Юрий Владимирович Лебедев

Русская литература XIX века: Курс лекций для бакалавриата теологии

Том 2

© Ю. В. Лебедев, 2020

© Костромская духовная семинария, 2020

© Издательский дом «Познание», 2020

Русская литература 1840–1860-х годов

Литературный процесс 1840–1860-х годов

Русский реализм на протяжении ХIХ века совершил довольно стремительную и сложную эволюцию. Есть ряд чётких признаков, отличающих литературное развитие первой половины ХIХ века от второй. Литература первой половины века отличается ёмкостью созданных ею образов. Их можно сравнить с зёрнами или с бутонами не распустившегося ещё цветка. В это время закладываются первоосновы русской литературной классики, живые клетки, несущие в себе её неповторимый «генетический код». Это литература кратких, но перспективных в своём дальнейшем развитии художественных формул, заключающих в себе мощную образную энергию, ещё сжатую в них, ещё пока не развернувшуюся. Не случайно многие из них войдут в пословицы, станут фактом нашего повседневного языка, частью нашего духовного опыта: почти все басни Крылова, множество стихов из «Горя от ума» и «Евгения Онегина», «маниловщина» и «чичиковщина» Гоголя, «молчалинство» и «репетиловщина» Грибоедова.

В русской литературе первой половины XIX века большое место занимает проблема художественной формы, краткости и точности языкового оформления поэтического образа. Идёт процесс становления литературного языка. Вопрос «как?» часто теснит вопрос «что?», особенно в произведениях допушкинской поэзии и прозы. Отсюда – напряжённые и живые споры о судьбе русского языка между «шишковистами» и «карамзинистами». Отсюда же – жанровый универсализм русских писателей первой половины XIX века. Они ещё лишены в своём творчестве той специализации, которая произойдёт в 1840–60-е годы, которая заставит Островского отдаться целиком национальной драме, а сатирика Салтыкова-Щедрина – чураться «лепетания в стихах». Пушкин пробует свои силы буквально во всех жанрах литературы: он поэт и прозаик, лирик и драматург. Произведения русских писателей первой половины века невелики по объёму, но значительны по образной силе, которая в них заключена.

Однако начиная с 1840-х годов в русском реализме стремительно развиваются социально-аналитические начала. Белинский считает большим недостатком нашей литературы отсутствие рядовых писательских дарований. «Наша молодая литература по справедливости может гордиться значительным числом великих художественных созданий и до нищеты бедна хорошими беллетристическими произведениями, которые, естественно, должны бы далеко превосходить первые в количестве. Бедна литература, не блистающая именами гениальными, но не богата и литература, в которой всё – или произведения гениальные, или произведения бездарные и пошлые. Обыкновенные таланты необходимы для богатства литературы, и чем больше их, тем лучше для литературы».

Если Константин Аксаков в оценке «Мёртвых душ» сосредоточивает внимание на вечной основе художественного миросозерцания Гоголя, то Белинский отчуждает от него лишь сиюминутное и злободневное. Критик ведёт борьбу за расширение влияния литературы на жизнь русского общества. И он добивается этого. В течение десятилетия Белинский выращивает целую плеяду литературных дарований, получивших с легкой руки его противника Булгарина название писателей «натуральной школы».

Демократизм писателей этой «школы» проявился в неистощимом желании рассмотреть под социальным углом зрения всю Россию, все её сословия, все «места», всё богатство и многообразие её жизни. Подступы к таким широким синтезам намечаются и в издании знаменитых «физиологий», коллективных авторских сборников, среди которых пальма первенства принадлежит изданной Некрасовым «Физиологии Петербурга, составленной из трудов русских литераторов» (1845).

Книга эта – одна из первых в русской литературе попыток создать целостную картину жизни столицы. Её открывает теоретическое вступление Белинского. Затем следует им же написанный очерк «Петербург и Москва», где воссоздается обобщённый облик новой русской столицы по контрасту со старой Москвой. Далее идут аналитические очерки, посвящённые изображению отдельных разрядов столичного общества: «Петербургский дворник» В. Луганского (Даля), «Петербургские шарманщики» Д. Григоровича, «Петербургская сторона» В. Гребенки, «Петербургские углы» Н. Некрасова…

В композиции сборника отражаются общественные взгляды его авторов. Это демократически настроенные писатели круга Белинского. В 1840-е годы многих шокировало то обстоятельство, что описание сословий, населяющих столицу, открывается очерком «Петербургский дворник». Альманах отрицает расхожее представление о «верхах» и «низах». «Низы» оказываются значимее «верхов», на них держится жизнь всего общества, в тёмных углах и подвалах, где они обитают, жизнь столицы начинается.

