Чудесные истории

Авторы: Грицаенко Дарья, Палома Анна, Чудинова Анна, Мартынова Любовь, Фили Елена, Мохначев Павел, Лев Мира, Шильдебаева Назгуль, Курнеева Милена, Сотникова Оксана, Ходыкин Андрей, Красикова Светлана, Турова Татьяна, Анатоль Мари, Стрелинская Мариэль, Сидоренко Оксана, Гугель Алла, Каледина Анастасия, Павловская-Кравчук Виктория, Гуд Хелла, Перикатиполе Коля, Морозова Ольга, Жааф Ксения, Подгородецкая Инесса, Сорока Вера, Palacios Юлия

Корректор Юлия Дорофеева

Иллюстратор Катерина Киланянц

© Дарья Грицаенко, 2022

© Анна Палома, 2022

© Анна Чудинова, 2022

© Любовь Мартынова, 2022

© Елена Фили, 2022

© Павел Мохначев, 2022

© Мира Лев, 2022

© Назгуль Шильдебаева, 2022

© Милена Курнеева, 2022

© Оксана Сотникова, 2022

© Андрей Ходыкин, 2022

© Светлана Красикова, 2022

© Татьяна Турова, 2022

© Мари Анатоль, 2022

© Мариэль Стрелинская, 2022

© Оксана Сидоренко, 2022

© Алла Гугель, 2022

© Анастасия Каледина, 2022

© Виктория Павловская-Кравчук, 2022

© Хелла Гуд, 2022

© Коля Перикатиполе, 2022

© Ольга Морозова, 2022

© Ксения Жааф, 2022

© Инесса Подгородецкая, 2022

© Вера Сорока, 2022

© Юлия Palacios, 2022

© Катерина Киланянц, иллюстрации, 2022

ISBN 978-5-0053-0294-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дарья Грицаенко

Instagram: @dariya_gritsaenko

Качеля

— Дашка, а ну слазь, кому говорю!

— Не могу, деда.

— Застряла там, что ль, на дереве?

— Нет. Я радио делаю.

— Чего делаешь?

— От советского информбюро…

— Так, Информбюро, тут нам гидрометцентр передал, что ночь близится! И ещё… О, качеля плачет. У ней, эта, жизнь рушится… Трагедия.

— Деда, какая, какая у нее трагедия? — из листвы показалась чумазая мордашка девчонки лет семи-восьми. — Расскажи, дедулечка.

— Иди сюда, кушать будем, как раз расскажу, — лучики морщинок разбежались от светлых, по-стариковски прищуренных глаз.

На кухне пахло хлебом и укропом. Дашина бабушка в цветастом переднике и бордовом платке, обмотанном вокруг головы, насыпала в глиняные миски густой кулиш. От полевой каши веяло костром, как и когда-то давно, в казацких походах.

— Садитесь уже. Ходят, ходят. Остыло, поди.

— Ой, бабулечка, вкусно как! Деда, расскажи!

— Молока дать? — хлопотала бабушка.

— Не… Деда!

— Любовь Андреевна, чего две тарелки-то? — сетовал глава семейства на хозяйку.

Та только отмахнулась, подперла кулаком подбородок и взглядом стала помогать внучке.

— Пока готовила, поела, Николай Тимофеич, не волнуйся.

— Де-а! — с полным ртом возмущалась Даша.

— Ага, значит, давным-давно жил у нас в деревне волшебник, Миродар…

— Прям волшебник?! — Даша аж подпрыгнула на лавке.

— Непременно волшебник. Но было на нем заклятие. Древнее. Могучее. Ничего не мог он сотворить до тех пор, пока своими руками чудо без всякой магии не сделает.

— Дедушка, а как же так? Где оно взялось, заклятье это?

— Времена раньше были неспокойные, и, кроме добрых чародеев, жили промеж нас тёмные колдуны. Им чужое счастье да удача точно почесуха. Только и мыслей, как бы отобрать. А волшебники-то, наоборот, чужому горю не рады, помочь стремятся. Вот и раздор меж ними завсегда. Так и в тот раз Миродар прапрадеда моего от хвори вылечил. А хворь ту Лихослав на него наслал, колдун, стало быть.

— А за что, деда?

— Ну, может, и было за что, того уж не упомнилось. Ага. Лихослав прознал, значит, об этом да так обозлился на Миродара. До того осерчал, что решил магическую битву учинить.

Ох и страшное делалось, как вышли они в дикое поле. Громы, молнии, ветер свищет, град сыплет. День на дворе, а точно ночь спустилась лютая. Деревенские притаились, только издали наблюдали, чем дело кончится, и молились за Миродара.

Силы были равны, да людские мысли не пустой звук. Стал волшебник побеждать. Почуял колдун, что не выходит у него задуманное, взревел в отчаянии, призывая злые силы, какие мог. Вложил всё в проклятье и обрушил его на противника: «Не знать тебе ни слов заветных, ни древних учений, не ведать ни у кого спросить, ни где сыскать, не сотворить волшбу ни самому, а ни с помощью, покуда дело рук твоих само чудом не станет».

Затрясло вокруг так, что всё, кто стоял, повалилися. Чародея мгла накрыла, закрутила, подняла и оземь бросила. А когда чернильная темень рассеялась, увидели односельцы Миродара, аж попятились. Был он совсем старик с длинною седою бородой. Колдун же осыпался серым пеплом, ветром прочь отгоняемым.

Вот с тех пор и мастерил Миродар поделки из дерева, всё надеялся, что чем красивее и искуснее сделает, тем вернее случится невозможное. Шли годы, да ничего не выходило. Стал он до того мастер, что изделия его прекрасные у царей да князей хоромы украшали, а ни одно чудом так и не сделалось. Волшебники, известно, дольше людей живут, посчастливилось и мне его увидеть. Дитем ещё был, а помню. Руки его шершавые, в мозолях, кудри мои взъерошили при встрече.

— Деда, какие кудри? — не выдержала Дашка.

— Сейчас-то да, седина одна. А тогда была у меня шевелюра — ого! — улыбнулся он. — И, значит, говорит мне Миродар: «Есть ли что-то такое, чего тебе хочется больше всего на свете?». А я как закричу: «Хочу, хочу качелю, больше-пребольше всего! Чтоб лететь на ней до неба! Можно?». Просветлело лицо старца: «Может, и получится, может… детская вера сильнее». Так и появилась у нас простенькая деревяшка, веревками подвешенная.

— И что же, качеля волшебная?

— Эх, нет ещё. Уж сколько я на ней ни катался, да вырос. И мама твоя тоже любила ее. Только и она выросла. Взрослые перестают почему-то радоваться качелям. Вот и потемнела она, почти чёрная уже. Видимо, отведённый ей срок кончается.

— Я, я буду!

— Ну хорошо, — проговорил дед, потирая щёку.

— Дедушка, я же успею волшебнику помочь?

— Как знать. Если не попробуешь, не поймешь. Но сначала спать. Утром уже поскачешь проверять.

Дашка подбежала к деду, обняла его крепко-крепко, а потом и бабушку.

— Дедулечка, конечно, получится, не переживай.

Всю ночь Даше снился сон, как она взлетает на качеле к облакам, касаясь ногами радуги. И там, в синеве, видела она седого волшебника с длинной бородой.

Проснулась Даша от того, что показалось, будто зовет ее кто-то. Побежала на звук. А там бабушка плачет.

— Иди ко мне, Дашенька! — прижала внучку к себе. — Ночью Николай… Ночью… не стало дедушки. Помнишь, мы с тобой говорили, что рано или поздно всех забирают на небо.

— Теперь деда там будет, не со мной?

— Ну, что ты… с тобой, только… Когда тебе нужно, вспомни о нем… Всё будет хорошо. Верь. А я молиться буду каждый день и за него, и за маму твою, и за тебя. Всё будет хорошо.

— Я знаю, что делать, бабулечка! Нужно оживить качелю, чтоб она стала волшебной! И тогда загадать желание! У меня получится!

— Конечно, дорогая, конечно, — ласково обнимали и гладили тёплые бабушкины руки.

Мышка

Дверь ресторана резко распахнулась, выпустив наружу разъяренную девушку в вечернем наряде. По ее лицу текли слёзы, смешиваясь с тушью. Чёрные капли падали на густо усыпанное блестками платье, облепившее довольно полную фигуру. Много-много блесток, складки на животе и боках, маленький рост — сочетались, мягко говоря, не очень.

Некогда пышная и замысловатая прическа сейчас напоминала раскуроченное гнездо. Выпавшие пряди торчали в разные стороны. Девушка сдула волосы, которые лезли ей в глаза, и с силой захлопнула за собой дверь. Венок из еловых веток, переплетенных с разноцветными новогодними шарами, висевший на входе, зашатался, угрожая сорваться. Однако каким-то чудом всё же удержался на месте.

Пройдя несколько шагов, девушка остановилась, сняла туфли и одну за одной с диким остервенением бросила в сторону ресторана. К счастью, не попала по венку.

Предпраздничный шум и суета на центральной улице города не заметили эту вспышку злости, а ногам стало холодно. Наша героиня надела дутую серую куртку, натянула шапку и таки вернулась за туфлями. Впрочем, в них тоже было не особенно-то и тепло. Да только идти по промёрзлой земле босиком в разы хуже.

Из-за раздражения, а может, от обиды на ранее случившиеся события, когда ещё кто-то из гостей попробовал выйти из ресторана, она снова со всей дури толкнула дверь. Судя по звукам и доносившемуся мату, этому кому-то стало больно. Не лучший поступок, следует признать, но кого слушает наша вскипающая ярость? Совершив это препакостное деяние, с чувством отмщения обладательница платья из блесток зашагала прочь.

Как же всё вокруг было разнаряжено, убрано к самому долгожданному в году празднику! Искрилось огнями. Пахло хвоей и глинтвейном. Мельтешило людьми, которые в стремлении всё успеть в последний момент, ставили очередные мировые рекорды. А в проползающих мимо витринах магазинов отражалась опротивевшая себе, заплаканная серая мышь. Прям МЫШЬ. Была бы хотя бы мышь, мышка. Но нет, по зазеркалью плелась именно МЫШЬ. И сегодня, в очередной раз, в самый, казалось бы, волшебный миг… Ну почти в самый. До боя курантов оставалось каких-то шесть часов. Корпоратив только начинался, а эти курвы успели ей насолить. И он пришёл такой красивый… А она… И они… Как тут могло обойтись без драки?

Девушка взглянула на себя и попробовала улыбнуться. Растянула губы в попытке вернуть новогоднее настроение. Но та, что смотрела с другой стороны, не улыбалась. Не улыбалась и всё.

Решив сбежать от раздражающей ее мишуры, она свернула в подворотню. Здесь царили тусклый свет и серость, и не было даже намёка на приближающееся веселье. Унылые грязные мусорные баки раскрыли свои гниющие пасти. В крайнем копошился косматый бомж.

Послышалось злобное шуршание грызунов. Вдруг один из них бросился ей под ноги. Взвизгнув пожарной сиреной и напугав несчастного бездомного, девушка взобралась на стоящую рядом лавочку. С опаской, тяжело дыша, она всматривалась в место, откуда только что сбежала. Там уже никого не было видно, но что-то маленькое очень ярко поблескивало.

Девушка аккуратно спустилась с лавочки, вернулась и увидела, что на асфальте лежит колечко с крупным камнем. Она взяла это колечко, подошла ближе к свету фонаря, чтобы лучше его разглядеть. Камень на нем становился то синим, то красным. На внутренней стороне было выгравировано «Съешь меня». Она мотнула головой и ещё раз присмотрелась внимательней. Неожиданно на колечке стала появляться новая надпись: «Только сегодня и только для вас ночь превращений, спешите сейчас избрать идеал и в него воплотиться, ваш час настал, и пусть чудо свершится. Для этого вам понадобится…». Девушка всё крутила и крутила колечко, и продолжала читать…

И вот она же, но какая-то уже совсем другая, яркая изнутри, суматошно неслась вдоль магазинов. Забегала в них и выбегала в поисках совершенства. Суетилась, пока не вышла с прямоугольным пакетом, отмеченным логотипом известной фирмы. А в книжном киоске, озадачив продавца поздравительных открыток и сувениров, купила журнал мод со сногсшибательными красотками на глянцевых фото.

В квартире, аккуратно разложив на кровати длинное блестящее чёрное платье, она достала из кармана колечко. Раздевшись до нижнего белья, села перед зеркалом. В руки взяла вырванный из журнала лист. На одной его стороне, как раз на той, куда смотрела девушка, была изображена черноволосая дива невысокого, как и наша героиня, роста. На обратной же стороне коварно улыбалась ну очень высокая блондинка. Мышка — уж давайте будем называть её так — погладила рукой фото с брюнеткой и, словно прощаясь, помахала своему отражению. Краем глаза отметила как будто глядевшую на неё в упор белокурую супермодель.

Мышка дождалась, когда камень на кольце сделался красным, и положила его в рот. Затем она встала на весы возле холодильника, возвышающегося над её головой на целых полметра. Весы-предатели остановились на отметке восемьдесят. Мышка согласно прочитанной инструкции выпила всю воду из заранее приготовленной литровой банки, запивая колечко.

Весы показывали восемьдесят. Девушка подпрыгнула — всё равно восемьдесят. Расстроенная Мышка не заметила, как на пол шлепнулись трусы и лифчик, и разочарованно облокотилась на холодильник. Посмотрела на него сверху. И в дальнем углу у стены обнаружила пыль. И тут же пожарной сиреной радостно взвизгнула. Побежала в ванную, из которой донеслись ещё более звонкие восхищенные визги.

Из ванной походкой богини выплыла стройная длинноногая нимфа. Подошла к кровати, надела платье, которое теперь ей едва прикрывало бедра. Руками попыталась оттянуть его вниз, но увы. Мышка — да какая же теперь она мышка — Принцесса! — подошла к зеркалу. Зеркало закончилось где-то на уровне её шеи. Тогда она направилась к трюмо, села. Оттуда на неё смотрела белокурая красавица с обратной стороны журнального разворота. Та, которую мельком было видно в отражении. Но это нашу героиню определённо не расстроило. Так даже лучше! Она всегда завидовала таким девушкам. Тем, которые могли взирать на других свысока. Принцесса восхищенно на себя посмотрела… и начала краситься. Конечно, ведь красоты не бывает много.

И опять новогодний венок на входе в тот же ресторан. Перед ним остановилось такси, открылась дверца, высунулись ножки в туфлях на высоком каблуке. Из такси не очень-то красиво, задом наперед, выкарабкалась наша героиня. Выпрямившись, поправила платье, причёску, вскинула подбородок, хищно, многообещающе улыбнулась и зашла внутрь.

Ночь шумела салютами, весёлыми песнями и звоном бокалов. Просыпался новый год…

Утром из ресторана стремительно выбежал симпатичный представительный, но слегка растрёпанный мужчина в помятом брючном костюме и в строгом чёрном пальто. Он на ходу застегнул рубашку, пиджак, поправил ремень, время от времени хватаясь за голову. Остановился, достал бутылку водки, сделал несколько глотков, приложил ее ко лбу, оглянулся и помчался прочь.

Через некоторое время дверь с уже практически родным нам еловым венком распахнулась, выпуская… нет, не Принцессу. На улицу вышла, застегивая серую куртку, МЫШКА. Остановилась, посмотрела на своё отражение в витрине, поправила растрепавшиеся волосы, вскинула подбородок и улыбнулась.

Фотографии в телефоне запомнили, как этой ночью Принцесса танцевала с симпатичным представительным мужчиной, почти на полголовы ниже её, как они целовались, не обращая внимания на насмешки окружающих, как потом он лежал спящий на голом плече Принцессы, а потом и на плече Мышки.

Положив телефон в карман и напевая новогоднюю песенку, по сонному городу шла счастливая девушка.

Анна Палома

Instagram: @paloma_blanka

Полдень в Смолистом бору

— Останешься здесь, — мрачно буркнул Остап, не глядя на жену. — Сиди тихо и жди меня. Проверю капканы, соберу, че попалось, и вернусь за тобой. До заката управимся. На, держи ещё, — сунул Анне флягу с водой. — Подходить буду — пальну, как обычно.

Тяжёлые сапожищи мужа секунду помялись, втаптывая в мох чернику, и грузно зашагали в чащу Смолистого бора. Двустволка на мощной спине по-родному покачивалась. Густая стена сосняка быстро скрыла и спину, и винтовку.

22-летняя Анна тяжело опустилась на колени и глубоко задышала. Густым ковром под ногами лежала черника — чёрно-сизая, крупная, сухая. За ведро такой ягоды в городе чистыми дают триста. Третий раз она по ягоду — пять раз справишься в лес, и можно купить ребенку люльку. Не самодел, а с маятником, чтоб мягко качала дитя. Времени у неё на эти вылазки не так много осталось. Пустой бидон у ног подстегнул к работе, и Анна, то и дело придерживая большой живот, сноровисто начала перебирать пальцами, звонко ссыпая ягоды на эмалевое дно бидона.

Жарко. Полдень. Тень от сосен хорошая, густая, а всё-таки пот по спине льёт ручьём. Всё чаще Анна отдыхает, откидывается назад, чтобы прислониться к стволу и подышать. Гладит тяжёлый живот, словно успокаивает, уговаривает, и снова принимается за работу. Эх, не потянет скоро она эти походы в лес, а от люльки отказываться жалко. Привыкшие к работе руки ловко щиплют низенькие кустики, раздевая веточки, освобождая от тяжести ягод. Только внутри тяжесть, наоборот, отчего-то нарастает. Якорит Анну к земле, как булыжник мужнину лодку к тёмному дну Катуни.

Где-то далеко всего разок прокуковала кукушка. Суеверная Анна вздрогнула, перекрестилась. Не любит она в лесу быть одна, нехорошо это. Но с мужем спорить — дело немыслимое. Как сказал, так и будет. Это Анна быстро поняла после свадьбы, когда муж не пустил её на девичник, заперев дверь на амбарный замок. Анна плакала, ластилась, уговаривала, как ребёнок строгого отца, — но Остап только молчал и даже не глянул в ее сторону.

Последний раз раздалось слабое «ку-ку», и ноющий с утра живот закаменел и замер. Страх прикоснулся к сердцу ледяной ложкой, зачерпнул из него больно.

— А-ах!.. — Анна вдохнула знойного пекла и тут же нагнулась, выставив руки вперёд, опустилась на четвереньки. — Только не это. Рано же…

Живот застыл, стал непосильно тяжёлым, словно железные лапы мужа сдавили его изнутри. Анна знала его хватку, хватку рук, способных на убийство и звериную ласку одновременно.

Хватка слегка ослабла, но Анна знала: это ненадолго. Несколько минут она тяжело и глубоко дышала, стараясь собрать разбегающиеся от страха мысли. До дома неблизко. Но если схватки будут разгоняться медленно, то можно добрести. Или встретить кого.

Новая схватка — мощная, острая — подкосила ноги. Нет, уходить — немыслимо. Силы быстро уходят. Нельзя их тратить.

Боль нарастает: меньше минуты на передышку. Женщина закрывает глаза и пытается отдохнуть, набраться сил, прижимаясь то к земле, то к тёплым сосновым стволам. «Богородица дева, радуйся», — шепчет в промежутке Анна, и новый поток боли уносит ее.

Сильнее боли — страх. Страх неизвестности. Как долго это продлится? Сколько ей понадобится сил? Хватит ли их? А что, если ребенок лежит не так? Нет здесь никого, кто сказал бы ей, что всё идет хорошо, что она справится. Анна не знает, выдержит ли. Кто она, Анна знала со слов матери, мужа, братьев. А что может она одна, без никого?

— Мама, мамочка, — по-детски зовет женщина, стоя на четвереньках и вцепившись в сосну руками, — помоги мне!

Воздух словно застыл от жары, и Анна не замечает, как погружается в вязкое марево. Схватки всё так же сильны, но она словно не здесь, боль доходит до нее сквозь толстую пелену. Последний глоток воды из мужниной фляги не оживляет запечённых губ и горла. Сосны качаются в самом верху, чёркают недостижимыми макушками синее небо. Они словно плывут, и Анна плывет за ними. Стоя на четвереньках, Анна раскачивается из стороны в сторону, охая и подвывая, вторя своей боли.

— Давай, Нюта, давай, — шепчет она своё детское имя, — ты можешь, доченька, ты сильная.

Словно ушат воды плеснуло на землю.

— Воды отошли… Видать, близко, — как-то поняла Анна и, следуя необъяснимой звериной чуйке, развернула своё тело на корточки, на расстеленной по земле юбке.

В деревне, да и в городских роддомах рожают лёжа на спине, но инстинкт толкает Анну к иному положению. Боль потуг проходит сквозь неё стихией — потоком, разрывающим дамбу. Дает перевести дух и накатывает снова, в разы сильнее.

Анна взвыла. Голос взвился вверх и потонул в верхушках сосен, оставив долгое эхо. Ещё и ещё раз, напрягая всё существо, из последних, неизвестно откуда берущихся сил…

Лес вокруг затаился, дрожа в ожидании. Каждая иголка будто бы знала, что в Смолистом бору рождается жизнь.

Последний, почти звериный вой Анны слился с криком младенца, извещая мир о том, что женщина стала матерью.

Анна трясущимися руками подхватила из-под себя и прижала к животу скользкого, крошечного, синеватого-красного младенца. Девочка. Чистой нижней сорочкой обтерла ее личико: слепленные глазки, крошечный нос и требовательный кукольный рот. Откинулась назад, прислонившись к тёплому стволу сосны. Прижала дитя покрепче к животу и закрыла глаза. Могучая сила разливалась по венам, ударила в голову, ручейками потекла в обе груди.

Условленный выстрел в лесу известил Анну о приближении мужа. В деревенской церкви на погосте зазвонили колокола.

Ночь перед Рождеством

Накануне светлого праздника дома было грустно. Пили с Нового года, и к Рождеству тёмное, похмельное марево стояло даже в сенях. До самого Крещения домой идти не хотелось.

Дядя Леша и Николай были запойные, тётя Нина, мамина сестра и жена Николая пили хоть и не много, но хмелели по-бабьи быстро и совершенно отупевали. Отец пил с утра, со всеми многочисленными соседями, что неделю не вылезали из-за стола, но долго не пьянел: твердый, как скала, он молча подливал водку, стекленея глазами.

Было душно, и тесно, и очень нечисто, и накануне Всенощной разговоры за столом велись такие, хоть плачь.

Николай, пьяный с 30 декабря, поднимал стакан и, на мгновение задумавшись, провозглашал:

— Ну, давайте, что ли… за Христоса.

Дядя Леша, вынырнув из собственной подмышки, громогласно гаркал:

— Будем здоровы! Христос Воскресе!

— Дядя, — не выдержав, вмешивалась Настя, — сегодня Сочельник. А Распяли Христа на Пасху…

— Умер, что ли..? — опускал стакан дядька.

— Ой, ну даешь, — взрывалась клокочущим хохотом грузная Нина и обводила родню соловыми глазами.

— Мученической смертью, — еле слышно отвечала Настя.

— Эх, ну пусть земля ему будет пухом, — сочувственно и как-то смущенно бормотал дядька, крякал и снова сникал.

Настя вспыхивала от такой дикости, в носу щипало от близких слёз.

— Ну, хватит… — бормотал Николай. — Будем здоровы!

И все согласно поднимали рюмки.

Настя выходила в сени и, пряча слёзы, шла в коровник. Это было единственное место в доме, где можно было скрыться от тяжёлого духа и пьяных глаз.

Здесь, среди тёплого запаха сена и коровьего дыхания, мирного свиного похрюкивания за стенкой, она успокаивалась. Когда-то скотины было много, и Настя, совсем ещё маленькая, прибегала сюда играть: всем животным раздавала имена и роли из своих сказок.

Настя выросла, мама умерла, а отец многое распродал и запил — не справлялся. Сейчас остались только несколько свиней, куры да беременная корова Машка, что лежала в дальнем углу хлева.

Настя подошла ближе и протянула руку к тёплой бежевой морде. Машка подняла на неё круглые смиренные глаза.

— Манечка, Маня, — ласково погладила корову Настя, — вот и Рождество приходит…

Машка была коровой немолодой и носила плод тяжело.

— В последний раз телиться будет, — сразу сказал Петр, когда корова понесла.

— А потом? — тревожно спросила отца Настя.

— А потом — суп с котом, — огрызнулся отец.

— Я тебе из Церкви просфорку принесу, Мань, — пообещала Настя и ласково погладила Машкину морду.

Корова отозвалась, подставила влажный нос под хозяйскую руку. Настя сняла со стены тёплую попону и укрыла Машку. Заглянула к свиньям и курам — убедиться, что всё в порядке, крепким плечом навалилась на тяжёлую дверь и вышла во двор.

После тёплого хлева январский мороз ошпаривал щёки, бодрил кровь. Настя мороз любила и всегда старалась вволю надышаться холодным воздухом — он словно вычищал из неё тяжкий домашний дух. Снег, валивший весь день, перестал, и небо прояснилось, словно приподняло чёрный подол бесчисленных юбок и показало свою самую нарядную, праздничную, щедро усыпанную звёздами. Вот и первые мерные удары колокола донеслись с церковной колокольни. По нарядному небу разлился Благовест, собирая на Всенощную.

Маленькая церковь нарядно светилась окнами. Жарко натопленная, она была полна людьми — в основном женщинами и стариками. Но были и семьи. Дети топтались рядом с родителями, болтали и егозили. Настя старалась встать от них подальше: острая спица зависти мешала дышать.

Настю в церкви знали: привечали, улыбались, но ей казалось, что ее больше жалеют, чем любят. Все знали, что в доме Лавриных по праздникам шла гульба.

Настя протиснулась поближе к Богородице, висевшей у алтаря. Вдумчиво перекрестилась. Так хотелось, чтобы сегодня ее мысли услышали без слов.

— Приидите, поклонимся Цареви нашему Богу… — сочно и торжественно начал священник. Толпа притихла и опустила головы.

Отец Павел, молодой ещё, дюжий батюшка, перешёл из города по распределению два года назад и ещё крепко нес на своих плечах унылые тяготы сельского священства. С ним запустевшая было сельская церковь ожила: бодрый дух и юмор молодого настоятеля привлекли и стариков, и непьющую молодежь. Из-за него в церковь стала ходить и Настя. Сначала из любопытства, из желания посмотреть на нового человека, а потом и службы полюбились.

На службе можно спрятаться даже в толчее, просто прикрыв глаза. В этих скромных стенах, под баюкающее жужжание псалмов, всё в жизни Насте казалось проще, поправимее. Здесь рождались смутные мечты вырваться из дома. И ещё что-то тайное грело душу.

Каждое воскресенье, стоя в толпе, Настя наблюдала за священником. Мечты ее приносили скрытую радость, обжигая своей невозможностью. То она представляла себя его дочерью, первой любимицей среди остальных детей. (Вот она готовит отцу ужин на чистой кухне, вот он нежно крестит ее перед сном, целует в лоб…) То эти, почти святые мысли, сменялись иной картиной, где Настя сама вставала на место матушки и нянчила общих с мужем детей. В эти минуты ей было особенно страшно смотреть в сторону реальной семьи отца Павла. Казалось, матушка Дарья, строго пасущая свой выводок, даже издалека слышит её грешные мысли и тут же доносит до самого Бога. К тому же Дарья была красива, а Насте достались грубоватые крупные черты, большие руки и столь ненавистная полнота.

— Рождество Твое, Христе спасе, Ангели поют на небеси… — толпа вздрогнула и запела вместе с хором.

— …И нас на земле сподоби, чистым сердцем… — запоздало подхватила Настя.

Петь она любила, голос у нее был чистый, тёплый, легко ложившийся в ноты, словно она их знала. Радость от пения на время примиряла Настю с жизнью.

Вот и Рождество наступило… Радостные глаза встречались, просветлённые лица расплывались в улыбках, дух праздника снизошёл на толпу.

— С Причастием вас! С Рождеством Христовым. С праздничком! — слышалось отовсюду.

— Господи, вот бы случилось хоть какое-нибудь чудо, — загадала Настя, — хотя бы самое маленькое.

После службы все суетливо поздравляли друг друга и спешили по домам. От мороза слипались ресницы, радость и усталость разливались по телу.

Насте отчаянно хотелось спать, но домой ноги несли тяжело. Долго, долго она брела обратно, коченея от мороза, сжимая в кармане обещанную Машке просфору. Приблизившись к дому, постояла минуту, прислушиваясь. На удивление, было тихо.

— Господи, прошу, пусть бы они все ушли, — сердечно взмолилась Настя и тут же услышала мычание — надрывное, жалостное, не похожее на обычное коровье.

«Напились до чертиков и режут Машку», — полоснула по живому мысль-лезвие. Мигом Настя кинулась в хлев. Отворила двери, впустив стылый воздух, и ахнула.

Отец в одной рубахе стоял на коленях у лежащей на полу коровы. Руки его были по локоть в густой крови. Услышав скрип двери, Петр поднял голову и, увидав дочь, рявкнул:

— Где шлялась? Дуй за помощью, скотина телится!

Раскоряченная, вытянув жилистую шею, Машка лежала на соломе, выражая всем своим животным существом совершенно человечье страдание. Глаза её, эти огромные карие вишни, выпученные от боли, уставились прямо на Настю. Сердце у той зашлось — как кипятком обварили.

— Что стоишь? — рявкнул отец, наваливаясь на коровий крестец могучим весом. — Телок не идёт совсем. Вытягивать надо, заразу, один не сдюжу!

Настя бросилась вон. Выбежала на дорогу, на ходу уронив платок, — поднимать не стала.

Пробежала три дома к лесу, задохнулась, закашлялась. Везде темнота, сколько хватает глаз. А там и деревня кончается, их дом из крайних. Куда идти? Развернулась и побежала обратно, на погост.

Первый дом у церкви — изба священника. Только его окна и горят да ещё где-то вдалеке, но туда и за полчаса не добраться. Настя подбежала к избе и постучала в окно.

— Кто там? — отозвался низкий встревоженный голос.

— Соседи. Настя Лаврина.

Из окна выглянул отец Павел и его испуганная жена.

— Простите меня, батюшка. Мой отец за помощью послал. У нас у Машки роды тяжёлые…

— Все спят вокруг, я не знала, куда бежать. Машка — корова старая, боюсь, как бы отец ее не зарезал после отела, — тараторила на бегу Настя, захлебываясь морозным воздухом. — Я сперва испугалась, что он прям сейчас прирезать решил — чуть сердце не рухнуло!

— Побереги тепло, Настасья. Всё ты правильно сделала, что пришла.

Вот и двор, вот и хлев. На минуту стыд вожжою ошпарил девичий лоб: сейчас увидит отец Павел, как живёт она, сейчас всё поймет. Господи, помоги! И задержав дыхание, как в воду нырнула и отворила дверь в коровник. Там было тихо.

— Папа, — крикнула Настя, — мы здесь.

Отец, уже голый по пояс, весь в испарине и крови, засунув руку по самое плечо в коровье лоно, пытался захватить и вытянуть плод из материнской утробы. На подстилку хлестала кровь и воды. Машка лежала молча, вытянув все четыре ноги, как огромная брюхатая рыба, выкинутая на лёд и доживающая последние минуты. Ее молчание было почему-то самым страшным. Отец мельком глянул на подоспевшую помощь.

— А, поп, — как-то разочарованно бросил он, — ты со скотиной дело-то имел?..

— Ещё как имел. Семь лет ветеринаром отработал.

Отец Павел скинул тулуп и спросил у Насти:

— Как роженицу зовут?.

— Маня, Машка.

— Устала ты, Маня… — ласково бормотал Павел, привязывая веревкой хвост к коровьей шее, чтоб не мешал. — Ничего, поборемся за тебя. А ты выйди, Настасья.

Мучительные минуты провела Настя в сенях, путая слова молитвослова и прислушиваясь к звукам в хлеву. Машка сносила свою муку молча, а по редкой брани отца и коротким перекличкам мужчин понять ничего было невозможно. В какие-то моменты тишина казалась Насте невыносимо страшной, и она порывалась вбежать в хлев, но останавливала себя, отвлекала. Наконец не выдержала, разрыдалась и выскочила на крыльцо.

Мороз помягчел, словно сжалился. Слёзы быстро унялись. Стоять в тишине Рождественской ночи было приятно и даже торжественно. Хорошо было смотреть в чёрное расшитое бисером звёзд небо, шептать «Богородице, дево, радуйся»… «Уеду осенью, — вдруг поняла Настя, — закончу девятый, поступлю в колледж и уеду прочь». Волнительно стало от этой мысли, но и радостно.

Дверь за спиной скрипнула, распахнулась. На улицу шумно вывалился отец и с разбегу рухнул в снег. Следом вышел священник, тяжело дыша. Он улыбался, вытирая руки ветошью.

— Ну что, чудо вашему дому: родила Мария-то! — весело провозгласил Павел и невольно глянул в бездонный колодец неба. — Аккурат в Рождество.

— Сдюжила, бедолага, — устало и гордо подтвердил Петр. Затем сгреб руками свежий снег и неистово начал отмываться от животной крови, растирая себя докрасна. И такое решительное выражение было на его лице, словно до самых костей он хотел отчистить себя.

Настя вытерла последние слёзы, взяла немного белого, чистого снега и легко подбросила его в небо. Усыпанный звёздами, чёрный подол космоса мирно окутывал Землю, словно обещая ей что-то хорошее, вечное.

Анна Чудинова

Instagram: @chudanechka

Яндекс Дзен: Анна Чудинова

Снегирёк

Вечерело. Крест оконной рамы оделся в тонкое кружево изморози. Через незамёрзшие серёдки стеклянных квадратов в детскую заползали куски сиреневого неба. Интересно, как там на улице? Наверное, морозец кусает прохожих за щёки и красит ресницы белым. Люди спешат домой, шевелят закоченевшими пальцами в одеревеневших ботинках. Несут колючие ветки, располневшие сумки и последнюю надежду — как будто за эти несколько часов до боя курантов можно успеть что-то доделать, изменить, исправить.

Игорёк высунул ногу из-под одеяла, и стало не так жарко. Развёрнутая к стене настольная лампа вычерчивала на обоях лунный туннель, в котором поочередно появлялись то заяц, то голубь, то собака. Эти фигуры из театра теней получались у Игорька лучше всего, и если бы дедушка сейчас был рядом, он точно оценил бы успехи внука, который не переставал тренироваться вот уже почти сорок дней.

Игорёк не ходил в школу, потому что был ещё маленький, и не ходил в детский сад, потому что часто болел. Мама говорила, это оттого, что он тяжело переживает смерть деда, а папа говорил, что у Игорька просто слабое здоровье и его нужно отдать в какую-нибудь секцию — например на плавание или в спортивную гимнастику. В ответ мама обязательно меняла плавание и гимнастику на драмкружок и пение, а папа злился. Когда же на кухне начинались крики и звон посуды, Игорёк просто укрывался с головой, крепко зажмуривался и куда-то проваливался.

Дышать под толстым слоем пуха было трудно, но зато перед глазами мелькали красные и золотые шары. Почти как праздничный салют. Игорёк-снегирёк, Игорёк-снегирёк… Мальчик перекатывал во рту дедушкину гладкую приговорку, и пережидать страшное становилось легче.

— Паш, он опять весь красный и горячий! — мама высвободила Игорька из тёплого плена и тягучего забытья. Худая высокая женщина в бугристой косынке приложила ко лбу сына пахнущую варёной морковкой ладонь.

— Ну как так! — папа схватился за голову и рухнул на стул возле кровати. — Я думал, хоть Новый год будет нормальным… Ёлку вместе нарядим… — полноватое лицо крупного мужчины выдавало смесь отчаяния и раздражения.

Игорёк зевнул. Он хотел сказать папе, что не прочь помочь с шариками и серебристым дождиком, но в горле отчего-то застрял сухой противный ком.

— Какая ему ёлка, Паша! Ты что не видишь, у него температура! — сдавленно процедила мама и поправила выскочившую из-под платка любопытную папильотку. Потом взяла флакон с прикроватного столика, открутила липкую крышку и дала сыну приторно-сладкой розовой жидкости.

— Да зачем от кашля-то, Надя! Ты вообще…

— О господи, утка! — мама прервала папу на полуслове и выбежала из комнаты.

Детская тут же заполнилась медово-чесночным ароматом праздника.

Это будет первый Новый год без деда.

— И иди займись этой дурацкой ёлкой! — донеслось уже из кухни. — Иголки по всей квартире…

Папа молча поднялся и исчез в коридоре.

Игорёк поежился и снова натянул одеяло до подбородка. В окошко легонько постучали. Мальчик приподнялся на кровати и всмотрелся в узоры на стекле. Никого. Игорёк-снегирек, Игорёк-снегирек. Клац-клац, чивырк-чивырк. Игорёк выскользнул из постели и, ступая по кусучему холодному полу, медленно подошёл к окну.

Клац-клац, чивырк-чивырк — на карнизе сидел снегирь в красной шубке с пепельными рукавами и вертел черношапочной головкой. Игорёк приложил ладонь к стеклу. Зырк-зырк — маленький гость сверлил мальчика тёмно-синими глазами-бусинами.

— Эй… — прошептал мальчик, но снегирь перескочил на самый краешек карниза и через миг улетел.

По небу расплывались фиолетовые чернила. Вдруг — знакомая дублёнка и ушанка! Сгорбленный мужчина со старенькой холщовой сумкой спешил по дорожке через двор к проспекту. Внезапно он обернулся, посмотрел прямо в окно тридцать первой квартиры. И помахал Игорьку.

— Деда? — еле слышно проговорил мальчик и кинулся к двери. Резко остановился и — снова к окну. Размытый силуэт постепенно удалялся.

В ушах застучало. Игорёк метнулся из детской и спрятался в тёмном углу коридора, откуда хорошо просматривались все комнаты.

В зале моргал телевизор. С экрана красивая тётя с нежным голосом пела что-то про зиму в городах и селах. Папа сидел на полу в куче проводов и проверял гирлянды. Тонкие змеи смиренно висели на его руках и светились проглоченными лампочками. Кое-где не горело.

Игорёк повернул голову в сторону кухни — мама сидела полубоком, резала свёклу и что-то горячо говорила в телефонную трубку, время от времени жестикулируя красными пальцами.

Стараясь дышать как можно реже, Игорёк подкрался к гардеробу, взобрался на обувную тумбу и снял с крючка, прибитого ниже других, клетчатое пальто. Гладкая подкладка приятно холодила голые руки. Надо торопиться! Настырный шарф был против замысла Игорька и никак не хотел сниматься. Сейчас-сейчас. Мальчик стиснул зубы и сильно дернул. Шарф громко хрустнул. Игорёк зажмурился, ожидая неминуемой расправы, но ничего не произошло.

Тогда он открыл глаза, взял шапку с большим красным помпоном, надел валенки. Теперь открыть дверь. Вот так, тихо, два поворота замка налево — это Игорёк выучил наизусть. Один щелчок, тише-тише, медленнее, второй щелчок. Выдох. Всё хорошо, не услышали.

Игорёк бесшумно вышел в подъезд и прикрыл за собой дверь. Он спустился в первоэтажную тьму, нажал на кнопку под горящей красной ягодой домофона и оказался на улице.

Недом встретил мальчика почти забытой свежестью и снежинками, играющими в догонялки. Лёгкий ветерок лизнул его в нос и пощекотал за пазухой. Хорошо, что окна кухни и зала выходили на другую сторону.

Игорёк быстро дошагал до двух кирпичных пятиэтажек, где кончался двор.

Куда же мог пойти дед? Конечно, в «Океан»! Каждый год в канун праздника они с ним обязательно шли в рыбный магазин и покупали баночки с чёрными блестящими бисеринами. Это ведь совсем недалеко: перебежать через улицу, пройти по скверу, повернуть на проспект — и вот они, огромные осетры на панорамных окнах, вечно хлещущие друг друга рассечёнными хвостами!

Би-жух, би-жух! Машины со страшным ревом проносились мимо. Сначала налево, потом направо — Игорёк дождался момента обнадеживающего беззвучия и бросился через серую ленту. Нужно-то всего семь шагов — и он уже на спасительном снежном бруствере обочины. Но тут Игорька остановил рвущий барабанные перепонки визг колес. Мальчик закрыл лицо руками и сжался.

— Ты чё творишь, гад? — заорали из машины. Игорёк отвёл руки от лица и в ослепляющем свете фар увидел злобное лицо великана в квадратной рыжей шапке. — А ну кыш отсюда!

Игорёк-снегирек, Игорёк-снегирек. В животе распрямилась скрученная пружина, и мальчик понесся что есть сил к скверу. Он совсем не заметил, как мороз стал сильнее пощипывать щёки и нос, но зато увидел впереди знакомые ветки, скамейки и фонари.

По вытоптанной дорожке маленького парка плелась девочка в короткой шубе и несла голубого кролика с длиннющими ушами. На его плюшевой груди мигало красное пластмассовое сердечко.

Пух, пых, ти-ли-ли-ли, с Но-вым-го-дом! С Но-вым-го-дом! Игорёк встал как вкопанный и заворожённо следил за говорящей игрушкой.

— Нравится? — спросила девочка, поравнявшись с ним.

— Угу, — промычал Игорёк, не сводя глаз с алого огонька.

— Это Витьке подарок.

— А у меня деда Витя…

Из-за мохнатых елей вышла, раскачиваясь, как утка, круглая бабушка в толстой серой шали.

— Вот ты где, коза! — женщина крепко обняла девочку. — Ты зачем убежала от меня?

— Ну ба! — малышка вырвалась и деловито подбоченилась. — Никуда я не убежала! Вот же я!

Старушка поправила девочке белый капор, вытерла нос и посмотрела на часы.

— Святые угодники, обещали же Вите к восьми!

— Ба, а у мальчика дедушка тоже Витя!

Женщина наконец увидела Игорька.

— А где твои родители, мальчик?

— Дома… — ответил Игорёк и попятился.

— А куда же ты тогда один идёшь? — строго спросила она.

— К дедушке! — громко ответил Игорёк скорее самому себе, чем собеседницам, и тут же пулей бросился к проспекту.

Широкая улица кишела народом. Люди толкались, извинялись и на ноги наступающим натянуто отвечали: «С наступающим!». Дорожные столбы, увитые взбесившимися гирляндами, подкрашивали тротуар бледно-оранжевым. Снег хрустел и нежно искрился.

Вскоре показалась знакомая красно-коричневая крыша, остроносые шипастые осётры хлестнули друг друга хвостами, и вокруг них, по периметру большого окна, забегали жёлтые огоньки. Игорёк пошевелил в валенках пальцами и с жаром выдохнул на сжатый в варежке кулак.

У входа в рыбный раскинулся ёлочный базар. Человек в той самой дублёнке и с холщовой сумкой стоял напротив лысоватой хвойной дылды. В надежде наконец избавиться от кособокой ёлки, продавец схватил уродину за верхушку и закрутил её перед покупателем, словно девицу в танце.

