Неделя жизни

Вера Сорока

© Вера Сорока, 2022

ISBN 978-5-0056-2528-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

НЕДЕЛЯ ̶С̶М̶Е̶Р̶Т̶И̶ ЖИЗНИ

Воскресенье. Низкий дом

Лену убили в воскресенье. Лена полежала немного и уже к среде встала призраком. Это никому не понравилось и вообще было неудобно. Пригласили экстрасенса. Он пришел со стеклянным шаром в пакете и шиньоном на голове. Лысые экстрасенсы плохо принимают сигнал.

Экстрасенс спросил: «Что же вы, Лена, не уходите?» А Лена ответила: «Я не планировала умирать в таком виде, я же только мусор вынести. И что мне теперь, всю загробную жизнь в стоптанных тапках и белье с дыркой? Я на такое не согласна и объявляю забастовку», — сказала мертвая Лена.

Экстрасенс развел руками, пересчитал деньги и ушел.

Так Лена и начала не жить на пустыре за домом.

Ей там было неплохо, только пусто. Люди перестали выбрасывать там мусор и только иногда закапывали дохлых котов. Когда люди уходили, коты откапывались и начинали жить следующую свою жизнь. Никто не оставался с Леной.

Когда-то она думала, что путешествует, но языков не знала и ни с кем не разговаривала. От путешествий было столько же толку, как от просмотра передачи «Вокруг света». Еще магнитики, правда, и фоточки на аватарку.

После смерти у Лены появилось время подумать и вспомнить. Но все воспоминания были в телефоне, а телефон — в ломбарде. Не достать.

Когда-то Лена ходила на концерты, но смотрела их только через экран своего розового айфона, снимающего вертикальные видео. И видео те вообще никто потом не видел. Даже Лена. Потому что некогда и вообще.

Когда Лена умерла, то подумала: «А почему это я не жила? Все время откладывала, терпела. Ведь так это оказалось просто: хочешь — делай, не хочешь — уходи».

А еще Лена часто думала о своем убийце. И от этих мыслей у нее почему-то чесалась спина и во рту становилось стально и ржаво.

Через два лета на пустырь пришел строитель Армен. Он спал прямо на стройке, забираясь в трубу. Лена сначала стеснялась стоптанных тапок и треников, но потом все-таки заговорила с Арменом. Армен был так одинок, что рад был любой живой душе. Даже если и неживой.

Однажды Лена спросила, зачем Армен строит дома. И он ответил:

— У каждого в городе есть дом, с которого он иногда подумывает спрыгнуть. Но в этом городе все дома низкие и никакой гарантии. А это будет высокий хороший дом. Я его дострою и спрыгну вниз.

— И как же тут люди потом будут жить?

— Очень хорошо будут, — пожал плечами Армен. — Добровольная жертва — это всегда хорошо. На месте, куда я упаду, цветник разобьют и цветы посадят. Желтые такие. И они будут пить мою кровь и становиться оранжевыми. Это я знаю, потому что нас учили цвета для краски смешивать. И все будут мимо ходить и говорить: «Вах, какие красивые оранжевые цветы!»

Лена удивилась.

— Зачем умирать, когда можно жить и радоваться?

— Чему здесь радоваться? — тоже удивился Армен. — Ни дома, ни любви. Даже в Турцию не могу.

У Лены в жизни не было ничего страшнее, чем будильник в 5:20, 5:23 и 5:25 каждый день, кроме воскресенья. Но она пригладила вытянутые коленки штанов и сказала:

— Убей лучше моего убийцу, пока прыгать все равно неоткуда.

— А кто он?

— Не знаю, — смутилась Лена. — Я об этом думала, но так и не поняла.

И тогда об этом начал думать Армен. Но просто думать не помогало, и Армен начал спрашивать. Жильцы Лениного дома Армена не замечали. Делали вид, будто это он призрак, а не Лена.

Тогда Армен стал спрашивать у других людей, которых тоже не замечают. Спросил у подъездных пьяниц, спросил у вахтера, спросил у детей в песочнице, спросил у бабок на лавке. И все они сказали, что незачем Лену было убивать. Хорошая она была, насколько это вообще сейчас можно. И магнитики показали, которые им Лена привозила. Даже пьяницы.

Армен покурил под щитом пожарной безопасности, сложил кирпичи один на другой и все понял.

— Зачем ты Лену убил, шакал? — спросил Армен, хотя уже и сам догадался.

— А зачем она мне магниты эти блядские возила? — сказал вахтер. — Зачем улыбалась? Все хмурые, а она лыбится и здоровается всегда. Не по себе это, свербит.

— А глаза что такие тухлые, ишак?

— Ты чурка, тебе не понять. Магниты эти в Китае сделаны и в Риме проданы. Выходит, сраный этот магнитик больше меня в мире повидал. А мне это неприятно, мне это болит. Я тоже хотел мир. А сейчас магнитов нет, и мне спокойно, ничего не хочу, только жрать и спать.

— А топор почему не протер, баран? Заржавился же весь.

— Да никто ж ниче не видит. Все в пол смотрят — не здороваются.

***

— Фундамент под стоянкой будет крепкий — сказал Армен. Тогда Лена поцеловала Армена в колючую щеку. И ему понравилось. И ей тоже.

— А давай по миру путешествовать, — предложила Лена, — только по-настоящему.

— У меня денег 25 рублей и вот еще мелочи 30 копеек, — посчитал Армен.

— Это ничего, призракам бесплатно.

Но призраком Армен еще долго не стал. К нему пришла женщина, попросила найти убийцу сына. Принесла денег в молочном пакете с зеленой резинкой крест-накрест. И Армен понял, что ему не хочется пока прыгать.

Убийцу они с Леной быстро нашли, и фундамент стал еще прочнее. За это женщина принесла второй пакет. И когда их набралось пять, Армен с Леной поехали путешествовать. И дом построили. Низкий. Не чтобы прыгать, а чтобы счастливо жить.

Понедельник. Карнавал

Донна Петровна умерла в понедельник и очень огорчилась. Если бы ее спросили, в какой день умирать, она непременно выбрала бы четверг. Ведь так удобнее для всех — не нужно отпрашиваться с работы и целый день ходить в черном.

Чтобы никого не затруднить, у донны Петровны все документы в порядке, все счета оплачены, вся одежда сложена. Имущества нет, и передавать его некому.

Чтобы нечаянно не побеспокоить соседей, донна Петровна сама позвонила в скорую, а потом тихонечко умерла.

В среду в городе карнавал. Ничего особенного — обычный праздник с подвижными платформами, танцами, акробатами и салютом в конце.

Карнавал начинается у здания мэрии. Сначала немного натужно, но потом разрастается, набирает цвета и громкости. Он идет по городу, поглощая прохожих и их дружелюбных собак. Надевает на всех маски и заставляет танцевать и делать такое, что еще утром никто делать не собирался.

В среду донну Петровну выносят из дома в открытом гробу. Она лежит на маленькой кружевной подушке и смотрит мутными пустыми глазами в небо. Донна Петровна видит рябые облака и сбежавшие от невнимательных детей воздушные шары. Зрачки ее неподвижны.

На донне Петровне закрытое твидовое платье с белым накрахмаленным воротничком. На ней плотные чулки и лакированные туфли на маленьком каблуке. Одета донна Петровна совсем не по погоде, ведь на улице совсем весна. Но донне Петровне совершенно не жарко. Жарко работникам похоронного бюро, у которых в среду утром сломался катафалк. Поэтому они несут гроб на плечах и сильно огорчены, что донна Петровна умерла именно в понедельник, а не в какой-то другой день.

Благо, нести недалеко: два через два дома, проспект, потом три раза направо — и ворота кладбища.

Но по проспекту идет карнавал. Идут люди, которые не всегда похожи на людей, идут их дружелюбные собаки и подвижные платформы с красиво раздетыми танцорами.

Работники похоронного бюро никак не могут пересечь проспект и решают, что если дальше трижды направо, то можно немного пойти вместе с карнавалом. Они ставят гроб с донной Петровной на край подвижной платформы и разминают плечи. Идут рядом, курят, и каждый их шаг становится все пружинистей и веселее. Девушки танцуют рядом. Рядом пускают мыльные пузыри и раздают картонные маски. И работники похоронного бюро тоже начинают немного танцевать. А потом надевают маски и как будто забывают о донне Петровне и о смерти вообще. И тогда начинают танцевать совсем.

А донна Петровна вместе с карнавалом и подвижной платформой едет дальше. Солнце среды поднимается над городом и тоже едет вместе с ними. На подвижной платформе рядом с донной Петровной танцует обаятельный чернокожий юноша. Он одет в блестящие трусы и изысканную шляпу с шелковой лентой у тульи.

Донне Петровне мешает топот и громкая музыка. Донна Петровна ненадолго отвлекается от смерти и смотрит на маленькие часики на левой руке — похоронная процессия должна быть на кладбище еще двадцать минут назад. Медлить никак нельзя, ведь тогда не успеют подать обед. И все это будет в высшей степени неудобно.

Донна Петровна садится в гробу и щурится от солнца. Кто-то из толпы подает ей запотевший бокал с вином. Вокруг так шумно, что нет решительно никакой возможности узнать, что происходит и где работники похоронного бюро. Донна Петровна обращается к танцору в трусах и шляпе:

— Молодой человек, куда мы едем и когда все это закончится?

— Для всех по-разному, — отвечает обаятельный юноша. — Пейте, донна, сегодня праздник!

— Я не пью, у меня гипертония.

— Но это же карнавал, и это как будто совсем не вы.

Донна Петровна ставит вино на край платформы и неловко встает из гроба.

Чернокожий юноша галантно подает ей руку. С его шляпы на донну Петровну сыпятся блестки.

— Мне нужно разыскать моих могильщиков, — говорит донна Петровна, — вы поможете?

Юноша кивает в такт музыке, и они спускаются с платформы в карнавал.

Донна Петровна и юноша идут сквозь праздник, но никак не могут ни обогнать его, ни покинуть. Донна Петровна начинает злиться — под платьем все чешется, жесткий воротничок кусает шею, новые лакированные туфли натирают ноги.

Над толпой показывается голова шакала. Он одет в черный костюм и танцует с девушкой с головой кошки.

— Этот не твой? — Юноша показывает пальцем на шакала.

Донна Петровна решительно проталкивается сквозь девочек-бабочек, чудо-женщину, вампира и нескольких куртизанок.

— Извините, вы из похоронного бюро? — спрашивает донна Петровна.

Шакал плохо слышит сквозь мех. Он снимает голову и оказывается милым мужчиной с рыжими волосами.

— Я работаю в банке, — кричит он.

— Красивый воротничок, — кричит женщина-кошка.

Донна Петровна развязывает тесемки воротника и подает ей.

— Носите на здоровье.

— Благодарю, — радуется женщина-кошка, играя с тесемками.

Женщину-кошку и банкира-шакала уносит карнавал. Донна Петровна смотрит на свои маленькие часики на левой руке и в ужасе прикрывает рот.

— Нужно спешить, — говорит она и совершенно не замечает, что с ее рук пропали все старческие пятна. Брызги кофе, как называла их про себя донна Петровна.

— Давай танцевать, — шепчет ей на ухо юноша.

— Я не желаю танцевать! — говорит донна Петровна.

— Но мы здесь, чтобы танцевать.

— Я здесь, чтобы достойно уйти в последний путь. Мне только нужно найти этих бездельников из похоронного бюро.

— Так почему бы не потанцевать, пока они не нашлись?

— Я не хочу. — Донна Петровна задумывается. — Я никогда не танцевала. Мои движения вовсе не красивы, я двигаюсь как зомби. Груди мои обвислы, кожа стянулась и оплыла, кости раздались.

— Танцевать нужно не для того, чтобы было красиво другим. Танцевать нужно, чтобы было красиво себе.

— Тебе хорошо говорить, у тебя мышцы, как запчасти от нового автомобиля, — твердые и блестящие.

Обаятельный чернокожий юноша внимательно смотрит на донну Петровну и начинает смеяться. Донна Петровна хочет еще раз посмотреть на маленькие часики на левой руке, но вдруг ей тоже становится смешно и совсем не интересно, что покажут часики.

Юноша танцует для себя и для нее. Для нее танцует весь карнавал.

Тогда донна Петровна скидывает неудобные лакированные туфли и начинает танцевать. Она танцует так, будто бы это не она умерла в понедельник. Будто бы все вокруг выжили и будут жить вечно, до тех пор, пока не окончится карнавал.

— Как же хорошо, — танцует она, — как же красиво и свободно!

Больные ноги донны Петровны забывают болеть. Круглые выпирающие косточки на ступнях больше не причиняют неудобств.

— Это все чрезвычайно хорошо, но я должна найти гробовщиков, — говорит счастливая запыхавшаяся донна Петровна.

В толпе карнавала она видит человека в белом костюме.

— Может, это он?

Они догоняют белоснежного человека с перьями в волосах. Непропорционально длинная шея делает его невероятно высоким.

Донна Петровна пытается привлечь его внимание, но белоснежный человек с перьями в волосах как будто не слышит.

— Взгляни на нее, Каладрий, — говорит юноша, — эта прекрасная донна обращается к тебе.

Тогда белоснежный человек с перьями в волосах поворачивается к донне Петровне, улыбается и снимает маску. Он оказывается абсолютным альбиносом. Донна Петровна охает, и этот звук заглушает все другие звуки карнавала.

— Это мой друг, — говорит юноша в блестящих трусах и шляпе.

— Зачем же мы побеспокоили его, если знали, что он не могильщик?

— Чтобы поздороваться и станцевать с ним.

Каладрий приглашает донну Петровну на танец. Они стоят на месте, держатся за руки, а весь мир, вместе с карнавалом, кружится вокруг.

На прощанье Каладрий кланяется, вынимает перо из своих волос и втыкает его, как брошь, в платье донны Петровны.

— Хочу навсегда остаться в твоем сердце, — говорит он и уходит обратно в карнавал.

Маленькая упругая грудь донны Петровны поднимается и опускается так часто, будто она и сама птица.

Донна Петровна делает еще вдох, и карнавал снова звучит и движется. Ее рука оказывается в руке обаятельного юноши в блестящих трусах и шляпе. Он тянет ее за собой.

Их нагоняет подвижная платформа с гробом донны Петровны. На краю стоит бокал. Все как будто бы замедляется, донна Петровна ловко берет его и впервые за сорок семь лет пьет вино. Оно такое душистое и пряное, что у донны Петровны начинает кружиться голова. Карнавал идет мимо нее, карнавал идет сквозь нее, карнавал идет в ней.

Донна Петровна смеется и садится на край платформы, рядом с собственным гробом. Солнце печет необычайно, донна Петровна пьет вино, улыбается и болтает босыми ногами. Мимо нее проходят работники похоронного бюро, но солнце не дает им разглядеть друг друга.

Могильщики в масках танцуют все с новыми и новыми девушками. Они забыли себя, забыли свою работу, своих мрачных жен и недружелюбных собак. Могильщики превратились в павлинов и не желают для себя иной участи.

Подвижная платформа останавливается на площади. Донна Петровна, уставшая, но довольная, отталкивается от гроба и ловко спрыгивает со своего места.

Музыка как будто тоже устает бежать и становится неторопливой и мелодичной. Донна Петровна танцует с юношей медленный танец, и на нее снова падают блестки с его шляпы.

— Я буду целовать тебя, — говорит юноша и целует ее в пухлые влажные губы.

Музыка замедляется совершенно, чтобы дать им подольше насладиться этим моментом.

— Как тебя зовут, милый? — спрашивает донна Петровна.

— Я Смерть, — говорит обаятельный чернокожий юноша в блестящих трусах.

Донна Петровна улыбается, и он снова целует ее.

На площади все готово к фейерверкам. Солнце, как будто опомнившись, поспешнее обычного скрывается, хотя все равно немного подсматривает.

Обаятельный чернокожий юноша ведет донну Петровну к зарядам ракет. Под звуки карнавала она по ступеням поднимается к огромной пушке. Ловко пролезает в нее и ложится, складывая руки на груди. Обаятельный чернокожий юноша в блестящих трусах и изысканной шляпе поджигает фитиль и стреляет донной Петровной в ночь.

Донна Петровна летит над городом и думает, что умереть в понедельник было не так уж и плохо. Хотя можно было бы пожить еще чуть-чуть, чтобы потанцевать, чтобы выпить вина и чтобы поцеловать незнакомцев.

Донна Петровна влетает в открытое окно и обнаруживает себя девушкой семнадцати лет. Все, что осталось от нее прежней, — закрытое твидовое платье. Оно падает на пол. Донна Петровна берет белое перо и переступает очерченный черный круг. Наливает вина и яркими живыми глазами смотрит в окно на фейерверк.

«Как удачно, что я умерла в понедельник», — думает она.

Вторник. Да что вы знаете об искусстве?

Во вторник Митенька разбил коленку. Не сейчас, когда-то давно. И когда-то давно из коленки полился чистый красный, и зеленая трава стала еще зеленее на его фоне. Потом на месте бурого красного появились синяки. Синяки — это же чистый перформанс! Хотя Митенька и не знал тогда этого слова, но понимал, что синяк — это красота в движении. Северное сияние и беспокойные грозовые облака у него на коленках.

Митенька жил в низком блеклом доме на окраине города. Там на улицах не было асфальта, и, чтобы покататься на велосипеде, Митенька ехал к дороге. Ведь кататься по асфальту — это совсем другой звук, другая скорость и другая красота.

Митенька часто увлекался и не замечал машин. Свернуть от них было некуда — по краям дороги канавы. Поэтому приходилось гнать изо всех сил до следующего перекрестка. Иногда машины сигналили позади, но он успевал. И было в этом что-то опасное и героическое.

По дороге ездили редко, но Митеньке так понравился подвиг, что в следующий раз он просто придумал машину. И придумал подвиг.

Прошло много лет, и вот Митенька поднимается по лестнице. Его ждут, за ним наблюдают миллионы.

Чуть позже, но все равно в детстве, Митенька узнал, что кровь имеет много цветов. Все зависит от того, откуда она льется и как долго остается сохнуть. Кровь была красивая, но простая. Раны и синяки были сложнее и живописнее.

Митенька видел красоту повсюду — в глазах собак, в бензиновом пятне, плавающем посреди лужи, в хлебном мякише, который скатывается и сереет у него в руках.

Конечно, Митеньку отдали учиться в художественную школу. И там он на время утратил способность чувствовать красоту. В двенадцать лет сложно идти против Брюллова, Шишкина и Марии Семеновны — учительницы истории искусства.

Тогда красотой для Митеньки стал правильно построенный чистенький рисунок. Но Митенька быстро понял, что правильное красивым быть не может.

Митенька немного подрос, и его работы стали модными. Как и другие модные работы, их не понимали, но покупали и хвалили. У Митеньки появились деньги, и он стал ездить по миру и смотреть на великие картины, пока не понял, что смотреть нужно не на картины, а на людей, которые на эти картины смотрят.

И тогда Митенька открыл новую красоту — бензиновое пятно, в котором отражается небо. Митенька открыл сложность и красоту человеческих переживаний.

Митенька покупал билеты в кинотеатр в первый ряд, чтобы, оборачиваясь, увидеть все лица, прочувствовать все эмоции. Но Митенька быстро понял такое, отчего ему стало страшно. Он понял, что ни в Москве, ни в Сан-Франциско, ни в Мельбурне люди ничего не чувствуют. Они смотрят на картину, на скульптуру, на киноленту, даже на другого человека и проходят мимо. Разве что иногда сделают селфи и на ценник посмотрят. Чтобы понять: хорошая картина или так, мазня.

Тогда Митеньке захотелось выпрыгнуть из картины и ударить человека по его тупой скучающей башке, чтобы он хоть на минуту оторвался от телефона и хоть что-то почувствовал. Так появился первый Митенькин перформанс с выпрыгиванием из картин.

На одном из допросов Митеньку спросили:

— Зачем вы все это делали?

— А зачем Достоевский? — в ответ спросил Митенька.

Митеньку ударили и спросили снова. Он представил живописные синяки, которые уже зацвели у него на скулах и боках, и сказал:

— Я делал это, чтобы вы хоть что-то почувствовали. Ведь что чувствует обычный человек, кроме зависти, голода и потребности испражняться?

Полицейские переглянулись.

— Хотя нет, о чем это я? Вы ведь и голода не чувствуете, у вас с собой контейнеры с картофельным пюре, а еще автомат с шоколадками и бутерброд в дорогу. Вот и остались у человечества только зависть, говно и счета.

Митеньку еще побили и выпустили. Он рассмотрел свои баклажаново-кабачковые синяки и решил сделать что-то настолько прекрасное, чтобы люди испытали самое яркое и незабываемое счастье.

Митенька покупал незнакомым людям дорогие машины, находил пропавших родных, сводил влюбленных, организовывал молодым художникам грандиозные выставки. Но в одно ужасное солнечное утро Митенька понял, что людское счастье так же недолговечно, как приторный вкус жвачки из его детства. Оно скучно и односложно, как кровь из коленки.

— Они давно выражают радость смайликами с хлопушкой и узкими высокими бокалами. Все это бутафория, ничего живого, — говорил Митенька незнакомцу в баре.

— А ты возьми и убей кого-нибудь, — то ли в шутку, то ли всерьез предложил незнакомец. — Вот тогда они забегают, тогда целый борщ эмоций.

— Целый борщ, — задумчиво повторил Митенька и создал террористическую организацию.

Создал не сразу. Он много думал и многое пробовал. Но потом все-таки понял, что нет ничего более художественного и живописного, чем человеческая трагедия. Ведь только в страдании люди забывают о еде и зависти. Даже о похоти забывают. И Митенька сделал бомбу. Она была ужасна с точки зрения цвета и дизайна, но прекрасна с точки зрения намерений.

Митенька заложил бомбу в торговом центре, заблокировал двери и сообщил, что через три минуты будет взрыв.

И взрыв был.

И Митенька был там.

Но никто не погиб — в бомбе была только краска. Только краска и внезапная отвага тех немногих, которые из обычных продавцов, неприглядных покупателей и уборщиц за три минуты стали героями. Не в новостных выпусках, нет, а где-то внутри себя они почувствовали, что способны на поступок.

И это было красиво.

Митенька долго сидел в изоляторе и долго не мог избавиться от краски в ушах и в носу. Он смотрел на каменную стену, пытаясь понять ее красоту. И постепенно он ее понял. А еще понял, что людям нужна война. Что без войны не будет живописно. Не будет красоты.

Когда у тебя есть деньги, можно организовать закрытую вечеринку в общественном парке, можно организовать снос памятника архитектуры для строительства торгового центра, а можно организовать гражданскую войну. И Митенька организовал войну.

Не для политики и не для крови, а для того, чтобы у людей была возможность на поступок. Ведь если не совершить поступок в двадцать два, то в сорок два будет красный мустанг с откидной крышей. Но это реже. Чаще избитая жена и танчики по вечерам.