Однако в конце 1840-х – начале 1850-х годов в творчестве писателей «натуральной школы» обнаружилось существенное противоречие. Вслед за Белинским они считали, что беды и несчастья современного общества лежат не в природе человека, а в социальных обстоятельствах, искажающих её естественные и гармоничные проявления. Возникал порочный круг – враждебная человеку среда лишала его возможности выйти из-под её нивелирующего влияния. Поэтому представление писателей о взаимосвязи человека и среды, характеров и обстоятельств начинает существенно изменяться. На первый план всё более энергично выходит человеческая индивидуальность, личность, способная сопротивляться давлению окружающей среды. Этот поворот ощутим в романе Ф. М. Достоевского «Бедные люди», в искусстве раннего Л. Н. Толстого, автора трилогии «Детство», «Отрочество», «Юность».

Здесь глубина психологического анализа приводит уже к разрушению свойственного искусству Гоголя и Гончарова «пластически цельного образа». На эту особенность проницательно указал К. С. Аксаков в «Обозрении современной литературы» (1857): «Анализ гр. Толстого часто подмечает мелочи, которые не стоят внимания, которые проносятся по душе, как лёгкое облако, без следа; замеченные, удержанные анализом, они получают большее значение, нежели какое имеют на самом деле, и от этого становятся неверны. Анализ в этом случае становится микроскопом. Микроскопические явления в душе существуют, но если вы увеличите их в микроскоп и так оставите, а всё остальное останется в своём естественном виде, то нарушится мера отношения их ко всему окружающему, и, будучи верно увеличены, они делаются решительно неверны, ибо им придан неверный объём, ибо нарушена общая мера жизни, её взаимное отношение, а эта мера и составляет действительную правду».

Толстовские «подробности чувств» в переживаниях взрослого Иртеньева-рассказчика действительно довлеют себе, выбиваются из мотивировки характером. Но Аксаков ещё не видит открывающиеся на этом пути перспективы: с помощью «диалектики души» Толстой придёт к новому пониманию человека в литературе. Раздробляя целостный характер «незначащими» и «немотивированными» «мелочами» и «подробностями» чувств, Толстой уже в 1850-е годы открывает в человеке бесконечные возможности к изменению, нравственному совершенствованию. «Характер» оказывается здесь величиной отнюдь не застывшей, а разложенной на более мелкие частицы, на переменчивые душевные состояния. Анализ в искусстве раннего Толстого рыхлит почву для грядущего всеобъемлющего синтеза, позволившего творцу «Войны и мира» прийти к уникальному сочетанию «великого эпического веяния с бесконечными мелочами анализа».

Примечательна в связи с этим судьба русской поэзии. В 1840-е годы должно было достигнуть расцвета поколение поэтов «пушкинской плеяды». Но лишь немногие из них перешагнули через роковой рубеж 1830–1840-х. В 1842 году, одновременно с посмертным изданием стихотворений М. Ю. Лермонтова, выходит последняя книжка стихов современника Пушкина Е. А. Баратынского с символическим названием «Сумерки». Вслед за этим действительно наступают «сумерки» русской поэзии, длившиеся около десяти лет. Поэзия почти исчезает со страниц толстых журналов, вытесняемая прозой. В поздних своих статьях Белинский объявляет решительную войну поэзии, отдавая все свои симпатии прозе.

Каковы же причины ухода поэзии на обочину литературного процесса? Часто ссылаются на безвременную смерть большинства поэтов пушкинского поколения. Однако трагическая их судьба не могла приостановить живой процесс развития русской литературы. 1840-е годы отмечены появлением «Бедных людей» Достоевского, «Обыкновенной истории» Гончарова, «Кто виноват?» Герцена, «Записок охотника» Тургенева. Но лучшие достижения литературы этого времени почему-то связаны лишь с прозой.

Поэзия с очевидностью отстаёт, хотя внешние условия для её развития как будто бы вполне благоприятны. Начало 40-х годов было и началом творческого пути Н. А. Некрасова («Мечты и звуки»), А. А. Фета («Лирический пантеон»), А. Н. Майкова («Стихотворения»). Тогда же опубликовали свои первые поэтические опыты А. К. Толстой, Я. П. Полонский, Н. П. Огарёв. Возникло новое поколение поэтов, призванное сменить безвременно ушедшую из литературы пушкинскую плеяду. Но в 40-x годах этой смены не произошло. Сборники молодых поэтов или не были замечены критикой, или признаны неудачными.

