшую нас в течение рейса. Все — симпатичные молодые женщины и девчонки, всегда веселые и доброжелательные.

Вообще нам, конечно, повезло и с попутчиками. Хоть и старенькие, но тихие. Правда, сегодня (вероятно, после выпитого за ужином «капитанского» бокала шампанского) народ вывалил на палубы и «зашумел». Но «буйных» не было. А вот на теплоходе «Николай Некрасов», с которым мы встретились в шлюзе, «громко музыка играла» и публика гуляла «по полной».

У нас ночь прошла спокойно…

Утром выпил последний стаканчик кофе в баре на корме. За бортом — тишина. У берегов канала — палатки и рыбаки на лодках. Москвичи уже отдыхают. Вскоре вошли в пределы Москвы — Химки.

После завтрака «Солнечный город» пришвартовался к «родному» причалу.

От Речного вокзала на метро мы добрались до Белорусского вокзала, откуда ночью отходил «аэроэкспресс» в Шереметьево. Здесь в «комнатах отдыха» удачно сняли вполне приличный номер с душем. Привели себя в порядок и отправились на ВДНХ, которая очень изменилась (вернее — в начале перемен). Правда, с 70-х годов я здесь не был и то, что было в «90-е», не видел. Сейчас все выглядело весьма презентабельно, и многолюдье.

Вечером я отправил своих на спектакль «Борис Годунов» в БАТ (билеты были приобретены заранее по телефону), а сам остался поужинать в ресторан с претенциозным названием «Patio», якобы, с «итальянской кухней», которая оказалась далека от своего европейского прототипа. Но я просто отдохнул под ненавязчивую итальянскую музыку, созерцая фотографии знакомых итальянских городов…

По возвращению, в кассовом зале «аэроэкспресса» я совершенно случайно узнал, что наш рейс на Симферополь перенесен на 5.30 утра (с 1-го часа ночи) без объяснения причин. Это было очень неприятно, так как последняя электричка уходила в 0.30. Я всегда поражался иезуитскому издевательству отечественного Аэрофлота, часто вынуждающего пассажиров ждать в неприспособленном для этого аэровокзале своих рейсов намного дольше, чем длится сам перелет, не несся при этом никакой ответственности.

На удобном «аэроэкспрессе» мы добрались за полчаса до аэропорта. Выяснить причину задержки нашего рейса не удалось, но я обратил внимание на то, что, все остальные рейсы до Симферополя были запланированы не раньше 6-ти утра. Ночь прошла на стульях. Большой салон аэробуса оказался битком забитым. Взлетели мы все-таки в 6.30.

Но все, в конце концов, заканчивается. И закончился наш вояж.

Свидание с Россией состоялось!

Севастополь 2014. Печатается впервые

«Кавказ подо мною…» (М. Ю. Лермонтов)

Потеряв европейский «шенген» в обмен на «воссоединение» с Россией, нам-севастопольцам пришлось ограничить свои туристические маршруты отечественным пространством, восполняя лакуны географического познания. Так, я никогда не был на Кавказе.

Мы выбрали лермонтовский Пятигорск и в середине июля 2015 года вылетели в Минеральные воды.

В аэропорту нас встретил молодой человек по имени Володя со своей машиной (от турфирмы) — выпускник факультета международных отношений Пятигорского университета. До Пятигорска оказалось километров 20-ть. При въезде в город он завез нас на склон горы Машук к беседке «Эолова арфа», откуда открывалась панорама города и Кавказских гор на горизонте. Мы увидели центр города с сохранившимся «советским стилем» зданий и даже с трамваем. Отличавшееся старое здание в английском стиле (приблизительно — конецXIX— начало XX вв.) нашего санатория «Горячий ключ» нам понравилось, и вполне приличным оказался номер (в пристроенном флигеле с отдельным входом). После ужина прогулялись по парку «Цветник», который был рядом, встретив Кису Воробьянинова и, поднялись на террасу кофейни Гукасова, выпив по бокалу «Сангрии» (оказавшейся просто вишневым соком со льдом). Внизу гулял народ, и откуда-то гремела музыка. С закатом солнца заметно похолодало. Город и санаторий нас не разочаровали.

Следующий день был насыщен процедурами. Удивляет организованность и доброжелательность медперсонала. Народу в санатории немного, большинство мамаши с детьми. Во второй половине дня мы с женой поднялись на канатной дороге на вершину горы Машук (938 м.). Осмотрели сверху город, горы и долины вокруг. На самой вершине не было ничего примечательного, кроме символических «столбов-указателей» городов. Спускались по асфальтированной дороге, вьющейся вокруг горы в лесу. Это была роковая ошибка. Мы оказались в «ловушке». Когда мы поняли, что нам предстоит многокилометровый путь, возвращаться было уже поздно. Пытались «срезать» по лесным тропам, но спуск был крутой и трудный. Наконец, мы вышли к «Вратам любви» — причудливому сооружению из природных камней. Отсюда по каменистой тропе (высохший ручей), продираясь среди кустарника, мы вышли в город. Спуск с вершины Машука занял почти 2 часа. По какой-то улице мы прошли мимо военного кладбища и мемориала (город во время войны — конец 1941 года — был захвачен на несколько месяцев немцами, которые, однако, успели расстрелять тысячи раненных из госпиталей и мирных граждан). Отсюда мы спустились в центр, пройдя дом-музей М. Ю. Лермонтова.

Погода стояла великолепная: сухо и прохладно. Во второй половине следующего дня мы посетили видимо недавно отстроенный большой храм и затем прогулялись по тропе на гребне «нашей» горы «Горячей» к «Елизаветинской (Академической) галерее», а затем спустились по улице Кирова мимо «Пушкинских» и «Самойловских» бань и театра местной оперетты к «Лермонтовой галерее» (концертный зал), над которой располагался наш санаторий.

Первая половина дня у нас занята процедурами, вторую мы занимаем прогулками.

Мы поднялись вновь на «Горячую гору» к «Китайской беседке». Затем по дорожке вышли к «Елизаветинской галерее». И оттуда отправились к «Провалу». Но дождь загнал нас в кафе «Восточная сказка». С веранды открывался красивый вид на Пятигорск. Мы выпили кофе и продолжили путь по проспекту Гагарина, вдоль которого расположились «элитные» санатории. У «Провала» сфотографировались с Остапом Бендером и его львами. Сама пещера с зарешеченным вонючим озерком не произвела на меня впечатление. По возвращению на «Цветнике» неожиданно наткнулись на «грот Дианы», который оказался прямо под нашим санаторием.

В один из пасмурных дней мы посетили «Лермонтовский заповедник», то есть домик, в котором жил поэт два месяца перед дуэлью, и еще 3 дома, в том числе домик композитора Алябьева. Музей находится в центре города и занимает маленький изолированный от улиц квартал с симпатичным внутренним двориком почему-то в украинском стиле (плетень, телега с бочкой, клетка с птицей, дома, покрытые соломой). Главный домик с небольшими комнатами насыщен экспонатами (стилизованными) и документами (копиями), а также картинами позапрошлого века. По акварелям можно представить, каковым был городок и его окрестности во второй половине XIX века. Среди них есть и небольшая зарисовка кавказского пейзажа Лермонтова. Посетителей было немного. Комната самого поэта по-военному аскетична. В примыкающем доме Алябьева (значительно более богатом обстановкой и экспонатами) расположилась небольшая выставка местных художников, на которой мы неожиданно увидели скульптурную фигурку Чарли Чаплина (копия из швейцарского городка Веве?). И на веранде «трон Чингиз-хана».

Потом мы прошли к памятнику Лермонтову (скульптора А. М. Опекушина), который расположился в большом сквере недалеко от городского храма. В сквере у храма — «Пушкинском», о чем свидетельствует бюст поэта, мы нашли мемориальную доску с портретом генерала Евдокимова — героя Кавказской войны времен Лермонтова.

Посещение «лермонтовских мест» навело меня на некоторые размышления. По моему мнению, М. Ю. Лермонтов в российской культуре равнозначен англичанину Джону Байрону. Любая европейская страна гордилась бы таким поэтом. Между тем в отечественном литературоведческом «табеле о рангах» он занимает второстепенное место. Вероятно, этому есть определенные «академические» объяснения. Но для меня в данном случае важно другое.

Зная неплохо отечественную литературу (за пределами школьных хрестоматий), я полагаю, что в нашем академическом литературоведении до сих пор идеологическая парадигма превалирует над собственно эстетической значимостью произведения и его автора. Следуя советской методологии, мы до сих пор воспринимаем искусство, литературу и поэзию, прежде всего, как средство идеологического «воспитания». И, как следствие, в нашем культурно-информационном пространстве долго отсутствовали многие (некоторые отсутствуют до сих пор) мировые и отечественные имена и шедевры.

Знакомство с «лермонтовским местами» продолжилось посещением старого кладбища на склоне горы Машук. У входа находится симпатичная старая церковь. На заброшенном и разрушенном кладбище, где были захоронены основатели и «лучшие люди» города, мы нашли место первоначального захоронения Лермонтова и камень-памятник братьям Бернадацци, архитекторам, построившим этот город в конце XIX века (наш санаторий располагается в их доме на улице их имени). «Прогулка» по разрушенным вековым мощеным дорожкам произвела на меня гнетущее впечатление неблагодарности человеческой памяти.

Побывав во многих странах мира, я не видел нигде такого пренебрежения (на грани варварства) к своим предкам. Но заброшенные и убогие «мемориальные» захоронения я видел, в свое время, даже в центре Ленинграда!

Не хранящий память своего народа предаст его…

Сильный контраст с этим представил помпезный «Мемориал», который построен напротив большого бетонного здания бывшего советского горисполкома. К нему надо было подняться по широкой гранитной лестнице к огромной статуе Ленина, простиравшего свою длань над городом. Мы увидели несколько обрамленных в гранит могил с именами погибших во время немецкой оккупации «подпольщиков». Очевидно, что здесь ранее находилась конная статуя царского генерала Ермолова — «усмирителя» Северного Кавказа, которая сейчас сдвинута в сторону жилых домов. Соседство этих двух монументов сегодня воспринимает двусмысленно.

Вечером мы посетили в «Лермонтовой галерее» фортепианный концерт «латиноамериканской музыки» с комментариями (в том числе о судьбе Кончиты Васкез — автора популярной песни «Бесаме мучо»). Стены галереи обвешаны афишами российских эстрадных знаменитостей.

Экскурсионная поездка в Кисловодск нас разочаровала. Мы потратили больше времени на дорогу, чем на осмотр города. Экскурсионная прогулка началась в горах с внешнего осмотра пригородного ресторана «Замок «Коварство и любовь» рядом с одноименной ничем не примечательной скалой. Потом мы погуляли по городскому «Нижнему парку», увидев сидящего на скамейке бронзового Лермонтова и мостик «Дамский каприз», памятник Пушкину и «Лермонтовскую площадку» с гротом, обрамленную колоннадой входа в парк. Закончили посещением «Нарзанной галереи».

Но воскресенье оказалось удачным. Мы побывали на Эльбрусе!!

Погода была хорошая, дорога отличная. Автобус большой и комфортный. Попутчики тихие. Начало путешествия предвещало удовольствие.

Проезжая Кабардино-Балкарию, первую остановку сделали у какой-то корчмы. Здесь я продегустировал и купил по бутылочке «чачи» и «домашнего вина». Попробовали очень вкусные местные пирожки. Правда бойкая хозяйка попыталась меня «обжулить» на сдачу, но я вовремя это заметил.

Затем дорога стала втягивать нас в Баксанское ущелье, образующееся небольшой, но быстрой рекой Баксан. Перед нами открывалась великолепная панорама Кавказских гор. Проехали город-призрак Тырнауз. Гид Лада рассказала о трудном строительстве здесь горно-обогатительного комбината по добыче молибдена. О тяжелой эвакуации отсюда людей после неожиданного прорыва немецко-австрийских «горных стрелков» в 1941 году. О трагической судьбе и смерти четы геологов-первооткрывателей. Сейчас, после закрытия комбината, — это мертвый город. Мы видели пустынные улицы и много брошенных многоэтажных домов с «пустыми» окнами и подъездами без дверей. Это произвело жуткое впечатление.

Наконец, подъехали к подножью горы Чегет. У подъемника — столпотворение туристов и «альпинистов». Долго (около часа) стоим в очереди. Подъемник оказался «кресельным». Как только начался подъем, мы поняли, что «попали». Пронизывающий холодный ветер буквально парализовал тело. Вокруг и под ногами открывалась потрясающая панорама гор, но сознание было сосредоточено только на одной мысли: выдержать этот жуткий холод и добраться живым до вершины. К счастью предстояла «пересадка». Здесь мы купили недешевые свитера (ручной работы) и дальше проследовали уже относительно спокойно. Поднялись на вершину Чегета (3 тысячи метров), откуда был великолепный вид на находящийся рядом Эльбрус и окружающие вершины Северного Кавказского хребта. Здесь в харчевне «Встреча» (!) мы выпили горячего глинтвейна и перекусили шашлыком (пережженным). Поэтому спуск прошел уже значительно веселее.

После этого мы отправились к Эльбрусу. У его подножья расположился небольшой, но современный (в «швейцарском» стиле) городок с лавками и кафе, с множеством машин и с толпами людей. Но на подъемник мы попали на этот раз быстро. В комфортных стеклянных «капсулах» мы, не торопясь, поднялись на 3,5 тысяч метров к вершине Эльбруса. Здесь на небольшой площадке велись интенсивные строительные работы с использованием тяжелой техники. Среди наваленных мощных каменных глыб трудно было продвигаться. На удивление, погода стояла «тихая» и солнечная. Отсюда жена на открытом подъемнике отправилась на высоту 3,8 тысяч метров. Я же засел в пустом кафе и у большого окна, созерцая двуглавую вершину Эльбруса, попивал кофе со своим коньяком (из фляжки).

Потом мы благополучно спустились в городок. Пора было «перекусить». Санаторий вручил нам большие пакеты с «сухим пайком», так что надо было их «разгружать». Затем вместе со всеми отправились к «Нарзановой поляне» в горах, где попробовали настоящего нарзана из 3-х разных источников.

Возвращались при заходящем солнце, которое освещало вершины гор ущелья фантастическим светом. В салоне автобуса было тихо и спокойно. При проезде через предгорные поселки посреди трассы нас встречали группы коров (однажды увидели небольшое сплоченное семейство поросят), которые безмятежно возвращались по домам. Ни одна из объезжающих их машин даже не подала сигнала!

В санаторий вернулись не поздно, уставшие, но довольные.

Во второй половине следующего дня мы отправились на поиски места дуэли Лермонтова. По пути записались на поездку на «джипе» на гору Бештау. Потом на 2-м номере трамвая подъехали (а затем прошли по улице) к западному склону Машука. Здесь большими пилонами была обозначена цель нашего поиска. От них по автомобильной дороге, пролегающей через лес, мы вышли к обелиску на месте дуэли. Белая стела, по бокам которой расположились два орла, красиво смотрелась на зеленном фоне леса. Этот памятник был поставлен через 55 лет после смерти поэта на «пожертвования» горожан. Сейчас, как мы уже заметили, подобные «лермонтовские» достопримечательности, не отмечены многолюдьем посетителей. Перед этим произошел забавный курьез с девушкой на велосипеде (рядом большой санаторий «Лесная поляна»), которая не знала, что в 20-ти метрах от нее находится памятник.

Мы съездили на железнодорожный и автобусный вокзалы с целью узнать о возможности попасть в Железноводск. Выяснили, что туда можно добраться только на «маршрутке». Вернулись, пройдя пешком до санатория по улице Дзержинского. Вообще, у меня было такое ощущение, как будто мы попали в Советский Союз, ареал которого здесь присутствовал на каждой улице. Вечером вновь поднялись на «Горячую гору» к «Китайской беседке», недалеко от которой расположился, раскинув крылья над городом, известный «Орел».

На другой день я нашел дом городского УФСМ и «договорился» (за «умеренную цену») об оформлении документов на получение загранпаспортов. Авантюра конечно, но вдруг получится…

В прошлом году я написал письмо В. В. Путину о безысходной ситуации из-за невозможности крымчанам получить российские загранпаспорта. Через три месяца получил ответ из его администрации, смысл которого заключался в том, что в ближайшее время разрешение этой ситуации не предусматривается.

Вечером мы отправились на «дегустацию вин» в пригородное «Шато», оказавшимся заурядным рестораном. Перед тем как сесть за стол, мы прогулялись к мосткам небольшого озера, питаемого минеральной водой, капающей (с нависающего невысокого берега) из подземных источников. Поэтому эта пригородная деревня называлась «Капельницей» (!).

Наше пребывание в санатории приближалось к завершению. Мы заглянули в картинную галерею Гукасова, где были выставлены картины местных «самодеятельных» художников (по претенциозным ценам). Но нас ничего не заинтересовало.

Утром, после последних «радоновых ванн», спустились пешком в центр города. Затем зашли в офис УФМС и сдали быстро подготовленные девушками документы на загранпаспорта (почти «без очереди») и оплатили «госпошлину» (немалую!). Чиновник офиса предупредил нас, что «решение» может быть лишь через 3—4 месяца (и надо будет «получать лично»). Мы выскочили из кабинета в эйфории, не заметив сразу, что не получили никаких подтверждающих документов. Теперь оставалось положиться только на «порядочность» принявшего их чиновника!