Война получилась красивой. С ультрамариновыми лентами и ультрагуманистичными призывами. Гражданская война хороша тем, что в ней каждый должен выбрать сторону и каждый получает возможность ее отстоять.

Митенька финансировал обе стороны, чтобы все успели совершить свой поступок.

Люди воевали после работы, чтобы иметь возможность выплачивать ипотеку. Они бегали по городу, много скандировали, немного стреляли и к ночи возвращались домой абсолютно счастливые.

Менеджеры пошли в партизаны, продавцы стали наемниками, а курьеры организовали шпионскую сеть. Уставшие жены встречали своих побитых мужей, обрабатывали их раны и снова влюблялись.

Было красиво.

Прошло много лет, и вот Митенька поднимается по лестнице. Его ждут, за ним наблюдают миллионы. Ступенек немного, и каждую Митенька хочет рассмотреть получше. Запомнить волокнистые доски, блестящие гвозди и мелкие зазубрины.

Митенька знает, что тот, кто делал эту лестницу, думает, что не зря прожил свою жизнь. Он внукам будет рассказывать, как спешил сколотить свежие, еще влажные доски.

Митенька стоит на площади. Уже больше века там никого не вешали, и вот теперь люди снова пришли. Они всегда приходят удостовериться, что сегодня не их.

Митенька смотрит на людей и видит красоту. Ведь каждый человек в толпе знает, что прожил жизнь не напрасно. Теперь это знает и Митенька.

Митенька немного жалеет, что не увидит, как северным сиянием расцветет синяк вокруг его шеи, но чувствует, как эти люди будут отмечать свою великую победу над злом.

На голову ему надевают черный мешок, и Митеньке на секунду становится обидно, что так неживописно заканчивается его жизнь. Но потом он вспоминает про квадрат Малевича и улыбается. «Да что вы знаете об искусстве?» — думает он. Потом взлетает и умирает красиво.

И люди, которые видят его смерть, тоже постепенно умирают. И их дети. А уже кто-то из их детей робко говорит, что история неоднозначна и Митенька, в сущности, не самое страшное зло. А дети их детей уже уверенно говорят, что если бы не Митенька, то не было бы всех этих социальных реформ и достижений.

Говорят и начинают новую войну. Ведь каждое поколение должно иметь право на поступок в двадцать два.

Среда. Львы

Лев Семенович нечаянно умер в среду. Ночью встал попить воды, а когда вернулся, обнаружил собственное тело в кровати. Он попытался лечь в себя обратно, но было ужасно неудобно — везде кололо, давило и чесалось. Лев Семенович поворочался в своем теле некоторое время, потом плюнул и встал. Просунул чуть прозрачные ноги в тапочки, и от реальных тапочек отделились их полупрозрачные двойники.

Лев Семенович походил по дому, полил цветы, проверил, что справочники стоят строго по алфавиту, посчитал конфеты в вазочке и заскучал. Он не хотел будить супругу, поэтому взял полупрозрачные копии ключей и отправился немного пройтись.

Хлопнув дверью парадной, Лев Семенович обнаружил, что вышел в чем был — в пижаме и тапочках на босу ногу. Но холода при этом не чувствовал. Снег приятно похрустывал, тапочки немного скользили, что, впрочем, не вызывало никаких неудобств.

Лев Семенович отправился к Неве, по привычке спрятав руки в карманы и немного сгорбившись, чтобы ветер не задувал за воротник.

Он прошел мимо ограды Лютеранского кладбища и вдруг почувствовал сильную усталость. Захотелось присесть или даже прилечь.

Да, прилечь было бы еще лучше. Желание это мгновенно овладело Львом Семеновичем, и он, чтобы сократить путь, полез через забор. В процессе потерял один тапочек, но разыскивать не стал — просто пошел по разбитой дорожке к памятникам.

Сквозь один из них проросло дерево, которое тоже как будто окаменело. Картина эта всегда бередила в Льве Семеновиче все самые потаенные страхи. Но в этот раз он посмотрел на изувеченный памятник с некоторым странным умиротворением. Присел рядом, потом прилег, закапываясь в бестолковый рассыпчатый снег.

Зарыться как следует не было никакой возможности, поэтому Лев Семенович пошел дальше, к склепам. У одного из них, заброшенного и покосившегося, сбоку была внушительная трещина, в которую без труда можно было пролезть. Лев Семенович спустил внутрь ноги, потом торс.

На мгновение вся эта затея показалась Льву Семеновичу странной и даже противоестественной, но что-то засасывало его внутрь и как будто совсем не хотелось сопротивляться.

Лев Семенович повис на руках, царапая снег. Стало как будто бы страшно, хотя и немного понарошку. Лев Семенович ослаб, тихо вскрикнул и провалился в темноту склепа.

Внутри было темно и было четверо. Они сидели за столом на придвинутых к столу каменных гробах. На столе стоял высокий самовар.

Женщина чиркнула спичкой и зажгла свечу. Молодой мужчина подошел к Льву Семеновичу, осматривая его с предельным интересом. Но подняться не помог.

— Опять бомж? — спросил старик.

— Не похоже. Видит он нас.

— Неужто! — Мужчина с рваной раной на горле подошел ближе.

— Вы, любезный, как-то не до конца упокоились. — Четверо нависли надо Львом Семеновичем.

— И ботинок где-то потеряли, — заметила женщина.

— Покойник — не покойник, не все ли равно. Развлечет нас на некоторое время.

— Простите, — Лев Семенович наконец поднялся, отряхивая пижаму, — почему все вы здесь?

— А на той стороне еще хуже, — сказал молодой мужчина. — Там вообще ничего. Одиночная камера, если угодно.

— И то лучше, чем с вами, — сказал мужчина с рваной раной на горле. — Желаете возненавидеть своих родственников? Тогда нужно заранее обеспокоиться о погребении в семейном склепе.

— Так вы все семья?

— Верно. Только вот он убил мою матушку.

— А ты убил меня.

— Только теоретически. — Старик поднял вверх указательный палец. — Технически это сделал другой человек.

— Я не собирался лежать тут вместе с вами. И упомянул об этом в завещании.

— В завещании читают только пункт о разделе имущества. Прочее никому не интересно.

— Может, в карты? — перебила женщина.

Разговоры стихли.

— Карты наскучивают еще быстрее, чем беседы. Поэтому мы бережем это изысканное удовольствие для особых случаев.

Женщина перемешала засаленную колоду и раздала на пятерых. Лев Семенович потянулся за своими. Мужчина с рваной раной на горле его остановил.

— На что играем, сударь?

— Не знаю, у меня ничего нет, — смутился Лев Семенович.

— У нас тоже кроме самовара ничего. Мы на души друг друга играем.

— А зачем они вам?

— Для азарта, — ответила женщина.

Лев Семенович потянулся за картами, но не успел их взять.

В голову ему прилетел его собственный полупрозрачный тапок.

— Уважаемый, не трогали бы вы эти карты. — В щель склепа просунулась голова. — Крапленые они, да и вообще. Значит, так, господа заключенные, — сказала голова, — отпустите душу, либо я вам еще по сотне лет накину.

Женщина разочарованно задула свечу, и они так и остались сидеть в темноте.

Человек помог Льву Семеновичу вылезти из склепа.

— Кто эти люди?

— Гиблые души. Чистилище у них такое.

— А я им зачем?

— Надеются оставить вас вместо себя и сбежать. — Человек вытер руку о куртку. — Я Лев Иванович, местный сторож.

— И я Лев. Семенович.

Лев Иванович очень заинтересовался этим совпадением и даже начал трясти руку с большим энтузиазмом.

— Ну тогда идемте, я вас до дома провожу.

— И как же я в таком виде домой? — Лев Семенович осмотрел свою полупрозрачную фигуру.

— Ну да, ну да, помер. Ну, с кем не бывает.

— Так почему же я здесь?

— Не знаю, держит что-то. Или кто-то.

— Мы с супругой, Валентиной Сергеевной, обычно за руки держимся во сне. Давно уже так.

— Так вот она вас и держит.

— Но мне бы не хотелось умирать. Может, можно как-то отсрочить, вы не знаете?

Лев Иванович задумался.

— Идемте. Есть тут у меня одна знакомая. Она должна знать за такие вещи.

Они неспешно дошли до Невы. Лев Семенович, как обычно, погладил огромные лапы сфинксов. Против обыкновения, они оказались теплыми. Льву Семеновичу показалось, что на льду, прямо в тени фонаря, кто-то копошится. Он присмотрелся и понял, что вся река от берега до берега полна дерущимися людьми. Кто-то в доспехах, кто-то в одной рубахе.

— Что происходит?

— Война, — безразлично ответил Лев Иванович. — Призракам скучно.

— Почему же они не уходят в загробный мир?

— Так кто ж по своей воле уйдет из Питера? К нему всей душой прикипаешь.

— Но почему война? Что им делить?

— Если в жизни нет ни капли смысла и логики, то откуда ему взяться в смерти?

Льва Семеновича повалили на лед и занесли над ним огромный, весь в царапинах, меч.

— Мы в домике, — прокричал Лев Иванович и оттолкнул мечника. — Нет, дружище, по мосту опасно, но по льду очень уж неприятно. Идемте.

Оба льва поднялись к мосту.

Лев Семенович вдруг почувствовал неприятный холодок у голых щиколоток.

— Если будет сдувать, держитесь за перила. И губы не облизывайте, и не дышите глубоко — иначе окончательно смерть, — сказал Лев Иванович.

И они пошли по мосту.

Сначала было просто неприятно. Потом стало холодно. Лев Семенович почувствовал, что он в тонкой пижаме и в тапочках на босу ногу и что больше не может игнорировать этот факт.

Когда он замерз так, что хотелось плакать, подул ветер.

Ветер был злым и голодным. Льву Семеновичу стало больно, жгуче и ужасно обидно. Он понял, что идет на месте, поэтому взялся за перила, чтобы хоть немного продвигаться вперед.

Вокруг ничего не было видно. Его полупрозрачные глаза будто остекленели. Дышать не получалось. Губы стали похожи на вздыбленные в ледоход льдины. Лев Семенович закрыл лицо рукой, но ее обожгло так, что стало больно шевелить пальцами.

Когда Лев Семенович понял, что окончательно умрет на мосту, теплая рука выдернула его на тротуар.

— Вам, мертвым, такое нельзя. Это и живым-то зимой не очень рекомендуется. — Лев Иванович встал. — Ну, пойдемте, а то утро скоро.

Они прошли мимо Новой Голландии, прошли через один двор, потом через второй и еще через скрипучую калитку третьего.

Лев Семенович начал согреваться и возвращаться к своей призрачной, но вполне приятной жизни. Свет в редких окнах привлекал его необычайно.

— Пришли, — сказал Лев Иванович.

Лев Семенович оторвался от окон и увидел паб. Прямо в центре небольшого двора-колодца.

За стойкой была красивая девушка, но как только она увидела Льва Ивановича, то голова ее превратилась в львиную.

— Кто разрешил тебе покидать пост, сторож?

— Вот, — Лев Иванович подтолкнул Льва Семеновича вперед, — нашел разгадку. — Он Лев, но не лев. Живой, но не живой. Ходит, но с места не сдвигается.

Девушка с львиной головой обратно стала просто красивой девушкой. Хотя и потеряла при этом часть своего незримого очарования.

Она хмыкнула и дважды обошла Льва Семеновича.

— И правда. Вот уж не думала, что так бывает. И что же, хотите быть львами, зубастыми и гривастыми? И сторожить Петербург вечно?

— Я очень хочу, — сказал Лев Иванович, — и давно.

— Об этом я наслышана. А что же другой Лев?

— Даже не знаю, — признался Лев Семенович.

— Ну сколько вы проживете человеком? Несчастный век?

— У меня Валентина Сергеевна. Не хотелось бы ее оставлять.

— Вы, Лев Семенович, уже умерли. Но так не хотите этого, что гуляете по Петербургу практически в неглиже.

— А можно хоть немного отсрочить? Хочется с супругой еще пожить. А потом уж можно и львом. Потом мне безразлично.

Девушка подняла бровь.

— Договор.

На рассвете Лев Семенович зашел в свою квартиру. Положил ключи в ключи, поставил тапочки в тапочки. Присел на краешек кровати, чтобы рассмотреть Валентину Сергеевну в первых лучах солнца.

Утром Лев Семенович проснулся от запаха жареной картошки.

— Лёвушка, просыпайся! Ты так всю жизнь проспишь.

Как бы крепко ни держал Лев Семенович руку Валентины Сергеевны, через семь лет, в среду, она тихо умерла.

После похорон Лев Семенович зашел домой, полил цветы, проверил, что справочники стоят строго по алфавиту, и погладил фотографию супруги.

Лев Семенович вышел из дома и больше никогда туда не вернулся. Он пришел на кладбище, поздоровался с Львом Ивановичем и лег у могилы супруги.

— Идите, я теперь здесь посторожу.

Лев Семенович сложил тяжелую каменную башку на лапы и уснул.

Четверг. Динозавр цвета мурена

Викин дедушка умер в четверг. Но узнала она об этом только в воскресенье. Хотя дедушка и не воскрес. Просто дурацкое название дня. Уже две тысячи лет никто в этот день не воскресал. А может, и дольше.

Костин дедушка тоже умер в четверг. Потому что у Вики и Кости был один на двоих дедушка.

У Кости осталась бывшая жена и настоящая дочь. А у Вики вообще никого не осталось.

— Да херово дела. Мне нужно домой слетать, деда похоронить как полагается. Сможешь с Машкой побыть?

— Квартирку оставил?

— Алин, не все в этой жизни меряется квартирами. С Машкой можешь побыть?

— Ты у нас по суду опекун. Вот и опекай, чо мне-то звонить?

И Костя с Машей полетели прощаться с дедом вместе.

Вика редко звонила деду. Как все — оправдывала она себя. Дед к старости стал язвительным и совершенно невыносимым. Как все — оправдывала она деда.

Вика подправила потекшие стрелки в туалете, уволилась с работы и полетела домой. Чтобы не как все. Чтобы хоть иногда по-человечески.

Дед был закопан под совсем голым холмиком без венков. В третьем ряду от забора. Даже фотографии не было.

— Без фотокарточки как будто и не он тут, — сказал Костя.

Машенька играла яркими цветами с венка на соседней могиле.

— Дурацкое слово — фотокарточка, — ответила Вика.

— Он так говорил.

— Ты зачем ребенка сюда привел? Дурак совсем?

— А ей все равно. — Костя с нежностью посмотрел на дочь.

По завещанию костино-викин дед оставил свою двушку ИП «Добрые руки». Им же — дачный участок в десять соток на шестидесятом километре.

Костя не расстроился ни из-за дачи, ни из-за квартиры. Расстроился только из-за автомобиля ВАЗ-2106 цвета мурена, который дед всегда обещал ему.

Вика из-за квартиры расстроилась. И даже закатила в кабинете нотариуса небольшой скандал. Балла на четыре, не больше, как определил про себя Костя.

— Мошенники, мандавошки пиздосраные! — сказала Машенька, улыбаясь в пустоту.

Скандал утих сам собой, потому что неудобно, и вообще.

И вообще, ребенка такому никто не учил.

И соцработников точно не нужно.

Костя и Вика поселились в одной гостинице. Не чтобы ближе, а потому что второй гостиницы в городе нет.

Костя купил макароны-бантики, водки и сельдь в маринаде.

— Хоть бы ребенку что взял, — выдали ему вместе со сдачей.

Костя не стал объяснять, что некоторым детям, ну, обычным, нужны игрушки и шоколадки, а его дочери нужны макароны-бантики. Она из них выстроит целый мир. Огромный счастливый мир.

Из водки с сельдью такой не получится.

Вика долго выбирала — белое или красное. А потом взяла водки и бородинского.

Костя постучался ближе к полуночи.

— Малая, не спишь?

Вика так и сидела в пальто, только водки убавилось.

— Чо тебе?

— Слушай, а поехали на динозавре прокатимся в последний раз?

— Кость, ты пьяный. Какой нахрен динозавр?

— Вик, вот чо ты, как приемная? Он же мне его обещал, помнишь?

— Насрать ваще. — Вика глотнула из горла. — У тебя даже ключей нет, идиота ты кусок.

— Да не бзди, я эти замки могу с полтычка открыть.

— Деушка-диозавр, — сказала Машенька, тоже подходя к двери Вики.

И они пошли угонять динозавра цвета мурена.

Некоторые детские мечты навсегда должны остаться мечтами. Но, сев за руль дедового динозавра, Костя наконец-то оказался дома. Когда вся жизнь во дворе, когда дед учит в карты, и катафота на задний бампер — самое главное сокровище.

Это еще до Вики, конечно.

— Это аутизм?

— Сейчас говорят «в спектре».

— Суть-то не меняется. — Вика убрала фонарик. — Она у тебя всегда с пустотой общается?

— Свет не уводи. Ну, она в своем мире, понимаешь? Ей там лучше, наверное. Вуаля! Прошу.

— Ага, не прошло и года. Кружок вокруг дома, и баиньки?

— Не, мы сейчас из города и по трассе чутка. Туда-обратно.

Машенька открыла дверь, подождала и только тогда села.

— Кто еще с нами поедет? — спросил Костя.

— Деушка-диозавр, — ответила Машенька.

— И дедушка с нами? Как интересно. Что же он говорит?

— Говорит, что вы дебилы рукожопые, — Машенька улыбнулась в пустоту, — квартиру просрали, так хоть икоту не проебите.

— Это так дедушка говорит?

— Икону он говорит. И к о н у.

Динозавр цвета мурена остановился на обочине.

Костя и Вика обошли машину и облокотились на капот. Машенька на заднем сидении говорила и смеялась.

— Блядь, Вика, да откуда я знаю? Она два слова связно редко произносит. Ну, я матом, бывает, ну а как нет-то? Но так — точно никогда. При ней.

— Ты ж не хочешь сказать, что у нас на заднем сидении мертвый дед, которого видит твоя дочь?

— Ну а какие варианты?

— Водка есть еще?

— Не-а, не взял.

— Лучше б ты ее с собой не брал.

— Ой, не начинай. Там кафешка по дороге.

В кафе «Дальнобойщик» не было мороженого, поэтому Машенька заказала сгущенного молока.

— А что еще дедушка говорит? — спросила Вика.

Машенька посмотрела на пустой соседний стул и заулыбалась.

— Пока дачу не продали, надо икону выкопать и дергать. Икона дорогая, вам, идиотам, обоим хватит.

— Так, я умоюсь пойду, а то вертолеты налетели.

— Пьешь как приемная, совсем удар не держишь.

— Завали.

За Викой пошли двое. Так держать удобнее. Она даже не успела вскрикнуть. Смогла только укусить высокого за руку и тут же получила по лицу.

По столу ползала полусонная осенняя муха. Машенька угощала ее сгущенкой, пока муха сама не превратилась в белый сладкий комок.

— Деушка-диозавр говорит, что Вику там сейчас по кругу пустят, а ты тут сидишь, как ушлёпок, и муху жалеешь.

До появления Вики Костя не умел драться. Ему как-то незачем было. Но в одиннадцать появилась она. И вечно разбитые руки. И нос.

— Газугазугазу!

— За нами. Фары высоко! Там пост ГАИ на выезде.

— Не успеем.

— Сворачивай!

— Сюда! Ну!

Кустустстыкусты кусты кукусты кусты.

Камень.

Сердце наполнилось ментолом, как в первый раз, когда из-за нее подрался.

— Она приемная!

— Пасть закрыл, она мне родная, понял?

И сам начал так называть, чтобы никто не подумал, что это больное.

Ель.

Динозавр цвета мурена буркнул дважды, из-под капота повалил дым.

— Тут напрямик до дачи километров пять, — сказала Машенька. — Только надо булками шевелить, пока шофера́ не нарисовались.

Костя погладил динозавра, извиняясь, достал из багажника лопату, и вчетвером они пошли к даче.

Копал долго. Вика с Машенькой сидели и смотрели. Потом Машенька убежала играть с червяками. Вика не выдержала, отобрала лопату и сама стала копать. Это может баллов на восемь потянуть — прикинул Костя.

— Идите вы к черту, нет здесь ничего!

— Успокойся. Дед говорит, что там на целых две квартиры хватит.

— Насрать мне на тебя и на квартиры.

— Чо за паника, малая? Чо ведешь себя как приемная?

— Кость, я ж и есть приемная. Ты ведь знаешь. Так какого хера каждый раз меня в это?

Костя поднял лопату.

— Я как лучше хотел. Чтобы ты никогда не подумала, что правда.

— Пойду я. Скоро первый автобус. — Вика взяла сумку. — А в квартире дедовой документы. Там про меня должно быть. Где родилась. Про семью.

— Мы твоя семья, дура, — сказала Машенька, хороня червячка. — А икону я под яблоней прикопал. Обшибся слегонца. Лопату взял и вперед!

— Я, это… — Машенька села рядом с Викой, — не дед тебе, ну понятно. Но я тебя всегда как родную. Если надо, помер бы за тебя. Но больше, чем есть, уже не смогу.

— Знаю, дед.

— Вы это, живите тока, не просирайте всё. Костяну тоже скажи.

— Хорошо, дед.

— И это, я в карты вас мухлевать учил. Так ну нахер, не надо так.

— Люблю тебя, дед.

Икона была темная, но красивая. Как будто теплая.

На такую можно и две квартиры.

Но уехали вчетвером.

Костя, Вика и Машенька с иконой на заднем сидении динозавра цвета мурена.

Пятница. Орешки со сгущенкой

В пятницу умерли все.

Хотя и не сразу.

Мне одиннадцать. На улице август, а в доме ремонт. Это как будто бы все, что нужно знать о том беспредельном и о том закрытом мире, в котором может жить только ребенок.

Папа отвез маму в профилакторий. Я этого слова выговорить не могу, поэтому говорю «санаторий» или просто «туда».

У нас частный дом, разделенный надвое. В одной половине живут бабушка и дедушка, в другой — я и родители.

Бабушка и дедушка спят на разных постелях в разных комнатах. Это странно, потому что двое женатых взрослых обычно спят вместе. Но в бабушкиной постели только фанера между тонкими матрасами и иногда томится рисовая каша под подушкой, поставленной острым краем вверх. Дедушка обычно на твердом диване, иногда на сундуке. Это чтобы спина здоровее.

Дедушка — хирург.

Родители спят в одной комнате и в одной кровати. Я сплю одна. На ночь папа закрывает ставни, и темнота застывает, как мед в трехлитровой банке, которую привезла тетя Наташа. На улице не горят фонари — их там нет. Нет никаких звуков, поэтому любой шорох звучит опасно.

Папа храпит.

Мне страшно спать одной.