Ситуация изменяется к середине 1850-х годов, когда репутация стихов среди читающей публики неожиданно и стремительно возрастает, целый период в развитии русской литературы (1855–1862) проходит под знаком преимущества поэзии. Знатоки русской литературы неслучайно называют этот период «поэтической эпохой». С 1854 по 1862 годы издают свои сборники Некрасов, Никитин, Фет, Майков, А. К. Толстой, Вяземский. После долгих лет молчания вновь обретает голос некогда осмеянный Белинским романтический поэт Бенедиктов. Издатели толстых журналов отводят теперь стихам лучшие страницы. Сборники наиболее популярных поэтов (Некрасова и Фета, например) неоднократно переиздаются. Каковы же причины столь бурного расцвета поэзии в этот период?

Уже в 1850 году Некрасов почувствовал односторонность современного литературного процесса и выступил на страницах «Современника» с известной статьёй «Русские второстепенные поэты». Пробуждение внимания к поэзии было связано со спецификой поэтической образности. Некрасов, начиная в 50-х годах борьбу за восстановление утраченного поэзией престижа, упорно настаивал в своих критических статьях именно на специфической содержательности художественного образа в поэзии: «Мы не охотники до ученых терминов и употребляем их только в случае крайней необходимости; впрочем, уже неоднократно было сказано до нас, что дело прозы – анализ, дело поэзии – синтезис. Прозаик целым рядом черт, – разумеется, не рабски подмеченных, а художественно схваченных, – воспроизводит физиономию жизни; поэт одним образом, одним словом, иногда одним счастливым звуком достигает той же цели…» (Курсив мой. – Ю. Л.)

1840-е годы в русской литературе прошли под знаком анализа самых различных социальных пластов жизни. Это был период экстенсивного развития русского реализма. Естественно, что на первый план вышли тогда прозаические жанры очеркового и документального типа. В начале 1850-х годов в искусстве прозы возникают процессы, вызывающие к жизни синтезирующие свойства поэтической образности. Обостряется интерес к внутреннему миру человека, к духовным и нравственным процессам. На смену аналитической литературе очеркового типа приходит литература, стремящаяся к синтезу, к целостному охвату бытия.

Русская проза вступает в полосу предроманного развития. Возникают переходные между очерком, повестью и романом формы: книги новелл, эпические циклы типа «Записок охотника» Тургенева, «Севастопольских рассказов» Толстого, «Записок из Мёртвого дома» Достоевского. Именно в этот период будущие классики русского романа 1860-х годов: Толстой, Тургенев, Достоевский – начинают живо интересоваться поэзией. Тургенев пишет критическую статью о Тютчеве, Толстой находится в творческой дружбе с Фетом, Достоевский, по его собственному признанию, увлечён поэзией Некрасова.

Примечательно, что будущие романисты-эпики ценят в поэзии сам характер поэтической образности – сжатость, гармоническую завершённость, полноту, способность поэзии запечатлеть тонкую и зыбкую душевную жизнь, умение поэта выразить целую концепцию жизни в пределах краткой лирической миниатюры. В поэзии их привлекают те качества, которые не характерны для очерковой литературы, где анализ преобладает над синтезом. Но эти же качества художественного изображения окажутся очень значимыми для их собственной прозы, в которой исследование жизни завершается целостной художественной концепцией её.

Существенной особенностью «поэтической эпохи» 1855–1862 годов окажется её внутренний драматизм. Поэзия этого периода далеко не однородна. Она раскалывается на два враждующие друг с другом течения: рядом с Некрасовым стоит Фет, поэты «некрасовской школы» ведут принципиальную полемику с поэтами «чистого искусства». Каждое из этих течений очень разнообразно по характеру творческих индивидуальностей. Далеко не похожи друг на друга Майков, Фет, Полонский, А. К. Толстой. В какой-то мере сближает этих поэтов большая или меньшая степень недоверия к демократическому лагерю. Поэты «некрасовской школы», напротив, все оказываются более или менее последовательными демократами в своих политических и художественных ориентациях. Так в противостоянии двух течений русской поэзии середины века заявляет о себе напряженная общественная борьба.

1850-е годы в истории русской литературы явились эпохой становления самобытной национальной драматургии. А. Н. Островский считал возникновение национального театра признаком совершеннолетия нации. Усилиями Островского и его спутников был создан реалистический репертуар для русского театра, который не мог существовать, имея в запасе лишь несколько драм Фонвизина, Грибоедова, Пушкина и Гоголя. К середине XIX века в обстановке глубокого социального кризиса стремительность и катастрофичность совершающихся в стране перемен взывала к драме, создавая почву для небывалого её подъёма и расцвета. Русская литература ответила на эти исторические перемены появлением целой плеяды писателей, отдававших дань драматургии. Островский оказался в центре драматического искусства 1860-х годов, задавая тон, намечая основные пути, по которым пошло развитие русской драмы. Островскому русская драматургия обязана своим неповторимым национальным обликом. Как и во всей русской литературной классике, в ней существенную роль играют начала эпические: драматическим испытаниям подвергается мечта о братстве людей, обличается «всё резко определившееся», «эгоистически отторгшееся от общечеловеческого».