Поездка на Бештау на «джипе» не состоялась, деньги вернули, но обидно, что пропало свободное время.

Вечером отправились на прощальную прогулку к «гроту Лермонтова». Потом поднялись до «Эоловой» беседки, с которой начался наш въезд в город две недели назад. Как быстро пролетело время!

«Последний день — он трудный самый!»

Рано утром мы отправились на экскурсию в «Цейское ущелье». Решение было принято поспешно и необдуманно.

Сразу же при посадке мне не понравились ни машина (обычный городской «топик»), ни «гид» — «парень» неопределенного возраста и явно с «неинтеллигентными» манерами. Затем постепенно начались разочарования в том, из-за чего, собственно, нами был выбран этот маршрут. Во-первых, заявленный Казбек мы увидели весьма смутно издалека на горизонте. Во-вторых, Северную Осетию мы проскочили «транзитом». Остановившись лишь у какой-то «забегаловки», в которой задержались надолго на «чай». В-третьих, короткое посещение города Алагира ограничилось осмотром обычного городского храма. Мне уже стало неинтересно. Единственное удовольствие доставляла современная «федеральная» трасса, которая, впрочем, уйдя на Грозный, сменилась обычным провинциальным шоссе. При въезде в ущелье остановились (опять же неоправданно надолго) под гигантской металлической конной фигурой Св. Георгия (здесь — покровителя «путешественников»). Время уходило, но мы не торопились…

Потом стали втягиваться в ущелье вдоль русла бурной реки Терек. Через маленькие окна «топика» осмотреть красоту возносящихся к небу гор было невозможно. Оставалось слушать назойливую болтовню «гида». «Топик» с большим «натягом» поднимался по серпантину разбитой горной дороги, слева от которой нарастала глубина пропасти (без каких-либо ограждений!).

Не доехав несколько десятков метров до станции канатной дороги, наш «бобик сдох». Дальше мы отправились пешком. Благо, на станции весьма примитивной кресельной «канатки» никого, кроме нас, не оказалось, и самостоятельно (без «гида», первым отправившимся наверх со своей новой знакомой девушкой), начали путешествие над ущельем. Движение «канатки» было медленным, на небольшой высоте над бурной рекой (казалось, что ноги обязательно зацепят верхушки небольших деревьев). Было не холодно и можно было спокойно обозревать красивые горные виды. Движение длилось 20 минут в два этапа (2 км.), и мы оказались на практически голой площадке. Кроме канатной «рулетки», которую обслуживали два полуголых мужика «неопределенного типа», и старого артиллерийского орудия (вероятно находившегося здесь со времен войны), ничего не было. Единственной достопримечательностью оказался «ледник» (давший название ущелью). Но до него было очень далеко и трудно добраться. И все-таки кто-то из молодежи туда пошел. Проторчали здесь больше получаса и начали спуск.

Внизу нас ждал «сюрприз» в виде нашей разобранной машины. Мне с первого взгляда стало понятно, что сдвинут двигатель. Было ясно, что это серьезно и надолго (полетели крепящие двигатель «подушки»). Нам предстояло спускаться пешком по мало приспособленной для этого горной дороге. И началось!

Через несколько сот метров спуска (вещи мы вынуждены были взять с собой) нас встретила хозяйка «ресторана», где был заказан для нас «стол». Двумя машинами она с сыном в несколько рейсов перевезла нашу группу к себе. «Ресторан», внутри представлял собой сарай, уставленный большими деревянными столами и стульями. Мы оказались здесь одни. Заказы были сделаны заранее. Гигантские «осетинские пироги» готовились тут же. К ним я взял полуторалитровую бутылку «Осетинского пива», которое оказалось простым «безалкогольным» квасом. Жена добавила к пирогам жареную форель.

После этого народ отправился на пешую прогулку к «святым местам», так как выяснилось, что для ремонта машины необходима доставка новых «подушек» из Пятигорска (в воскресенье!). Если подсчитать, что мы сюда добирались три часа, а сейчас было уже три пополудни, то раньше 5-ти часов выбраться отсюда не было шансов. Я остался в одиночестве у ресторана. Однако деться было некуда. «Ресторан» обслуживала одна семья, состоявшая из двух пар («старшей» и «младшей»), живущих тут же в другом доме. Еще один большой дом строился, постоянно подъезжал и уезжал большой самосвал. Вокруг больше ничего и никого. Глухое место, красиво обрамленное взметнувшимися к небу горами и лесом. Я устроился на большом камне и тупо два часа дожидался возвращения нашей группы в кампании двух лошадей, пасущихся рядом на небольшой «лужайке». Однако, по возвращению, наш «гид» не проявлял особого беспокойства по поводку затянувшегося ожидания, подшучивая по поводу того, что «может быть придется заночевать у костра»…

Прождав еще час, мы, в конце концов, в 18 часов отправились в обратный путь. Проезжали ущелье уже при заходе солнца. В горах темнеет очень быстро. Уже поздно вечером подъехали к «термальному источнику», который оказался небольшим бассейном (с горячей водой»), набитым купающимся народом, подъезжавшим на своих машинах с окрестных поселков целыми семьями. Здесь мы опять застряли надолго.

Наконец, вернулись на трассу и, после долгого пути, добрались до своего «Горячего ключа» к 22.30.

Я был смертельно уставший и злой на себя за эту идиотскую затею.

26 июля днем мы выехали из Пятигорска на комфортабельном автобусе. Остановки по пути были долгие и скучные. Духота на них была запредельная! Проехали пустынные поля Ставрополья и въехали в богатый Краснодарский край. В Краснодар прибыли поздно вечером. Здесь ждали долго (взяли «левых» пассажиров и загрузили «какой-то» багаж).

И ночь прошла тяжело. Наши водители — один пожилой (который, фактически вел автобус почти весь маршрут — 20 часов), второй среднего возраста — с самого начала вели себя нагло по отношению к пассажирам (просто их игнорируя). Подобрав на окраине Пятигорска двух молодых женщин («плечевых»), они «развлекал» их всю дорогу. Девки вели себя шумно, постоянно включали автобусный плеер, либо слушая громко «блатные шлягеры», либо смотря «эротические» видео (при детях в салоне). Этот бардак продолжался почти всю ночь. И никто из трех десятков людей в салоне не осмелился сделать им замечание, хотя ясно, что это было бы бесполезно.

Исколесив на автобусах почти всю Европу, я сейчас подумал о том, что в этом, пожалуй, и заключается национальная специфика современного российского общества: капиталистическая «демократия» — для «верхов», социалистическое «царство Хама» — для «низов».

К 3-м часам наш автобус подъехал к «отстойнику» за 12 км до переправы. Здесь мы простояли еще больше часа в ожидании своей очереди на пустой огромной автобусной стоянке. Наши водители, очевидно, не удосужились приобрети электронные билеты заранее.

Наконец, мы отправились к переправе. По дороге я не увидел ни одной машины, стоявшей на обочине (в прошлом году их были сотни). После небольшого ожидания, наш автобус проследовал на паром «Победа». Мы расположились на пассажирской палубе.

Уже на рассвете подошли к крымскому берегу. В Керчи и Феодосии наши водители разгружались от «контрабандного» товара и набирали местных «попутчиков». Так, не торопясь, мы прибыли в Севастополь.

Севастополь, 2015. Печатается впервые

«Забытая страна.» — Абхазия

Я посетил свыше полутора десятков стран, побывал в более стони городов, но ни разу не был в «Мекке» советских граждан — Сочи. Как-то было некогда туда заглянуть. И вот, летом 2018 года мы с женой решили отдохнуть в одном из санаториев Адлера. Но так как добраться до этого города из Крыма можно было только автобусом (за неимением своей машины), мы отправились в этот долгий путь через только что открытый «Крымский мост».

Въехав на «Крымский мост», мы в этот момент узнали (по мобильному интернету), что наша футбольная команда проиграла матч сборной Хорватии в четвертьфинале, а значит, вылетела из чемпионата мира.

На автовокзал Сочи мы прибыли поздним утром. Отсюда добрались до Адлера на маршрутном автобусе. Оказалось, что теперь — это, фактически, один город. Наш санаторий «Знание» нам понравился современными корпусами и собственным большим парком. Правда, пляж, к которому вел переход под железной дорогой, мне понравился меньше, точнее — совсем не понравился своей жесткой галькой. Но воспользоваться им удалось не так уж часто, так как вскоре на море установилась штормовая волна. Наш номер был вполне приличный. Так что все благоприятствовало нормальному отдыху.

И мы, как обычно, свободное время подчиняем освоению экскурсионного пространства.

Знакомство началось с осмотра Адлера. Город, разрезанный современной автомагистралью (построенной к Олимпиаде) растянулся на несколько километров вдоль морского побережья и завершается, с одной стороны, «Олимпийским стадионом», а, с другой, — аэропортом на берегу широкой, но мелководной речки. Своей бестолковой и скученной застройкой он мне напомнил Ялту.

Вечером мы отправились в Олимпийский городок на представление Ильи Авербуха «Ромео и Джульетта» в ледово-концертном «Айсберге». Спектакль был грандиозен по хореографии, музыкальному сопровождению и световому оформлению. Финал спектакля оказался оригинальным. Во время очередного выхода труппы «на поклон» сверху обрушились потоки воды. Сначала никто ничего не понял. Но, после того как Авербух вышел босиком, стало ясно, что это — не режиссерская «задумка». Потом мы услышали, что за стенами дворца идет сильный дождь, который прекратился, когда, отстояв очередь за автографами Татьяны Тотьмяниной и Максима Маринина, мы покинули дворец. Мы оказались одними на огромном пространстве городка. Кто-то, пробегая мимо, подсказал, что за дальней оградой стадиона можно «поймать» электрокар. Нам повезло, и случайно задержавшийся водитель довез нас (экзотически — на открытом электрокаре по ночной оживленной автомагистрали) до конечной стоянки городских автобусов. В санаторий мы добрались к полуночи. Но весьма удовлетворенные.

Знакомство с Сочи началось с самостоятельной прогулки по городу. Выйдя из автобуса у гостиницы «Москва» мы прошли к Морскому вокзалу, старое здание которого вернуло нас в советские времена. Затем прогулялись по набережной вдоль пляжа и поднялись (по крутой лестнице) в парк, по аллеям которого прошли до классического здания городского театра.

Центр город (симбиоз архитектуры советской эклектики и квазиамериканского «модерна») произвел на меня впечатление претенциозности и богатства. Здесь не могут жить нормальные люди. Здесь вообще невозможно жить. Здесь можно только тратить деньги, причем «большие деньги». Впоследствии я узнал, что сами «сочинцы» (обслуживающий персонал) живут «по другую сторону» автомагистрали в «старых» жилых районах или вообще в ближайших поселках.

Вечером состоялась «заказная» экскурсия (на городской «маршрутке»). Сначала мы поднялись на гору Ахун, на которой со старинной башни осмотрели Северо-Кавказский горный хребет (его восточную часть) и Черноморское побережье. Потом мы посетили небольшой «Аквариум» с крокодилом, анакондой и игуаной. Наконец, поздно вечером приехали в Сочи к парку Ривьера. Но осмотреть его не удалось, так как он был погружен в темноту. Побродив бесцельно по его аллеям, среди отдыхавшей в барах молодежи, мы раздосадованные вернулись в санаторий.

Жена накануне побывала в современном Океанарии, который, судя по ее видеосъемке, оказался неким подобием барселонского.

На следующий день мы отправились на экскурсию в «Красную поляну». На большом автобусе проехали Олимпийский комплекс и «Олимпийскую деревню» (которая оказалась большим кварталом разноэтажных отелей). И углубились в горы. Дорога пролегала вдоль неширокой горной речки и проложенной по ее берегу железной дороги. Ехали долго, забираясь вверх. Сделали короткую остановку в небольшом и симпатичном поселке, где посетили дом пасечника, прослушав лекцию о местном пчеловодстве. Затем, проехав по городку «Красная поляна», фешенебельные дома которого напомнили нам горные альпийские городки, мы остановились у одного из «подъемников», который оказался неисправным (?). Пришлось пересаживаться на «маршрутки» и отправляться до следующей станции «Горки». Отсюда мы в закрытых кабинках поднялись на площадку (2000 м.). Здесь располагался большой ресторан, в котором, скрываясь от дождя, собралось много народа. Наши попутчики благоразумно вернулись обратно. Но мы с женой остались. И жена, набросив полиэтиленовый «дождевик», отправилась одна в открытом кресле на покорение безымянной вершины. А я в своем пляжном легком «прикиде» остался за столиком ресторана за чашечкой кофе (без денег и документов) в шумной компании сменявших друг друга туристов. Ждать пришлось больше часа. Наконец, появилась насыщенная эмоциями жена, и мы спустились вниз. Здесь дождя не было, и мы с группой, не спеша, прогулялись по единственной улице-набережной фешенебельного городка «Роза хутор», зайдя на «дегустацию» в винную лавку, где купили пару бутылок понравившихся нам местных ликеров.

Экскурсия закончилась в «Олимпийском комплексе», от осмотра которого я уклонился, отправившись самостоятельно на городском автобусе в санаторий, о чем сразу же пожалел. Система городского общественного транспорта мне до конца пребывания осталась непостижимой. Установленная во время Олимпиады, она предусматривала два варианта маршрутов: «обычный» и «скоростной», — отличавшихся значительно как по длительности, так и по цене. Один и тот же «номер» маршрута мог длиться в два раза дольше другого (и в два-три таза дороже при далеко «не бюджетных» тарифах). «Быстрый» маршрут шел прямо по автомагистрали с минимальными остановками, «долгий» маршрут кружил по извилистым улочкам города, выскакивая только в конце на автомагистраль. Вероятно, для местных жителей это было привычно, но для «гостей» это была «головная боль», так как разобраться в этих бесчисленных «номерах» было безнадежно (спрашивали уже тогда, когда оказывались в автобусе). Правда, на остановках присутствовали временные счетчики прибытия маршрутных «номеров».

В общем, в тот вечер на дорогу, которая «по прямой» заняла бы не более получаса, я потратил больше часа, и добрался до санатория чуть раньше жены, доставленной экскурсионные автобусом.

Между тем, наше пребывание в Сочи-Адлере заканчивалось. Настроение было отличное, но общее впечатление неоднозначное. Приятно отдохнуть комфортно. Но для этого здесь нужны «немалые» деньги. Я вырос в Крыму и курортная «легкость бытия» мне хорошо знакома. В своих европейских путешествиях я побывал в некоторых греческих, испанских, французских и других городах туристического «отдыха». Так что у меня есть с чем сравнивать. На мой взгляд, Сочи-Адлер, «по рейтингу», находится между Ниццей и Ялтой. Очевидно, что это — город для «богатых людей» (в широком значении этого слова). Об этом свидетельствуют не только роскошь отелей и ресторанов (для «гостей»), но и дорогие фасады «частных» домов и стоявшие перед ними иностранные марки автомобилей. Кстати говоря, они ничем не выделяются от рядом расположенных домов и автомобилей. Адлер четко разделен на две части: прибрежные «элитные» кварталы и горные «бюджетные» жилые районы. Судя по ценам в городе, люди здесь зарабатывают неплохо. Так что городской уровень жизни сравнительно высок. Но по уровню городской социальной культуры («сервиса») город все-таки ближе к Ялте. Поэтому в нем и нет иностранных туристов. Да, и не для всех отечественных «отдыхающих» этот город комфортен. Так что в итоге у меня сложилось впечатление, что современный Сочи-Адлер создавался в последние годы как черноморская «Рублевка», но остался все-таки одесской «Молдаванкой».

В последнюю субботу мы, наконец, осуществили свою главную цель этого проекта. Приобретя заранее тур-экскурсию (недешево), мы отправились в Абхазию.

Рано утром от ворот санатория нас забрал большой автобус с абхазским экипажем. Неожиданно для нас государственная граница оказалась совсем рядом, сразу же за домами «Олимпийской деревни». Но это не было поводом для радости, так как на «переходе» мы потеряли больше двух часов, сидя в автобусе, несмотря на то, что легковые машины шмыгали мимо нас как мыши. Предъявление российских паспортов заняло несколько минут. Так что въехали мы в Абхазию уже ближе к полудню.

Прибрежный ландшафт вскоре сменился на горный. Дорога была старая и узкая, часто переходившая в серпантин. Гагры миновали, не останавливаясь. Но видно было, что город одряхлел, много брошенных зданий, вероятно, санаториев и разрушенных частных домов.