Игорёк дождался, когда светофор откроет зелёный глаз, и ступил на проезжую часть. Мальчика, будто потерянное судёнышко, подхватило потоком пешеходов.

— Деда! — закричал Игорёк, оказавшись на твёрдой земле магазинной площади.

Мужчина в дублёнке обернулся. Навстречу ему кинулся пятилетний паренёк в дутой курточке и модных ботинках с полосками. Дедушка вернул деревце продавцу и сгреб мальчика в охапку. Следом к ним подошла раскрасневшаяся пара взрослых, и вскоре всю семью проглотили крутящиеся двери гастронома.

Вью-ю-ю-ить, бах! Искры фейерверка вспорхнули в небо, как испуганные голуби. Когда золотой шар окончательно рассыпался, Игорьку стало грустно. Он хотел заплакать, но не получилось. Внутри всё сковало льдом.

Игорёк-снегирёк, Игорёк-снегирёк. Людей на площади становилось всё меньше. Мальчик уселся на заснеженную лавочку и принялся считать снующие туда-сюда машины. Мимо порскнула красногрудая птичка. Игорёк вспомнил о маме и папе, жареной утке и их маленькой ненаряженной ёлочке. Надо скорее бежать домой!

Он снова переплыл проспект, повернул налево и помчался по залитому оранжевым снегу обратно в парк. Ветер злился и отвешивал ему снежные пощечины. Хотелось кричать, но оставалось совсем немного. Вот уже знакомые тёмные деревья, осталось только преодолеть серую узкую ленту дороги и — дом!

Игорёк очнулся на знакомой вытоптанной дорожке и остановился. В просвете деревьев на него надвигалось чёрное существо.

Игорёк рванул в сугроб и спрятался за большой старой елью. Земля дышала холодом.

Лохматая собака прошла мимо.

Игорёк оперся головой о ствол и закрыл глаза. Надо домой! Но он очень устал. Да, конечно… Сейчас он пойдёт… только посидит и отдохнет… Да, да… Осталось совсем чуть-чуть…

Снежинки устали играть в догонялки и теперь медленно падали на землю. Стало красиво и тихо.

Игорёк поднялся и пошёл к дороге. Она казалась такой пустынной. Ни людей, ни машин. Одни лишь фонари, столбы, и дома, дома, дома — высокие и низкие, толстые и худые. Улица, словно в безумном хороводе, закружилась вокруг него.

И тут Игорёк заметил, что с противоположной стороны улицы к дороге кто-то подошёл. Дедушка! Не какого-нибудь другого мальчика похожий дедушка, а его, родной! Настоящий! И всего-то надо — перебежать дорогу, и они снова будут вместе.

Игорёк хотел сделать первый шаг, но почувствовал невыносимую тяжесть в ногах. Он сел на стылую землю и заплакал.

— Деда! — закричал Игорёк сквозь слёзы. — Почему ты ушёл?

Седой старик молчал и не двигался.

— Забери меня! — мальчик приподнялся и протянул к деду руки.

Дед серьёзно посмотрел на Игорька и замотал белой головой.

— Но почему? — громче прежнего закричал Игорёк.

— Не спеши, — тихо выдохнул дед и на последнем звуке растворился в порыве ветра.

Игорёк осмотрелся. На километры вокруг ничего, кроме пустой дороги. По серой ленте на него неслась чёрная лохматая собака.

— Мама… — лишь успел прошептать Игорёк и провалился куда-то вниз.

* * *

— Ну конечно, я вернулась! — громыхала круглая женщина в шали. — Я свою-то к сыну отвела… Думаю, вернусь… Всё же он был один! Мало ли… Иду, слышу стон из сугроба, ближе подхожу — а там помпон этот огромный! Я его сразу узнала… Хорошо, вы тоже сразу нашлись, а то Новый год в милиции… сами знаете… не хватало ещё…

— Мама! — Игорёк сглотнул и облизал потрескавшиеся губы.

— Тише, тише, малыш, мы рядом, — папа закончил растирать его холодной жидкостью с резким запахом и принялся одевать в чистое и тёплое. Мама помогала папе и всё время целовала Игорька в макушку.

— А оставайтесь с нами, Клавдия Петровна! — мама неожиданно кинулась к женщине и крепко сжала ее руки.

— Спасибо вам, Надя, но я к внучке пойду! — улыбнулась старушка. — В кои-то веки бывшая сноха отпустила ее к нам… Счастливого Нового года!

Мама с папой выключили верхний свет и вышли из детской проводить Клавдию Петровну.

В окно постучали. Игорёк дотянулся в темноте до лампы и нажал на кнопку — снегирёк! Клац-клац. Чивырк-чивырк. Зырк-зырк.

В прихожей скрипнуло, стукнуло, а потом и привычно дважды щёлкнуло.

Игорёк оглянулся. В полоске приоткрытой двери он увидел, как хрупкие мама и папа упали друг другу в объятия.

Забили куранты, где-то у соседей задзинькали бокалы, послышалось тройное «Ура!».

— С Новым годом, деда!

Игорёк снова лёг на подушку, устало улыбнулся и тут же провалился в сон. Снегирь же ещё немного посидел на карнизе, посмотрел на тающие золотые звёздочки салюта и — чивырк-чивырк — упорхнул!

Маленькое чудо

Мы сидели в убогом кафе где-то за полярным кругом и ждали вареники.

— Две порции с палтусом, — наконец появилась крупная официантка и поставила дымящиеся тарелки на пластмассовый столик. В животе заурчало ещё сильнее. Я проткнул погнутыми алюминиевыми зубцами скользкое тесто и без промедления отправил смазанный маслом полумесяц в рот.

— Хочу убраться отсюда поскорее, — Лида брезгливо отодвинула тарелку.

— Му-гу, — промычал я в ответ, обжигаясь горячим рыбным бульоном.

Лида допила кофе из пластикового стаканчика и отвернулась к окну.

На столе завибрировал телефон. Входящий видеозвонок. Я отложил вилку и принял вызов. В Североморск ворвалось чудо нашей газеты — главный редактор Глеб.

— Денис, аэропорты закрыли из-за каранти…

Связь подвисла. На экране расплылся в дьявольской улыбке патлатый альбинос. Честно говоря, сколько я ни работал с Глебом, всё никак не мог привыкнуть к его внешности. Радужки глаз главреда были настолько светлыми, что почти сливались с голубоватыми белками. Из-за этого казалось, что у Глеба есть только зрачки. И каждый раз, когда я ловил на себе этот сфокусированный до предела взгляд, меня немного передёргивало.

Изображение снова заскакало.

— Я не смогу к вам присоединиться, — Глеб виновато нахмурил выбеленные альбинизмом густые брови. — Жену увезли в реанимацию с вирусом, а ей рожать скоро.

Пустой стаканчик захрустел в руке Лиды.

— Да, ясно, — я сочувственно кивнул экрану.

— Пока делайте материал из того, что уже отсняли, остальное нароем в Сети. И сидите в гостинице, ещё созвони…

Связь окончательно рухнула.

— Зачем он отправил меня в эту дыру? — Лида резко перевела взгляд на меня.

— Потому что ты уж точно не сольешься с местным пейзажем и тебя будет видно в кадре, — я неуклюже попытался разрядить обстановку, но Лида лишь хмыкнула и плотнее закуталась в мохеровый шарф.

Тусклый солнечный луч, пробивавшийся сквозь серую рабицу облаков и грязные окна столовой, подсвечивал и без того рыжие ресницы Лиды белым. Острые скулы сияли золотой россыпью веснушек. На лбу голубой речкой пульсировала тонкая венка.

Внутри меня опять всколыхнулось.

После обеда мы поехали в гостиницу. Временный приют, как и в первый день, встретил нас протяжным воем коридорных окон.

Лида мягко ступала по выцветшей ковровой дорожке впереди, я шагал с фотооборудованием сзади.

Она дошла до двери своего номера, поднесла ключ к замку и замерла идеальным стоп-кадром.

— Слушай, Ден, может, посидим у тебя? — Лида посмотрела на меня, хитро щуря свои лисьи глаза.

— И поработаем завтра, да? — я удивился ее игривому настрою.

— Завтра или сегодня… Не знаю… Сейчас мне хочется согреться.

— Ну ладно, пошли, — я отпер замок и толкнул дверь.

— Разве это не чудо, Ден? Вот это вот всё? — Лида прыгнула на мою кровать и распласталась звездочкой. Последний на сегодня жёлто-сиреневый луч подглядывал за её ребячеством через щель неплотно задернутых штор.

— Ты же вот только мечтала сбежать отсюда, передумала?

— Ага. Говорят, в диких условиях люди открываются с другой стороны.

— Хочешь проверить себя?

— Тебя! Хочу проверить, сможешь ли ты добраться до моего номера и добыть припрятанную в чемодане бутылку «Джима Бима».

— Я тебя своим угощу, — я улыбнулся и достал из тумбочки виски, купленный в дьюти-фри.

— Интересно, Глеб ещё позвонит? — Лида села на кровати.

— Ему не до нас сейчас, — я протянул ей стакан с тёмно-янтарной жидкостью и сел на пол. — Сдался он тебе?

— Не сдался… — она сделала глоток и поморщилась. — Мне вообще эта работа в «Жизни» надоела. Носиться по его заказным заданиям… А самого вечно нет…

Лида достала из сумки смартфон, покрутила в руках и отшвырнула подальше.

— А давай с тобой свой блог заведем, или подкаст, или ещё чего?.. А Денис? — Лида перебралась с кровати на пол и села напротив меня. — Сюжеты снимать будем, охваты поднимем… Ну?

Она всё задавала и задавала вопросы, говорила, говорила, говорила… Слова и звуки постепенно перемешались, переплелись, а потом и вовсе исчезли. Я видел лишь, как тонкие пальцы плясали у рта, а пухлые губы то обнажали, то скрывали два ряда сверкающих жемчужин. Как в идеальном немом кино.

Я развалился у стены — все клетки моего тела наполнились теплом.

— Лид, я хотел сказать…

Она приложила палец к моим губам и придвинулась ближе.

— Что-то я совсем замёрзла, — рыжая нимфа положила холодные ступни на мои колени. — Давай ещё выпьем, а?

Виски пьяно забулькал из бутылки в стакан. Не вставая, я подтянулся к радиатору и выкрутил ручку на максимум.

— Ну так что, Ден? Что ты хотел сказать? — Лида тронула меня за плечо.

— Я хотел сказать, что… сваливаю.

Она отпрянула. Обрамленные густыми ресницами глаза широко распахнулись.

— Как закончится эта ерунда с карантином, поеду в кругосветку, из редакции сваливаю.

Лида уронила голову на мои колени и схватилась за живот. Комнату заполнил раскатистый громкий хохот.

— А меня возьмешь? — отдышавшись, спросила она.

Вместо ответа я притянул ее к себе и поцеловал.

Утром меня разбудил звук спускаемой воды в унитазе. Лиду тошнило. Я оторвал голову от подушки. Ее вещи всё ещё лежали на кресле. На тумбе стояли две бутылки: одна пустая, другая начатая.

Лида вернулась в комнату. С ее белого подбородка стекали капли воды. Она улыбнулась и забралась под одеяло.

— Не надо было идти к тебе за второй, — я снова попытался взбодрить ее своим плоским юмором.

Она ничего не ответила и только вложила озябшие пальцы в мою ладонь.

— Чего ты хочешь, Лид? — я сжал ее руку.

— Пожалуй, мне хватило бы только одного!

— Чего же? — я нежно вытер любимый подбородок.

— Чтобы альбинизм не передавался по наследству, — она отдернула руку и отвернулась к окну.

За окном замело. Снежинки-переростки стучались в стекло и настойчиво просились к нам в номер. Ажурные шестиугольники толпились, толкались, залезали друг на друга в надежде узнать, что же с нами будет. Да всё без толку. Мы лежали с Лидой где-то за полярным кругом и молчали. Хрупкие кристаллики, отчаявшись дождаться нашего ответа, смиренно скатывались по стеклу и исчезали в рыхлом сугробе карниза.

Наконец ветер не стерпел и бахнул в не закрытую с вечера форточку. Холодный Североморск нагло ворвался внутрь и тряхнул меня за грудки.

Я поскорее встал, закрыл окно и посмотрел на Лиду. Она мирно спала, положив под голову ладошки-лодочки.

Внезапно перестал валить снег и стало оглушительно тихо. Утро скинуло снежную вуаль и засияло. Первый острый луч лизнул мутный бок стакана, дремавшего на тумбе, потом добрался до губ Лиды и устроился, точно довольный кот, в уголке ее улыбки.

Под лопатками зашевелилось, зажгло. Я подошёл к кровати, осторожно взял бутылку, постоял ещё немного и пошёл выливать остатки виски в ванную. Где-то в коридоре засвистел чайник. Начинался новый день.

Любовь Мартынова

Instagram: @l.mart.33

l.mart.33@yandex.ru

Перекрёстки судьбы

Константина Петровича быстро везли по больничному коридору. Дребезжание каталки набатом раздавалось в тишине, отскакивая эхом от выкрашенных голубым стен. Бледные лампы поочередно подмигивали с потолка, стараясь хоть немного приободрить ночного пациента, но острая боль в его груди сводила их усилия на нет. В операционной было суетливо, шли последние приготовления. Настойчивый женский голос, звучащий откуда-то слева, выцеживал из Константина Петровича информацию о его состоянии. Разговаривать было тяжело. Даже дышалось с трудом. Внезапно появившийся рядом анестезиолог уже колдовал над измученным болью телом. Вслед за ним к пациенту приблизилась небольшая фигурка в медицинском облачении. Из-под шапочки и маски на него взирал усталый, тревожный взгляд. В голову Константина Петровича юркнула мысль: эти глаза он точно где-то видел. Такой редкий цвет: сине-фиолетовый с брызгами чистого золота. Их невозможно забыть. Только где? И когда? Сознание уже капитулировало перед наркозом, но Константин Петрович силился ухватить за хвост мелькнувшее воспоминание. Прежде чем он отключился, память нащупала зацепку. Где-то там, в далеком-далеком прошлом.

* * *

Солнце медленно спускалось к горизонту, когда старенький «жигуленок» свернул на узкую, раздолбанную дорогу. Не щадя железного коня, Костик надавил на педаль газа, желая поскорее добраться до дома. Машину потряхивало на ухабах, отчего яркие солнечные лучи периодически прорывались из-под защитного козырька в салон, ослепляя водителя. Этой дорогой мало кто ездил, ведь на всей ее протяженности приходилось буквально скакать по ямам да кочкам. Зато времени в пути экономилось значительно. Костик по-заправски обруливал ямы, мчась вперёд. Взмокшее от жары тело изнывало от желания окунуться в прохладу.

Неподалеку петляла речка, то прижимаясь вплотную к дороге, то резко удаляясь, будто обиженная чем-то. «Эх, сейчас бы нырнуть, и на рыбалку!» Костя постарался прогнать непрошеную мысль. С учёбой и новой работой времени совсем не оставалось, и о любимом хобби приходилось только мечтать. Подпрыгнув на очередной кочке, автомобиль вновь впустил в салон пучки яркого солнца. Глаза заслезились и перестали что-либо видеть. Вскоре резь уменьшилась, и зрение стало восстанавливаться. В тот момент Костик увидел перед машиной очертание человеческой фигуры. Рефлексы сработали мгновенно, нога резко вдавила тормоз в пол. Взгляд, наконец, прояснился. Машину занесло, но, к счастью, не выбросило в ближайший кювет. Сердце колотилось от страха.

Сквозь стекло водительской двери Костя увидел женщину, спешащую к нему. Он выбрался из автомобиля и уже готов был наорать на бестолковую тетку, но встретился взглядом с наполненными водою синими озерами. Мольба, плескавшаяся в ее глазах, охладила пыл парня. Женщина просила о помощи. Что-то кричала, тыча правой рукой в направлении обрыва, туда, где река в очередной раз сближалась с дорогой. В такт движениям руки в ушах подрагивали сережки, идеально подобранные в тон глазам. Левая рука при этом свисала вдоль тела поникшей лианой. При ближайшем рассмотрении женщина оказалась молоденькой, не старше тридцати лет. Каштановые волосы местами прилипли к шее и плечам, на лбу темнел синяк, светло-жёлтое платье спереди было заляпано кровью. На ее ногах осталась только одна туфелька, но, казалось, женщина этого не замечает. Тонкой, холодной рукой она вцепилась в Костю и потащила его к обрыву.

— Помогите, скорее! Там моя дочь! Она может захлебнуться! — в звонком голосе чувствовались истерические нотки. — Я пыталась сама, но мне ее не вытащить!

Костя рванулся вперёд. На самом краю обочины, там, где земля резко уходила вниз, он остановился. В воде, неподалеку от берега, лежала, завалившись на левый бок, наполовину затопленная машина. Внутри кто-то шевелился. Спрыгнув с обочины, парень стал спускаться к воде. Трава и кусты на склоне были примяты. Кое-где по пути встречались сломанные ветки, демонстративно выставляя напоказ острые кости в местах перелома. Одна из таких веток больно впилась в бедро, пуская кровь непрошеному гостю, будто пытаясь отомстить за поломанную судьбу. Но тот, не замечая боли, продолжал движение к воде.

После духоты и зноя река обожгла льдом. Даже летом здесь было холодно купаться из-за рвущихся из-под земли родников. Краем глаза Костик заметил, что женщина уже стояла рядом. Видимо, спустилась следом за ним. И когда только успела? Раздумывать времени не было. Костя ухватился за ручку и с силой распахнул металлическую дверь. В чреве автомобиля прямо над водой, пристегнутая ремнем безопасности, висела маленькая девочка. Глазки ее были красными и припухшими. Малышка тихонько всхлипывала, как бывает после долгого плача. При виде человека глаза девочки вмиг наполнились слезами, и салон огласил надрывный рёв. Как только Костя наклонился к ребенку и отпустил дверь, она под действием силы тяжести решила вернуться в исходное положение. Парень успел поймать ее, пока та не захлопнулась. Чтобы вытащить девочку, нужно было как минимум два человека. Мать малышки взобралась на порог и подпёрла дверь, освободив руки Кости для дальнейшего маневра. С ремнем пришлось повозиться, но в конце концов его удалось расстегнуть. Парень успел поймать ребенка до касания с водой. Прижав девочку к груди, он выбрался из машины и понес ее на берег. Малышка успокоилась и смотрела на Костю распахнутыми глазами цвета лаванды с вкраплениями расплавленного золота. Сзади раздался звук захлопывающейся двери. Парень обернулся, но там никого не было. Мама девочки пропала.

Посадив ребенка на траву, Костя помчался обратно к воде. Он начал шарить глазами по поверхности, пытаясь разглядеть, где находится мать девочки. Парень обежал машину кругом. Упругая вода мешала ему, замедляла движения. Только сейчас Костя заметил, что у машины нет лобового стекла. Сердце ухнуло в желудок. К горлу подступила тошнота. Очередной раз осмотрев всё вокруг, Костя остановился. Мелкие мальки, подплывшие на безопасное с их точки зрения расстояние, с любопытством разглядывали незнакомца. На короткий миг на реке воцарилась гнетущая тишина. В этот момент солнце соприкоснулось краем с землёй, словно пятак, готовый скрыться в недрах монетоприёмника. Совсем скоро стемнеет, и уже невозможно будет что-либо увидеть. Но парень не сдавался и продолжал искать глазами пропавшую женщину. Вдруг что-то привлекло Костино внимание. Какая-то яркая деталь, выбивающаяся из спокойной палитры окружающей природы. В месте изгиба реки, в небольшой заводи прямо под ивовым кустом желтело уже знакомое платье. Мягкие ветви ласково поглаживали его в такт начавшемуся вечернему концерту лягушек.

Костя нырнул и энергично заработал руками. «Быстрее! Быстрее! — приказывал мозг. — Ты должен спасти ее!» Косте казалось, что время растягивалось и растягивалось ослабленной пружиной, хотя путь до заводи занял всего лишь мгновения. Пока плыл, он кричал, что помощь близко, уговаривал женщину продержаться ещё немного. По мере приближения стало ясно, что из воды выступает часть спины. Лица не было видно. Костя обхватил женщину и постарался перевернуть. Но ее тело не поддавалось, оно одеревенело.

* * *

Тишину комнаты нарушал ритмичный писк какого-то прибора. Открыв глаза, Константин Петрович огляделся. Голова гудела. В груди по-прежнему болело, но теперь боль носила другой характер. Повернув голову вправо, он увидел лежащего на соседней кровати мужчину, которому навскидку можно было дать около сорока лет.

— Очнулся? Ну наконец-то! — завёл разговор сосед по палате. — Тебя тут уже несколько раз приходили проведать. В основном врач, которая тебя оперировала. Глаза у нее ещё такого цвета непонятного. Тебя как зовут-то?

— Константином, — просипел в ответ голос. Пересохшее горло жаждало воды.

Устроившись поудобнее на подушке, сосед продолжил:

— Повезло тебе! Так-то уже не ее смена была. Попал бы к другому хирургу — не спасли бы. Я слышал, как медсестрички в коридоре шептались. К ней со всей области оперироваться ездят. На год вперёд всё расписано. Вот что значит профессионал! Вроде как с детства мечтала быть врачом, людей спасать.

В этот момент в палату вошла та, о которой шла речь. Она улыбалась, а ее такие удивительные глаза, затененные усталостью бессонной ночи, смотрели на очередного спасенного пациента.

«Хорошо, что я тогда свернул на ту дорогу», — подумал Константин Петрович.

Экскурсия

Автобус мерно покачивался, вторя плавным изгибам накатанной дороги. Я рассеянно смотрела в окно на осень, одетую в кричащее платье с невзрачными ботинками. Из раздумий вывел прозвучавший в мой адрес вопрос.

— Вы уже были здесь, на Куршской косе? — ко мне обращалась устроившаяся на соседнем сиденье старушка. Выцветшие глаза посверкивали любопытством на испещренном морщинами лице.

— Нет, я тут впервые. Давно мечтала побывать в танцующем лесу, — ответила я. Обстановка располагала к непринужденному разговору.

— О, я уверена, вам понравится. Столько всего интересного рассказывают об этих местах. Скоро вы узнаете легенду о князе и прекрасной деве, что он встретил в этом лесу. Но я слышала другую историю. Ее вам ни один экскурсовод не поведает. Хотите, расскажу? — старушка умела интриговать.

— С удовольствием послушаю! — мой интерес был неподдельным. Я с детства любила всякие мифы и легенды.

— Так вот. Давно ли произошла эта история, никто уж не упомнит, но говорят, что случилось это в ночь на Ивана Купалу. В старину очень любили этот праздник и наделяли его особой волшебной силой, — голос старушки завораживал. — Место, где должно было проходить празднование, выбирали заранее. Украшали, подготавливали. Вот и в тот раз выбрали, значит, девчата полянку в лесу, где гуляние проходить будет. Ну и стали наряжать цветами да лентами яркими. А как закончили, аккурат в тот самый момент старушка на поляне появилась, будто из-под земли вынырнула. И давай прогонять девиц: нечего, говорит, вам тут делать, ступайте в другое место, а это — занято! Девчата над бабкой посмеялись да ещё грубостей наговорили. Осерчавшая старушка собралась уж было уходить, да вдруг обернулась и на прощание крикнула: «Коли потревожите сегодня этот лес песнями, плясками хороводными, то останетесь здесь навечно!» Не послушались девчата старую, всю ночь трещотками да колокольцами звенели, песни пели и хороводы с парнями вокруг костра водили, а как огонь догорел, так в танце все до одного и застыли. Вот и стоят теперь деревьями гнутыми, а люди приезжают посмотреть на чудо чудное, диво дивное.

Соседка хитро подмигнула мне, и в этот момент автобус остановился. Я заподозрила подвох и хотела спросить у попутчицы, как здесь могли праздновать славянский праздник? Ведь эти земли не были исконно русскими! Но наша экскурсионная группа уже вытекала ручейком из душного салона на свежий воздух, не дав мне возможности разобраться, что к чему. В конце концов, ещё успею вывести бабулю на чистую воду. Образовав возле автобуса полукруг, мы выслушали инструкции и двинулись вперёд. Я старалась держаться поближе к гиду, чтобы ничего не пропустить. Очень уж хотелось послушать легенду про князя, о которой упоминала моя попутчица. Поначалу я ещё видела мелькавшую то тут, то там, похожую на созревший одуванчик голову старушки. Но вскоре я потеряла ее из вида. Экскурсовод вдохновенно рассказывал о танцующем лесе. Мне нравилось представлять себя героиней услышанных историй и рассуждать, как бы я себя повела в тех или иных обстоятельствах. Фотоаппарат, захваченный в путешествие, запечатлевал вертлявые стволы сосен. Пахло хвоей и землёй. А потом, наконец, начался рассказ про прекрасную деву Прединию, изумительно играющую на арфе, про князя Бартия, услышавшего ее игру и предложившего ей руку и сердце, и про удивительный танец вторящих мелодии деревьев.

Пока наша группа продвигалась по мосткам, я представляла себе ошеломлённого князя, лицезревшего это божественное чудо. Мы свернули направо. На повороте росла сосна, ствол которой образовывал петлю. Я поспешила сделать кадр. Экскурсовод в это время рассказывал, что, если пролезть через нее, помолодеешь на год. Но так как покидать дорожку строго-настрого запрещалось, о вечной молодости приходилось только грезить. Замечтавшись, я не заметила, как отстала от группы. Ноги несли меня вперёд. В надежде догнать туристов я уже почти бежала. До меня не сразу дошло, что дорожка под ногами густо усыпана острыми хвоинками, а не устелена досками. Оказалось, что я сошла с маршрута. Ни сзади, ни спереди никого не было. Только лес обступил меня со всех сторон. И тишина. Замершая, страшная. Схватив телефон, я попыталась до кого-нибудь дозвониться, но связи не было. Накатила паника, разливаясь волнами по телу. От страха я потеряла ориентацию в пространстве и уже не могла определить, откуда пришла. Сбоку позвала кукушка, и я решила идти на ее клич. Раз птичка продолжает куковать, значит, у меня ещё есть шансы выбраться. Я улыбнулась своим мыслям, стараясь прогнать липкое чувство тревоги.

Хвойный лес сменился лиственным. Белобокие берёзы с любопытством посматривали на нежданную гостью, шепчась обо мне с осинами и дубами своими кронами. Мой заторможенный мозг, наконец, сообразил, что нужно идти в обратную сторону, в сосняк. Развернувшись, я обнаружила, что на дереве висит венок, сплетенный из тонких веточек, травы и ярких лент. В самом центре венка красовалось пестрое птичье перо. Сфотографировав находку, я убрала камеру в рюкзак и взяла венок в руки. В тот же миг ударной волной меня откинуло назад на мягкую, высокую траву. Я поднялась с земли и увидела, что лес вокруг вдруг преобразился. Мало того, что осенние листья помолодели и вновь стали зелеными, так и сами деревья были тоньше и ровнее. Будто попала я совсем в другой лес. Изменился даже запах. Пахло влажностью и рекой. Странно, откуда ей здесь взяться? Сквозь верхушки деревьев просачивалось и стекало магмой на землю горячее солнце. Из глубины леса донесся женский смех. Я поспешила на звук.

Выбравшись на полянку, в центре которой лежала высокая куча сушняка, я обнаружила трех девушек. Они стояли ко мне спиной и о чем-то беседовали, периодически взрываясь безудержным хохотом. Часть слов мне была непонятна, но из остального услышанного я разобрала, что смеялись девицы над дуркой-бабой, что явилась из лесу и грозилась лихом. Я решила спросить у них, как мне вернуться к автобусу. Но девушек в длинных сарафанах мой приход почему-то не обрадовал. Завидев меня, они сначала настороженно выкрикивали что-то в мою сторону, а затем принялись махать руками, будто пытались избавиться от назойливой мухи. Их непонятная речь с повторяющимся «Чур! Чур!» сбивала с толку. Мне очень хотелось вернуться домой, и я всё же решила узнать у них своё местоположение. Тогда одна девушка выхватила из кучи большую палку и побежала на меня с грозным «А-а-а-а-а-а!». Я рванула обратно в кусты. Только ненормальных не хватало встретить для полного счастья! В памяти осталась поляна, украшенная лентами и цветами. «Красиво, конечно. Видимо, готовятся к исторической реконструкции», — подсказал мозг логичное объяснение. И снова внутри заелозило смутное сомнение. С дерева за мной молча наблюдала пёстрая кукушка. Я сфотографировала её и, решив положиться на интуицию, пошла прочь от полянки, стараясь держаться левее. Мне казалось, что наша группа ждёт меня где-то там. Солнце начинало плавный спуск по невидимой небесной горке. Я продиралась сквозь кусты в местах, где деревья сходились особенно близко. Ветки цеплялись за волосы, царапали кожу. На лицо налипла паутина, а одежда была в репьях. Я могла бы поклясться, что по мне кто-то ползает. Но это меня уже не особо волновало.

Когда спрятались последние лучи солнца и накрывшую лес тьму прорезало уханье ночной птицы, я привалилась спиной к дереву. По щекам потекли щиплющие слёзы. Долгожданная поездка оборачивалась катастрофой. Автобус наверняка давно уехал. Меня бросили одну, здесь, в этом жутком лесу, без еды и воды. Крекеры, что я припасла для перекуса, были съедены мною пару часов назад. Бутылочка воды тоже давно опустела. Царапины на коже начали гореть. В рюкзачке оставались антибактериальные салфетки. Ими я протерла ссадины, чтобы обеззаразить. На дне сиротливо ютился фотоаппарат.

Среди ночных звуков леса ухо уловило какой-то посторонний, не свойственный природе шум. Я вскочила с земли и пошла в его сторону. Сначала приходилось часто останавливаться и прислушиваться. Но чем громче становились звуки, тем быстрее я двигалась к их источнику. Обоняние ощутило запах дыма. Жутко захотелось к костру. Пусть даже меня бы потом на нем изжарили. Лишь бы выбраться из этого пугающего тёмного леса. Песни, звон и смех, наполняющие лес жизнью, были моей путеводной нитью. Волею судеб я снова оказалась на той самой поляне, откуда меня погнали дубиной. Только теперь здесь было полно народу. Парни и девушки плясали возле костра, смеялись, громыхали трещотками. Те, что посмелее, обнимались и целовались в укромных уголках. На меня не обращали внимания. Пока. Но теперь я бы ни за что не ушла! Уж лучше огрести палкой, чем кормить волков и медведей — или кто у них тут в этих лесах водится?!

От огня отскакивали маленькие искорки и взмывали в бархатное небо. Хотелось согреться. После пережитого тело сотрясал озноб. Стараясь не привлекать внимание и держаться ближе к тени, я стала продвигаться к огню. Но дойти до заветной цели мне было не суждено. Заметив фигуру, вышедшую из леса, я сначала остановилась, а потом и вовсе попятилась назад. Прямиком к огню двигалась моя попутчица. Только узнать в ней милую, добрую бабушку-одуванчика теперь не представлялось возможным. Метаморфозы, произошедшие с ней, заставили волоски на теле встать дыбом. Некогда тонкие, пушистые волосы бабули сейчас клоками торчали в стороны, зубы заострились, как лезвия пилы, а глаза превратились в чёрные-пречёрные дыры. Голос, прорвавший застывшую тишину, был бесконечно страшен. Наверное, именно так звучат трубы апокалипсиса. В памяти всплыла история, рассказанная в автобусе. Зря, ох, зря потревожили покой этой ведьмы!

Пока я раздумывала, что можно предпринять, чтобы спасти людей, они бросились врассыпную от старухи, направившей свои узловатые пальцы к огню. Под ее чарами искры стали множиться и собираться в спираль, образуя подобие воронки. С каждым мгновением она разрасталась, набирая силу и мощь. А затем ведьма направила ее на людей. Я побежала вместе со всеми. Краем глаза мне было видно, что парни и девушки, соприкасаясь с искрами, застывали на бегу и превращались в скрюченные деревья. Рядом застыла девица, та самая, что выгнала меня с поляны. Но злорадства я не чувствовала. Только страх. Леденящий ужас, сдавливающий горло. Сзади раздавался жуткий смех. Я споткнулась, зацепившись ногой за торчащую из земли ветку, потеряла равновесие и начала падать. Прямо на найденный мною венок. Ударившись головой о землю, я отключилась.

Очнувшись, я потерла шишку на лбу, чтобы уменьшить боль. Автобус подпрыгнул на кочке, и я вновь ударилась головой о стекло, прислонившись к которому, задремала. Мы приближались к танцующему лесу. Рядом со мной на пустом сиденье лежал рюкзачок. Я достала из его брюшка фотоаппарат. С экрана на меня смотрела хитрая кукушка. А за окном мелькала нарядная осень.

Елена Фили

Instagram: @fili_elena_

Спасибо

— Костя, мне страшно.

— А ты представь, как страшно мне.

Лёля сжалась на хлипком больничном стуле. Она ждала других слов. Что-то вроде: «Подожди, милая, всё будет хорошо. Просто неполадки техники или внезапно наступил обед у врача, он тоже человек».

Костя и Лёля сидели в коридоре среди других ожидающих результатов МРТ. Сидели уже очень долго. Сначала болтали, так, ни о чём, потом замолчали, стараясь гнать из мыслей нехорошие предчувствия. Вокруг сменились все пациенты, появились новые, а выписку обследования всё не выносили. Костя устало прислонил голову к неброской бежевой стене и прикрыл глаза. Лёля не отрываясь смотрела в окно на сыпавший без перерыва уже который день подряд снег.

Погодный катаклизм, редкий для Москвы, измучил коммунальщиков, не справлявшихся с очисткой дворов и дорог. Зато радовал детишек и стариков. Первые самозабвенно строили снежные крепости, прикрепляя к стенам вылепленных с фантазией солдат-уродцев, катались на горках и коньках. Вторые просто наслаждались. Прожив жизнь, они умели ценить редкие мгновения великолепной красоты. Даже боль в скрипевших коленях ненадолго отступала, как будто от восторга перед неумолимой силой взбунтовавшейся природы.

Распахнулись двери, ведущие к лифту. Оттуда, пятясь и таща за собой видавшую виды, гремевшую на все лады инвалидную коляску, появилась знакомая медсестра. Как раз из того отделения, где последнюю неделю лечился Костя. Она прошла мимо и даже не улыбнулась, хотя обычно её бьющую через край жизнерадостную словесную трескотню было не остановить. Лёля терпеливо выслушивала её, ожидая мужа с процедур. Да что вообще происходит?! Паника парализовала тело, Лёля теперь смотрела только на дверь кабинета, ожидая приговора. Дождалась.

— Сейчас за Константином приедет «Скорая», его отвезут в горбольницу. К сожалению, томограмма показала затемнения в головном мозге.

— А… кресло инвалидное зачем? — глупо улыбаясь, страшась тяжёлого молчания мужа за спиной, спросила Лёля, чтобы хоть что-то сказать.

— В таком состоянии ему противопоказано ходить, нужно избежать ухудшения до операции, — произнёс врач, который и вынес белый листок со страшным диагнозом, и, помолчав, добавил, словно вбил гвоздь в гроб только что оборвавшейся счастливой жизни: — Если ему назначат операцию.

— Да ты не бойся заранее, — успокаивала медсестра.

Вдвоём они толкали коляску с Костей по направлению к машине скорой помощи. Снег, достигавший колен, сопротивлялся и не давал прокручиваться колёсам.

— Там, скорее всего, кровоизлияние, я подслушала разговор докторов. Сделают трепанацию, уберут всё, почистят. Это нормально. Он же ходит сам и разговаривает. А это, поверь мне, уже везение. Такое бывает редко. Больница наша городская — это, конечно, не Склиф, но нейрохирурги есть. Операции делают.

Взвыла сирена, и «Скорая» понеслась сквозь метель, мимо занесённых снегом машин, проезжая все светофоры на «красный». Лёлю в машину не взяли, и она поехала на своей, держась вплотную, нагло повторяя все манёвры скорой, стараясь не отстать: нельзя, чтобы её Костя, так и не проронивший ни слова, остался с врачами «один на один». Их двое. Она рядом. И будет рядом. Всегда.

В тесной комнатке, где оформлялись документы на госпитализацию, они сидели вдвоём, отгороженные стеной страха от остальной жизни, от бесконечно входящих-выходящих любопытствующих врачей и медсестёр. Костя продолжал молчать. И Лёлю это пугало больше пролетавших мимо слов страшных слов: «трепанация», «выходные», «нейрохирург». Затем в приёмную колобком вкатился невысокий полный мужчина в чистом белом халате, плотно обтягивающем заметное брюшко.

— Я буду оперировать, — без предисловий начал он, принял папку с результатами анализов, обследований и огромным снимком МРТ, уселся плотнее на скрипнувшем стуле и изучающе уставился на пациента.

Лёля замерла. Вот этот толстый, маленький, почти лысый дядечка — и есть главный нейрохирург горбольницы? Она представляла себе высокого статного красавца с благородной сединой, который придёт, спасёт её Костю, а ещё лучше, скажет, что МРТ — ошибка, что это чужой снимок, а мужу нужно просто пройти курс неприятных, но необходимых уколов, и он будет здоров. Толстый дядечка взял Костю за руку и начал подробно рассказывать, что и когда ему предстоит. И как готовиться. Надо побрить голову, надо сделать клизму вечером и завтра прямо с утра.

— Как завтра? — побелевшими губами спросила Лёля.

— Завтра, — буднично откликнулся хирург, — тянуть не будем. Там кровоизлияние одно давнишнее растеклось, его можно даже не удалять, а одно — свежее, и его причина неизвестна. Откуда у него вдруг эти проблемы? Травмы? Ударился головой? — врач теперь обращался к Лёле, потому что Костя не отвечал и вообще никак не реагировал.

— Нет, травмы не было, я бы запомнила.

— Повышенное давление бывает?

— Не было раньше. Вот когда головные боли начались, тогда и давление стало скакать. Таблетку выпьет — снизится, потом опять высокое.

— А кем работает? Работа нервная?

Лёля осеклась. Конечно, нервная. Главный инженер называется эта грёбаная работа. Да, правильно доктор говорит. Всё из-за работы. Вот сделают Косте операцию, он поправится, и она заставит его уволиться. И Лёля уже с надеждой посмотрела на толстяка: Костя же поправится, правда?

— Вы будете ночевать с ним? Здесь, в больнице? — толстяк наклонил голову, будто плохо слышал.

— А что, так можно?

— Да. Нужно оплатить отдельную палату. Вам сейчас выпишут счёт. Ещё вам полагается круглосуточный пропуск. Ну, готовьтесь. До завтра.

Врач резко протянул Косте пухлую ладошку, тот машинально пожал её и очнулся от ступора.

— Видишь, всё наладится, — обрадовалась этому Лёля и прильнула к нему, и погладила его по голове, и заглянула в глаза, — почистят, и будешь опять здоров, — вспомнила она слова болтушки-медсестры.

Утром Лёля крепко держала Костину руку, пока его везли на каталке в операционный блок. В лицо, казавшееся чужим и отстранённым, старалась не смотреть, боясь, что муж прочтёт в её глазах не поддержку, а страх. Потом уселась на широкий подоконник больничного холла и стала ждать. «Минимум три часа», — так предупредил её доктор. Достала мобильник и разослала сообщения всем, кто ждал: «Операция началась. Молитесь». Так было принято в их семье. Если кто-то из племянниц рожал — все молились, если одна из сестёр или её муж попадали в больницу — молились, если кто-то из родни шёл на собеседование или сдавал экзамен — ругали. «Главное, благодаря чему эффект срабатывал всегда, — это всем делать всё одновременно». А после операции все помчатся в ближайшие церкви заказывать сорокоуст о здравии. Семью разбросало по разным городам и даже странам. Спасибо интернету, что никто не потерялся.

Первый ответ пришёл спустя пять минут: «Выехала из Тулы час назад, не встречай, доберусь сама. Наташа». Лёля пожала плечами. Не сомневалась даже, что Ната примчится помогать выхаживать брата. Потом посыпались другие сообщения: «Молимся», «Удачи», «Всё будет хорошо», «Держись». Лёля зарыдала. Злилась и ничего не могла поделать. Держалась, держалась — и всё, сломалась. Ничего, когда пройдут эти ужасные три часа, слёзы уже высохнут, лицо расправится, и Костя ничего не заметит.

На следующий день после операции Ната с Лёлей с тревогой ждали, когда же Костя встанет. И пойдёт. И хоть что-то скажет. Костя встал и пошёл. И упал. Снова встал и опять упал.

Оказалось, что нужна ещё одна операция. Врач показал снимок КТ. Опять кровоизлияние. Теперь зарыдала Наташа. Лёля вытащила её в коридор из кабинета врача и крикнула: «Замолчи! Соберись. Нам нужно Костю подготовить». Сама она словно заледенела, превратилась в автомат. Нужно что-то подписать — «хорошо», нужно отвезти на анализы — «да, конечно», зайдите, договоритесь насчёт смены белья — «уже иду». Не думать, не думать, не думать. Бегать, что-то делать, а по ночам сидеть рядом с кроватью мужа и прислушиваться к его дыханию.

После второй операции мужа перевели в отделение неврологии и назначили интенсивный курс восстановления. Такой же, как после инсульта. Два дня подряд вливали через капельницы лекарства в вены, ставили уколы, заставляли пить таблетки. Косте становилось хуже. К концу второго дня он уже никого не узнавал. Беспорядочно двигался и поднимал руки с иглами в венах. Наташа с Лёлей тогда бросались на руки и давили их вниз, не давая выскользнуть иголкам. Сил не хватало. В какой-то момент Лёля не выдержала, позвонила толстяку-нейрохирургу и всё ему рассказала, доверилась. Тот пришёл спустя пятнадцать минут. Оттянул Косте веки, проверил какие-то одному ему понятные реакции и ушёл. Молча. А вернулся с каталкой и медсестрой.

— Куда его? — вцепилась Лёля в мужа, который опять лежал с поднятыми вверх, словно в последнем приветствии, руками.

— В реанимацию. Я вам завтра позвоню.

В реанимацию её не пустили. Ната уехала домой. Лёля осталась одна. Она слонялась по пустой квартире, не отвечала на смс, даже не читала их. Не откликалась на звонки Костиных сослуживцев. Ничего не ела: не хотела. Включала телевизор, чтобы ощущалось присутствие хоть какой-то, пусть чужой, но жизни. Несколько раз пересмотрела «Босиком по мостовой», в этом фильме ей всё было понятно и близко. И музыка. Музыка из фильма дёргала за ниточки нервов, не давала скатиться в пропасть. Нейрохирург звонил каждый день. Иногда даже по два раза. Договорился с заведующим реанимацией, что будет приходить к «своему» пациенту.

Косте ничего не помогало. Его перевели на искусственную вентиляцию лёгких. Директор завода, где работал Костя, лично позвонил главврачу горбольницы, чтобы убедиться, что делается всё возможное.