Расстановка общественных сил в 1840–1860-е годы

Русская общественная мысль второй половины XIX века бьётся над решением вопроса о путях развития России: могут ли они быть простым воспроизведением путей Западной Европы, или Россия имеет свою особенную историческую судьбу? В решении этого вопроса русская общественность размежевалась в 40-е годы на два течения – западническое и славянофильское. Западники боготворили Петра Великого и считали, что Россия должна и далее идти западным путём. Славянофилы же видели в петровских реформах попытку насильственной европеизации и полагали, что в дальнейшем своём развитии Россия должна опираться на собственные исторические традиции.

И славянофилы, и западники были патриотами. Когда в 1860 году вслед за А. С. Хомяковым скончался «рыцарь славянофильства» К. С. Аксаков, западник А. И. Герцен сказал: «Да, мы были противниками их, но очень странными. У нас была одна любовь, но не одинакая. У них и у нас запало с ранних лет одно сильное безотчётное, физиологическое, страстное чувство, которое они принимали за воспоминание, а мы за пророчество, – чувство безграничной, обхватывающей всё существование любви к русскому народу, к русскому быту, к русскому складу ума. И мы, как Янус или как двуглавый орёл, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно».

Если западники утверждали, что различие между просвещением Европы и просвещением России существует лишь в степени, а не в характере, то славянофилы в лице Алексея Степановича Хомякова (1804–1860), Ивана Васильевича Киреевского (1806–1865) и Константина Сергеевича Аксакова (1817–1860) полагали, что Россия уже в первые века своей истории, с принятием христианства, была образованна не менее Запада, но «дух и основные начала» нашей образованности отличались от западноевропейской.

Христианство пришло на Запад через Церковь Римскую, которая уклонилась от Церкви Вселенской и впала в грех обмирщения, в соблазн построения Царства Божия на грешной земле. Она обоготворила политическое общество и совершила смешение Церкви с государством. В степень догмата было возведено учение о непогрешимости Папы, объявленного наместником Христа на земле, стоящим выше Вселенских Соборов. Одновременно Папа стал претендовать и на роль земного владыки, обладателя светской власти. Единство Церкви стало мыслиться как принудительное, возникла инквизиция с её судом над совестью и карой за неверие. Было провозглашено право репрессий Папы против непокорных народов. И западное христианство взялось за меч, а Папа сделался главой нестройного народного ополчения – Крестовых походов. Вся энергия церковной жизни Запада оказалась направленной не в духовную, а в мирскую сторону.

Качественно иным было духовное просвещение России. Она унаследовала христианство от Византии, ревностно хранившей догматы и предания Вселенской Церкви. Поэтому Восточная Церковь строго уклонялась от греха обмирщения. Патриархи в ней не претендовали на непогрешимость, основные вопросы церковной жизни здесь решались сообща, на Вселенских Соборах. Греческие Патриархи не соблазнялись ролью земных владык и соблюдали дистанцию между духовными и мирскими интересами, хранили «симфонические» отношения Церкви с государством, избегая и крайностей слияния, и крайностей противопоставления небесного и земного.

Противоположным оказалось и православное понимание личности, решительно не приемлющее индивидуализма. Эгоистическая личность обречена на бессилие и разлад, она дисгармонична, как расстроенный музыкальный инструмент. Славянофилы утверждали, что истина открывается только верующему человеку, находящемуся под благодатным покровом Церкви. Они считали, что корень мирского зла лежит не во внешних обстоятельствах, окружающих человека, а в самом человеке, в его расстроенной, повреждённой природе. И напрасно человек Запада хочет улучшить внутреннее самочувствие, совершенствуя внешние обстоятельства: «развитием внешних средств» нельзя ослабить «тяжесть внутренних недостатков».

У православного русского человека иной взгляд, он, по замечанию Киреевского И. В., «внутренним возвышением над внешними потребностями» избегает «тяжести внешних нужд». Если Запад направляет энергию мысли и действия на улучшение жизненных обстоятельств, окружающих человека, то православная Россия устремляется к внутреннему устроению, к нравственному совершенствованию человеческой души.

Славянофилы поставили точный диагноз болезни европейской цивилизации, связанной с угасанием веры, обожествлением человека, провозглашенного «мерою всех вещей», и с наступающим в XIX веке кризисом гуманизма эпохи Возрождения. Выход из этого кризиса возможен лишь на путях возвращения к гуманизму христианскому. Поэтому цельный тип мышления, унаследованный Россией с православного Востока, славянофилы считали бесспорным нашим преимуществом. Он укоренился в глубинных основах национальной жизни, определил особый склад русского характера и особый облик русской классической литературы, в центре которой оказались проблемы духовной жизни, нравственного совершенствования человека.