Первая остановка состоялась в Пицунде. От остановки автобуса до пляжного берега мы долго шли по широкой бетонной дороге между старыми деревьями большого парка. Бетонная же набережная-пляж, огражденная с одной стороны многоэтажными панельными зданиям санаториев, напомнила мне кадры советской кинохроники о «заслуженном отдыхе» советских трудящихся, потомки которых валялись толпой на галечном пляже. Жена исполнила свою детскую сахалинскую мечту — искупалась в Пицунде! Выпив недешевого местного кофе, мы вернулись в автобус. Во время выезда из города наш гид — женщина-абхазка — рассказала об очередном курьезе Хрущева, по указанию которого в окрестностях была с большими затратами построена для него «дача», которой он не успел воспользоваться. Теперь она стоит заброшенная в виду своей бесполезности…

Между тем мы углублялись в горы. Гид, рассказывая об окружающей красоте пейзажа, время от времени, вспоминала «войну», последствия которой мы видели, проезжая небольшие села и поселки. Сначала я, как, вероятно, и многие мои попутчики, не понял, о какой войне идет речь. Мы уже забыли о грузино-абхазском военном конфликте, во время которого военные действия велись на территории Абхазии в течение года с августа 1992 по сентябрь 1993 годов. В результате Абхазия фактически стала независимой, но только лишь в 2008 году (после вторжения грузинских войск в Юную Осетию и их поражения) ее независимость официально признала Россия. Но до сих пор не признало «мировое сообщество» (в том числе страны СНГ).

В течение нескольких часов посещения лишь малой части территории этой «забытой» страны мы получили возможность узнать, что такое «непризнанная независимость».

Мы заехали на «государственную» пасеку, оборудованную туристическим павильоном. Здесь мы прослушали рассказ об абхазском пчеловодстве с дегустацией различных сортов. Купили баночку меда и «медовуху». Слушая по-кавказски эмоциональный спич, я думал о том, что для многих людей в этой республике, лишенной какой-либо промышленности и природных ресурсов, туристический «бизнес» является единственным средством существования. Так, наша «гидесса» — уже немолодая женщина с высшим филологическим образованием, чтобы забрать нас из Адлера, выехала из дома в 4 часа утра и вернется домой, даст бог, к полуночи. Но в условиях фактической «блокады» этот «бизнес» слабо востребован и не обеспечивает удовлетворительного уровня жизни. Большого присутствия туристов в разгар летнего сезона я не заметил. Во время остановки у так называемого «Голубого озера» рядом с нами оказались два-три таких же автобуса, пассажиры которого, явно, были россиянами из немногих работавших абхазских санаториев. Судя по интернету, знаменитые когда-то Гагры и Пицунда большой популярностью среди россиян не пользовались. Страна после войны не восстанавливалась, и этому соответствовал курортный сервис. В результате возник «замкнутый круг»: низкий уровень жизни (и инфраструктуры) не привлекает в республику туристических «инвестиций», необходимых для повышения этого уровня. Собственно сейчас такая же ситуация сложилась и в Крыму…

Наше путешествие по красивому ущелью, прорезанному бурной горной речкой, достигло главной цели — озера Рица. Само озеро и окружавший его горный ландшафт напомнил нам швейцарские пейзажи. Народу здесь было много, но делать было нечего. На обратном пути мы остановились у одной непритязательной столовой и недорого пообедали.

К вечеру мы подъехали к Новому Афону, небольшому ничем непримечательному городку. По крутой и старой каменной лестнице мы с женой, практически единственные из группы, поднялись к Ново-Афонскому монастырю. При закате солнца монастырь смотрелся как книжная иллюстрация (особенно на видеосъемке). Архитектурный стиль — эклектический, сочетание византийских и православных канонов. Внутри большого двора располагались главный храм и жилые, хозяйственные здания. Храм и двор были безлюдны. И трудно сказать, какой сейчас популярностью пользуется этот религиозный комплекс, и на какие средства он существует.

Уже в наступившей ночи мы добрались до Ново-Афонских пещер. Здесь меня, прежде всего, удивила хорошая техническая оснащенность комплекса. Ясно было, что это — наследие советского «прошлого». Сначала нас провезли в вагонах подземной электрички! Затем мы вступили в сами пещеры, огромные по своим размерам и протяженности. Проход был оснащен железными мостками, радиотрансляцией, но очень скудным освещением. Мы узнали, что общая протяженность пещер — свыше 15 километров. Разумеется, мы прошли лишь малую часть (примерно около часа), но и это нас впечатлило. Нам с женой это напомнило калавритинские пещеры на греческом Пелопоннесе.

Выходим из пещер уже довольно поздно. И нам предстоит долгий путь к границе.

В затемненном салоне автобуса я вспоминал о том, как весной 2014 года в одном из своих интервью я высказался по поводу бесперспективности провозглашения Республикой Крым своей «независимости» от Украины (в связи с «майдановскими» событиями в Киеве). Мое мнение тогда вызвало недоумение у тележурналистки (интервью так и не вышло на экран). Сейчас, после визита в «непризнанную» республику Абхазию, я убедился в том, что четыре года назад я был прав. Слава богу, что Крым не повторил судьбу Абхазии!

Прекрасная, но «забытая страна», как ее назвал в свое время советский поэт Николай Асеев.

Наконец, ближе к полуночи, мы — на «родной» границе. «Гидесса» покинула автобус перед границей. И здесь мы застреваем на три часа! Автобус стоял на пустынной автостоянке в закрытой зоне. В нем были закрыты десятки людей (некоторые семьи с детьми) после долгой и утомительной дороги. Туалет же находится за ограждением. Туда пассажиры пробираются по очереди «тайком» за спинами охранников, смотрящих в «другую сторону». Водитель, молодой парень «кавказской национальности», был невозмутим. Как оказалось, он ждал своего опаздывавшего местного «сменщика». Затем «паспортный контроль» мы прошли быстро в пустом зале. Все это было похоже на откровенное издевательство…

Наконец, к трем часам ночи мы попадаем в свой санаторий.

В последний вечер в Сочи мы посетили в городском театре концерт Дениса Мацуева с его джаз-группой победителей детского музыкального конкурса «Синяя птица» телеканала «Россия 1». Среди них мы увидели (и услышали) нашего севастопольского знакомого скрипача Тимофея Блюмина (который сейчас учился в Москве). Концерт оказался очень интересным.

Утром мы с добрым чувством попрощались с санаторием и отправились на автовокзал. Сдав багаж, в ожидании рейса, мы прогулялись к Морскому вокзалу. Здесь сфотографировались с семьей «Голубковых» (Юрием Никулиным) и персонажами Анатолия Папанова и Андрея Миронова.

Автобус отправился по расписанию. Мы покидали Сочи с приятными воспоминаниями…

Севастополь, 2018. Печатается впервые

Визит к Иммануилу Канту

Студент философского факультета Ленинградского университета не мог мечтать когда-нибудь побывать на родине немецкого философа-классика Иммануила Канта. Калининград (Кёнигсберг) в советское время был фактически «закрытым» городом. И вот через пятьдесят лет, совершенно случайно, такая возможность представилась.

28 сентября мы с крымской экскурсионной группой вылетели через Москву в Калининград. Прибыли в город под вечер. Разместились в непритязательной гостинице «Ibis», единственным достоинством которой было ее местонахождение в центре города.

Осмотр города начался следующим утром с руин Кёнигсбергского замка.

Замок был основан в 1255 году и получил название «Королевская гора» (по-немецки Königsberg), и являлся центром города, основанного на месте прусского форта Твангесте («Дубовый лес»). В 1525 году Великий магистр Тевтонского Ордена Альбрехт преобразовал теократическое государство в светское Прусское Герцогство (в составе Польши 1466—1657). Столицей нового государства стал Кёнигсберг. В 1544 году в городе открылся Кёнигсбергский университет, названный впоследствии «Альбертиной» — по имени его основателя герцога Альбрехта. С XVI века город стал важным центром литовской культуры. В 1776 году в Кёнигсберге родился знаменитый писатель Эрнст Теодор Амадей Гофман.

…Мы прошли по Дровяному мосту через рекуПреголя к оригинальному зданию Синагоги (построенной в 1800-е годы, сожжённой нацистами в 30-е годы XX века и восстановленной в 2011—2018 гг.). От нее по Медовому мосту мы вступили на «остров Канта» (быв. Кнайпхоф). Здесь находится Кафедральный собор, построенный в1380 г. в стиле кирпичной (балтийской) готики, сожжённый во время штурма в 1945 году и восстановленный (на немецкие «частные пожертвования») в 90-е годы прошлого века. В 1789 году его посетил Н. М. Карамзин во время своего путешествия по Европе. Здесь похоронен герцог Альбрехт (у собора стоит его памятник). Мощное здание стоит на тысячи вбитых в землю дубовых сваях. Католический собор сегодня не является действующим. В нем располагается концертный зал с одним из самых больших органов в Европе (XVIII в, стиль барокко, 630 труб у Большого органа и 224 трубы у Малого, 122 регистра). Мы сразу же попали на небольшой органный концерт.

После этого отправились на экскурсию на катере по реке Преголя. Фактически мы прошли весь центр города вдоль набережной Петра Великого до торгового порта. Увидели оригинальное здание музея Мирового океана с его экспонатами: судами («Витязь» и др.), подводной лодкой и гидросамолетом. Прошли под оригинальным 2-х ярусным подъемным (гидравлическим) железнодорожным мостом («Reichsbahnbrucke,»), построенным в 1926 году, увидели «Дом Мюнхаузена» и прочие достопримечательности. От радиогида мы узнали, как сухопутный Кёнигсберг стал большим морским портом. Для этого в XVIII в. была углублена и расширена река Преголя на протяжении 40 километров до выхода в море. Вернулись к причалу «Рыбной деревни», и мы с женой отправились вновь на остров Канта для посещения музея Канта, располагавшегося в левом пределе собора на трех этажах. Подниматься пришлось по крутой винтовой лестнице, держась за корабельные канаты.

Иммануил Кант (1724—1804) родился и всю жизнь прожил в Кёнигсберге. Рос он в бедной семье (отец был шорником), в которой было 11 детей. Поэтому учился в церковной школе на латинском отделении. После школы Иммануил поступил в «Альбертину» (университет) на теологический факультет, но посещал все лекции, которые там читали, что позволило ему в дальнейшем преподавать в этом университете до 12 разных учебных предметов. Однако на обед с друзьями в ресторане он зарабатывал игрой на бильярде. Кант стал известен как представитель немецкой философии. Но он внёс значительный вклад в историю естествознания, явившись автором одной из версий происхождения Вселенной и Земли. Он говорил, что его, прежде всего, интересует «небо над нами и моральный закон внутри нас». Могила Канта замурована в фундамент Кёнигсбергского собора.

…Посещение Балтийска (нем. Пилау) меня разочаровало. Предполагалось, что мы увидим одну из баз российского Балтийского флота. Однако нам показали лишь безлюдную ныне окраину немецкого города (здесь еще со времен Пруссии сохранились казармы большого гарнизона) со старой протестантской кирхой, переформатированной под православную часовню. Мы посетили большой военный мемориал погибших при взятии этой хорошо укреплённой немецкой военно-морской крепости во время последней войны. Отсюда вышли к морю, где рядом с гражданскими судами у стенки расположилась гостиница «Золотой якорь», знаменитая тем, что её в свое время посетил Иосиф Бродский. Здесь же находится знаменитый (с XVIII века) маяк Пилау и стоит памятник Петру Первому (работа современного курского скульптора), установленный в 1988 году в честь 300-летия Балтийского флота.

Петр побывал в Кёнигсберге в 1697 году в составе «Великого посольства» под именем Петра Михайлова. Затем посещал город четыре раза с 1711 по 1718 гг.

Мы вышли на «Морской бульвар» — бетонную набережную, которая тянется вдоль пустынного дюнного побережья на сотни метров. По ней подошли к монументальному конному памятнику Елизавете Петровне. Высота статуи — 6,3 метра, общая высота с гранитным постаментом — 14 метров, вес — 12 тонн (это почти в три раза больше, чем, «Медный всадник» в Петербурге). Этот помпезный монумент на пустынном берегу Северного моря был водружен в 2014 году (!) в честь… победы России в «семилетней» прусско-русской войне.

«Семилетняя война» (1756—1763 гг.) была первой мировой войной, охватившей не только несколько европейских стран, но и колонии в Азии и Америке. Первые военные действия начались в Северной Америке между Францией и Великобританией в 1754 год. Колониальная война нарушила равновесие между военно-политическими союзами в Европе. Подписав военный союз с Англией, прусский король Фридрих II объявил войну Австрии. Россия присоединилась к австро-французскому союзу и начала военные действия в Восточной Пруссии (1757 год), выполняя союзнические обязательства перед польским королём Августом III. В 1760 году русские войска под командованием генерала З. Чернышова (командующий русской армии фельдмаршал А. Батурин) вошли в Берлин, а в 1761 году, после длительной осады, сдалась военная крепость Кольберг. Однако, в 1762 году император Петр III — немец по происхождению, заключил сепаратный мир и союз с Фридрихом II, вернув ему все русские завоевания в Восточной Пруссии. В 1763 году Фридрих II нанес поражение союзническим войскам (Сражение при Фрейбурге), и были подписаны «Парижский» и «Губертусбургский» мирные договоры.

…На следующий день, выехав из города, мы остановились ненадолго у одного из оборонительных фортов (сер. XIX в..) — Форт №11 — Денхофф. За взятие этого форта (за сутки!) в апреле 1945 года 15 советских солдат и офицеров были награждены званием Героя Советского Союза (многие из них посмертно).

Штурм Кёнигсберга тремя армиями 3-го Белорусского фронта под командование маршала А. М. Василевского, (сменившего погибшего накануне генерала Черняховского), начался 5 апреля 1945 года. Еще в августе 1944 года город подвергся мощной бомбардировке британской авиации (операция «Возмездие» — за уничтожение немецкой авиацией в 1940—1942 гг. британского города Ковентри), в результате которой был разрушен центр города, и погибло много жителей (из 370 000 горожан до конца войны осталось 20 000). Перед штурмом по городу были развешены плакаты: «Слабая русская крепость Севастополь держалась 250 дней, а Кёнигсберг не будет сдан никогда». 9 апреля немецкий гарнизон, под командованием генерала Ляша, сдался. Узнав об этом, Гитлер приговорил генерала Ляша к расстрелу. При штурме советские войска потеряли 3 700 человек убитыми. Всего за время почти четырехмесячных боёв в Восточной Пруссии погибло 130 тысяч советских солдат, матросов и офицеров. Среди советских военных наград особое значение имеют три медали «За взятие Берлина», «За взятие Кёнигсберга» и «За взятие Будапешта». По решению Потсдамской конференции союзников северная часть Восточной Пруссии вместе с Кёнигсбергом была передана Советскому Союзу. 4 июня 1946 года город был переименован в Калининград. Немецкое население было выслано в Германию.

…Последующие посещения прибрежных курортных городов Янтарного, Светлогорска, Зеленоградска не оставило у меня особых впечатлений. Эти небольшие города в центральных кварталах сохранили свой немецкий имидж (воссоздаваемый сегодня). Их архитектура мне напомнила советские прибалтийские города.

По дороге в Янтарный (нем. Пальмникен) мы посетили Янтарный комбинат и соответствующий карьер. Здание комбината с магазином янтарных изделий выглядело как обветшалый памятник производственной «архитектуры» советских времен.

В Светлогорске (нем. Раушен), прогулявшись по старому городскому парку, осмотрели знаменитую Водонапорную башню (1900—1908 гг.) в стиле немецкого романтизма и в том же стиле старые немецкие виллы, ставшие сегодня частными домами. В центре городка сохранилось (реставрировано) много зданий немецкой архитектуры первой половины прошлого века. Мы увидели также новый концертный корпус «Янтарь-холла».

Единственной достопримечательностью Зеленоградска (нем. Cranz) оказался «Променад» — набережная вдоль берега, напомнившая нам английский Брайтон.

От поездки в Советск (нем. Tilsiter) мы отказались. Город известен тем, что в нём в 1807 году Наполеоном Бонапартом и Александром I был подписан (после разгрома французами русской армии при Фридлянде) «Тильзитский мир». К 100-летию этого договора в 1907 г. был построен через реку Неман примечательный мост «Королевы Луизы» (супруга Прусского короля Фридриха Вильгельма III). Именно нарушение русским императором условий этого договора явилось поводом для вторжения наполеоновской армии в Россию в 1812 году.

Мы посвятили единственный свободный день самостоятельному осмотру Калининграда. Прекрасным солнечным осенним утром мы прогулялись по набережной «Нижнего пруда» и нашли памятник Канту. Памятник был установлен на средства горожан в 1864 году перед зданием Кёнигсбергского университета (здание не сохранилось). Во время Великой отечественной войны памятник исчез и был восстановлен по фотографиям лишь в 1992 году по инициативе немецкой журналистки Марион Денгоф.

Мы нашли и памятник Александру Маринеско. Памятник оригинальный, но расположен на очень неудачном (проходном) месте. Затем мы вышли на площадь А. М. Василевского, где находится монументальный памятник маршалу, и посетили музей Янтаря, расположенный в башне «Россгартенских ворот» (сер. XIX в.) на берегу «Верхнего пруда». Музейная экспозиция была интересна, и мы обратили особое внимание на янтарные портреты Канта и Пушкина и некоторые другие экспонаты.