Мне многое страшно, потому что дедушка считает, что ребенка нужно готовить к тому, что мир — хреновое место. В том августе я об этом еще не знаю, мне об этом расскажут в другом августе — через двадцать лет.

В нашей половине мы с папой делаем ремонт — клеим обои в моей комнате, красим рамы и пол.

Я люблю красить, потому что можно придумывать разное. А еще потому что хвалят, ведь я все делаю ровно.

Сегодня у меня два окна и половина гаражных ворот. Из-за краски на нашей половине ночевать нельзя, поэтому мы с папой спим у бабушки с дедушкой. Я и папа на раскладушках. Это немного странно, но мне нравится. А папе как будто не очень.

Перед сном мы смотрим «Последние известия» на большом телевизоре. Над телевизором икона. Ее я тоже боюсь, ведь, если буду плохо себя вести, попаду в ад.

Икона следит.

В Последних известиях обычно сидит женщина. Бабушка ласково называет ее Катенькой, наверное они знакомы.

Меня бабушка редко называет ласково. Наверное, потому что мир хреновый, и надо учиться этому с детства.

Так вот, Катенька говорит, что произошло ЧП на подлодке и что туда срочно отправлены спасатели.

На следующий день папа уезжает по делам. Я встаю, потому что долго в кровати лежат только больные.

У бабушки с дедушкой нет крана с водой, есть только умывальник с продолговатым носом. На него нужно надавить, и польется вода. На нашей половине кран с водой уже есть. Но она только холодная. Зимой — ледяная. Поэтому даже через двадцать лет умываюсь, выкручивая холодную до предела.

Я завтракаю и сама развожу краску ацетоном. Получается жидко, но где взять еще краски, чтобы развести ее в обратную сторону, я не знаю, поэтому крашу как есть.

Когда я заканчиваю вторую часть гаражных ворот, бабушка зовет обедать. На обед куриный суп с лапшой. Дедушка шумно прихлебывает и повторяет: «Ах, добро!».

После обеда орешка.

У бабушки на шкафу стоят две стеклянные вазочки с орешками со сгущенкой. Они там уже месяц с какого-то святого праздника, который я не помню. Иногда мне выдают по одной.

Бабушка пережила блокаду.

Орешки твердые и давно невкусные. Вареная сгущенка в них потрескалась, но я все равно говорю «спасибо» и бегу на улицу. Правда, не совсем на улицу, а в наш двор. Он небольшой — помещается ровно две машины буквой «Г». И еще прицеп, приваленный к стене дома. У него торчат колеса — он похож на перевернутого жука.

Я катаюсь по двору на велосипеде — не выхожу за ворота, потому что там опасно. А еще потому, что я поссорилась с соседскими пацанами. Они соорудили шлагбаум, а я смотрела «Зену королеву воинов», «Команду А» и «Сейлор Мун», поэтому боролась за свободу и справедливость и была против шлагбаумов. Сломала его. Потом у меня были разборки с пацанами, а еще потом были разборки папы с их отцами.

Зря.

Во дворе кататься не очень интересно и совсем неудобно разворачиваться, но это как будто бы спокойнее, чем идти за ворота. Там могут обидеть.

Наверное.

Вечером у нас рисовая каша из-под подушки, а потом Катенька и Последние известия.

Катенька говорит, что продолжаются спасательные работы. Наши справляются хорошо, поэтому помощь британских, то есть английских спасателей не нужна.

На следующий день мы с папой едем покупать арбуз под мостом. Там рынок, и там дешевле.

Папа оставляет меня в машине и уходит. А я сижу и боюсь, что меня украдут, потому что плохое случается очень часто.

Потом мы едем к маме в санаторий. Она там много гуляет, читает и отдыхает. Мне там скучно, зато есть качели.

Днем папа чинит машину, а я играю. На огороде за домом есть большой бак с водой для полива. Я мечтаю быть русалкой, поэтому все мои игры про подводное царство. Там плавают мои игрушки из киндер-сюрпризов, листья и машинки. Иногда я просто достаю из воды попавших туда мотыльков, жуков и даже кузнечиков. Кладу их на солнце, и через некоторое время они высыхают и исчезают.

Наверное, это тоже спасательная операция. И мне тоже не нужна помощь британцев, которые англичане. Хотя иногда игрушки уходят на дно бака. Я их достать не могу — рука короткая. А еще страшно, потому что не видно дна. Тогда зову папу.

Вечером я крашу рамы белой краской и придумываю себе разное. Про русалок, которые спасают моряков тоже.

Потом Катенька рассказывает, что по обшивке корпуса кто-то стучит. Я смотрю и переживаю со всеми, хотя не до конца понимаю почему.

Утром папа отвозит меня к маме. Это против правил. Против правил мама оставляет меня на ночь, против правил она приносит мне еду из столовой, и против правил я иногда хожу с ней в бассейн. Я люблю нырять и плавать под водой. Но вечером приходит мамина подруга и говорит, что для детей такое опасно. С тех пор я так не делаю. И даже плаваю плохо.

Даже спустя двадцать лет.

Пока мама читает на балконе, я смотрю телевизор. Не Катеньку, а всякое интересное, что у бабушки с дедушкой нельзя. Поэтому не знаю, как там подлодка и спасатели. И как будто бы не хочу знать.

Следующим утром у мамы процедуры. Днем мы с ней гуляем по парку. Спускаемся к небольшому озеру. Там мужчина раздевается догола, и мы быстро идем дальше.

Мама против правил проводит меня в соляную пещеру. Там нужно сидеть и дышать полчаса, но, кажется, целую вечность.

Через двадцать лет я буду платить за это большие деньги и злиться, что туда водят детей.

Папа забирает меня после обеда. Он покрасил почти весь пол в зале и на кухне. Осталась только дорожка. Я прошу закрасить ее, потому что такой краской еще никогда не красила. И никогда не красила пол.

Пол красить удобнее, чем рамы, — нет выступов и стекла, просто ровная поверхность. Я задумываюсь о Сейлор Мун и русалках. И немножко о людях, которые стучат внутри лодки, и закрашиваю себя в угол.

До двери остается несколько метров, но кругом окрашено — не перепрыгнуть. Ошибаться так стыдно, и было бы так хорошо, если бы про меня забыли, пока не высохнет пол.

Но темнеет. Скоро крутое яйцо на ужин и Катенька.

Я аккуратно наступаю на свежую краску и закрашиваю островок, на котором стояла. Потом свои следы. Потом снова следы. И еще раз свои следы. Мир слишком опасный — ошибаться нельзя. И так до входной двери.

Потом тайком оттираю краску с подошв и бегу на огород.

Там, в баке с водой, за два дня умерли все.

И успели налететь и наползти новые. Я быстро вытаскиваю их и раскладываю на перевернутой вверх дном ржавой лейке.

Лук пошел в стрелку. Огурцы горчат. На пионах муравьи. Через пару недель я понесу их в школу. Пионы и муравьев.

Вечером противное яйцо с солью. И Катенька, почему-то тоже противная. Она говорит, что спасти не удалось.

Никого.

Суббота. Свобода

Иннокентий умер в субботу. Точное время смерти установить не удалось, но по утреннему крику: «Кеша сломался!» стало понятно, что случилась беда.

— Значтак, — сказала Нина, дожаривая оладьи, — мы сейчас пойдем покупать нового хомяка, а ты схорони этого. Я его в коробку из-под Ленечкиных кроссовок упаковала. К обеду начисти картошки и сними шторы — пора бы их простирнуть, а то дышим этой пылищей. Еще бы влажную уборочку не помешало. И проветрить, обязательно проветрить. Ты все запомнил?

Нина развязала фартук, грохнула об стол тарелкой с горой оладьев и вышла из кухни.

— Ленечка, пора собираться, зайчик.

— Ну ма-а-ам, я не хочу. Я лучше в комп.

Гоша взял пухлый жирный оладь с высокой зажаристой, почти горелой, корочкой и медленно начал ее общипывать. Гоша не любил ни оладьи, ни корочки. Но в субботу утром очень некстати прокисло молоко. Поэтому бутерброды с колбасой отменились.

От маслянистого оладьевого жара запотели очки. Гоша встал и на ощупь начал собираться. Он обулся, оделся, взял коробку с Кешей и открыл дверь.

— Мусор не забудь!

Гоша поставил коробку с Кешей, разулся, разделся и пошел на кухню.

— Только не выбрасывай хомяка. — Нина выглянула из комнаты. — Его прикопать надо, а то не по-христиански.

Гоша с тоской посмотрел на коробку из-под кроссовок:

— Он не крещеный.

— Не кощунствуй. Иди уже.

Гоша открыл подъездную дверь и ослеп от яркости мира. Постоял немного в дверном проеме, притворяясь, что можно обратно. Поправил очки и вывалился в зиму. Зиму он не любил еще больше, чем жирные оладьи.

Гоша прошел по узкой тропинке между домов, протиснулся в дырку в ограде детского сада. Срезал через лестницу-ракету и по трубам теплотрассы попал в гаражи. Там уже сидели Леха и Вован. Нина их не одобряла и просила не общаться.

Гоша показал ладонь и стал открывать ворота.

— Гошан, давай, выпей с нами, тыщу лет не виделись.

— Не могу. — Гоша поправил очки и переложил хомяка под мышку.

— А чо эт у тебя?

— Хомяка надо закопать. — Гоша вышел из двери с лопатой.

— А-а-а, ну удачи. — Вован заржал. — Ночью ж заморозки, я б сейчас и таракана не закопал.

Гоша неопределенно хмыкнул и пошел на пустырь.

Пустырь только назывался пустырем. Там давно уже было больше тайников и секретов, чем во всем городе. И деревья были. Они тоже как будто стеснялись, что есть и что тут совсем не к месту. Гоша с силой воткнул лопату в мерзлую землю. Лопата накренилась и медленно легла набок.

— Гражданин, что вы тут делаете?

— Да я… — Гоша вытер замокревший нос перчаткой.

— Закладки, значит. Документы предъявите.

— Товарищ полицейский, я без документов.

— Ничего, в отделении разберемся. Берите вещдок и следуйте за мной.

— Извините, меня жена послала. Тут вот. — Гоша попытался открыть коробку, но она была замотана скотчем.

— Ничего, в отделении вскроем.

Гоша дернул сильнее, крышка отлетела, и хомяк вывалился в снег. Гоша начал его искать. Участковый посмотрел на хомяка, потом на Гошу. Сплюнул неудачно — удачливых в участковые не берут.

— Чтоб через пять минут духу твоего тут не было. — Участковый вытер слюну и пошел к дороге.

Гоша аккуратно положил Кешу в коробку, взял лопату и повернул к домам.

Возвращаться в гаражи не хотелось. Живот крутило. Гоша представлял, как в нем, будто в барабане стиральной машины, все крутятся горелые оладьи. Он решил зайти домой, а потом уже продолжить с похоронами.

В прихожей на зеркале была записка «После зоомагазина зайдем к маме. Отвари картофель».

«Если к маме, — прикинул Гоша, — то это еще полтора, а то и два часа». Гоша разулся, поставил Кешу на комод и аккуратно сел на краешек дивана. Посидел так, а потом откинулся на спинку.

Сначала Гоша просто сидел и не делал абсолютно ничего. Это его ничегонеделание было таким всепоглощающе прекрасным, что Гоша даже тихонечко застонал.

Не нужно было опасаться, что в комнату кто-то войдет и застанет его за таким противоестественным занятием. Гоша впервые за долгое время остался дома один.

Обычно дома была Нина. А до этого — мама.

Давно, когда мама уехала в Минводы, Гоша пригласил в гости Нину. Не то чтобы совсем пригласил, просто она предложила сварить борщ, а он не захотел признаваться, что ему и на бутербродах с колбасой совсем не плохо.

Когда вернулась мама, она застала в холодильнике не только борщ, но и картофельное пюре, и драники, и пирожки с морковью.

— Эта девушка тебе подходит, — сказала мама и закрыла холодильник.

Гоша посидел немного в тишине, посмотрел на рисунок обоев, как будто видя его в первый раз. Он ни о чем не думал, просто смотрел. Потом закрыл глаза и смотреть перестал. Мягко прилег на диван и положил руку под голову.

Но тут же сел, потому что сон был слишком большим расточительством. Гоша взял в руки пульт, включил телевизор. Там замелькало что-то кулинарное, что любила Нина. И про звезд.

Они смотрели телевизор только всей семьей и только час в день. Гоша на всякий случай запомнил номер кулинарного канала и переключил на путешествия.

Прошло пять минут, затем десять. От внезапной свободы кружилась голова. Но хотелось еще.

Гоша встал с дивана и, не выключая телевизор, пошел на кухню. Отрезал тонкий кусок хлеба и положил на него толстый кусок вареной колбасы. Откусил и зажмурился.

Он ел стоя, смотря в окно. Телевизор бубнил в зале.

— У вас, Георгий, детей быть не может, — сказали в клинике.

Гоша вспомнил, когда в последний раз ел вот так, глядя в окно. Нина вернулась с работы.

— Я все решила, — сказала Нина. — Поговорила с начальником. С Евгений Палычем. Он мужик хороший. Генетически и вообще. Денег нам в прошлом году занимал, помнишь? И сейчас согласен помочь.

Мама Гоши тоже была согласна. Через девять месяцев родился Ленечка.

Гоша достал кастрюлю с борщом, поставил ее на подоконник и ложкой стал вылавливать куски мяса. Это был настолько ничтожный акт неповиновения, что Гоше стало стыдно. Будто бы он стоит в одиночном пикете у муниципалитета. Но и прекратить уже не может.

Задумался. Ложка утонула в борще, но Гоша не заметил. Взгляд его остановился на кухонном шкафу с крупами.

Он просунул руку между банок и пакетов. Достал банку пива, которая хранилась на особый случай. Для гостей.

Гоша хотел открыть ее сразу, но подумал, что холодным будет вкуснее. Положил в морозилку, съел еще один бутерброд. Не выдержал и проверил.

Банка была еще теплой.

От возможности пить пиво, есть бутерброды на обед и смотреть телевизор уже становилось хмельно.

Гоша ушел в зал смотреть про путешествия. Но еще до рекламы дважды сбегал на кухню.

Он выждал полчаса и принес пиво к телевизору. Открыл неловко, поцарапав палец, и начал пить. Времени оставалось мало, поэтому залпом.

Вкусно не было. Гоша понимал, что он уже не успеет похоронить Кешу и выполнить все пункты из списка. Но решил побыть свободным еще час, а дальше будь что будет.

Гоша допивал пиво, переключал каналы и вдруг остановился на чем-то невероятно эротическом.

Эротизма в жизни Гоши было мало. Супружеский долг они с женой отдавали два раза в месяц, когда Ленечка оставался у бабушки.

Делали они это в темноте и по традиции тихо. Потому что сначала за стенкой жила Зинаида Яковлевна — мама Гоши, потом там поселился Ленечка. А еще потом у Гоши начались проблемы по этому делу.

Нина рассказала всем знакомым — советовалась. И уже совершенно потом все просто забылось. И Гоша даже был рад, что ничего не должен, кроме влажной уборки и обязательных дел по списку.

Просто дважды проверял, что дверь в ванную закрыта.

Пиво кончилось. Гоша уже не смотрел про путешествия, а думал, как еще можно использовать остатки свободы.

Он увидел пустую клетку Иннокентия, представил в ней такого же, но другого хомяка, и вдруг заревновал. Достал любимую хомячью игрушку с бубенчиками и аккуратно положил в коробку из-под кроссовок.

Гоша взял Кешу, взял лопату, и даже документы на всякий случай взял. Спустился по лестнице, чтобы точно не встретиться с Ниной и новым хомяком.

Он вышел на улицу, знакомой дорогой дошел до продуктового, потом до остановки. Дальше Гоша давно не ходил. Дальше было мельтешение из окна автобуса — терра инкогнита.

Он останавливался у витрин, рассматривал, примеряя на себя какую-то другую, невероятную жизнь.

— Заходите, открыто. — Человек выбросил окурок и открыл дверь. Гоша поправил очки и решил, что отказываться невежливо.

Он никогда не был в барах. Зашел, положил коробку с Кешей на стойку и неловко забрался на высокий стул, держа в руках лопату.

— Что налить?

— Пива.

— Темное, светлое?

— Обычное.

Бармен налил пива в красивый высокий бокал. Гоша пил, придерживая лопату и улыбаясь. Вдруг ему в голову пришла тревожная мысль.

— Извините, — Гоша стал нервно рыться по карманам, — а этого хватит? — Он достал несколько мятых купюр.

— Хватит. Тут еще на орешки. Хотите?

— Хочу. Наверное, — сказал Гоша. — Хочу!

Бармен поставил орешки.

— Хорошие кроссовки, — он посмотрел на коробку. — Я сыну тоже такие брал.

— А это не мой сын, — впервые вслух сказал Гоша.

— Бывает.

— А в коробке хомяк, — сказал Гоша и положил сверху несколько орехов. — Когда я вот так, меня тоже просто заменят на другого такого же.

Бармен налил еще бокал.

— У меня нет больше.

— За хомяка.

Когда Гоша вышел из бара, уже совсем стемнело. Он перехватил лопату поудобнее и пошел во двор. Раньше там была самая высокая горка на районе. Но так далеко мама не пускала, конечно.

Гоша нашел кусок картона, неуверенно забрался на горку и съехал. А потом еще. И еще. И еще так долго, что время прекратило быть.

Гоша доехал до самого края горки. Кеша лежал на коленях. Лопата в руках.

В арку вошли двое и сразу направились к нему. Гоша понял, что сейчас будут бить. Ведь это не его двор. Не его район. Он быстро пошел к подъезду, но его окликнули. Совсем близко.

— Эй, мужик!

Гоша остановился. Он редко дрался. Вернее, в драках он участвовал часто, но чаще всего пассивно — валяясь на земле. Ему ужасно хотелось бежать, но он снял очки и приготовился.

— Что надо?

— Мужик, очень лопата нужна, отвечаю. — Вот тебе деньги, продай, а?

Гоша надел очки, взял деньги и отпустил лопату. Он ни разу не побеждал в драках. А в этой победил.

Гоша шел по городу с мертвым хомяком под мышкой. Пиво окончательно выветрилось. Стало холодно и совсем одиноко. Чтобы оттянуть возвращение домой, Гоша зашел на вокзал по малой нужде.

Немного постоял в центре зала под огромной монструозной люстрой и встал в очередь.

— Вам куда?

— А куда ближайший?

— Сочи. Прибудет через десять минут.

Он посмотрел на коробку и протянул деньги.

Гоша поставил коробку с Кешей на батарею, постелил влажное белье с печатями по бокам и уснул.

Ближе к утру, уже после санитарной зоны, Гоша услышал звон и тихий писк.

Он открыл коробку и увидел, как Иннокентий доедает орех.

Побег

Аня всегда голодная.

Аня всегда хочет спать.

Аня всегда спешит. С одной работы на другую, потом на третью, потом поспать еще хотя бы 15 минут.

Аня ест в автобусе. Открывает тушенку с белым подмерзшим жиром по краю, достает холодную складную ложку и съедает полбанки за остановку. Аня ненавидит себя даже больше, чем уважаемые пассажиры, своевременно оплачивающие проезд. Но на улице мороз — там не поешь.

Аня замужем по залету. С толстым золотым кольцом из ломбарда и с длинными рукавами — хорошо, что зима. Летом, правда, тоже. Говорит всем, что мерзнет. Но никто не спрашивает. Надо бежать.

Первый ребенок умер. Аня беременна вторым. Тест не делает, но уже купила молоко и йод. Аня верит в народные средства. Пусть и вредно. Аня мечтает о тишине, чтобы никуда не спешить и не вздрагивать.

Аня ходит к женщине. Пожилой уже женщине Нине Павловне. К старухе. Возраст — твой недостаток. Надо бежать.

Нина Павловна просыпается в пять и глядит в потолок. На потолке пенопластовая плитка, на плитке цветы — 18 на каждой и 450 на всем. Но это только летом. Зимой цветов нет, зимой еще ночь.

Нина Павловна моет тело, которое ненавидит. Приподнимает груди. Расправляет все складки. Раньше складок не было, а сейчас там можно оставить мочалку.

По улице Нина Павловна ходит в перчатках. Не потому что зима — потому что руки. Ужасные коричневые пятна, которые видны всегда, даже без зеркала. Зеркал в доме у Нины Павловны нет.

Муж Нины Павловны умер в супе — инфаркт. Тарелка была красивая, с нежными цветами по ободку. Нине Павловне было жаль тарелку. Еще и ковер пришлось чистить.

Сама Нина Павловна ест мало — не хочется. Ставит на плиту эмалированную кастрюльку с красными маками, включает газ, думает немного и выключает — не хочется.

Нина Павловна покупает в магазине дорогое и вкусное, но оно не жуется, или не глотается, или походит на несоленый рис. Нина Павловна ставит обратно в холодильник, чтобы выкинуть через девять или сорок дней.

Нина Павловна ведьма.

Здесь начинается рассказ.

Аня прибежала к Нине Павловне, принесла просроченную гречку, мятые консервы и сухое молоко.

— Вот, соцпродукты, — сказала запыхавшаяся Аня, — забрала, пока не растащили.

— Возьми себе, — брезгливо отодвинула Нина Павловна. — Присядь.

Нина Павловна с ног до головы осмотрела помятую Аню и скривилась так же, как от помятых консервов.

— А не хочешь ли ты, Анечка, немного отдохнуть? Пожить в моем теле? Недолго, пару дней всего.

— В каком смысле?

— В прямом. Я тебя поцелую и тобой стану, а ты здесь поживешь пока. За меня полежишь на диване, за меня посмотришь сериалы. Поешь за меня.

Аня была не против за кого угодно полежать на диване и за кого угодно поесть. Лишь бы не бежать.

Нина Павловна поцеловала Аню в губы. Вместе с вонючим дыханием вдохнула в нее свою старость и втянула Аню в себя. Почувствовала пухлые губы и зубы. Свои. Живые. И руки без пятен.

— Ты где живешь-то?

— Вот адрес, — сказала Анна Аркадьевна.

— Ну и чудненько, — сказала Нина.

Вечером Нина вернулась в дом на краю кладбища. Бегом. Потому что могла.

— Ты где шлялась? — спросили с порога.

— На работе, — осторожно сказала Нина.

— Ах ты тварь, — ударили Нину.

Она повалилась на мешки с картошкой, а ее за волосы и на стол. И руки за спиной — не вырваться. Голова бьется о стену, трусы на полу, а по полу таракан. Посмотрел — пошевелил усами. Надо бежать.

Анна Аркадьевна достала все вкусное и принесла на диван. Все только ей — никто не отберет. Она наелась до рвоты и уснула.

Проснулась и поела еще. А потом еще поспала.