Самобытность русского исторического развития славянофилы видели и в том, что наша государственность складывалась более органично и естественно. Государства западноевропейские возникали в результате завоевания воинственными германскими племенами коренного населения и насильственной его ассимиляции. Естественно, что для поддержания порядка завоевателям требовалась жёсткая и предельно регламентированная жизнь.

В России не было жестокого столкновения враждующих племён, поэтому гражданские права и обязанности, общественные, личные и семейные отношения не нуждались у нас в непрерывном юридическом оформлении. «Святость предания» всегда предпочиталась на Руси законодательным формальностям, нормы обычного права были жизнеспособнее, чем на Западе.

По тем же причинам в России не укоренилось понятие о «священном и неприкосновенном праве собственности». Земля в наших селах и деревнях принадлежала сельской общине, которая выдавала крестьянским семьям надел в личное пользование. С увеличением или уменьшением численности семьи совершался периодический передел (перераспределение) земельных наделов на миру (крестьянской сходке). Он происходил не по юридическим законам, а по совести, по нормам обычного права. Поэтому в русском национальном характере начало мира, соборного единения преобладает над началом эгоистического обособления.

Петровская реформа, подчинившая Церковь государству, заменившая патриаршество Священным Синодом (министерством государственного вероисповедания), нарушила «симфонические» отношения между духовной и светской властью, ослабила благодатное влияние Церкви на все сферы русской жизни. А насильственно европеизированная высшая прослойка нашего общества порвала связь с народом, национальной культурой и даже с православной духовностью.

В европеизации России славянофилы видели угрозу самой сущности национального бытия. Поэтому они критически относились к петровским реформам, к правительственной бюрократии. Они были активными противниками крепостного права, ратовали за свободу слова, за решение всех экономических и политических вопросов на Земском соборе, состоящем из лучших, достойнейших людей от всех сословий русского общества.

Славянофилы хотели реформировать самодержавие в духе идеалов православной соборности. В послепетровской России самодержавие обюрократилось, государство противопоставило себя земле, народу. Осуществляя насильственную европеизацию, оно создавало послушную себе, но чуждую народу бюрократическую прослойку. И чем упорнее было народное сопротивление реформам, тем более разрасталась бюрократия, пытавшаяся силой проводить на местах царские указы.

Самодержавие должно обновиться, встать на путь содружества с землёй. В своих решениях оно обязано опираться на мнение народное, периодически созывая Земский собор. Государь призван выслушивать мнение всех сословий общества, но принимать окончательное решение единолично, в согласии с христианским духом добра и правды.

Если славянофилы любили Россию как мать, сыновней любовью, то западники любили её как дитя, нуждающееся не только в заботах и ласке, но и в духовном наставничестве, руководительстве. Для западников Россия была младенцем в сравнении с «передовой» Европой, которую ей предстояло догнать.

Среди западников было два крыла: радикальное, революционно-демократическое, и умеренное, либеральное. Революционеры-демократы считали, что Россия вырвется вперёд благодаря прививке к её младенческому организму выпестованных на Западе революционных социалистических учений.

В 1840-е годы в радикальной прослойке западников широко распространяются учения французских социалистов-утопистов – сначала Сен-Симона, потом Фурье и аббата Ламенне. В 1844 году у выпускника Царскосельского лицея М. В. Буташевича-Петрашевского (1821–1866) по пятницам начал собираться политический кружок молодых людей, увлечённых социалистическими идеями. «Пятницы» Петрашевского посещают и русские писатели: литературный критик В. Н. Майков и его брат, поэт А. Н. Майков, А. Н. Плещеев, Ф. М. Достоевский, М. Е. Салтыков-Щедрин.

Социалисты-утописты видели бедствие современной цивилизации в социальном неравенстве, а выход искали на путях нравственного перевоспитания господствующего сословия в духе христианских заповедей. Недостатком исторического христианства они считали пассивное отношение к общественному злу и хотели придать христианскому вероучению активный, действенный характер. Усвоение христианских истин заставит богатых поделиться с бедными частью своих богатств – и в мире наступит социальная гармония. При этом социалисты упускали главный догмат христианства – поражённость природы человека первородным повреждением. Они считали, напротив, что человек по своей природе добр, а зло заключается в искажённом общественным неравенством социальном устройстве.