После этого, проехав на автобусе по проспекту Черняховского к площади Победы с триумфальной колонной в честь трех Отечественных войн, прошли по проспекту Мира и увидели перед зданием штаба Балтийского флота памятник Петру I в образе молодого парня-плотника (2003 г., копия московского памятника Л. Е. Кербеля 1998 г.). Напротив здания городского драмтеатра расположился очень симпатичный памятник Фридриху Шиллеру, поставленный здесь в 1910 году в честь столетия театра. Он чудом пережил войну. По городской легенде, благодаря тому, что во время штурма города на нём висела табличка на русском языке: «Не стреляйте. Это — свой!». В рядом расположенном парке мы нашли памятник Владимиру Высоцкому (2006 г.), который выступал здесь в июне 1980 года. Памятник, выполненный в стиле «натуралистического экспрессионизма» («рыбак с веслом»), мне не понравился, и, как я выяснил позже в интернете, не мне одному…

После обеда посетили музей Мирового океана, экспозиция которого оказалась весьма скромной: один зал подводных аппаратов, другой — небольшой аквариум. Основные экспонаты находились вне зала: у стенки были пришвартованы различные суда. Посещение нами подводной дизельной лодки военных времен оставило большое впечатление.

Вечер этого дня закончился вновь в органном зале Кёнигсбергского собора на фестивальном инструментальном концерте.

На следующий день мы отправились с группой автобусом на Куршскую косу. Это — уникальный заповедник, узкая полоска дюнного песка (длина косы 98 км, ширина от 400 м до 3,8 км), покрытая лесом, отделяющая Куршский залив от Балтийского моря. Территориально коса поделена между Россией (46 км.) и Литвой (52 км.). Это заповедник в 2000 г. включила ЮНЕСКО в список Всемирного достояния человечества.

Здесь мы осмотрели стерильно чистый (даже шишки и грибы выглядели как искусственные) «танцующий лес». Под силой ветров стволы деревьев были изогнуты причудливым образом. Затем от небольшого «торжища» мы по широкой деревянной лестнице поднялись к «Высоте Мюллера» — бывшего Главного лесничего заповедника, где открывалась необычная панорама лесных дюн между Балтийским морем и отсеченным от него косой заливом. Вернувшись вниз, мы пообедали в ресторане на дюнном берегу моря и отбыли в обратный путь.

В этих поездках мне, прежде всего, понравились автомобильные дороги, не уступавшие немецким и австрийским автобанам. По ним наш небольшой автобус шел на «автопилоте» бесшумно, как самолет. Это подтверждало информацию гидессы о том, что регион, вошедший в 90-е годы в состояние экономической стагнации, сегодня является достаточно развитым. Это можно было наблюдать и по состоянию городов.

Судя по макету в музее Канта, во время войны Кёнисберг, буквально, был «стерт с лица земли». Так что Калининград строился как типично советский провинциальный город. Это запечатлено в эклектической советской «архитектуре» и в типичных названиях улиц и площадей. Величественный монумент (21 этаж) советской эпохи сохранился на площади «Советов»! Построенное накануне распада Советского Союза, этот бетонный «Дом советов» никогда не использовался по назначению. И в 90-е годы превратился в пристанище бомжей и наркоманов. Но снести его было дороже, чем построить. Сейчас оно «законсервировано» без всякой перспективы на использование. Так что иногда нам казалось, что мы попали в сохранившийся анклав советской жизни.

В то же время очевидно, что город стремится реставрировать свое историческое и культурное прошлое. Так, в 2000-е годы был восстановлен исторический центр Кёнигсберга. Фасады многих домов («хрущевок») на некоторых центральных улицах отремонтированы под «ганзейский стиль». В городе появились стилизованные «под Европу» рестораны и кафе, например, немецкие, чешские, итальянские и французские. Некоторые из них мы имели возможность посетить и оценить (немецкие «Цотлер» и «Kaiser Wurst», чешский трактир «У Гашека»). Мы обратили внимание на то, что по вечерам улицы, рестораны и бары заполняет молодежь. Город явно стремится к приобретению европейского имиджа.

Севастополь, 2020. Печатается впервые

Эссе

Литературный Севастополь[1]

Литература всегда занимала достойное место в истории Севастополя. Начиная с Льва Николаевича Толстого, биография многих известных русских писателей, так или иначе, была связана с нашим городом.

В конце XIX века (1888/89 гг.) вышла книга Михаила Филиппова «Осажденный Севастополь», посвященная Крымской войне. Революционные события 1905 года на Черноморском флоте связаны с именами известных русский писателей. Александр Иванович Куприн тогда жил в Балаклаве и в 1905 был выслан по приказу вице-адмирала Чухнина за публикацию очерка «События в Севастополе» о восстании на крейсере «Очаков». Александр Гриневский (Грин) в 1903 г. арестован в этом городе за революционную пропаганду как член партии эсеров и два года проведёт в тюрьме. В ноябре 1905 г. впервые посетил город восемнадцатилетний Иван Алексеевич Бунин, который и отразил это событие в своем романе «Жизнь Арсеньева». Позже он неоднократно бывал в Севастополе. В детском возрасте впервые увидел Севастополь Валерий Брюсов (1877 г.) и затем он еще дважды посетил его. Николай Гаврилович Гарин — Михайловский еще в 1903 г. как инженер-путеец провел изыскательные работы, материалы которых легли в основу проекта строительства дороги Севастополь-Ялта.

Антон Павлович Чехов бывал в Севастополе неоднократно. В апреле 1900 г. в «Летнем театре» города МХТ во главе с К. К. Станиславским показал специально для него пьесу «Дядя Ваня». На этом спектакле присутствовал Алексей Максимович Пешков (Горький), который впервые увидел город в 1891 г. во время своего бродяжничества по Крыму. Затем он несколько раз посещал город и написал очерк «Херсонес Таврический». После последнего своего посещения Балаклавы в 1934 г. он помог в строительстве разрушенного шоссе. В благодарность Балаклавский рудник носит его имя.

В Севастополе родился (1881 г) Аркадий Аверченко, который вернулся сюда знаменитым писателем во время Гражданской войны, издавал здесь газету «Юг России» и открыл (вместе с Александром Вертинским) литературное кафе «Гнездо перелётных птиц». Севастополь — также родина (1889 г.) и Анны Андреевны Горенко (Ахматовой), жившей здесь до 1902 г. и затем приезжавшей сюда. Николай Гумилёв тоже приезжал в город в 1921 г., здесь он издал свой последний поэтический сборник «Шатёр».

Трагические события революции 1917 г. и Гражданской войны в Севастополе мало освящены в русской литературе. Здесь можно назвать, пожалуй, повесть «Севастополь» Александра Георгиевича Малышкина (участника событий в Севастополе в 1917/18 годах). Тем значительнее публикация в сборнике «Севастополь. Историческая повесть» (2009 г.) книги капитана II ранга Александра Петровича Лукина «Флот. Русские моряки во время Великой войны и революции. Записки морского офицера», изданной в Париже в 1938 г. В своём очерке «Севастополь» («Известия», 1923 г.) Осип Мандельштам сообщает, что он посещал город во время гражданской войны.

Послереволюционная страница истории Севастополя связана с судьбой таких писателей, как Николай Кочкуров (Артём Веселый), который служил на Черноморском флоте в начале 20-х годов, и в газетах «Красный Черноморский флот» и «Маяк Коммуны» появились его первые очерки, фельетоны и рассказы. Владимир Маяковский, который впервые познакомился с городом в 1914 г., в июле 1926 г выступал в зале Городского совета с докладом «Мое открытие Америки» и чтением стихов. В 20-е годы неоднократно посещали город Максимилиан Волошин, Владимир Луговской и Александр Твардовский.

Наиболее заметный след Севастополь оставил в судьбе Константина Георгиевича Паустовского. Он бывал в городе много раз и записал в «Повести о жизни»: «лучше города, чем Севастополь я не знаю». Эти посещения он отразил в своих произведениях (повесть «Чёрное море» и др.). В 1963 году 70-летний Паустовский изъявил желание поселиться на территории Херсонеса Таврического, но городские власти ему в этом отказали.

Осенью 1933 года знаменитые писатели Илья Ильф (Файнзильберг) и Евгений Петров (Катаев) прибыли в город, и отсюда на крейсере «Красный Кавказ» отправились в загранплавание, посетив Турцию, Грецию, Италию, а затем вернулись через Вену, Париж и Варшаву. Сергей Николаевич Сергеев-Ценский, сын участника первой обороны Севастополя, посвятил городу многие свои произведения. Самые знаменитые из них «Севастопольская страда», «Флот и крепость», «Синопский бой». Во время войны им написаны многие очерки и стихи о героях сражавшегося Севастополя. В 1936 г. в Севастополь приехал Леонид Сергеевич Соболев для подготовки специального выпуска журнала о становлении Черноморского флота. Позже он неоднократно бывал в городе, в том числе во время обороны Севастополя. Здесь родились его очерки и рассказы, вошедшие в книгу «Морская душа». Непосредственно с Севастополем связана литературная судьба Алексея Силыча Новикова-Прибоя, который до войны участвовал в маневрах Черноморского флота, выступал с чтением своих произведений на кораблях. В 1936 г. вышел его роман «Капитан I ранга».

В апреле 1938 г. с поддержки Новикова-Прибоя и Павла Ивановича Мусьякова, редактора газеты «Красный черноморец», при газете было создано литературное объединение офицеров-черноморцев, в которое первоначально вошли 15 человек, среди них молодые писатели и поэты Владимир Апошавский, Петр Афонин, Николай Жеребцов, Михаил Зеликов, Афанасий Красовский, Андрей Сальников, и Александр Баковиков. который и возглавил это объединение.

Все они в 1941—1942 гг. защищали Севастополь. Некоторые из них (Апошанский, Зеликов, Афонин) погибли. Афанасий Степанович Красовский, журналист и поэт, покинул осаждённый город одним из последних на лидере «Ташкент» и затем участвовал в его освобождении. Впоследствии он — автор двадцати поэтических сборников, пьес и песен, работал во флотской газете «Флаг Родины».

Во второй героической обороне Севастополя принимали участие известные московские писатели и журналисты в качестве военных корреспондентов: Лазарь Лагин, Андрей Платонов, Леонид Соловьёв, Анатолий Луначарский (погиб в 1943 г. во время Новороссийского десанта). В 1942 г. Евгений Петров в качестве военного корреспондента «Правды» прибыл в осажденных Севастополь и написал несколько очерков. К годовщине его гибели американские журналисты учредили медаль «За доблесть» с надписью «Евгений Петров. Севастополь-Европа, 1942 г.».

С редакцией газеты «Красный черноморец» активно сотрудничали офицеры флота: Пётр Капица, Пётр Сажин (будущий автор эпопеи «Севастопольская хроника»), Василий Кучер (книга «Черноморцы»), матросы Николай Кириллов, Григорий Поженян (военкор газеты «Красный черноморец», выпускник литературного института им. М. Горького, лауреат Государственных премий), Виталий Логвиненко (офицер-подводник), Виталий Шевченко (капитан третьего ранга) и др. В освобождении Севастополя участвовал будущий известный поэт Эдуард Асадов. В 2005 г. «Историческая повесть» опубликовала «Записки корреспондента» Александра Хамадана, специального корреспондента ТАСС в Севастополе, погибшего в плену.

В 1953 году ЛИТО возглавил Николай Кириллов (член Союза писателей Советского Союза). В октябре 1957 года состоялся семинар литераторов Севастополя, на котором обсуждались, среди других, вопросы о подготовке 20-летия городского литобъединения, которое было отмечено через год выпуском юбилейного альманаха «Литературный Севастополь» и статьей Николая Кириллова в газете «Слава Севастополя». В газетах «Слава Севастополя» и «Флаг Родины» постоянно печаталась «литературная страница».

Послевоенная литературная жизнь Севастополя связана с именами новых «литовцев»: Николай Криванчиков, Александр Круглов, Михаил Лезинский, Александр Нижура, Алексей Озеров, Марк Табаков, Иван Тучков, Валентина Фролова, Владимир Шаламаев, Евгений Чертков, Борис Эскин,.

Севастополь вошел в биографию Александра Галича (здесь он родился и сюда он приезжал в 1958 г.), Василия Шукшина, который в 1951 г. здесь служил матросом, (начал писать и пробовать себя на сцене Матросского клуба), Геннадия Черкашина (в городе прошли его военное детство и юность, описанные в его книгах). В Севастополе был создан Фонд имени Г. А. Черкашина, который ежегодно проводит Форум «Общественное признание» («Честь имею жить в Севастополе»).

В 60-70-е годы флотское литобъединение возглавляли Александр Плотников — капитан второго ранга, командир подводной лодки (роман «Молчаливое море», лауреат литературной премии им. А. Фадеева), и Анатолий Марета — фронтовик, корреспондент «Флага Родины». («Ностальгия по войне» и другие книги). С 1958 года начинает работать городское Литобъединение. В тот период его возглавляет Николай Портнов. В 1977 году Севастопольское литературное объединение возглавил Алексей Николаевич Озеров, который руководил им до 1998 года. С 2003 года литобъединение носит его имя.

В 70-80-е годы активно заявили о себе молодые литераторы Борис Бабушкин, Яна Богачева, Ирина Бохно, Марина Виргинская, Александр Волков, Ирина Гудкевич, Тамара Дьяченко, Мария Карандина, Рэна Козинер, Екатерина Козицкая, Маргарита Кравчук, Татьяна Куликова, Людмила Резник, Геннадий Сазонов, Валентина Сирченко, Александр Скуридин, Ирина Судьина, Елена Тишина, Ольга Тресковская, Эдуард Угулава, Юрий Эбер, Николай Ярко и др.

В 90-е к работе городского ЛИТО присоединяются Андрей Агарков, Людмила Гусельникова, Виктор Ингеров, Сергей Ислентьев, Борис Корда, Александр Федосеев, Виталий Фесенко.

В последующие годы городским литобъединением руководили Роман Болтачёв, Олег Войтицкий, Валентин Сорокин, Николай Бурцев, Михаил Колесов,

В 2000-е годы «озеровцы» активно печатаются в литературных изданиях Севастополя и Крыма, Украины и России, в том числе в литературном альманахе «Севастополь» (редактор В. С. Фролова), в «Литературной газете + Курьер культуры» (редактор Т. А. Воронина), в периодическом сборнике литобъединения «Литературный Севастополь», издают свои произведения по Программе развития русского языка и литературы. Это — Леонид Дьяченко, Валентина Жуковская, Галина Кондрюкова, Валентина Лесунова, Евгений Лысенко, Людмила Подосинникова, Лариса Пшенина, Ирина Симанская, Нино Скворели, Валентин Смоляков, Евгений Сушко, Адиль Тумаров. Татьяна Халаева, Надежда Яновская и другие. Многие являются членами Союза писателей России и других творческих союзов.

Литераторы Севастополя активно участвуют в поэтических фестивалях и конкурсах, ведет литературно-просветительскую работу в школах, библиотеках, на эстрадных площадках города и на кораблях и Черноморского флота и в других воинских частях.

Среди награжденных городской литературной премией им. Л. Н. Толстого, «озеровцы»: Тамара Дьяченко, Ольга Золотокрыльцева, Виктор Ингеров, Николай Ильченко, Михаил Колесов, Людмила Пивень, Валентина Сирченко, Валентина Ходос и другие. Многие писатели названы лауреатами городского Форума «Общественное признание».

«Литературная газета + Курьер культуры. Крым-Севастополь.» №6 (129). 29 марта-11 апреля 2013

«Литературный Крым» №4 (414), апрель 2013

Памяти Олеся Бузины

Об его убийстве сообщили во время «прямого канала» президента РФ В. В. Путина 16 апреля. Олеся Бузину застрелили в Киеве возле своего дома среди «белого дня». Убийство было настолько наглое, что не оставляло никакого сомнения в его безнаказанности, так как тот, кто его осуществил, хорошо знал, кому это было нужно…

Когда я услышал это сообщение, моим первым ощущением был звук пролетевшей мимо моей головы пули (ощущение, испытанное в детстве). Потом пришло осознание того, что теперь эти выстрелы могут настигнуть любого, кто имеет и высказывает открыто свое мнение по поводу того, что происходит сегодня на Украине.

Я был знаком с Бузиной только по его книгам «Вурдалак Тарас Шевченко», «Тайная история Украины-Руси», «Союз плуга и трезуба» и нескольким выступлениям на российских телеканалах. До сих пор я не относил себя к его поклонникам. Но мне импонировала его публицистическая эпатажность, хотя нередко она выходила за границы литературной этики. Я отдавал должное его исторической компетентности и исследовательской дотошности, которая иногда погружалась в «эмпиризм». Однако это вызывало интерес к его небанальным сентенциям и неординарным оценкам, с которыми можно было не соглашаться, но игнорировать их было уже невозможно. Массовое историческое сознание, действительно, время от времени должно «перетряхиваться» («верифицироваться», как говорят философы). Иначе созданные в свое время, по определенному «госзаказу», «исторические» легенды и мифы однажды «выстрелят» геноцидом инакомыслящих.

Так и произошло в современной Украине.

Олесь Бузина был из немногих (если не единственный) публицистов, который задолго до национальной трагедии «Евромайдана» писал, предупреждая, о том, что корни (а значит и причины) «украинского кризиса» лежат в глубине национального сознания, формировавшегося целенаправленно на протяжении последних двух веков. Украинская мифология, которую кропотливо «воссоздавали» историки и литераторы в XIX веке, естественным путем превратилась в политическую идеологию в XX веке. «Украинофилы» XIX века создали Большой миф об «Украине» (и «украинцах»), которой никогда не было. Их адепты в XX веке на основе этого мифа неоднократно пытались реализовать эту умозрительную «украинскую идею».