В какой-то момент Лёля поняла, что это — всё. Что смерть возможна. Пять дней в реанимации не принесли никакого улучшения. Ни-ка-ко-го. Даже слёз больше не было. А было осознание происходящей несправедливости. Она прислонилась лбом к холодному стеклу окна, за которым крупными хлопьями опять медленно кружился равнодушный снег. Подняла глаза к небу и произнесла:

— Как же так, Господи? За что? Почему ты так с нами? Ты отнял у нас ребёнка. Ты ничем не помог, когда рейдеры захватили Костин бизнес. А сейчас ты забираешь последнее — жизнь. Так нельзя. Так несправедливо. Так не должно быть. Сделай чудо, Господи! Прошу тебя! Не отбирай у меня мужа!

И вдруг почувствовала, как от неё вверх натягивается тонкая нить и уходит, растворяется где-то далеко, за пеленой снега. Пришло тихое спокойствие и уверенность, что всё наладится, и Костя будет здоров.

Утром позвонил врач и сообщил, что Косте стало лучше.

— Нашли, нашли, отчего у него сосуды рвутся, — радовался врач, будто сам поставил правильный диагноз, — заменили лечение, муж твой уже дышит самостоятельно!

На следующий день нейрохирург тайком пробрался в реанимацию с телефоном (такие замечательные врачи бывают, это правда) и позвонил оттуда, прижав трубку к Костиному лицу.

— Привет, — услышала она хриплый родной голос, — а у нас тут вчера птица летала, непонятно, как появилась в реанимации, всё же закрыто. Полетала, полетала и исчезла. Чудо. Понимаешь?

— Понимаю, милый. Я люблю тебя. Поправляйся скорее!

Лёля нажала отбой, аккуратно пристроила трубку телефона на подоконник, подняла глаза к небу и горячо прошептала, теперь точно зная, что Он слышит:

— Господи… СПАСИБО!

Павел Мохначев

Instagram: @pavelmokhnachev

pavel2506@mail.ru

Единорог

По крыше машины, вгоняя уставший ум в вязкое оцепенение, мелко и часто барабанил заунывный дождь. На белом свете была то ли среда, то ли четверг. Николай точно не помнил. Дни недели уже давно напоминали ему старую гармонь, популярную, но заунывную и надоевшую мелодию на которой исполнял неизвестный настойчивый гармонист. Подчиняясь ритму этой мелодии, дни то сжимались, то слегка растягивались. Николай гармонь не любил. Звуки, издаваемые этим инструментом, казались излишне визгливыми и отдавали пустой и напыщенной фальшью, смутно напоминая ему мелодию собственной жизни.

Закурив очередную сигарету, он по привычке стал думать о том, чем занять приближающийся вечер. Незатейливых вариантов, впрочем, как и куплетов в песнях, звучавших из приглушённо бубнившего радио, существовало всего три-четыре. Не обладая богатой от природы фантазией, ничего большего он придумать не мог.

— Кризис! — горестно выдохнул он в равнодушное пространство оформленную в сизый дымок мысль.

Затем раздражённо и неожиданно метко выщелкнул окурок прямо в румяное улыбающееся лицо здоровяка в новенькой синей спецовке, изображённого на борту проплывавшей мимо «Газели». Оптимистичная надпись в верхней части её грязного тента гласила: «Мы везём, и Вам повезёт!». Как ни странно, этот бодрый слоган разбудил его почти уснувшую фантазию, неожиданно выдавшую один довольно нетривиальный вариант. Николай рванул поворотник вправо и начал медленно выбираться из тянущейся бесконечной железной змеёй вечерней пробки на съезд с магистрали. Дома его никто не ждал, жена с детьми уехала на пару дней погостить к родителям, и Николай совершенно внезапно для себя решил прокатиться за город. Конкретной цели маршрута у него не было.

Вскоре последние дома на окраине города сменились сначала проржавевшими гаражами, а затем — вереницей серых унылых складов. Дорога петляла, ровный асфальт постепенно уступил место предательским ухабам. Далее замелькали совсем уже разрушенные постройки, от которых остались только молитвенно вытянутые в вечернее небо остовы бетонных опор.

Проехав ещё немного, он остановился. Дорога почти терялась среди разноцветья густой полевой растительности. Николай вышел из машины и очарованно огляделся. До хруста потянувшись, вдохнул пряную горечь мокрой травы и словно провалился взглядом в мягкую белёсую дымку, разлитую по полю. Маленькие белые облачка, обронённые на землю недавним дождём, хило вытягивались к небу в безуспешной попытке вернуться домой. Выглядело это так мило, что Николаю даже стало на какое-то время до слёз себя жалко.

Прокашлявшись и спрятав вглубь нечаянные переживания, он не спеша огляделся. Взгляд его, разрозненно блуждая в цветущем и щебечущем разнообразии, уткнулся в тёмное пятно, возвышающееся чуть поодаль. Пятно шевелилось и неспешно двигалось в сторону Николая.

— Бурёнка поди заплутала? — неожиданно по-деревенски и задумчиво проговорил он вслух.

Сердце предупредительно ёкнуло, однако после короткой борьбы страх уступил место любопытству, и ноги сами понесли новоявленного пастуха в сторону возможно потерявшейся коровы.

Подойдя ближе, Николай остановился и закрыл глаза. Потом энергично потряс головой. Затем отвесил себе несколько звонких оплеух, до горящих щёк и звона в ушах. Затем снова закрыл и снова открыл глаза. Картинка не изменилась.

Это была не корова. Перед ним стоял конь. Нормальный, здоровый молодой конь и, судя по всему, жеребец. Классического конского цвета — коричневого. Чистый и ухоженный, с аккуратно расчёсанной, слегка вьющейся гривой. И с длинным веретенообразным рогом, растущим прямо посередине широкого конского лба.

— Я думал, что будет белочка или, на худой конец, тараканы, а тут… конь, — с тоской припомнил своё бытовое ежевечернее пьянство Николай.

— Так я ведь не пил особо, конец квартала всё-таки. Вот за что мне ещё и ума потеря? — продолжал он свой односторонний диалог с высшими силами.

Конь глубоко понимающе вздохнул и нетерпеливо переступил копытами.

Тут в голове у Николая оглушительно и громко щёлкнуло. Словно взорвалась под сводом черепа небольшая, но яркая праздничная петарда, и оттого недосягаемое и спрятанное в непроглядной темноте вмиг стало освещено и доступно. Головоломка сложилась в единственно возможное решение.

— Единорог!!! — радостно завопил он, и память услужливо вывалила все детские и взрослые воспоминания об этом волшебном существе.

Тут же ему вспомнилось, что Единорог является проводником в волшебный и сказочный мир, где нет ни скуки, ни пустоты, ни печалей. В этом прекрасном мире отсутствуют ипотечные кредиты, занудная работа и начинающий свисать над ремнём живот. Вся его прошлая мутная жизнь в этот знаменательный миг показалась Николаю лишь предстартовой площадкой перед самым невероятным путешествием в жизни. Все тяготы и мытарства теперь выглядели лишь испытаниями для героя, который с честью их выдержал. И вот он — его персональный Единорог — стоит, ждёт и слегка бьёт копытом. Николаю остаётся всего лишь запрыгнуть ему на спину, обнять вспотевшими руками эту жилистую шею и, слегка сжав ногами упругие бока, умчаться в пламенеющий закат, вспарывая ненавистную картонную реальность красивым витым рогом.

Следующие три часа Николай пытался взобраться на Единорога. От природы неспортивный и грузноватый, он и со стременами попотел бы. Однако Единорог оказался вовсе лишён каких бы то ни было следов цивилизации: не имел он ни узды, ни седла, ни стремени. Был горд и статен и, в отличие от верблюдов в Египте, передние ноги не подламывал. Николай, к исходу трёх часов неравной борьбы упавший, наверное, пару сотен раз, пока не сдавался. Тяжело дыша, с красными глазами и фантастически грязный, он раз за разом штурмовал эту внезапно появившуюся цитадель мечты. Единорог не возражал. Стоял и, помахивая хвостом, с любопытством поглядывал на грязного новоявленного ковбоя, но попыток помочь не делал. Николай же себе напоминал героя эпической драмы. После очередного падения, окончательно обессилев и пролежав немного лицом в холодной мокрой траве, он со стоном перевернулся на спину. Тело замёрзло и отчаянно болело. Очень хотелось курить, вкусного сытного ужина и чего-то одуряюще спокойного, вроде программы «Время». И ещё прохладной водки. Небо уже окончательно потемнело и усыпалось мелкими, жёлтыми звёздами, украсилось огромным багровым глазом луны посередине. Единорог снизу смотрелся как Эверест — невероятно красивый и совершенно недосягаемый. Он стоял неподвижно, упираясь сверкающим в лунном свете рогом прямо в Полярную звезду. Николай поднялся и, пошатываясь, отправился в сторону брошенной машины. По пути к ней ни разу на Единорога не обернулся.

Всю обратную дорогу с его лица не сходила счастливая блуждающая улыбка. Возможно, он уверовал, что провидению на него не наплевать и он особенный, а значит, следующего чуда нужно просто подождать. Хотя, может быть, Николай просто вспомнил что-то приятное.

Мира Лев

Instagram: @justbemira

Магия музыки. All that jazz

Здесь была своя неповторимая атмосфера. Уютный зал, деревянный потолок, светильники на длинных шнурах, тёплый мягкий свет, небольшая сцена и зависшее в воздухе предвкушение чего-то ностальгически прекрасного. До концерта ещё оставалось время, и люди за столиками неспешно ужинали. Все были разные и как-то сами по себе.

Пришёл барабанщик. Достал тарелки и стал колдовать над установкой. Подтянулись остальные участники ансамбля: пианист, гитарист, контрабасист. Стали рассаживаться и настраивать инструменты, словно пробуя звуки на вкус. Зал постепенно заполнился голосами, запахами, разговорами. Пространство ожило, но в нем не было единства и гармонии.

Парень в косухе стучал пальцами по столу. Его сосед неловко шевельнул локтем — и салфетки веером рассыпались на пол. К свободному месту стала протискиваться пара — женщина с длинной шеей в голом платье на бретелях и худой господин интеллигентной внешности в очках. Рядом засмеялись о чём-то своём студенты. На диванчике в самом углу зала влюбленные шептали друг другу нежности. Мужчина слева от них поднял руку, подзывая к себе официантку…

Казалось, между этими людьми не было ничего общего. Но через несколько секунд всё изменилось.

Музыканты, с виду простые парни из толпы, прикоснулись к инструментам — и в пространство, заполнив его собой, ворвалась музыка. Она связала всех. Энергия волнами двигалась по залу от исполнителей к слушателям и обратно. И в какой-то момент границы стёрлись, и каждый словно стал участником таинства, которое вершилось прямо здесь и сейчас.

Все вокруг пританцовывали, отстукивали ритм, двигали головами в такт музыке и улыбались. Всем было хорошо. И так продолжалось, пока не затих самый последний звук.

А потом, также в секунду, неведомая сила, объединившая всех, вдруг испарилась, и люди будто очнулись от волшебного сна.

Джаза, ураганом пронёсшегося сквозь присутствующих, больше не было. Но остались счастье, лёгкое головокружение и гармония в пространстве и душе.

Магия музыки. Автограф

Бежала по улицам. Скользила в слякоти. Непогода в меня каплями, а мне побоку — я на долгожданный концерт. Вошла стремительно, замёрзшей рукой поменяла купюру на билет, вошла в зал. Как в другое измерение попала. Внимание на НЕГО. Саундчек. Ответственно. Игра с самим собой как будто. Говорит что-то. И каждый штрих проверяет. Зал томится в ожидании. Народу прилично набралось. Свободных столиков нет. Размещаются повсюду.

Самбуку залпом. Примостилась напротив сцены на полу. Вдруг все замерли — и началось. Сразу энергия полилась, по каждому, в каждого и через всех вместе взятых.

Тот, ради которого пришла, был неподражаем. Этот безумный человек пел со сцены «я нормальный», и казалось, что действительно, он не просто нормальный, а единственный нормальный во всём зале. Человек-огонь. Без возраста и ограничений. Абсолютно свободный. Любой его жест, вздох, звук наполняли мир смыслом. Он — одно слово, а у тебя — вереница мыслей в голове. О главном. О самом важном.

В конце вечера обещал раздать автографы. Никогда не брала. Для чего? А тут захотелось. Подойти поближе, постоять рядом, сказать что-то. Принимал группами у себя в гримёрке. Повезло зайти одной. От важности момента заволновалась. Стояла несколько секунд молча.

Потом выпалила: «Я так мечтала вас увидеть! Спасибо вам!»

Медленно поднял глаза. Посмотрел с любопытством. Улыбнулся. Мягко произнес: «Ручку-то давай!»

Чёркнул закорючку на бумажке. Ещё раз окинул взглядом. Глаза в глаза. Очень внимательно. А у меня душа в пятки. И на сердце тепло. Вышла переполненная радостью, с глупой улыбкой на лице. Счастли-и-ивая!

Сила слова

Мой папа уважает слова. Он давно живёт и знает, на что они способны. А ещё он обожает пошутить. Или разыграть кого-нибудь. Причем часто это выходит как-то само собой. Полная импровизация без всякой задней мысли.

Так получилось и в тот раз.

Папа возвращался из магазина домой. Как человек уже немолодой, шёл он медленно, опираясь на трость. Впереди, метрах в десяти от него, неловко двигалась женщина, слегка неуклюжая, невысокого роста, полненькая, с кучей сумок в руках. На улице стояла морозная неприятная погода. Вокруг всё подмёрзло, на дороге лёд, по краям сугробы в человеческий рост.

Вдруг раздался скрежет, звук внезапного торможения, матерные крики, визги — это какая-то машина резко свернула с главной дороги во двор на полном ходу, оказавшись прямо рядом с женщиной.

Дорожка узкая, скользкая, свернуть некуда, а сзади машина надвигается. Женщина заметалась, задёргалась, да так и упала со своими авоськами прямо под колеса. Водитель же лишь опустил стекло и смачно обругал упавшую, объяснив ей заодно, как и кому она должна уступать дорогу.

И тогда мой папа подошёл к машине, наклонился в сторону водителя, ещё не успевшего закрыть окно, и сказал:

— Вот за это ты так и будешь тут стоять весь день!

Затем помог женщине встать и отправился себе дальше.

А когда водитель попытался завести мотор, чтобы наконец уехать, у него ничего не вышло. Машина ни на что не реагировала. Он пытался ещё и ещё, но всё было тщетно. Всерьёз занервничав, он побежал догонять папу, который к тому моменту успел отойти на приличное расстояние.

— Стой, мужик! Эй, погоди! Ты колдун, что ли? — кричал он на бегу.

Папа остановился и, повернувшись, стал с интересом наблюдать за разворачивающейся драмой.

— Вернись, пожалуйста, у меня машина не едет! Помоги, а? — взмолился водитель.

— А я-то здесь при чём? — с искренним удивлением осведомился папа.

— Ну как же? Это ведь ты сказал, что я тут весь день простою!

Папа такого, конечно, не ожидал, но интереса ради вернулся обратно к машине и, решив поддержать внезапно сложившуюся легенду, сказал:

— Хочешь, чтобы она поехала, — проси прощения.

А тут уже толпа зевак собралась. Всем интересно, чем дело закончится.

— Простите меня! — растерянно промямлил водитель.

— Нет, ты не у меня прощения проси, а у той женщины, которую напугал, она ведь из-за тебя упала, — ответил папа.

— Так как же я у нее прощения попрошу, если она уже ушла? — удивился весьма присмиревший на фоне происходящего любитель быстрой езды.

— Ничего страшного. Ты попроси, а Бог услышит и всё ей передаст, — парировал новоявленный провидец.

Водитель послушался и извинился перед ушедшей женщиной.

Тогда папа сказал:

— Ну вот теперь садись и поезжай.

Словно в ответ на его слова, машина тут же завелась, и обалдевший мужик умчался на глазах у изумлённой публики.

Папа же спокойно развернулся и пошёл в сторону дома. А за ним всю дорогу шли особенно впечатлившиеся увиденным девушки и бабушки, пытаясь разузнать, в какой церкви он служит да как бы к нему туда попасть. Еле отбился.

Назгуль Шильдебаева

Instagram: @nazgul_she

Свой голос во Вселенной

Родилась и жила я в небольшой деревне у подножия гор Алатау. Эта местность и сейчас знаменита своими ароматными яблоками сорта «апорт». В детстве мне казалось, что самый большой дом в селе был наш, а самые высокие тополя росли в нашем дворе. Я задирала голову и смотрела, как качаются их вершины, как проплывают мимо них белые облака. Небо всегда меня завораживало. Днём оно было высоким, а ночью спускалось низко-низко, луна и звёзды были крупными и близкими, казалось, протяни руку — и сорвёшь звезду с неба, словно яблоко. Повсюду царила тишина, я растворялась в ней и мысленно взлетала к звёздам. Я всегда была мечтательницей.

Семья, как и дом, у нас была из самых больших. Я — девятая из десятерых детей. Разница между нами была всего полтора-два года: пять братьев и пять сестёр. Одна из сестёр умерла от кори очень рано. Рано ушёл из жизни и наш папа: мне было четыре, а самой младшей сестрёнке — два года. Четверо старших уже были студентами и учились в городе, один из братьев служил в армии, мы, четверо младших, оставались с мамой. Жили мы на детские пособия и персональную пенсию отца.

В тот далекий год — это была середина семидесятых — я пошла в первый класс. Моя учительница — звали её Евгения Александровна — когда-то учила и моих старших братьев. Высокая и худощавая, всегда аккуратно причёсанная, с гулькой на затылке, она казалась мне очень строгой — непререкаемый авторитет.

Миновала осень, пришла зима. В школе началась предновогодняя суматоха: в спортзале поставили настоящую ёлку, дети несли из дома ёлочные игрушки, украшали окна бумажными снежинками, разучивали песни и стихи. И всё было бы чудесно, если бы не денежный вопрос. Чтобы получить подарок от Деда Мороза, нужно было сдать учительнице рубль. Один рубль. Всего лишь рубль. Но лишнего рубля в доме не было. Мама постоянно занимала у соседей денег до пенсии, нам едва хватало на еду и на дорогу студентам, которые приезжали домой по выходным.

— Назгуль! Завтра можешь не приходить в школу, если не принесёшь деньги за подарок, — заявила мне учительница. — Все ребята уже сдали, кроме тебя.

Для меня это прозвучало как приговор. Внутри всё сжалось от страха и обиды. Я так ждала Деда Мороза, я так хотела получить подарок!

— Мам, когда же ты мне дашь рубль? — спросила я, когда вернулась из школы. — Все дети уже сдали.

— Доченька, — сказала мама, виновато улыбаясь, — мы на все деньги закупили продукты на Новый год. Без подарка ты не останешься, обещаю!

Чтобы не заплакать у мамы на глазах, я ушла в детскую. «Мама меня не любит», — сделала вывод я и разрыдалась в подушку. Утром мои переживания усилились, я плакала уже в открытую и отказывалась идти в школу без денег. Мама успокаивала меня, гладила, обнимала, уговаривала пойти в школу, обещала, что подарков на новый год будет много и что учительница обязательно пустит меня в класс. Старшие дети не стали ждать конца наших препирательств и убежали, чтобы не опоздать на первый урок.

Наконец я поддалась маминым уговорам и вышла из дому, волоча за собой портфель. Портфель, доставшийся мне по наследству от старшей сестры, был тяжёлым и неудобным, всё время открывался, и мне приходилось периодически останавливаться по пути, чтобы закрывать замок.

За ночь выпало много снега, и он искрился в утренних лучах солнца. Я подставила солнцу зарёванное лицо и глубоко вдохнула. Воздух был морозным и чистым, дышалось легко. Беззвучными тоненькими причудливыми струйками выходил из печных труб дым, всё как будто замерло. И только где-то вдалеке был слышен собачий лай.

Дом наш стоял у пересечения улиц, где всегда поворачивали рейсовые автобусы из города. Когда я дошла до перекрёстка, вдруг почувствовала непонятный импульс. Такого слова я тогда, конечно, не знала, просто торкнуло что-то изнутри. К тому же в очередной раз расстегнулся портфель. Я остановилась, поставила портфель на снег, подняла глаза в голубое небо и неожиданно для себя проговорила:

— Помоги мне, пожалуйста, я, как все, очень хочу ходить в школу и получить новогодний подарок.

Почувствовала, что горло опять перехватило и снова навернулись слёзы. Наклонилась, чтобы застегнуть портфель и… не поверила своим глазам. Под ногами лежал рубль! Бумажный рубль соломенного цвета с вычурными бордовыми буквами. Развёрнутая лицевой стороной вверх купюра прилипла к замершей ледяной корке. Вне себя от радости, я сбросила пришитые к резинкам рукавицы и принялась осторожно откапывать денежку, не обращая внимания на ломившие от холода пальцы. «Один рубль, один карбованець, адзiн рубель, бiр сом» и ещё какие-то непонятные загогулины, напечатанные на бумажке, означали одно и то же — ту самую сумму, которая и была мне нужна.

Рассмотрела, разгладила мокрую бумажку, подышала на окоченевшие пальцы, снова подняла глаза в небо и поблагодарила за то, что была услышана. Где-то в глубине души я вдруг почувствовала себя волшебницей, которая умеет разговаривать с небом. Меня распирало от счастья. Окрылённая находкой, я побежала, не чуя под собой ног, сжимая в кулачке мокрую денежку. На крыльце школы остановилась, аккуратно вложила купюру в учебник по чтению. Я опоздала на урок, но никакого страха не испытывала. Я даже перемены дожидаться не стала. Как только рубль окончательно высох, я встала и положила деньги на учительский стол.

— Вот, за подарок! — не скрывая радости, провозгласила я.

В этот день всё складывалось наилучшим образом. Домой я несла в портфеле две пятёрки: по арифметике и по чтению. На новогодней ёлке Дедушка Мороз вручил мне подарок в бумажном пакетике. Как и всем. Что было внутри? Сейчас уже не помню. Меня переполняло ликование. Именно тогда я поняла, что я могу обращаться к небу и что у меня будет многое получаться. Я почувствовала защищённость и явную бесконечную любовь извне.

Позже, в трудные моменты жизни, я всегда вспоминала тот волшебный случай. Именно тогда я обрела понимание своего голоса во Вселенной. Это и было настоящим чудом под названием «Вера в себя».

Милена Курнеева

Instagram: @milena_copywriter

Золотые копытца

По небосводу во весь опор мчался огненный олень. Маша распахнула окно пошире, кулачками быстро потерла заспанные глаза. Чудо какое! Студёный, зимний ветер догонял беглеца — «Ох, остужу-у-у-у», — но лишь жарче распалял пожар в ночном небе. Врассыпную летели искры, всполохи прорезали темноту, девочка жмурилась — ярко до слёз! Копытца диковинного оленя звонко отбивали стаккато, едва касаясь серебристых звёзд. Цок-цок-цоки-цок…

Цок-цок-цоки…

— Маша, Машенька, да ты горишь! Какая температура, где градусник?

Маша щурилась, свет ночника приглушённый, но по воспаленным глазам бьет нещадно: «Это всё огненный олень!»

Золотые копытца процокали ровно пять вечера — ходики на стене в углу. Мама привезла из гастролей в Германии вместе с джинсами и яркими футболками с динозаврами.

— В приличных домах красный угол, в нем икона, лампадка. А у нас? Пыль да часы забугорные, — ворчал дедушка.

А Маше необычные ходики полюбились — вместо кукушки счет времени вёл стройный, с ветвистыми рогами олень — позолоченная фигурка сказочной красоты. Раз в час фигурка оживала. Олень, будто настоящий, вздрагивал, поводил тонкой шеей и пускался вскачь, словно стремился вырваться на волю из тесного короба часов.

Звонко цокали золотые копытца, Маша каждый раз замирала, заслушавшись, — как в игре «Море волнуется раз».

— Замри, замри, не двигайся! Кипяток несу. Это шиповник — витамин С.

Маша и рада была пошевелиться, но тело ломило до слёз, малейшее движение отзывалось болью в мышцах.

— И парацетамол, будь добра. Горишь, пылаешь ведь, — мама, в изящном платье, поверх наброшен кухонный фартук с лимонами, протягивала большую чашку.

«Торопится», — поняла девочка. По тому, как мама судорожно теребила мочку левого уха, Маша с ходу определила ее настроение.

— Пей, пей, сейчас полегче станет.

Девочка просипела в ответ что-то невразумительное — голос не слушался, горло стянула колючая проволока ангины.

«Уходит куда-то… Куда?» — вздохнула Маша, провожая тонкий силуэт глазами.

Мама уже скинула фартук, поправила камею на лацкане чёрного изящного платья — выходного. Наклонилась к трюмо.

— Милая, я верхний свет включу? На две минуты. Ты знаешь, в ванной у нас как в подземелье, дед всё никак лампочку не поменяет.

Щёлкнул выключатель — по глазам будто полоснули ножом. Больно!

Закусив губу, девочка неловко дернулась, и содержимое чашки выплеснулось на кожу. Маша заскулила тихонечко, жалобно. Но сдержала готовые брызнуть слёзы. Она помнила: сегодня мама, красивая, стройная мама — афишами с ее портретами любуется весь город — дебютирует в новой постановке. А она, Маша, своей болезнью всё портит. В первую очередь себе, конечно.

Мама обещала взять ее с собой на премьеру. Маша мечтала: представляла, как первая вручит маме букет её любимых белых лилий. Как громче всех закричит: «Бис-бис!». А после, когда опустится занавес, ее проведут в гримёрку. Она обязательно поможет стянуть длинные, до локтей, сценические перчатки, услышит взволнованный, с лёгкой хрипотцой голос:

— Ну что, Мышонок? Как тебе, понравилось? Как тебе мама в роли царевны?

— Мышонок, ну что же, пожелай мне удачи! — накрашенные алым губы скользнули мимо подставленной щечки, на миг прохладная кожа коснулась ее разгоряченной кожи.

— Не грусти, ещё будут премьеры, не последняя! — почти пропела мама.

Хлопнула входная дверь.

— А вот и дед вернулся, сдаю вахту.

Прошелестело платье, щёлкнул замочек ридикюля, стрекот каблуков стих в недрах коридора — ушла.

— Ну, удачи, Зинка. За нас не переживай, прорвемся, — дед на мгновенье замер в дверях комнаты, перекрестил быстрым движением спину дочери, «пока не видит, иначе фыркнет недовольно, неверующая», щёлкнул выключателем.

В свете ночника его лицо — рыжий клинышек бороды, смеющиеся чайные глаза — будто плыло по воздуху. Дедушка — Чеширский кот заботливо поправил одеяло.

— Не печалься, Маруська, успеешь ещё на спектакль к матери… Ох, — вздохнул протяжно, — много их ещё будет. — А хочешь, почитаю тебе сказку?

— Хочу-у-у… — прохрипела из-под одеяла девочка.

— Давным-давно жил в Индии очень жадный Раджа… — дед открыл Машину любимую книгу.

По шоссе мела позёмка, в салоне красной «Тойоты» вкусно пахло новой машиной.

Гостеприимно проскрипела под полами пальто кожа кресел, щёлкнул замок на ремне безопасности — Зина пристегнулась.

— Артистка, значит. — В зеркале блеснули глаза водителя такси. — Выступать будете?

— Да… — протянула задумчиво Зина, замолкла, погружённая в мысли.

— Что за спектакль? Называется-то как? — не унимался таксист.

Зина недовольно повела бровью — не дает сосредоточиться:

— Извините, настраиваюсь, не поддержу разговор.

Машина набирала ход, всё быстрее крутились колеса, сливаясь в чёрный вихрь. Что-то не отпускало Зину, какая-то непонятная тревога мешала сосредоточиться на тексте пьесы. Перед мысленным взором то и дело мелькал рыжий хохолок, выглядывающий из сугроба-одеяла, сиплый от ангины голос звал маму.

Вспышка! По глазам полоснул свет летящей по встречке фуры. Визг тормозов, огненно-ржавые искры посыпались на капот «Тойоты».

Закрутилась в чумном танце красная иномарка. Зина вцепилась в ремень. Кажется, она кричала, взлетая куда-то в небо, паря и кружась в хороводе со ржавыми отблесками дорожных фонарей.

— Танец! Да он танцует! — Маша внезапно почувствовала облегчение. Это, наверное, мамин настой шиповника помог.

Девочка выбралась из-под одеяла и залезла на подоконник — в свете уличных фонарей, будто в лучах софитов на сцене, гарцевал красавец олень.

«Софиты… Где сейчас мама? В гримёрке? Не-ет, наверное уже выступает. Как огненный олень на небе».

Но что это? На спине зверя чья-то тонкая фигурка. Рыжие волосы будто горят огнём — золото на небосводе, сливаются с шерстью оленя, пламя слепит, смотреть больно.

— И мама рыженькая. Как она там? — Маша оглянулась на ходики, минутная стрелка дернулась, словно пораженная электрическим разрядом, и замерла, не успев шагнуть на следующее деление. Треснуло стекло на циферблате, время встало.

Олень уносил рыжеволосую наездницу всё дальше.

Маша опустилась на пол, голова кружилась, сердце бухало в груди тяжело и гулко.

— Вернись, мамочка! Помоги, оленюшка, — просипела она из последних сил и провалилась в ватное спасительное забытьё.

В замочной скважине скрипнул ключ, прошуршали капроном по паркету узкие ступни.

Прохладная, с зимней улицы ладонь поправила сползшие на кончик носа очки — вот-вот упадут. Дед Маши задремал, прислонившись к стене, в ногах своей подопечной. Провела ласково по шёлковому хохолку, скользнула на лоб — прохладный, уходит болезнь. Подоткнула одеяло, присела на край и заплакала.

— Ты вернулась, мама? Почему ты не в театре? — блеснули из-под одеяла две зеленые искорки, к девочке возвращался голос.

— Вернулась, милая…

— А это что? Грим? — Маша показала на синюшное пятно на лбу мамы. В тусклом свете ночника синяк выглядел особенно пугающе.

— Завтра расскажу, всё завтра… Спи.

Перед глазами возник покорёженный остов красной машины. Как наяву, Зина услышала визг сирен и возгласы: «Чудо! Девушка в рубашке родилась».

— А как твой спектакль? Отыграли? — голос дочери вернул Зину в уютное тепло квартиры.

Женщина вздохнула порывисто, отвела задрожавшие руки.

— Сонька сегодня царицу сыграет, а я дождусь, когда ты поправишься. Тогда и дебютирую. Сейчас отдыхай, время-то уже… — бросила взгляд на красный угол — что с часами? Стекло треснуло, а механизм исправен — бежит стрелка по кругу. — Странно!

— А я видела, как ты скакала на олене. Чудо, мам. Прямо по небу…

— Чудо… — потирая разбитый лоб, прошептала женщина, поцеловала бурыми от запекшейся крови губами ручку дочери и вновь задумалась о чём-то.

— А иконку мы всё-таки повесим, — и подмигнула Маше.

Оксана Сотникова

sotnikova-o.tilda.ws

Instagram: @ksanasotnya

o.sot@mail.ru

Кольцо мерцало

Самым чудесным, что приключилось с Вадиком за его восьмилетнюю жизнь, было появление сестрёнки три года назад. Он смутно помнил, что в то время мама вдруг спросила, хочет ли он братика или сестричку, и Вадик сразу ответил, что хочет. Он не знал, что от его желания тогда уже ничего не зависело. Через пару месяцев мальчик с упоением и непривычной нежностью напяливал крошечный чепчик на мотающуюся голову лежащего поперёк родительской кровати червячка в белых пелёнках. Счастье дополнялось тем, что мама всё время была дома, папа улыбался, а бабушка наконец оставила его в покое со своими бесконечными воспитательными моментами.

Через два месяца для Вадика всё внезапно закончилось. Родители уехали в другой город, до которого нужно было ехать пять суток на поезде по просторам нашей страны. Считалось, что там условия жизни намного лучше, карьерных перспектив больше, земля жирнее и чернее, да и солнце, может, светит ярче. Они забрали с собой свои вещи, сестру и заодно все краски удивительного манящего мира. Пятилетнему человеку никто не объяснил, почему он теперь должен жить с бабушкой и дедушкой, куда делись остальные. Тем более не мог он понять, как его присутствие могло помешать освоению прекрасных благ и процветанию семьи в том далёком краю. У бабушки спрашивать было опасно, и так приходилось соблюдать её правила игры, чтобы жизнь была сносной, а к деду он не видел смысла обращаться, как к фигуре, недостаточно авторитетной в семейных вопросах.

Постепенно жизнь Вадика наладилась, мир снова расцвёл, хотя прежней яркости ему не доставало. В школе мальчик был одним из лучших учеников, ребята его любили как хорошего друга. Когда удавалось выклянчить прогулку во дворе, он бежал играть в футбол, лазить по гаражам и подсматривать в окна поликлиники вместе со свободными шумными дворовыми товарищами. Даже бесконечные занятия на аккордеоне в музыкалке и частые тренировки по фигурному катанию во Дворце Спорта не очень портили эту самую жизнь.

Надо добавить, что в жизни Вадика было ещё одно неординарное событие. Его нельзя было назвать чудесным в прямом смысле, но это была особенная встреча. Дело было в Москве на кладбище. Четырёхлетний Вадик с мамой приехали в столицу к каким-то дальним родственникам, по маминому выражению, развеяться и пообщаться. Кладбище оказалось в списке «развеяться», потому что было Ваганьковским. Там нужно было идти смотреть на могилы Высоцкого, Есенина, Окуджавы и ещё сотни выдающихся и заслуженных. В самом конце прогулки мама вдруг решила заглянуть в храм Вознесения, который попался им на пути. Она сказала, что Бога нет, но в церкви много исторических ценностей. Они ушли почти сразу, однако ошалевшему от усталости Вадику запомнилась картина с женщиной в красном плаще, который покрывал её с головы до пят. Она удобно сидела в золотом широком кресле и спокойно смотрела на Вадика. Ему ещё понравилось, как у неё на руках сидел небольшой мальчик, и видно было, какое между ними согласие. Вадиму было невдомёк, что эта картина в раме называется иконой, а женщина с ребёнком зовётся Всецарицей. Ряды надгробий малыш скоро забыл, а образ в красном остался в самом сердце. Человечек, не привыкший рассчитывать на людей, тогда подумал, что ЭТА помогла бы ему в трудную минуту.

И вот теперь, по прошествии ещё четырёх лет — целой малышовской жизни — мы застаём второклассника Вадима в крайне плачевном состоянии. Что может быть хуже, чем находиться в мужском туалете Дворца Спорта в одежде для ноябрьской погоды, с которой ручьями стекает грязная холодная вода? Всё это на глазах у Татьяны Ивановны, заслуженного тренера по фигурному катанию и бывшей чемпионки России. К слову, когда во время разминок друг Андрюха Родионов со всего маху в коньковом разбеге падал и бился затылком об лёд, а Вадику его было страшно жалко, тренерский стальной голос: «Родионов, вставай!» подкидывал несчастного обратно, Родионов вставал и мчал до следующего падения.

Но хуже всего в положении Вадика было то, что пока он обтекал перед изумлённым взором Татьяны Ивановны, бабушка уже мчалась из дома в спортивный дворец с большой сумкой сухой одежды для мальчика и с ещё бОльшей «сумкой» праведной ярости, которая должна была достаться Вадиму на обратном пути. Тут помочь ему могла только Всецарица и больше никто.

За час до этой катастрофы Вадик бежал домой привычным маршрутом после тренировки в группе той самой Татьяны Ивановны. И надо же, чтоб в этот раз взгляд мальчика не просто скользнул по водной глади технического бассейна рядом с дворцом, а зацепился за что-то блестящее и серебристое. Оно было небольшим, кругленьким и мирно качалось на воде. Вадик подумал, что это колечко, вот точно такое, как носит мама, и конечно, его срочно надо достать. Детская рука тщетно тянулась к призрачному блеску в колебаниях воды, а сапоги в этот момент уже скользили по внутреннему бортику, как по горке, вниз. Неожиданно Вадик обнаружил себя стоящим по грудь в ледяной воде, куртка, штаны и сапоги чугуном тянули куда-то на дно. Страх и растерянность лишили возможности двигаться, а главное, колечко исчезло, как и не было его.

Непонятно, чем бы закончилось Вадиково остолбенение, если бы мимо не проходил парень, который быстро присел рядом с бортиком, протянул руку и сказал: «Вылезать будешь или как?» Потом неизвестный спасатель пошёл своей дорогой, а Вадик на автомате зашагал обратно в здание Дворца спорта на проходную и даже, как полагалось, показал свой раскисший пропуск юного фигуриста вахтёрше. Та побежала в тренерскую, а дальше сообразительная Татьяна Ивановна уже поняла, где искать пострадавшего.

Когда тебе восемь лет и ты пытаешься стянуть штаны, в которых сто тонн воды, в мужском туалете в присутствии трёх женщин, самое время вмешаться Всецарице. Тут и начинается её работа. Первым делом ей нужно сейчас же нейтрализовать бабушку. Было ясно, что при тренере бабуля не сможет обрушить горечь стыда и разочарования на внука. Поэтому Божьей Матери пришлось срочно организовать встречу мамы Татьяны Ивановны с престарелой подружкой, жившей в подъезде, соседнем с Вадиковым. И у подруги, которая была одинока и не очень устроена в бытовом плане, вдруг сломался замок на входной двери. Поэтому мать Татьяны Ивановны позвонила дочери и попросила срочно прибежать к той двери, чтобы следить за вызванным сантехником, а то им страшно одним с неизвестным мужчиной.

Татьяна Ивановна выругалась про себя, но поскольку маме она отказать не могла да и перерыв позволял, поинтересовалась у бабушки, далеко ли до продиктованного ей адреса, и той ничего не оставалось, как радостно и по-соседски откликнуться. Всецарица осталась вполне довольна, наблюдая, как две женщины и мальчик идут по направлению к одному дому, мирно беседуют о пользе и превратностях фигурного катания и спорта вообще, о Вадиковых достижениях в английском и на аккордеоне, о погоде, о сантехниках и старых дверях. Однако пожилая женщина, державшая за руку мальчика в сухой одежде, была на редкость терпелива и целеустремлённа в своём праведном гневе. Поэтому в небесной канцелярии было принято решение подтянуть дедушку прямо к подъезду, где троица беседующих должна была разойтись в разные стороны. Это было сделать сложнее, так как у деда выработалась многолетняя и проверенная тактика избегания семейных вечеров под прикрытием почти ежедневных собраний кафедры, где он был заведующим, рабочих совещаний факультета и даже всего ВУЗа, участия в многочисленных проектах со студентами и преподавателями. Все эти мероприятия, конечно, проходили на самом деле, но чаще всего после проведённых пар дед оставался со своим замом и «старой боевой» лаборанткой в препараторской для приятного чаепития или другого пития (как пойдёт) с неисчерпаемыми философскими или политическими (опять же, как пойдёт) рассуждениями. Бабушка догадывалась об этих «заседаниях за жизнь», но даже самые истеричные её нападки с применением домашнего тапка по дедову плечу (выше она не доставала) не могли изменить сложившегося порядка вещей. После завершения «цыганочки с выходом» от жены, которую дед терпеливо пережидал, он провозглашал: «Ох, как есть хочется. Манечка, супчику!». И Манечка неслась на кухню ставить тарелку горячего, потому что даже самый ничтожный человек заслуживает покушать.

Итак, Главная женщина в красном решила воспользоваться бабушкиным метким выражением, что у дедушки на работе не понос, так золотуха, и реализовать его в буквальном смысле. Поэтому в этот вечер у замкафедры случилось несварение желудка, какое-то особенно болезненное и неудержимое. А лаборантка неожиданно скисла, стала жаловаться на головную боль, жар и поехала домой заваривать шиповник и мерить температуру. Дед был приличным человеком и без компании ему ничего не оставалось, как пойти домой. У подъезда он встретил известную троицу, познакомился лично с тренером внука, о которой столько слышал. По непонятным ему самому причинам дедушка проникся доверием к Татьяне Ивановне и сообщил ей, как он любит Вадика. Дальше последовал сбивчивый рассказ о том, как сложно найти себя в современном мире, о переживаниях, что ребёнку приходится жить вдали от родителей, хоть, конечно, не у чужих людей. Под конец дед добавил, что сделает всё, чтобы его внук ни в чём не нуждался. У обеих женщин глаза полезли на лоб — у бабушки от неожиданности и наглости заявления её мужа, у тренерши от несвойственной ей жалости к подопечному и возмущения, как такое бывает на свете. Лично она никогда не видела от родителей телячьих нежностей, но они всегда жили вместе, и мать поддерживала Татьяну во всех начинаниях.

Всецарица осталась довольна — вся бабушкина ярость водопадом вылилась на дедушку, как только они зашли в квартиру, Вадик же получил покровителя в лице Татьяны Ивановны, пусть и на короткое время. Но история не завершилась, необходимо было её, что называется, дожать. «Брат и сестра должны встретиться и подружиться», — подумала Великая мать. Эта задача была посложнее, и осуществить её она решила попозже. А в ближайшее время мальчику предстояло и дальше посещать спортивные занятия, и там, на входе в здание, сидела и скучала женщина, фильтрующая лиц с пропусками и без них. Поскольку утренние тренировки уже закончились, а вечерние ещё не начались, ей совершенно не с кем было перемыть Вадиковы косточки по поводу нелепого происшествия. Вахтёры! Их стараются избегать даже силы небесные, так как никогда неизвестно, что у них в голове, они и сами этого не знают. Поэтому нужно было поскорее возвращать на работу Татьяну Ивановну, пока та была в защитнических и слегка сентиментальных чувствах. «Вот же надо быть таким растяпой, такой бестолочью, умудриться попасть в бассейн, да ни один нормальный человек…», — радостно защебетала вахтёрша, не замечая, как глаза хорошего тренера и отличной дочери Тани наливаются свинцом и производят небывалую химическую реакцию в её чуть оттаявшей душе. Когда свинец из глаз плавно перетёк в голос, Татьяна Ивановна заговорила тоном, от которого даже самый неспособный ученик начинал кататься намного, намного лучше и, как мы помним, не разбиваться об лёд при падении, а мужественно парить над ним. «Известно ли вам, уважаемая, что промокшие пропуски недействительны, их, считай, тогда нету? А вы пропустили, значит, человека без удостоверения личности. Да вас за это и уволить могут». Женщина за столиком у входа моментально поверила, стала умолять никому не рассказывать про инцидент и после благосклонных обещаний сама навсегда забыла об этой истории.

День для Вадика оказался слишком впечатляющим, и вечер тоже проходил непривычно. Дедушка был дома, сидел в размышлениях о том, что все мы в сущности одинокие путники, бредущие по жизни. Он подумал, что было бы неплохо обсудить это в привычной обстановке после работы за чашечкой чая с боевыми помощниками, чтоб они были здоровы.