Однако на самом взлёте общественное движение того времени подсекает страшный удар. Перепуганный революционными событиями 1848 года в Западной Европе, Николай I решает разом пресечь в России «вольномыслие». Утром 23 апреля 1849 года 123 члена кружка Петрашевского были арестованы и отданы под следствие. Двое из них умерли в тюрьме, двадцати одного приговорили к расстрелу, заменённому каторгой или солдатчиной. В стране начался один из самых тяжелых периодов её истории, получивший название «мрачного семилетия» (1848–1855).

Конец этому застойному периоду положила Крымская война, показавшая «гнилость и бессилие крепостной России». 18 февраля 1855 года умер Николай I, a 30 августа пал Севастополь. С приходом на царствование либерально настроенного Александра II в стране начался новый общественный период, называемый «Эпохой шестидесятых годов», или «Эпохой великих реформ».

Начиная с 1859 года, революционеры-демократы стали проводить в своих статьях, публикуемых на страницах журнала «Современник», идею крестьянской революции. Ядром будущего социалистического мироустройства они считали крестьянскую общину, полагая, что общинное владение землёй сохранило в русском народе социалистические инстинкты.

Либеральное крыло западников, напротив, ратовало за искусство «реформ без революций» и связывало свои надежды с общественными преобразованиями сверху. И революционеры-демократы, и либералы-западники начинали отсчёт исторического развития страны с преобразований Петра, которого ещё Белинский называл «отцом новой России». К допетровской России они относились скептически, отказывая ей в праве на историческое предание и традицию.

Но из такого отрицания исторического прошлого западники выводили парадоксальную мысль о великом нашем преимуществе перед Европой. Русский человек, свободный от груза исторических традиций, преданий и авторитетов, может оказаться прогрессивнее любого европейца. Землю, не таящую в себе никаких собственных семян, но плодородную и неистощённую, можно с успехом засеять заёмными семенами. Молодая нация, усваивая безоглядно самое передовое в науке и практике Западной Европы, в короткий срок осуществит стремительное движение вперёд.

Русская критика 1850–60-х годов

«Реальная критика» революционеров-демократов

Общественный пафос статей позднего Белинского с его социалистическими убеждениями подхватили и развили в 1860-е годы Николай Гаврилович Чернышевский и Николай Александрович Добролюбов (1836–1861). Чернышевский утверждал, что художественное творчество должно решать триединую задачу: отражение жизни, объяснение её и приговор над ней.

Опираясь на эти положения Чернышевского, Добролюбов стал основателем особого подхода к анализу литературного произведения. Он видел, что большинство русских писателей не разделяет революционного образа мыслей и не произносит приговор над жизнью с таких радикальных позиций. А потому задачу своей критики Добролюбов усматривал в том, чтобы по-своему завершить начатое писателем дело и сформулировать свой «приговор», используя художественные образы произведения. Свой метод Добролюбов называл «реальной критикой».

Реальная критика «разбирает, возможно ли и действительно ли такое лицо; нашедши же, что оно верно действительности, она переходит к своим собственным соображениям о причинах, породивших его, и т. д. Если в произведении разбираемого автора эти причины указаны, критика пользуется ими и благодарит автора; если нет, не пристает к нему с ножом к горлу – как, дескать, он смел вывести такое лицо, не объяснивши причин его существования?» Критик берёт в этом случае инициативу в свои руки: объясняет причины, породившие то или иное явление, с революционных позиций и произносит над ним приговор.

Добролюбов положительно оценивает, например, роман Гончарова «Обломов», хотя автор, по его мнению, «не даёт и, по-видимому, не хочет дать никаких выводов». Достаточно того, что Гончаров «представляет вам живое изображение и ручается только за сходство его с действительностью». Для Добролюбова подобная объективность вполне приемлема и даже желательна, так как объяснение и приговор критик берёт на себя сам. Если же автор тенденциозен, критик этого как бы не замечает и даёт характерам и событиям в произведении свою интерпретацию.

Пользуясь методом реальной критики, Добролюбов перетолковывал художественное произведение писателя на свой революционно-демократический лад. Анализ произведения не только перерастал в осмысление острых проблем современности, превращаясь в разговор «по поводу», но и приводил Добролюбова к выводам, которые никак не предполагал сам автор. На этой почве, как мы увидим далее, произошёл решительный разрыв Тургенева с журналом «Современник», когда статья Добролюбова о романе «Накануне» увидела в нём свет.

К 1859 году, когда правительственная программа реформ и взгляды на них либералов прояснились, когда стало очевидно, что перемены сверху будут непоследовательными и осторожными, революционеры-демократы от шаткого союза с либералами перешли к разрыву отношений с ними. Обличению либерализма Добролюбов посвятил специальный сатирический отдел в журнале «Современник» под названием «Свисток», где он успешно выступал в роли талантливого поэта-юмориста под тремя сатирическими масками: поэта чистого искусства Аполлона Капелькина, либерала-обличителя Конрада Лилиеншвагера и тупого реакционера Якова Хама.