Бузина, как историк-исследователь, убедительно доказывал, что слово «украинское» («украинский язык») никогда не имело конкретного национального содержания. На самом деле при употреблении этого термина речь идет об искусственном конгломерате этнических общностей (и диалектов), различающихся между собой либо польскими, либо немецкими (австрийскими), либо турецкими корнями. В XIX веке были общеприняты два понятия: «русины» для населения восточных «окраин» Австро-Венгрии и Польши («Галичина») и «малороссы» для населения «левобережья» Днепра южных территорий России. Слово «украина» появляется в русском языке как географическое название («пограничье»).

Так что Бузина абсолютно прав: «украинского народа» и «украинского языка» до начала XX века не было. Это миф, созданный «украинскими профессионалами».

«Украина» — это польско-германский проект начала XX века (во время Первой мировой войны), который удалось реализовать только Советской России. После того как в 1918—1919 годах потерпели неудачу германский проект Грушевского-Скоропадского (УНР) и польский проект Пилсудского-Петлюры («автономная» Украина в составе «Великой Польши»), российский совнарком (В. И. Ленин) создал Украинскую советскую республику, своим декретом включив в нее почти всю Новороссию (Донбасс, Луганск, Днепропетровск, Харьков, Одесса и города Северного Причерноморья), территории, на которые никогда не вступала нога «щирого украинца». Окончательно этот проект был завершен И. В. Сталиным при образовании СССР. Так что своим историческим рождением «Украина» («украинская национальная идея») обязана двум родителям: Германии и Советскому Союзу. Поэтому неслучайно во время Великой Отечественной войны («Второй мировой войны»), уже гитлеровская Германия так стремилась вернуть себе «свое», как она считала, незаконно отнятое «дитя».

Олесь Бузина в своей последней книге «Союз плуга и трезуба» показывает, как еще во время Первой мировой войны сложился союз германских и «украинских» националистов, который преследовал единую цель: отторжение «украинских» земель от России даже ценой продажи своей «незалежности». Это было логично. Как искусственное образование «украинское государство» не могло существовать иначе, как в качестве «сателлита» другой державы.

Бузина, в свойственной ему саркастической манере, рассказывает о том, как во время Гражданской войны идейные «украинцы-националисты» воевали то на стороне «белых», то на стороне «красных», то в отрядах «зеленых», то в отрядах польской армии. И у каждого, вероятно, была своя «правда» относительно «украинской идеи». После Гражданской войны многие этих «борцов-самостийников» были сильно «разочарованы». Некоторые даже перешли в «ренегаты» (Грушевский, Винниченко и прочие по-мельче). Но другие, наконец-то, «успокоились» в Советской Украине (даже став «классиками» советской «украинской» политики и культуры).

Благодаря Великому вождю «всех народов» и его неустанной борьбе за «право наций на самоопределение» против «великорусского шовинизма» («завет» В. И. Ленина), «украинский народ» (в подавляющем большинстве своем «русскоязычный») обрел, наконец-то, свою «государственность» (правда, несколько «ограниченную»), о которой мечтали («боролись») «украинофилы» в конце XIX- начале XX веков.

Нынешнее, даже старшее, поколение уже не помнит, как усиленно (фактически насильственно) насаждалась «национальная» политика в Советском Союзе. Например, в «русской» Украине (и в Крыму после 1954 года) изучение украинского языка в школах было обязательно. В то же время во всех высших учебных заведениях Союза (а тем более в республиках) «национальные» абитуриенты принимались «вне конкурса» (фактически без экзаменов). Соответственно они и получали «условное» высшее образование, так как советским управленческим структурам нужны были «национальные кадры», из которых формировалась национальная «элита». В культуре и искусстве бережно взлелеивалась армия «национальных» писателей, художников, и артистов или просто «народных акынов», которых никто не знал за пределами их «национальных спилок». В городах республик (где большинство населения не владело национальным «книжным» языком) магазины и библиотеки были завалены «национальной» литературой, (на искусственные национальные языки переводилась даже мировая литература, которую предпочитали, однако, читать на русском языке).

Конечно, «советская культура» в эти годы получила плеяду талантливых людей, рожденных в «национальных» республиках. Но это были, прежде всего, люди «Русского мира», русской цивилизации, через посредство которой они приобретали, иногда, мировое признание. И все-таки большинство национальных «идолов», выпестованных Советской властью, составили клан бесталанных посредственностей, с энтузиазмом вступивших в русофобскую армию после распада Советского Союза. Мифология «дружбы народов» обернулась национальными гражданскими войнами, которые были инициированы национальной политической элитой и «освящены» националистической идеологией.

Бузина в своей книге приводит много примеров фарисейства некоторых из таких национальных «кумиров» в сфере культуры.

Лидеры новой Украины долгие годы гордилась тем, что здесь якобы завоевание «незалежности» произошло «мирным путем». Однако эта иллюзия просуществовала недолго. Уже первый «Майдан» 2004 года показал, что не все так благополучно в «украинском королевстве». Однако при оценке тех событий была допущена очень серьезная методологическая ошибка: следствие было выдано за причину. Следствие (социально-экономический кризис) было определенным образом «погашено» (во времена правительства Азарова), а причина осталась и все-таки взорвала украинское общество через десять лет.

«Майдан 2013/14» обнажил, наконец-то, что истинной проблемой самопровозглашенной «незалежной» Украины был с самого начала «национальный вопрос». Именно двадцатилетняя эволюция национального сознания от «украинской идеи» до циничной русофобии неизбежно должна была привести к неонацистскому реваншизму. Сегодня кризис украинского народа не в «клозетах», а в «головах». Нынешние политические «лидеры» страны бездумно открыли «ящик Пандоры». И спровоцированная ими так называемая «гражданская война» теперь уже не закончиться никакими «минскими договоренностями». Это — уже национальный геноцид, конец которому может быть положен только «принуждением к миру».

Об этом прямо предупреждал Олесь Бузина (в том числе и с телевизионных экранов). Ни социально-экономические проблемы страны (которые, безусловно, сыграли роль детонатора), ни личные «разборки» украинских олигархов (которые просто не могли ни воспользоваться благоприятной ситуацией), ни даже «геополитические интересы» США и Европы (которые, естественно, присутствуют всегда и везде) не явились действительными причинами украинского «кризиса». Эти причины заложены глубоко в «украинском» псевдонациональном сознании. Все остальное, что лежит на поверхности событий и страстей, лишь производные факторы. Поэтому сегодня совершенно ясно, что окончание украинского кризиса возможно только при решении, прежде всего, «национального вопроса». Украина просто не может существовать как мононацинальное («унитарное») государство потому, что она не является таковым по существу (и по своей истории).

Это была Правда Олеся Бузины, которую он высказывал открыто, обращаясь не только к украинской, но и к российской аудитории. «Но, — как предупреждал русский поэт, — ясновидцев — впрочем, как и очевидцев — во все века сжигали люди на кострах». А Олеся Бузину просто пристрелили, как «антимайдановца». И его эфирные коллеги продолжают сегодня бесконечные демагогические «дебаты» по временным «недоразумениям» между двумя «братскими народами».

Бузина презирал тех, кто его убил. И оказался прав!

«Литературная газета + Курьер культуры. Крым-Севастополь» №9 (180) 14 мая 2015

Что такое литература?

«Мир вполне может существовать без литературы. Но еще лучше может существовать и без человека».

Жан-Поль Сартр

В 1964 году французский философ и писатель Жан-Поль Сартр (1905—1980) получил Нобелевскую премию по литературе, от которой он, впрочем, отказался, заподозрив, что она ему была дана по политическим мотивам (в конце 50- начале 60-х годов он позволил себе критику советской внешней политики). После этого в «узких литературных кругах» Советского Союза (где тогда его произведения не издавались) появился «самиздатовский» текст его трактата «Что такое литература?». Интерес к нему объяснялся тем, что, «неомарксист» Ж.- П. Сартр излагал в нем «странные» (для того времени) идеи по поводу литературы, которые разрушали ее классический имидж. С тех пор не было написано ничего, более вразумительного на эту тему. Между тем сегодня, в начале XXI века, когда литература в «цивилизованном мире» оказалась в глубоком социальном кризисе, эти идеи французского писателя приобретают все большую актуальность.

В своем трактате Ж.-П. Сартр рассматривал три конкретных вопроса: «что означает писать?», «для чего писатель пишет?» и «для кого писатель пишет?». Казалось бы, ответы на эти тривиальные вопросы общеизвестны отечественному читателю «со школьной скамьи». И французский писатель (кстати, Сартр себя «писателем» не считал) начинал разговор вроде бы с хорошо знакомой темы об «ангажированности» литературы. «Конечно, в основе всякого художественного призвания можно найти некий единый, не сформулированный отчетливо выбор. Он уточнится только позднее под воздействием обстоятельств, полученного образования и взаимодействия с внешним миром».

И все-таки, «что означает писать», кто такой «писатель» и что он «пишет»?

В данной статье речь идет только о «прозе», которая, как считал Сартр, «по своей натуре утилитарна». «Я бы назвал прозаиком человека, который пользуется словами». Он указывал на то, что искусство прозы реализуется через «речь», что его «материал» обладает «значением». «Поэтому часто получается, что мы понимаем идею, которую нам объяснили словами, но совершенно не помним, в каких именно словах она была дана». Но что это такое: придавать словам «значение»? Ведь смысл литературного слова заключен не в самом слове (которым повседневно пользовался «мещанин» Мольера), а в том, какую «ценность» вкладывает в него прозаик. Ведь в прозе нет тех специальных художественных приёмов, которые, например, позволяют отличить поэзию от стихосложения. Грамотный писатель пользуется нормальным общепринятым языком (лингвистические «изыски» выводят литературу уже в область филологии), и поэтому любое произведение можно рассказать доступным слушателю языком (что, собственно, и делают школьные учителя литературы).

Но именно поэтому и возникает вопрос к писателю: «Для чего ты пишешь? Что ты хочешь и почему тебе приходится писать?» Особенно этот вопрос уместен в адрес «молодых писателей»: «А вам есть что сказать?». У вас есть что-то достойное того, чтобы быть сказанным?

По поводу этих вопросов у Сартра была своя, неординарная, точка зрения. Сейчас на газетной странице неуместно излагать экзистенциалистскую концепцию французского философа, но достаточно сказать, что она оказала огромное влияние не только на французскую литературу середины XX века, но и не только на литературу, и не только на французскую…

В своем трактате на вопрос: «какая может быть у литературы цель», он писал следующее: «…Писатель готов обнажить мир, а главное — человека — ради других людей. Чтобы эти последние, перед лицом обнаженного объекта, стали полностью ответственными за него. …Задача писателя — сделать все для того, чтобы никто не мог отговориться незнанием мира и не мог бы думать, что он непричастен к нему».

«Красота в этом случае здесь лишь мягкая и незаметная сила». Это значит, что «форма» и «стиль» вторичны, производны по отношению к сюжету, хотя они и должны соответствовать определенным «литературным нормам». «Часто оба выбора происходят одновременно, но хороший писатель никогда не решит второго, без решения первого». И главное: «решить, о чем ты будешь писать», а после этого: «как ты это сделаешь».

В связи с этим Сартр дал убийственную характеристику «литературным критикам», которые, по его наблюдению, — «не очень удачливые люди, которые от отчаяния нашли себе тихое местечко кладбищенского сторожа». Под «кладбищами» он понимал библиотеки, где покоятся книги умерших авторов. «В действительности, книга не объект, не действие и даже не мысль: созданная умершим человеком о мертвых вещах, она не имеет места на этой земле, не рассказывает о наших сегодняшних проблемах». Критик, как раз и занимается тем, что «реанимирует» книгу (а заодно и ее автора) применительно к современности. Сам же французский писатель считал это занятие никчемным, так как книга и автор принадлежат своему времени, в контексте которого они и должны восприниматься.

По этому поводу он остроумно посоветовал писателям, «которые из упрямства продолжают жить»: они «должны не слишком суетиться и стараться уже сейчас напоминать мертвецов, которыми они будут».

«Когда же литературное произведение для нас — некое предприятие, если писатель, прежде чем скончаться, живет, когда мы думаем, что нужно постараться сказать в своих книгах правду, пусть со временем задним числом докажут, что мы ошибались, — все равно это еще не причина, чтобы заведомо считать нас неправыми. Когда мы полагаем, что писатель должен стать полностью ангажированным в своих произведениях, и делать это не пассивно, выставляя на первый план свои пороки, несчастья и слабости, а проявляя настойчивость и решительность, приняв решение, взяв на себя задачу жить, как это делает каждый из нас, — вот тогда надо опять вернуться к этой проблеме и задаться вопросом: для чего писатель пишет?»

Таким образом, на вопрос: кто такой писатель? — у Сартра был вполне определенный ответ. Писатель — это тот человек, которому есть, что сказать о мире, за который он признает свою личную ответственность, и он может (владея «искусством слов») передать эту ответственность своему читателю. В этом, кстати, писатель-прозаик отличается от публициста-очеркиста.

…Современные отечественные литераторы, осознающие свою социальную не востребованность, находятся на грани истерики, обвиняя в этом читателей, издателей, СМИ, государство и, конечно, своих конкурентов — «китч-литераторов». При этом литературные «кассандры» ностальгируют по советскому «золотому веку» литературы и, одновременно (не замечая парадокса!) апеллируют к западному «литературному раю», демонстрируя свой очевидный дилетантизм в понимании того, о какой собственно «литературе» идет речь.

Прежде всего, что касается «литературной жизни» в Советском Союзе, то, на самом деле, она была отнюдь не однозначной. Здесь, как и во многом, мифы подменили реалии. С одной стороны, советское государство («партия и правительство»), действительно, последовательно проводило патерналистскую политику по отношению к литературе, как эффективному средству массовой «пропаганды и агитации», руководствуясь «литературным кодексом» — «Партийная организация и партийная литература» В. И. Ленина. С этой целью создавалась широкая сеть библиотек, книжных магазинов и издательств. Литературные журналы и сочинения «народных» писателей издавались массовыми тиражами, которые с лихвой окупали правительственные затраты. Так что, это был вполне рентабельный «менеджерский проект», гарантированный «массовым рынком», который обеспечивался высоким рейтингом литературы (прежде всего, в системе «народного образования»), и который приносил государству стабильную материальную и идеологическую прибыль. Как следствие этого «писательство» стало весьма востребованной и неплохо оплачиваемой профессией. Так «советские» писатели стали «пророками» и «властителями душ». Однако все это имело весьма опосредованное отношение к собственно литературе. Литературное качество издаваемых произведений было вопросом второстепенным, даже, подчас, «чуждым». «Идейное содержание» вполне заменяло литературную «форму». Уместно напомнить современным «литературным знатокам» о том, что даже в 60-70-е годы обвинение писателя в «формализме» («литературщина») означало для него творческий приговор. В советское время многие писатели приобретали «народное признание» (и соответствующие «госпремии») за, в общем-то, заурядные «литературные агитки», написанные «на злобу дня». Такую «литературу» Михаил Булгаков в свое время очень точно назвал «фельетонной». Но именно эти «произведения», главным образом, и сформировали «литературный вкус» советского читателя.

В связи с этим очень характерен один пример. В августе 1973 года миллионы советских телезрителей с замиранием сердца следили за перипетиями Ото фон Штирлица в замечательном телесериале «Семнадцать мгновений весны», Однако никому в голову не пришло зайти в ближайшую библиотеку и прочитать небольшую одноименную книжицу Юлиана Семенова. И это не случайно, потому что эта книга — одно из самых посредственных его произведений, в котором, кстати, нет ни слова «правды», (за исключением банальных фактов). Но после триумфа талантливого фильма Татьяны Лиозновой писатель приобрел «всесоюзное признание» (как талантливый композитор делает известным заурядного поэта). Как заметил в статье «Зачем Вы мастера культуры?» современный публицист Юрий Поляков: «Власть, увы, чаще всего любит тех, кого разлюбила Муза».

Те же, действительно, талантливые произведения того времени, значительно позже ставшие очень «популярными», вряд ли вообще можно отнести к «советской литературе», хотя бы уже по той причине, что «Советская власть» подвергала их авторов жесткому остракизму. Теперь же, апологеты «советского прошлого» гордятся именно ими! Ко времени краха СССР сонм Союза советских писателей насчитывал свыше 10 тысяч «живых классиков». Куда они все делись после госпереворота 1991 гола?! Многие из них просто «канули в лета», потеряв своего «заказчика». Даже самые «народные» до сих пор не написали ничего, что бы соответствовало их былому рейтингу. Их прежние, востребованные в свое время произведения, потеряли свою актуальность в новых социальных реалиях. Но именно эти литературные «ветераны» сегодня не могут понять того, что, как говорил древнегреческий мудрец, «нельзя войти дважды в одну и ту же реку».

«Время сломов и кризисов всегда связано с трудностями в жизни творческой интеллигенции, за исключением той ее части, которая активно занята идеологической поддержкой новой власти», — отмечает Юрий Поляков.