Бабушка, наоборот, не видела смысла в подобных размышлениях, так как, оставшись трёхлетней сиротой в страшные военные годы, привыкла только действовать. Она даже обрадовалась, когда Вадик с похожими дедовыми интонациями обратился к ней: «Бабичка, супчику!», и захлопотала у плиты. «Кушай, внучек, на здоровье», — бабушкины слова волнами разнеслись в неизмеримые пространства Вселенной, по пути окутав Вадика тёплым облаком.

И это было настоящее чудо.

Андрей Ходыкин

Instagram: @andreywriter

Яндекс Дзен: Андрей Ходыкин

Молния

Анатолий посмотрел на циферблат. До начала матча оставалось около двух часов. Времени достаточно, чтобы добраться от офиса до маленького футбольного ресторанчика, где скоро его будут ждать друзья. Он закрыл все программы и звонко щёлкнул по значку «Пуск», чтобы выключить компьютер. В последний момент, вспомнив, что его не будет два дня, подмигнул изображению знаменитой модели, эффектно расположившейся на экране его рабочего стола.

— Гроза собирается. Слышал про грозу? Или тупой? — тучный коллега, сидевший за соседним столом, смотрел с ехидцей. Он издал громкий рыгающий звук. Изо рта у мужчины выпало пару крошек булки с маком.

— Нам разведка доложила точно, — привычно подколол его Анатолий и пригнулся. Не зря. Мимо тут же пролетела папка с документами, глухо ударившись об стену.

— Кек-чебурек! — засмеялся в ответ коллега.

— Ладно, пока! Правда, бежать пора, — натягивая пальто, ответил Анатолий.

Он уже было вышел, но в дверях его остановил начальник отдела.

— Ты куда собрался? А юрист от Софронова?

— А где он? Нет его. А время уже шесть. У меня закончился рабочий день и рабочая неделя тоже. А в офисе всё равно кто-нибудь будет. Примут документы, а оформлять их я в любом случае в понедельник буду.

— Как это у тебя всё ловко, Анатолий. Как будто всё само собой сложится, магия какая-то, чудеса.

— В чудеса не верю. Планы сами собой ещё никогда не выполнялись, верно? Вы, кстати, окуней обещали. Не забудьте, а то опять всех отпустите, как в ту субботу.

— Это верно! Про окуней надо не забыть.

Начальник задумался, и Анатолий, воспользовавшись этим, проскользнул мимо и направился к лифту. Выдержав показавшийся вечностью спуск с седьмого этажа в компании нескольких незнакомых людей, наш герой ещё немного потолкался у выхода, а затем остановился на крыльце.

Жухлая пыльная листва, которую поднимали в воздух порывы осеннего ветра, клубилась в воздухе, оседая на лобовых стёклах припаркованных машин и растрескавшейся плитке тротуара.

Где-то вдалеке раскатисто бухнул удар грома, и асфальт парковки стал быстро покрываться каплями дождя. Анатолий вспомнил, что машина стоит в дальнем конце двора. Подняв воротник пальто, он быстро зашагал мимо луж.

В салоне уже пахло сыростью. Завести двигатель сразу не удалось, но после нескольких попыток он неровно затарахтел, набирая привычный ритм. Анатолий помассировал уставшее лицо и посмотрел на улицу. Там царила суета. Офисные «жители» бежали к своим машинам, поднимая фонтаны брызг в весёлом оживлении. Созерцание прервал звонок.

— Анатолий? Это Софронов. У меня юрист на месте. Вы ещё в офисе?

— Сергей Геннадьевич, пусть на ресепшене оставит документы у девочек. Я уже ушёл, всё равно в понедельник буду счёт выставлять.

— Анатолий, я вас забыл предупредить, мне счёт сегодня нужен. Вы уж извините, но в понедельник уже поставку жду.

— Сергей Геннадьевич, вы не переживайте, я утром в понедельник заведу заказ в базу и отправим товар после обеда.

— В том-то и дело, что мне завтра с утра нужен товар. У меня машина на севера в обед уезжает.

По лобовому стеклу бежали неровные струйки воды, дрожали налипшие на дворники жёлтые листья. Дождь усиливался, постепенно переходя в ливень. Щетки на лобовом стекле бессильно пытались разогнать стремительные потоки. Анатолий вздохнул:

— Сергей Геннадьевич, вы меня режете без ножа. Через полчаса полуфинал.

— Анатолий, очень вас понимаю, но документы нужны сегодня, — голос клиента стал жестче. — Я ведь чудес от вас не требую?

Оставалось только согласиться. В раздражении Анатолий бросил ненавистную трубку на пыльную приборную панель. Идти обратно не хотелось. Всё небо затянула одна большая серая туча. Дождь шёл стеной.

— Чтоб этого юриста молнией шандарахнуло! — выругался мужчина и вышел из машины.

Неуклюжими прыжками он двинулся к зданию. Зайдя внутрь, достал электронный пропуск, чтобы разблокировать турникет. Вдруг кто-то позади вскрикнул. Он обернулся и увидел расходящуюся по небу молнию. Она красивым росчерком прошла весь путь до земли и ударила в трансформаторную будку. Раздался грохот и свет во всём здании погас.

Нависшую тишину прервали удивлённые возгласы оставшихся в вестибюле людей. Они выглядывали на улицу, силясь понять, что же произошло. Оказалось, что из-за выключения электричества вышел из строя и турникет. Охранник начал с кем-то разговаривать по мобильному телефону, исчезая в тёмной утробе лестничного проёма. Ему предстояло запустить аварийный генератор — это займёт минут десять, а до того придётся ждать.

Анатолию ждать не хотелось. Он перемахнул через турникет и направился к лестнице. Идти пешком на седьмой этаж — то ещё удовольствие, впрочем, как и бегать мокрым под дождём. По краям узкой, скользкой лестницы не было перил. Поднимаясь, он набрал номер приятеля.

— Вы уже на месте?

— Конечно, а ты где, подъезжаешь?

— Нет, я кажется, задержусь. По работе надо кое-что доделать.

— Ты смеёшься?

Параллельно на телефоне появился другой сигнал. Звонил отец.

— Привет сынок! Тут молния такая сильная где-то в стороне твоей работы сверкала, у тебя всё в порядке?

— Да, пап, всё в порядке. Только я сейчас по лестнице поднимаюсь пешком на седьмой этаж.

— Ничего страшного. От этого ещё никто не умер. Я тебя на пятый этаж всё детство носил, плюс коляска, а зимой — санки.

Анатолий преодолел ещё один лестничный пролет, прежде чем его внимание привлек странный дребезжащий звук, будто что-то тёрлось о металл. Анатолий зашёл в тёмный коридор и направился к лифтовой шахте. Звуки доносились оттуда. Он включил фонарик на телефоне и посветил в полумрак. Свет скользнул по матовому металлу закрытых дверных створок, по погасшей кнопке вызова. Он постучал по двери.

— Вы меня слышите?

— Да, — ответил женский голос. — Что случилось?

— Свет вырубился. Скоро включат.

— Это хорошо. А то у меня весь день не ладится с самого утра.

— И что же у вас не ладится? — Анатолий решил поддержать разговор, прислонившись спиной к двери лифта.

— Утром парень бросил! Днём начальник заставил документы подшивать, потому что криворукий менеджер поставщика не мог всё вовремя прислать. Сейчас вот это. Мне продолжать?

— А у меня не лучше, знаете ли. Ещё час назад мог себе спокойно уехать и сейчас сидел бы с друзьями, смотрел игру.

— Так и я к друзьям собиралась. Всё из-за договора этого, будь он неладен. Я на менеджера так разозлилась, что пожелала ему как следует промокнуть под дождём, представляете?

— Видимо, мне тоже кто-то сегодня похожего пожелал…

Свет в здании зажегся. Двери лифта открылись. Внутри стояла симпатичная девушка с папкой в руках.

— Ну вот и славно, — Сказал Анатолий. — Вам на какой этаж?

— На седьмой. Надеюсь, этот Анатолий ещё не ушёл, будь он неладен.

Мужчину озарила догадка. Он широко улыбнулся:

— Не ушёл. Анатолий — это я! — и протянул девушке руку. Оба рассмеялись.

Пока они шли по коридору, освещённому успокаивающим светом люминесцентных ламп, Анатолий подумал, что не всё так плохо в этом мире. Порой случайные события отнюдь не случайны. В конце концов, в офисе тоже есть телевизор, а в автомате можно купить чипсы и шипучку. А может быть его новая знакомая тоже любит футбол и составит ему компанию. Если никаких других чудес не произойдет!

Человек-грифель

У одних родителей на свет появился ребёнок. С самого начала было понятно, что он необычный. Всё тело малыша состояло из тёмного материала, который был похож на плотный уголь и пачкал руки. Как ни странно, никто этому не удивился. Отец мальчика всю жизнь проработал в штольне, добывая аспидный сланец, из которого делали кровлю крыш и грифели. Даже флюгер на крыше своего дома он установил в форме карандаша.

Доктор взял у младенца анализы, после чего внимательно его изучил. Перепачкавшись с ног до головы, он отдал ревущего малыша родителям. По его мнению, ребенок был полностью здоров. Очевидно, мир столкнулся с каким-то необъяснимым чудом. Родители решили, что не им разгадывать замысел природы. Мальчика стали растить так же, как и его вполне обычных старших братьев и сестёр.

За первый год жизни кожа малыша затвердела и уже не оставляла на всём чёрных следов. Какое-то время он рос как обычный ребенок. Однако была у него особенность — грифельная кожа стиралась об одежду и обувь. Когда мальчику было три года, ему купили сапожки. За пару месяцев нога выросла, и они стали жать. Однако уже спустя пару недель ножки сточились и стали легче попадать внутрь неудобной обуви. На следующий год малышу стала доставаться одежда старших братьев. Вся она была не по размеру. Где-то давил воротник, где-то что-то мешало в плечах. Каждый раз, надевая чужие вещи, он стирал микроскопическую стружку со своего тела. Однако мальчик быстро к этому привык. Шея, руки и плечи стирались так, что казалось, одежда сшита прямо на него. Родители были этому очень рады.

В семь лет его отдали в школу. Лямки портфеля оставили борозды на плечах и спине. На левой ладони остался отпечаток от мешка с обувью, который малыш постоянно носил в руке. От сидения за узкой партой начали стираться колени и локти. Больше всего мальчику нравилось рисовать пальцем в учебниках выдуманные истории. За это его постоянно ругали учителя.

Однажды после школы он увидел, как дети рисуют на асфальте мелками. Мальчик-грифель подошёл посмотреть. Когда он спросил, можно ли к ним присоединиться, то в ответ услышал весёлый смех. Тротуар общий, а рисовать странный мальчик может даже без мела. Ребенок принялся за дело и так увлекся, что стёр полпальца. Это заметила учительница и подняла большой скандал. Дома незадачливому художнику изрядно досталось от родителей за то, что он подверг себя опасности. Больше мальчик никогда не рисовал.

Вырос он максимально осторожным. С возрастом кожа человека-грифеля начала сохнуть и растрескиваться. Чтобы ни кусочка не пропало, он всегда ходил в перчатках.

Как-то он возвращался с работы и заметил на улице странного попрошайку. Кожа несчастного была сухой и ломкой. «Очевидно, я не один такой», — подумал про себя человек-грифель и решил поговорить с нищим.

Бродяга поведал, что его отец был хлебопеком, поэтому сам он родился сдобной булкой. В детстве его не выпускали на улицу, потому что там малыша могли заклевать голуби. В школу он не ходил — родители боялись одноклассников, способных отщипнуть кусок от их сына. С годами кожа его огрубела и поблекла, и когда он впервые вышел на улицу, даже голуби не захотели его клевать. Так он и доживает свою жизнь, сидя на обочине тротуара и разбрасывая крошки.

История бродяги глубоко тронула человека-грифеля. Неужели и ему предстоит всю жизнь подстраиваться под чужие мерки, так и не найдя своего предназначения? На следующий день наш герой заперся в своей комнате, оторвал от стены кусок обоев и принялся рисовать. Месяц спустя он пришёл в магазин и скупил у продавца всю бумагу. Выглядел он сильно потертым, но счастливым. Хозяин лавки рассказал об этом своей жене, а та — всему городу. Вскоре уже все знали, что когда ночью в доме с карандашом на флюгере горит свет — человек-грифель пишет картины.

Вскоре один прохожий заметил, что по ночам свет в квартире гореть перестал. Видимо, человек-грифель исписался, решили жители городка.

Кто-то предложил проникнуть внутрь его жилища. Комната оказалась заполнена удивительно красивыми чёрно-белыми рисунками. Человека-грифеля в ней не было. Внезапно окно распахнулось и сильный ветер подхватил рисунки и покрывающую всю комнату грифельную пыль. Через пару часов дома во всём городе покрылись серым налетом.

Кто-то посчитал это чудом, другие, наоборот, были недовольны. В итоге из комнаты человека-грифеля сделали музей. Толпы туристов приезжают в дом с флюгером-карандашом, чтобы услышать удивительную историю и увидеть всё своими глазами.

Светлана Красикова

Instagram: @ssvetlana_sid

Яндекс Дзен: Светлана Красикова (бизнесмама)

Все средства хороши

Ирина подняла заплаканные глаза на краснолицего мужчину:

— Это его секретарша Наталья?

— Нет. Логист Ольга.

Женщина вспомнила, как приходила в новый офис к Вадиму, своему мужу. Супруг представил ей Наталью — высокую брюнетку с бесконечными ногами, яркими, чуть раскосыми глазами, высокими скулами, пухлыми губами и россыпью густых блестящих каштановых волос. Она была так красива, что сердце Ирины дернулось, как от удара хлыстом. Она тогда заподозрила неладное, но мужчина клялся, что с секретарем у него чисто деловые отношения. Оказалось, не врал.

Потом заходила Ольга с каким-то отчётом в папке. Как же она выглядела? Сколько Ирина ни пыталась вспомнить, не смогла.

— У вас есть доказательства? — обратилась она к краснолицему детективу.

Он протянул ей стопку фото. На первой ее муж целовал низкорослую девушку с хвостиком мышиного цвета. Лица было не разглядеть. Ирина быстро перебрала снимки и наконец нашла один, где голубки оторвались друг от друга. С отвращением она разглядывала невыразительное лицо соперницы с крупноватым носом. Неудивительно, что Ирина его не запомнила. Ещё и фигура мальчишеская, одежда не модная.

«Что Вадим в ней нашёл? Где его глаза? Как он мог променять меня на это «чудо?» — думала обманутая женщина, смахивая слёзы. Даже заплаканная, Ирина выглядела идеально: крашеные рыжие волосы уложены волосок к волоску, зелёное узкое платье подчеркивает роскошную фигуру и оттеняет болотного цвета глаза, макияж сделан настолько профессионально, что не расплылся и не потёк даже под градом слёз.

— Звоните Мистеру Икс, — вытерла глаза Ирина. — Всё как обычно. Только скажите, чтобы не мучилась.

* * *

Ирина откинувшись сидела на кожаном диване большой уютной гостиной, запивала тёплым сладким чаем таблетку анальгина, чтобы хоть как-то заглушить головную боль. На коленях у нее спал котенок, которого она пару дней назад нашла в коробке у подъезда, выброшенным кем-то на декабрьский мороз. Малыш уже окреп и освоился в новом доме, он полюбил хозяйку и всё время норовил улечься рядом с ней, а лучше на нее.

Зазвонил мобильный:

— Мистер Икс просил передать вам привет, — услышала она голос детектива на другом конце провода.

— Спасибо! — ответила женщина и нажала отбой.

— Чем так вкусно пахнет? — спросил вошедший в гостиную Вадим.

Ирина вздрогнула от неожиданности. Мягкий персидский ковер, который грел и ласкал ноги всю зиму, скрадывал шаги.

— Я испекла имбирное печенье, — ответила она, стараясь улыбнуться, несмотря на стук в висках.

— Точно, имбирем! А ещё мандаринами, — принюхиваясь констатировал Вадим.

— Почему так рано вернулся?

— Встречу отменили, — кивнул он, ощупывая в кармане письмо от Ольги, которое ему передал в ресторане официант. Как оказалось, прощальное письмо.

— Хорошо, что ты сегодня пораньше, — мягко переложив котика на диван, поднялась Ирина к мужу.

— А я тебе подарок принёс, — продолжил Вадим.

Он извлек из кармана бархатную коробочку и протянул жене. Внутри была изящная пара бриллиантовых сережек, переливающаяся холодными бликами в свете многочисленных ламп гостиной. Такими же холодными, как тоска, разлившаяся в сердце Ирины. Она изобразила восторг от подарка, обнимая Вадима. Потом подошла к большому туалетному столику красного дерева, выдвинула ящик, и переложила новое украшение в шкатулку, в которой уже хранились подвески, кольца, цепочки и браслеты. Всё то, что она заработала в борьбе за мужа за десять лет их счастливого брака.

«Счастливого», — с горькой усмешкой подумала Ирина. За последние годы она привыкла быть начеку, выглядеть безукоризненно, казаться весёлой, жизнерадостной и довольной и так хорошо исполняла эту роль, что иногда даже сама себе верила. Но не сегодня. Сейчас она была разбита, чувство опустошения подкатывало тошнотой, головная боль усиливалась.

* * *

Через три недели всё на том же диване в гостиной, в которой теперь, кроме мандаринов, пахло ещё и ёлкой, Ирина рыдала на плече у своей единственной близкой подруги Лады, а подросший котенок тёрся о ее ноги, не понимая, что происходит с хозяйкой.

— Ну что ты так убиваешься из-за этого бабника. Мы праздновать должны его уход, а ты плачешь, — погладила ее по спине подруга.

— Что праздновать? То, что я осталась совсем одна в канун Нового года? Или то, что он выбрал вместо меня на эту невзрачную воблу? — завывала в ответ Ирина.

— Да ты посмотри, в кого он тебя превратил: искусственная Барби с затравленным взглядом. Даже ребенка с тобой родить отказался. Хорошо хоть кота тебе оставить разрешил! — Ладу страдания по неверному мужу, с которым, по ее мнению, давно нужно было развестись, очень возмущали.

— И Мистер Икс в этот раз провалил задание, — не слушая подругу, продолжала плакать Ирина.

— Какой Мистер Икс? — удивилась Лада. — Ты уже бредишь из-за своей истерики. Выпей лучше, — она вручила плачущей женщине стакан с разведённой валерьянкой.

Ирина выпила и немного успокоилась, продолжая всхлипывать она поведала подруге удивительную историю.

Заподозрив в неверности мужа в первый раз, она наняла частного детектива, который подтвердил ее худшие опасения. Расстроенной женщине сыщик предложил услуги своего коллеги, Мистера Икс, который избавлял семьи от прилипчивых любовниц. Ирина с радостью согласилась, и уже вечером секретарша бросила ее супруга, написав записку, и исчезла из его жизни навсегда. Потом были и другие: официантки, продавщицы, стюардессы, менеджеры и логисты. И от всех Ирина избавлялась с помощью Мистера Икс. Последняя же пассия Вадима, Ольга, исчезла всего на пару дней, а потом объявилась снова. После этого супруг предложил Ирине развестись, собрал вещи и съехал с их общей квартиры.

— Так ты что, наемного убийцу нанимала, чтобы избавиться от любовниц мужа? — охнула Лада, дослушав историю до конца.

— Почему сразу убийцу? — сказала Ирина, густо краснея от того, что подруга догадалась о ее самых страшных опасениях. — Мы же не знаем, какие у него методы. Может, просто выгонял из города. В розыск никто не обращался, из полиции не приходили, о смерти женщин нигде не сообщали. Так что никакой это не убийца, — привела она аргументы, которыми сама себя успокаивала.

* * *

Поздно вечером, по запорошенному снегом тротуару в центре города шла невысокая девушка в синей болоньевой куртке а-ля «прощай молодость». В ярком свете фонарей медленно кружились крупные снежинки, мороз щипал щёки. У девушки зазвонил мобильный. Она сняла варежку и нажала зеленую кнопку:

— Оля, дорогая, где ты так задержалась? Я сейчас выйду тебя встречать, — раздался мужской голос на другом конце провода.

— Не надо, я уже подхожу, — ответила девушка.

— Будь осторожна.

Ольга повернула направо и шагнула в арку двора. Фонари у подъезда не горели, и на контрасте со светлой улицей там стояла кромешная мгла. Девушка ускорила шаг, стараясь быстрее пересечь темноту. От стены отделилась фигура и двинулась ей навстречу.

— Ну вот что тебе неймется? — спросил мужчина, перекрывая Ольге дорогу. — Просил же исчезнуть. А ты снова здесь.

— Отойди, — двумя руками она смело толкнула в грудь широкоплечую фигуру и фыркнула. — Надо же было такое имя идиотское себе придумать — Мистер Икс.

— Ишь ты, какая наглая пигалица, — расхохотался мужчина. — Имя ей моё не нравится. Пойдем со мной. Подождёт тебя твой хахаль.

С этими словами он взял девушку за запястье и, несмотря на ее сопротивление, поволок за собой. Выйдя под свет фонарей в переулке, Ольга перестала сопротивляться. Мужчина отпустил ее руку, и они вместе дошли до ближайшего кафе. В помещении был приглушён свет, вкусно пахло кофе с корицей, глинтвейном и свежеиспечёнными круассанами. Бариста быстро приготовил для них по большому стакану карамельного латте. Ольга со спутником сели за столик и внимательно посмотрели друг на друга.

— И кому ты делаешь хуже? — чуть насмешливо спросил мужчина. — Посмотри, как Ирина страдает: рыдает, ночи не спит.

— Ничего, пострадает немного и успокоится, — насупив брови, ответила девушка.

— Я так долго и старательно пытался спасти их брак, отваживал любовниц, убеждал, заставлял их бросить чужого мужа, отправлял из города. А ты пришла и всё разрушила.

— Не прикидывайся, что ты делал это ради нее! — возмущенная лицемерием собеседника, девушка повысила голос, и на нее начали оборачиваться люди за соседними столиками.

— Ты защищал только интересы своего подопечного. Лучше бы его заставил больше ценить верную и преданную жену, — продолжила она громким шёпотом.

— Она ведь любит мужа, — не обратив внимания на последнюю фразу, продолжал увещевать девушку мужчина.

— Она его давно не любит. Ей просто жалко его потерять, — уверенно возразила Ольга.

— Но ты же не можешь всю жизнь пользоваться своими чарами, чтобы держать Вадима возле себя. У тебя есть и другие дела, кроме околдовывания и соблазнения чужих мужей.

— Я и не буду это делать всю жизнь, только пока Ирина не встретит нового мужчину. Того, который будет ее любить, ценить и подарит ей наконец ребенка. Кандидат уже подобран. А потом, конечно, твой подопечный освободится от моих чар, — сделав глоток кофе, сказала девушка.

— Да кем ты себя возомнила, чтобы за Ирину решение принимать, как и с кем ей жить? — взвился мужчина. Его весёлое и насмешливое настроение улетучилось, как пар с остывающего латте. Он понял, что проигрывает в этом споре.

— Я, если ты забыл, ее новый ангел-хранитель, — девушка в упор посмотрела на собеседника. — Прошлый-то не справился. Вон до чего вы бедную женщину довели.

Ей, начинающему хранителю, было сложно противостоять такому матёрому ангелу, как ее нынешний оппонент. Но она не могла отступить. Ее подопечная, доведённая до отчаяния, скатывалась в бездну. Из-за ненормальной зависимости от собственного мужа она была готова даже допустить мысли об убийствах любовниц. А этого Ольга потерпеть никак не могла. К тому же, раз хранитель Вадима позволяет себе вмешиваться в жизнь этой семьи на благо мужа, почему она не может вмешаться и защитить жену?

— Я думаю, разговор окончен, — сказала девушка, вставая со стула и надевая куртку. — Мне нужно ещё успеть позаботиться о счастье Ирины. А ты подстели соломку ее мужу, чтобы не так больно было падать. А если хватит сил, то сделай его снова счастливым. Но уже без Ирины. И без меня, конечно.

Она развернулась и пошла к выходу. А ангел, называющий себя Мистером Икс, молча смотрел ей вслед и лихорадочно думал, как в оставшиеся несколько дней до Нового года решить сложную задачу: устроить постоянную личную жизнь непостоянному мужчине.

* * *

В канун Нового Года Ирина не резала салатов и не запекала гуся. Она поставила на журнальный столик фрукты, шампанское и бокалы, положила гречневые фитнес-хлебцы и принесла вазочку с паштетом. Ей с котом вполне хватит этих угощений. К удивлению женщины, Барсик не прибежал на вкусный запах. Ирина встала и обошла квартиру в поисках кота, но его нигде не было. Она занервничала. Вдруг в дверь позвонили.

«Кого принесло так поздно? — удивилась Ирина. — Я никого не жду».

Она посмотрела в глазок. За дверью стоял сосед из квартиры снизу, симпатичный военный, которого Ирина видела обычно в форме. Они иногда сталкивались в подъезде. Он всегда здоровался, придерживал дверь или помогал донести тяжёлую сумку, если женщина шла из магазина. Сейчас мужчина стоял в куртке, накинутой на футболку и в мягких, явно домашних, спортивных штанах. Ирина открыла дверь и увидела у ног соседа мокрого Барсика.

— Вот, привёл вам вашего гулёну, — сказал мужчина улыбаясь. — Ходил под моими окнами и жалобно вопил.

— Да как же ты на улицу попал? — удивилась женщина, беря на руки замёрзшего кота.

— Наверное, выпрыгнул из окна или с балкона, — предположил сосед. — Хорошо, что у вас всего второй этаж.

— Наверное. Спасибо вам большое! — поблагодарила Ирина и спохватилась: — Ну что же я вас за дверью держу, заходите. Чаю попьём или шампанского. Новый Год же скоро.

— Да неудобно как-то. У вас, наверное, гости?

— Никаких гостей. Мы с Барсиком этот Новый Год собирались праздновать вдвоём, — улыбнулась Ирина, удивляясь, как она не замечала у соседа таких ярких голубых глаз. — И если вас тоже не ждут гости, то можем отпраздновать втроём.

— Спасибо за приглашение! Я с удовольствием.

* * *

На лестничном пролете третьего этажа стояла ангел-хранитель Ольга и довольно потирала чуть замёрзшие руки. Кто бы знал, чего ей стоило выманить Барсика с балкона Ирины.

Татьяна Турова

turova.info

Instagram: @therapy_art_1

Лекарь снов

Какое-то время Егор лежал в темноте, наблюдая, как по потолку пролетают клочья света от фар редких автомобилей. Парня снова разбудил тот же самый сон, чёрный и пугающий: внезапный стук в дверь — и удушливый приступ страха неизвестности снова сковывает всё тело. Кто там, за этой дверью? Почему он так настойчиво стучит? Вдруг Егор понимает, что дверь его квартиры не заперта и начинает медленно и зловеще приоткрываться. И он бежит, бежит к двери, но бег во сне, как будто на месте, как будто воздух в квартире стал густым, как желатин. И в последнюю минуту, когда, казалось, что нечто чёрное и страшное уже готово проскользнуть в проём, Егор захлопывает дверь. Судорожно проворачивает замок и… просыпается. Подушка под головой стала влажной от пота, а смятая простыня лежит на полу.

Находиться в кровати более невыносимо, и разбуженный кошмарным сном парень выходит на балкон. Вдыхает полной грудью тёмную свежесть летней ночи, и железо напряжённых мышц начинает смягчаться. Воздух улицы, лёгкий и неподвижный, обволакивает, обнимая и успокаивая измученное бессонницей тело Егора. Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о неприятном сне, парень пытается вспомнить что-то хорошее в своей жизни. Надежда. Егор недавно расстался с Надеждой. Последний раз он видел её с заплаканным лицом у себя дома. Не то. Она долго собирала свои вещи и наговорила много обидных слов. А до этого было столько хорошего с ней! Но потом начались разговоры о свадьбе, и Егор застопорился, не решился сделать этот шаг. Да, с Надеждой было хорошо, но он не смог пойти против себя. Может, это просто страх? Потом она звонила, извинялась за свои слова. И Егор извинялся… Нет, воспоминания о бывшей, как комок смятой бумаги, — грустное зрелище. Уже не расправишь, лучше сразу выбросить.

— Как же я устала… — вдруг послышалось из застывшей темноты.

Повернув голову, он увидел две ноги, свисающие из проёма соседнего балкона. Стройные, подтянутые икры, кожа цвета луны, казалось, само ночное светило спустилось отдохнуть от своего бесконечного танца.

— Ещё минута, и я готова… — продолжала бормотать сбежавшая с небосвода луна.

Егора бросило жар и одновременно пронзило миллионом ледяных осколков.

— Девушка, не делайте этого, — осторожно произнёс взволнованный парень. — Иначе мне придётся взломать вашу дверь.

— А зачем её взламывать? — устало возразила молодая луна. — Она не закрыта…

Тренировки в спортзале оказались полезными: в два прыжка Егор, словно гепард на охоте, оказался около входной двери, провернул замок, третьим прыжком одолел пространство коридора и распахнул соседскую дверь. В один миг парень оказался на балконе соседей и через минуту уже падал на пол, крепко обхватив прохладное тело Луны.

Девушка вскрикнула и тихо засмеялась, легонько оттолкнув смельчака.

— Ну вот, испортил мне кайф.

— Я подумал… — смутился Егор.

Девушка-Луна рассмеялась ещё громче. Её голова всё ещё лежала на его жилистом запястье. Она убрала локон светлых волос с лица, посмотрела на него и произнесла с лёгким упрёком:

— Я просто собиралась на работу.

Подняла голову и села на пол, облокотившись тонкой рукой на краешек узорного малинового ковра.

— Через балкон? — сердито спросил Егор.

— У каждого своя работа, — загадочно улыбнулась чудная соседка. — Ты кем работаешь, Егор?

— Ты знаешь моё имя? — растерялся парень. — Я инженер…

— А я подумала, что ты спасатель, — поднимаясь с пола, ответила девушка. Лёгким кивком головы в сторону открытой двери на кухню она пригласила его следовать за ней.

— Просто ты похож на Егора, — опередив его вопрос, сказала девушка. А я — Линда.

— Так зачем ты хотела выйти через балкон?

— Если ты не боишься необычных историй, я тебе расскажу, — Линда подошла к столу и включила чайник. — Я — Лекарь Снов… И каждый день мне приходится выполнять очень важную работу, помогать людям. Но я могу делать это только тогда, когда все спят.

Чайник шумно закипел и отключился. Линда взяла с полки две белые чашки.

— Так вот почему я тебя раньше не видел. Ты спишь днём, а ночью работаешь?

— Да, у меня ночные смены, как у вас говорят, — улыбнулась девушка и разлила в чашки ароматный чай с запахом розы.

— Откуда ты, Линда?

— Издалека.

— Из Индии?

— Нет, Егор, намного дальше, из другого мира, с другой планеты.

— Да ладно! — воскликнул недоверчиво парень. — Ты хочешь сказать, что ты инопланетянка?

— Можно и так сказать, — Линда вежливо показала белоснежный полумесяц улыбки.

Егор пристально посмотрел на девушку, на её утончённое лицо, кожу, не знавшую солнечного загара, и глубокие синие глаза.

— Твои глаза… они похожи на фары «БМВ»! — воскликнул парень. — Точно, инопланетянка! — Егор не знал, почему обрадовался этому. Он вдруг почувствовал интерес к жизни и к этой странной девушке, а потому сразу же спросил: — А зачем лечить сны?

— Через сны люди исцеляются. Они получают ответы на свои вопросы, встречаются с близкими, которые давно ушли. Эти встречи лечат души людей: дают им возможность сказать своим родным и любимым то, что они не успели сказать, когда те были рядом. Ведь сожаления убивают, и моя задача — помочь людям избавиться от этих сожалений.

— Да… — задумался Егор, — мне вот тоже ерунда всякая снится. С девушкой расстался, давно уже, да всё никак не успокоюсь. Хоть она и замуж скоро выходит… Не знаю, что это со мной. Ну да ладно, не хочу об этом.

— Ты знаешь, Егор, у нас на планете, если не женился до двадцати пяти лет, сажают в тюрьму.

— Да ладно! Почему?

— За нежелание оставить потомство для великой Империи. А что тебя удивляет? Я знаю, у вас когда-то сажали за то, что человек не работает, — усмехнулась Линда.

— А как ты здесь оказалась? На тарелке прилетела?

Линда разразилась смехом, напоминающим перезвон лёгких хрустальных подвесок.

— Да, я видела эти ваши ужасные фильмы, — продолжала «звенеть» инопланетянка. — Нет, мне пришлось пройти обряд Перехода: в моём мире я для всех умерла и вселилась в земной эмбрион. Пришлось долго ждать своей очереди на качественных родителей, я их сама выбрала, мне хотелось родиться именно в этой семье… Мои земные родители дали мне всё, что нужно человеку, чтобы выжить в вашем мире, — сказав это, Линда поправила складку платья на коленке.

Егор почувствовал, как тепло разливается у него в груди и спускается вниз, отчего сердце сразу забилось быстрее. Немного смутившись, он произнёс:

— Ты такая удивительная, Линда… Но всё же мне не очень верится, что ты инопланетянка, ведь их не существует. По-моему, ты просто большая фантазёрка… Но мне пора: уже поздно. Я надеюсь, ты не наделаешь глупостей? Вдруг ты всё это выдумала, и я половину ночи провёл с сумасшедшей и пил с ней чай?

— Подожди, не спеши, я тебе покажу кое-что. И ни о чём не беспокойся… — девушка-Луна поставила чашку на стол и вышла на балкон. Только сейчас Егор увидел, что к широкому подоконнику, который был установлен вместо перил, подходили деревянные ступени. Линда легко поднялась по ним, шлейф полупрозрачного платья извивался над голыми пятками. На какое-то мгновение она взглянула на оторопевшего парня через плечо своими синими глазами-фарами и упала в серую предрассветную дымку улицы. Егор вскрикнул и бросился к перилам балкона, представляя в голове самые жуткие картины. Но вместо этого увидел тонкую фигуру девушки, легко парящую в утреннем сонном воздухе. Линда сделала круг над пустым двором и вернулась к балкону.

— Что, испугался? Приходи завтра перед рассветом, когда я вернусь с работы, — сказала она и поцеловала его в щёку прохладными розовыми губами. Этот поцелуй был похож на прикосновение лепестка тюльпана, такой же лёгкий и скользящий. Егор вернулся домой, и в эту ночь он наконец-то крепко уснул.

На следующую ночь Егор снова отправился на свидание с инопланетянкой. Линда с улыбкой поставила в вазу большой букет с тюльпанами, который принёс с собой влюблённый сосед. И так продолжалось несколько месяцев: чудесные предрассветные встречи, чай из роз, разговоры и поцелуи. Пока Егор не начал понимать, что ему уже не достаточно этих редких ночных встреч.

— Я бы хотел, чтобы ты всегда была со мной рядом, чтобы мы жили вместе, — произнёс парень, взяв тонкую ладонь Линды в свои крепкие руки.

— Я бы тоже этого хотела, — улыбнулась девушка. — Но я никогда не смогу принадлежать тебе полностью, так как это принято у вас, у людей. Ты же знаешь, какая у меня работа.

— К чёрту твою работу! Ты не можешь её бросить? Заведём семью, детей! — с надеждой в голосе воскликнул Егор. — Я буду много работать, купим дом, будем жить на природе, если хочешь. Скажи, как ты хочешь?

— Я не смогу быть земной женой, я могу быть только Линдой — Лекарем Снов… — девушка посмотрела на Егора своими большими синими глазами, из которых струилась нежная дымка. — Я для этого сюда и пришла.

— Ты хочешь остаться одинокой? — немного рассерженно возразил Егор.

— На нашей планете нет такого слова, как «одиночество», есть слово «иночество» — это когда ты знаешь, что ты иной, и принимаешь эту данность, которую не изменить. Это великое благо, которое у нас уже много веков под запретом. Именно за ним я пришла сюда — я хочу прожить свой дар. Людям без меня нельзя, а мне без них. И для того, чтобы не терять свой дар, я должна находится в состоянии «компаса» — то есть лёгкости, иначе не смогу взлететь. Любые чувства, отношения, которые становятся тяжёлыми, пагубны для моего дара. Ты готов к тому, что я в любой момент развернусь и уйду, потому что так надо? И когда вернусь, не знаю. Я даже не могу тебе пообещать, вернусь ли вообще…

Егор не нашёл, что ответить, лишь положил на стол маленькую коробочку, которую прятал в ладонях, развернулся и молча ушёл, сжавшись от злости и разочарования.

* * *

Кошмарные сны снова вернулись. Снова стук в дверь и ужас от ожидания, что же дальше. Но в этот раз Егор не успел захлопнуть дверь… Она тихо и зловеще приоткрылась. Парень застыл в немом ожидании — сейчас в квартиру ворвутся монстры или вооружённые воры. Но из-за двери он вдруг услышал тихий голос матери. Мамы, которую он не видел с двенадцати лет. Егор даже не был на её похоронах. Предательница, как называл её отец Егорки, вышла замуж второй раз и оставила его с отцом. Всю жизнь мальчик поддерживал отца и прятал внутри большую обиду. «Она бросила тебя!» — без конца твердил брошенный мужчина. Хотя, на самом деле, он сам не отпустил сына к матери, сказав, что жизни не даст ей, если она заберёт ребенка. «Вот так вот живёшь с человеком, веришь ему, а он раз — и нож в спину! Не верь этим бабам: все они сначала хорошенькие, а потом предают», — любил приговаривать он, подвыпив.

— Сынок, я люблю тебя, — тем временем произнесла мама, появившись в проёме двери. Егор увидел отчётливо, как наяву, её грустные глаза и морщинки на лице. — Прости меня за мою слабость, за то, что меня не было рядом. Я просто хотела стать счастливой. Твой отец… ну, ты же всё знаешь… Мне очень жаль… — с этими словами она поцеловала его и начала растворяться в пустоте коридора. Но неожиданно обернулась и продолжила: — У тебя есть сестра, она очень хочет с тобой познакомиться, Егор…

Сыну вдруг захотелось взять маму за руку, впервые за столько лет.

— Мама, не уходи. Я не виню тебя… — воскликнул парень и… проснулся.

В проёме приоткрытой балконной двери он увидел исчезающий лунный шлейф, который через мгновение растворился в ночном небе.

Егор поднялся с постели, по его щеке катилась тёплая слеза. Предрассветное небо шептало о том, что утро уже близко. Решительным шагом Егор направился к соседской двери, к которой не приближался уже несколько месяцев. Как всегда, она была не замкнута.

Лунная девушка сидела на широком подоконнике балкона, подставив лицо первым лучам рассвета и устало прикрыв синие глаза.

Егор подошёл и сгрёб её в охапку. Прохладные руки тут же обвились вокруг шеи.

— Я ждала тебя.

— Спасибо тебе… — прошептал парень. — Я больше не боюсь. И больше не уйду.

Мари Анатоль

mari.anatol.writer@gmail.com

Instagram: @mari.anatol.writer

Ещё один шанс

почти магическая история

Их было только трое в вагоне метро в этот поздний час. Молоденькая девушка с распухшими от слёз глазами тёрла платком покрасневший носик и тяжело вздыхала. Напротив сидел немолодой мужчина с усталым взглядом и седыми висками, в дорогом пальто и небрежно наброшенном шарфе. А немного в стороне расположилась молодая женщина с огромным чемоданом, глаза её были тревожными, губы дрожали…

Заплаканную девушку звали Аллочкой. Весь день она прорыдала. Рыдала, когда сидела в больнице, ожидая исхода операции. Рыдала, когда врач сообщил ей, что мать в коме и прогнозы неважные. Рыдала, когда брела по затихшему ночному городу к метро. Она не хотела, чтоб так вышло! Она просто стремилась к самостоятельности, к независимости. Ей уже восемнадцать, и она сама может решать, с кем ей общаться и куда ходить. А мама, мама вечно хотела быть в курсе всего. Как это раздражало Аллочку! Как бесило!

— Ну хватит, мам! Живи уже своей жизнью и дай жить другим! — часто срывалась она на мать. Вот и вчера Аллочка не выдержала и, хлопнув дверью, отправилась ночевать к подруге. А наутро узнала, что мать в больнице: сердечный приступ, реанимация, сложная операция и кома… Страшнее всего были последние слова, что она бросила маме в лицо, уходя из дома: «Я тебя ненавижу!» Как теперь сказать ей, что не может себя простить, что любит её больше всего на свете?!..

Женщина с чемоданом, её звали Оксана, нервно теребила ручку сумки: «Боже мой, что я натворила!». Она только что ушла от любимого человека. Собрала вещи и уехала в ночь, в свою старую хрущёвку на другом конце города. Нет, они не ругались. С ним вообще поругаться невозможно. Но она приняла такое решение, потому что сегодня узнала, что ждёт ребёнка. И не могла об этом сказать.

«Вы с ним как с разных планет!» — говорили её подруги и были абсолютно правы. Она ему не пара. Что может быть общего у медсестры из простой рабочей семьи и успешного предпринимателя, сына дипломатов? Она смущалась его состоятельных друзей, не знала, о чём говорить с их элегантными жёнами, что надеть на важную вечеринку и как себя вести, чтобы не выглядеть нелепой. Ей казалось, что все её осуждают, шушукаясь за спиной. Это было невыносимо! Она любила его, и, возможно, это был её последний шанс стать счастливой. Но лучше она уйдёт сама, чем будет его вечно позорить…

Николай Петрович смотрел на попутчиц усталым невидящим взглядом. Тяжёлые мысли мучили и его. Он был хирургом. Прекрасным хирургом, успешным и хорошо оплачиваемым хирургом в частной клинике. Но сегодня он решил им больше не быть. После того как на операционном столе потерял пациента. А всему виной его глаза: в последнее время они стали ужасно слезиться от напряжения, особенно во время операций. Это отвлекало и раздражало Николая Петровича. Но он боялся признаться даже самому себе, что устал, выгорел, постарел. Сегодняшняя операция поставила точку — он написал заявление об уходе. Потом, бросив машину у клиники, долго слонялся по промозглому городу, пока совсем не замёрз. Но возвращаться домой не хотелось. Как он объяснит всё жене и дочери? Как скажет, что теперь им придётся жить на зарплату простого врача в поликлинике? А о новой машине и дорогой шубе лучше забыть…

Так совпало, что все трое вышли из вагона одновременно, в одном из спальных районов города. Станция была пуста, только уборщик противно жужжал своей машиной. Все ларьки в переходе метро были давно закрыты. Кроме одного. Там продавалась выпечка: пирожки, ватрушки, сочники. Аппетитный запах дразнил и манил. А яркая вывеска над окошком призывно подмигивала огоньками: «Ваш шанс!»

Аллочка первой устремилась к ларьку. Она вспомнила, что весь день ничего не ела!

— Что будете брать? — в окошечке показалось улыбчивое молодое лицо с ясными синими глазами. Аллочка замешкалась, выбирая.