За четыре года неустанного труда Добролюбов оставил девятитомное наследие. Он буквально сжёг себя на подвижнической журнальной работе, подорвавшей его здоровье. Добролюбов умер в возрасте 25 лет 17(29) ноября 1861 года, оставив как завещание такие горькие стихи:

Пускай умру – печали мало,

Одно страшит мой ум больной:

Чтобы и смерть не разыграла

Обидной шутки надо мной.

Чтоб всё, чего желал так жадно

И так напрасно я живой,

Не улыбнулось мне отрадно

Над гробовой моей доской.

Общественные и литературно-критические взгляды нигилистов

После смерти Добролюбова и ареста Чернышевского (1862) в революционно-демократическом движении совершаются драматические перемены. Происходит раскол, основной причиной которого являются разногласия в оценке революционных возможностей крестьянства. Деятели журнала «Русское слово» Дмитрий Иванович Писарев (1840–1868) и Варфоломей Александрович Зайцев (1842–1882) выступают с резкой критикой «Современника» за его идеализацию крестьянства, за веру в социалистические инстинкты русского мужика.

В отличие от Чернышевского и Добролюбова, Писарев считал, что русский крестьянин не готов к сознательной борьбе за свободу, в массе своей он тёмен и забит. Революционной силой современности является «умственный пролетариат», просвещённые разночинцы, несущие в народ естественнонаучные знания. Эти знания призваны разрушить основы официальной идеологии (православие, самодержавие, народность) и открыть народу глаза на естественные потребности человеческой природы, в основе которых лежит «инстинкт общественной солидарности». Поэтому просвещение народа естественными науками может не только революционным («механическим»), но и эволюционным («химическим») путём привести общество к торжеству социализма.

Для того чтобы этот переход совершался быстрее и эффективнее, Писарев предложил русской демократической интеллигенции руководствоваться принципом экономии сил: надо сосредоточить всю энергию на разрушении устоев общества путем пропаганды в народе естественных наук. Во имя так понимаемого духовного освобождения Писарев предлагал отказаться от искусства. Он считал, что «порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта», и признавал искусство лишь в той мере, в какой оно участвует в пропаганде естественнонаучных знаний и разрушает основы существующего строя.

В статье «Базаров» Писарев восславил торжествующего нигилиста, а в «Мотивах русской драмы» «сокрушил» возведенную на пьедестал Добролюбовым героиню драмы Островского «Гроза» Катерину. Разрушая кумиры «старого» общества, Писарев опубликовал скандально знаменитые антипушкинские статьи и работу «Разрушение эстетики». Полемика между «Современником» и «Русским словом», которую Достоевский назвал «расколом в нигилистах», явилась симптомом спада общественного движения 1860-х годов.

«Эстетическая критика» либеральных западников

Либерально-западнического направления придерживались петербургские журналы «Отечественные записки» А. А. Краевского, «Библиотека для чтения» А. В. Дружинина и «Русский вестник» М. Н. Каткова, издаваемый в Москве. Критическая позиция этих журналов определилась в середине 1850-х годов в спорах с революционерами-демократами о путях развития литературы. Полемизируя с «Очерками гоголевского периода русской литературы» Н. Г. Чернышевского, опубликованными в журнале «Современник» за 1855–1856 годы, П. В. Анненков и А. В. Дружинин отстаивали традиции «чистого искусства», обращённого к вечным вопросам и верного «абсолютным законам художественности».

Павел Васильевич Анненков (1812 или 1813–1887) публикует в самом начале 1860-х годов две статьи, полемически направленные против литературно-критических взглядов Чернышевского: «О мысли в произведениях изящной словесности» (1854) и «Старая и новая критика» (1856). Задачу критики Анненков видит не в обсуждении жизненно важных общественных проблем, затронутых писателем, а в уяснении особенностей его таланта, приёмов и способов создания литературного произведения, руководствуясь абсолютными законами художественности.

Главным условием художественности Анненков ставит полную объективность изображения. В художественном произведении нужно избегать прямого вмешательства автора. Указания и приговоры последнего всегда производят на читателя неприятное впечатление, напоминая вывеску с изображением протянутого перста. Писатель не должен следить за своими героями, как нянька, наблюдая, чтоб каждый шёл прямо по начертанной дороге и по сторонам не зевал. Истинный художник даёт свободное движение герою. Характер его должен развиваться постепенно, последовательно, выясняясь всё более и более с течением времени, как это бывает в жизни, а не вставать с первого раза целиком обделанным, как статуя, с которой сорвали покрывало.