Нина не спала всю ночь — боялась новых ударов. Ее пару раз стошнило в зеленое ведро без ручки. Убирать было некогда — надо бежать.

Бежать тихо, чтобы не разбудить то, что храпело рядом.

Написала контакту «мама»: «Я заеду сегодня?»

Хотела поесть, но в холодильнике только полторашка пива, майонез и хлеб. От борща ничего не осталось. Намазала хлеб майонезом и съела так быстро, что вообще не почувствовала вкуса.

Уже на улице пришел ответ: «Только если с деньгами. Иначе на порог не пущу».

Нина посмотрела на свои гладкие руки и поняла, что в них ни капли силы — надо было кого-то моложе, кого еще можно приучить к колдовству.

«Это ничего, — подумала она, — накопления помогут. Заберу их, заберу тело и поживу еще».

Анна Аркадьевна рассматривала свое странное тело и смеялась. Столько наростов и складок, зато ни одного синяка. И бежать никуда не надо. Разве что от смерти.

Нина поехала к Анне Аркадьевне. Аккуратно заглянула в жестянку из-под манки, но ни денег, ни броши не было. Зажгла газ под эмалированной кастрюлькой, но вспомнила, что в холодильнике курица.

— Ты зачем так живешь? — спросила Нина с набитым ртом.

— Как могу.

— Давай обратно, мне так не нравится, — сказала Нина и укусила куриную ногу.

— Не-ет, — улыбнулась Анна Аркадьевна, — я еще тобой побуду. Мне здесь хорошо.

— Деньги хоть отдай, — сказала Нина.

— Подавись. Если б не деньги, ты бы меня бросила так помирать. Не вернулась бы.

— Верно, — заулыбалась Нина и посмотрела на Анну Аркадьевну как будто бы с гордостью. — Только имей в виду, подохнешь в этом теле — обратно не вернешься.

— Поняла уже. Уходи теперь.

Нина ночевала на вокзале. Один минет — полка в вагоне и три беляша. Питательно. Колдовать не получалось, но договориться-то всегда можно.

Утром умылась ледяной водой в туалете и пошла на первую работу. Вечером снова на вокзал. Но уже не пустили.

Нина поехала к Анне Аркадьевне. Там тоже заперто — другой замок. Нина пинала дверь, пока не вышли соседи и не прогнали.

Анна Аркадьевна взяла пульт и сделала звук погромче, чтобы не слышать стук. Ноги на подушке, голова на подушке, под задницей тоже подушка. Правда, от всего изжога и в туалет каждые полчаса после острого. Да и острого совсем не хочется. Никакого не хочется.

Анна Аркадьевна была голодна, а ее тело уже нет. Странный побег.

Через неделю Нина догадалась. Сделала тест и пошла на аборт. И облегчиться, и в тепле переночевать. Никто не тронет.

Пол холодный, а она в простыне и в одних носках. Зашла в кабинет, а там кресла в ряд и на каждом женщина враскоряку с пустыми глазами. Одну увели — легла Нина. Клеенка под ней холодная и дырявая. И есть ужасно хочется.

— Ноги убрала, — скомандовали Нине.

Нина посмотрела на кресла в ряд и поняла, что надо делать. Врезала санитарке ногой и ушла.

— Ну и дура, — крикнул ей врач. — Следующая!

Нина снова пришла к Анне Аркадьевне.

— У меня предложение, — сказала через дерматиновую дверь.

— Обратно меняться? — спросила Анна Аркадьевна, не зная, хочет она этого или нет.

— Лучше.

Нина Павловна поставила на газ эмалированную кастрюльку с красными маками и сварила холодец. Пока холодец кипел копытцами, она приговаривала-притоптывала, щелкала-гремела, под конец шепнула, плюнула, закрыла.

Нина Павловна оделась во все черное и отнесла холодец на кладбище. Посидела у чужой могилки, поплакала. А холодец Аниному мужу отдала, чтоб помянул. Он на кладбище сторожем работал.

Через два дня Аня и Нина Павловна пришли в дом.

— И какой из них? — спросила Аня

— Не знаю, — Нина Павловна прихлопнула таракана, — может, этот. Ты дезинфекцию закажи, так вернее.

Через семь месяцев у Ани родилась девочка. Здоровая — 3600. Записали как Нина. Поздравить пришла только пожилая женщина. Поцеловала ребенка в губы и тут же умерла от чего-то. Наверное, от старости.

Мимо пробегала медсестра, хотела помочь, но в операционной тяжелый — ко всем не успеть.

И с тех пор Аня рожает Нину, а Нина рожает Аню, рожает Нину, рожает Аню, Нину. Чтобы никогда больше ни старости, ни голода. Чтобы не надо было бежать.

Три желания

— Вы, может, сразу всех соберете, чтобы мне не повторять?

— Рассказывай давай. Откуда приехал? Регистрация у него есть?

— Есть. В Одинцово комнату снимает.

— Ясно. С гражданином Сергеевым был знаком?

— Да, были мы знакомы. На базаре встретились. В Османской империи.

— Где?

— Это он про Турцию. Выяснили уже.

— Ну, нашел он меня на базаре. Специально искал или повезло просто — не знаю. Купил. Привез в Москву и тут отпустил. Дарую тебе свободу, говорит.

— А ты чо?

— Я рад, конечно. Пел и плясал семь дней и семь ночей. Потом устал.

— Пропил все?

— Не пью. Просто радовался очень, понимаешь? Но недолго. Я ж дома лишился. И вся сила моя ушла. Был Абуллаах ибн Ахсуд, а стал обычный хач, понимаешь?

— И?

— Что «и»? Он меня отпустил, а я о такой свободе даже не мечтал никогда. Делай что хочешь, кушай что хочешь, иди куда хочешь, говори с кем хочешь. Но только это сказки все. У вас же если восточный, то туда не ходи, сюда не заходи, с людьми приличными не говори. Даже дом нормальный не найти. И работу. А я к роскоши привык, к богатству, понимаешь? Люблю, чтобы туфли остроносые, рубаха чтоб с золотой ниткой вот тут вот, по краю. А не этот ваш китайский оптарь и беляши на остановке. Тфу, ихса.

— Давай к Сергееву ближе, Шахерезада.

— Да ты пойми, у меня от входной двери до кровати полшага. Что окна нет, я привык, не страшно, но сплю, как последний ишак. Ни ковров, ни подушек, ни ваз. Супы эти по городу вожу, прислуживаю. Один мне борщ прямо в лицо вылил, сказал, что холодный привез. А он не холодный был — все лицо обварилось. Хорошо, что борода. Решил, не хочу так. Лучше как было. Ну да, тоже прислуживаешь, но суп тебе в морду никто не плещет. И говорят уважительно. А тут «слыш, брат» — такое тут у вас уважительно, да? Хромой шакал тебе брат.

— А Сергеев тут причем, вообще?

— Так у него одно желание осталось, последнее. Мог бы загадать, чтоб обратно все, как было. Поэтому поехал к нему. Меня в метро, как обычно, остановили — регистрация-шмегистрация, давай осматривать. А я что, шайтан какой? Я без ножа ехал, только поговорить хотел.

— Поговорил?

— Ну что ты спрашиваешь, знаешь же, что нет. Когда приехал, он уже мертвый висел, как хвост у верблюда. Я только на порог вошел, увидел, что табуреточка лежит, и тут сразу твои эти приспешники явились. Били меня сильно, пока не разобрались, что это он сам. Но потом тоже били. Со скуки, наверное.

— Ладно, давай протокол подписывай. Писать умеешь?

— Обучен на семи языках.

— Ну давай тогда на русском забацай. С моих слов записано верно, дата и подпись.

— 11.10.21 марид Абуллаах ибн Ахсуд истинную правду сказал.

— Все, уводите.

— Постой-постой. А какие желания он загадал? Сергеев этот.

— Да обычные, как все. Несметные богатства и вечное счастье.

Батон, Пранаяма и синий кит

Кот уснул.

Макс шел по городу, здороваясь со всеми знакомыми львами и мостами. Он дал имя каждому, понимая их суть и характер. Львы были благодарны. С мостами дело обстояло сложнее. Иногда они обижались, ведь Максим не знал их настоящих названий. Поэтому, когда пьяные туристы спрашивали, где находится обозначенный мост, Макс просто врал, что не местный. Хотя по его небрежной манере носить пальто и броги можно было заподозрить иное.

Макс зашел в магазин обатониться — так он называл покупку длинного французского багета. В бакалейном отделе взял банку шпрот и отправился к кассе. Там его встретила женщина с волосами, похожими на сладкую вату, и с морковного цвета помадой.

Максим трепетно относился к именам. Он всегда читал, что написано на бейджах, и строго исходя из этого обращался к людям.

— Добрый день, Татьяна.

— Пакет нужен? — Она пикнула шпротами и, повздыхав, принялась вводить код батона.

— Нет. — Он положил банку шпрот во внутренний карман.

— Наличными или по карте?

— Татьяна, мне кажется или на прошлой неделе вас звали Ольга?

— Чего?

— Макс указал на ее мягко поникшую грудь.

— А, это. Да какой попался, тот и взяла. Не все ли равно?

— Как же я смогу отблагодарить вас, не зная имени?

— Да никак, зато и жалобу не накатаешь. — Кассирша грустно улыбнулась.

— Как вас зовут, Татьяна?

— Рая я.

— Спасибо вам, Рая.

По дороге домой Макс встретил девушку, которая выгуливала огромного черного дога. Каким бы путем Максим ни возвращался, они всегда пересекались на тротуаре возле ямы. Яму Макс звал Пранаямой, потому что она была похожа на вдох земли. А вот как звали девушку, Макс не знал. Она всегда была в наушниках, и он не смел нарушать ее покой.

По вечерам Макс писал. Он относится к литературе как к сожительнице, с которой останется до конца дней. Романтики Максим давно не ждал.

Но, несмотря на это, текст любил его. Любил за внимание к деталям. За бережливость и за точность имен. Ведь даже садясь писать копеечные отзывы для интим-салона, Макс во всех подробностях представлял людей, чьими голосами будет говорить.

Прежде всего он придумывал имя и возраст. Сразу понимал, женщина это будет или мужчина. Потом возникали особенности речи, сначала устной, а потом и письменной — мягкие окончания, неправильные ударения, дурацкие фразочки, запятые после пробела — все то, что за годы нарастало на человека и делало его живым.

Вслед за этим становилась ясна история. Она проступала в темной комнате Макса, как изображение на фотобумаге. Оставалось только развесить фотографии сушиться, выслушать придуманного человека и записать его гневные, забавные или полные тоски комментарии.

Ближе к ночи позвонил Павлик и позвал кутить. Максиму кутить не хотелось, но и писать про виды латекса было тошно. Поэтому он взял длинный французский батон и, будто вооружившись шпагой, пошел к мостам.

Макс прошел по булыжной мостовой, которую звал Мурашкина, и сел на парапет у воды. Он задумчиво жевал, наблюдая за неподвижностью моста.

Из реки показалась русалка. Ее кожа походила на внутренности картофельных очисток. Волосы были как длинная линялая мишура, совсем не то что у русалки из мультфильма. К губам прилипла чешуйка.

«Наверное, если жить с русалкой, — подумал он, — то по всей квартире будут не только волосы, но и чешуя».

— Угостишь? — Русалка указала на батон.

— Конечно.

Она взяла и понюхала.

— Сухой. Так приятно, когда внутри тебя есть что-то сухое. У вас ведь наоборот, да? — Не дождавшись ответа, она снова спросила: — Выпить хочешь?

— Пожалуй.

— Подержи, только не уходи. — Она вернула круглый батоний хвост и скрылась под водой.

Макс остался совсем один. Он размышлял о том, сложно ли жить с русалкой и какие счета будут приходить от Водоканала.

— Вот, — она протянула бутылку вина, заросшую илом, — мне такое без надобности.

— Как тебя зовут?

— Не знаю.

— Хочешь быть Невкой?

— Невкой? А малой или большой?

— Всякой.

Она аккуратно, как-то не по-человечески, надкусила батон мелкими острыми зубками:

— Хочу.

Они еще немного посплетничали о мостах. Она доела батон, а он допил вино.

— Я пойду, пожалуй.

— Спасибо. За хлеб и за имя.

Она по-рыбьи открыла рот в нерешительности.

— Хочешь, секрет скажу? Про тебя. Про вообще всех.

— Давай.

— Вы все снитесь котам. И чем лучше им спится, тем лучше у вас жизнь.

Макс задумался:

— Весьма вероятно. А ты?

— Что я?

— Тоже снишься коту?

— Не, мы же разные. Я снюсь огромному синему киту. Он такой большой, что может видеть сны про множество русалок за раз. Поэтому все мы сестры.

— Спасибо за секрет и за вино. Надеюсь, твоему киту хорошо спится.

— Надеюсь, твоему коту тоже.

Макс возвращался домой под утро, по привычке путая следы и думая о Невке. Он шел мимо мусорного бака, которого называл Карабас-барабак из-за страшного грохота. На нем сидел знакомый кот. В уличных драках он потерял глаз, но не утратил королевского достоинства. Всем своим видом он как бы говорил: «Я вижу своим одним больше, чем ты когда-нибудь сможешь увидеть двумя».

Кота Макс не называл никак. Он знал: как только даст коту имя, сразу придется за него беспокоиться.

Кот сонно потянулся. Макс остановился.

— Привет.

— Кот сдвинул уши.

— Пойдешь со мной?

— Кот осмотрел Максима.

— Я дам тебе имя. Говард Филлипс. Тебе нравится?

— Говард Филлипс зажмурил свой зеленый глаз в знак одобрения.

Макс и Говард Филлипс зашли в квартиру. Макс был смущен, потому что давно не водил к себе гостей. Говард Филлипс смущен не был. Он быстро исследовал территорию и признал диван законной собственностью.

Макс гладил Говарда Филлипса, пока тот не уснул. Он спал так безмятежно, что можно было не сомневаться — человек, который снится Говарду Филлипсу, точно счастлив.

Утром Макс спустился в бакалею, чтобы купить Говарду Филлипсу еды и прочих кошачьих принадлежностей. У кассы была длинная очередь. Мимо прошла Рая.

— Добрый день, Рая. — Максим поздоровался с ней, как здоровался с любым знакомым львом или мостом.

Женщина остановилась и улыбнулась, показывая морковную помаду на зубах:

— Добрый. — Она осмотрела Максима и сказала непреклонно: — Идем, я для тебя кассу открою.

Рая пробивала покупки и напевала.

— Сама не знаю. Проснулась сегодня, и как будто дышать легче стало. Такое хорошее настроение. И день такой хороший.

На бейдже красовалось гордое: «Раиса».

Вечером, когда Макс возвращался домой, на него налетела собака и принялась обнюхивать и стучать хвостом по огромным бокам.

— Фу! Эдгар, фу, кому сказала. — Девушка сняла наушники. — Ты извини, он, вообще, спокойный.

— Я кота завел, наверное из-за кота.

— Точно, — она улыбнулась, — он любит котов. Такая вот странность. А меня Алиса зовут.

— Макс.

— Сегодня день такой хороший. Не как обычно. Может, погулять хочешь?

— Хочу. Давно хотел, — вдруг признался он.

— А я давно тебя тут жду. У ямы.

— Я зову ее Пранаяма, — зачем-то ляпнул Макс и тут же об этом пожалел. Сейчас она посчитает его психом и сбежит.

— А я зову ее Лила Туранга, — сказала Алиса и осталась.

Они гуляли до утра и говорили обо всем. Потом он проводил Алису и Эдгара По домой, но продолжал вести с ней внутренний диалог.

В восемь зазвонил телефон.

— Максим, ты извини, что так рано, но я не спал всю ночь.

— Бывает, светло же.

— Нет, я не про это. Просто день такой хороший и ночь. Но не суть. Я перечитал твой роман. Знаешь, мне понравилось. Раньше не нравилось, а теперь как будто что-то изменилось. И плевать, что неформат. Я хочу его издать.

— …

— Ало, ты там?

— Да.

— Почему молчишь?

— Глажу кота. Он так спит сладко.

— Ты извини за то, что тогда наговорил. Период был сложный. Так что, заедешь завтра в издательство?

— Заеду. С собакой к вам можно?

— Ты и собаку завел?

— Не я. Просто не один буду.

— Да хоть с русалкой. Ты, главное, больше никому рукопись не отправляй, ладно?

— Идет.

Максим почесал Говарда Филипса, тот выпустил когти от удовольствия и перевернулся на другой бок. Засыпая, Макс думал, что кот, которому он снится, наконец-то видит хороший сон.

Кот проснулся.

Что-то не так

Антон вернулся из командировки на день раньше. Он часто так делал. Не собирался ловить, просто устроил сюрприз. Иногда и правда хотелось проверить, но себе он в этом не признавался.

Алина встретила, обняла, расспросила. Все было как обычно, только немного по-другому. Как будто одна из лампочек в люстре перегорела, и тени легли чуть иначе.

— Лин, ты подстриглась? — он мыл посуду. В день после приезда Антону даже нравилась эта возня.

— Не, так и было.

Последними Антон помыл приборы. Он протер их вафельным полотенцем со щенятами в новогодних колпаках и машинально начал раскладывать по местам: слева ножи, посередине вилки, справа ложки. Задумался и не сразу понял, что вилки теперь лежат справа, а ложки — посередине.

«Странно», — подумал он и повесил полотенце со щенятами на батарею. Ему всегда казалось, что на полотенце котята.

Когда пришел в спальню, Алина уже лежала лицом к стене. Не дождалась. Антон лег рядом и смотрел в темноту. Почему-то ему казалось, что она тоже не спит.

Наутро будильник и не просыпаясь в ванную. Антон ударился о край тумбы, потом о шкаф. Странно. Он ходил этим маршрутом даже самым темным зимним утром без запинки, а тут такое.

Толкнул дверь в ванную и проснулся. Дверь открывалась наружу. И линолеум протерся полукругом, как будто так было уже лет пять.

«В гостинице внутрь открывалась, вот я и привык», — решил Антон.

На завтрак Алина обычно делала яичницу и рассказывала свои сны. Но в этот раз была только яичница.

— Помнишь, тебе как-то приснилось, что у нас в аквариуме живут акулы и ты кормишь их сушеными людьми из банки?

— Да, что-то такое было, — отозвалась сонная Алина.

— А сегодня ничего не снилось?

— Не-а.

Антон сел в машину, отрегулировал сиденье и зеркала. Потом опустил козырек от солнца на пассажирском месте. «Может, просто солнце, — подумал он. — А может, кого-то подвозила». И весь день эта мысль не давала ему покоя, как мелкие волоски под рубашкой после стрижки.

К вечеру тяжелый аквариум на сто литров поменялся местами с телевизором.

«Сама она не могла, — прикинул Антон и посмотрел на ухмыляющихся с полотенца щенят. — Странное поведение, странный козырек в машине, странные вилки не на месте. А может быть, и странный кто-то еще?»

Он аккуратно залез в ее телефон. Это было мерзко и даже хуже, потому что ничего не находилось. Сообщения от ее мамы, от него самого, от подруги Кати и спам из обувного. И чем дольше не находилось странного, тем больше хотелось это странное найти.

Потом зачем-то перечитал их переписку. Все как обычно: доброе утро, как добралась, как прошел день, что на ужин, добрых снов.

Отложил телефон и увидел Алину. Она давно смотрела.

— Ты нашла кого-то?

— А ты что-то нашел, чтобы подумать, что я кого-то нашла?

— Нет.

— Ну вот и я нет. Идем спать?

— Идем. Только попью.

Антон налил воды в любимую кружку, но она была какой-то нехваткой, не ложилась в руку так удобно, как раньше. И узор был тот же, и скол рядом с ручкой, но пальцы хотели взяться иначе, а не получалось.

На работе Антону было спокойно и совсем не странно. Были знакомые люди, знакомое кресло и знакомая удобная чашка, которая правильно ложилась в руку.

Но вернувшись домой, Антон еще десять минут посидел в машине, ничего особенно не делая, — барабанил пальцами по рулю, проверял дальний свет.

Потом поднялся по лестнице, вставил ключ, но тот с трудом вошел на треть и застрял. Антон отошел от обитой дерматином двери. Не его двери. Его — напротив.

Почувствовал себя идиотом и пошел открывать другую дверь. Ключ подошел.

Антон аккуратно зашел внутрь, как будто не к себе. Кинул связку на комод. Но что-то не так, и комод у противоположной стены.

— Алина, — позвал Антон.

— Да, — отозвалась она, но не вышла встретить.

— А комод всегда с этой стороны?

— Да, где ж ему еще? Другого места нет.

«Действительно, негде». Он разулся и прошел на кухню. Там была какая-то женщина в халате Лины. И в тапочках Лины, и даже в ее прическе.

— Вы кто?

— Это я, — ответила Алина.

— Но я вас не знаю, это не вы.

— Знаю, что ты меня не знаешь. Ты все давно на автомате, и я — вот, — Алина показала на себя.

— Мистика какая-то, — он опустился на кухонный табурет, который оказался немного ниже, чем было раньше. Антон ударился и лязгнул зубами.

— Так бывает, — сказала Алина и закурила.

— Ты же не куришь.

— Курю, — она затянулась, — уже год как. Ты всегда убираешь мою зажигалку, прежде чем взять со стола газету.

Антон внезапно вспомнил желтую зажигалку с потертым Микки-Маусом. Он брал ее в руки каждый день и не обращал внимания.

— Но почему ты чужая?

— Потому что вилки на месте ложек.

— Так удобнее?

— Нет, просто разлюбила, — ответила чужая Алина, и Антон забыл, зачем пришел в этот незнакомый дом.

Девятый этаж

На девятом этаже все немного не так. Не так, как на пятом, и совсем не так, как на первом. Другие законы.

В дверь постучал человек.

— Я продавец пылесосов, ножей и странных вещей. Но странные вещи не продаю — странные вещи только в обмен. Гарантий нет. Ни на что, даже на ножи.

— И что это за странные вещи? — спросила девочка Юля. Она жила на девятом всю жизнь, поэтому тоже была немного другой — не как Юля с первого.

— Вещи как вещи — каждому свои.

— И на что обмен?

— На дверь. Еще дам зайца в придачу.

Юля согласилась, поставила странную вещь в сервант и начала жить дальше.

В Новый год Юле не подарили ничего стоящего, поэтому она достала странную вещь и положила под елку. Послушала президента, подожгла бенгальский огонь и открыла коробку. Внутри ничего особенного — заварник с ландышами на боках.

Юля легла спать.

Наутро Юля взяла заварник, положила в него два пакетика плохого чая и залила водой. Ничего странного, даже особенного ничего.

Девочка Юля пила чай и смотрела в окно на облака из манной каши. Набухшие — явно с комочками.

Юля вспомнила про недочитанную книгу и хотела сходить за ней, но кухонная дверь куда-то делась. На ее месте ровная стенка с обоями. На обоях чашки кофе и кофейные зерна, под обоями — пузыри и другие обои.