— Возьмите ватрушку, — предложил молодой человек в окошке, — очень свежая, вечером подвезли.

Купив ватрушку, Аллочка жадно впилась в неё зубами и чуть снова не разрыдалась. Ватрушка была сладкой и сочной, с лёгким ароматом ванили — почти такой, как пекла её мама. В этот момент зазвонил телефон.

— Алла Данилова? Ваша мама пришла в себя, срочно приезжайте!

Радостно вскрикнув, Аллочка рванула обратно в метро, чуть не сбив с ног Оксану и Николая Петровича. Тот помогал женщине с чемоданом. Они остановились у ларька с выпечкой.

— Спасибо вам! Дальше я сама…

— Молодые люди, — послышался весёлый голос ларёчника. — Уже поздно, конечно, но может быть, и вы не откажетесь от ватрушечки? Они ещё горячие, вечером подвезли.

— И правда, — Николай Петрович почувствовал, что страшно проголодался, — давайте по ватрушке!

Оксана не хотела есть. Но в её нынешнем положении голодать было нельзя, а она сегодня не ужинала. Всё приготовила и оставила на столе вместе с прощальной запиской.

Ватрушка действительно оказалось тёплой и вкусной. Это придало Оксане сил. Поблагодарив Николая Петровича, она направилась к выходу из метро и вдруг на лестнице увидела знакомую высокую фигуру.

— Ну где тебя так долго носит? Я тут окоченеть успел, — шутливым тоном произнёс молодой мужчина, обнял Оксану за плечи и, отобрав чемодан, добавил:

— Поехали-ка домой!

Николай Петрович проводил грустным взглядом влюблённую пару, поднял воротник и, зябко кутаясь в шарф, побрёл в сторону дома.

У автобусной остановки столпились люди, обступив кого-то, лежащего на земле.

— Человеку плохо! Врача, врача! — расслышал Николай Петрович сквозь гул голосов. Не мешкая ни секунды, он рванул в толпу. На земле лежал пожилой мужчина в распахнутой куртке и, похоже, не дышал.

— Ждал автобуса и вдруг упал. Вроде не пьяный… — сказала какая-то женщина. Николай Петрович нащупал пульс — слабый, но есть.

— Срочно вызывайте скорую! — он знал, что надо делать. Голова прояснилась, мысли работали быстро и даже глаза не подвели. Через несколько минут старик очнулся и застонал.

Когда машина скорой помощи увезла старика и толпа рассосалась, хирург вытер вспотевший лоб и достал телефон.

— Ну что, одумался, Николай Петрович? — голос главврача звучал одобряюще. — Не стал я подписывать твоё заявление. Знал, что передумаешь. Ты же хирург от Бога! Давай, до завтра.

Синеглазый ангел в ларьке с выпечкой закрыл окошечко и довольно улыбнулся. Он правильно выбрал этих троих, пусть даже пришлось простоять здесь весь день. Каждый из них заслуживал ещё одного шанса. Он был молодым ангелом, но, кажется, сдал сегодня экзамен на отлично!

Туда, где нас ждут

— Уважаемые дамы и господа! Приветствуем вас на борту авиалайнера Боинг 777, следующего по маршруту «Нью-Йорк — Москва»…

Забежавшая в последний момент девушка с трудом впихнула сумку в отделение для ручной клади и протиснулась на место рядом со мной. Снежинки ещё не успели растаять на её пышных каштановых волосах. Следом за ней в салон ворвался запах зимы.

Самолёт был почти полон. Накануне Рождества всегда так: все куда-то едут, летят, спешат. Справа от девушки, возле прохода, сидела полная женщина лет пятидесяти, с очень печальным лицом и припухшими от слёз глазами. На коленях она держала дорожную сумку, нервно теребя ручки. Я расположился возле иллюминатора и делал вид, что дремал. Девушка скользнула по мне равнодушным взглядом, тряхнула головой и посмотрела по сторонам.

— Простите, вы говорите по-русски? — обратилась девушка к заплаканной женщине. Та вздрогнула от неожиданности:

— Да! А вы тоже? Как хорошо. Меня Ольгой зовут, — её доброе лицо осветила слабая улыбка. В ответ на такую улыбку хочется сделать что-нибудь хорошее.

— А меня — Ксения, можно просто Ксюша. Давайте, я помогу вам поставить сумку наверх? — тут же предложила девушка и потянулась к ручкам.

— Нет-нет, — Ольга испуганно прижала сумку к груди. — Мне бы не хотелось. Там, понимаете, очень ценный… для меня… груз.

Женщина выглядела потерянной. Ксюша наклонилась к ней и спросила, понизив голос:

— А что там? — и тут же спохватилась. — Ой, извините, это не моё дело, конечно. А вы на праздники? Надолго?

— Даже не знаю, — рассеянно ответила женщина, глядя в пустоту и как будто размышляя вслух. — Может быть, навсегда…

— У вас что-то случилось? — Ксюшу явно разбирало любопытство.

— Я расскажу вам, если хотите. Только это очень грустная история… Вы такая молодая, почти как моя дочь. Вам сколько, восемнадцать-двадцать? — Ольга внимательно вглядывалась в лицо девушки, словно пытаясь решить, стоит ли открывать ей свой секрет.

— Угадали, мне девятнадцать.

Самолёт тем временем уже взлетел и постепенно набирал высоту.

— Здесь прах моего покойного мужа, — чуть слышно произнесла Ольга, бережно поправляя сумку. — Он хотел, чтобы его похоронили на родине.

Похоже, неожиданная новость поразила Ксюшу, она немного отстранилась и притихла.

— Мы переехали десять лет назад, по работе мужа: были перспективы, надежды. Сомнения, конечно, тоже. Знаете, в таком уже зрелом возрасте перемены даются не так легко, как в юности. Но все трудности мы преодолели, потихоньку освоились, привыкли. Дочь школу закончила и уехала в Европу учиться.

Муж мой всегда много работал, всего себя отдавал любимому делу. Учёным он был, математиком. И преподавал, и по научным конференциям мотался. Стресса всегда было много, переживаний, ответственности. Но он, знаете, такой целеустремлённый был, даже упрямый — привык своего добиваться во что бы то ни стало. А ещё мы путешествовать любили, столько мест интересных объехали! А какие планы у нас на пенсию были…

Всё рухнуло в одночасье: инсульт и паралич. Я работу бросила, чтобы за ним ухаживать. Отказывалась верить, что это приговор. Знаете, такое странное чувство, когда человек, которого ты привык видеть сильным и надёжным, вдруг становится немощным и беззащитным. Я злилась на него, раздражалась, почти ненавидела! А потом грызла себя за это и рыдала ночами.

Три года за ним ухаживала. Доверить никому не могла, сама всё делала… До последнего на чудо надеялась. Счета за лечение меня подкосили. Пришлось всё продать: и машины, и мебель, и дом — одним словом, всё, что нажили! Дочь помогала как могла, но ей за учёбу в университете платить приходилось.

Не справились мы. Всё кончилось. Ничто меня здесь больше не держит. Да и ехать мне, честно говоря, некуда. Дочери обузой быть не хочу: у неё своя жизнь. А мужу я слово дала, что похороню его на родине. Вот лечу, а самой страшно. Куда лечу, к кому?..

Ольга тяжело вздохнула и замолкла, вытирая навернувшиеся слёзы скомканной салфеткой. Ксюша молчала. В такой ситуации что ни скажи, всё будет звучать нелепо.

— Простите меня, — проговорила Ольга. — Вывалила всё на вас!

— Не надо извиняться! Я рада, если вам хоть немножечко стало легче.

— Вы очень добрая девушка, спасибо вам, Ксения. Расскажите о себе. Вы учитесь, работаете? На праздники летите?

— Я? — девушка резко вскинула голову. — Я как раз не добрая. Даже злая. Я из дома убежала полтора года тому назад. Не верите? Наперекор родителям, которые мечтали, чтобы я на экономический поступала в Москве. Они накопили денег мне на платное отделение. А я деньги взяла и улетела в Голливуд. Нет, вы не подумайте, не за тем, чтобы пополнить ряды глупых актёрок на «Фабрике грёз». Я мечтала учиться на сценариста! Но не где-нибудь, а в самом сердце мировой киноиндустрии.

Но родители мои слишком практичные и очень приземлённые люди. Конечно, они даже слышать об этом не хотели! Я втихаря подала документы в Калифорнийский Университет и представляете — поступила! Получила письмо из универа и сразу сбежала. Вообще ничего родителям не сказала. Потом, отсюда уже мейл написала, всё объяснила. А они, конечно, обиделись. Отец вообще со мной не разговаривает с тех пор. Да я и не надеялась, что они простят или поймут. Я по-другому поступить не могла. Сценарное дело — мечта всей моей жизни! Моя любовь и страсть.

Правда, денег родительских мне хватило ровно на полгода. Дальше жесть началась. Ну в смысле, жизнь в Калифорнии дорогая, сами знаете. Стала подрабатывать — переводы, статьи на заказ, всякое такое. Взяла кредит в банке, кручусь. И всё равно концы с концами еле свожу. Но у родителей просить ни за что не буду!

Вчера письмо получила от мамы, что бабушка очень плоха, долго не протянет. Бабуля — единственная, кто всегда меня поддерживал. Заняла я у подруги на билет и вот, как видите, тоже лечу. И тоже поджилки трясутся от страха!

Ксюша нервно засмеялась. Она распалилась от рассказа, голос звенел. Я слышал весь разговор моих попутчиц, но не хотел прерывать их откровенную беседу. Людям нужно иногда просто выговориться. Причём случайному попутчику они могут рассказать гораздо больше, чем близкому человеку. Такова человеческая природа!

Но теперь я должен был вмешаться.

— Прошу прощения, девушки, — осторожно начал я. — Я оказался невольным свидетелем вашего разговора. Примите мои соболезнования, Ольга.

Две пары глаз удивлённо уставились на меня. Повисла неловкая пауза. Ольга едва заметно кивнула. Я продолжал:

— Ваши истории тронули меня. И я хотел бы кое-что вам рассказать. Поверьте, время перед Новым Годом и Рождеством — необычное, волшебное. И заветные желания сбываются не только у детей. Надо всего лишь поверить, что в новом году вы обретёте то, в чём больше всего нуждаетесь. Возможно, даже не догадываясь об этом.

Вот вы, Ольга, получите в будущем году самый прекрасный подарок на свете — у вас родится внук! И дочери понадобится ваша помощь, чтобы ухаживать за малышом. У вас опять будет любящая семья и смысл жизни.

И вас, Ксения, ждёт сюрприз. Ваш поступок — то, что вы прилетите к бабушке — оценит не только она, но и ваши родители. Ведь они любят вас! Они признают ваше право на выбор и даже больше — помогут с оплатой обучения.

А сейчас разрешите-ка старику выйти на минутку, по надобности. Спасибо, милые барышни. С наступающим вас!

С этими словами я встал и двинулся к выходу. Ошеломлённые моей речью попутчицы пытались смущённо благодарить, но как раз в это время стали развозить ужин, и все отвлеклись. Выпив вина, они ещё какое-то время обсуждали странное предсказание странного попутчика, однако вскоре усталость сморила обеих. Женщины проспали весь полёт и проснулись, когда объявляли посадку.

Заметив, что место у окна пусто, они забеспокоились, завертели головами, озираясь по сторонам. Наконец, спросили у стюардессы:

— Простите, а пожилой мужчина, что сидел у окна, с длинной седой бородой, он куда-то пересел? Вроде вышел в туалет и больше не вернулся. Может, ему стало плохо?

Стюардесса недоумённо пожала плечами:

— Вообще-то это место весь полёт было свободно. Здесь никто не сидел, — и невозмутимо продолжила свой путь по салону.

Ольга и Ксюша удивлённо переглянулись.

— Этого не может быть! Не привиделся же он нам! — зашептали они хором. Но в этот момент в проёме переднего сиденья показалось любопытное детское личико и мальчик лет пяти громко спросил: «Мама, а Дед Мороз куда подевался? Полетел к другим деткам, да?»

Оксана Сидоренко

Instagram: @o.slovolove

Яндекс Дзен: Заполярочка

Котёнок

Когда умер папа, первое, что во мне сломалось, — это тумблер доверия к миру. Я всегда думала, что если ты хороший человек, то с тобой не может случиться ничего плохого.

Мой папа был замечательным человеком. И после его ухода я обиделась. Я разочаровалась. Я просто опустила руки. И обозлилась. Если Бог — это любовь, то почему мой папа? Мне жаль, что вам не довелось узнать моего отца, потому что вы бы сразу поняли, что я имею в виду. Он был лучшим. Самым лучшим в мире мужем, папой, дедушкой, другом, человеком. Всем. Самым-самым. Когда его хоронили, церковь была заполнена людьми, которых он вырастил. Которым сделал что-то хорошее. Мой папа был очень хорошим человеком. Человеком.

Поэтому, когда у нас пропал котёнок, я сразу поняла, что его украли. Те самые сантехники, которые почему-то пришли парой и очень странно себя вели. А я ведь с ними накануне ругалась. Даже жалобу написала. Месть — такая штука…

Они ушли, а вместе с ними пропал котёнок. Тот самый, которого мы взяли с мамой, чтобы не было так одиноко. Наш Пушок.

Мы обыскали всю квартиру. Разобрали на части. Обследовали подъезд. Обошли его раз двадцать, рыская по всем углам. По очереди прошлись по району. Несколько раз. Я шла, заглядывая во все подвалы и размазывая слезы по щекам.

Сначала у меня украли папу. А потом котёнка. Вот так просто вошли в мою семью. И забрали. То, что наше. Взяли себе.

Я выла от отчаяния. Прибежал брат. Ему совсем не повезло, потому что, помимо своей семьи, у него теперь под боком сестра-истеричка и разбитая горем мама. И он теперь за старшего. Огромная ответственность.

Брат разобрал всю квартиру по винтикам. Даже сливной бачок раскрутил. Заглянул во все щели и разобрал плинтусы. Прошло 4 часа. Пушка нигде не было. Тишина.

Мы обошли соседей и расклеили объявления. Молчали. Сказать было нечего. Две женщины, раздавленные тяжестью утраты и пропажей маленького кота.

На улице ливанул дождь.

Слушая мой вой по телефону, муж сказал, что если так и дальше пойдет, то дети останутся без матери, потому что жить в таком горе невозможно.

Мне было больно. Уже четвёртый месяц в моей груди живет адский комок боли, который разрывает все внутренности. Который не дает спать и дышать нормально. Который постоянно напоминает мне о том, что мой мир не будет прежним. Мой маленький добрый уютный мир разрушен. Осколки лежат в углу. И сил нет их вынести в мусорку.

Мы стояли на кухне. Зажгли папе свечку и разложили вареники по тарелкам. Надо было кушать и притворяться, что у нас все хорошо. Что жизнь продолжается. Даже без папы. И с котом, который пропал на третий день после своего появления.

Квартира была бесконечно пустой. Каждая полочка, прибитая папой, кричала о нашем горе. Шептала: жизнь больше не будет прежней. Невозможно спокойно жить в мире, когда кто-то просто берет и ворует у тебя самого любимого. Самого близкого человека на свете. Хоп. И все.

Я смотрела на папину фотографию в черной рамке, прямо в глаза смотрела и делала вид, что не плачу. Шептала, что больше не верю ни в чудеса, ни в то, что ангелы существуют.

Когда откуда-то сверху на меня упал кот. Нет. Не упал. Он вылетел как будто от пинка. Пролетел мимо меня и залез под стол. Не знаю, откуда он появился, потому что мы обыскали всё. Даже брат поверил, что кота украли. Даже муж, который никогда не верит ни во что плохое.

Я села на пол и заплакала.

Кот лизал свой хвост.

Он не знал, что за это время в нашей семье случилось так много отчаяния.

Он не знал, что его появление заставят меня взять черепки своей прошлой жизни и начать их бережно склеивать.

Мой мир не будет прежним. Но я постараюсь. Постараюсь верить во что-то хорошее. В чудеса, которые, возможно, бывают. В любовь, от которой потом может стать так больно. В людей. В Бога. В моего Ангела. В себя. Я постараюсь верить. Хотя иногда это невероятно сложно.

Алла Гугель

facebook.com/alla.googel

В метро

В вагон зашёл человек с палочкой и слуховым аппаратом. Из старой тряпичной авоськи торчал файл с какими-то бумагами. Застиранная куртка, редкие сальные волосы. Одежда казалась старше его, но ничем особенным не пахла.

Здоровый детина вскинулся и уступил. Мужчина сел — и тут же двое подростков, оторвав от айфонов осоловелые взгляды, брезгливо перетекли в дальний конец вагона. Одинокий пассажир вздрогнул и уронил палочку. Растерянно покрутил головой, поправил аппарат за ухом и призывно постучал маленькой сухой ладошкой по кожаному сиденью. Девицы на каблуках, смущенно взмахнув ресницами, остались стоять. Место пустовало. Как рана, как вырванный зуб в душе нечаянно обиженного человека.

Девушка с уставшими, тронутыми ночной тенью глазами и с большим стаканом кофе в руке вздрогнула ещё сильнее прохожего… Она подхватила палочку, вложила ее в чистую тёплую ладонь поникшего и как будто вмиг состарившегося мужчины и со всего размаха уселась рядом. Так, чтобы локоть касался его рукава.

Вагон молчал, вагон смотрел. Под куртками и рубашками людей медленно вставали дыбом маленькие волоски. Стыд покрывал ознобом ещё не отогревшиеся от раннего подъема тела. А головы в вязаных кусачих шапках желали одного: срочно — прямо здесь, прямо сейчас! — выпить крепкого, горячего, того, что у нее в стакане. Девушка посмотрела в своё чёрное отражение в окне напротив, открыла крышку и сделала большой глоток.

Стало видно, как вспыхнули бешеные огни в ее зрачках, как она прищурилась, но не смогла удержать быстрых горячих слёз. Как зло смахнула капли рукой в перчатке. И продолжила пить, впиваясь в стакан, как будто пыталась отыскать в нём своё спасение. А человечек, прижавшись к ее локтю, улыбался и приходил в себя, продолжая ронять предметы. Но уже больше для того, чтобы отвлечь и заглянуть в лицо той, чья рука вернула его к жизни.

А день был самый обычный, пасмурный, ничем не примечательный. Один из тех, когда очень хочется чёрного кофе. С сахаром. Без молока.

Приложение

Вера разъехалась с мужем. Осталась одна в похолодевшей квартире. С тремя детьми и туманной судьбой. В слегка за сорок жизнь Веры не спешила начинаться. Скорее, наоборот. Снижала ритм в сторону долгожданного покоя в гнезде. И вот вам здравствуйте, опять двадцать пять, а она не директор завода, как ее тёзка из фильма.

Из козырей у нашей героини оставался только один: она не выглядела на свои годы. Худая, юркая, как подросток, с горящими глазами, окруженными тонкими мешочками. Дивы инстаграма такие удаляли у пластических хирургов. А Вере нравилось — как леди из серебряного века. Как будто не выгорела, а слегка притомилась от абсента и стихов.

Но тот век закончился. А в этом перспектив вернуть карьеру не намечалось. Мужчин ее круга давно разобрали, свободные — смотрели, но не мечтали. Кому нужна любовь, у которой по ребенку в каждой руке?

— Мне так тебя жалко, — говорила мама и шла плакать вместо нее.

— Ищи работу, хоть как-то развеешься, — советовали серые от усталости подруги.

— А если вдовца? — подкидывал идеи подозрительно не унывающий отец.

Вера решила не дожидаться всех стадий депрессии, а искать любовь, как все. Месяц готовилась к тому, чтобы скачать приложение, про которое одни говорили «только секс», а другие рассказывали, как их знакомая нашла мужа. Загрузила фото: «Загадочный взгляд», «Улыбка без морщин» и «Видно, что не толстая». В описание втиснула оду волшебника про безумцев, осмеливающихся любить, из «Обыкновенного чуда». И села ждать.

Однако ничего не происходило. Неясно, видел ли кто-нибудь ее красоту. Вера беспомощно тыкала мышкой в профайлы неведомых лайкающих ее мужчин. Но те висели размытые, словно запертые на замок. Наконец умное приложение, как жадная цыганка, прочитало ее мысли и предложило оплатить премиум-тариф. Скажите номер вашей карты — и всё у вас будет. Ещё и подборка «топовых» мужчин в подарок. Потратив деньги, отложенные на массаж лица, Вера увидела «одухотворенные лица» тех, кому понравилась.

Веру лайкнул Сихан, Дурсун, Джибран, Аполо, Омар, Мохаммед, Турдукул, Андраник — из Турции и Австралии, ещё два Андрея и трое Никит из Москвы, у которых вместо фотографий стояли изображения мотоциклов, котов и открытки с актёрами.

Не понимая, что же дальше и кого выбирать, девушка решила побродить и осмотреться. Коты и мотоциклы не кончались, их разбавляли качки на яхтах, клерки с намасленными волосами, в костюмах, с сигарой и бокалом вина. Отдельные топы выставляли костюмы с обрезанной головой, так, чтобы рука с люксовыми часами была видна крупным планом. Их сменяли железные торсы, которые позировали прямо в залах. И обычные, с лишним весом — эти фоткались в ванной с флаконом шампуня на причинных местах.

Хитами честных фотоисторий стали образы «Лежу в кровати», ракурс снизу, со складками на подбородке, «Лежу в кровати с котом», «Стою в лифте с кофе» и «Сижу за рулем».

«Кто их лайкает? Что с ними делать?» — с ужасом думала Вера, смахивая всех к черту, как старую колоду карт.

Полдня она нервно смеялась, перекидываясь скриншотами с подругой. К вечеру впала в гнев.

«Не будь жирной, для начала. Хотя нет, ещё без детей». — «Что?!»

«Пока идёт снег, нужна девушка на вечер — прогуляться. На удалёнке жена. Я так не могу». — «В бан тебя. Прогуляется он!..»

«Ищу секс с возможным развитием».

«Хотел бы целовать твои ноги»

«Чтоб имела неподдельный интерес к рыбалке».

«Обиженки — не пишите».

«Не беспокой, если ты не порноактриса, nude-модель, эскорт и не дикая».

Вера не любила рыбалку, не была nude-моделью. Она искала общения, а дальше — как пойдёт. Хотелось чистого и прекрасного, хотя бы прогулок в парке с начитанным и нестрашным. И лучше с красивым, как из фильма «После».

А тут сплошные рептилоиды, начальники в мире женщин и просто «МГИМО». Один скромняга вывел под фото: «Дома сидишь? А могла бы на моем лице» — по испарине на его лбу было видно, что парень не врет. От всего этого цирка Вере стало одиноко. Хотелось принять ванну с пеной, нырнуть с головой и всё забыть.

Но первые сообщения пропищали. И женское сердце затрепетало. «Хорошо выглядите, оставьте свой номер, не располагаю временем к переписке». Увы, это писало агентство. Бывалые охотницы предупреждали — развод. Ухоженные мачо-свахи заманят в офис и вытянут деньги за базы с костюмными мужиками, а тем-то подавай порноактрис.

Из реальных поклонников Вере написали любители поцелуев в кино, фанаты встреч дважды в неделю без обязательств и странники, призывающие разделять всё неистовство страсти. Встречались и нормальные, с которыми удавалось весело поболтать, но при упоминании детей они нежно и ласково удалялись из пары. Более культурные продолжали разговор до вечера, после чего исчезали.

Поиски любви длились без малого месяц. На горьком опыте Вера выяснила, что про детей нужно молчать до последнего — зашить себе рот, как партизан. На вопросы отвечать коротко и с иронией. Стараться избегать начала общения со стандартного «Как дела?» и ответов на комплименты «Спасибо, приятно». Под страхом смерти никому не показывать свои рассказы. Отвечать не сразу, а спустя некоторое время. Аккуратно гуглить любимые фильмы, книги и музыку потенциальных парней и продумывать ответы так, словно ты не только всё знаешь, но и немного устала и ищешь чего-то ещё.

Через месяц у Веры остался один ухажёр, с которым они перешли в телеграм, а это уже полдела. Он стойко переварил информацию про детей. И даже пошутил, что, глядючи на ее фотки, не важно, сколько у нее кого. Но всё никак не назначал свидания. Вера зажмурилась и сама пригласила.

Но потом пожалела. Весь день не находила себе места. Глупо! Я что, мужик? А вдруг он, когда разговаривает, шевелит кончиком носа? А если у него ноги толстые?! Господи! Ну помоги, я знаю, что ты есть, подари мне хоть один день счастья.

Перед свиданием Вера покрасила волосы и погладила новый свитер. Стоя у двери, зачем-то снова залезла на сайт. С экрана на нее смотрел милый рыженький врач в круглых очочках, с бородкой, как у Чехова. Красивый! Рука потянулась, чтобы нажать сердечко, но тут же сжалась в кулак. Вера удалила приложение.

На улице всё растаяло, слякоть портила замшевые сапоги. Напомаженная красотка старалась поднимать ноги повыше, как цапля. А у самого парка поскользнулась и позорно проехалась по мутной воде. Встать не получилось, болела нога. В довершение ко всему, машина «Скорой помощи» облила ее грязью. «Уазик» тормознул. К мокрой Вере вышел парень в белом халате и круглых очках. Подхватил на руки и бережно усадил на каталку.

— Сейчас быстро домчимся и осмотрим вашу ногу.

Рыженький доктор с бородкой, как у Чехова, на которой ещё не растаяли снежинки, улыбался.

— Я мог вас где-то видеть?

— Мог…

Вера опустила глаза, не заметив, как из сумочки выпал телефон и начал плясать по полу, высвечивая сообщения то от мужа, то от нового ухажёра. Здоровой ногой она случайно скинула трубку в приоткрытую дверь. Гаджет булькнул в коричневую грязь.

— Я тоже вас видела…

Анастасия Каледина

Instagram: @ot_vinta_

Письма

Дед Мороз, конечно, волшебник, но не телепат. Мысли читать не умеет. А вот письма — пожалуйста. Поэтому каждый год мы с сестрой брали самые лучшие, гелевые, ручки, выводили желания на клетчатых листах и прятали их под коврик в прихожей. Послания исчезали уже на следующее утро.

Как-то я полезла в шкаф за кухонным полотенцем, неловко выхватила одно — и на меня ссыпалась вся стопка. Полотенец. И писем. Наших с Катей, Дедушке Морозу! Бабуля их, оказывается, забирала из-под коврика, когда протирала пол.

С бабулей мы часто смотрели бразильские сериалы и знали, что такое настоящая драма. Но даже для нас это было слишком.

— Как же ты могла!

Мы с Катей уставились на бабулю, как на главную злодейку из «Тропиканки».

— Девочки, зато как тёте Вале ваши письма понравились! А дядя Толя телевизор выключил и плакал. Потом ещё тётя Галя пришла, она тоже так вас хвалила, так хвалила…

Тётя Валя и дядя Толя — наши соседи, мы ходим к ним в гости прямо через лоджию. Эту идею украдут создатели сериала «Воронины».

Но это будет потом.

А сейчас мы с Катей в шоке. Бабуля. Читала. Наши. Письма. Соседям.

— Вы же там такие трогательные вещи пишете. Про мир во всём мире, про всем здоровья и чтобы не было бомжей…

Это правда. Глупо просить у Деда Мороза материальных кукол, мишек, фломики-велики всякие. Он ведь волшебник, умеет делать настоящие чудеса тем, кому нужней. Для них мы и заказывали от чистого сердца. Разве что немножко, в глубине души, хотели, чтобы Дед Мороз умилился нашим бескорыстием и самоотверженностью. Но всё умиленье доставалось тёте Вале и дяде Толе.

А Деда Мороза, выходит, никакого и нет. И новогоднего чуда тоже нет. Мы обиженно поплелись в свою комнату.

— Всё-таки хорошо мы вас воспитали. Вы сами чудо! — продолжала вероломно радоваться бабуля-Гринч.

Нет! Мы бедные обманутые дети. Мы верили, что это Дед Мороз дедуле помогает выбрать самую красивую ёлочку. А дедуля, оказывается, всё сам. И тех Барби, наших первых, шатенку и блондинку, значит, бабуля купила, а не Дед Мороз в окно постучал и ей отдал. Мама вообще молодец. Прятала под ёлкой и кассету с мультиком «Анастасия» (мы до сих пор его наизусть помним), и энциклопедии с динозаврами, и зубную пасту с бобрёнком, которую мы съели. А на пакетах Дед Мороз был для отвода глаз. И та поездка с мамой и папой в Степное. Это же был лучший Новый год на свете! Мы до ночи играли в карты с Женькой и получили по личной пачке «Принглс» … Значит, тогда тоже без Деда обошлось.

Мы ещё немного посидели в комнате. И как-то совсем перестали обижаться на бабулю.

Виктория Павловская-Кравчук

vpavlovskayakravchuk@gmail.com

Жертва

— Во-вторых, у меня последняя стадия рака. И я хочу, чтобы оставшиеся дни он провёл со мной, — тихая, немолодая женщина умоляла спасти её сына, вытирала платком слёзы, струящиеся по щекам.

— В-третьих, вы — моя последняя надежда. Говорят, что только вы способны что-нибудь придумать в этой ситуации.

Мы сидели друг напротив друга и молчали. Такая тишина, наверное, бывает там, у Бога. Торопиться больше некуда. Время остановилось. Вперёд пути нет. И назад тоже.

За окном тихо падал снег. Он укрывал белоснежным покрывалом землю и успокаивал души людей. Делал всех мягче и добрее. По крайней мере, мне хотелось в это верить.

Я впервые стала разглядывать клиентку. Мысль споткнулась на вопросе: и почему я никогда не делала этого раньше? Совершенно не обращала внимания на внешность людей, которые обращались ко мне за помощью. Всегда до мельчайших деталей выуживала подробности совершенных преступлений, не замечала лица, одежду, даже имен не запоминала. Стала рассматривать её пристально, как агроном изучает росток пшеницы. Сначала — руки, беззвучно теребящие мокрый от слёз платок, испещрённые пересушенной паутинкой морщинок и такие тонкие, что казалось, в них уже нет жизни. Случайный взгляд мгновенно определил, сколько работы переделали эти, не знавшие маникюра. Сколько перестирали вручную белья. Сколько, наверное, вытерли слёз: и своих, и чужих. Изящные, тонкие, невероятно чистые. Ладошки сомкнуты, как в молитве. Маленькая грудь казалась очень гармоничной всей её ладной фигурке. Мой взгляд медленно поднимался вверх, скользя по простенькой коричневой кофточке с белым вязаным ажурным воротничком на худой, как стебель незабудки, шее. Кожа казалась обескровленной и мраморно бледной. Голова аккуратно покрыта белоснежным платком. Волос, наверное, уже нет. От неё веяло могильной безысходностью. Я быстро скользнула взглядом по её мокрым от слёз щекам, но вдруг словно потеряла равновесие и утонула в огромных карих глазах.

Сердце сжалось. Стало жутко. Какая ещё мать может такое выдержать? И что, кроме боли, знала эта женщина? Была ли она счастлива в своей уже угасающей жизни? Где она черпала силы терпеть, любить и жить? В то время я ещё не знала, насколько сильна любовь матери к сыну.

Я опустила голову. Жалость к этой худенькой женщине пронзила всё моё существо. Невозможно представить, как она пережила четыре предыдущих суда, четыре предыдущих приговора, по которым её сын уже отсидел двадцать лет. И как ей пережить ещё и это пятое, двойное убийство?

На какое-то мгновение показалось, что смотрю сериал. Всё, что услышала от неё, было неправдоподобным: и эти преступления, и приговоры, а главное, её отношение ко всему происходящему. Где она черпала силы, чтобы пережить и не сломаться, не озлобиться, нести этот крест, не ропща на судьбу?

Мой адвокатский мозг стал издавать сигналы опасности: «Это какая-то подстава! Обман! Сейчас она предложит взятку, и в кабинет войдут работники правоохранительных органов. Представляешь, как в тюрьме над тобой будут смеяться: ты что, не могла четыре умножить минимум на семь? Он должен был отсидеть двадцать восемь лет! Он что, в день освобождения убивал следующую жертву? А она? Она разве выглядит на шестидесятипятилетнюю женщину? Ей на вид больше пятидесяти не дашь».

В чувство меня привёл запах мандаринов, которые я машинально начала очищать, чтобы сделать ей хоть что-нибудь приятное. Она робко взяла протянутые ей дольки и спрятала в чистых ладонях.

Наши взгляды встретились. Я даже содрогнулась от ужаса: передо мной сидел живой портрет графини Карпио, маркизы де ла Солана, кисти Гойи. Интересно, не знал ли Гойя о своей героине то, что знала о сидевшей напротив меня женщине я?

Смотрела на неё и мысленно рассуждала: «Ну что ты накручиваешь себя! В первую судимость, учитывая „чистосердечное признание“ и „определённые договоренности“, ему дали за неосторожное убийство года три. Возможно, за примерное поведение он отсидел полсрока или даже две трети, и был отпущен на свободу. За второе мог получить лет семь и тоже через пять выйти досрочно. А за третье и четвёртое так же мог освобождаться досрочно или по амнистии».

В итоге адвокатский авантюризм всё же одержал победу над разумом. Я взялась ей помогать. Но что значит моё желание против решения всей системы? Кто его освободит, уже четырежды судимого? Ведь в рассказ матери даже я с трудом верила. Если начать раскручивать поведанную ею правду, кто это будет доказывать? Всем будет просто лень. Если вывести всё на чистую воду, то нужно будет отменять предыдущие приговоры. Кто на это пойдёт? Никто. Всем дорога своя работа. И они будут держаться за неё руками и ногами.

Кровь будто молотками стучала в голове: ищи выход, ищи, он должен быть. Если всё действительно так, как говорит мать, весь мир будет тебе помогать. Нужно просто действовать. По всем направлениям.

Начала с самого лёгкого. Побежала просить совета у «мэтров»: асов в рецидивных преступлениях и убийствах. Но все смеялись мне в лицо. Говорили, что я сумасшедшая. Где это видано, чтобы «по пятой ходке» получить условное наказание? Минимум, о чём можно просить в суде, — пять лет лишения свободы. И то при соответствующей «доказательной базе».

Руки у меня мгновенно опустились. Куда я, такая молодая и неопытная, лезу? Только испорчу себе репутацию. Всё проиграю. Может, не стоит браться? Скажу, чтобы искали другого адвоката. Но что-то внутри меня сопротивлялось. Какие-то сумасшедшие идеи лезли в голову. И кто-то неведомый требовал, чтобы бралась за дело и выиграла его. Стала анализировать. У Фемиды пощады просить бесполезно. Нужно что-нибудь придумать.

И я придумала. Его мама рассказывала, что у него есть девушка, которая живёт в Белгороде. Она упросила водителя междугороднего автобуса, и он нашёл нам билеты, датированные днём совершения последнего убийства. Родители девушки готовы были подтвердить, что в этот день он рано утром прибыл к ним и жил там всю неделю. Так у меня появилось железобетонное алиби для него и три настоящих свидетеля, которые могли подтвердить, что он всю неделю находился в другом городе и даже в другом государстве.

Хорошее начало, но теперь вся надежда была на следователя. Если он поверит, проявит милосердие, я на коне. А если нет? В таком случае, моей работе грош цена. И имени тоже.

Утро у меня с недавних пор начиналось одинаково: шла на кладбище и рассказывала папе о своих делах. Плакала и просила у него совета. И всегда получала помощь. Так было и в тот день, когда я созвонилась со следователем и договорилась с ним о встрече. Помню, как искрился снег на оградках могил и верхушках памятников, как звонко кричали птицы. Они как будто аплодировали моей смелости и тому, что никого не слушала, твёрдо шла к своей цели — освободить этого человека во что бы то ни стало.

Со следователем я не была знакома ранее. Но, как только вошла в кабинет, сразу почувствовала, что мы станем друзьями. На моё счастье, в тот день его коллеги были на выезде. Казалось, этому человеку тут не место. Он выглядел случайным знакомым кого-то из следователей, который зашёл пригласить друга выпить пивка и посмотреть футбольный матч. Он больше был похож на болельщика: непозволительно длинные волосы, огромные, слегка навыкате глаза и большие добрые руки, прошивающие очередное дело. Казалось, он был слишком человечным для этой бездушной машины, перемалывающей людские судьбы. Я мгновенно успокоилась.

Села на краешек стула, стоящего возле боковой части стола, и выпалила всё, как есть. Долго пересказывала слова матери. Просила помочь, не доводить дело до суда. Мне повезло, что моего подопечного только сутки назад приняли. В то время это называлось «по 135-й статье» — до установления личности. Это означало, что ни прокурор, ни начальник следствия ещё не знают, что он подозреваемый. Он просто человек без документов, определённый в районный отдел милиции на трое суток. Я была согласна даже на то, что дело передадут в розыск. Главное — освободить. Что будет потом, мне было всё равно, да и ему, наверное, тоже.

Когда привели моего подзащитного, сразу поняла, что его мать не соврала. Он был похож на мученика: крупный, плотный мужчина с огромными карими глазами, отражающими вселенскую тоску. Руки безвольно опущены, плечи согнуты — всем своим видом он словно показывал покорность и смирение. Да, такой человек готов терпеть и молчать вечно.

Следователь подвинул ему стул, предложил присесть и начал задавать вопросы:

— Так ты говоришь, что ты совершил это убийство?

— Да, я, — ответил тихо и спрятал глаза в пол, делая вид, что разглядывает носы своих ботинок.

— И расскажи, как ты это делал? — следователь отложил прошитое дело, достал лист бумаги и засунул его в принтер.

— Да как? Обыкновенно, — развёл руки в стороны, как будто речь шла о разделке петуха для холодца.

— Ну, вот расскажи нам с адвокатом, как это — обыкновенно? Откуда ты знаешь потерпевшего?

Мой подзащитный молчал, опустив голову на грудь. Руки безвольно повисли между коленями. С ним ещё, на наше счастье, не работали оперативники. Поэтому он вообще не знал, как произошло убийство. В кабинете повисла тишина.

— А вы мне скажите, и я напишу. Всё, что скажете, подпишу, — неожиданно приободрился, прищурил глаза и посмотрел в окно на падающий снег.

— Послушай, если тебе нравится сидеть, то у меня лично нет такого желания. Ты думай, что и при ком говоришь, — строго сказал следователь и начал что-то искать в ящиках стола.

Подзащитный сидел, молчал и мягко пожимал плечами.

— Мы не будем с адвокатом сочинять, как и что ты делал. Хорошо? А какой рукой ты пишешь? — следователь быстро положил перед ним чистый лист бумаги и ручку.

Тут мой подзащитный впервые удивлённо распахнул глаза и замямлил что-то невнятное.

— Вообще-то я могу и правой.

— А в школе какой рукой писал? — не унимался следователь. Казалось, нам больше, чем ему, нужно было это освобождение. Следователь встал и нервно прошёл в другой конец кабинета. Взял со стола очередное дело и вернулся на место.

Мой клиент посмотрел на меня огромными влажными карими глазами, вопросительно выпячивая вперёд свой подбородок: дескать, что говорить?

— Александр Иванович, разрешите, мы тут с ним один на один потолкуем? — как можно жалобнее попросила я.

— Сейчас, пусть ответит честно на пару вопросов, и я оставлю вас наедине. Так ты кто: левша или правша?

— Левша, — грустно, как ребёнок, пойманный на горячем, выдохнул мой подзащитный.

— А брат у тебя есть?

— Есть, — обречённо выговорил он и схватился двумя руками за голову.

— Ладно, я в соседнем кабинете, — следователь встал и вышел из комнаты.

Мне было понятно, почему он затеял этот разговор и не позволил мне остаться один на один с моим подзащитным. Он хотел лично убедиться в представленной мной неправдоподобной версии. Ему нужно было иметь собственные доказательства, и он их пытался собрать без моей помощи.

— Послушай, — я пересела на стул напротив мужчины. — Ко мне приходила твоя мама. И всё мне рассказала. Она попросила тебя освободить. Ты знаешь, что у неё рак? — по его глазам поняла, что не знал. Я продолжила: — Я сделала тебе алиби. Ты был в Белгороде. Понятно?

Он молча кивнул в знак согласия.

— Скажешь следователю, что находился у своей девушки. Её родители согласились подтвердить это в случае необходимости. Но думаю, это не понадобится. И прекрати из себя мученика строить. Зачем тебе это нужно? Для кого эта жертва? И да, вот твой паспорт.

Дверь распахнулась настежь, и в проёме появился следователь.

— Так что, продолжим? Назови свою фамилию, имя, отчество, дату рождения и место прописки, — открывая принесённый мною паспорт подозреваемого, продолжил допрос следователь.

— Бронштейн Евгений Самуилович, 12 декабря 1966 года рождения.

— Место прописки? — следователь продолжал задавать вопросы по анкетным данным.

Сердце моё бешено колотилось. Разум отказывался верить в происходящее. Я вышла в коридор и прошлась по нему до конца. Все кабинеты были открыты, как пасти хищных рыб, лениво поглощающих проплывающие мимо жертвы. В одном работала следователем дамочка, которую тяжело было даже назвать женщиной: она в две минуты находила доказательства причастности к любому преступлению. Интуиция меня и в этот раз не подвела.

— О, привет! Это ты с Бронштейном? Как освободитесь, зайдите ко мне: у меня к нему пара вопросов есть. По другим делам. Так что вряд ли ему сегодня спать на домашних простынях, — сладко потянувшись, сделала несколько наклонов в стороны, разминая мышцы спины.

— Зайдём непременно, — вежливо улыбаясь, я проплыла мимо акулы и вернулась в кабинет к своему подопечному. Открыла дверь, тихо попросила следователя выйти в коридор. На ухо прошептала о новостях из соседнего кабинета.

— А! Не переживай! — махнув широкой мягкой ладонью, пошёл ставить печать на справке об освобождении.

Я проскользнула в кабинет и приказала своему подзащитному:

— Сейчас, как только получишь справку, берёшь её и отпрашиваешься в туалет. Он находится в другом конце коридора. Не доходя до туалета, поворачиваешь направо и быстро по лестнице спускаешься вниз. Сам. Меня не ждёшь. Возле РОВД стоит машина — синий «опель». Садишься на заднее сиденье и говоришь водителю, чтобы отвёз тебя в офис. Попросишь его проводить тебя в мой кабинет. Объяснишь, что ни разу у меня не был. Там скажешь девочкам, чтобы закрыли тебя в потайной шкаф-комнату. И не выходи, пока я не открою, даже если нужно будет там ночевать. Внутри есть диванчик. Главное, сиди тихо, не высовывайся. Если тебя примут снова, я второй раз не вытащу. Водителю скажешь, чтобы вернулся назад и ждал меня.

Он так и сделал. Я ещё часа два сидела у следователя, делилась байками из адвокатской жизни. Он рассказывал о своих проблемах. В кабинет, покачивая костлявыми бёдрами, зашла старая акула.