Так что в современной литературной жизни актуален вопрос не о том, кто считает себя «писателем» и о его претензиях к «новой власти», а о том, является ли, действительно, литературным творчеством то, что выдается сегодня за «литературу». Зачем сейчас нужна обществу эта «современная литература»?

…«Для чего писатель пишет»? — спрашивал Ж.-П. Сартр.

Признавая, что у каждого писателя на то, конечно, есть свои мотивы и цели, тем не менее, он считает, что «за разными целями авторов есть более глубокий и более близкий выбор, один для всех». Исходя из того, что «посредством человека выражается бытие вещей» (изречение древнегреческого мыслителя), он обращает внимание на то, что именно в литературном творчестве проявляется диалектика субъекта и объекта. «Литературный объект — некий волчок, существующий, лишь пока вертится. Чтобы он появился, необходим конкретный акт, называемый чтением, и волчок вертится до тех пор, пока длится чтение».

Писатель пишет не для самого себя. «Творческий акт — только один из моментов в ходе создания произведения. Процесс писания подразумевает и процесс чтения, они образуют диалектическое единство. Эти два взаимосвязанных акта требуют наличия, как автора, так и читателя. Только их совместное усилие заставит возникнуть тот предельно конкретный и одновременно воображаемый объект, каким является творение человеческого духа. Искусство может существовать только для других и посредством других».

Чтение это синтез восприятия и творчества. «Чтение можно назвать творчеством под руководством автора». В то самое время «книга существует на уровне читательских способностей: пока человек читает, он творит, ему кажется, что он мог бы последовать дальше, создать нечто более глубокое». Каждая книга становится «призывом» к читателю, если писатель «вынужден передоверить» окончание своего произведения «читательскому сознанию». «Писатель обращается к свободе читателя, которая должна стать соавтором его произведения».

В своем автобиографическом эссе «Слова» (1964 г.) Жан-Поль Сартр вспоминал, как чтение сформировало его как человека и как писателя.

Между тем Сартр рассматривал произведение как некий «ультимативный императив». Автор, доверяя «свободе» читателя, в то же время требует, чтобы читатель признавал и его творческую свободу. Здесь главную роль играет опыт самого читателя. «Словом, чтение есть некое соглашение о великодушии между автором и читателем. Оба доверяют друг другу, оба рассчитывают друг на друга, и предъявляют друг к другу те же требования, что и к себе». Писатель стремится передать читателю определенное эстетическое наслаждение, «эстетическую радость», которая свидетельствует о завершении произведения. «Это говорит о том, что, с любой точки зрения, произведение искусства — в сущности, акт доверия в сфере человеческой свободы. И читатель, и автор признают друг за другом эту свободу, только чтобы потребовать ее проявления. Значит, произведение искусства можно определить как мысленное представление мира в степени, требуемой человеческой свободой».

Поэтому, как он считал, нет «черной литературы», а есть «плохой» и «хороший» роман. «Плохой роман — тот, который льстит, чтобы понравиться, а хороший — требование и акт доверия». Отсюда: «Любая попытка поработить читателей ставит под угрозу саму суть искусства».

Итак, писатель пишет для своего читателя. При этом существуют два «императива»: этот читатель должен быть в наличии (он не может быть воображаемым приложением к книге) и автор должен уважать своего читателя (прежде всего, его свободу выбора).

…Имеет ли это место в современной «литературной жизни»?

Каждый верит в то, во что он верит. И современный «литератор» такой же человек, как и любой смертный. Однако если простому человеку нужно верить в кого-то другого (Бога, Вождя или Президента), то литератор верит только в самого себя, в им же созданный миф о своем Великом предназначении. Надо признать, что этот миф существовал с тех древних времен, когда первый «писатель» начертал свое сказание на скрижалях. Но с тех пор он никогда не соответствовал действительности. Литература в истории не играла той роли, которую ей приписывали сами литераторы. Поэтому общество (государство), за известными исключениями, не «патронировало» развитие литературы. Отдельные правители и «меценаты» могли «спонсировать» некоторых литераторов (преимущественно, поэтов), руководствуясь лишь своим личным вкусом. Жан-Поль Сартр называл это «недоразумением» («перевоплощением писателя и его нечистой совести»), заключающимся в том, что именно представители «элиты», «избавленные от материальных забот», оплачивают литературу и определяют положение писателя в обществе.

Так что литература была искусством для «избранных» читателей вплоть до XVIII в. («Век Просвещения»). Тогда произошла первая литературная революция, радикально изменившая социальный статус и характер литературы. С этого времени литература стала «массовым» искусством потому что появился «книжный рынок». «Литературное дело» стало профессией, а книга — товаром.

Это относится и к русской литературе конца XVIII — XIX вв. В России с появлением частных «издательских домов» литература была «отделена от государства». Правительство не имело специальной статьи бюджета на «поддержку литературы». Поэтому у него и не было рычагов влияния на «литературную жизнь», кроме «цензуры» (кстати, введенной впервые Наполеоном во Франции). Однако, не смотря на эту «жесткую» цензуру, русские литераторы писали и издавали все, что хотели. «Цензорами» были, как правило, бывшие военные или жандармские чины, отслеживавшие только «политическую благонадежность» автора и не «совавших свой нос» (в отличие от их преемников — советских «редакторов») непосредственно в литературный процесс. Реальным цензором русских писателей в то время был русский читатель, покупавший их книги и подписывавшийся на литературные журналы. Так что, в России социальный статус (рейтинг) литературы не определялся ролью государства (литература всегда была «частным делом»). И те, кто сегодня пытаются возложить ответственность за «литературный кризис» на министерство финансов, ностальгируя о советском литературном «общепите», мягко выражаясь, лукавят.

Так, Юрий Поляков считает, что «кризис нашей культуры заключается не столько в ее материальной скудности и соответственно снижении социального статуса творческого работника, сколько в оторванности от исторических смыслов существования народа и государства».

Это совершенно верно: если в обществе отсутствуют «исторические смыслы», то, о какой литературе в серьез может идти речь?!

Читатель, также как и писатель, принадлежит своей эпохе. Литературный вкус современных читателей старшего поколения (а их большинство среди все еще читающей публики) сформировался на хрестоматийных образцах «классиков» русской и советской литературы. И им «современная» литература просто не интересна. Читатели «среднего поколения» (получившие «советское» образование, но вступившие в жизнь уже в «новые времена») не успели сформировать своего литературного опыта и поэтому составляют, главным образом, читательскую аудиторию «рыночной литературы». Наконец, так называемое «молодое поколение» вообще не имеет никаких литературных ориентиров и устойчивой потребности к чтению. Оно, в большинстве своем, либо ничего не читает (предпочитая интернет), либо читает то, что «подвернется под руку».

…Тогда же, для кого современный писатель пишет?

Жан-Поль Сартр предполагал, что, не зная заранее своего читателя, писатель обращается ко всем своим современникам и соотечественникам, а иногда даже и к своим потомкам. Но, на самом деле, читатель относится к тому же самому поколению, что и писатель, к тому же жизненному и чувственному опыту. Поэтому не надо считать читателя за «Простака», но он — и не «Господь Бог-отец». Читатель находится где-то между «Абсолютным знанием» и своим жизненным «багажом». Писатель должен «почувствовать историю» своего читателя. «Мы видим: все литературные произведения несут образ читателя, для которого они созданы».

При этом Сартр скептически относился к утверждению, что писателя формирует «социальная среда». «Писателя формируют читатели». И писатель уже обязан «ответить на конкретный запрос» и «играть определенную социальную роль», соответствуя тем представлениям, которые сложились о нем у его читателей. Публика предъявляет свои требования к литературе, и писатель вынужден с ними считаться.

«Писатель по природе потребитель, а не производитель. Это верно даже тогда, когда он отдает свое перо интересам общества. Его продукция остается бесполезной, а значит, не имеющей цены. Ее рыночная стоимость устанавливается произвольно. Иногда писатель состоит на содержании, иногда получает процент от продажной стоимости своих книг. Все зависит от эпохи, когда он живет. …По сути, писателю не платят, его кормят. Насколько хорошо — зависит от эпохи. По-другому не может и быть, потому что его деятельность бесполезна».

Полвека тому назад Сартр с тревогой писал: «Сегодня читатели пассивны по отношению к писателю. …Мы не можем сказать, что они высказывают свое мнение — они просто покупают или не покупают книгу. Отношения автора и читателя сейчас аналогичны отношениям между мужчиной и женщиной. Чтение превратилось в средство информации, а письмо стало довольно распространенным средством связи».

Французский писатель, сделав экскурс в историю Франции, приходит к выводу: «Писатель задумывается о своей миссии только в такие эпохи, когда эта миссия туманна, и он вынужден придумать ее или переделать заново. А это происходит тогда, когда за кругом избранных читателей он видит аморфную массу читателей потенциальных и может позволить себе выбирать, нужно ли их завоевывать или нет».

В такие времена литература поглощена «открытием своей независимости», сама становится «своим объектом». И писатель не хочет знать, «для кого он творит», и «всласть рассуждает о своем одиночестве». Но, как считал Сартр: «Одиночество художника — тоже уловка. Оно скрывает не только настоящие отношения с широкой публикой, но и восстановление читательской аудитории специалистов».

«Чем больше искусство отворачивается от жизни, тем все более священным оно становится. Устанавливается даже некая общность святых. …И вся эта комедия — только для того, чтобы войти в символическое общество, напоминающее старорежимную аристократию».

Так литература становится «антилитературой».

Далее Ж.- П. Сартр поведенческий описывает причину «литературного кризиса».

«Писать без публики и без мифа невозможно. Публику создают исторические обстоятельства, а миф о литературе зависит, в основном, от запросов этой публики. Просто автор зависит от обстоятельств, как и любой другой человек».

В середине XX века он писал о том, что «литература разорвала практически все нити, связывающие ее с обществом, у нее просто не осталось читателей». Он согласен был с теми, кто считал, что в то время уже были «две литературы»: «плохая, которую нельзя назвать читабельной (тем не менее, ее много читают), и хорошая, которую совершенно не читают». И делал вывод: «высокомерный изоляционизм» писателей, «пренебрежение реальностью» приводят к «разрушению литературы изнутри».

«Всегда человек в мире был основной темой литературы. Пока потенциальная публика остается для писателя неисследованным океаном вокруг небольшого островка настоящей публики, писатель вполне может спутать интересы и заботы человека с интересами и заботами только небольшой избранной им группы». Между тем «литература всегда стремится к противопоставлению однородным массам — профессиональной публики или хотя бы просвещенных дилетантов».

В связи с этим он считал, что требование «литературного творчества как конкретно-исторического явления» можно определить как «особый и датированный данным временем призыв», который писатель, «согласный отнести себя с данной исторической эпохой, бросает всем своим современникам по поводу человека как такового».

Свое эссе «Слова» Жан-Поль Сартр заключил так: «Культура не спасает ничего и никого, и не оправдывает. Но она — творение человека: он себя обращает в нее, видит в ней себя; только в этом критическом зеркале может увидеть он свой облик».

…Итак, мы видим, что в вожделенном для некоторых отечественных литераторов «западном раю» литературный кризис начался еще в середине XX века (и продолжается до сих пор). Причины этого кризиса заключаются отнюдь не в том, «кто кому сколько платит». Ни в одной «западной» стране литераторы не находятся на содержании государства. И те писатели, которые оказались не востребованными на «книжной ярмарке», просто не издаются (большими тиражами), а значит и не читаются, несмотря на различные «буккеры». В результате популярна только та литература, которая «окупается» (например, «детективы»). И это естественно, потому что книга — это такой же продукт рук человеческих, как и любой другой, предназначенный на продажу. А относительно ее «духовной ценности», так она меркантильной стоимости не имеет. Поэтому и печатают тех «литераторов», книги которых покупают, а покупают, потому что читают. Вот такой круговорот в литературном «новом мире»!

И в отечественной «писательской среде» сегодня, как отмечает, например, Юрий Поляков, сложилась «новая номенклатура», появились «литературные проходимцы», представляющие «тревожную примету художественной жизни страны»: «ошеломляющая необязательность таланта, который перестал быть необходимым условием творческой деятельности». Как следствие, «современная литература» представлена в двух видах: произведения, которые хвалят, но не читают, и та «литературная продукция», которую критика ругает, но все читают.

Причину этого «раскола» Поляков видит в появлении в начале 90-х годов феномена «ПИПов» — «персонифицированных издательских проектов», которые создают и рекламно-маркетинговыми средствами раскручивают «брендовую литературу», агрессивно вытесняющую с книжного рынка «настоящих» писателей и лишая их, тем самым, «мотивации литературного труда». В результате: «Традиционная литературо- центричность русского общества разрушена. Писатель из властителя дум превратился в полумаргинального, плохо обеспеченного чудака…»

В итоге он задает сакральный вопрос: «почему ПИПы вытеснили писателей?»

Думается, что одним из ответов на этот вопрос мог бы быть: потому что писатели потеряли своих читателей. А вот почему это произошло, — вопрос уже не литературный, а социально-политический. И ответ на него прост, как древняя мудрость — «Qui prodest?»[2]

«Литературная газета + Курьер культуры. Крым-Севастополь». №17 (140) 13—26 сентября 2013

Прощай, Фидель!

25 (26-го по московскому времени) ноября 2016 года в Гаване умер Фидель.

Я не был знаком с ним лично. Но в испанском языке есть выражение: yo fue conocido a el — «Я его знал».

Впервые я увидел Фиделя в Новогоднюю ночь на 1967 год. В Латинской Америке не принято отмечать, особо торжественно, встречу Нового года. Католики празднуют Рождество. Но на этот раз в Гаване произошло небывалое (буквально: ни до, ни после). На огромной площади, получившей название «Революции», вечером 31 декабря были расставленные грубо сколоченные деревянные столы и скамейки, на которых была выставлена традиционная рождественская снедь: «лечон» — запеченный поросенок, орехи и сладости. Все это в «полуголодную» послереволюционную Гавану накануне доставил специальный «рождественский» пароход из Испании. В «киосках» наливали пиво и ром без ограничения. Разумеется, вход на площадь был организован «по пригласительным карточкам», но собралось, по моим наблюдениям, несколько тысяч человек. Мы, — первые десять московских и ленинградских студентов, только что (три месяца назад) прибывшие на Кубу на «стажировку», — были приглашены кубинским Министерством образования, оказавшись единственными советскими представителями на этом празднике.

У подножья грандиозного памятника Хосе Марти за таким же деревянным столом расположилось все революционное руководство Кубы во главе с Фиделем. Это место было постоянно освещено прожекторами и я, находясь в нескольких метрах от него, мог хорошо разглядеть каждого. Я заметил, что среди них не было Че Гевары (тогда все знали, что его нет на Кубе, но никто не знал о том, что он в Боливии). Вокруг меня народ пил, танцевал и веселился. Я тоже. Накануне 12 часов Фидель встал и поздравил всех с Новым 1967 годом и с 8-й годовщиной Кубинской революции. Гулянье закончилось к 3-м часам ночи…

Через день, 2 января (официальная дата годовщины революции) я слушал Фиделя на этой же площади, после прохождения военного парада. Затем в марте я слушал его речь, стоя на большой гранитной лестнице Гаванского университета.

Тогда мне было 23 года, а Фиделю — 40 лет…

Фидель Кастро Рус родился 13 августа 1926 года близ г. Сантьяго-де- Куба, провинция Ориенте, в семье среднего землевладельца. Учился в католической школе, затем в иезуитском колледже в Гаване. В 1945 г. поступил в Гаванский университет на юридический факультет. В 1947 г. он принимал участие в подготовке военной экспедиции в Доминиканскую республику с целью свержения диктатора Трухильо. Вовремя учебы в университете был одним из лидеров студенческого движения. Вскоре он стал членом Кубинской народной партии («ортодоксов»). После окончания университета в 1950 г. приступил к юридической практике в качестве адвоката. В 1952 г. был выдвинут кандидатом на выборы в конгресс от партии «ортодоксов». Однако эти выборы не состоялись из-за государственного переворота, осуществленного Батистой (бывшим «сержантом», ставшим Президентом в результате также предыдущего военного переворота). Тогда Фидель официально обратился в гаванский Трибунал конституционных гарантий (Конституционный Суд) с обвинением Батисты в незаконном захвате власти. После этого вместе с единомышленниками приступил к тайной подготовке вооруженного восстания, попытка которого была осуществлена 26 июля 1953 г. в городе Сантьяго-де-Куба (штурм вооруженной молодежной группой военных казарм «Монкада») и закончилась жестоким поражением.

На суде Фидель, как юрист, защищая себя сам. Свою обвинительную речь против диктаторского режима он закончил ставшими затем знаменитыми словами: «…Мы родились в свободной стране, которую нам завещали наши отцы, и скорее наш остров опустится в море, чем мы согласимся быть чьими-то рабами». Обращаясь к судьям, он сказал: «Приговорите меня! Это не имеет значения! История меня оправдает!»

Тогда молодой двадцатисемилетний адвокат буржуазного происхождения руководствовался либерально-демократическими идеями и национально-патриотическими принципами.