Юля обернулась к столу. За столом сидел человек в шляпе-котелке и темных очках.

— Простите, вы кто?

— Я заяц. — Заяц опустил очки, показывая темно-багровые глаза.

Заяц налил себе чаю, понюхал, поморщился.

— В таком и утонуть обидно.

— В каком это смысле?

— В самом прямом. — Заяц смахнул заварник со стола. Тот упал на пол, но не разбился. Из носика полилась светло-ржавая жидкость.

— Очень неприятная странность. — Заяц поджал огромные ноги в дорогих ботинках.

Когда плохой чай коснулся Юлиных тапочек, Юля схватила заварник и попыталась выбросить окно. Но окно не открылось. Юля бросила заварник в раковину, но ржавая вода не утекала в трубу. Юля ударила заварник об пол, но ничего не произошло — только ландыши на боках слегка колыхнулись.

— И что будет? — спросила напуганная Юля.

— Ничего особенного, ничего такого, чего хотя бы раз не случалось раньше, — ответил Заяц.

Плохой чай продолжал литься.

Когда Юля и Заяц стояли на плите и отплевывались от воды, Заяц впервые пожаловался.

— Надо было заваривать нормальный чай, а не эту бурду.

Через несколько минут вся кухня от пола до потолка была наполнена плохим чаем.

Девочка Юля закрыла глаза. А когда открыла — воды уже не было. Не было ни заварника, ни кухни.

— Где это мы? — спросила Юля.

— Мы в дороге, — ответил Заяц, — соответственно, мы нигде.

— И куда мы идем?

— К русалкам. Все, кто тонут, попадают к русалкам — такой порядок.

— Но это нечестно. Я не хотела тонуть. Этот господин с пылесосами и ножами — обманщик.

— Именно так.

— Как мне его найти? Я должна вернуть свою дверь и вернуться домой.

Заяц посмотрел на нее оценивающе:

— А вот такого раньше еще не случалось.

Юля и Заяц дошли до берега, где на камнях сидели русалки. Они лили воду в заварники с ландышами на боках.

— Уважаемые русалки, — начала Юля, — произошла ошибка. Это все обман.

Русалки переглянулись и перестали лить.

— Она нам не подходит, — сказала и одна, и все русалки одновременно. — У нее есть недочитанная книга.

— Как неосмотрительно. — Заяц почесал ногой за ухом и нахмурился. — Но это не страшно. Ничего такого, чего хотя бы раз не случалось раньше.

Юля улыбнулась.

— Ну так что, куда теперь?

Заяц повел Юлю в сторону высоких домов без окон.

— Все хотела спросить, где ты берешь ботинки пятьдесят седьмого размера? — спросила Юля.

— Они сами где-то берутся. В этом мире, если тебе что-то на самом деле нужно, — оно появляется само собой.

Юля с Зайцем вошли в кабинет продавца пылесосов и ножей. Там не было окон, зато было сразу пять дверей.

— Ваша странная вещь меня утопила! — сказала рассерженная Юля.

— Все как я и обещал, — сказал продавец пылесосов и ножей, — никаких гарантий.

— Но у нее недочитанная книга, — вступился Заяц. — И вообще, мне надоело каждый раз тонуть. Это очень утомительно. Я хочу отдохнуть. Полежать там, полежать здесь. Никуда не идти и никуда не спешить.

— Хорошо, — улыбнулся продавец пылесосов и ножей. — Если сможешь войти в свою дверь — уходи. Но если не справишься за пять минут, станешь зайцем. Будешь тонуть в чае и приводить новых русалок.

Юля подошла к своей двери, но та быстро закрылась. Юля подергала ручку, потолкала. Отбежала, чтобы как следует разогнаться, но как только Юля отошла — дверь опять открылась.

— Это снова обман! — закричала Юля.

— Все честно, — сказал продавец. — Гарантий нет. Ни на что, даже на ножи.

Юля уже начала жалеть, что не стала русалкой. Ей совсем не хотелось раз за разом тонуть в чае. Но тут ей в голову пришла одна мысль.

— Заяц, ты точно хочешь полежать там, полежать здесь, никуда не идти и никуда не спешить?

— Определенно, — ответил Заяц.

— Тогда я желаю, чтобы ты стал котом!

Ничего не произошло.

— Мне это на самом деле нужно, — сказала Юля, — как ботинки пятьдесят седьмого размера, — добавила она.

И Заяц стал небольшим котом пятьдесят седьмого размера. Он побежал к двери и разлегся в проеме. Дверь больше не закрывалась.

Юля подошла, взяла кота и шагнула к себе на кухню.

На девятом этаже все немного не так. Не так, как на пятом, и совсем не так, как на первом. Другие законы. Поэтому никто не заваривает чай в заварниках, а кот на всякий случай всегда спит в дверном проеме.

Но в целом ничего особенного — ничего такого, чего хотя бы раз не случалось раньше.

Чай с бергамотом

На Сахалине снова штормовое предупреждение. Все привыкли. Таня тоже. Она проверила генератор, закрыла окна дополнительной ставней, чтобы стекло не побилось, завела в дом собаку и легла спать.

Ночью что-то сильно грохнуло, дом встряхнуло, и Тане приснилось, что она научилась летать. Летать было хорошо и совсем не страшно. В жизни не так.

Наутро проснулась от тишины. Когда ураган, Таня спала в одежде, поэтому встала и сразу на кухню. Сварила кофе, накинула куртку и вышла покурить на чердачный балкон.

Вышла, а на улице космос. Хаскель тоже вышел и прижал уши. Космос был большой, тихий и холодный. Кое-где мигали звезды, но в основном было очень темно. Таня почесала нос и закурила.

— Дела… — сказала Таня, чтобы хоть какой-то звук.

Хаскель заскулил.

Таня докурила и пошла заводить генератор. Сварила овсянки. Есть не хотелось, хотелось хоть какой-то понятности.

Попыталась написать сообщение:

«Здравствуйте, Георгий Борисович. Я сошла с ума и сегодня на работу не приду».

Хаскель положил тяжелую башку ей на колени и жалобно посмотрел. Таня погладила собаку и переписала: «Здравствуйте, Георгий Борисович. Я улетела в космос, поэтому беру отпуск без содержания». Подумала немного и удалила про космос.

Хаскель начал носиться по дому.

— Нет, — сказала Таня, — в космос удобнее с кошкой — не надо выгуливать.

А Хаскеля обязательно надо было выгуливать. Дважды в день, потому что он собака, трижды, потому что он энергичный хаски, и четырежды, чтобы в доме оставалось хоть что-то целое.

На чердаке Таня нашла автомобильный трос, привязала один конец к ремню брюк, второй — к батарее. Открыла дверь, села на крыльцо и свесила ноги. Сзади подтолкнул Хаскель.

— Да погоди ты, — сказала ему Таня.

Ей хотелось, чтобы, как в кино, сейчас кто-нибудь прилетел и спас ее. Тане всегда этого хотелось, с самой школы, когда она влюбилась в Виталика из 7 «Б». Таня стояла тогда перед огромной замерзшей лужей. Ноги скользили по льду. И ей так нужно было, чтобы Виталик подошел, взял за руку и провел на другую сторону.

Конечно, она тогда упала. Растянулась на виду у всей школы.

Таня поморщилась и спрыгнула с крыльца в открытый космос.

Виталик, который когда-то был из 7 «Б», а сейчас был из Сбербанка, как-то раз достал немного покурить и пошел в парк.

Была зима, был снег. Он раскопал одну ракушку на карусели, сел, затянулся — и уже весна.

Все вокруг зацвело, а краска поблекла на тон — прошел год. В високосный поблекла бы на два тона и начинала шелушиться.

Виталик не любил мелодрамы, и сказки про прекрасных принцев тоже не любил. Ну почему мужики всегда должны кого-то спасать? Почему нужно переться в неведомую даль, чтобы все ахнули и пустили слезу?

«Ерунда какая-то, — думал Виталик, — современная женщина должна сама уметь справляться с трудностями. В конце концов, на дворе двадцать первый век и равноправие».

Виталику все ужасно надоело. Все от него постоянно что-то хотели — бабы, друзья, коллеги. Он бы с удовольствием от них в космос.

Таня спрыгнула с последней ступеньки и попала в невесомость. Невесомость была похожа на невесомость и немного на овсянку. Сначала Таня держалась за дом, как за бортики бассейна, потом отпустила руки и полетала у крыльца. Хаскель громко лаял на пороге.

Таня взяла трос и по нему подтянула себя к дому, достала поводок и зацепила Хаскеля.

Первое время приходилось держать его на руках, потом пес освоился и начал сам смешно перебирать лапами, пытаясь бегать. Пометил кусок астероида, погонялся за хвостом, покусал далекие звезды, и Таня втянула его обратно.

Хаскель так набегался в невесомости, что быстро уснул. А Таня еще долго сидела на крыльце и курила.

На следующий день на улице был все тот же космос. Таня удлинила поводок Хаскеля, сама обвязалась тросом и облетела дом, чтобы открыть везде ставни. Светлее от этого не стало, но Таня как будто бы смирилась, что теперь будет жить вот так.

Хотя в глубине души все равно очень ждала, что ее спасут.

Разумеется, в космосе связи не было. Танино сообщение так и не дошло до Георгия Борисовича.

— Ну и пусть, — решила Таня.

Пока у нее есть корм для Хаскеля, сигареты и овсянка, она сможет выжить даже в космосе. Главное — дождаться, когда спасут.

Постепенно Таня и Хаскель обжились в пустоте. Хаскель притаскивал в дом разный космический мусор и грыз его на крыльце. А Таня устраивала стирку и по привычке развешивала вещи на балконной веревке. Она смотрела на свои полосатые носки и представляла, что за ними не космос, а самая простая зимняя ночь.

Таня наконец разобрала вещи на чердаке. Нашла лампу с абажуром, шахматы и лыжную мазь, похожую на шоколадку. Еще нашла свою старую нокию. Включила зачем-то. Батарея была почти полная, и даже слабый интернет.

Никаких мессенджеров на телефоне не установлено, только древняя аська. Таня открыла, посмотрела серый список контактов и зачем-то написала Виталику.

Это было что-то вроде письма в бутылке. Закупориваешь, отправляешь в никуда и ничего не ждешь.

Или все-таки немного ждешь.

Вечером Таня зажгла лампу с абажуром над обеденным столом и поставила варить овсянку. В дверь постучали.

Виталик сидел на кухне и смотрел в ночь. Звезды были так близко и так далеко, что он вдруг загрустил. Почему-то по вечерам ему все меньше звонили. Но так даже лучше, думал Виталик, ни за кого не надо отвечать.

Он открыл ноутбук, проверил состояние счета, и как-то сразу полегчало. Звезды больше не мешали жить.

Хаскель спрятался под стол. Таня пошла открывать дверь.

На крыльце стоял космонавт в скафандре.

— Вы пришли меня спасать?

— Нет, что вы. — Он снял шлем. — Я просто потерялся во время починки орбитальной станции и теперь дрейфую в космосе.

— Ужасная история, — забеспокоилась Таня, — входите скорее, я накормлю вас овсянкой.

— Вообще-то, ничего особенного, — сказал космонавт.

— И вы вот так постоянно дрейфуете в космосе? Вам не страшно?

— Нет, — пожал он плечами, — мне всегда говорили, что я слишком глуп для беспокойства. А в космонавты взяли только из-за хорошей физической формы.

— И что же вы делали все это время?

— Думал о всяком. Представлял разные истории и миры. У меня их в голове тысячи, поэтому больше ничего полезного в нее не помещается.

— А записывать не пробовали? — Таня положила космонавту овсянки.

— Для чего? — Космонавт достал пустой тюбик, надрезал, переложил внутрь овсянку и начал есть. — Так понятнее, — пояснил он.

— Я бы с удовольствием почитала про новые миры.

— Серьезно?

— Вполне. Я дам вам блокнот и карандаш. Записывайте и приносите в следующий раз.

— У меня плохо с чистописанием, — признался космонавт.

— Тогда печатную машинку?

Таня принесла с чердака желтую печатную машинку в чемодане.

— Тяжелая, как якорь. Мне нравится, — сказал космонавт и ушел обратно в космос.

Он плавно удалялся от дома и махал Тане рукой. Таня махала ему в ответ.

В банк, где работал Виталик, пришла Зинаида Ивановна. Зинаиду Ивановну знали все, и никто не хотел обслуживать. Она шла мимо банковских кабинок, словно учитель, который ведет пальцем по фамилиям в журнале. Виталик отчаянно пытался сделать вид, что очень занят. Взял телефон и начал открывать все подряд. Случайно воскресил icq, и на него вывалилось сообщение:

«Привет, Виталик. Это Таня Арсеньева, помнишь? Как ты? Я застряла в космосе».

Зинаида Ивановна встала рядом со столом Виталика.

— Здравствуйте, у меня разговор с клиентом, — сказал Виталик и начал набирать ответ. — Обратитесь, пожалуйста, к другому служащему.

Зинаида Ивановна долго не уходила, Виталик даже успел написать целое сообщение:

«Привет, Таня. Да, я тебя помню. Ты всегда так смешно поскальзывалась на льду. У меня норм. Работа, жизнь. А что за космос, бар какой-то?»

Отправил и сразу же пожалел, что написал последнюю фразу — еще попросит подъехать забрать.

Зинаида Ивановна села напротив Виталика. Он вздохнул и отложил телефон.

Таня играла сама с собой в шахматы, когда нокия зажужжала.

Пришло сообщение от Виталика. Таня думала, что ее уже ничем не удивить, но все равно удивилась. И даже пару секунд не открывала, чтобы ощущение чего-то невероятного успело овладеть ею целиком, до самых пальцев ног.

Тане всегда очень хотелось любви — невероятно, до дрожи. В шестнадцать она объедала все пятилистники на сирени и всегда загадывала найти любовь, ту самую.

«А вдруг это оно, — подумала Таня, — наконец-то, спустя столько лет».

— Это не бар, — написала она. — Меня унесло в открытый космос. И я не могу вернуться домой.

Виталик написал минут через десять.

— Это шутка такая?

— Нет. Пару недель назад был ураган, помнишь? Меня унесло вместе с домом. Можешь проверить, я жила на Комсомольской 28.

Виталик не ответил и пропал из сети. Она убрала телефон и поставила чайник. В дверь постучали.

Таня пошла открывать.

На крыльце стоял киборг. Таня никогда не видела киборгов, но как-то сразу поняла, что они именно такие.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте. Вы по какому вопросу? — Таня почему-то перешла на официальный тон.

— У меня есть проблема с горюче-смазочными материалами. — Киборг пошевелил пальцами — послышался скрип. — У вас не будет машинного масла?

— Только растительное, — прикинула Таня. — Но вы проходите.

Киборг разглядывал шахматы, просчитывая ходы, Таня искала масло, а за окном проплывал счастливый Хаскель на тросе.

— Хотите чаю?

— Моя комплектация не предполагает восстановление энергии с помощью еды или воды.

— Так чай — это про восстановление душевного тепла, — откликнулась из шкафа Таня.

— Прошу прощения, у меня нет души. Меня создали, чтобы выполнять бытовые поручения, а потом утилизировали в космосе.

— Брехня. Душу не нужно отдельно документировать. — Таня поставила на стол бутылку растительного масла и две кружки под чай. — Она у вас наверняка уже в комплекте, вы просто не знали.

Киборг неуверенно сел за стол.

— Недавно среди космического мусора я нашел старый компьютер. Между нами ничего общего, ни разъемы не совпадают, ни карты памяти, даже блютус не работает, но я чувствую с ним странную связь. — Он сделал неуверенный глоток. — Это и есть душа?

— Почему бы и нет, — отозвалась Таня и даже немного позавидовала.

— Спасибо, хорошая горячая вода с красителем и ароматизатором бергамота, — поблагодарил киборг и ушел обратно в космос.

Вечером, когда Таня затащила Хаскеля в дом, к поводку было привязано несколько страниц отпечатанного на машинке текста.

Таня взяла плед, забралась в кресло с ногами и начала читать про новые миры.

Виталик не собирался ехать на Комсомольскую. Он ненавидел районы с частными домами. Но дорогу перекрыли, и пришлось в объезд. А там снова пробка. Виталик злился, сигналил, барабанил пальцами по рулю и, чтобы хоть как-то отвлечься, стал высматривать номера домов. Проехал 34, 32, потом 30, за ним пустой участок, а потом 26. 28 не было. Открыл гугл карты и нашел фотографию двадцать восьмого дома с красной крышей, небольшим балконом и крыльцом.

«Чушь какая», — подумал Виталик и принялся сигналить еще сильнее, разгоняя пробку.

Вечером он опять смотрел на звезды и почему-то грустил. Не помогла ни проверка счетов, ни работа. Он так хотел, чтобы его оставили в покое, что сам не заметил, как стал никому не нужен. Достал телефон и написал Тане:

— Привет. Что делаешь?

— Привет, — почти сразу ответила Таня, — читаю и смотрю на звезды.

— И я смотрю.

— Наверное, было бы здорово сидеть рядом и смотреть вместе, — написал Виталик после долгой паузы.

— Да, — после паузы еще дольше ответила Таня.

И оба уснули счастливые. Виталик был счастлив, потому что есть кто-то, кому он нужен. И для этого не надо решать чужие проблемы, менять статусы в контакте или идти на край света. А Таня была просто счастлива. Просто потому, что знала — скоро ее обязательно спасут.

Утром Хаскель носился по космосу с высунутым языком, а Таня наблюдала за ним, погруженная в свои мысли. Она чувствовала, что совсем скоро все наладится. Виталик обязательно придет за ней. Была уверена, что на этот раз он спасет ее от всего.

В дверь постучали. Таня открыла.

На крыльце стоял человек.

— У вас волосы как у рок-звезды, — сказала Таня, — настоящая львиная грива.

— Спасибо, — смутился человек.

— Вы от Виталика?

— Нет, я сам по себе, — покраснел человек, — одному в космосе страшно, вот я и зашел.

— Проходите, — пригласила Таня.

— Нет, что вы, боюсь вас побеспокоить. Я лучше здесь, на крыльце.

Они сели и закурили. Мимо дома проплыла красная Тесла.

— Меня тоже когда-то вот так, как вас, забросило.

— Неужели? — обрадовалась Таня. — Значит, таких, как я, много?

— Немало.

— А где же ваш дом?

— Не знаю. Мне было страшно оставаться в нем одному, и я ушел. Всегда боялся темноты и одиночества.

Таня затянулась.

— И пауков, — добавил человек. — И летучих мышей, и ослепнуть. А еще я думаю, что у меня лиссофобия.

— Это боязнь лис?

— Нет, это боязнь сойти с ума. Но лис я тоже побаиваюсь. А еще у меня синдром самозванца, знаете такой? Это когда ты думаешь, что недостоин того, что у тебя есть.

— Кажется, я поняла. — Таня ушла в дом и вернулась с автомобильным тросом.

— Это еще зачем? — запаниковал человек.

— Мы поймаем для вас во-о-он ту красную машину. В красных машинах все чувствуют себя увереннее и круче. А у вас отличные волосы, вам особенно пойдет.

Таня где-то читала, что в космосе нет звуков, но человек в красной Тесле посигналил в ее честь и уехал.

«Делай добро и бросай его в космос», — подумала Таня, улыбаясь.

В кармане зажужжал телефон.

— Привет. Только вышел с работы. Думал о тебе весь день.

— И я думала о тебе.

— Слушай, у нас тут штормовое предупреждение. Неполадки со связью. Не теряй меня, хорошо?

— Так, может, ты прилетишь?

— Куда?

— Ну, ко мне. В космос.

— Тань, я не могу, у меня тут переговоры с нужным клиентом. Давай как-то сама.

Таня смотрела на телефон, пока пиксельный экранчик не погас. Достала бутылку рома и села на крыльце. Хаскель гонялся за куском астероида, постепенно утягивая дом все глубже в космос.

«Давай как-то сама, — сказала себе Таня и усмехнулась. А она ведь и так все и всегда как-то сама. — Да и нужно ли ждать принца, если можно самой?»

Вечером в гости зашел киборг и принес координаты Земли.

— Это она рассчитала, — гордо сказал киборг.

— Кто она? — не поняла Таня.

— Ну тот компьютер, — туманно пояснил киборг. — Смотрите, здесь совсем недалеко — все время по прямой, а потом чуть правее.

— Хотите со мной?

— Нет, — быстро ответил киборг, — к людям не хочу. Машины человечнее.

Утром Таня достала дедову удочку, приладила ее на крыше с нужной стороны и подвесила на леску кусок обшивки космического корабля. Запрягла счастливого Хаскеля, и он начал тащить дом точно по координатам.

Таня сидела на красной крыше и думала: «А действительно ли мне хочется вернуться?». От этой мысли вдруг стало так свободно, что даже в невесомости Таня почувствовала себя еще легче.

Она потянулась к удочке, но сотни сказок, прочитанных в детстве, заставили ее убрать руку.

Таня достала телефон, когда увидела Землю. Подумала немного и написала Виталику:

— Скоро буду. Встречай! Координаты вышлю позже.

«Плевать, — решила Таня, — если современные принцессы чуть более независимые, это не должно мешать им быть счастливыми».

Виталик получил сообщение, посмотрел на свою квартиру, прикидывая, готов ли он пускать сюда еще кого-то.

«И зачем обязательно пускать? — подумал он. — У нее дом, она и сама справится. Да и встречать как будто необязательно. Есть же такси».

Но потом с неохотой встал и начал собираться. «Ок, — сказал он себе, — пусть будет подвиг или что-то вроде».

Облака были низкие и тяжелые — Танин дом аккуратно спустился по ним в поле.

Подъехала машина. Из нее вышел Виталик.

Он подошел к крыльцу и подал Тане руку. Таня не заметила, спрыгнула сама, выпустила счастливого Хаскеля и наконец посмотрела на Виталика.

— Добро пожаловать на Землю, моя космическая принцесса! — сказал гордый собой Виталик и вручил букет хризантем.

Таня поморщилась, но букет взяла. У нее давно не было отношений. Отвыкла, наверное.

Сели в машину.

— Поехали, отдохнем, — сказал Виталик. — Купишь себе платье красивое, прическу сделаешь, все дела.

Таня посмотрела на Виталика еще раз. В этот раз чуть дольше.

— Говоришь, завтра ураган?

— Ага, весна. Ну сама знаешь.

— Тогда поехали в магазин.

— За платьем? В какой?

— В продуктовый, — скомандовала Таня.

В магазине Таня купила много собачьего корма, чай с бергамотом, сигареты, овсянку и ром. Еще попросила заехать в собачий приют и забрала оттуда всех, кто только был.

Пока Таня выгружала покупки, Виталик пинал колеса и приставал с вопросами.