— А где Евгений Самуилович? — спросила она, облизываясь плотоядно, будто хотела сказать: «А где мой ужин?»

Мы со следователем переглянулись.

— Действительно, где это он?

— А он уже три часа назад, как ушёл, — спокойно, смотря «акуле» в пупок, сообщил невесёлую для неё новость следователь. — А ты что-то хотела?

— Уже ничего, — злобно метнув в мою сторону десяток молний, крутнулась на каблуках и вышла.

— Буря миновала, — выдохнула я.

— Хотела, видать, подзаработать, но не удалось. Не обращай внимания, — успокоил следователь.

Я попрощалась и спустилась вниз. На улице было уже темно. Мороз приятно пощипывал разгорячённые щёки. Водитель спал в машине. Опустившись на переднее сиденье, набрала номер телефона матери своего подопечного:

— Приезжайте ко мне в офис.

— Сейчас буду, — встревоженно ответил голос на другом конце провода.

Мы мчались мимо кладбища. Вороны, будто божьи канцлеры, важно засунули руки в карманы, одобрительно смотрели мне вслед. Я мысленно благодарила папу. Мелькавшие здания открывали глаза: в окнах то тут, то там загорался свет. Снегом заметало всё кругом: неуклюжие дома, трамвайные остановки, магазины, ёлочные базары. Жизнь стремительно летела в будущее, а я всё равно не верила, что мне удалось это сделать — освободить его вопреки всей юридической практике. Вот уж точно, чудеса всегда случаются под Рождество!

Когда зашла к себе в кабинет, его мама, обхватив двумя руками ручку старомодной сумочки, смиренно сидела на стульчике в приёмной. Такая же чистенькая и тихая. Глаза её потухли, плечи удручённо опустились, когда она увидела, что в офис я зашла одна.

— Проходите, — я открыла дверь в свой кабинет.

— Ничего не получилось? — как тихий осенний лист, прошелестела за моей спиной.

Я подошла к шкафу, открыла его и позвала Евгения. Обернулась к матери и сразу заметила, что её глаза впервые вспыхнули жизнью и вся она засветилась счастьем. Казалось, что она прямо сейчас готова была уйти к Богу, принеся себя в жертву, ведь свою главную миссию она выполнила — добилась освобождения ни в чём не повинного сына.

— Мама… Ну, что ты, мамочка. Ну, не плачь. На всё воля Бога. Мамочка, — он нежно прижимал её к себе своими огромными, как у медведя, руками, а она вся укрылась в его объятиях.

Они вызвали такси и отправились домой. Позже я узнала, что Евгений уехал со своей девушкой и матерью в Богом забытое село в Курской области. Больше я о нём ничего не слышала.

Я сделала это потому, что:

Во-первых, он не совершал ни этого убийства, ни четырёх предыдущих. Хладнокровным убийцей был его родной брат-близнец, которого он настолько безумно любил, что брал всю вину на себя. И сидел за него все эти сроки.

Хелла Гуд

Instagram: @hella_good_me

Первое свидание

Утро тридцать первого декабря всегда суетное: кто-то бежит докупать шампанское, кто-то нарезает оливье, а кто-то отглаживает праздничный костюм. Всё надо успеть. Потому что вот он — главный день. День, когда соберутся самые близкие. День, когда загадаешь желание, и оно непременно исполнится. День, после которого можно начать всё заново.

Вот и Света не исключение. Утюжит красное платье. По телевизору так сказали, что надо встречать в красном. Если хочешь, чтобы личная жизнь наладилась. Ёлка сверкает золотыми шарами и серебристыми шишками. Возле носится Мишка. Катает машину. Ему пять. Мальчик знает, что завтра утром будет распаковывать коробки с пышными бантами. И, может, в одной из них найдёт любимого супергероя, о котором написал в письме Деду Морозу. Так и написал рукой мамы: «Дорогой Дед Мороз. Я был хорошим весь год. Маму слушался и помогал. Я хочу, чтобы папа скорей вернулся из командировки. И ещё хочу нового Человека-паука. Потому что у старого потерялась рука. А без руки, Дедушка, нельзя помогать людям».

К слову, Мишкин папа в командировке уже почти полгода. А что делать? Работа. Мальчик, конечно, скучает. Но вот ведь человек-паук тоже спасает людей, а не дома сидит на диване. Супергероями быть непросто. Кругом злоумышленники и предатели. Если хочешь изменить мир, нужно работать. Так думает Миша.

— Дорогой, ты помнишь, что сегодня ты с тётей Аней? — будто напевая, говорит мама из-за гладильной доски. Утюг громко шикает и выпускает пар. Миша любуется тем, как этот пар из густого плотного облака превращается в ничто, сливаясь с воздухом, в котором повис мамин вопрос.

— Мии-и-иша! Сыно-о-ок! — Светино лицо приняло недовольное выражение: её снова никто не слышит.

Миша слышит, конечно. Просто солнце, ярко бьющее маме в спину, «чуууух» утюга, запотевшее от пара стекло — всё так и манит нарисовать пальцем на окне снежинку. Что мальчишка и делает, бурча из-под носа:

— Не хочу с тётей Аней!

Он знает, что ему ответят: «Миш! Мы это уже обсуждали. У мамы дела. К празднику я вернусь». Но нет. Неожиданно мама отставляет утюг, обнимает сзади и дорисовывает Мишиной снежинке резные кончики. Шепчет на ушко: «Я просто хочу, чтобы всё было хорошо». Потом целует в затылок и возвращается к глажке. Свете не по себе, но сегодня ей действительно важно уйти.

Мальчик ладошкой стирает снежинку. В окне проявляется солнечное утро. Подморозило за ночь. Ветки деревьев — в белых шапках. Блестят, переливаются. Так и слышен хруст свежего снега под ботинками. Жаль, сегодня без прогулки: маме куда-то надо. Да и есть дело. У них уговор с Дедом Морозом. Миша должен собрать в чёрный пакет старые, сломанные, ненужные игрушки, чтобы их место заняли новые. Мама всегда говорит: «Чтобы пришло новое, надо избавиться от старого». Но какая же это мука! Вот, например, зелёный грузовик без колеса. Вроде бы и надо выкинуть. Только его дед привёз из Нового Уренгоя. Приезжает-то раз в год. Выкинь Миша грузовик, так от деда ему ничего не останется. Кроме звонков по вотсапу. Экран в телефоне, где можно увидеть, но никак не обнять своих родных. Вот и старый человек-паук. Без руки. Бесполезный. Но его на день рождения мама с папой подарили. Мама есть. Человек-паук вроде тоже есть. Нет только руки. И папы. Так давно нет папы…

Миша собирает всё то, что сломано, но так дорого. Ну ничего… Завтра он проснётся и забудет о чёрном пакете. Потому что будут коробки с пышными бантами. Потому что будет Новый год и новый человек-паук. Мишка совсем не знает, что мама решила: планшет ему нужнее супергероя.

За делом время пролетает быстрее. Вот и обед — гороховый суп. Мама говорит, что после него у Миши точно случится праздничный салют. Парень хохочет в голос. Заливисто так, что у Светы щемит где-то в области сердца.

Звонок в дверь. Мишина няня. Ей за пятьдесят. Но так с виду и не скажешь. Безупречная Анна Анатольевна. Крупные серьги. Шуба норковая. От неё пахнет свежим снегом. Мишка неохотно выползает в коридор.

— Привет-привет, мой сладкий!

— Драсти, тёть Ань.

Светлана отвешивает ей комплименты. Красивая. Да ещё и согласилась прийти тридцать первого! Надеть шубу и не резать «шубу». Все смеются. И Мишка.

К слову, Света шубы не носит. Да и не делает. Всё потому, что жалеет животных и недолюбливает свёклу. У неё — длинное бежевое пальто поверх красного платья, сапоги без каблука из экокожи. И губы в винной помаде.

— Мам, а ты куда? — Миша волнуется, потому что мама уже давно так не наряжалась.

— На встречу с Дедом Морозом, — Света хитренько так улыбается и совсем не говорит, что у неё сегодня первое свидание. Когда ещё менять жизнь, если не сегодня?

Хлоп. Дверь за мамой закрылась. И Миша почему-то плачет. Обнимает тётя Аня. Но руки чужие. От этого только хуже. Когда тебе пять, кажется, что если мама уходит, она может никогда уже не вернуться. Как папа. Собрал чемодан. Хлоп — и теперь он только на экране телефона. Кто только придумал эти командировки?!

Света в такси. Глазеет по сторонам. Москва нарядная. То ярмарка, то ёлочный базар — всё сверкает. Столица, как безвкусная провинциалка, получившая приглашение на элитную вечеринку, нарядилась во всё лучшее сразу. Света тоже провинциалка. Поэтому Москву любит. У них много общего.

Ресторан называется «Бэлла Италия». Тридцать первого декабря в пять вечера тут практически никого. За одним из столиков спиной к ней — темноволосый мужчина. Света садится напротив, тепло улыбаясь, произносит: «Привет». Он будто взволнован. Света хороша. Видно, старалась. Для него. Он же в «Левайсах» и пуловере из «Бершки». Дама просит игристого.

— Официант!

— Что ж, чудесный день для первого свидания, — начинает разговор Света.

— Несомненно. Ведь, если всё пройдет не очень, то можно оставить эту встречу в старом году, а если нормально, то вот тебе и новое начало, — мужчина шутит, вызывая её симпатию.

— Так и запишем: стратег, — Света уже хохочет. А потом просит серьёзно: — Павел, расскажите о себе. Чем занимаетесь?

Он говорит, что эколог. И что мечтает сделать мир лучше. А Света не слушает. Смотрит на него пристально, пытаясь понять, зачем она здесь. Уговаривает себя, что Новый год и нужно по-новому. Ей уже тридцать два — страшно немного. Делает глоток. Расплывается в улыбке. И отвечает:

— Любопытно. А я копирайтер. И у меня есть сын. Мишка. Ему пять.

Ей важно сказать о Мишке. Мужчину это будто нисколько не смущает. Он только спрашивает с любопытством:

— А его отец? Расстались?

Света вздыхает:

— Долгая история. Не справились с бытом. Придирки. Упрёки. Накопилось. Разъехались.

— А Мишка что? — учтиво беспокоится Павел.

— А что Мишка? Скучает. Пока сказали, что папа в командировке. Сын впечатлительный. Не хотим травмировать.

Оба молчат. Павел первым нарушает тишину:

— Света, так значит, вы не расстались?

Света не знает, что сказать, потому что всё сложно. Потому что семь лет вместе. Потому что с ним плохо, а без него, вроде бы, ещё хуже. Как без руки, которая болит. Возможно, новый протез будет лучше? Но будет ли она чувствовать эту руку? Чужую. Не её. Разговор не для первого свидания. Поэтому она кокетливо отводит взгляд в сторону и говорит, что жизнь — штука сложная. Не всегда понятно, как правильно поступить. Но нужно жить дальше. Тем более, Новый год!

— С наступающим, — бойко резюмирует она, опустошая бокал.

Павел молчит. Красивая Света. Сложная Света. Он улыбается, а потом говорит:

— Ну, что там ещё принято обсуждать на первых свиданиях? Любимые фильмы? Видела уже «Довод»?

На часах восемь. Но кто смотрит на это время? Только официанты нервничают: последние посетители. А надо готовить ресторан к празднику.

Ещё смотрит Миша. Постоянно спрашивает тётю Аню, когда уже вернётся мама? Анна Анатольевна включает Джо Дассена и принимается за уборку.

— Ну что за хозяйка, — ворчит няня, — под батареей бардак, под кроватью — свалка.

Она говорит это каждый раз. Хотя пора бы уже привыкнуть за два-то года. Выгребла кучу мусора. Несёт, недовольная, в ведро. Но тут Мишка как заорёт:

— Рукаааааа!!!

Анна Анатольевна с испугу чуть не падает. Мальчик налетает, вырывая у неё какую-то красно-синюю штуковину. А потом обнимает крепко. У тёти Ани аж слёзы подступили. Оказывается, её очень давно не обнимали. Чтобы от души. Приматывают вместе скотчем руку к человеку-пауку. Как новенький. А шрамы… они неизбежны. У людей-пауков, да и просто у людей, которые живут. У всех они есть. Так Анна Анатольевна и говорит Мише. Потом заваривает чай. И пишет дочке, что хочет приехать на днях. Обещает больше не критиковать её мужа.

В «Бэлла Италия» звенит Светин смех. Это Паша рассказывает, как сам пытался приготовить морковный пирог и чуть не спалил квартиру. Официанты устали ждать. Извиняясь, несут счёт. Первое свидание считается удачным, если длится более тридцати минут. И просто превосходным, если речь идёт о трёх часах.

То ли игристое, то ли Пашино обаяние заставляют Свету сказать:

— А приезжай к нам! Ну не встречать же Новый Год в одиночестве, как ты запланировал? — и, вспоминая про морковный пирог, шутливо добавляет: — Тем более, в твоём случае одиночество ещё и опасно для жизни.

Паша растерянно счастлив, но спрашивает:

— Вот так прям? Домой зовёшь после первого свидания?

Света смеётся:

— Просто праздник. Ничего личного.

Обычно она совсем не такая. Но сегодня… особенный день!

Света в такси. Снова снег. Вьётся крупными барашками, застилая пёструю картинку за окном. Внутри тревога: а вдруг не приедет? А Мишка? А что дальше? Поспешила, наверное… Но будь что будет! Пишет психотерапевту: «Спасибо огромное! Первое свидание прошло идеально. Я бы никогда не решилась, если бы не вы». Переживать расставание трудно. Без помощи. Сейчас развод, кажется, — дело плёвое. Неудобный, бесполезный, сложный, «не-такой-как-я-себе-представляла». Зачем терпеть? Когда можно нажать кнопку на макбуке и оплатить госпошлину. Тем более, что развестись дешевле, чем пожениться. Мы тут все свободные. Выбирай, кто нравится. Не подошёл — в утиль. И вперёд — за новым. Так просто, если бы не дети. Которым почему-то больно. Которые хотят маму и папу вместе, чтобы держали за руки с обеих сторон. И все счастливы. А если несчастливы?

Машина подвозит Светлану к подъезду. Бегом к Мишке. Заждался ведь. Вот и он. Радостно обнимает, кричит что-то про руку, тыча в Свету старой игрушкой. Анна Анатольевна спешно одевается: завтра дочь ждёт в гости. Беременная. Ведь счастье же! А она, дурёха, снова льёт слёзы. Слишком много счастья сегодня. И ведь, главное, никогда не знаешь, где его найдёшь. То надо переступить через собственную гордость, то всего лишь выгрести из-под кровати залежи мусора.

Пахнет мандаринами. Стол накрыт на троих. Светин папа звонит по вотсапу.

— Скорей, Мишка, скорее беги!

— Дее-ее-ее-да!

— Мишенька! Внучок! Ну подрос! Ну красавец! А маме помогаешь?

Мальчик на всё кивает. Говорит про грузовик. Обещает, что не выкинет. Хоть и сломан. Найдёт колесо. Починит. Ведь человек-паук тоже был под списание, а тут — новогоднее чудо! Только обидно, что Деду Морозу уже нового заказал. Лучше б написал «планшет». Света намекает, что можно ещё переиграть.

Дед хвалит. Говорит, что выкинуть легко. Починить сложно. Но по-настоящему дорого то, что сберёг, во что вложил силы и труд. Говорит Мишке, а глядит на Свету. Та только улыбается.

Одиннадцать. Света смотрит на часы всё чаще. Пишет: «Тебя ждать или как?» Стирает. Ест мандарин. А Миша отвлекается от человека-паука и наконец замечает третью тарелку. Спрашивает маму:

— Для кого?

Света хочет ответить, но короткий пронзительный звонок заполняет комнату. Сердце колотится. Мишка бежит открывать. А Света лишь слышит из коридора визг:

— ПАПА! ПАПА ПРИЕХАЛ!!!

Вот и всё. Отступать некуда. Месяцы парной терапии и игра в первое свидание сработали. Света идёт встречать. Он сменил свитер из «Бершки» на нарядную рубашку. Привёз коробки с пышными бантами. Мишка не отлипает. Трещит про супергероев и грузовик. Президент начинает говорить. Но кому какое дело, когда говорит Мишка. А вот теперь пора и бокалы наполнять. С Новым счастьем!

Вот ведь оно какое, это новое счастье. Порой очень даже старое и помятое. Главное, родное. Не протез. Так решила Света, которая сейчас, под бой курантов, жуёт обугленную бумажку, где написано: «Хочу быть счастливой с Пашей».

Утро первого января всегда тихое. На улице ни души. Ни следа на ровном покрывале свежего снега. Ни шума проезжающих машин. Город будто бы замирает в предвкушении первого свидания с новой лучшей жизнью.

Високосный год

— Хочешь на неё посмотреть?

«Нет, нет… не смогу… Не хочу увидеть её такой. Я лучше запомню её тёплой. Внутри меня запомню».

— Не хочу.

— Уносите, Лариса Степановна.

Катя лежит и смотрит в потолок. Всё закончилось. И всё началось. Такая громкая тишина. А так хочется слышать крик!

— Можно я закурю?

— В больнице не положено, дорогая.

Когда Катя родила Тимура, они обращались к ней «мамочка», а тут — «дорогая». Не мамочка. А что изменилось? Нина не дышала. Замерла на тридцатой неделе. Просто перестало стучать сердце. Катя рожала её уже неживую. Но всё равно рожала. Просто сейчас «дорогая» вместо «мамочка». Просто сейчас в коридоре слышны крики младенцев, а в родовом блоке Кати стоит жуткая тишина, как в колоколе без язычка.

Катя закричала. Потому что должен был хоть кто-то, чёрт возьми, хоть кто-то закричать в этом грёбаном месте.

— Ну поедем в палату, дорогая.

Дорогая. Так её часто называл муж. Когда их сыну Тимуру исполнилось пять, Катя уже твёрдо знала, что больше не хочет быть замужем. По крайней мере, за Андреем точно не хочет. Большая любовь испарилась, уступив место взаимным претензиям, которые повлекли за собой отвращение. «Андрей, давай разведёмся. Я не люблю тебя. Мне противно от того, как ты ешь, как чешешь живот. Ненавижу это безличное «дорогая», — сколько раз она представляла, как говорит это, но так ни разу и не решилась. А потом влюбилась, как сумасшедшая. До дрожи в коленках. Втюрилась, как несмышлёная девчонка, в местного аптекаря. Каждый день ей теперь нужна была нош-па, мирамистин, активированный уголь, зубная паста, гематоген, глюкоза — всё, что угодно, лишь бы это можно было купить в аптеке. Флирт шёл в придачу. Бесплатно. Но он и был главной ценностью.

Однажды пригласила на кофе.

«Вечером встреча одноклассников», — мужу.

И упорхнула на шпильках и в зелёном, под цвет глаз, платье.

Пина Колада. Б-52. Смех. Коснулся руки. На часах девять — пора домой: Тимка без неё не любит ложиться. А продолжения-то хочется…

Андрей. Секс. Две полоски. Нина.

Катя поняла, что беременна, лишь на тринадцатой неделе. Нина сидела тихо. Никакого токсикоза и желания ананасов с селёдкой посреди ночи. Ничего. Цикл нерегулярно, но вроде бы проявлялся. Или Катя совсем перестала следить? Или Нина не хотела, чтобы её заметили… Ей важно было остаться.

— Ну вы даёте, мамочка! — протянула акушерка. — Не первый раз же. Как не заметила?

То, что мысль материальна, Катя знала наверняка. А вдруг? Вдруг этот ребёнок будет похож на молодого аптекаря? Ведь мысленно она была совсем не с мужем в ночь зачатия.

— Ребенок желанный? — вторглась в её размышления акушерка.

— Что?

— Про аборт же не думаете?

— Почему вы спрашиваете?

— Ну по закону после двенадцатой недели на аборт могут направить только по ряду причин…

— Желанный.

Это было правдой. Катя обожала Тимку. И точно будет любить нового малыша. Только как ей одной справляться с двумя, она не знала. А оставаться с Андреем, врать ему, врать себе не было больше сил.

— Теперь точно будет дочь, — сказал Андрей и заботливо обнял Катю, положив ладонь на живот.

Катя, освободившись от объятий, посмотрела на мужа, стараясь скрыть своё презрение. Она подумала лишь одно: «Пусть только дочь не будет на тебя похожа». Тимка, к её радости, был маминой копией.

Шли месяцы. Андрей работал. По выходным гулял с сыном. Катя предпочитала оставаться дома. Аптекарю высылала селфи, отказываясь от личных встреч. Заболела. Уехала к бабушке. Командировка.

Перестал писать.

Ну и чёрт с ним.

Подтвердили: девочка.

— Нина! — однажды воскликнул Андрей, проснувшись.

Катя вопросительно посмотрела на мужа. Впервые за долгое время ей было интересно, что он скажет дальше.

— Дочку назовём Нина! Мне сон приснился. Шёл дождь. Проливной. И было вокруг серо и темно. Повсюду. Он будто не заканчивался, дождь этот. Мы с тобой сидели на жёлтой лавочке, вот как у дома прям. Голубка белая возле ног приземлилась и ходит курлычет. А ты смотришь на неё и говоришь: «Нина».

Красивое имя, решила Катя. Конечно, ей хотелось назвать дочь Оливией, Амелией или какой-нибудь Софией. Но и Нина — хорошо. Тем более, сон. Жаль только, что приснился Андрею. Но имя назвала она. Поэтому пусть.

Нина росла в Кате. Грела любовью и теплом. Катя чувствовала себя невероятно сильной с ней внутри. Росла Нина, росла и Катина сила.

Однажды Катя стала совершенно сильной.

— Андрей, поговорить надо!

Бросила взгляд на сына — тот смотрел мультик.

— Ты замечательный человек… И именно поэтому я хочу, чтобы ты был счастлив. Все должны быть счастливы, понимаешь? Иначе какой смысл?

Андрей взял её за руку. На экране у Тимки написали: «КОНЕЦ». Сын вскочил с дивана и обнял родителей. В этот миг Катя вдруг почувствовала, будто провалилась в пропасть. Нет боли. Но есть слабость. И невесомость. Внутри.

— Что-то не так… что-то не так с Ниной, — только и сказала она.

После осмотра Катю уже не отпустили. Сердечко остановилось. Просто остановилось и всё. Нина внутри, а её сердце больше почему-то не бьётся. Катя не могла плакать. Потому что это неправда. Потому что всё только началось. И не может так закончиться.

И вот она лежит и смотрит в потолок в оглушительной тишине. Когда тишина исчезла, Катя прислушалась. Больничная палата. За окном то ли снег, то ли дождь, как обычно бывает в начале марта. Сегодня первый день весны.

Захотелось написать. Только Андрею захотелось написать. Узнать, как там Тимка.

Они встречали Катю вдвоём. В нарядных неглаженых рубашках. Улыбались. Соскучились. С розами. Катя обожала розы, но Андрей никогда не дарил ей срезанные цветы. Даже на выписку Тимки он принёс «Женское счастье» в горшке.

— Ты никогда не дарил мне такие цветы, — сказала она мужу, обнимая Тимку.

— А ты никогда не рожала мне мёртвых детей, — совершенно чудовищно пошутил Андрей в ответ. Но почему-то Кате стало невыносимо смешно. Так смешно, что она просто стояла и смеялась до слёз. В этих слезах была вся боль, которая заполняла ту жуткую пустоту. Пустоту после Нины. Как же ей не хватало всё это время именно смеха.

Да, Андрей, возможно, полный придурок. Но именно он возьмёт на себя все заботы, связанные с похоронами. Именно он после отвезёт Катю на море. Только он будет держать жену за руку и вытирать её беспричинные слёзы. Играть с Тимкой. Поливать цветы. Готовить лучшие в мире ужины. И шутить. Постоянно шутить. А Катю снова станет тошнить. Тошнить от мысли, что когда-то случился аптекарь.

Пустота постепенно заполнилась теплом. А затем и любовью. Нина ушла, а сила осталась. Нина ушла, и с ней ушла прежняя Катя.

На кладбище они приехали в следующий раз в августе. Было душно — вот-вот ливень. Катя смотрела на табличку и радовалась, что Андрею удалось отстоять эту надпись: «Дата рождения — 1 марта, дата смерти — 29 февраля». Вот такая удивительная Нина, которая обхитрила смерть. Обогнала и перепрыгнула, оставив её в последнем дне февраля високосного года. День рождения у Нины будет каждый год. А день смерти — единожды в четыре. Катя думала об этом и улыбалась. Тимка носился возле. Андрей протирал табличку. Вот и дождь. Они, схватившись за руки все втроём, побежали к выходу.

Коля Перикатиполе

Instagram: @KolyaPerikatipole

Легко ли быть богом

Он стоял и смотрел, как они медленно умирали, безнадёжно дёргаясь, стараясь продлить свою жизнь. Смотреть на их агонию прокуратору было мучительно неприятно.

Он вдавливал пальцы в свои глазницы, стараясь избавиться от головной боли, — она началась ещё с утра, а к обеду лишь усилилась из-за нелепой казни и мук совести.

Боль давила пульсирующей волной в глаза, дальше медленно растекалась по всей голове и опять возвращалась к глазам — эти боли приходили к нему снова и снова, не один год.

Сегодня он выступал в роли прокуратора, однако в обычной жизни был вполне добродушным весельчаком и работал рядовым менеджером в банке. Хоть казнил он всего лишь раков, чувствовал себя всё же не очень комфортно.

Вот люди — представляют образ смерти в виде скелета или старухи в чёрном балахоне с косой. А раки? Они точно знают, что их смерть — это человек, который захотел в воскресенье попить пива с друзьями, а закуской к пиву будут именно они. Последнее, что они увидят, прежде чем их опустят в кипяток, — это человеческая физиономия, взирающая свысока. Это и будет для них — лик смерти.

Ещё вчера он хотел выпить пива с варёными раками, но никак не ожидал, что процесс приготовления раков так его поглотит и заставит погрузиться в глубокие раздумья о бренности бытия.

И вот он стоит у плиты, с жуткой головной болью, усиливаемой чувством вины, он всматривается в бурлящую кастрюлю, стараясь выхватить глаза членистоногих, пытаясь в них разглядеть эмоции.

Раки были разными: одни побольше, другие поменьше. В какой-то момент он понял, что размер не имеет значения, потому как были очень мелкие раки, которые дёргались весьма активно, борясь за свою жизнь до последнего, а были упитанные, которые умирали смиренно.

Он стоял и думал: как же так, вот они жили себе — не тужили, строили планы, растили, может быть, детей, подыскивали жильё получше, кто-то, может, жениться собирался?! А тут — БАЦ! И кастрюля с кипятком! И всё! Нет больше тебя!

Но самое интересное произошло чуть раньше. Купленный им огромный пакет с раками был брошен на балкон. Картина, которую он увидел, когда пришёл за ним спустя полчаса, удивила и тронула его. А в голове неожиданно всплыли строчки: «Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион, командующий особой кентурией, Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором».

Но удивило его то, что часть раков успела убежать из своего заточения! Некоторые, но не все, кто-то остался в пакете — нужно честно сказать, там осталось большинство, они предательски затаились в надежде, что их минует смерть. Мало кто из них предпринял хоть малейшее усилие, чтобы вылезти оттуда. Может, ослабли они, а может, просто отчаялись — этого прокуратор не знал. Однако же сидели они тихонько в пакетике и ждали своей смертушки.

К счастью, были и более предприимчивые. Они умудрились довольно далеко уползти и спрятаться. Одни нашли щёлочку и втиснулись в неё, думая, что их не заметят, другие просто выползли из пакета, сбились в кучку и ждали, что будет дальше. У них у всех была надежда. Надежда на выживание. Скорее всего, они понимали, что минуты их сочтены, но пытались продлить свою жизнь хоть на секундочку.

Возможно, были и те, кто думал, что смерти получится избежать. А иначе как можно объяснить тот факт, что они приложили столько усилий, прячась от палача и проползая по холодному кафелю балкона огромное расстояние. Более того, те, кто были самыми сильными и смелыми, уползли дальше всех и спрятались в углу. Даже когда он попытался их выцарапать оттуда, они ожесточённо бились, стараясь ущипнуть обидчика и отбить охоту их съесть.

Он смотрел на них, на то, как они цепляются за свою жизнь, и ему становилось всё тяжелее быть их палачом. В сознание его проникала мысль, что сейчас он решает их судьбу, и он и только он должен вынести им приговор. А они вроде как и ничем не провинились. Возможно, наоборот — приносили пользу всему раковому сообществу. Он размышлял о том, что многие из них были добропорядочными раками, платили налоги, голосовали за своего Путина и вполне себе заслуживали спокойной жизни до самой старости.

— За что я их должен убить? Да ещё и смерть-то какая жуткая, сварить заживо в кипятке! Вот уж, воистину, для них получился ад ещё при жизни, — эта мысль обручем сдавливала голову прокуратора, в очередной раз посылая гулять волну боли…

— Понятное дело, что для меня они всего лишь еда. Но! Они же тоже живые! Они тоже очень хотят жить! И у них наверняка есть чувства, и боль они испытывают, — бормотал он себе под нос, пытаясь не замечать незнакомое ранее зарождающееся чувство.

— Тварь ли я дрожащая или право имею?! — влетела в его голову очередная цитата классика.

Его так всё это впечатлило, что он решил: вселенская справедливость должна восторжествовать.

— А раз я прокурор, обвинитель и палач в одном лице, то буду великодушным, — кольцо постепенно стало ослабевать, дышать тоже стало легче, а головная боль отошла на второй план.

Прокуратор стал размышлять о том, что кастрюля, в которой предстояло варить раков, была не такой уж маленькой, но влезут туда не все. А это значит, кто-то из них умрёт первым, остальные же поживут на часик больше. Раз так, решил, что первыми умрут слабые, те, кто остался в пакете, те, кто не боролся и сдался.

— Вы не задумывались? Как судьба выбирает, кто будет богатым и счастливым, а кто — бедным и больным? Последние как раз уповают на судьбу и верят в удачу, а первым приходится трудиться, чтобы заслужить эту удачу и выгрызть её у судьбы, — подбрасывая в кастрюлю душистый горошек, рассуждал он вслух сам с собой.

Прокуратор не верил в судьбу и не верил в удачу.

— Так что, если кто-то из раков попадёт в кастрюлю позже и проживёт лишний час, это не вселенское провидение и не заслуги бога (да не будут оскорблены чувства верующих), а их усилия. Это они старались выкарабкаться из злосчастного пакета и убраться куда подальше, — бормоча то ли ракам, то ли самому себе, прокуратор снова придвинул кастрюлю на огонь.

Он так увлёкся этими размышлениями о везении, удаче и вселенском провидении, что решил на себя примерить роль всевышнего. Пусть хотя бы маленькой вселенной в виде пакета с раками, но в этой ситуации он захотел вершить историю, их историю.

Кроме этого решил, что если есть раковый ад, то должен быть и раковый рай. Значит, он сможет — нет, должен — явить миру чудо!

Дело в том, что когда он осматривал пакет с раками и тех, кто уполз подальше, чуть не проморгал самого энергичного из них.

Маленький рачок забился в дальний угол длинного стандартного балкона четырнадцатиэтажного дома и так умело прятался, что заметить его было трудно.

— Именно он и будет помазанником божьим! Ему я дарую жизнь! — восторженно воскликнул прокуратор, гордо поднимая смущенного членистоногого над промышленным городом.

С виду рак был очень даже обычным, ничем не выделяющимся среднестатистическим раком, можно сказать, даже мельче многих коллег по несчастью.

Прокуратор размышлял о том, что сил у него было не больше, чем у остальных. Но сила духа, а может, что-то ещё, помогла ему ползти до конца и найти безопасное место.

— Решение принято! Буду тебя спасать. Я подарю тебе второй шанс. Я выпущу тебя в реку, — глядя прямо в глаза раку, торжественным голосом заявил прокуратор.

— Ну что? Будешь, значит, жить, Василий! — так почему-то окрестил счастливчика прокуратор.

— Пойдём мы сейчас с тобой загорать да купаться, — он взял Василия за брюшко.

Рак отчаянно дёргал клешнями, стараясь вывернуться и вцепиться в обидчика.

В голову прокуратора пришла мысль замотать страдальца в полотенце и в таком виде отвезти к реке.

— Ты куда? Ивановы через полчаса приедут! Ты же сам их позвал на пиво с раками, — услышал звонкий голос жены уже у дверей.

— Я это… Мне надо, надо срочно поехать по делам! Вот. Через 20 минут вернусь, выключи там на плите кастрюлю с раками, — от смущения он не знал, что сказать жене.

Фраза: «Я пошёл спасать рака, выпускать его на волю» в тот момент звучала бы из его уст нелепо, и он боялся, что жена обеспокоится о его психическом здоровье. Она ведь не знала всей предыстории о его муках совести, а рассказывать ей прямо сейчас, в этой обстановке, о таких вселенских проблемах совсем не хотелось.

Прокуратор спрятал полотенце с раком в карман и быстро направился к машине, немного ссутулившись, — вид его напоминал нашкодившего подростка, прячущего в кармане сигареты от родителей.

Вот стоит он у берега реки Сайма. Рядом лежит полотенце, а на нём рак. Поднял обе свои клешни, воинственно размахивает ими, одновременно пятясь назад. Глаза его тоже двигаются, сканируют прокуратора в попытке понять его задумку.

— Да успокойся ты, Василий! Я тебе, можно сказать, жизнь дарую, а ты меня укусить пытаешься! Разве так можно? — мягко, по-отечески прокуратор уговаривает прощенного узника.

В ответ Василий немного опускает клешни, однако глаза его по-прежнему нервно дёргаются.

Невозможно оценить вероятность того, что Василий выживет. Была уже почти осень, а в этой реке раки отродясь не водились.

Но ему хотелось верить, что Василий и тут что-то придумает и выживет вопреки всему. Он решил всё же дать ему шанс, ведь рак его заслужил. Кто знает, вдруг он или она (пол рака прокуратор пока не научился определять) всё-таки уцелеет, а может, и потомство своё оставит.

Он взял рака за брюшко и забросил в реку, тот быстро пошёл на дно. Картинка отдалённо напоминала сцену из «Терминатора» — жаль, Василий на прощанье не кинул фразу «I’ll be back».

Прокуратор сидел на берегу, улыбался чему-то одному ему понятному и представлял, как через несколько лет, уже в старости, где-нибудь на симпозиуме раков, Василий расскажет историю о своём чудесном спасении перед большой аудиторией молодых рачков. Возможно, даже сможет их замотивировать, станет этаким местным Тони Роббинсом.

Его коллеги и родственники давным-давно, в одно солнечное воскресенье были съедены, а он, уже постаревший, но не утративший энергию, сидит перед своими соплеменниками и вещает им о бренности бытия.

Дома прокуратора уже ждали жена и друзья. Их довольные лица предвкушали бурное поедание раков. Укропный дух разливался по всей квартире.

Но в тот день раков прокуратор так и не отведал. Не смог их почему-то есть, может, совесть мучила, а может, что ещё. К слову сказать, это был последний раз, когда прокуратор самостоятельно варил раков. Голова его тоже больше не болела.

Спустя годы люди стали поговаривать, будто бы в реке Сайма завелись раки, да ещё и очень крупные.

Но прокуратор в это не очень верил.

Мало ли, что люди расскажут…

Мариэль Стрелинская

Instagram: @m.strelinskaya

Яндекс Дзен: «Земля в иллюминаторе»

Экзамен

Я смахнула снежинки с куртки и вошла в вестибюль станции метро с названием «Арбатская». Названия — важная вещь в мире людей, но они на редкость скучны в этом вопросе. Шагаю на эскалатор, ух! Назад пути нет. Сегодня важный день. У меня в руках пачка листовок. И две в рюкзаке. Волнуюсь.

Я — Мириам, ангел, сегодня у меня экзамен. Я должна сотворить маленькое чудо. Если пройду, мне выдадут почётный Сертификат Ангелов (надеюсь, Мефодий не забыл отправить его в печать) и исполнение одного желания. Банально, знаю. Но нам тут не до инноваций, знаете ли, с таким консерватором, как Бог.

Бог и его друг (угадайте имя) — тандем приколистов. Любят посмеяться. Святая Мария говорит, что оба они — малость того, раз ещё смотрят на эту земную возню до сих пор и могут смеяться.

— Мария, дорогуша! — смеется Бог. — Да без моего чувства юмора на них смотреть больно! Кровь из глаз (отводит глаза) … Давно бы, как они сейчас говорят, обнулил это всё, за скуку… Но ты вглядись, с какими серьёзными лицами они ходят из века в век! Ведь такое не сыграть? Это ж, прости Господи (разводит руками), — чистый восторг!

Святая Мария качает головой. Смотрит синим взглядом на одного, на другого… на бутылку с ямайским ромом между ними…

А эти двое сидят себе на веранде, любуются вечным закатом. Увидели бы их люди, развалившихся на облачных коврах, давно бы разочаровались. А те, кто разочаровался, — снова бы поверили. Ещё бы! Один — раскуривает толстую гаванскую сигару и почёсывает пузо, аж мурчит. Второй — потягивает мятный кальян и выдувает дымные фигуры в виде красивых женщин. Всё в дыму. Мария за это их шугает, у неё спальня впритык к веранде. Но мы то-знаем, дело не в дыме.

Как-то раз Дьявол заявил:

— А спорим, я им создам ад на земле так, что они сами будут ломиться в него? До драки на входе! Да ещё и деньги платить…

Бог захохотал в ответ, чуть ромом не подавился:

— Совсем они, по-твоему, дураки, да?

А Дьявол, вот же фантазия, возьми и создай такую штуковину в разных городах мира. Назвал «метро». У него на это ушло две затяжки кальяна. Бог сомнительно хмыкнул, но ещё через две затяжки, когда города на земле стали миллионными, скумекал суть задумки.

Теперь одно из любимых их развлечений — валяться на закате и залипать в онлайн камерах. Там у них — метро Нью-Йорка, Токио или Лондона: аккурат в часы пик. Любуются людьми, которые бережно упаковывают друг друга в вагоны. Так умелая кухарка кладет начинку в тесто и тщательно, чтобы та не сбежала, залепляет края: «Осторожно, двери закрываются!»

Когда незнакомые люди стоят почти обнявшись, уткнувшись в подмышки друг друга, Бог любит щегольнуть своим всевластием:

— Ставлю сто к одному, они поженятся не позже мая, — говорит он. — Или зря ему вчера одеколон подогнал новый, от «Армани»? Кхе- кхе…

Но люди расходятся в разные стороны навсегда, безбожники, не оглянувшись.

Или вот Дьявол однажды, глядя, как парень спит, повиснув на поручнях летучей мышью, шепчет в уши Богу:

— А давай пульнем ему сон, будто он сейчас приходит в офис, а там кофемашина сломалась, а?

— Не тронь парня! Пусть поспит малость… У них дома ребёночек малый… Только родился. Целыми ночами кричит…

— Так чего же ты, всемогущий и сердобольный наш, не решишь эту проблему? — Или скиллов не хватает? Могу одолжить, если что, парочку, но не больше…

Не подумайте, что Дьявол жесток к людям, как это пишут в книжках. Например, увидев впервые пекинское метро в час пик, он плакал так, что еле уняли. Чуть миллиард людей не укокошил с горя. Орал в сердцах:

— Чума на оба ваши дома!…И даже ада не достойны…

В общем, Мария настояла, чтобы Пекин ему больше не включали, от греха подальше.

В одном сошлись. Московское метро полюбили. Говорят в голос:

— Красиво! Как в храме.

Святая Мария смеётся, что те просто подглядывают за парочками, которые целуются на эскалаторе.

Бог аж сигару загасил, только начатую:

— Не выдумывай! Посмотри, какие в нем люди! Невероятные, стойкие! Ни света, ни воздуха у них там нет.

Мария кивает:

— Ага, ни туалетов…

Бог гневно:

— И что? Они всё равно спят, читают, любят друг друга. Умудряются как-то! Не дураки ж совсем…

Дьявол, выпуская изо рта дымную Монику Белуччи, продолжает:

— А музыка? В переходе с «Арбатской» на «Библиотеку Ленина» Настя Белова на скрипке ох и играет…

— Чего ж не дал ей в консерваторию пройти? — удивляется скептично Мария.

— Нет уж! Нет… Без неё метро — не метро! Она людям ЗДЕСЬ нужна. Многие лишь на ее игре до работы доходят… А в консерватории и без неё справятся.

И ведь прав, черт.

Пора. Экзамен — вещь, которую лучше пройти поскорее. Переход на «Библиотеку Ленина» длиннющий и в горку. Те, кто с чемоданами, старушки с тележками — им там несладко. Хорошо, что есть Настя, она своей музыкой людям кислород дает, силу. Ускоряюсь под «Метель» Свиридова. Кидаю монетку в чехол от скрипки. Сегодня, как назло, в кармане осталась только серебряная — из запасов Соломона.

— Лишь бы не забрали ее за твой донейшн менты!.. Помнишь условия экзамена? — раздался в ушах голос Бога.

Помню. Никакой магии. Вхожу в вагон. Только не смотреть по сторонам. Только не оглядываться.

Оглядываюсь.

И восхищаюсь. Какие же они классные! Эти люди…

Погнали.

— Всем привет! У меня к вам просьба…

Смотрю, на этих словах добрая часть вагона глубже уткнула глаза в телефоны… А «недобрая», увы, вперила их прямиком в меня. Краснею, даром, что я наполовину человек. От закрытия дверей и до момента, когда меня не будет слышно, осталось секунд двадцать. Это мой последний шанс, тараторю:

— Люди добрые! Тут эммм… такое дело… Мне мой научный руководитель по диссертации утверждает, что зря… Зря я затеяла всё это исследование, зря тему такую взяла. Мол, не бывает, зуб дает, в большом городе, и уж тем более в метро, счастливых людей. Говорит, серотонин не вырабатывается в вечной темноте, и эндорфины еле-еле…

Справа от меня дама в синей лохматой шубе, похожая на главного персонажа из мультика «Корпорация монстров», смачно чихает и вытирает нос алым шарфом. Девушка с синими ногтями, отодвигается от нее и садится рядом с парнем, у того на коленях огромная жёлтая сумка с надписью «Быстрая Пицца». Поезд потихоньку трогается.

Ускоряюсь, пру не в себя, назад дороги нет:

— Люди! Мы с ним договорились на эксперимент. Мой последний шанс. У меня в шапке, сверху, встроена камера, она включена, но звук не пишет. Фиксирует лишь лица людей и их эмоции…

Поезд набирает скорость. Смотрю, вовлеченность клиентов в этот мой спич — минус сто процентов. Ору как не своя:

— Помогайте, братцы! Проспорю иначе. Два литра Блэк Лэйбл. Он же все соки из меня выпьет…

Парень с сумкой «Быстрая Пицца» кивает:

— Чо делать-то надо?

Моё сердце ухает вниз. Не всё потеряно. Люди, такие люди.