Фидель Кастро вместе с младшим братом Раулем были осуждены на 15 лет тюрьмы. Но, после официального «переизбрания» Батисты на пост президента 2 февраля 1955 г., Фидель и другие участники «мятежа» были «амнистированы» и братья Кастро эмигрировали в Мексику, где сразу же приступили к подготовке боевого отряда для военного вторжения на Кубу. Здесь к ним присоединился в качестве врача отряда аргентинец Эрнесто Гевара (получивший прозвище «че» — «пацан»).

В ночь на 25 ноября 1956 года небольшой катер «Гранма» с 82-мя молодыми кубинцами на борту отошел от причала мексиканского поселка. После изнурительного перехода на рассвете 2 декабря «Гранма» подошла к илистому берегу (западное побережье провинции Ориенте). На четвертый день, после высадки, отряд, расположившийся на отдых, был окружен войсками и уничтожен.

Лишь 12 человек разрознено смогли уйти в горы Сьерра-Маэстра, среди них Фидель Кастро. И уже 17 января 1957 г. партизаны Фиделя совершили свое первое успешное нападение на военную казарму в горах. Эта «маленькая армия» начала налаживать связи с крестьянами зоны и получила от них поддержку людьми и продовольствием. Городское революционное подполье («Движение 26 июля») поставляло партизанам оружие и медикаменты. 13 марта в Гаване «Движение 26 июля» провело вооруженное нападение на Президентский дворец, которое потерпело неудачу, нападавшие были уничтожены или арестованы. Большое значение приобрело то, что Фидель, самого начала, уделял большое внимание информации. В отряде вскоре появилась своя радиостанция «Radio Rebelde», издавалась (на ротапринте) газета «El cubano libre», печатались листовки, информирующее население об успехах повстанцев. Федель охотно встречался в горах с иностранными корреспондентами, в том числе североамериканскими, которые затем давали в СМИ информацию о нем и о действиях его отряда. Среди них иногда попадались и агенты ЦРУ.

В течение двух последующих лет партизанская борьба в горах и подпольное движение в городах нарастали. Партизанские отряды спустились с гор на равнину и наносили батистовским войскам серьезные поражения. В начале 1958 года отряды («колонны») под командованием Рауля Кастро, Эрнесто Че Гевары и Камило Сьенфуэгоса начали военное продвижение по трем направлениям к Гаване. Предпринятая 25 мая карательная операция батистовских войск против партизан Ориенте вскоре выдохлось.

20 июля в Гаване был создан «Гражданский революционный фронт» оппозиционных партий, провозгласивший поддержку Фиделю Кастро. Вдохновителем «нейлоновых освободителей» был американский посол в Гаване Эрл Смит. В то же время в Гаване произошло объединение революционных организаций («Движение 26 июля», Народная социалистическая партия и другие) в «Единый национальный рабочий фронт» (ФОНУ), который стал оказывать помощь повстанцам.

10 октября 1958 г. в горах Сьерра-Маэстра был издан Закон №3 «О правах крестьян на землю» и Программа повстанческого движения. Согласно Закону, земли, которые крестьяне арендовали или захватили у помещиков, должны были стать их собственностью. Закон предусматривал полностью ликвидацию латифундий.

В то же время отряды Гевары и Сьенфуэгоса продвигались на запад страны.

В ночь на 1 января Батиста вылетел из Гаваны в Доминиканскую республику. Американский посол создал «военную хунту». Фидель выступил по «Радио Ребельде» с призывом к всеобщей забастовке. 1 января 1959 года отряды Фиделя и Рауля Кастро вошли в Сантьяго-де-Куба. Военные гарнизоны стали сдаваться по всему острову. 2 января колонна Че на грузовиках вошла в Гавану и заняла (без единого выстрела) военную крепость «Кабанья» у входа в Гаванский порт. Одновременно колонна Сьенфуэгоса заняла гарнизонный городок «Колумбия» на противоположной окраине столицы.

В Гавану прибыл из США назначенный оппозицией в качестве президента Мануэль Уррутия и сформировал новое правительство во главе с Миро Кордона. Фидель был назначен главнокомандующим новой армии. 8 января Фидель вошел со своим отрядом в Гавану.

Капитан Повстанческой армии Антонио Нуньес Хименес так описывает триумфальное вступление Фиделя Кастро во главе партизанской колонны в Гавану: «Под перезвон бронзовых старых колоколов Гаваны люди кричали: „Фидель! Фидель! Фидель!“, не умолкали гудки пароходов и фабрик».

Вечером 8 января Фидель Кастро выступил с «обращением к нации».

Фидель тогда сказал: «Говорить правду — первейший долг каждого революционера. Обманывать народ, пробуждая в нем иллюзии, всегда чревато наихудшими последствиями…».

В тот же вечер Фидель выступая по гаванскому телевидению, сказал: «Ибо войны выигрывают не те, у кого есть только оружие, а те, кто руководствуется высокой моралью, разумом и защищает справедливое дело».

Фидель провозгласил кубинскую революцию продолжением антииспанской освободительной войны народа Кубы (конец XIX-начало XX вв.) во главе с национальными героями Хосе Марти, Антонио Масео и Максимо Гомеса.

11 января 1959 г. Советский Союз признал новое правительство революционной Кубы, (которое в феврале возглавил Фидель, оставаясь главнокомандующим кубинской армией).

Одним из первых законов нового правительства стал Закон №87 против незаконного захвата земель и о конфискации незаконно присвоенного государственного имущества. Затем последовал переход под контроль правительства американской электрокампании, снижение тарифов на электроэнергию и телефон. Сформирован новый государственный аппарат. Бывшие военные казармы превратились в школьные городки, началось строительство школ в сельской местности. В провинции Ориенте был основан университет «Ориенте» [в котором я проходил студенческую стажировку с весны 1967 по лето 1968 годов].

Приоритетная программа фиделевского правительства — продолжение революции: аграрная реформа и пресечение контрреволюционной деятельности. Оно приняло постановления о повышении заработной платы рабочим и служащим. Закрыло игорные дома. Были пересмотрены договоры с США.

17 мая 1959 г. Фидель в одной из деревень в горах Сьерра-Маэстра подписал уже как глава правительства официальный Закон об аграрной реформе, воскликнув: «Сегодня подписано свидетельство о смерти латифундии. Никогда не думал, что я испытаю такое чувство гордости и удовлетворения некрологом пациенту, которому я помог умереть».

Саботаж аграрной реформы со стороны землевладельцев. По телевидению выступил оппозиционный политик Варона, который заявил, что этот Закон противоречит Конституции Кубы. Правительство США в официальном послании через американского посла на Кубе выразило «свою глубокую озабоченность».

Фидель ответил по телевидению: «Ни один народ, ни одна организация в мире не имеют права предпринять такие шаги, которые хоть в чем-нибудь ущемили бы наш суверенитет и наше достоинство…

«Лучше умереть стоя, — как говорил Марти, — чем жить на коленях!»

17 июля, столкнувшись с саботажем госчиновников, Фидель подал в отставку с поста премьер-министра. Последовала всеобщая забастовка, которую поддержала армии. В Гаване прошла массовая демонстрация: «Фидель будет премьер-министром!», «С Фиделем до конца!», «Фидель! Куба нуждается в тебе».

После этого в отставку подал Президент Уррутия.

18 июля преобразованный Совет министров избрал президентом Освальдо Дортикоса Торрихоса, юриста, одного из лидеров «Движения 26 июля». Министром вооруженных сил был назначен Рауль Кастро, президентом Национального банка — Эрнесто Гевара.

В то же время активизируется внутренняя и внешняя контрреволюция. В Гаване произошла серия террористических актов. Весной в Нью-Йорке начала свою деятельность эмигрантская организация «Белая роза», которая создает «Кубинскую антикоммунистическую армию». В конце сентября 1959 года на Кубе высадилось несколько вооруженных групп, сформированных из бывших батистовских солдат для захвата аэропорта Баракоа в провинции Ориенте с целью подготовки вторжения войск доминиканского диктатора Трухильо. Одновременно контрреволюционные банды, направленные ЦРУ, развернули действия в горах Сьерра-де-лос-Органос. Под командованием Камило Сьенфуэгоса была проведена операция «Чистка» по уничтожению этих банд.

Эрнест Хемингуэй, приехавший тогда на Кубу, дал интервью прессе: «Я чувствую себя счастливым, возвратившись сюда, потому что я — кубинец. Я не хочу, чтобы меня считали янки».

16 октября 1959 г. Камило Сьенфуэгос встретился в гостинице «Ривьера» с советским журналистом (ТАСС) Александром Алексеевым. Встреча Фиделя с журналистом состоялась позже, и он заявил о готовности установить с СССР торговые отношения. В феврале 1960 года Кубу посетил А. И. Микоян в качестве заместителя председателя советского правительства. Было подписано соглашение о товарообмене. А 20 мая были оформлены дипломатические отношения между СССР и Кубой. Первым советским послом на Кубе стал Алексеев (который и принимал нас — первых советских студентов-стажеров — в Гаванском посольстве).

Капитан Хименес вспоминал: «Фидель прекрасно понимал, что многие даже радикально, по-революционному настроенные товарищи боялись слова «коммунизм»; они не боялись экспроприировать латифундистов и передавать земли народу; они без страха вступали в бой с империализмом и были готовы забрать всю власть у буржуазии, но развернутая янки в течение многих лет кампания выработала определенный условный рефлекс на слово «коммунизм».

Фидель, отвечая тем, кто пытался запугать «призраком коммунизма», тогда говорил: «Я революционер, потому что всю свою жизнь я думал собственной головой, всю свою жизнь я отказывался принимать чужую ложь».

Летом 1960 года активизировалась контрреволюционная деятельность в горах. 2 сентября в Гаване состоялся многотысячный митинг, принявший «Гаванскую Декларацию», провозглашавшую суверенитет республики. В стране стали создаваться Комитеты защиты революции (КЗР).

26 сентября Фидель Кастро выступил на XV сессии Генеральной Ассамблеи ООН.

В 1961 году продолжается экспроприация американских и кубинских частных предприятий, национализируется внешняя торговля, ускоренно проводится аграрная реформа. Было созданы Центральный совет планирования и министерство промышленности, (которое возглавил Эрнесто Гевара),

2 января США (новый Президент Джон Кеннеди) разорвали дипломатические отношения с Кубой.

15 апреля 1961 года самолеты, пилотируемые кубинскими контрреволюционерами, вылетев из Никарагуа, бомбили Гавану и другие кубинские города. В стране была объявлена мобилизация военных частей и милиции. 16 апреля Фидель Кастро, выступая на митинге на гаванском кладбище «Колон» во время похорон жертв бомбардировок, заявил: «Товарищи рабочие и крестьяне, наша революция — это социалистическая, демократическая революция обездоленных, совершенная обездоленными для обездоленных. За нее мы готовы отдать жизнь!».

17 апреля на рассвете в бухте Кочинос на южном побережье острова с американских военных судов и при поддержке авиации началось вторжение, подготовленное ЦРУ США. Отряд вторжения составлял 1350 человек. «Битва при Плайя Хирон» закончилась к вечеру 19 апреля разгромом высадившегося десанта революционными войсками под руководством Че Гевары. Президент США Джон Кеннеди сместил с поста директора ЦРУ Алена Даллеса. Глава СССР Н. С. Хрущев направил письмо протеста Президенту США. Позже СССР присудил Фиделю Кастро Ленинскую премию мира.

1 мая в Гаване прошла четырнадцатичасовая демонстрация в поддержку Фиделя.

26 июля Кубу посетил Юрий Гагарин, которому кубинцы оказали восторженный прием.

26 июля на Кубе была создана ОРО («Объединенные революционные организации»), куда вошли НСП («социалисты»), «Движение 26 июля», «Студенческий директорат». 22 марта 1962 года Фидель Кастро стал первым секретарем ОРО. Журнал «Социалистическая Куба» начал выходить с сентября 1961 г. В апреле был создан Союз молодых коммунистов.

В сентябре 1961 года состоялся визит в СССР кубинской делегации во главе с президентом Кубы Освальдо Дортикосом и военным министром Раулем Кастро.

В 1962 году Куба была исключена из ОАГ (Организация Американских государств). В ответ на это 23 января в Гаване прошла конференция солидарности народов стран Латинской Америки (ОЛАС).

Осень 1962 года разразился «Карибский кризис».

В североамериканской печати усилилась антикубинская кампания. 27 августа Рауль Кастро провел в Москве переговоры о поставке оружия. Эрнесто Гевара подписал соглашение о советской военной помощи Кубе. Куба ответила отказом на требования США порвать дипломатические отношения с СССР. Тогда в США был объявлен призыв резервистов и проведена мобилизация военных отрядов кубинских контрреволюционеров («гусанос»). В это время советским руководством было принято решение о размещении на Кубе ракет «среднего радиуса действия» (и поставке современных военных самолетов).

Дин Раск (госсекретарь США) в августе заявил, что Куба представляет угрозу для Западного полушария. В октябре США объявили об установлении военно-морской блокады Кубы. Американские войска в Европе и на Дальнем Востоке были приведены в боевую готовность. После переписки Джона Кеннеди с Н. С. Хрущевым в ноябре, Советский Союз вывез с острова ракеты и тяжелые бомбардировщики. США отменили военную блокаду Кубы (но ввели экономическую блокаду).

Так закончился «Карибский кризис». Кубинское руководство не участвовало в принятии решений, что предопределило дальнейшее развитие советско-кубинских отношений.

Таким образом, фактически, США толкнули Фиделя в объятия СССР.

Позже, выступая на XXVI съезде КПСС, Фидель Кастро скажет: «В этой битве за наш суверенитет, в наших постоянных усилиях обеспечить развитие социалистической экономики нам всегда оказывали братскую интернациональную помощь Советский Союз, его народ, его коммунисты. Поэтому здесь на XXVI съезде КПСС, мы вновь хотим заявить о нашем чувстве вечной благодарности. Кроме того, мы выражаем признательность не только за то, что было сделано для нас, мы благодарим за то, что сделали эта великая страна и ее великий народ для всего человечества».

Можно сказать, что «социалистический» выбор Фиделя был сознательным, и он принял единственно правильное в той ситуации решение. Без поддержки СССР и «социалистического лагеря» кубинская революция была бы задушена. Но этот выбор радикально изменил характер самой кубинской революции и имел серьезные для страны последствия…

Именно в сложное для кубинского народа время мы, — бывшие студенческие лидеры своих ВУЗов, воодушевленные советским энтузиазмом по поводу «Острова Свободы», — оказались на Кубе. И, по мере того, как мы осваивали испанский язык (в гаванской «спецшколе» — довольно быстро) и вживались (буквально, мы жили в кубинской среде) в «революционную реальность», мы начинали понимать, что эта реальность весьма далека от советской пропаганды тех лет.

Именно во второй половине 60-х годов (после отставки Н. С. Хрущева) Фидель был намерен изменить отношения с партийным руководством Советского Союза и переориентироваться на Китай. Это и произошло позже. В 1967 г. в Гаване прошли показательные судебные процессы над старыми руководителями НСП («коммунистами») как «агентами Москвы». В документах на этих процессах и в выступлениях «обвинителей» имели место инсинуации в адрес Советского Союза, ГДР и Чехословакии (с называнием конкретных и нам знакомых, имен). Мы узнавали эту информацию из телевидения и газет. Это имело своим следствием «охлаждение» дипломатических отношений с СССР (и замену советского посла А. Алексеева — личного друга Фиделя). И, разумеется, резко изменилось отношение кубинцев к находящимся в стране «советикос».

После гибели Че Гевары в Боливии (1967 год), Фидель делает крутой разворот в сторону Китая (и Вьетнама), что со временем оправдало себя, когда в конце 80-х М. С. Горбачев (а затем Б. Н. Ельцин) «кидают» Кубу, цинично отрекается от нее, ради благосклонности США. Тогда российские СМИ усиленно тиражируют миф о том, что «Куба нам слишком дорого обходится». Это было политическое лицемерие: в геополитике нет цены (в ней есть только «невозвратные потери»).

Фактически, Куба была брошена на «произвол судьбы» (в условиях тотальной экономической блокады). Но она так и не «стала на колени» перед США (в отличие от ельцинской России). И выстоять ей помог Китай (и некоторые латиноамериканские страны), который не бросил кубинский народ в тяжелые времена…

Летом 1966 года, почти через пятьдесят лет, я вновь посетил Кубу. В этой поездке мы (с женой) пересекли остров с северо-запада на юго-восток (от Гаваны до Сантьяго-де-Куба) и обратно. И я увидел совершенно другую страну.

В общем, наше впечатление — страна живет очень трудной, но нормальной жизнью. Уж, во всяком случае, лучше, чем в большинстве латиноамериканских стран. Современный аэропорт, отличные дороги, комфортабельные отели и отличные рестораны. Нам бы так! Народ живет, разумеется, трудно, но достойно. За две недели мы не увидели ни одного нищего-бомжа, ни одного беспризорного ребенка. Люди, особенно молодежь, одеты в современную одежду. По вечерам улицы и площади городов заполняются гуляющими людьми всех возрастов. Но мы ни разу не видели не одного пьяного! Общественный транспорт (иногда весьма экзотичный) и такси работают нормально. Очереди по утрам на автобусных остановках свидетельствуют о том, что у людей есть работа. Крестьянские дома в провинции выглядят очень скромно, но вполне прилично (по кубинским меркам), рядом — какая-то домашняя живность (и лошадь) и, обязательно, старенький, но практичный автомобиль. Все куьинцы — доброжелательны, но не навязчивы. За все время мы не встретили ни одного полицейского, ни одного военного. Также как, на улицах, в ресторанах и отелях не висят портреты Фиделя Кастро (лишь на некоторых провинциальных автовокзалах).