Спустился закат. Виталик поймал Танину руку и сказал тихо и проникновенно:

— Таня, я так рад, что дождался тебя. Теперь все будет иначе.

Она посмотрела ему в глаза и погладила по лбу.

— Виталик, ты заболел?

— Нет, я готов встречаться. Я рад, что ты будешь обо мне заботиться. Я даже, наверное, готов с тобой в космос.

Таня обняла мешок с кормом и спросила:

— А зачем ты мне в космосе?

— Ну как, вместе смотреть кино, готовить домашнюю еду, жить. Ну, может, не сразу вместе, но когда-нибудь.

Таня засмеялась, складывая корм.

Виталик крепко сжал ее руки.

— Я теперь тебя никуда не отпущу.

— Не, Виталик, давай как-то сам, — сказала Таня и попыталась вырваться. Но Виталик выполнил обещание и не отпустил.

Рядом с домом опустилась красная Тесла. За рулем был человек с волосами как у рок-звезды, на пассажирском сиденье — космонавт с автомобильным тросом, а сзади — киборг в обнимку с ЭВМ.

Виталик еще крепче сжал Танину руку.

— Это еще кто?

— А, это мои пацаны, — улыбнулась Таня.

— Мы подумали, — сказал космонавт, — ты захочешь вернуться. В космосе, на другой стороне троса, печатная машинка. Она тяжелая, как якорь, по ней мы попадем обратно.

Виталик заслонил Таню.

— Я не отпущу тебя, — сказал он. — Я ждал, я цветы купил, я приехал!

Человек с волосами как у рок-звезды открыл дверцу. Из машины выходить не хотелось — вдруг снова станет страшно. Но ветер усиливался, и человек медленно пошел к Виталику с Таней.

— Убери руки, — сказал человек.

— Пошел нахер! — крикнул Виталик. — Она никуда не полетит.

Человек с волосами как у рок-звезды испугался. Он не умел драться. Но сзади тихо подошел огромный Хаскель и показал Виталику зубы.

Виталик отпустил Таню и попятился. Человек с волосами как у рок-звезды понял, что победил. Ему по-прежнему было страшно, но уже как-то не так.

— Ты его любишь, что ли? — спросил сбитый с толку Виталик.

— Не, Виталик, я космос люблю, — вдруг поняла Таня.

На Сахалине снова штормовое предупреждение. Все привыкли. Таня тоже. Она проверила генератор, закрыла окна дополнительной ставней, чтобы стекло не побилось, загрузила продукты и завела в дом собак.

Ночью что-то сильно грохнуло, дом встряхнуло. «Нормально, — подумала Таня, — в этот раз груза больше».

Когда стало тихо, красная сопровождающая Тесла отцепила трос, и космонавт подобрал печатную машинку. Дом перешел на хаскельную тягу. Из Теслы Тане помахали и полетели дальше. Таня помахала в ответ и тоже полетела дальше.

«Говорила мама: „будешь старой девой с десятью котами“. Ну, мама, ты почти не ошиблась», — усмехнулась Таня, заваривая чай с бергамотом.

В дверь постучали.

Не про любовь

На гараже написано, что Косой — чмо, а Катя — шалава. За гаражом Катя целуется с Ильей из 10 «В».

Идет четвертый урок.

Идет снег.

Идет 2001 год.

Четвертым уроком литература. Усатенькая Анна Альбертовна читает отрывок из

«Русских женщин» Некрасова.

Ее не слушают.

— Коржаев, люди ради любви готовы на подвиг, готовы в ссылку, а ты не готов даже пятнадцать минут посидеть спокойно.

— Анна Альбертовна, я не понимаю, почему ради любви всегда надо подвиг? Почему нельзя по-нормальному?

Звенит звонок, и Анна Альбертовна как никогда ему рада.

Алена не слышит ни Анну Альбертовну, ни Коржаева, ни звонок. Два дня назад Алена открыла для себя мир любовных романов. И мир реальный померк и растворился. На ее коленях, под партой, происходит столько всего восхитительного, сколько не умещается в ее сознании.

Еще в этой истории есть Дима, но он в тот день заболел, поэтому на уроке не присутствовал. Диме вообще не очень везет.

После урока к Анне Альбертовне подходит Нина. Нина сидит на первой парте и всегда правильно отвечает.

— Анна Альбертовна, а что такое любовь?

— Нина, это сложно объяснить. Но ты сразу поймешь, когда встретишь.

— Мне все говорят, что, мол, встретишь — поймешь. Но мне уже шестнадцать, а я до сих пор не могу понять, что́ мне нужно понять.

Папа Нины иногда бьет маму Нины. Нечасто — как все. Нина мечтает, чтобы дверь в ее комнату закрывалась на замок. И еще о всяком разном мечтает, о чем стыдно и неправильно.

Родители Ильи, который целуется за гаражами, все время хотят развестись. Наверное, с самого бракосочетания. Но как-то все не до того — то ребенок, то дача, то заготовки на зиму. И самое главное — что люди подумают?

«Потерпим», — говорят они и готовятся к оловянной свадьбе.

Папа Алены находит книгу.

— Ты в курсе, что наша дочь на литературе о проститутках читает? А я говорил, что после девятого надо было в училище. — Он трясет повестью «Яма».

Любовный роман Алена хорошо прячет.

Усатый трудовик Григорий Яковлевич вечером ждет усатенькую Анну Альбертовну в гости.

Анна Альбертовна делает маникюр, делает салат из кукурузы и крабовых палочек, делает прическу, но так никуда и не идет.

Она переполнена историями о любви и заранее знает, что ее роман будет блеклым и неинтересным. Незачем и начинать.

Анна Альбертовна, нарядная и красивая, сидит в кресле, ест салат прямо из миски и перечитывает «Унесенные ветром».

Проходит двадцать лет.

Илья до одиннадцатого целовался за гаражами с Катей, но женился на Маше. Сыграли свадьбу в красивую дату. И все было хорошо и красиво — иномарка, ребенок, Турция. Даже соцсети общие.

Только домой не хотелось. И одного одеяла вдруг мало — стало неприятно касаться.

Илья встретил Катю в столовой. Они поставили подносы рядышком, поговорили немного, потом вместе пошли мыть руки. Пока мыли, их первое и второе остыло, а они наоборот раскраснелись и жадно пили компот.

Лена с Ниной встречаются по субботам.

Выпивают две бутылки вина. После первой снимают лифчики. После второй — ложатся в постель и трогают друг друга везде. Им тепло и приятно.

Только наутро в их постели все соседи, все знакомые и все государство. Там так тесно, что ни Лене, ни Нине нет места в их постели. Они молча одеваются под эти взгляды сквозь стены, сквозь дверные глазки, сквозь социальные сети. Одеваются быстро, чтобы не растерять тепло. Если экономить, то хватит ровно на неделю.

Лена с Ниной встречаются по субботам.

Олег Коржаев женился. Уже трижды — он честный. У каждой следующей спрашивал: «Ну почему нельзя по-нормальному?».

Первая ответила:

— В любви, Олежка, нужно изысканнее, загадочнее как-то. А ты все сразу говоришь, напрямую. Никакой романтики, понимаешь?

Вторая ответила:

— Ты замкнутый какой-то, скрытный. Я поговорить хочу, а с тобой как со стенкой.

Третья вообще ничего не ответила. Собрала вещи и ушла. Олег не знал, что ее надо догонять и возвращать. Такая это игра.

Не знал, поэтому открыл пиво, разбросал носки и зажил счастливо.

Муж Алены, Дима, попал под поезд. Диме вообще не очень везет.

Алена не плакала на похоронах. Завела вибратор, купила кота. Или как-то наоборот. Короче, продолжила жить дальше. Только любовных романов стала покупать еще больше.

Маша случайно узнала, что Илья изменяет с Катей. Увидела, как они целуются за гаражами.

«Любовь, как борщ, — должна настояться. Давай еще немного потерпим, — сказал Илья. — Все-таки ребенок, и на даче нужно успеть посадить».

Маша была мудрой женщиной — стерпела.

И так все они жили, пока не умерла Анна Альбертовна.

Собрались на ее похоронах. Пришли все — и те, кто на встречи не ходил, и даже те, кто к Димке не пришел. Ну, к тому, который в школе болел, а потом под поезд.

Пришли Лена и Нина. В разное время и как будто бы совсем отдельно — ведь сегодня среда, а не суббота. Касались друг друга рукавами и задавали пустые вопросы о жизни.

Нина увидела мертвую Анну Альбертовну и вдруг поняла что-то. При всех взяла Лену за руку.

А потом они уехали. С похорон и вообще. Туда, где в кафе и на улицах можно держаться за руки. Где в их постели только они.

— Она нас все про любовь учила, а умерла одна, — тихо сказала Маша.

— А умираешь всегда один, — вдруг понял Илья и встретился взглядом с Катей. — Маш, давай разведемся?

— А как же дача, сын? И что люди подумают?

— Подумают, что нам хорошо не вместе. Позавидуют.

Утром, в день похорон, у Алены сломался вибратор. И на кладбище она плакала натуральнее всех — эту модель уже не выпускают.

Она вдруг поняла, что такого, как в книжках из-под парты, у нее никогда не будет. И хоть сто килограммов этих книг прочитай, в собственной постели все равно пусто и холодно.

Олег Коржаев пришел один. Все удивились, ведь он самый красивый в классе.

Дольше всего Олег беседовал с Анной Альбертовной. Она не отвечала, конечно, но это и неважно.

— Анна Альбертовна, я так и не понял, как по-нормальному. Наверное, вся ваша литература про это. Потому что по-нормальному не бывает, а жить-то как-то надо.

Анна Альбертовна не спорила.

— Но я собаку завел. Она мне радуется. Любит меня без условий и подвигов. Как я и хотел. Короче, все хорошо.

Вечером, после поминок, Олег Коржаев переспал с Аленой. И больше они никогда не виделись. Потому что эта история не про любовь, хотя вначале всем часто кажется, что это именно так.

Золотой пациент

Светящаяся реклама с надписью «Здоровые граждане — здоровая страна!» разгоняет сумрак у метро. Здесь торгуют голубятиной, незамерзайкой и трусами.

— Эй, уважаемый, справки по нездоровью. Цена хорошая.

Коля проходит мимо. Шаг его сбивается.

Коле скоро двадцать один, и Коля здоров.

Он возвращается, сделав круг через дворы. Смотрит на барыгу из темноты. Тот подходит, прихрамывая.

— Чем уже болеешь? Что пишем?

— Я это…

— Не ссы, тетка главврач — гарантия качества. Синяя печать, все дела. У меня клиентоориентированность. Можно под лупой рассмотреть — я посвечу, если надо.

— Я не болею, — говорит Коля. — Здоровый, — добавляет шепотом.

Барыга присвистывает.

— Дорого выйдет.

— Я на заводе работаю. Заплачу.

Барыга осматривает Колю. Даже в зеленоватом свете рекламы Коля выглядит румяным и слишком уж небольным.

— Не, ты извини, тетку не могу подставить. Удачи, парень.

Барыга кашляет в кулак, растирает брызги крови о болоньевую куртку и возвращается к метро.

Коля идет домой дворами. Коле скоро двадцать один.

— И в кого ты такой непутевый, — говорит дед.

Деду сорок два, и он никому не дед — бесплодный и без ноги.

— Вся семья твоя — нормальные, — говорит дед, — больные. И в кого ты такой уродился. Выпить тебе надо, вот что.

— Не пью, мне не нравится.

— А кому нравится? Ты здоровым быть хочешь? Думаешь, до тридцати пяти дожил — и все? Не-е-ет, паря. Черных распаковщиков пруд пруди. Закинут тебя в багажник, а в багажнике чемоданчик для органов. Чик — и готово.

Дед самый старый из всех, кого знает Коля.

— А для Единого лучше, что ли?

— Ну, для Единого, говорят, с самого детства доноров выращивают. Кормят их травой всякой, фруктами. Музыку дают слушать. Даже такого здорового, как ты, навряд ли возьмут.

— Так, может, и не подойду?

— Ты покури. Курение — оно для всего хорошо. Жаль вот времени у тебя мало.

В свои двадцать один Коля идет на завод и боится. Ждет, что прямо на проходной встретят неразговорчивые люди из трансплантологии. Но темно. И никого нет. Только обычный человеческий поток — спины, плечи, тяжелое дыхание.

Коля отрабатывает смену и даже прикидывает, не купить ли яблок ко дню рождения. Два, а может, и целых пять.

Но на проходной к нему подходят и молча уводят в сторону.

Полный осмотр. Колоноскопия — дрянь. Но кровь из вены хуже. Коля боится крови.

Коля сидит, прислонившись к холодной стене, и ждет результатов анализов. Коридор длинный, и по всем стенам тоже прислонились и ждут. Горит одна лампочка. Экономия.

Выходит врач, говорит, что Коля абсолютно здоров. Это значит, что Коля — добровольный донор. Так по закону — все добровольные. И еще никто не возвращался.

Колю сажают в машину с решеткой. В кузове еще двое. Мужчина и девушка.

Мужчина почти старый — за тридцать. Говорит, что в лесу жил, но сам пришел и сдался. За компенсацию семье.

— Надоело от распаковщиков бегать.

Коля думает о своем.

— У меня сын больной, — говорит мужчина с радостью. — Лейкоз, — говорит. — Пусть хоть он спокойно поживет.

Коля не говорит ничего.

Коля слышал, что если никому из депутатов-министров Единого срочно не нужны органы, то вначале только почку берут на экспорт. И живи себе дальше. Кормят хорошо, телевизор смотри хоть целый день.

Но Коле сразу выдают одноразовый халат и ведут к распаковщику. В здании, по которому ведут Колю, нет окон. И там тоже темно. Светло только на операционном столе. Коле больно от яркого света. Он кричит, хотя все скальпели еще на столе под марлевой тряпкой.

— Страшно, — говорит распаковщик.

Коля плачет, хотя Коле уже двадцать один. Он взрослый мужчина и плакать не должен.

— Хочешь, скажу, как не бояться, — говорит распаковщик. Как будто спрашивает.

Коля не видит распаковщика, только светящийся силуэт.

— Хочу, — говорит Коля.

— Ты — золотой пациент, — говорит распаковщик. — Знаешь, что это?

Коля качает головой.

— Ты по всем показателям можешь быть донором для Единого. А у него, говорят, с сердцем беда, — говорит распаковщик.

— Ненавижу Единого! — вдруг кричит Коля, чтобы все поскорее закончилось.

Распаковщик закрывает ему рот сильной рукой в резиновой перчатке и наклоняется к самому уху.

— Есть у меня волшебная таблетка, — говорит распаковщик. — Съешь ее — и яд во все органы.

Коля мычит.

— Только незаметно будет, — говорит распаковщик. — Никто не поймет. А кому вживят — умрет сразу. Три сотни лет не умирал, а теперь умрет. Наконец, — добавляет распаковщик.

— Это больно? — спрашивает Коля.

— Худо тебе будет. Но не хуже, чем бояться, — говорит распаковщик.

Коля лежит и дышит часто-часто. Распаковщика уже нет, только маленькая розовая таблетка на столе.

Потом Колю ведут в комнату без окон. Свет там только от телевизора. Фрукты из банки и один всего канал с новостями.

Коля смотрит на таблетку в ладони. Он таблеток до этого не пил.

Никогда.

Сначала Коле становится холодно. Потом трясет так, что зубы стучат, а руки не могут лежать на одном месте. Колю тошнит консервированными фруктами, такими же яркими, как в банке. Из носа идет кровь. Кровь пугает Колю.

Коля забирается под одеяло с головой, чтобы не видеть ни крови, ни телевизора.

Просыпается Коля от солнечного света в глаза. Теплого и приставучего, как пес.

Одевается в чистое и выходит на улицу.

На улице парк с жирными голубями, которых никто не ловит. В парке дети в разноцветной одежде. И старики, сморщенные и толстые. С зубами во весь рот — улыбаются.

Коля идет в магазин и долго выбирает мороженое. В ряд стоят пять холодильников, и внутри каждого свет. И в магазине светло.

На кассе Коле дают желтые купюры с нарисованными цветами и улыбаются. «На здоровье», — говорят Коле.

Коля сидит на лавочке, рассматривает странные купюры без Единого и ест арбузное мороженое. Оно тает на солнце и капает прямо на асфальт.

Колю перекладывают на металлическую каталку со специальным стоком для крови. Но Коля уже не боится.

Рядом с ним закрывают золотой чемоданчик для переноски органов. С золотым гербом.

Звезда «Мишлена»

Рита была актрисой. В титрах ее упоминали как «блондинку 2» или «продавщицу». Но даже такому Рита радовалась. Она останавливала видео, проводила пальцем по экрану с застывшим именем, прикасаясь к вечности.

Когда-то Рита прочитала статус «ВКонтакте», что весь мир театр, а значит, и все профессии — немного актерство. Рита несколько лет играла официантку, но денег было мало. Пару раз сыграла проститутку, но после этого хотелось долго стоять под душем. А душ общий — долго нельзя.

И тогда Рита решила, что можно хоть кого играть, лишь бы свой санузел и гримерное зеркало с лампочками. Рита мечтала об «Оскаре». И даже не о фигурке, а о красном платье на красной дорожке. «Красное на красном — вот настоящий шик,» — думала Рита.

Однажды она увидела на остановке объявление «Здается 1-комнатная квартира» и оторвала написанный от руки номер. Подумала немного и оборвала все другие бумажки с лежащими на боку цифрами.

Оля работала на раздаче. Она перетасовывала вчерашнюю отбивную, недоеденную гречу и тефтели с рисом. И на обед раздавала кому козырную куриную ногу, а кому — надкусанную позавчерашнюю котлету не в масть.

«Еду выбрасывать — грех», — говорила Олина бабушка, а потом и владелец столовой Толик. В голове у Оли они смешивались, как вчерашний и позавчерашний салат «Витаминный», и бабушка начинала говорить прокуренным голосом Толика.

Внутри себя, своим уже голосом, Оля думала, что людей помоями кормить — это тоже какая-то разновидность греха. Оле хотелось готовить людям хорошую еду, чтобы не просто корм для туловища, а чтобы питание для души.

Оля мечтала о звезде «Мишлена». Что это, она не знала, но слышала, что такую звезду дают лучшим поварам. И Оля могла бы такую получить, но сколько ни готовь пасту на общажной кухне, все равно выходят макароны.

Поэтому, когда Оля увидела на столбе объявление «Здается 1-комнатная квартира», она сразу набрала номер. Нужно было спешить, пока звезда «Мишлена» освещала ее путь.

Утром Рита долго думала, кого сыграть — студентку-провинциалку или начинающую художницу из пригорода. Художественная блузка была в стирке, так что квартиру пошла смотреть студентка.

Артур показал Рите квартиру. Показывать было недолго — здесь стол, здесь сервант, здесь раковина, здесь подписать, оплата вперед.

Настоящая Рита подумала, что спешить не надо, но Рита-студентка только приехала в большой город и очень спешила начать жить. Поэтому подписала поскорее, отдала и получила.

Рита вернулась с хромым чемоданом и открыла ключом дверь. Внутри уже была Оля.

Тоже с ключом.

— Вы что здесь делаете?

— Живу я как бы здесь, — ответила Оля.

— Нет. Это я здесь как бы живу, — неуверенно сказала Рита.

Тут надо было поругаться, но Оля устала после смены, а Рита была в кофте студентки и еще не вполне вышла из роли.

Обе достали бумаги, сравнили, почитали и ничего не поняли. Рита не поняла, даже когда кофту сняла. А Оля поняла, что ее надули и не видать ей звезды «Мишлена».

Позвонили Артуру. Он трубку взял и даже не смутился.

— Мелкие буквы надо читать.

— Но где нам теперь жить?

— Там и живите, я же не конченый. Поделите и живите сколько влезет. Только платите вовремя.

Артур в этой истории персонаж как будто бы отрицательный, но не совсем. Так вообще часто бывает в жизни.

И Рита с Олей поделили и стали жить. Оля взяла себе кухню, обеденный стол и сервант с засаленным хрусталем для сервировки. Рита взяла шкаф для костюмов, табурет и зеркало со ставнями. Обмотала его елочной гирляндой, и получилось нарядно и хорошо.

Так они стали жить вместе. Оля готовила, а Рита рассказывала всякое по ролям и разными голосами.

Однажды было не заперто, и в квартиру зашел мужчина. Открыл дверь, снял ботинки и даже не попытался спрятать дырку на носке.

Рита и Оля сначала испугались, что это третий сосед.

Мужчина помыл руки над ванной, включил телевизор и сел за стол. Рита и Оля переглянулись и сделали все как надо. Оля накормила, а Рита присела напротив и расспросила, как день прошел и как Володька себя чувствует. Потом еще добавила, что ручку в ванной надо бы починить и полочку прибить — шатается.

Мужчина пообещал, что сделает, и стал дальше в телевизор смотреть. Потом случайно сфокусировался на Рите и ужасно смутился. Он рассказал, что в городе недавно совсем, задумался о своем и зашел, как будто домой.

— А вы прямо как жена, про дверцу или что там. Очень было похоже.

— Спасибо, — поблагодарила Рита и поклонилась.

— А можно я еще зайду? У вас тут как дома — суета и вкусно.

— Заходите, — сказали они.

Мужчина кивнул, обулся и оставил денег на тумбочке.

С тех пор те, кому в городе было одиноко, стали ходить к ним в квартиру. А одиноко в этом городе было почти всем. Кто-то хотел как у бабушки — чтобы наесться до отвала, послушать историй, а потом еще пирожки с собой и борщ в банке. Кому-то хотелось как раньше с женой. Как будто дома ждут и заботливо покрикивают, чтобы побыстрее, пока горячее. Некоторые приходили к своим детям, с которыми давно не виделись. Тогда готовить особенно не надо. Тогда больше слушать.

И Рита играла жен, детей, бабушек, подруг, обрабатывала раны. А Оля готовила точь-в-точь.

Один пришел оправдаться. За все, что сделал, и, главное, чего не сделал. Много пил, почти не ел. Рита выслушала и простила за всех его женщин и детей. Принесла из кухни хлеба с сахаром, крепкого чаю, как заваривал ему отец, и долго гладила по голове.

Другой так устал от полных ресторанов и пустых телок, что приходил поесть жареной картошки с молоком. Как в детстве. И чтобы раны обработали зеленкой.

«Интересно, — думала Рита, пока он ел, — можно ли душу залить зеленкой, чтобы не саднило и обошлось без воспаления? Да и хватит ли в доме зеленки?»

Еще приходила женщина с девочкой. Они уже были в мишленовском ресторане во Франции. Поэтому девочка нарисовала такую звезду для Оли и подписала: «звезда мышлена». А Рите подарила свою куклу в красном платье.