— Просто берете листовки из моих рук, смотрите в них секунд пять и улыбайтесь. Широко и сладко. Главное — чтобы моя камера запечатлела вашу улыбку. Больше ничего…

Он ставит сумку на пол между ног, протягивает руки ко мне, берет листовку, на которой… нет абсолютно ничего. Внимательно изучает белый лист, будто читает умные строчки, медленно поднимает глаза на меня и улыбается так, что там, наверху, я вижу, как Мария берет из рук Бога сигару и долго, сладко затягивается ею.

Весь вагон, наблюдая краем глаза весь этот экшн, вдруг как по команде режиссёра протягивает ко мне руки с желанием получить вожделенную «листовку радости». Главное, чтобы не побили, думаю я и ускоряюсь вместе с поездом.

Иду по вагону, спешно раздаю листы белой бумаги. Иду и боковым зрением вижу, как каждый получивший ее улыбается во весь рот, прячет осторожно листовку в карман и подмигивает удивлённому соседу. Конечно, сосед тут же страстно хочет получить такую же волшебную бумажку и для себя…

— Эй, Бог, как тебе такое? Они улыбаются, разве может быть что-то чудеснее на Земле? У нас тут целый вагон улыбающихся людей, это зачёт?

— Всё отлично, детка. Зачёт. Улыбки в метро по нынешним временам — настоящее чудо. Как тебе это удалось?

Поезд останавливается, выхожу, иду в следующий. Ещё две пачки.

— Эй, ты здесь? Сегодня в московском метро будет три вагона улыбающихся людей, доставай свои сигары. И лови моё желание…

— Жги.

— Сделайте им уже туалеты на каждой станции!

— Не понял.

— А то на миллионный город двадцать туалетов — это ж издёвка, да?

— Загадят ведь, вполне хватит и двадцати.

— Сделайте на всех станциях! Я в них верю, — это в эфир вмешался голос Марии.

— Ох уж сострадание это ваше… Ладно, ладно. Поднажму на Дьявола. Но не обещаю! Метро — всё ж его придумка.

Очень хитроумная придумка…

Ольга Морозова

Instagram: @olyadasaeva

Мама, ведьма и цыган

Тряпки под лестницей нестерпимо воняли, поэтому затаиться здесь было безопаснее всего. Рэм тихо затолкал сестренку в угол и приложил палец к губам. Её чёрные глазки торжественно и пугливо всматривались в пространство за его спиной. Она, как дикий зверек, прислушивалась к шорохам.

По лестнице затопали несколько пар неуклюжих ног. И уже вдалеке послышались крики.

— Её цыган спрятал! Казёёл.

Второй голос шепеляво добавил.

— Коль, а она нас теперь заколдует, да?

Невидимый Коля угрожающе заорал.

— Цыгааан, выходи. У вас мать ведьма и вы тожже… Кирдык вам колдуны!

Рэм и Роза ещё несколько минут сидели без движения. А потом, убедившись, что обидчики ушли, выдохнули. Оленьи глаза Розы нетерпеливо смотрели на старшего брата.

— А мне воспитательница в сончас дала в симов поиграть. Там мама с папой живут!

Рэм по-взрослому вздохнул. Всего два года разницы, а сестра ещё верит в чудеса.

— Ну, это ведь игра. Надеюсь, наша мать так на вокзале золотить и останется.

В глазах малышки возникло удивление.

— Ты глупый! Та нас только родила. Я про настоящую маму. Она нас скоро заберет. Я нажала на неё, и там всплыло задание «поехать за ребенком» или «родить ребенка».

Рэму стало любопытно. Ему такую игру не включали.

— И что ты нажала?

— Ясно что! Она уже выехала. Красииивая!

Роза закивала кудрявой головой.

Ничего не ответив, Рэм выглянул из тёмной каморки. Когда ему было пять, он тоже верил в маму.

* * *

Синеватые лучи уличного фонаря освещали половину комнаты. В этот раз у Леси получилось не кричать. Она просто открыла глаза и с колотящимся о ребра сердцем села на кровати. Боясь, что разбудит Антона, Леся откинула одеяло и, сдерживая клокотание в горле, пошла на кухню. Этот сон мучил её из ночи в ночь.

Осенняя слякоть. Смазанные лица прохожих. Колесико у коляски натыкается на строительный гравий перед универмагом, и вся конструкция едва не падает. Малыш в коляске просыпается, кричит. Как часто он кричит. Ей тоже страшно хочется кричать. Леся заскакивает в сухой зал магазина. Размытой чередой мелькают отделы: бакалея, молочный, овощной. До нужного порошка не дотянуться, а в руках столько продуктов.

— Родной, подожди, я за стремянкой.

Кроха в коляске успокоился и мирно гулит.

И вот порошок в её руках. Как хорошо он помещается в корзину, когда коляска пустая. Пустая. ПУСТАЯ… Где он? Где мой малыш? Вы не видели мальчика! Маленького! Имя, нет, он только пару букв выговаривает… Ну как же так! Господи… Помогите… Помогите… Полтора года. Приметы. Да-да. Родимое пятно над ухом. Вылез из коляски! А-а-а! Где ты? Прошёл день. Где ты? Прошла неделя. Где ты? Проходит вечность…

Жуткое, вязкое видение, неотступно преследовало Лесю. Особенно после их возвращения в родной город. Но самое страшное случалось вслед за пробуждением. Глаза распахивались, и в первый миг возникало облегчение — это всего лишь сон, а после бетонной плитой наваливалось осознание, что сон отличался от далекого прошлого только цветом куртки малыша или погодой за окном.

Леся выпила снотворное и, зная, что таблетка подействует только через полчаса, устало включила компьютер. Антон не одобрял этой новой страсти к видеоиграм. Леся смотрела на зеленый крутящийся ромб, на счастливые лица виртуальных человечков, и в груди нарастало детское нетерпение.

Все проблемы своих подопечных Леся решала крайне изобретательно, стараясь руководствоваться законами жизни. Пусть даже эта жизнь свои законы отбрасывает и презирает.

В красивом доме с бассейном на заднем дворе спала семья из трех человек. Между прочим, на бассейн семья заработала сама, без всяких там кодовых взломов системы. Леся этим очень гордилась. Над малышом вдруг стало виться облачко зеленоватого тумана. Пришлось разбудить нерадивую мать и отдать приказ менять подгузник.

Скоростной режим ночи подбодрил солнце, и выспавшийся отец семейства, наспех переодевшись и причесав каштановую голову, обнаружил холодильник пустым. Долговязыми руками человечек стал махать в экран, уведомляя создателя о проблеме. Леся кликнула на магазин через два дома и велела персонажу идти туда. Магазины она любила. Тем более, что поход по магазинам в игре не пробуждал приступов паники. Она предоставила персонажу свободный выбор продуктов. Ему же наверняка хочется проявить свободу воли.

* * *

Вся эта процедура выбора утомляла Антона. Поэтому он предпочитал использовать списки покупок. Не нужно выбирать из ста вариантов йогурта — что написано, то и берешь. Дождь нудно лил уже вторую неделю, в такие дни хотелось уснуть и проснуться на другой стороне радуги. Промотать жизнь на ускоренном режиме, увы, не получалось.

Казалось, что тележка уже не может держать свою ношу и скоро исторгнет её наружу. Антон про себя поблагодарил металлическую леди за такую стоическую выносливость. Пока он мысленно беседовал с магазинным оборудованием, мимо прошмыгнула маленькая тень.

Вряд ли он бы её заметил, если бы как раз в этот момент не смотрел вниз. Маленькая чернявая девчушка шла к выходу, запихивая в карман пеструю пачку с конфетами.

— Эй, а ну стой!

Работник магазина тоже заметил крошечную воровку и уже бежал следом за ней.

— Я сейчас полицию вызову. Рвань ты эдакая.

Девочка на секунду остолбенела. Глаза забегали. Она, видимо, ещё надеялась, что кричат совсем не ей, но потом обнаружила приближение здоровенной фигуры кассира. Как лань перед охотником, она вся подобралась, а потом бросила свою добычу на пол и побежала.

Тележку Антон оставил где-то между бакалеей и молочкой. Ноги сами вывели его из магазина и пустились в погоню за детской болоньевой курткой. Дорога петляла от дорогих дворов с фешенебельными машинами к маленьким покосившимся домишкам, стойко держащим осаду.

Девочка встала под деревом, прячась от ветра и дождя. Она склонилась над рукавом куртки и выудила из неё большую шоколадную конфету в красивой обертке. Глаза засветились предвкушением праздника. Антону показалось, что малышке, вероятно, нет и пяти.

Облизав шоколадные пальцы, девочка завернула половину конфеты в обертку и спрятала. Затем она натянула шапку по самые брови и нырнула в узкую щель высокого облупившегося забора за деревом.

* * *

Запах шоколадки ещё щекотал нос. Роза представляла, как обрадуется Рэм своей любимой конфете. Он её ругать, конечно, будет, что стащила. Но она потом собачку бездомную покормит и восстановит справедливость.

Все играли у главного входа, и её отсутствия, как обычно, никто не заметил. Вот сейчас она пройдет с торца дома и скажет воспитательнице, что убегала в туалет. Продираясь за кустами, Роза очень старалась не порвать любимую куртку. Она не заметила, как перед ней выросли две огромные фигуры.

Высокий рыжий мальчишка с грязным носом подленько скалился. Его приятель с мордой тролля двинулся вперёд и схватил Розу за плечо. Она сопела и вырывалась, но чем больше движений она делала, тем крепче её держали.

— Ну што, ведьма? Без охраны сёдня.

Рыжий поднял верхнюю губу и попытался сплюнуть на землю.

Глаза тролля злобно сощурились и с силой встряхнули Розу.

— Ты ведьма. Ты Павлику ветрянку наколдовала. Его теперь не берет никто.

Он с силой толкнул девочку в грудь. Роза упала, сжалась в комок, но не плакала.

— Коль, а знаефь, что с ведьмами делают?

Тролль загоготал.

— Ага. Сжигают.

Рыжие веснушчатые пальцы чиркнули зажигалкой прямо над ухом Розы. Она замерла, ей уже хотелось кричать, но голос куда-то пропал. Она чувствовала, что один волосок опалился и медленно тлеет.

Вдруг рука с зажигалкой куда-то исчезла, и над свернувшейся в клубок Розой послышался голос.

— Ах ты, гаденыш мелкий! Я сейчас тебя подожгу.

Огромный мужчина с густыми коричневыми волосами приподнял за шиворот мерзкого рыжего Гену и хорошенько его встряхнул.

Коля-тролль попытался удрать, но его крепко схватили за руку.

— Ух… Я бы сейчас тебе врезал, малец.

Мужчина смотрел на обидчиков Розы с таким гневом, что она сразу перестала бояться и села. Роза молча рассматривала защитника: синие штаны, мокрая куртка, большие руки, добрые глаза за стёклами очков.

Он перевел взгляд с пацанов на Розу.

— Рука болит?

Роза помотала головой.

— Немая, что ли? Проводи меня к директору. Сейчас с инквизицией разбираться будем.

Чёрные кудряшки Розы выбились из-за шапки. Она снова замотала головой.

Мужчина отпустил рыжего и тролля, те не смели пошевелиться.

— Боишься их? Вижу, боишься. Я ведь не…

Договорить мужчина не успел. Откуда-то сбоку со странным криком и нелепой палкой в руке подбежал Рэм. Похожий на разъяренного галчонка, он загородил Розу от чужака.

— Не трогайте её. Вам чего? Мы с незнакомцами не разговариваем.

Мужчина по-доброму улыбнулся.

— Интересно. А сейчас ты что тогда делаешь?

Рэм замолчал и насупился, но палку опустил.

Мужчина огляделся, и придерживая за шиворот куртки Рыжего и Тролля, двинулся ко входу в здание.

* * *

От разговора с директрисой Антон ничего особенного не ждал. Но не мог просто развернуться и уйти, даже не попытавшись прижучить этих гнилых мальчишек. Им было-то лет по десять. Антону казалось, что он несёт за шкирку двух озлобленных щенков, которым нужна дрессировка.

Кабинет директора был на удивление скромным. В груди у Антона поселилась надежда. Он уже приготовился увидеть жабу на мешке с деньгами, но за столом сидела сухопарая дама с тугим пучком на голове.

Антон выпустил мальчишек из рук, и те нелепым кулем осели на стулья. Затем он повернулся к хмурому лицу директрисы.

— Здравствуйте. Я тут остановил самосуд. Ну… Рассказывайте, хлопцы?

Худой рыжий мальчик вытер грязной рукой нос и скосил глаза на женщину.

— А чё они? Пусть к мамке своей цыганить идут.

Директриса встала и свела брови. Мальчик тут же замолчал.

— Вы оба, выйдите из моего кабинета. Иванов, умойся. Через час ко мне с воспитателем.

Мальчишки побелели и вышли. Антон не хотел думать о том, что именно стало причиной такой реакции. Тем временем женщина протянула ему руку.

— Анна Петровна. А вы?

— Антон. Эти двое угрожали девочке. Потом ещё брат прибежал… Часто у вас такое?

Анна Петровна сжала губы и посмотрела в окно.

— К сожалению, не редко. Роза и Рэм… Хорошие… Повезло, что их опека не разделила. Детишки…

Куртка промокла насквозь, Антон стянул её и повесил на руку. На последнем слове Анны Петровны в груди что-то заскреблось. В голову пытались пролезть мысли, которые он запер в тёмной комнате много лет назад. Если мать сходит от горя с ума, то отец такого права лишается. Потому уже долгое время внутри него жила стужа.

Вопрос комом встал в горле.

— А с родными что?

Он старался произнести это бесстрастно, но осуждения скрыть не мог.

Директриса щёлкнула по рычагу электрического чайника.

— Их забрали у матери года четыре назад. Она приторговывала разным, детьми прикрывалась… Роза грудная была, Рэм почти не говорил. Худые, без документов. Мы их и назвали-то сами. Мать, как освободилась, не появилась ни разу.

Через полчаса Антон вышел из кабинета. Внутри болезненно саднило. Он не знал, чего хотел больше, стереть этот день из памяти или порадоваться, что хоть что-то почувствовал.

Под лестницей его ждала Роза. Глаза лучились любопытством и радостью.

— Спасибо, что спас. А ты в следующий раз сразу с мамой приходи! Мы с Рэмом её очень ждем.

* * *

Деревья кидались жёлтыми листьями. Свежее холодное солнце предупреждало о скорых заморозках. Леся неловко вылезла из машины и хлопнула дверкой.

— Антош, ну когда я могу уже открыть глаза? Что там за сюрприз такой?

Антон взял обе её руки в свои и сделал пару шагов. Потом он мягко стянул шарф с её глаз. Леся осмотрелась, щурясь от солнца, на губах блуждала улыбка. Наконец, взгляд уперся в бледно-жёлтое здание за зеленым забором. Лицо сделалось страшным, она отпрянула.

— Нет. Пусти. Я сяду в машину.

Муж крепко держал её за плечи, не давая вывернуться.

— Леська, нам нужно это пережить. Ромка бы это понял. Нам надо идти дальше. Давай просто познакомимся здесь кое с кем и всё?

Губы Леси затряслись. Она видела, какой решимостью горят глаза мужа, как сильно он хочет туда зайти. Он уже много лет вообще ничего не хотел, жил как робот. А здесь он такой живой. В груди надрывно лопнула струна.

— Хорошо. Только познакомимся.

Они прошли сквозь скрипучую зеленую калитку. На площадке возились дети. Взрослые на улице были, но дети окружили только улыбчивую полную женщину с охапкой листьев в руках.

Сделав несколько шагов, Леся выпустила руку мужа и замерла. Перед ними возникли двое. Роза улыбалась во весь рот, а Рэм настороженно держал сестру за руку. За ними следили две пары карих и очень живых глаз. Мальчик кусал губу и знакомо хмурился. Словно в трансе, Леся стянула с него шапку, открыв торчащие уши, большую родинку на виске и копну кудрей.

Из груди вырвался то ли стон, то ли крик.

— Ромка, Ромочка… Но как же это?

Ноги перестали слушаться, и Леся села перед Рэмом на колени. Она теперь не смотрела на него, в страхе, что всё ей только привиделось. Леся чувствовала одеревенелую руку мужа на своём плече.

Вдруг Роза повернулась к брату и громко прошептала.

— Я же говорила, что она придёт. Просто компьютер там медленный.

Не буди Лихо

Он со всей силы треснул по столу, посуда жалобно задребезжала и быстро утихла. Ссорились уже несколько часов: слова сплетались в горячий узор упрёков, криков и неприятия. Старались говорить тихо и, видимо, думали, что звуки не выходят за пределы кухни.

— Хватит, Лена! Мне надоело. Давай уже зароем этот топор войны. Ты сама согласилась на переезд, я вас сюда насильно не тащил.

— Конечно, я согласилась. Ты же столько мечтал о повышении. Но теперь тебя всё время нет дома. А я всё жду и жду, когда ты придёшь, когда мы поговорим, — голос Лены резко со всхлипом затих.

— Я включаюсь в процесс! Тем более, сейчас самое опасное время, грибники эти ненормальные. Бригада на ушах. Надо потерпеть.… А чего ты ждала? — Андрей запальчиво вскинулся. Бесит, как она переворачивает факты: раз — и он кругом виноват.

Лена запрокинула голову, стараясь сдержать слёзы:

— Я усыхаю в этом городишке, Андрей. У нас же нет здесь никого, поговорить не с кем. Да, природа, да, отличный детский сад, но меня самой будто нет. Я стала рассеянной, постоянно теряю вещи, ничего меня не радует. Тебя нет, Маши нет, а я — мебель.

Андрей попытался перебить жену и осекся под её жестким взглядом.

— Зарыть топор, говоришь? Я уже и не помню, с чего всё началось. Надоело. Не знаю, чего я ждала, но не этого.

* * *

Маша всегда слушала перепалки родителей внимательно. Сейчас она сидела на кровати, обняв плюшевую зайку Нюсю.

Эта ссора не походила на другие: от слов мамы стало очень страшно. В горле твердый комок, дыхание сбилось. Взгляд шарил по комнате в поисках решения: комод, любимые сказки, коробки с игрушками. Малышка зажмурилась и решила не плакать. На лице застыло выражение глубокой задумчивости. Посидев так несколько минут, она открыла глаза, подтянула резинку на косичке, шумно выдохнула и начала собираться.

Маша тихой мышкой складывала вещи в рюкзак: канцелярский нож, фонарик, спички, свисток, Нюсю и книжку со сказками. Часы в виде кота из мультика показывали четыре утра, вот и хорошо, она как раз успеет вернуться. В соседней комнате бубнил телевизор. Маша на цыпочках вышла в коридор, сняла с крючка куртку, достала сапожки и выскользнула за дверь.

Сизые улицы не заметили маленькую девочку. Все ещё спали. Маша прошла по двору, крадучись миновала несколько последних домов и углубилась в подлесок. Здесь они с мамой и папой гуляли и даже раз ходили в поход. Тогда папа подарил ей рюкзак, и Маша первый раз сама разожгла костёр. В садике никто не поверил, ей ведь всего пять лет, но даже бабушка говорит, что голова варит на все десять. В том же походе мама потеряла свой любимый кулон, и они с папой первый раз сильно поругались.

Знакомые тропки кончились, и Маша ступила в настоящую таёжную чащу. Девочка достала из рюкзака и нервно сжала в руках плюшевого друга:

— Ничего, Нюся, не бойся. Так надо. Мы найдем волшебника, и он нам поможет!

По лесу бегали тени, здесь ночь ещё не отступила и деревья хранили густую темноту. Под ногами хлюпали лужи и мшистые кочки, Маша сворачивала с одной тропинки на другую. Постепенно лес немного посветлел, завозился и проснулся. Тропинок больше не попадалось — только корявая непролазная чаща да болотные заводи тут и там.

Лес сливался в зеленый туман. Маша тихонько шепталась с Нюсей. Вокруг хрустели прутики и хвоинки, от звуков хотелось развернуться и бежать обратно. Нельзя. Если повернет назад, то не найдет волшебника и он не помирит папу и маму! И топор войны никогда не будет зарыт. А чтобы найти волшебника, нужно забыть, откуда пришёл! Герой сначала должен потеряться. Это во всех сказках написано.

Неожиданно Маша вышла на светлую, круглую полянку. Ноги болели, невыносимо хотелось пить и есть. Маша присела у трухлявого пенька и попыталась перевести дух. Совсем рядом под мшистой поверхностью коры она увидела гриб, а за ним ещё несколько, поменьше. Сыроежки. Конечно, лес полон еды, нужно только протянуть руку. Недолго думая, Маша обошла поляну. Нашлось ещё несколько грибов и горсть ягод, папа говорил, что это костяника. Часть Маша съела, а остальное убрала в рюкзачок. Вместе с сытостью пришла сонливость, Маша очень старалась удержаться, но вскоре повалилась на бок и уснула.

* * *

Она замёрзла и дрожала, всё тело затекло. Машенька проснулась от невнятного шороха. Две ели трясли раскидистыми ветками, под ними явно кто-то был.

— Эй, кто здесь?

На поляну вышла крупная рыжая лиса с белым пятном в виде короны между ушей. Склонила голову и глядела на Машеньку очень внимательно, а потом развернулась и затрусила в лес.

Машенька вскочила, после сна голова кружилась.

— Подожди, стой. Я знаю, кто ты! Ты Царица-Лисица! Пожалуйста, отведи меня к волшебнику!

Долго они бежали по лесу, миновали не один ручей и не одну поляну. Временами лисица оглядывалась. Когда небо от листьев и веток стало зеленым, тишина — мертвенной, а звуки исчезли в прелой листве и хвое, лисица остановилась. Принюхалась и легла там же, где стояла.

Перед Машенькой возвышался огромный дуб. Коряжистые ветки сплетались и терялись в изумрудной высоте, самые тонкие напоминали узловатые пальцы старика. Весь необъятный ствол покрывал седой мох. Громадные глазницы — два дупла — следили за Машенькой. Дерево густо вздохнуло и низко проскрипело:

— Хм… Маленькое человеческое дитя! Что привело тебя сюда? Людей тут сотни лет не бывало!

У Машеньки волосы на затылке зашевелились.

— Здравствуйте, дедушка Дуб… Я пришла… — и тут Машенька заплакала. — Мои мама и папа, они.… никак не могут помириться. Вы ведь волшебник! Пожалуйста, помогите.

Машенька терла кулачками лицо и заливалась горючими слезами.

— Ну, полно, полно! Не плачь, дитя. Помогу тебе. А ты мне, старому, службу сослужишь. Но коли не сдюжишь, со мною останешься!

Машенька подняла голову и стала слушать, что ей дедушка Дуб делать наказывал:

— Украло из лесу Лихо цветы купавы, и оттого захирели те цветы и не растут боле. Цветок тот Лихо у себя в избе держит, силу его ест. Ни одного зверя моего внутрь не пускает. А ты такая кроха, что и в печную заслонку пролезешь.

От скрипучего хохота содрогнулась земля.

— Хорошо, Дедушка. А как же мне потом найти тебя?

— Лисица тебя проводит. Ступай.

Машенька долго плутала по лесу, так что в лесу темно стало. Думала, как же ей к Лиху подобраться. Вдруг между деревьями дом большой, на крыше трава проросла. У двери черепа на колья надеты, глазницы светятся в темноте. Машенька огляделась и подошла к избушке поближе. Тихо вокруг, боятся звери и птицы сюда заглядывать.

Стучать в дверь Машенька не стала, медленно отворила её и внутрь заглянула. В избе пусто. Длинная лавка с одной стороны, накрытая толстым одеялом, из-под него редкие клочья сена то тут, то там выбиваются. У другой стены, под крохотным окошком — стол. Сразу окутал Машу запах сырого мяса и земли. Отовсюду послышались скрипы, шёпоты странные.

Прокралась Машенька к столу на цыпочках. Глядит, стоит на нем горшок с цветком огненным, а рядом куча украшений горсткой сложена. Похолодела Машенька: средь них сердечко на цепочке мамино, а из открытых стеклышек медальона мама и папа на неё с фотографии смотрят, а между ними она, да только маленькая.

Схватила Машенька цепочку. Та звякнула живым переливом. Машенька засмотрелась на свою находку и вздрогнула. Откуда-то сзади послышался странный звук. Обернулась девочка, а сзади с лавки встала огромная фигура. Тощее зелено-серое тело, корчась, двигалось вперёд. Кожа колыхалась на костях, подрагивала рябью. На голове пшеничные прутья волос. Сделало Лихо несколько бесшумных движений в сторону девочки.

— Чую… Блииииже… блииииже… я тебяяя… не вижуууу…

Вскрикнула Машенька, обернулась и попятилась. Прямо перед ней — вытянутое морщинистое лицо с единственным бледным подслеповатым глазом в центре. Беззубый рот, жадно шамкая, всасывает воздух. Руки жути тянутся вперед и шарят вокруг.

Схватила девочка горшок, мамину цепочку, увернулась от чудовища и выскочила в ночь.

— Отдааай… Моёёё… — послышался чавкающий шепот за спиной.

Бежала она через чащу, а позади когти землю скребли, принюхивалось Лихо, и лес от его приближения затихал.

Не разобрать в темноте, где дерево, а где тропка. Выскочила Машенька на просвет. Глянула и бросилась на полянку. Но то была топь болотная. Прыгала Машенька с кочки на кочку и упала, и поклажу свою выронила. Взвыло Лихо и в тот же миг исчезло, будто и не было его вовсе. Будто всё Маше почудилось.

Маша оглядывалась по сторонам, искала, за что ухватиться. Пусто. Топь прожорливо хлюпала. Илистая жижа подбиралась к лицу. Сил больше не осталось. Машу замутило, сознание замерцало и погасло.

* * *

По их расчетам пошли вторые сутки. Волонтеры, помогавшие в поисках весь день, на ночь разошлись по стоянкам. Осталась лишь команда Андрея, он сам и Лена. Долгие километры поисков, смена дня и ночи, лишали их надежды на благополучный исход. Лес не давал ни одной подсказки: ни костра, ни спичек, ни хлебных крошек.

Рядом шла Лена. Молчаливо и сосредоточенно она осматривала каждый куст и дерево, не говорила ни слова. Нельзя отвлекаться. Андрей не говорил, что жене надо отдохнуть. По опыту он знал, что от панических родительских поисков толку мало, но сейчас сам не мог остановиться.

В голове снова встала картинка. Белая Лена, как загнанный зверь мечется по дому и кричит: «Она взяла походный рюкзак… Зачем?! Зачем она пошла в лес?! Маша… Машенька! Это мы… мы виноваты… Её нет. Нигде нет».

Тени постепенно отступали вместе с ночью. Их небольшая группа только что вышла из глухой чащи. Хриплый женский крик пронзил воздух.

— Андрей! Она там…

Он не сразу понял, что звук реален. Потом — оглянулся на жену. Лена стояла по колено в воде, сжимала в руке грязного плюшевого зайца и, не мигая, смотрела вперёд. Что это? В центре болотца он заметил розовую шапочку с помпоном. Дочка дала ей имя Помпоша и не снимала целый день после покупки, даже в душ в ней хотела идти. Помпоша лежала на поверхности воды, а рядом торчала маленькая детская ручка.

Мир исчез. Андрей не видел ничего, кроме кусочка розового меха, единственной цели. Со всех сторон подступала вода. Зеленая вонючая жижа пузырилась рядом. Она сопротивлялась и не пускала Андрея. Каждый шаг требовал бОльших усилий, чем предыдущий. Он разгребал ладонями маслянистую трясину.

Наконец, одной рукой он дотянулся до шапочки, а другой схватил и резко дернул грязную ладошку. В руке он сжимал деревяшку, разделившуюся на конце на пять веточек поменьше. Не рука, а дубовая ветка. Он обознался. Болото любит обманы, но Андрей никогда не думал, что попадется на них сам.

Несколько долгих секунд он смотрел на чернеющую кору. Паника обожгла разум: «Если шапочка здесь, то, возможно, Машенька внизу…» Он греб на одном месте, силясь раскопать и увидеть хоть что-то в глубине.

Опомнившись, Андрей осознал, что под ногами нет опоры. Топь схватила и теперь утягивает на дно. Внезапно включились звуки. Андрею кричали со всех сторон. Справа несколько его ребят и Лена клонили к земле крепкую длинную берёзку. Стараясь по возможности лечь на поверхность, Андрей схватился за дерево и принялся вытаскивать себя из трясины.

Лена схватила его за щёки ладонями, как только Андрей выкарабкался на мягкую землю. Она обнимала его и будто в бреду шептала:

— Её там нет, нет. Это только шапка. Она выбралась. Я бы почувствовала, если бы… Я знаю…

Они оба ненадолго затихли, склонившись друг к другу. Тишину прервал голос:

— Извините, Андрей Петрович. Мы с ребятами заметили следы какого-то животного с другой стороны от… вашей находки. Надо бы проверить.

Андрей подобрался и встал, глядя на помощника:

— Да, веди, Саша. Время уходит.

Они долго шли по следу зверя, тащившего за собой добычу. Так глубоко в этой части леса Андрей ещё не бывал. Идти становилось всё тяжелее, то и дело ноги натыкались на корни вековых деревьев. Затем перед ними вырос дуб-великан.

У подножья дерева скалилась и шипела крупная лисица, защищая добычу. Ребенка. Белое, в царапинах лицо, слипшиеся волосы, зеленая от грязи куртка. Неужели опоздали?

— Машенька, дочка!

Животное принюхалось и отступило.

Они склонились над дочерью. Девочка спала в углублении между двух корней, как в колыбели. Тепло разлилось по телу Андрея. Он встретился взглядом с женой. Маша здесь — замёрзшая, израненная, но живая.

Лена подняла рюкзак. Из открытого кармашка торчала серебряная цепочка и шляпки грибов.

— Надеюсь, она их не ела. Это мицена, ядовитый гриб, галлюцинации вызывать может, — вздыхая проговорил Саша и пошёл вперёд.

Андрей подхватил дочку на руки. Лена не переставая ощупывала её, слёзы рисовали дорожки на грязных щеках.

— Папа, мама, вы тут?! Теперь всё будет хорошо. Я разбудила Лихо, но это ничего. Я справилась!

Лена зажмурилась и крепко, до боли сжала их обоих в объятиях.

Радостная суета нахлынула со всех сторон. «Красивое место, — подумал Андрей, — осень в этом году тёплая: купальницы вон снова зацвели». Они двинулись в обратный путь. Погода менялась. Дул сильный ветер, и Андрею показалось, что древний дуб кивает им вслед.

Ксения Жааф

facebook.com/kseniya.jaafar

Творческий подход в бизнесе и жизни

Катарсис

— И давно это у вас?

— С-с самого детства, — немного заикаясь, сказала девушка. — Я этого уже не помню, но мама рассказывала, что это случилось после их большой ссоры с отцом. Когда они в очередной раз ругались, я была маленькая и очень испугалась, я вбежала к ним в комнату и начала плакать, я кричала, чтобы они остановились. Но они не обращали на меня внимания, и я, на ходу схватив какую-то одежду, выбежала из дома. Как потом оказалось, в незакрытую дверь за мной прошмыгнул из квартиры наш кот, мой любимый Бася. Вообще-то его звали Барсик, но это имя я тогда сложно выговаривала, у меня получалось Бася, так это за ним и закрепилось. В общем, я в слезах у-убежала. Не помню, где и сколько я блуждала, но в конце концов меня нашли заплаканную и замёрзшую в соседнем дворе. И всё бы хорошо, только Бася пропал. Меня немного поругали и успокоились. Только вот я — нет. После этого я замкнулась в себе, я винила себя, и этому не было выхода. Потому что Бася так и не нашёлся. А я вдруг начала заикаться, не всегда, а только когда волнуюсь. Родители очень переживали и к кому только меня ни водили, всё напрасно. В том смысле, что заикание, может, и стало более мягким, менее заметным, что ли, только вот печаль не ушла, а ещё больше нарастала. Мне кажется, что я до сих пор ношу её в себе. А вот родители, пока я росла, почти перестали ругаться.

Психотерапевт, привычно расположившись в кожаном кресле, внимательно слушал. Перед ним сидела красивая молодая женщина. Она действительно выглядела печальной, будто все горести мира соединились в этом хрупком теле. Солнечный луч, дерзко проскользнувший сквозь открытые щели тканевых жалюзи, настойчиво гладил её туго сплетённые безмолвные руки. Впрочем, почему безмолвные? Они очень даже громко кричали о внутреннем напряжении и невозможности их разомкнуть. Однако от проницательного взгляда терапевта не ускользнуло и противоречие: сжатые плотно руки красноречиво спорили с потоком прорвавшейся речи, девушка сбивчиво, немного заикаясь, будто залпом, говорила — словно прорвало поток, лавину, которую долго держали взаперти. Луч и противоречие давали надежду. А пока в выражении лица его красивой клиентки и в её позе читалась глубокая вселенская грусть, а вместе с ней неуверенность и стойкость одновременно. Как будто эту непосильную ношу она взялась нести до конца, но в то же время так хотела от неё избавиться, возможно, отчасти боясь себе в этом признаться. И то, что она пришла, означало желание перемен и готовность им наконец открыться, то, что уже невмоготу и что сил на эту внутреннюю борьбу почти не осталось. Сколько за свою практику он видел случаев, часто, казалось, безвыходных, часто надуманных и совсем простых, где всё вроде бы лежало на поверхности. Однако результат не всегда зависит от сложности самой проблемы. Скорее, от самого пациента. Поэтому, к сожалению, не всем удавалось помочь, некоторые были готовы умереть, но не сдаться. Им казалось, что иначе они предадут себя. В реальности же всё оказывалось наоборот. Этот болезненный путь капитуляции защит был способом вновь обрести себя. И прорвавшийся словесный поток и доверие к терапевту были началом этого пути — началом освобождения.

— За что вы вините себя?

— Ээ… мм… — она запнулась, в этот раз от неожиданности и прямолинейности вопроса, который лежал на поверхности. Но когда в детстве её водили по врачам, ей никто этого вопроса не задавал, её спрашивали о симптомах, о каких-то фактах, но почти никогда о чувствах и о ней самой.

Она задумалась и была готова провалиться в свои ощущения, но тут же спохватилась, будто испугавшись, что возможность ответить о чём-то действительно важном вдруг испарится.

— За Басю, за то, что родители ссорились, а ещё больше за то, что перестали ссориться. Как будто я приношу одни несчастья и запрещаю другим быть и естественно проявляться.

— Поэтому вы запретили это делать самой себе?

— Наверное.

— И об этом ваша печаль?

— Да, печаль… — задумчиво проговорила она. — Как верно вы подметили. Мне кажется, она меня разъедает ещё больше, чем вина.

— А о чём ещё ваша печаль?

— Наверное, о том, что я как будто не живу свою жизнь, как будто я сама себе её запретила. Ещё тогда, в четыре.

— О чём вы жалеете?

— О себе маленькой, у которой я украла детство. О себе сегодняшней, у которой я краду настоящее и себя настоящую. И не могу перестать это делать.

— Чего бы вы больше всего хотели?

— Не знаю… — Она встрепенулась. — Наверное, избавиться от печали. Да, я бы хотела избавиться от своей печали и дышать полной грудью.

— Чего бы вы хотели взамен? И что означает для вас дышать полной грудью?

— Взамен я хочу чувствовать себя живой. А дышать полной грудью для меня означает дышать легко и с удовольствием, проявляться.

— То, что вы испытываете печаль, может ли означать, что вы живая?

— Да.

— Тогда чего не хватает?

— Других эмоций. Разных.

— Каких?

— Всей палитры. Но особенно радости.

Психотерапевт вдруг перестал задавать вопросы и, выдержав паузу, сказал:

— А знаете, у меня есть волшебная коробка, которая так и называется «Радость», иногда я называю её «Чудо», потому что она действительно не совсем обыкновенная, в ней каждый находит то, что ему нужно. Если вы готовы это взять и обрести, я готов эту коробку для вас открыть. Вы готовы?

Она помедлила и чуть слышно сказала:

— Да.

— Закройте глаза. Протяните руку. Я открою коробку, и вы можете взять то, что вам нужно. То, чего вы больше всего хотите, то, в чём так нуждается ваша душа.

— Я готова, — уже более уверенно повторила она и с упоением закрыла глаза. И медленно, чтобы не торопить события и не спугнуть что-то важное, протянула руку. Опустила её в волшебную, невидимую ею коробку и сполна зачерпнула то, что ей так было необходимо: прощение, свободу, лёгкость, радость, жизнь…

Не открывая глаз, она прижала руку со всем содержимым к груди, наполнилась этим и задышала… Полной грудью. Так, как хотела. А по щекам текли слёзы радости и высвобождения…

Она открыла глаза и впервые за всё время сеанса улыбнулась:

— Спасибо, доктор. Ваша коробочка действительно — чудо.

Терапевт лукаво усмехнулся мимической сеточкой мудрых морщин, и добрые огоньки заблестели в его глазах — он знал, что это только начало, и что чудеса обязательно случаются, когда человек к этому готов. И вслух сказал:

— Это только начало. Если чудеса однажды приходят, они продолжают случаться…

Сказка о странствующем зонтике

Жил-был весёлый зонтик. Жил-был — не тужил. И всё у него было хорошо, всё спорилось и получалось, а когда не спорилось, ну и ладно. Сильно зонтик не переживал. Не умел он подолгу грустить и жизнь без радости проживать. Качество у него такое было: умел он поводы для радости находить. Открывал он свой купол и резвился, по полям, по лугам, и песенку свою весёлую напевал. А когда грустил, то просто стоял со сложенным куполом в уголке, сил набирался, но обычно это недолго было.

Но однажды что-то сломалось, одна, а может, даже две спицы у него вышли из строя, купол поник и не мог уже открываться во всей своей красе, а зонтик не мог больше резвиться с былой удалью. Что случилось — неизвестно, то ли его кто-то случайно прищемил, когда он в уголке за дверью стоял, то ли он сам где-то за что-то зацепился, никому не ведомо. Да это и не важно. Важно, что радость ушла, а с ней и лёгкость, и прыть, и стать.

Неуютно зонтику стало, привык он быть молодым, весёлым и счастливым. А не получалось. Пытался он, конечно, былые па танцевать, чтобы хоть как-то развеяться и встряхнуться, былую резвость и прыть вернуть, но всё было не то. И начал он думать, что состарился. Раньше времени. И от этого ещё грустнее стало. Грусть-тоска его съедала, от чего и другие спицы стали ржаветь и в негодность приходить. И чуть было это не усугубило всё, да разозлился наш зонтик, сил нет, как разозлился, на несправедливость, на случайного обидчика, да и на себя тоже, что раскис. Собрал он все свои силы, вышел из-за угла, встряхнул спицами, раскрыл купол и решил отправиться в путешествие. Но не просто гулять, резвиться, не до этого ему было, а со смыслом. Хотел он решить три задачи: развеять в дороге грусть и вобрать в себя все краски жизни, наполниться ими, хотел он также найти мастера, который сможет его поломанные спицы починить, и ещё одна важная задача была у него: хотел он найти себе применение, такому как есть, с его умением видеть хорошее, любовью к странствиям и жизни, с поломанными, но восстановленными спицами (с грустью, а если повезёт, то и с радостью). Может быть, именно в них и была его главная ценность, а может, во всём этом сочетании. Он пока точно не знал, но интуитивно чувствовал. В общем, решил он быть исключением из правил и не сдаваться, не хотел он раньше времени на покой уходить. К тому же в глубине души он чувствовал себя особенным и достойным большего. А он и был особенным. Только когда спицы сломались, он стал в этом сомневаться. В общем, отправился наш зонтик в путь, за обновлением.

Летел-летел зонтик и через какое-то время оказался он в неизвестной стране. Красивая была страна, ни маленькая, ни большая, старая, с историей. Как известно, всё познаётся в сравнении, и в этой старой стране с древней историей вдруг почувствовал себя зонтик молодым, даже с поломанными спицами и провисающим куполом. Среди старых небольших улиц, выложенных булыжником, и обшарпанных стен зонтик выглядел очень органично и в чём-то даже современно. Да и новое место постепенно наполняло его чем-то новым, доселе неведомым. И это уже было признаком начинающегося выздоровления. Настроение менялось, но со спицами нужно было что-то делать.

В один из дней зонтик вышел из дому пораньше и отправился на поиски мастера. Он был уверен, что в этом удивительном месте он обязательно его встретит. И первым делом он решил заглянуть на базар. Базар — это сердце любого города, там собираются все торговцы и лучшие местные мастера, и каждый щедро зазывает к себе, расхваливая свой товар или своё умение. Прогулялся зонтик по рынку, но так ничего для себя и не выбрал. Он кружил над торговыми рядами, слушая шумные крики местных зазывал, их громкие прерывистые шутки друг с другом, которыми они перекидывались, будто играли в бадминтон. Интересно было зонтику, но во всём этом гомоне утренней рыночной жизни не было того, что он искал. И отправился он дальше.

Путь получился неблизкий, ему даже пришлось переночевать в дороге. Место, где он остановился, располагалось на краю какого-то древнего поселения, и проснувшись рано утром, зонтик отправился изучать окрестности. Почему-то его тянуло именно к этому поселению, любопытство и какой-то внутренний трепет направляли его именно туда. И вскоре это таинственное место открылось перед ним — перед зонтиком простиралось не маленькое, но и не большое старое поселение, некогда построенное древними людьми из камня и глины. Оно представляло собой лабиринт, но почему-то совсем нестрашно было в нём заблудиться, почему-то каждый, кто шёл по его сухим, потрескавшимся от времени и солнца улицам, был уверен, что придёт туда, куда ему нужно. Зонтик тоже не побоялся оказаться совсем один среди пустынных каменистых построек. Он скользил по глиняному лабиринту, представляя, как здесь жили люди раньше, как незамысловато и размеренно протекала их жизнь — и в то же время целесообразно и мудро. Думая об этом, он вдруг сам не заметил, как провалился в глубины своей души и смело и вместе с тем нежно и трепетно знакомился с её лабиринтами. Какое-то удивительное и обволакивающее чувство вдруг охватило его, он почувствовал единение со своим внутренним миром, где тихо, тепло и спокойно, и лишь лёгкий волнующий трепет напоминает, что он готов слышать свой внутренний голос и доверять себе и миру. Он ощутил силу своей внутренней опоры, которая не зависела ни от чего внешнего, и было не важно, где он, зонтик, находится: то ли в шумном современном городе, то ли в древнем поселении, то ли где-то ещё. Внутри было хорошо и спокойно. Это была именно та опора, на которую он мог опираться, где бы он ни находился и что бы ни происходило. В этом гармоничном состоянии, состоянии внутренней целостности, зонтик вдруг вернулся из задумчивости и увидел, что лабиринт древнего города закончился, и он уже уверенно шагает по просёлочной дороге. Он шёл и чувствовал, как по его израненному зонтичному телу жарко разливаются питательные соки жизни, и он вдруг понял, что мастер ему больше не нужен, и даже больше — что он и есть мастер.