Фидель выполнил свое обещание: он создал на Кубе новое «общество социальной справедливости» («крестьянский социализм») с всеобщим бесплатным образованием и медициной (очень высокого уровня), с массовым спортом и великолепным туристическим сервисом. И без олигархов, коррупции и организованной преступности, а также без чванливых и хамских чиновников. Так что, «все интернет-страшилки» о «нищей социалистической Кубе» и «диктаторском режиме» Кастро — полная чушь!

Я не являюсь (по определенным причинам) «фанатом» Фиделя, но я уважаю его мужество и порядочность — чрезвычайно редко встречающееся у современных политиков качества. Поэтому я говорю сегодня:

«Viva, Fidel!» — «Adios, Fidel!»

«Литературная газета + Курьер культуры: Крым-Севастополь» №23 22 декабря 2016 г.

Послесловие

«Человек вне культуры — существо асоциальное»

(интервью)

Человеческий интеллект — загадка мироздания. Нам трудно понять, как, например, древнегреческий философ Платон две с половиной тысячи лет назад мог учить философии и раскрывать секреты космоса, используя в качестве инструмента лишь собственный ум. А между тем древнегреческие философы — при помощи метафизики, логики, этики, эстетики, риторики — создавали системное знание о человеке и человечестве. Почему же сегодня гуманитарные науки не содержат и сотой доли того новационного посыла?

О том, действительно ли «гуманизм» («человековеденье») переживает кризис и как отражается он на обществе, — в беседе с доктором философских наук, известным писателем и публицистом Михаилом Колесовым. Завтра, 18 октября, ему исполнится 75 лет.

— Михаил Семенович, как вы относитесь к тому, что гуманитарные науки сегодня обвиняют в том, что они якобы не приносят практической пользы, оторваны от современной жизни, от экономического и технического прогресса, их профессиональное изучение не гарантирует социальной востребованности и успешной карьеры?

— Я соглашусь с тем, что нынешнее время — это время глубокого кризиса гуманитарных наук и гуманитарной культуры в целом. Это проявляется, например, как в непонимании проблем повседневности, так и в неумении формулировать вопросы на долгосрочную перспективу. Сегодня мы не понимаем, в какое время живем, и какое будущее ждет наших потомков. Дело здесь в том, что гуманитарное знание составляет ядро культуры, конкретно — мировой культуры. Однажды именно гуманизм, выражавший человекознание своего времени, предопределил революционную смену больших культурно-исторических эпох. В начале научной деятельности меня заинтересовал именно этот аспект философии — философия культуры. Тогда она называлась «эстетикой» (как и у древнегреческих философов). Философия культуры вывела меня на проблему человека. В то время в Советском Союзе эта тема фактически не разрабатывалась. Я же (как и мой учитель — ленинградский профессор М. С. Каган) рассматривал человека, прежде всего, как субъект культуры. Поэтому защита моей докторской диссертации в родном Ленинградском университете прошла при серьезном оппонировании. Основная идея диссертации заключалась в том, что человек есть социальное существо, поскольку он является субъектом культуры. Это — две стороны одной медали. Нет человека без культуры, и нет культуры без человека.

— Позволю заметить, что вы утверждали это в советское время, когда существовало понятие «советский человек», то есть человек исключительный, новой формации.

— О советском человеке тогда много говорили, но мало его знали. К чему, мол, рассуждать? Мы и так знаем, что советский человек — это уникальное явление в мировой истории… А между тем за рубежом весь ХХ век — это философия человека, философская антропология. У нас же она была невостребованна, фактически под запретом. Конечно, были философы, которые в 70-е годы, так или иначе, включали проблему человека в свои работы. Но тогда это не поощрялось научной общественностью, так как идеологическая модель человека как исключительно субъекта общественных отношений была неоспоримой. А между тем, когда рухнул Советский Союз, вместе с ним обнулилась советская культурная парадигма. Мы в 90-е годы оказались в культурном вакууме. Все вроде бы осталось: общество, экономика, политика, а культура ушла. И тут выяснилось, что человек вне культуры — существо асоциальное. Он оказался, как Робинзон Крузо, выброшенным на берег незнакомого острова, где навыки и знания его цивилизации не имеют смысла. Сегодня современные общественные институты образования и культуры пытаются воссоздать новую парадигму ценностей. Однако пока это им не удается, и мы продолжаем эксплуатировать советскую идеологическую матрицу. Но вырастает новое поколение с иными запросами и интересами. В результате уже сегодня мы наблюдаем снижение гуманитарного уровня культуры. Аналогичные процессы происходили в Западной Европе в 60-е годы, когда выросло послевоенное поколение, отвергнувшее культурную парадигму своих отцов, так как оно оказалось в совершенно иной социальной ситуации. Это привело, в конечном итоге, к радикальной смене системы культурных ценностей, к так называемому постмодернизму. В нашем современном обществе мы можем отметить резкое отторжение классической культуры. К чему это приведет — покажет время.

— Вы говорите о внутреннем восприятии культуры личностью или о социальной составляющей?

— Культура с точки зрения философии — это определенная парадигма ценностей, которую человек воспринимает от общества и делает ее своей. А сделав ее своей, как бы возвращает ее обществу посредством своей деятельности. Так происходит обмен. Если этот канал связи прерывается, если человек от общества не получает культурную парадигму, то создать свою собственную культуру он не может. Точнее — его культура не будет социально востребованной, а значит — не будет фактически культурой. Но может оказаться востребованной другим обществом, в котором она и становится культурным феноменом. Например, античная культура была отвергнута (буквально уничтожена) европейским Средневековьем, но оказалась востребованной в эпоху Возрождения.

— Что, в таком случае, история с точки зрения философии?

— Совсем не то, что пишется в учебниках, где само понятие истории, мягко говоря, упрощено. Изучению этого вопроса была посвящена одна из моих книг: «Философия истории России». Даже если ограничиться нашей, русской историей, можно заметить, что подается она как хронология. По принципу: в этом году произошло такое-то событие, правил такой-то царь и так далее. Зачем это нужно заучивать современному школьнику (в распоряжении которого находится компьютер) — ему непонятно. Какое это имеет отношение к формированию патриотизма — непонятно мне. История — это совсем другое. Почитайте Соловьева, Ключевского, Платонова — это поиск смысла прошлого, его значение. Вот это и есть история. Мы даже сегодня воспринимаем русскую историю еще так, как двести лет назад ее изложил известный русский писатель Н. М. Карамзин. Между тем русский историк С. Ф. Платонов (ученик В. О. Ключевского) через сто лет после выхода «Истории государства российского» за свое понимание русской истории был отправлен в ГУЛАГ (затем в ссылку), где и погиб. У каждого образованного человека есть свое историческое знание, которое формируется его временем. Вот, например, нас учили в школе, что Петр I — великий реформатор, поставивший Россию на европейский путь развития. На самом деле европеизация России произошла значительно позже, а Петр I (основатель крепостного права в России) после двадцатилетней войны со Швецией оставил Россию разоренной и государственную казну пустой. Его наследникам пришлось воссоздавать страну (и ее армию и флот) практически заново. Так что Россия стала признанной европейской страной только при Екатерине Второй (кстати, после присоединения Крыма в 1783 году).

— Вас не обвиняли в вольнодумстве? Как вам работалось тогда? Конкретно для вас Советский Союз плохой или хороший?

— Плохой или хороший — это не исторический, а идеологический вопрос. Для тех, кто считал преднамеренное убийство миллионов граждан своей страны целесообразным, Советский Союз был «хорошим». Напротив, для тех, кто считал это преступлением против человечества, СССР был «плохим». И они никогда не убедят друг друга в обратном. Это вопрос не науки, а морали. Но интереснее понять, какое место Советский Союз занимает в истории России. Потому как этот период для тысячелетней русской истории был лишь ее эпизодом. Но с каким критерием оценок подходить к изучению этого периода? Этому посвящена моя книга «Советская Атлантида», которая сейчас переиздается в Москве. Современная философия истории исходит из того, что история — это эволюция идей, которые имеют свойство воплощаться. Исторические события оцениваются с точки зрения того, какие новые идеи были воплощены или реализованы в стране, в этой культуре в определенный период времени. Как вы думаете, почему в Европе до сих пор высок культ Наполеона?

— Кстати, я неоднократно задавала себе этот вопрос. Очень интересно, что вы ответите.

— Наполеон «создал» современную Европу! Даже нынешние государства Латинской Америки были созданы благодаря Наполеону. Симон Боливар даже внешне стремился подражать французскому императору. Дело в том, что Наполеон Бонапарт внедрил новый тип государства, заложил основы нового законодательства, создал новое судопроизводство, впервые воплотил разделение трех ветвей власти, выборность законодательной власти. По сути, реализовал идеи своего соотечественника Монтескье. Тот же европейский семейный кодекс носит имя Наполеона. Он создал новый тип европейской армии, новую систему налогообложения и многое другое, что было принято впоследствии всеми европейским странами. В том числе и Россией. Например, законодательные и другие социальные реформы Александра II. А памятника ему (Александру II) в России нет. Вроде как не за что…

Поделюсь одним наблюдением. В западной культуре, чествуя великих людей, отмечают даты не дня рождения, а дня смерти. Там считают, что когда человек родился, это ничего не значит. Интересен результат прожитых лет. Ради чего он жил? Такой же подход применяется и к истории.

— Мы посмотрели на историю с точки зрения философии. А что с культурой?

— Я придерживаюсь взгляда, что русская философская культура отличается от классической. Об этом у меня написана книга «О русской философской культуре». Философия в России была одно время даже запрещена. Ее не преподавали в университетах (возобновили лишь во второй половине XIX века). Тогда философия ушла в публицистику, литературу и… в революцию. Такой блестящей публицистики в XIX веке не было в Европе. Публицисты, как и многие наши писатели, были философски образованными людьми (по первоисточникам). Именно в публицистике, а писатели — в своих произведениях, они могли выражать свои философские идеи. Например, Николай Гоголь, Лев Толстой, Федор Достоевский писали под влиянием современных европейских философов, таких как Шопенгауэр, Ницше, Кьеркегор. Третье направление мыслящих людей ушло в политику, в революцию. Наши идеологические революционеры — они же, прежде всего, философы-идеалисты. Здесь родились теории русского анархизма, русского социализма и, наконец, марксизма-ленинизма.

— Как и почему вы ушли из науки в литературу?

— Отчасти — следуя этому историческому примеру. Во времена Советского Союза я занимался наукой. В 90-е годы уже не мог себе этого позволить. Развалилась страна, разорвались научные связи, гуманитарная наука вообще оказалась невостребованной. Тогда я решил заняться популяризацией философских идей, своих и других. Начал с публицистики. За десять лет опубликовал в различных крымских периодических изданиях несколько десятков статей и очерков о том, что происходило в те годы в Крыму, о событиях, в которые так или иначе я был вовлечен. Позже эти публикации вошли в книгу «Россия и Крым на рубеже двух эпох. Публицистика». Как публицист, я был отмечен в сборнике «Дух личности вечен. ЖЗЛК. 500 личностей Крыма» (2000 г.). Потом решил попробовать себя в беллетристике. Мой первый рассказ был опубликован в 1993 году в «Крымской газете». Когда я приехал в Севастополь, то познакомился с литераторами городского литературного объединения имени А. Озерова, а впоследствии возглавлял его. Публиковался в литературных сборниках Севастополя и Украины. Первая книга рассказов и повести «Меньшиковский дворец» получила литературную премию имени Льва Толстого. Затем была издана «Никарагуа. Hоra cero. роман-хроника» (о событиях Никарагуанской революции, свидетелем которых я был в начале 80-х годов). В 2011 году меня приняли в Союз писателей России. В 2014 году в Москве вышла в свет книга «Крымский излом-1994. Записки свидетеля». Вот как-то так я вошел в литературный мир.

— Как находите темы для творчества? Что вами движет?

— Перефразирую известное выражение и скажу так: все философы думают, что они литераторы, а литераторы думают, что они философы. Поначалу я писал о себе (точнее — о своем времени). Материала хватало в избытке. Мне повезло: каждый период моей биографии непосредственно связан с важными событиями истории страны. Детство — это послевоенные годы. Юность — хрущевская «оттепель» и ранняя «брежневщина». Зрелость — поздняя «брежневщина» (эпоха застоя) и горбачевская перестройка. Поездки за границу — тоже особый период. Именно мое время — главный герой моих произведений. Бывало, мои коллеги по литературному сообществу упрекали меня в том, что некоторые эпизоды моих рассказов излишне достоверны. Я пишу в современном стиле non-fiictiion, весьма популярном сейчас на Западе. Это литература факта. Это литература реальной жизни. И, к слову сказать, она нравится современной молодежи. В русской литературе немногие писатели осмеливались писать о себе (ранние Л. Толстой, М. Горький). Это считалось нелитературным. В Америке это направление началось с Хемингуэя, Фицджеральда и других писателей середины XX века. Хемингуэй брал сюжеты из своей жизни и превращал их в романы (которые романами можно назвать лишь условно). Но, как писатель, я себе поставил красную черту: не давать оценку современности.

— Неожиданное завершение нашего разговора!

— Я глубоко убежден, что ни писатель, ни историк, ни философ не могут дать адекватную оценку тому времени, в котором они сейчас живут. Здесь вероятность ошибки очень велика. Писателю нужна дистанция во времени. Иначе он уйдет с этим временем, потому что он принадлежит ему. Но именно писатель переживает прошлое как настоящее и убеждает в этом своего читателя.

— Как относитесь к популярному утверждению, что молодежь нынче не читает?

— Молодежь не читает, потому что для молодежи никто специально не пишет. Современный писатель зачастую вообще не думает о читателе, он думает о гонораре. Существуют определенные технологии для того, чтобы книги определенных авторов продавались. Но это отнюдь не значит, что эти книги относятся к литературе.

— Как вы относитесь к преподаванию литературы в современных школах?

— Вопрос не о литературе, а о подаче литературного материала. Я помню, как моя дочь прочитала роман «Отцы и дети», но получила двойку. Учительница сказала, что ее понимание романа неправильное. Я думаю, что литературу каждый понимает по-своему. Она для того и предназначена. «Правильное» понимание — это советский рудимент, когда этот предмет преподавали идеологически. Многих таким образом отторгли от литературы. К слову, на Западе литературу преподают в университетах, когда человек становится взрослым.

— Сегодня мы столкнулись с феноменом: способные молодые люди не хотят получать высшее образование. Годы в вузе воспринимаются как бесполезная трата времени. Как прокомментируете?

— Происходит нарастание невостребованности образования вообще, тем более — гуманитарного. В мое время получить образование было престижно. Сегодня прагматичные молодые люди говорят так: «зачем мне знать то, из чего я не могу извлечь выгоду?» Время такое. Но дело не только в этом. Сейчас многочисленные вузы выпускают специалистов, которые не могут найти работу. Аналогичная ситуация сложилась во многих европейских странах в 60-е годы и привела к «молодежной революции». Современное образование в нашей стране карьеру человека не определяет. Образование как ценность не востребовано самим обществом. На первое место вышли навыки, как научить человека общаться с компьютером, водить машину. Знать устройство уже необязательно. Мотивировать современную молодежь можно только одним — карьерой. Молодой человек будет выкладываться, зная, что это обеспечит ему впоследствии профессиональный рост и материальное благополучие. Но, поймите, невостребованность — тот же самый запрет.

О. Непомнящих — «Слава Севастополя» №187 (25281)

17 октября 2018

Примечания

1

Эссе написано к 75-летию Севастопольского городского литературного объединения им. А. Н. Озерова. В нем использованы материалы Михаила Лещинского и других.

2

Кому выгодно.

Content

RETRO
Михаил Колесов

От автора

Один день в Севастополе Рассказ в стиле ретро

Кубинские юморески

Жертва неизвестности

«Светит незнакомая звезда…»

«Путь к причалу…» (популярная советская песня из одноименного фильма)

Карельские рассказы

Ночной звонок

«Интеллигентная сволочь»

Чарли

Танки в снегу

Стерва

«Десант» в ночи

Однажды в Одессе

Июльский дождь

Как я познакомился с Майклом Джексоном Юмореска

Возвращение

Крымские рассказы

Крымские «девяностые»

Приключения «Фундадора» Юмореска

Covid 19 Рассказ очевидца

Путевые очерки

«Волга-Волга», 75

Беломорканал, 77

«Соловки», 81

Возвращение на «Соловки»

«Кавказ подо мною…» (М. Ю. Лермонтов)

«Забытая страна.» — Абхазия

Визит к Иммануилу Канту

Эссе

Литературный Севастополь

Памяти Олеся Бузины

Что такое литература?

Прощай, Фидель!

Послесловие

Примечания