Вечерами Оля мыла кастрюли, а Рита гасила гирлянду. На тумбочке стопка из денег уже завалилась набок. Хватило бы снять по отдельной квартире. Но Рита и Оля все оставили как есть.

Муза Жени Котикова

Его раскаленный молот снова и снова вбивался в расплавленную плоть ее естества. Бедра Эмилии содрогались, сотворяя новую жиз|

— Жень, ну что за дрянь?

— Ну так любовь.

— Женя, Же-е-еня. Так нельзя. — Юки развернула компьютерное кресло и посмотрела прямо в его рыбьи глаза под толстыми диоптриями. — Женя, это не любовь, это пенопластовое говно.

— А как тогда?

— Ты вот когда любил, у тебя как было?

— Не знаю, я не любил. Слушай, может, я тебя люблю?

— Жень, я муза, я не для трахаться, я для дела.

— Да я в реальности как-то не очень, — признался Женя, — я придумывал всегда.

— Евгений, я уйду. Серьезно, у нас контракт до Нового года. Я просто уйду и не вернусь.

— Ну а что мне делать? Может, порно посмотреть?

— Жень, ты талантливый, но, если никогда не любил, о любви писать не сможешь. Тем более о сексе.

Юки открыла окно и залезла на подоконник.

— Короче, так. До Нового года восемь часов. Либо ты находишь себе женщину, либо мы больше не увидимся.

Она вышла в окно, присоединяясь к другим снежинкам.

Евгений Котиков надел подштанники, майку, шерстяные носки, теплый свитер, шарф, шапку с помпоном и зимнее пальто. Он вышел в странный, немного страшноватый реальный мир.

Этот мир был скользким, хоть его и обильно посыпа́ли песком. Прохожие спешили, неся, таща, уволакивая продукты и подарки в свои квартиры, украшенные мишурой и китайскими сувенирами.

На фоне всего этого сумасшествия слышался издевательский смех Санта Клауса: «Хоу-хоу-хоу — ты, неудачник, снова один в Новый год».

— Что, простите?

— Я говорю, вы снова один в Новый год? — спросил промоутер. — Приходите на быстрые свидания и найдите того самого человека, с которым встретите и проведете Новый год, — выговорил он заученный текст.

Женя неуверенно взял холодную бумажку. Евгений Котиков не был фаталистом, но нос и ноги ужасно замерзли, а кафе со свиданиями было совсем близко.

Женя вошел в кафе и остановился. Не от нерешительности — просто очки запотели и никак не хотели отмерзать.

Евгений сложил пальто в огромную кучу, накиданную на столе, и сел на свободный стул.

Напротив него была женщина в массивной меховой шапке и в меховом воротнике.

— Дамы и господа, мы начинаем наши новогодние свидания! — сказал ведущий. — Напоминаю правила: кавалеры сменяют друг друга по часовой стрелке. У каждой пары есть минута на общение. Если вы уверены, что нашли своего избранника, можете отсесть за столик для двоих.

Женя не знал, о чем говорить, поэтому спросил прямо:

— Как вы думаете, что такое любовь?

— Любовь — это когда вся в мехах. — Женщина напротив улыбнулась и нежно погладила воротник.

Евгений Котиков любил животных в виде животных, а не в виде воротников, поэтому разговора не получилось.

Прошла минута, он пересел к следующей женщине в плюшевом ободке.

— Что такое любовь? — спросил Женя без предисловий.

Женщина задумалась.

— Любовь — это когда не страшно без макияжа.

Женя оценил ответ и еще немного порасспрашивал о том, как отличить доверительное «без макияжа» от охладевшего «без макияжа».

Следующей оказалась совсем молодая девушка.

— Так что же такое любовь? — снова спросил Женя.

— Любовь — это когда лайкает только тебя. И умеет делать красивые фоточки.

Женя не умел. Он пересел, напротив оказалась пышная дама.

— Что такое любовь?

— Любовь, — она облизнулась, — это вкусно покушать. К примеру, вас бы я точно съела.

Женя поспешно отсел.

— Что такое любовь? — спросил он следующую.

Женщина посмотрела страстно, но Жене показалось, что у нее что-то болит.

— Это когда он правильно питается, чтобы сперма вкуснее.

Женя подавился водой, часть пролил на брюки и ушел в туалет привести себя в порядок.

Когда вернулся, сел напротив женщины в очках.

— Как думаете, что такое любовь?

Женщина думала целую минуту, но так и не ответила.

— А вы как считаете?

— Интересно, вы первая, кто спросил. — Женя поправил очки. — А я и не знаю.

Они помолчали.

— Вы мне подходите, — сказал Женя.

— Естественно, — сказала женщина. — Больше никого ведь и не осталось. — Женщина тоже поправила очки. — Меня Лена зовут. А вас?

— А меня Женя.

— Вы оливье с горошком?

— Разумеется.

— Тогда пойдемте ко мне. У меня тазик и елка наряжена.

Лена и Женя сидели за праздничным столом, изучая салаты.

— Хотите еще шубы? — спросил он.

— Нет, спасибо.

— Может, любовью хотите заняться?

— Давайте. До президента ведь еще полчаса, — согласилась Лена.

Она разложила диван, разложила постельное белье и разлеглась сама. Женя разделся, снял очки, но носки оставил. Для уверенности.

Он погасил свет, но горела гирлянда, и совершенной темноты не получилось. В елочной игрушке выпукло отразился голый Женин зад.

Женя залез под одеяло, лег рядом и положил руку Лене на левую грудь.

— Ой! — охнула Лена и отстранилась. — У вас рука холодная.

Женя стал греть и растирать руки.

— А у вас ноги ледяные.

— Это плохие сосуды — наследственное, — пояснила Лена.

Они полежали еще.

— Что-то у нас не искрит, — вздохнул Женя, — хоть коробку с бенгальскими огнями поджигай.

— Верно. — Лена села спиной к стене. — Прямо как у Пастюшевского: «Не горит, не дымится, не дышит».

— Не вздымается и не болит, — продолжил Женя. — Я тоже люблю раннего Пастюшевского.

Лена посмотрела на Женю жарче.

— У вас такой необыкновенный взгляд, — прошептал Женя.

— Это все астигматизм, — хрипловато ответила Лена и поцеловала Женю в губы. — Вы, когда будете меня любить, читайте стихи, это ужасно эротично.

И Женя читал.

Правда, сначала от перевозбуждения все забыл и никак не мог справиться с одышкой. Но потом слова вернулись, и ритм поэзии Шалоева очень помог Жене поймать правильный темп.

Позже, когда Лена скрылась под одеялом, Женя стал декламировать Аргубяна — очень уж экспрессивно тот писал.

А когда одеяло было окончательно сброшено, Женя перешел к пронзительной поэзии Чипорского. Лена оценила выбор и рефреном выкрикивала некоторые строки.

В старой елочной игрушке в ту ночь отразилось столько, сколько не отражалось за всю ее стеклянную жизнь.

Женя много читал о любви, но не думал, что она такая. Он снял носки и остался совершенно голым, целиком доверившись Лене.

Они пропустили выступление президента по Челябинску, по Москве и даже по Калининграду.

«Жаль, что так поздно, — подумал Женя. — Моя муза от меня ушла».

— А что это за последнее стихотворение вы читали? Я его прежде не слышала, — спросила румяная Лена, пытаясь нащупать очки.

— Это я сам сочинил, — рассеянно ответил Женя. — В процессе.

И только на следующий день, доедая оливье с горошком, Евгений Котиков все понял.

Маньяк

К Алексею Петровичу пришли двое в одинаковой одежде горчично-болотного цвета. В руках у них были папки с двуглавым орлом, а на лицах неискренние улыбки. Итого на всех было шесть голов, и каждой полагалась зарплата. Так бывает — бюрократия.

— Здравствуйте, — сказали двое. — Мы пришли к вам в связи с нехваткой кадров. Наш муниципальный округ испытывает острую нехватку квалифицированного работника по вакансии «маньяк». Исходя из опыта наших западных коллег, для правильного социального функционирования на 450 тысяч горожан должен приходиться хотя бы один маньяк. Натуральным путем он не заводится, поэтому городские власти решили взять дело под свой контроль.

— Но это же хорошо, когда без маньяка, — удивился Алексей Петрович.

— Исследования показывают, что хорошо — это не совсем верное состояние, в котором должен проживать современный горожанин. Когда ему не о чем беспокоиться, он начинает думать о разном. А о разном обязаны думать органы муниципальной власти.

— Но… — начал Алексей Петрович. И его перебили.

— Разумеется, вам полагается оклад и полный соцпакет с пенсионными отчислениями.

— И каким я должен быть маньяком? — совсем растерялся Алексей Петрович.

— На ваше усмотрение. На данный момент все вакансии открыты.

Двое с орлами ушли, оставив карту «Мир», проездной билет и рабочий договор на десяти листах.

Двое ушли, а Алексей Петрович остался. Остался маньяком. Даже не успел спросить, почему именно его выбрали на эту должность. Он всю ночь пытался отыскать в себе признаки маньяка и ближе к утру практически нашел. В детстве он ловил мотыльков и отдавал их на съедение муравьям. Возможно, именно это и предопределило его нездоровые наклонности.

Подходящего плаща у Алексея Петровича не нашлось, да и осень уже. Поэтому эксгибиционизм не годился. Насильничать Алексею Петровичу тоже не хотелось. Не мог он без любви это самое. Душить не получалось — артрит. Решил, что на первое время сгодятся банальные убийства. Оставалось только придумать свой особый знак и найти цель.

Знаком выбрал отрывание пуговиц, а жертвой — жулика в третьем поколении. Дед его был шулер — доставал тузы из рукава, отец был вором — доставал кошельки из карманов. А этот достает деньги из воздуха — брокер называется. Брокер был одинокий и никому не нужный.

Алексей Петрович рассудил, что никто не расстроится, если в городе на одного брокера станет меньше. Подкараулил его в темном парке за кустом. Замахнулся и увидел кошачий корм в пакете. Подумал: «Это я его сейчас в кусты, он там полежит дня два, потом еще два дня, пока поймут, кто он и зачем, а потом еще два, пока бумаги заполнят и искать начнут. А коту что, голодать? Нет, нехорошо, — подумал Алексей Петрович и убрал нож. — Если кота кормит, значит, кому-то нужный. Нельзя такого убивать».

Нашел другого никому не нужного, блеклого какого-то. Его даже охранники в «Пятерочке» не замечали. Алексей Петрович пришел к нему прямо домой, чтобы проверить про кота. Кота не было, но и человека тоже. Он на качелях во дворе водку пил и смотрел на звезды. Алексей Петрович убрал нож и рядом сел — «ну как можно убивать человека, который на звезды смотрит?».

Была еще одна, проститутка с трассы. Точно без кота и если и смотрела на звезды, то только на погонах. Но она обычно ниже работала. Такая вообще никому не нужна.

К вечеру подморозило, и убивать на улице было как-то не с руки. Алексей Петрович повел проститутку домой. Там оно поудобнее будет. Пока готовился, она борщ сварила, и как-то зауютнело сразу. Алексей Петрович было замахнулся, но потом просто погладил и отпустил.

Скоро и борщ, и деньги закончились. Алексей Петрович пошел снять наличности, но банкоматы то плевались на него картой, то выдавали только по сотенной купюре за раз. К концу месяца с карты сошла вся краска, а края так заострились, что проделали дыру в пустом кармане брюк Алексея Петровича.

Он зашивал дыру и думал, что некого в этом городе ему убивать. Да и не хочется. Но долг есть долг, и работу свою нужно выполнять. Так его воспитали. Поэтому Алексей Петрович откусил нитку, завязал узелок и пошел дальше искать, кого убить не жалко.

На следующий день к Алексею Петровичу пришли двое с орлами.

— Приносим вам свои глубочайшие извинения. Произошла ошибка, и мы вас перепутали с другим Алексеем Петровичем. Он на соседней улице живет и почти готовый маньяк. А вы нам совсем не подходите.

— Хорошо, — сказал Алексей Петрович и перерезал обоим горло картой «Мир». Очень патриотично и полезно вышло.

Срезал с них все пуговицы и разложил по банкам. Получились две банки цвета говна.

А дальше стало проще — ходишь с двуглавым орлом — подставляй горло и давай сюда пуговицы.

Должности городского героя в штатном расписании нет. Но это ничего. «Если буду голодать в зиму, — думал Алексей Петрович, — открою трехлитровую банку пуговиц и продам все. Хорошо тогда заживем».

Анекдот

Заходят как-то в бар женщина, вампир и влюбленный.

Рассаживаются по разным углам и тихо пьют, смотря каждый в свой стакан. Бармен натирает стекло, бармену скучно.

— По-настоящему отчаявшиеся, — говорит бармен, — не ходят по барам. Они пьют дома. Тот, кто из дома вышел, хочет быть спасенным. Как вас можно спасти?

— В разные времена, — говорит женщина, — были разные стандарты красоты. Когда-то — высокий лоб, когда-то — покатые плечи, когда-то — широкие бедра и узкая талия, когда-то — промежуток между зубов или между ног. Ну а сейчас красиво, чтобы пальцы длинные и не смыкались, когда делаешь вот так. — Женщина вытягивает руку. У нее короткие, пухлые пальцы. Кольца ее врезаются в кожу.

— Я хочу, — говорит женщина, — чтобы мои пальцы стали тонкими и красивыми. Для этого мне нужно много денег и хороший хирург.

— Раньше, — говорит вампир, — я был порождением тьмы. Я был опасным и загадочным существом. Но потом люди поняли, что мой укус дает ни с чем не сравнимый кайф. Они поймали меня и заставили кусать и пить их кровь. Немного — так, чтобы я жил и мог дальше кусать. Они держали меня на серебряной цепи. Они, одуревшие от эйфории, кололи меня деревянными кольями и смеялись. Они продавали меня бесчисленное количество раз. Я сбежал, но знаю, что скоро они найдут и снова посадят на цепь.

— Я хочу, — говорит вампир, — не быть вампиром.

— Сейчас все понимают, что нет никакой любви, — говорит влюбленный. — Сейчас все научные исследования в открытом доступе, и все знают, что любовь — это просто гормоны. Я тоже это знаю, знает моя голова, но сердце мое хочет взаимности и ничего больше.

— Так ты хочешь взаимной любви? — спрашивает женщина.

— Нет. Я хочу ничего не чувствовать, — отвечает влюбленный. — Никогда.

Бармен трет бокалы и улыбается. Иногда он любит спасать.

— Я знаю три сущности, исполняющие желания, — говорит он. — Первая — это джинн. Он живет в Москве, но сейчас под следствием. Вторая — аномалия в Чернобыле. Есть там белая кобылица. Если оседлать ее и усидеть пять минут, исполнит желание.

— Как в «Коньке-горбунке»?

— Как в коньке, — прикидывает бармен, — только немного иначе. И желание будет действовать только в зоне. Вышел — пропало.

Женщина, вампир и влюбленный выглядят разочарованными. Бармен продолжает:

— Третья сущность находится в облаках. Это компьютер, исполняющий желания. Его для этого создали. Как только исполнит, самоликвидируется.

— Что значит «в облаках»? — спрашивает женщина.

— В горах? — предполагает вампир.

— Зачем в горах? В горах нет электричества, — отвечает бармен. — Компьютер помещен в самой высокой башне самого высокого небоскреба этого города.

— Почему желание до сих пор не загадано. В чем подвох?

— Чтобы загадать желание, нужно подняться на верхний этаж пешком. Разыскать тот самый компьютер и сыграть с ним в игру.

— И что будет, если проиграешь?

— Смерть, разумеется, — говорит бармен и безмятежно проверяет бокал на свет.

Женщина, вампир и влюбленный переглядываются.

— Бар через час закрывается, могу пойти с вами, — говорит бармен и берет следующий бокал.

— Я готов, — говорит вампир. — Да и смерть мне не страшна.

— Я готов, — говорит влюбленный, — будь я смелее, давно бы и сам себя убил.

— Я готова, — говорит женщина, — нестерпимо ужасно жить некрасивой.

Они ждут еще час и идут.

— Предлагаю через «Пятерочку». Купим чипсов, сигарет и чего там еще в дорогу.

Вчетвером ходят по пустому магазину. Белый свет мигает. Синие куры лежат ровно и почти не шевелятся.

— У вас тут плесень на хлебе, — говорит женщина сонному работнику.

— У нас тут плесень на нас всех, — отвечает он и продолжает расставлять неуместно яркие йогурты.

На кассе они берут пакет и выходят. Идут по снегу след в след за курьерами. За отцами и матерями курьеров, за женами и детьми курьеров.

Вчетвером заходят в самую высокую башню самого высокого небоскреба. Никто их не останавливает и ни о чем не спрашивает — они стали слишком похожи на курьеров.

— Здесь девяносто пять этажей, — говорит бармен. — Мы можем пройти их за несколько часов или за несколько лет. Как повезет. Предлагаю делать привал каждые тридцать.

Все соглашаются, не уточнив, идет ли речь о минутах, этажах или годах.

Во время первого привала они располагаются в лестничном пролете на ковролине.

— Я купил крабовые чипсы. — Влюбленный протягивает упаковку.

Все неохотно берут. Женщина ест аккуратно. Сначала обкусывает картофельному крабу все лапы и только потом пожирает туловище. Бармен съедает краба целиком. Вампир только чешет клыки и откладывает размокшие чипсы в сторону.

— Почему твоя любовь не взаимна? — спрашивает женщина.

— Не сложилось.

— Но всегда кто-то виноват.

— Я не виноват, просто хотел страсти. Хотел хотеть.

— А она?

— А она хотела смотреть вместе сериалы, а по выходным в Ашан.

Влюбленный подает женщине пакет с поддельными крабами.

— А ты? Почему ты хочешь быть красивой?

— Я не нравлюсь себе, но мне нравится нравиться другим.

— Как будто змея сама себя кусает за хвост.

— Я не змея, — говорит женщина, — я бык. Год красного быка, если быть точной.

Влюбленный дает пакет с чипсами вампиру.

— Что насчет тебя? — спрашивает он. — Неужели так плохо быть бессмертным?

— Не так весело, как кажется первые сто лет. Ты меняешься, а люди просто не успевают. Делают одно и то же из поколения в поколение.

Бармен зевает.

Они доедают крабовые чипсы, немного спят и идут дальше.

Поднимаются несколько дней. На лестнице нет окон. Время суток можно понять только по приходящим и уходящим уборщицам. Вечерние выглядят чуть бодрее и равномернее жужжат пылесосом.

На втором привале едят мармеладных червячков. Все, даже вампир. Языки их становятся фиолетовыми, как у мертвецов.

— Расскажи о себе, — просит вампир. — Почему идешь с нами? Какое желание хочешь загадать?

— Я бармен, и не привык рассказывать. Мне привычнее слушать. Но я могу вам погадать.

— У тебя есть карты?

— Нет, но у меня есть сигареты.

Бармен достает несколько тонких пачек и тасует их в руках. Выкладывает сложным символом.

— Тебе, вампир, — говорит бармен, — мучительная смерть. Тебе, женщина, — бесплодие, а тебе, влюбленный, конечно, половое бессилие.

Открывает каждую из пачек и пересчитывает сигареты.

— Хотите узнать когда?

Все трое смотрят на него тяжело и уже привычно устраиваются спать на ковролине.

Утром или в какое-то другое время, в которое они просыпаются, женщина говорит:

— Кажется, мы больше никогда не увидим солнца.

— Возможно, — отвечает бармен.

И они идут дальше.

Во время третьего привала они едят шоколадные яйца от киндер-сюрприза.

— Желание только одно? — спрашивает влюбленный, доставая игрушку.

— А сколько тебе нужно? — бармен нюхает шоколад.

— Нас ведь четверо, а желание одно.

— Если честно, у тебя оно самое бестолковое, — говорит вампир влюбленному. — Просто подожди немного, и все пройдет. Я прожил сотни лет, я знаю, что проходит все.

Женщина пытается разделить яйцо на две равные половины, но шоколад ломается в ее пальцах.

— Твое желание, — говорит ей вампир, — легко решается деньгами. Расточительно тратить на такое волшебство. Ну а у тебя, бармен, похоже, и желания-то нет. Одна скука.

Бармен грустно усмехается.

— Дальше я пойду один. — Вампир поднимается.

Влюбленный набрасывается на него сзади. Женщина хватает за края брюк.

Вампир бьет влюбленного. Он отшатывается, но не падает.

— Не больно, — говорит влюбленный. — Внутри меня болит больнее.

Они молча смотрят друг на друга. Шоколад тает.

Вампир целует влюбленного в кровь на губах. Влюбленному становится немного легче.

— Мне попался бегемотик, — говорит бармен. — А у вас что?

Они преодолевают последний пролет и входят в заброшенный офис. Там все выглядит так, будто сотрудники просто оставили свои вещи и вышли.

Двадцать лет назад.

За окнами предположительно день. Но ничего не видно — туман.

— И который из них — он? — спрашивает влюбленный.

— Менее пыльный. — Бармен уверенно идет между рядами офисных кресел.

Включает экран.

— Готово, я привел тебе три жертвы, — говорит бармен. — Возьми их.

Вампир, женщина и влюбленный останавливаются и смотрят недоверчиво. Медленно начинают понимать.

На экране надпись:

«Сначала я хочу с ними сыграть».

— Правда или действие? — спрашивает компьютер.

Вампир делает шаг вперед и подходит к компьютеру.

— Правда.

— Если ты умрешь, то будешь счастлив?

— На этот вопрос нет честного ответа до тех пор, пока я не умру.

Туман просачивается в здание и смешивается с пылью.

— Так умри, — отвечает компьютер.

Вампир оглядывается на бармена. Тот лишь пожимает плечами:

— Такая вот игра.

— Правда или действие? — снова спрашивает компьютер.

— Действие, — отвечает влюбленный.

— Полюби кого-нибудь в ближайшие пять минут.

— Но… но я не могу. Я уже влюблен.

— Так разлюби и полюби снова.

Влюбленный пытается что-то ответить, но не успевает.

— Правда или действие? — спрашивает компьютер в третий раз.

— Правда, — отвечает женщина.

— Я отрублю твои пальцы, и тогда люди увидят самые прекрасные руки на свете. Но ты будешь видеть только культи и умрешь от отвращения.

— Это вопрос?

— Нет. Это правда.

Туман такой плотный, что обуви уже не видно. А через секунду не видно коленей. Никто не может сдвинуться с места.

— Вы все проиграли. И все умрете, — говорит компьютер.

— Но как же я? — спрашивает бармен. — Я их привел, как договаривались.

— Ты не проиграл. Ты можешь идти.

Бармен смотрит на дверь, смотрит на туман и остается.

— Вы знаете, что такое компьютерный вирус? — спрашивает компьютер. — Вы хотите жить?

Вчетвером они доходят до лифта и спускаются в тишине. Немного закладывает уши.