Инесса Подгородецкая

Instagram: @inessa_podgorodetskaya

Семь жизней Марии

В доме Антиповых царила абсолютная тишина. Все собрались в дальней спальной комнате и молча молились. Света не было уже третий час. И тонкие восковые свечи, догорая одна за другой, лишь ненадолго освещали графитовый январский сумрак.

Ариадна лежала в центре огромной двуспальной кровати. Маленькая, худенькая, она сильно ослабла и уже никого не узнавала. Её некогда милое и румяное личико совсем посинело, глазки закатились, а из измученной детской груди вырывался страшный звериный хрип, который был слышен даже в самых дальних углах просторной трёхкомнатной квартиры.

Приезжавшие днём доктора не давали никакой надежды. Страшный и коварный монстр — дифтерия — явно одерживал победу, и родственники лишь изредка вздыхали, пряча от Андрея глаза, полные слёз. Отец уже почти сутки не отходил от постели больной дочери, боясь пропустить её последних вздох.

Из прихожей раздался протяжный звонок, ненадолго прерывая тягостное молчание. Спустя всего несколько мгновений в дверном проеме, соединявшем спальню с залом, мелькнула фигура отца Серафима. Он остановился у журнального столика, чиркнул спичкой, зажег лампадку и начал расставлять иконы и молитвословы.

Убитый горем Андрей молча взял на руки умирающую Ариадну вместе с подушкой и мягким розовым одеяльцем и понес в зал. Отец Серафим открыл Святое Евангелие и начал молебен. С улицы доносился лёгкий колокольный звон, призывающий к вечерней службе.

Батюшка сочным, тягучим, как мёд, басом, продолжал читать псалмы, периодически заглушая ужасный детский хрип. Неожиданно Андрей резко поднял вверх указательный палец правой руки, удерживавшей девочку в одеяле, и отец Серафим замолчал. Мужчина наклонился над головой дочери и сквозь едва различимый шепот услышал надрывное и хрипящее: «Мама…».

— Мама… Мама… Мама…

Гул и эхо прощальных слов дочери раздавались в её маленькой голове поочередно с надрывным колокольным набатом. Казалось, она бежит к заветной цели уже целую вечность, все свои шесть предыдущих жизней. По длинным серым километровым улицам, вдоль бесконечных глиняных гигантских домов с резными железными воротами, сквозь узкие проулки, таившие в себе для таких, как она, море опасностей.

Наконец вдали показался знакомый до боли двухэтажный многоквартирный дом. И хоть теперь он выглядел буро-серым и не таким радужным, она сразу узнала его. Отчетливо услышала замедляющееся сердцебиение крохотного детского сердечка, каждой клеткой своего тела почувствовала самую ценную родную кровь на свете. Последний рывок к цели: «Ты только держись, держись, моя дорогая доченька!»…

Завершив молебен, батюшка Серафим приложил к голове девочки большой серебряный крест, а затем благословил её.

— Поправляйся, дитя моё! — сказал он напоследок и начал складывать церковную утварь в старенький кожаный портфель.

В зале стало невыносимо тихо, Ариадна перестала хрипеть, и вся семья замерла в ожидании неминуемого конца.

Поначалу никто не понял, что это за непонятный звук раздается из-за входной двери. Но постепенно тихий, словно неловкий, шорох начал перерастать в громкий скрежет и царапанье, к которому в довершение всего прибавился дикий кошачий крик.

Анна, сестра Андрея, взяв со стола свечку, поспешила к входной двери и, замявшись на долю секунды, нерешительно открыла её. У порога сидела чёрная как смоль кошка. Взъерошенная, нечёсаная, мелкая и тощая — она с мольбой в глазах посмотрела на Анну и проскользнула в квартиру.

Пробежав мимо кухни и детской, кошка направилась в зал прямиком к изумленному Андрею, державшему на руках притихшую Ариадну. Кошка начала виться у его ног, что-то вкрадчиво мурлыкая, словно пытаясь что-то сказать. Затем она нерешительно легла и напевно заурчала…

Чёрная метка, загадочная карта, необитаемая земля, золото и пиастры, — Ариадна с упоением читала «Остров сокровищ», лежа на просторной двуспальной кровати. Чтение так захватывало её, что на какое-то время она даже забыла про зудящую боль в горле, про высокую температуру, которая мучила её всю ночь, и про жуткие невкусные лекарства, которые три раза в день приносила ей бабушка.

Вот и сейчас Алевтина Ивановна медленно вошла в комнату и направилась к кровати внучки.

— Ариша, выпей лекарство, — сказала она, протянув стакан с водой и две большущих белых таблетки, — дай хоть лоб потрогаю, опять небось вся горишь!

Бабушка, тяжело согнувшись, прижалась своими тоненькими выцветшими губами к вспотевшему лбу Ариадны. Он был слегка тёплым, жар уже прошёл, и вместе с ним исчез и озноб. Ангина отступала.

— Ну что, вы довольны результатом, капитан Флинт? — весело отчеканила Ариадна.

— Довольна, — вздохнула бабушка.

— Это всё она, — улыбаясь, Ариша махнула рукой в сторону кошки, свернувшейся калачиком у её голых ног, — в очередной раз меня спасла!

— Прямо-таки спасла? — заворчала Алевтина Ивановна.

— Ба, ты чего, забыла, как она тогда меня с того света вернула, когда я маленькая дифтерией болела? Сама же рассказывала! — возмутилась Ариадна.

— Рассказывала, да не рассказывала. Молитва тогда тебя спасла и чудо, а не наша Мурка!

Мурка приоткрыла глаза сквозь сладкую дрему и тихонько проурчала: «Ну и пусть себе думает! Что при жизни меня не любила, что сейчас! Моё дело маленькое. Главное, что я рядом!».

— Как он мог, как он мог! — рыдала в голос запыхавшаяся Ариадна.

Едва зайдя в свою комнату, девушка неловко сняла красные туфли на высоченном каблуке и прямо в пышном выпускном алом платье плюхнулась на застеленную кровать.

Её длинные белокурые локоны, обрамляющие голые плечи, запутались. Под янтарными глазами чернели тёмные как сажа круги из дорогущей заморской туши, разбавленной солёными слезами Арины. Красная помада слегка смазалась, и от этого губы девушки казались ещё полнее.

Сегодня ее предали два самых близких человека, не считая родных, — парень и лучшая подруга. Ариадна застала их за неловким поцелуем в школьном коридоре, и её самый важный день — долгожданный выпускной — был окончательно и бесповоротно испорчен.

Девушка даже не дождалась окончания бала и не поехала встречать рассвет. Какой может быть рассвет, когда кажется, что в твоей жизни сегодня наступил самый настоящий закат?

Ариадна продолжала рыдать, стуча кулаками по тонкому лоскутному покрывалу. Мурка тихо подошла к рыдающей девушке и своей остренькой чёрненькой мордочкой уткнулась в ее бок: «Всё пройдёт, моя дорогая, всё пройдёт! Это только начало, и впереди тебя ждёт ещё много радостей, много любви и счастья!».

Кошка мелодично замурчала, словно напевая неведомую никому мантру, и Ариадна начала успокаиваться. Плач снизился до нечастых всхлипываний, всхлипывания — до редких вздохов, вздохи — до глубокого сладкого сна.

«Спи, моя родная, спи».

— Тук-тук, дорогая, ты готова? — Андрей осторожно приоткрыл дверь в комнату дочери.

Ариадна была красивой невестой. Самой красивой, какой только может быть единственная дочь для родного отца. Белоснежное обтягивающее платье, длинная, украшенная живыми лилиями фата, скромная изящная укладка и естественный макияж.

Вслед за Андреем в комнату заглянули Алевтина Ивановна и Анна.

— Внученька, это тебе от нас с дедушкой — семейная ценность, передающаяся по наследству, — бабушка протянула Ариадне шикарное перламутровое жемчужное ожерелье и такие же роскошные бусинки-серёжки, — пусть они всегда оберегают тебя!

— Давай, помогу надеть, — засуетилась тётя Аня и потянулась к длинной тонкой шее невесты.

— А это от нас с дядей Лёшей, — застегнув ожерелье, Анна достала из кармана аккуратную бархатную коробочку из ювелирного и протянула Ариадне, — браслет из жемчуга! Пусть у тебя будет целый комплект!

— Спасибо, большое вам спасибо! — на глаза Ариадны наворачивались непрошеные слёзы.

Всего пару часов отделяли ее от долгожданного счастья с самым любимым человеком на свете. И двадцать один год прошёл с момента её первой и последней встречи с самым главным человеком в её жизни. «Как жаль, что ты не дожила до этого дня, мама! Как жаль, что ты не пережила моего рождения!..».

— Ну что, Ариша, поехали? — всё семейство быстро направилось к выходу.

Ариадна, подойдя уже было к двери, резко развернулась и побежала обратно.

— Кошку, мы забыли кошку! Маруся, ты где?

«Спасибо, моя дорогая, спасибо!», — старенькая Мурка медленно засеменила к входной двери.

«Какое великое счастье быть с тобой рядом в этот замечательный день!».

— Ден, кажется, она умирает, забери Алёшку, — трясущимися руками Ариадна протянула мужу трехмесячного младенца, не желавшего отлипать от сладкой материнской груди.

Ариадна подошла к пестрой кухонной тахте и наклонилась над Муркой. Ее дыхание были сбивчивым и каким-то свистящим. Женщина плавно присела рядом, потянулась к животному и осторожно переложила кошку на свои колени.

— Иди ко мне, моя родная, моя дорогая Маруся! — надрывным голосом прошептала Ариша.

— Спасибо тебе за всё, что ты сделала для меня! Спасибо за то, что всегда была рядом и переживала со мной все мои горести и радости! Ты почти что заменила мне мать, — слёзы душили рыдавшую Ариадну, продолжавшую нашёптывать слова благодарности кошке на ухо. — Я верю, что ты обязательно попадёшь в самый настоящий кошачий рай! Я люблю тебя, кошечка моя!..

Ариадна сорвалась на хрип и, не в силах больше продолжать, ласково затянула детскую колыбельную, которую она пела своему маленькому сыночку каждый вечер перед сном.

Мурка, продолжая хрипеть, тихо и скрипуче заурчала в такт.

«Какое счастье умирать в твоих руках! Какое счастье прожить жизнь рядом с тобой и видеть тебя каждый день! Спасибо тебе, моя родная кровиночка! Пусть тебя бережет Господь! Теперь я могу уснуть спокойно…».

Кошка с лёгкостью вдохнула в последний раз. На кухне стало невыносимо тихо. Покрывая невесомыми снежинками промозглую землю за окном, пошёл первый мокрый снег.

— Пульса нет! Мы теряем роженицу! Реаниматолога, срочно! — проорал акушер дежурному гинекологу.

— Девочка жива, дышит! Забираю к себе, — отрапортовал неонатолог…

…Мария шла по белому молочному туману на яркий всполох ослепляющего с вершины горы света. Она не хотела умирать, ведь где-то там далеко за ее спиной громко кричала ее новорожденная дочь. Ей так сильно хотелось с ней познакомиться, но свет беспощадно манил, и она не могла перед ним устоять.

— Господи, пожалуйста, не забирай меня! Я нужна ей, я хочу побыть с моей дочкой! — неистово молилась Мария, продолжая безвольно идти на свет, — я готова на всё, что угодно, лишь бы быть рядом с ней! Хотя бы ещё мгновение, всего один короткий миг!

— На всё? — гулкое эхо скатилось вниз со светящейся вершины священной горы.

— На всё! — отчаянно прокричала Мария…

Влажное, промокшее от недавнего тёплого дождя радужное поле тонуло в июньском пестроцветье. Крылатая труженица — пчела Мария — собирала нектар и пыльцу с мокрых ароматных цветков. Несмотря на почти безостановочный труд, все четыре недели её короткой жизни она не прекращала думать о ней — о своей родной дочке.

Именно мысли о родной Ариадне, с которой ее разделяло расстояние в тысячи километров суши и моря и ещё километр толщи соленой воды, помогали светящемуся анчоусу — Марии — справляться с паническим страхом глубины. Год бесконечных морских странствий, двенадцать месяцев побед и опасностей — и крохотная блестящая рыбка навсегда всплыла на поверхность пенящейся синевы.

«Не трогай меня, я — невкусная! — застигнутая опасным хищником врасплох проворная жерлянка быстро перевернулась на спину, демонстрируя своё яркое оранжевое брюшко в чёрную крапинку. — Я должна, я должна прожить эти два года, чтобы я наконец смогла увидеть свою дочку!».

«Хамелеоном быть гораздо легче, — размышляла Мария. — Меняющийся окрас, круговой обзор и длиннющий язык… Господи, чью жизнь я должна прожить ещё, чтобы моё заветное желание наконец исполнилось?».

«Боже, как хорошо, что колибри живут так же недолго, как и хамелеоны, — щебетала пёстрая порхающая птичка, пробуя ароматный цветочный нектар. — Ещё одна смерть, и ты мне обещал, ты помнишь, ты обещал мне долгожданную встречу с Ариадной!»

— Мама, мамочка! — радостный мальчонка стремглав бежал в дом, чтобы сообщить матери невероятную весть, — наша кошка родила троих котят, представляешь? Я уже и имена им придумал! Кузя, Барсик и Мурка!

Вера Сорока

Instagram: @verra.soroka

Крыши

Сначала все поделились на тех, кто за Каина, и на тех, кто за Авеля. Потом ещё раз поделились и ещё раз. И так миллион раз кряду. Делились на белых и цветных, на правых и левых, на тех, кто окрошку с квасом, и тех, кто с кефиром. И ещё раз поделились перед самым концом. Оканчиваться тоже все хотели по-разному.

Раньше было не лучше, но существенно проще: ты мужчина, она женщина — быть свадьбе. А сегодня: она не ест мясо, а у него аллергия на сою и глютен — и всё, пропала история любви. Да и дружба, в общем-то, пропала.

Но какой-то чудак в белом халате выложил видео на ТикТоке. Рассказал, что через неделю в Землю врежется метеорит и ничего больше не останется — некому будет делиться и спорить.

Видео вяло репостили, но когда начали блокировать, все внезапно оторвались от дел и поверили. Правительствам пришлось признать: да, летит, и да, не выживем.

Никита курил красный бонд.

Пил чёрный кофе без сахара.

Носил слишком белые рубашки.

И улыбался раз десять. В год.

Он был неудобным и совсем не напоказ. Просто такой получился. Без подвоха: не плакал под одеялом после работы и не просил отшлёпать в костюме школьницы.

Когда Никита узнал про метеорит, он улыбнулся и достал из пачки сигарету.

Апокалипсис хорош тем, что всё и практически сразу. Никому не обидно, что жизнь продолжится без тебя. Не жалко, что не узнаешь, что дальше, ведь дальше вообще не будет.

Его устраивало.

К гендиру всего пришли топ-менеджеры всего и спросили:

— Ну как же так? Столько сил, и всё впустую?

— Ну а что я могу? — развёл руками гендир всего. — Они там совсем берега попутали.

— Но как же всепрощение?

— Ребят, я всё понимаю, психанул тогда с Вавилонской башней. Но я ж не думал, что они так.

— Как?

— Ну так, что один другого совсем не понимает. Даже когда на одном языке, — гендир всего снял очки и потёр покрасневшие от усталости глаза. — Я уже подписал постановление о закрытии проекта. Метеорит выслали.

Когда мир узнал о метеорите, все, не сговариваясь, повернулись к Брюсу Уиллису. Брюс развёл руками и сказал: «Вы дебилы совсем? Я ж актёр, это всё было не по-настоящему».

Мир обречённо вздохнул.

В первые дни осознания люди пытались вести себя цивилизованно, но быстро поняли, что деньги ничего не стоят. Машины ничего не стоят и дома ничего не стоят. Сначала по привычке покупали гречку, потом крали, а потом даже гречкой перестали интересоваться — отчаялись.

Кто-то пил, кто-то убивал, кто-то рыл бункер, кто-то молился, а кто-то угонял машину и ехал к морю. Самолёты уже не летали. Летчики не дураки работать в конец света. Мир погрузился в средневековье с высокоскоростным интернетом и едой, которую можно разогреть в микроволновке.

И только Никита вставал в шесть утра, делал зарядку и шёл в пустой офис.

Когда Никите было восемь, из семьи ушёл отец. Никита думал, что лично от него, но когда через много лет и сам собирал вещи, понял, что нет. Что всё гораздо сложнее и вообще совсем не так.

После тридцати Никита начал понимать отца, даже захотел поговорить с ним о жизни и вообще.

Позвонил.

Встретились.

Но отец уже был другим человеком — блёклым и уставшим. А Никите нужно было поговорить с ним тогдашним, когда и отцу было чуть за тридцать. Но они разминулись во времени. Ведь когда вырастаешь и начинаешь понимать родителей, они уже не те, а потом их совсем нет.

Топ-менеджерам всего по большому счёту было плевать на проект, но не хотелось всё сначала и снова на работе без выходных. Устроили совещание.

— Может, снова перезагрузку и ковчег? Хорошее антикризисное решение — быстрое и надёжное, почему бы не повторить?

Гендир всего засмеялся и смеялся очень долго.

— Так вы задолбаетесь с этой их сломанной толерантностью. Вот вы каких людей возьмёте?

— Ну как, обычных, — переглянулись между собой топ-менеджеры всего.

— Ха! — нервно засмеялся гендир всего. — А обычные — это белые или чёрные? Или, может, азиаты? И как, скажите мне, на ковчеге уживутся геи и гомофобы, евреи и палестинцы, демократы и республиканцы? Нет уж, хватило нам претензий о цвете кожи Адама. Достаточно, я в эти игры больше не играю.

Никита пытался работать, но никто из клиентов не отвечал, да и корпоративная почта молчала. Он поднялся на крышу небоскрёба в Сити. Сел на раскладной стул, вытянул ноги на парапет и закурил. Никита посмотрел в небо. Ему говорили, что там живёт его дед.

Никита помнил деда строгим и суровым, но родители рассказывали, что в юности дед был самым весёлым и бесшабашным человеком в городе. О нём ходили легенды. Никита скучал по деду и думал: «Вот я умру и встречу его там. Но каким он будет? Тем немощным человеком с затухающим сознанием или вечно молодым, наглым и весёлым?». И если бы тот молодой дед встретил Никиту, они бы подружились? Им вообще нашлось, о чём поговорить?

Никита был даже рад, что скоро узнает, как это на самом деле устроено.

В интернете не утихал спор о том, как правильно выживать, и даже о том, как правильно умирать. Люди тратили свои последние часы на то, чтобы доказать, что их способ единственно верный. Никто никого не слушал. Даже сотрудники ФСБ сняли наушники и разошлись по домам.

А Никита продолжал ходить на работу и сидеть на крыше. Он заметил, что и на соседней крыше сидит человек в кепке. Никита помахал. Человек тоже. И больше ничего — нет смысла заводить знакомства перед концом света. Никто из них даже не попытался.

Зато топ-менеджеры всего пытались сохранить обречённый проект. Они искали хоть что-то стоящее, дающее надежду на диалог. Просматривали чаты, читали переписку, смотрели сторис. Но ничего не находилось.

— Где же мы свернули не туда? — спросил один.

— Это всё интернет! — сказал другой. — Я говорил, что им рано, а вы не верили.

— Можно подумать, что до интернета всё было прекрасно.

— Свобода воли — вот в чём самая большая проблема, — парировал третий.

— Да вы и сами друг друга не понимаете, — грустно сказал гендир всего и ушёл с совещания.

Никита не знал, мужчина или женщина сидит на соседней крыше — не было видно. Но все последние дни они курили и смотрели в одну сторону — на закат. И Никите не нужно было ничего больше и ничего меньше. Не нужно, чтобы она встречала с работы и обнимала перед сном. Или чтобы он вместе с Никитой ходил по барам до утра, когда плохо и даже когда хорошо. Достаточно было того, что они встретят конец света вместе.

Топ-менеджеры всего подготовили корзину для пикников и отправились смотреть конец света.

— Вот, присаживайтесь. Здесь лучший вид, — сказали топ-менеджеры всего.

— Лучший вид на конец света в Москве? — хмыкнул гендир всего. — Как предсказуемо.

— На самом деле, лучший вооон с тех крыш, но там занято.

— А кто там?

— Какие-то люди.

— Вечеринка на крыше?

— Да нет, просто два человека на разных крышах.

— И что, вот так и сидят молча?

— Да.

— Вообще не говорят?

— И даже не смотрят.

— Но они же друг друга понимают?

— Понимают.

— Без слов?

— Без.

Гендир всего задумался, достал из корзины бутерброды и крекеры.

— А хрен с вами, — он уселся поудобнее, — пусть будет, — махнул бутербродом, останавливая метеорит и продлевая абонентскую поддержку ещё на сто лет.

Наутро все проснулись с больной головой, как после большой пьянки. Было хоть и стыдно, зато воспоминаний до конца жизни. Постепенно метеорит стал, как январские праздники, — таким же далёким и не вполне чётким воспоминанием.

Никита немного расстроился, что всё отменилось, но встал в шесть утра, сделал зарядку и пошёл на работу. На обеде вышел покурить. Но не на свою крышу, а на соседнюю. Поставил раскладной стул рядом и сел.

— Привет, — сказал Никита.

Юлия Palacios

Instagram: @yooleart.es

Тульское чаепитие

Вместо эпиграфа

Хочу, чтобы в моей жизни был человек, которому можно сказать:

— А поехали за тульскими пряниками?

И вот спустя несколько часов ты стоишь в Туле, жуешь пряник и понимаешь, что жизнь прекрасна!

В Туле я оказался случайно, аккурат в тот самый день, когда Леша, тульский сыровар, очутился в Париже. Так уж вышло… Но я ещё не знал об этом.

Я шёл в гости через безлюдный сквер и увидел перед собой молодую пару. На улице, прямо под суровым январским небом, накрыт стол. В зимнем воздухе студеном пыхтит угольный самовар, чашки наполнены свежим чаем, вокруг пряники да баранки. За столом парень с девицей чаевничают, в ногах подле стола лежат кошка с собакой.

«Местные, — подумал я. — Ишь, как спокойно и сытно, вдохновенно сидят себе».

Парень молодой играет на гармошке, а девица внимает ему задумчиво. У круглого стола стоит незанятый стул, а на столе — надраенный до блеска рушник из бронзы и свободная чашечка чая.

«У самовара я и моя Маша», — шлягер вспомнился, пока на них смотрел. Я даже попытался что-то насвистеть, нечто похожее на звуки утёсовской пластинки, но с музыкальным слухом у меня беда.

— Проходи, садись, гостем будешь, — заговорил вдруг гармонист.

Я приветливо поздоровался с молодыми людьми и присел из любопытства на свободный стул.

— Чай пить будешь вприкуску с печатным пряником? — спросил парень, поворачиваясь ко мне, не выпуская из рук гармонь. — Какими судьбами? — поинтересовался бодро гармонист.

— Да вот… забросило меня сюда с заданием.

И тут звякнул мой айфон: пришла эсэмэска. Я, не донеся чашки до рта, резко вздрогнул.

— Это что? — полюбопытствовал житель Тулы.

— Минутку, — сказал я, роясь в карманах куртки.

Эсэмэска была от странствующего туляка: «привет степан, это леха, приехать не смогу, случайно оказался в центре массовой забастовки на площади бастилии, стечение обстоятельств…» Я скривился и сунул телефон обратно в карман.

— Простите, — сказал я, — так что вы говорили?

— Я и забыл, — несколько секунд гармонист глядел дремотным взглядом в пустоту, потом покачал головой. — Забавно, я думал, это наш кот Персик мяукнул, — сказал он, вытянул ногу и почесал носком ботинка живот собаке.

Я улыбнулся и глянул под стол. Рыжий кот-мурлыка трется о собаку. Пёс дружелюбен, расслаблен рядом с Персиком. «Грациозные питомцы, — подумал я. — У пса блестящий нос — к чему бы это?» — вдруг спросил себя, ничего не соображая.

И снова телефон мяукнул, принимая эсэмэску.

— Ой, простите! — сказал я и опять полез в карман.

Сырный сомелье писал: «xочу убедиться, что справишься там без меня».

— Ой, вспомнил… И что за задание? — гармонист своим вопросом вернул меня к «безумному чаепитию».

— Я всего лишь хочу Тулу хорошенько изучить! — тут я, конечно, немного слукавил, перевёл телефон в спящий режим и, глядя в чашку, где в остывающий чай с дымным, чудноватым вкусом отбрасывали тени ветви голых деревьев, ощутил всю странность моей жизни и того места, где я оказался. На самом деле я приехал выкрасть пряничный секрет.

Хорошенькое дело!.. Вернее, ничего хорошего. Леха застрял в Париже некстати: ведь буквально вчера клялся и божился, что мы сходим в гости к предприимчивому пекарю Тульской губернии: я давно хотел посмотреть на коллекцию резных пряничных досок. Тоже мне, «варяг»! Пряниками не откупится. Я ему не голодный медведь на сибирской трассе!

— Есть ли в вашей маленькой Туле необычные экспонаты? — я прокашлялся и кивнул в сторону города.

— У входа в кремль найдешь «открытую книгу» — тульскую азбуку, — начал гармонист, — в гранитной книжице 29 букв, разгадаешь буквы-символы от «А» до «Я», узнаешь, чем славится тульская земля. Заодно, паренек, проверишь эрудицию, — рассмеялся он, но не злобно, а так, по-дружески.

— Хм, туляки смотрят на мир, как на открытую книгу, — в ответ сумничал я, обводя взглядом лежащую на столе «огромную коврижку» прямоугольной формы с затейливым узором.

— И полную небезынтересных страниц, — вдруг заговорила подруга гармониста, — только на букву «Б» лучше бы подошла «белёвская пастила».

Всё это время барышня помалкивала и упивалась видом гармониста, в то время как глаза мои жадно её осматривали, а мысли как бы сами собою отделились от меня и робко, покорно опустились к её ногам. Вместо мыслей на ум, как грачи, прилетели слова, вырванные из песни: «…чай наливает, а взор её так много обещает…».

— «Бежин луг» — тоже хорошо, но ты права, дорогая! Пастилу можно продавать.

Милая застольная барышня тихонько вздохнула.

— Не каждому дано красоваться у стен кремля, — робко заметил я, не рассчитывая на ответ.

— Отдельно, чуть ли не в самом сердце Тулы, стоять, думаю, тоже неплохо, — гордо проговорила девица, не отрывая глаз от гармониста.

— Только если ты крутецкий пряник у богатого «терема», — заметил он и хулиганисто подмигнул мне.

— Именно! Прямое тому доказательство — пряник в саду, напротив дворца женитьбы, у необычных фонтанов, бьющих прямо из-под ног, достающих до неба, — поспешила объяснить дивчина.

И вдруг краснощёкая заголосила частушку:

— Тульский пряник-государь, испекли его, как встарь…

Лихой гармонист вскочил, рванул гармонь.

— Этот пря-я-яник предки е-e-eли и нам велели-и-и-и! — растянув мехи, истошно запел он.

«Увлечённый народ эти туляки», — подумал я, а потом, поглаживая собаку, добавил:

— Эээ… Так что там за история с весёлым русским пряником?

Юная тулячка немного покосилась на меня и вдруг заулыбалась.

— Есть, конечно, в наших краях виртуозы пряничного дела, — начала она загадочным тоном, — но они не пользуются чугунными гирями.

— Погоди, — перебил я тулячку, — ежели не используют гири, то чем ингредиенты взвешивают?

— При помощи камешков и кусочков железа, — хитро сказала она, — которые непременно прячут в укромное место под замок, дабы их рецепт не был раскрыт кулинарными шпионами.

— Она любит, — встрял гармонист, — при любом удобном случае рассказать случайным знакомым о славном тульском лакомстве.

Девица обвела пальцем бронзовые виноградинки на прянике. C затейливой лозой пряник, лежащий на столе, смотрелся празднично.

— Ну так вот, — мастеровито продолжила тулячка, смахнув пряничные крошки со стола одной ладонью в другую, а затем ловко отправив их в рот. Потом достала из кармана своего пестрого передника маленькую книжицу в изрядно потрёпанном переплете.

Глаз зацепился за заголовок на обложке: «Писцовая книга».

— Вот, слушай, — обратилась она ко мне и принялась читать: «Встарь на Никольской улице в тупичке подле Покровской церкви был испечён в Туле первый пряник… против того тупичка за Никольской улицей у Горшечного ряда на тяглой земле во дворе посадский человек Панфилка Фирсанов сын Сушкин торговал орехами и пряниками, тягла за ним 2 деньги».

— Ааа, — поддержал я, ничего не понимая, но зачарованно слушая тульский говор про испечённый первый пряник на тульской земле и как оно всё было до того, и не мог оторвать глаз от безупречной красы девушки, ожидавшей, пока закипит водогрейный сосуд и она из бульотки кипятком щедро попотчует гостя и байками его пленит…

— А, наконец-то, — сказал она, когда запыхтел самовар.

От вида бокастого «генерала стола» и щедрой тульчихи за чаем я радостно воспрянул духом и, когда она мне на донышке заварки наливала, заговорил с ней по-свойски:

— Лей, лей, не жалей!

Тулячка поставила передо мной чашку с горячим чаем на блюдце и угощение, на первый взгляд — ничего особенного: два мелких круглых пряника, покрытых глазурью. Но пахло аппетитно. Я осторожно откусил кусочек. Рыхлый свежачок на меду без начинки, сильный пряный аромат — я не мог разобрать все дивно пахнущие специи, но вкус был восхитительный.

— Простите, а что это? — спросил я, осторожно откусывая ещё кусочек.

Она слегка смутилась.

— Ну вообще, это жамки. Можно жевать даже без зубов.

— Очень вкусно, — сказал я, слегка даже оторопев от того, какой я был голодный. Пока я ел, она сидела напротив, подперев подбородок большими крепкими руками.

Зимними вечерами, долгими полярными ночами бабушка иногда готовила почти такие же глазированные сладости, щедро приправленные корицей, гвоздикой, молотым имбирем, кориандром и душистым перцем.

На деревянной берёзовой доске с вырезанным узором она разглаживала перепачканными в муке ладонями вязкое тесто, которое не липло к рукам, — то самое, сырцовое, с могучим пряным ароматом, который даже в городе узнаешь среди сотен других запахов. Зажмуришься и вдыхаешь — такая радость!

Этот теплый запах выпекаемых коричневых пряников я узнаю вслепую.

— Нынче на самый большой пряник сюда приходят налюбоваться, мa-a-ма до-ро-га-я! — щебетала тулячка беспечно, как птичка. — Пряник трогают, обнимают, трут, шепчутся, бегают вокруг — все, кому не лень. Это потому, что наша тульская гордость — пряник — превратилась в двухметровый памятник из бронзы c надписью: «На счастье»!

— Увез бы парочку заздравных пряников внушительного веса и размера, — сказал я, а потом добавил, чтоб не показаться жадным: — Хорошие сладости — это любовь.

Нет смысла скрывать: я из тех, кто любит сразу перейти к десерту. Желудок — мой друг. Но трехкилограммовый настоящий тульский пряник я ни разу не пробовал, хотя был наслышан об этой медовой коврижке.

— Здорово. Ты похож на человека, которому нравятся пряники.

— Правда? — ошеломлённо переспросил я.

— Такой же толстый, как корж для пряничного домика, и благоухаешь приторной патокой.

— Ха-ха-ха! Разве что пчел и ос на себя цеплять.

Она вздохнула полной грудью, вдруг обернулась и уставилась на меня, её глаза осветились бронзовым светом.

— Это комплимент. Продолжим, пожалуй, c чтением… за чаем.

— Да, — зачарованно кивнул я.

— Тогда слушай, обязательно че-нить новенькое узнаешь.

И началась сказка. Пряничная.

Жил-был в старой Туле мастер — потомственный пряничник Гречихин. Место промысла Гречихина — пряничный цех. Именно так, а не кондитерская или пекарня. Изо дня в день в своём старейшем цеху «Ясная Поляна» он печет-то их всё по старому фасону, как пекли ещё при его дедушке. Старинный рецепт хранится в строжайшей тайне и передается от отца к сыну. Вместе с пряничными формами, которые могут служить очень долго, от деда к внуку перешёл и талант. Свои художественные умения Гречихин воплощал в пряниках.

Круглые, овальные, прямоугольные. Писаные и неписаные. Милые сердцу сладости — тысячи пряников, пахучие, острые на вкус. С плетеными узорами, кругами, ромбами и розетками. Гладкие и нарядные.

Весь вечер и всю ночь напролет пряничных дел мастер «ваяет» то мятных коней, то козули. Каждый пряник расписывает вручную. Покрывает сахарной глазурью. В заветном сундуке, обитом белоснежной жестью, всегда хранит жамки, пряничных птиц и рыб, сотни имбирных солдатиков, пароходов и поездов с дымящимися трубами для «тульских казюков». И, конечно же, медовый хлеб с сухими духами или с лесными кореньями и травами, хрустящее тонкое печенье, а коль копнуть глубже, то там в закромах обнаружатся чуть ли не леденцы — глинтвейновые «конфеты».

Только-только знаменитый мастер начинал колдовать с выпечкой — от отправки в печь и до утреннего наполнения витрин — на запахи мёда и пряников с начинкой мгновенно собиралась вся улица. А он улыбается, пока их расписывает. Вот почему «сия коврижка тульская» у него получалась не только мудрёной, но и доброй.

Не пряник, а печатная сказка! Короче говоря, так и просится на язык, чтобы её рассказать.

Когда-то на улицах Дульная, Ствольная, Арсенальная соседствовали мастерские пряничного промысла династии Гречихиных. Известен был Гречихин и за границей: пряничник держал магазины в Берлине, Париже и Лондоне. Во Франции двухпудовый пряник туляка отметили золотой медалью. Гречихину был пожалован титул почетного гражданина Тулы. Пряничное дело прославилось на весь свет. A знаменитый тульский печатный пряник получил всемирное признание.

Tуляк построил целую пряничную империю и даже невероятный пряничный мир внутри своих фабрик. Представляешь?! Теперь у него в планах — пряничная деревня! С пряничными домиками, украшенными миндалем, цукатами и разноцветной глазурью. Пряники захватывают мир!

Грозно грянули войны. Большинство рецептов унес в могилу погибший на полях сражений туляк. И если б не Степан Севостьянов, работавший в юности подмастерьем у самих Гречихиных и обманом выведавший точный рецепт, кто знает, пробился бы пряник через кулинарные тернии ХХ века…

— Вот вампира сжег! — внезапно воскликнул гармонист.

— Что? — удивился я неожиданному повороту разговора.

— Вот вам пирожок, говорю, — ответил он, доставая из кармана горячий пирожок и протягивая руку ко мне.

— А можно мне ещё один пряничек?

— Ты сначала кнут доешь.

— Что за чепуха? Или я что-то напутал?

— Это тульское чаепитие, дружище, — возразил он.

— Вот озорник! — бросил я ему и так расхохотался, что загудел пузатый самовар.

— Скажу больше: пока ты здесь, как Вязьма, в пряниках увяз, в Туле завелась кибер-блоха! — шепотом увещевал меня гармонист, робко озираясь на тени, которые отбрасывали голые деревья.

Потом, вытащив из другого кармана небольшой сверток, добавил:

— Русские люди — чай, пряники — это то, что мы есть. Мы любим посидеть целыми днями, попивая чай, поговорить. Вот тебе от нас, прянишников и коврижников, под конец трапезы «разгонные» пряники, — сказал он, пытаясь всунуть мне в руки сверток. — Поди глянь, чё там, как наш Тулячок, оседлавший подкову. И не забудь потереть псу нос.

— Ах, да, точно! — подхватила барышня разговор и тоже перешла на шепот, — скажу по секрету, потереть собаке нос — хорошая примета. Правда это или нет — решать тебе. Но судя по блестящему носу пса, это всё же работает. И оба умолкли.

Я поблагодарил туляков за гостеприимство, встал и отошёл в сторону. Потрапезничал — и хватит. Кстати, как там Лёха? Наверное, шастает со своим козьим сыром по Парижу где не следует. Тоже мне, искатель приключений на известное место. Достал телефон, включил и набрал своего друга сыровара по видеосвязи.

— Чувак, чувак, ты не поверишь! — затараторил напуганный, как раненый лось, Лёха. — Я гулял по Парижу и увлекся… Сначала было забавно, что так много полицейских машин в одной куче. Потом навстречу начали валить люди в чёрном. Я подумал, футбольные болельщики, но когда начали бросать бутылки и камни в полицейских со щитами, распылять дымовые шашки, жечь файеры, я понял — это намёк. Ты же меня знаешь! Я ж всё ловлю на лету…

Связь резко прервалась. Лёха — просто чудак. Пригласил друга в гости, а сам — укатил в Париж! Тогда я поспешил вызвать такси, пока не стемнело, а вернувшись, барыню и гармониста не узнал. Вконец забронзовели.

— Сударыня, грех так шутить, — я застыл, выпучив глаза, и ошарашенно смотрел на «купеческую парочку». — Чудеса, да и только! — придя в себя от шока, изумленно произнес наконец.

Кто-то уже успел накидать монет в чашку, из которой пили чай. Несколько «золотых» кто-то положил на стол — и я подумал, что это отличная идея. Пошарил в карманах куртки, нашёл рубль, пригоршню мелочи:

— Это вам, любезные мои, за песенный чай с баранками, — сказал я вполголоса напоследок, присел на бронзовый свободный стул и сфотографировался на память об этом чаепитии втроём.

Потом вспомнил нелепые суеверные обычаи потереть нос собаке или грудь медной красавице. Сказал: «Тру-тру — удачу приманиваю», — и уже как будто точно знал, что удача сегодня улыбнется мне. Ради этой встречи с ней я готов, в этом причудливом узоре обстоятельств, на полные грабли счастья. Следовать, как и полагается, за Белым Кроликом. В конце концов, придуманное и немедленно осуществлённое какое-нибудь простенькое, но весёлое чудачество, делают угрожающий и изменчивый мир чуточку более дружелюбным и безопасным.

Немного веря в магию, я поднялся со стула искать этой встречи с моей удачей и вдруг вижу — стою я посреди сквера в одной длинной белой сорочке.

— Вот тебе на! — задумчиво пробормотал я. — Приснилось? Так странно… А я вовсе и не спал… Никто мне не поверит, но я «приземлился» в Туле!

Мелькали мимо, будто в немом кино, прохожие, вывески магазинов, лавочек, одна из них — «Гостинцы из Тулы». Я смотрел с восхищением, даже забыв, что сейчас творится на планете, и мне вдруг страшно захотелось попить чаю из старинного самовара с чудо-лакомством — фирменным пряником.

На въезде в сквер такси мигнуло фарами, а высунувшийся из окна водитель приветственно замахал руками. Я весьма дружески поклонился памятнику, и, к ужасу таксиста, эти двое кивнули мне бронзовой головой. Старой Туле и самовару я послал воздушный поцелуй, потом забился в угол такси и мысленно вновь пережил фантасмагорию этой встречи.

Суровый ветер просеивает снежные тучи. Хлопья вьются мотыльковым роем в ледяной пыли, одевая снежной дрожью плечи барышни-тулячки, а гармониста — в среброкованую кольчугу. Зимний мир наряжается в белый пух. Метель, словно ангел крылатый, шепчет на ухо: «Вяжите варежки, пеките пряники, ждите чуда, радуйтесь, грустите, мечтайте о неизведанном, составляйте планы и прощайте себе несбывшееся».

«ЛитBANDиТЫ» — творческое объединение писателей из разных стран. Мы нашли друг друга в самое необычное время XXI века — период пандемии и общемировых катаклизмов.

Наше сотрудничество привело к созданию целой серии сборников:

«НезаРазные истории» — посвящены событиям весны 2020 года, когда все мы вдруг оказались изолированы и разобщены. Это был наш первый совместный опыт редактуры, вёрстки, дизайна и продвижения.

«БезГраничные истории» — это калейдоскоп рассказов про путешествия и жизнь в самых разных уголках нашей планеты.

«Чудесные истории» — позволят вам взглянуть на мир под другим углом, вдохновиться и научиться радоваться даже самым обычным вещам.

Читайте и вдохновляйтесь! И знайте: чудеса всё ещё случаются!

Первый триптих историй завершён.

Следите за новостями. Продолжение обязательно следует…

Над сборником работали

Ответственный за выпуск: Дарья Грицаенко

Редакционная группа: Мари Анатоль, Ксения Жааф, Любовь Мартынова, Виктория Павловская-Кравчук, Анна Чудинова

Корректор: Юлия Дорофеева

Иллюстратор: Катерина Киланянц

Техническое сопровождение: Юлия Гусева

Творческое объединение писателей «ЛитBANDиТы»:

Дарья Грицаенко, Анна Палома, Анна Чудинова, Любовь Мартынова, Елена Фили, Мира Лев, Милена Курнеева, Оксана Сотникова, Андрей Ходыкин, Светлана Красикова, Татьяна Турова, Мари Анатоль, Оксана Сидоренко, Алла Гугель, Анастасия Каледина, Виктория Павловская-Кравчук, Хелла Гуд, Коля Перикатиполе, Мариэль Стрелинская, Ольга Морозова, Ксения Жааф, Инесса Подгородецкая, Юлия Palacios.

Приглашённые авторы:

Павел Мохначев, Назгуль Шильдебаева, Вера Сорока.

Вопросы и предложения: litbanditi@yandex.ru

Content

Чудесные истории

Дарья Грицаенко

Качеля

Мышка

Анна Палома

Полдень в Смолистом бору

Ночь перед Рождеством

Анна Чудинова

Снегирёк

Маленькое чудо

Любовь Мартынова

Перекрёстки судьбы

Экскурсия

Елена Фили

Спасибо

Павел Мохначев

Единорог

Мира Лев

Магия музыки. All that jazz

Магия музыки. Автограф

Сила слова

Назгуль Шильдебаева

Свой голос во Вселенной

Милена Курнеева

Золотые копытца

Оксана Сотникова

Кольцо мерцало

Андрей Ходыкин

Молния

Человек-грифель

Светлана Красикова

Все средства хороши

Татьяна Турова

Лекарь снов

Мари Анатоль

Ещё один шанс почти магическая история

Туда, где нас ждут

Оксана Сидоренко

Котёнок

Алла Гугель

В метро

Приложение

Анастасия Каледина

Письма

Виктория Павловская-Кравчук

Жертва

Хелла Гуд

Первое свидание

Високосный год

Коля Перикатиполе

Легко ли быть богом

Мариэль Стрелинская

Экзамен

Ольга Морозова

Мама, ведьма и цыган

Не буди Лихо

Ксения Жааф

Катарсис

Сказка о странствующем зонтике

Инесса Подгородецкая

Семь жизней Марии

Вера Сорока

Крыши

Юлия Palacios

Тульское чаепитие

Над сборником работали