— Это подло, — говорит влюбленный.

— Это жизнь, — говорит вампир и берет влюбленного за руку.

— Я вижу свои пальцы тонкими и красивыми, — говорит женщина. — Не смейте говорить, что видите вы.

Они снова молчат. Слышится тихое бзынь.

— Я живу тысячи лет и знаю все истории, которые рассказывали люди, — вдруг говорит бармен. — И даже те, которые еще будут рассказаны. Я загадал услышать что-то действительно новое. Но вы — не новое. Он обманул.

Заходят как-то в бар женщина, вампир и влюбленный.

Рассаживаются по разным углам и тихо пьют, смотря каждый в свой стакан. Бармен натирает стекло.

Потом в бар заходят менеджер и еще десять таких же, но других. Заходят студенты. Заходят шумные женщины, которые собрались посидеть девочками. Заходят двое командированных и несколько туристов.

Влюбленный подсаживается к менеджерам. Слушает о том, как все достало. Как некогда тратить деньги. Как денег не хватает. Как хочется работать только на себя и целыми днями играть в приставку.

— Я знаю три сущности, исполняющие желания, — говорит им влюбленный. — Первая — это джинн. Он живет в Москве, но сейчас под следствием.

— Вторая — аномалия в Чернобыле, — говорит женщина шумным женщинам, которые собрались посидеть девочками. — Есть там белая кобылица. Если оседлать ее и усидеть пять минут, исполнит желание.

— Третья сущность находится в облаках. Это компьютер, исполняющий желания. Его для этого создали. Как только исполнит, самоликвидируется. Если хотите, могу пойти с вами, — говорит вампир и подмигивает бармену.

Каруселька

Часть 1

Инициация

Впервые он почувствовал приближение смерти, когда его окликнули на рынке: «Мужчина, сдачу забыли!». Никогда прежде его не звали мужчиной, и от такого обращения он как-то сжался и даже немного полысел. Как будто там, между пучками редиса и лука, враз перестал быть молодым человеком и стал человеком немолодым. Почти пожилым.

Больше на рынок он не ходил.

Она стала женщиной сразу. Прямо с детства. Сразу ровненько рассаживала кукол, сразу отвечала за их обед из песочных куличиков, за их платья и за воспитание.

Она была из тех девочек, которые рождены матерями. Видят в этом свою суть, смысл и великое предназначение.

В 21 веке как будто бы нет обрядов инициации, хотя на самом деле они на каждом шагу. Первый женский обряд — косметичка. Косметичка — это великая тайна и неизведанные океанские глубины, куда не дано проникнуть ни свету, ни мужскому разуму.

Она получила первую косметичку в пять лет. Сложила туда крем для всех мест, таблетки-пуговицы от головной боли и пустую губную помаду, которая могла только выдвигаться и задвигаться. Но в пять лет и этого достаточно.

Тогда, на рынке, он так и не взял сдачу. Взял редис, взял водки и запил. То есть он и раньше пил, но когда ты молодой, то это как будто и не запой. Это веселая разгульная жизнь, в меру красивые девушки и не в меру странные поступки под утро.

Ну а мужчины — запивают. Надолго, не весело и очень неприглядно.

Вообще, говоря по-честному, он был она. Но тут без трансгендерного хайпа. Тут проще. Он был Елена Лунная — модная писательница женских романов с пометкой 16+. То есть члены в ее книгах, как и положено, вздымались и каменели от страсти, но в рамках приличия, без фанатизма и детального проникновения.

Елена Лунная появилась случайно. От тоски и желания заработать хоть что-то. Звучало красиво, загадочно и даже многообещающе. Гораздо лучше, чем его собственное, не обещающее абсолютно ничего имя.

Да и писать женские романы могла только женщина. Закрытый клуб, что-то вроде рэпа для черных и страдания для евреев.

Потом появилось еще два крема. Отдельный для лица и отдельный для рук.

Ей сложно дались подростковые годы, когда согласно семейному кодексу РФ девочкам еще не положено ни замуж, ни детей. Заниматься было особенно нечем, поэтому она только и делала, что торопила время, чтобы поскорее восемнадцать. Когда было совсем скучно, напевала неизвестно откуда взявшуюся песенку про вишню на елке и мазалась кремами.

Все там же, между редисом и луком, он понял, что нет больше времени на мягкие обложки, пора создавать значимое. Не так, чтобы проходили в школе, но и не так, чтобы признали только после смерти. А чтобы одни умные, одухотворенные советовали другим, таким же умным и одухотворенным.

Сел писать, налил коньяку. Он пил, чтобы писать литературу, и напивался, чтобы пописывать мягкое. Незамутненное сознание мягкое отторгало.

Хрустнул пальцами, настроился и снова написал любовный роман.

И так несколько раз подряд.

Она родила. Нет, не от него, они в этой истории две параллельные, которые почти не пересекаются. Родила от какого-то парня с машиной. Он и был, и не был одновременно, как пустая губная помада. Но с ребенком в девятнадцать и этого вполне достаточно.

Она родила и тут же начала копировать свои файлы в дочь. Игрушки в ящик, в блины столовую ложку масла, в волосы шпильки. И первый обряд — косметичку.

Из букв можно сложить дом, из букв можно сложить машину. Из букв можно сложить вечность. Маленькую вечность для себя, в которой будут помнить и даже любить.

Но, сидя в большом доме и в дорогой машине, почему-то из букв никак не складывается хороший роман.

А он хотел хороший, хотел, чтобы глубина и масштаб. Но всей глубины — детский зассанный бассейн. Мечтал написать что-то такое неудобное, что так просто не отпустит. Но его слова значили только то, что они значили. Простой каламбур был бы за счастье. Но нет, «Н» была «Н», и совсем не старалась казаться «П» или «И».

Крема уже не помещались в косметичке. Они не помещались и на прикроватной тумбочке, и на полках в ванной, и даже в прихожей. Она не была уверена, что у человека есть столько мест, сколько у нее кремов, но производители всегда находили что-то более инновационное, обязательное и супернатуральное.

В детстве, когда она еще не поняла, но уже узнала, что такое смерть, ей захотелось эту смерть победить.

— Мама, а можно не умирать? — спросила она.

— Конечно можно, девочка моя, — погладила по голове мама. — Ты родишь и продолжишься в своих детях. И я продолжусь в них. Так мы никогда не умрем. Вот смотри, в блины нужно ложку масла, чтобы хорошо переворачивались.

Ее дочь росла и становилась очень похожа: полные губы, любит малиновый морс и так же громко чихает. Но было в ней что-то неправильное, не ее. Не рассаживала кукол и как будто совсем не хотела детей. Жила своей жизнью и не стремилась продолжать чужие.

Кому-то суждено прожить всю жизнь вместе, а кому-то — вместе умереть по нелепой случайности. Именно так с ними и произошло.

Строго говоря, они так и не встретились, ведь он ходил только в рестораны с пометкой «детям здесь не рады» и обходил детские площадки. Даже если через них короче.

«Жизнь слишком коротка для детей, — думал он. — Да и стремно растить того, кто тебя закопает. Вот он родился, и все — отсчет пошел».

А она считала бездетных недолюдьми. Не представляла, о чем говорить с теми, кто не познал счастья первого слова и первого шага. Счастья узнавания собственных жестов, которые маленький человек считает своими. Если не родил — прожил жизнь зря, была уверена она.

Так они и умерли: писатель, который разучился писать, и женщина, которая разучилась жить своей жизнью.

Умерли в один день в одном рухнувшем лифте в торговом центре. Умерли и встали в очередь один за другим.

Часть 2

Парк аттракционов

Сначала чистилище было похоже на банковскую очередь — умираешь и подходишь к аппарату. Там выбор:

смерть от старости,

смерть от болезни до 60,

смерть от болезни до 40,

смерть до 18,

убийство,

самоубийство,

несчастный случай,

выход в главное меню.

Берешь талон, садишься и ждешь. Но потом поняли, что это слишком похоже на ад и еще больше — на филиал Сбербанка. Тогда сделали всему ребрендинг. «Ребрендинг — это что-то вроде Большого взрыва, только поменьше», — объяснил Гендир всего.

И был день, и была ночь, и был ребрендинг. Из чистилища сделали парк аттракционов. Так проще ждать, и обстановка не такая нервная. Часть божественной энергии, как всегда, разворовали, а на остатки закупили списанные карусели. Советские, но старые, как мир.

На входе в парк всем выдавали билеты на аттракционы, один лотерейный билет и один талон на сладкую вату. Всем поровну — загробный коммунизм.

Но даже в очереди они не познакомились. Постояли рядом, получили билеты и тут же разошлись по парку в разные стороны.

Он пошел под большой зонт с надписью «Балтика». Она пошла под грибок на детскую площадку.

Под зонтом работал человек в головном уборе из газеты.

— Новенький?

— Ага.

— Меня Балтика Девятка звать. Я говорю честно, но неприятно, и могу зашибить одним ударом.

— У вас здесь написано, что пиво разбавленное. Зачем?

— Место такое — врать нельзя. Мертвым незачем усугублять, а мне вообще незачем.

— А разбавлять можно?

— Разбавлять везде можно.

— Тогда мне 0,5 разбавленного и шашлык на картоне.

— А на каруселях кататься не будешь?

— Буду, но это потом.

— Вот ты чудной, — золотом засмеялся Балтика Девятка, — уже помер, а так и не понял, что никакого потом нет. Я вот что тебе скажу, пойди лучше сыграй в беспроигрышную лотерею. Главный приз — воскрешение. Правда, уже почти две тыщи лет никто не выигрывал, но вдруг повезет.

Она посидела под грибком, поиграла с детьми и попыталась научить их печь правильные куличики. Одна из девочек постарше сказала:

— Тетя, мы хоть и мертвые, но не тупые. Идите, мы тут сами поймем, как надо играть.

Она смутилась и пошла за сладкой ватой. Всегда мечтала съесть целую порцию одна, но сначала не покупали ей, а потом она только дочке.

У сахарной ваты стоял красивый юноша с тонкими чертами лица. Его звали Карамелька, но она не поинтересовалась.

— Одну вату, пожалуйста, — протянула талон.

Продавец облизнул пальцы и отогнал мух.

— М-м-м, сладкая вата — она как жизнь, — улыбнулся юноша. — Кажется, ее так много, кусаешь большими кусками, а потом пшик, и ничего нет — глюкоза и обман.

Она не ответила.

— Могу организовать дорожку сахара, — доверительно сообщил Карамелька.

— Зачем мне дорожку?

— Так быстрее в мозг. Но еще лучше, — он понизил голос, — карамельку в задний проход. Там лучше всасывается.

— Гадость какая, — возмутилась она, — здесь же дети! Верните талон.

— Да пожалуйста, — сказал Карамелька. — Если такая нежная, то лучше иди в лотерею, вдруг воскреснешь.

Он выпил пива, съел шашлык и пошел на колесо. Там спокойно и не укачивает. У колеса стоял оранжево-лысый кришнаит.

— Меня зовут Карри, — сказал Карри и улыбнулся. — Один круг — один билет. Будешь вести себя хорошо — пущу на следующий круг бесплатно.

— А если буду плохо?

— Сначала поедешь вон с теми, потом с этими, а потом больше не поедешь и будешь отмывать карусель от птичьего говна и блевотины вот тех. Будешь хорошо мыть — поедешь снова. Сначала с вот этими, потом вон с теми.

— Кажется, я понял правила. А если буду все время хорошо себя вести?

— Чтобы хорошо себя вести, сначала надо понять, что для меня хорошо. А я этого и сам пока не понял. Но у тебя будет время — залезай.

И он залез и провел на карусели три дня.

Она пошла играть в беспроигрышную лотерею и выиграла. Выиграла пластмассовые очки-сердечки и красный билетик на неопознанный аттракцион. Очки были красивые. Она подумала: «Вот бы дочке», — но потом спохватилась и поняла, что не надо ей ничего отсюда. Про себя, как обычно, забыла. Даже не померила.

Он с трудом выбрался из колеса и пошел погонять на автодром. Карусельщика там не было — в рычаг воткнута спичка, чтобы аттракцион постоянно работал.

Подбежал к синей машине под номером семь, уперся коленями в приборную панель и поехал. Сначала пытался уклоняться от идущих на таран, но потом понял, что врезаться веселее. Прошло пять минут, и даже врезаться наскучило. Нелимитированный аттракцион — не такая прекрасная идея, как казалось вначале.

Она гуляла по парку и нашла карусель, как в детстве, — «ромашка». На карусель пускали только по двое — «Чтобы не создавать разбалансировку».

В ее жизни тоже везде пускали по двое. Двоим можно, двое безопасны на дружеских встречах — никто никого не уведет. Двоим удобнее за продуктами, чтобы и расплатиться, и сложить, и чтобы в очереди не возненавидели. Двоим проще растить дочь, потому что так заведено и так правильно.

Она отдала сразу три билета: за себя, за соседнее место и за разбалансировку. Сделала круг и удивилась, почему не растила ребенка одна, а постоянно прикрывалась почти несуществующим мужем. И в кафе всегда врала, что ждет подругу. И в кино не решалась без никого, потому что в кино по одному не ходят.

Он устал бесконечно врезаться и пошел играть в беспроигрышную лотерею. Подал билет.

— Ты же здесь больше трех дней. Оно тебе надо? — спросил человек в мигающих кошачьих ушках и шарфе-мишуре.

— А почему бы и нет? Думаю, надо, я же роман не успел. А что, если воскресну? Одному, говорят, повезло.

— Говорят, у него были связи, трям-пам-пам, — доверительно сообщил человек. — Да и после трех дней уже совсем другая история.

— Нормальная история. Крути давай.

— Ну-ну, Гоголь так же говорил. Выиграл, и что? Вернулся весь помятый и безумный. Плохое дело, трям-пам-пам, заживо-то лежать. Очень плохое.

Покрутили стеклянный барабан, но воскрешение не выпало. Выпали мыльные пузыри и красный билетик на неопознанный аттракцион.

Красные билетики было ни продать, ни обменять, ни использовать на других каруселях. Даже выкинуть нельзя.

Встретились у низкого дома со входом в неопознанный аттракцион и сразу отошли друг от друга на шаг.

Из-за грязной шторы вышел Пьеро в берцах. Докурил и посмотрел хмуро.

— Вы здесь, потому что оба мечтали о вечности. Вечностью управляю я. Что вы можете мне предложить?

— Я могу книгу, только она еще не написана.

— А я могу ребенка, только он не такой, как я хотела.

— Негусто. Что ж, — Пьеро протер шарфом берцы, — для вас у меня есть вот какая вечность. Ты, — он указал на нее, — посмотришь, как умрет твоя дочь и как после тебя не останется ничего. А ты, — он указал на него, — будешь смотреть, как твоими книгами топят печь и как их забывают.

Они помолчали.

— А есть варианты?

— Варианты всегда есть, — улыбнулся Пьеро и добавил: — пока ты жив. Но я могу предложить вам другой выход. Дам тебе, — он показал на нее, — родить сына, которого ты не сможешь воспитать. А тебе, — указал на него, — дам написать книгу, которую нашепчут другому автору. Так вы и попадете в вечность.

— А что, если нет?

— А если нет, то будете перерождаться, пока не будет да.

Они помолчали.

— Или можете просто переродиться и все забыть. — Пьеро пригласил ко входу в аттракцион.

— А что там? Комната смеха или комната страха? — спросила она.

— А это как повезет, — усмехнулся Пьеро. — Как жить будете.

Они помолчали.

— У вас карусельщика не хватает на «Вихре» и «Автодроме». Я лучше здесь останусь. Не хочу забывать.

— Все карусельщики горят в аду. Только Карри шел мимо, танцевал, пел песни и остался — не прогнать. А для остальных это ад — дергать за ручку и смотреть, как другие веселятся.

— Но здесь столько фактуры. Я хотя бы буду знать, что могу написать великую книгу, — решил он.

Пьеро достал рацию и сказал:

— Елена Лунная на автодром.

— А я пойду, — сказала она.

— А я и не сомневаюсь, — скривился Пьеро. — Женщине ведь нужно продолжаться, пусть и не помня себя.

— Да, очень правильные слова.

— Ну-ну.

Пьеро ругнулся, сплюнул и запустил аттракцион. Гендир всего был прав — управлять вечностью совсем не весело, когда каждый день одно и то же.

Часть 2,5

Буквы кончаютс

Так устроено, что писатели умирают гораздо чаще обычных людей. Умирают от гриппа, умирают от рака, умирают от критики. Бывает всякое. И бюрократии с ними больше, ведь убийство персонажа как будто бы тоже грех, но совершенно непонятно какой, и как его правильно наказывать.

Карри бесконечно крутил колесо, и времени прошло бесконечно много и бесконечно мало. Приходили новые люди, становились в очередь, получали билеты. Пришел новый писатель и сразу пошел в лотерею.

Человек в мигающих кошачьих ушках и шарфе-мишуре выдувал пузыри и зазывал народ.

— Чего желаете? Мыльный пузырь, резиновую лягушку или говорящую хрюшку?

— Желаю воскреснуть, как и все.

— А для чего, трям-пам-пам?

— Ну, у меня мечта. Хотел стать писателем. Да как-то откладывал.

— Откладывать нужно яйца, а не мечты! Хочешь сделку: я тебе буков горку, а ты мне никчемную душонку?

— Чувак, ты больной? Я лучше пойду.

— Да стой ты, дурень. Я серьезно. Еще неизвестно, что там твою душу ждет после суда. А так хоть поживешь нормально. Продай, и делу конец.

— А что даешь?

— Ну, трям-пам-пам… — Смерил его взглядом и выдул облако пузырей, через которые никто посторонний не слышал. — Даю миллион символов. Хороших. Их как ни складывай — все гениально! Потом помрешь — душа моя. Она, как ни верти, никому не нужна, так какого рожна беречь?

— А если кончатся?

— Обязательно кончатся, трям-пам-пам. Тогда придешь ко мне, сделаю твою душу мыльным пузырем и выдую через черную дыру в бескрайний космос. По рукам?

— По рукам.

И был день. И была ночь. И был первый контракт с издательством.

Очнулся в морге. Нашел одежду, написал родным, что жив, и тут же почувствовал, что жив.

Завел блог, написал о чудесном. Люди пришли, прочли и спросили, где можно прочитать еще.

И он сел за книгу. До того мог только фанфики, а теперь сразу идея и сразу роман. И полюбили сразу. Даже критики критиковали как-то вяло, за оклад, а не за идею.

Допечатали тираж. Потом еще один и еще семь.

Потом женился. Не на поклоннице, на обычной, которая далека от литературы. Но его устраивало, он не хотел и дома быть знаменитым писателем. А она вообще никем особенным не хотела быть. Просто воспитывала себе их детей, покупала кремы и напевала непонятно откуда взявшуюся песенку про вишню на елке.

Вторую книгу ждал весь мир. «Нетфликс» прислал договор на экранизацию, а вместо гонорара пустое место — впиши, мол, все, что хочешь.

Он хотел все.

Книга вышла, и все изумились, как же можно вот так хорошо и так просто. Он подписал тысячи экземпляров и понял, что потратил на них тысячи букв. Перестал набирать обычные сообщения и начал записывать только голосовые. Попытался наговорить новый роман, но даже записанные за ним слова отнимались от миллиона.

Он надеялся, что вовремя перестанет писать и проживет вечную жизнь. Но как только кто-то постил его цитату для статуса «вконтакте», буквы кончались.

Однажды вечером он сел в свое кожаное кресло в своем дубовом кабинете и пересчитал символы. Две книги по 300 тысяч. Еще минус 100 тысяч на статьи, подписи, смски и глупую ругань в интернете. Итого оставалось еще 200 тысяч знаков. Жаль, что не уточнил, с пробелами или без. С издательством, конечно, контракт. Но у этого, с пузырями, неустойка страшнее.

Поэтому решил отойти от дел. Не писать и даже почти не говорить. Плевать, пусть забудут.

Ну а в мире творилось много всякой несправедливости, о которой надо писать. О которой нельзя молчать. Но все писали и говорили не так и не о том. А он единственный знал как. Знал нужные буквы и их последовательность.

Прощальной записки не оставил. Оставил рукопись на 200 тысяч знаков. Написал ее за ночь. Даже не написал — набрал, как машинистка. Подумал немного, поставил точку и умер. К черту вечность, главное — успеть сказать. Потом хоть в черную дыру.

— Трям-пам-пам.

— Да в курсе я, в курсе.

— Коли сдох, как лох, полезай в пузырек.

— Слышь, рогатый беспредел, осади. — Подошел Пьеро в берцах.

— Этот мой. Он согласился под гавканье заводных собачек. Они свидетели.

— Он ради искусства. Значит, амнистия.

— Трям-пам-пам. Сделка в парке развлечений — святое. Он уже никуда от меня.

— Так ни ты, ни я отсюда никуда, чудила.

— Значит, не твой, не мой?

— Ничей. Будет карусельщиком напротив того.

— Два писателя через одну дорогу — это красивый ад, трям-пам-пам. Пусть идет, я за красоту.

Часть 3

И как тут жить?

— Привет, сосед.

— Ага.

— И как тут жить?

— Да как всегда. У Балтики не воруй, к Карамельке не вставай спиной, а с Карри лучше вообще не разговаривай.

— Звать-то тебя как?

— Елена Лунная.

— Чо за херня?

— Такой вот ад, сосед. Фактура. Идем покажу.

И они пошли посмотреть финальный аттракцион. На сцене стояло два старых аппарата — «Испытай силу удара» для мужчин и «Взвешивание» для женщин. Люди по очереди поднимались, били нарисованному толстяку в пузо или взвешивались. Одних Пьеро уводил за правую кулису, других человек в кошачьих ушках уводил за левую.

— И какие критерии? — спросил новый писатель. — Как в рай-то?

Елена Лунная улыбнулся, почти как Пьеро, и повел нового писателя за сцену. Там люди спускались слева и справа и становились в одну очередь.

Очередь в неопознанный аттракцион в низком доме.

Трям-пам-пам.

Content

Неделя жизни
Вера Сорока

НЕДЕЛЯ ̶С̶М̶Е̶Р̶Т̶И̶ ЖИЗНИ

Воскресенье. Низкий дом

Понедельник. Карнавал

Вторник. Да что вы знаете об искусстве?

Среда. Львы

Четверг. Динозавр цвета мурена

Пятница. Орешки со сгущенкой

Суббота. Свобода

Побег

Три желания

Батон, Пранаяма и синий кит

Что-то не так

Девятый этаж

Чай с бергамотом

Не про любовь

Золотой пациент

Звезда «Мишлена»

Муза Жени Котикова

Маньяк

Анекдот

Каруселька

Часть 1 Инициация

Часть 2 Парк аттракционов

Часть 2,5 Буквы кончаютс

Часть 3 И как тут жить?