Анненков не принимает взгляд Чернышевского на литературу как на «учебник жизни», ибо видит в нём что-то дидактическое. Постоянные хлопоты писателя о мысли сообщают литературе педагогический характер: от усиленного умничанья исчезает свежесть понимания явлений, простодушие во взглядах на предметы, смелость обращения с ними. Художественная мысль, по мнению Анненкова, не имеет ничего общего с мыслями философскими или публицистическими. Общественное значение искусства заключается не в прямой проповеди, а в силе образного языка. Так, в каждую эпоху имеется любимый тип – герой своего времени; он исчезает в литературе лишь тогда, когда сильный талант в одном произведении или в нескольких изобразит его во всей полноте и самую идею, с ним соединенную, исчерпает до основания. С этого момента характер, вполне раскрытый в искусстве, пропадает и в самой жизни. Только в таком обратном действии искусства на жизнь и заключается его моральное назначение.

Анненков как эстетик-либерал очень недоверчив к тенденциозному искусству, в котором слишком обнажается эмоциональная реакция автора. Горький, болезненный опыт, распалённое воображение, доведённое до состояния экстаза или восторженности, разрешаются произведениями, имеющими относительное достоинство, неудачными в художественном отношении. Они не дают полноты эстетического наслаждения, которое поминутно прерывается и постоянно возмущается грубыми авторскими вторжениями. Высший род искусства возникает лишь там, где характеры и события выявлены полно, без утайки, без наговора, где они сами в себе, без авторской указки творят свой суд.

В статье «Старая и новая критика» Анненков рассматривает идею художественности и народности, которые, по его мнению, обратились для современной критики в единственный серьёзный вопрос. Понятие о художественности явилось у нас в критике Белинского 1830-х годов и вытеснило прежние эстетические учения. Белинский утверждал тогда идеальное представление об абсолютном совершенстве произведения, исключающем таланты с обыкновенными творческими способностями. За пределами изящной словесности остались у него многие явления литературы, приносящие нравственную пользу.

Почувствовав, что его теория художественности обнимает далеко не весь горизонт литературы, Белинский поделил всех писателей на два разряда: на гениев, создающих совершенное искусство, непричастное к спорам, и на писателей второстепенных. Но, оторвавшись от идеи чистого искусства, от высокой художественности, Белинский уже не знал, где остановиться, и оказался в плену жизненной случайности, общественной пользы.

Теперь, по мнению Анненкова, критика не должна повторять заблуждения позднего Белинского. Перед ней стоит задача свести прежнее идеальное представление о художественности в определение более скромное и простое, обнимающее всё многообразие современных явлений русской словесности.

Анненков упрекает критику Чернышевского в утилитарности, в пренебрежении спецификой искусства. Эта критика считает критерии художественности забавной, бесплодной игрой форм. Она требует, чтобы искусство посвятило себя прямому служению обществу. Осудив теорию художественности, утилитарная критика противопоставила ей идею народности. Но, по мнению Анненкова, без совершенной художественной формы народность принадлежит не искусству, а этнографии. Нет никакой другой формы, кроме чисто художественной, для совершенного воплощения в искусстве идеи народности.

С Анненковым солидарен Александр Васильевич Дружинин (1824–1864) в статье «Критика гоголевского периода русской литературы и наши к ней отношения». Подобно Анненкову, Дружинин формулирует два теоретических представления об искусстве: одно он называет дидактическим, а другое – артистическим. Дидактические поэты «желают прямо действовать на современный быт, современные нравы и современного человека. Они хотят петь, поучая, и часто достигают своей цели, но песнь их, выигрывая в поучительном отношении, не может не терять многого в отношении вечного искусства». К «дидактическим» писателям Дружинин относил Н. В. Гоголя и в особенности его последователей, писателей так называемой «натуральной школы».

Подлинное искусство не имеет ничего общего с прямым поучением. «Твёрдо веруя, что интересы минуты скоропреходящи, что человечество, изменяясь непрестанно, не изменяется только в одних идеях вечной красоты, добра и правды», поэт-артист «в бескорыстном служении этим идеям видит свой якорь… Он изображает людей, какими их видит, не предписывая им исправляться, он не даёт уроков обществу или если даёт их, то даёт бессознательно. Он живёт среди своего возвышенного мира и сходит на землю, как когда-то сходили на неё олимпийцы, твёрдо помня, что у него есть свой дом на высоком Олимпе». Идеалом художника-артиста в русской литературе был и остается А. С. Пушкин, по стопам которого и должна следовать современная литература.

Бесспорным достоинством либерально-западнической критики было пристальное внимание к специфике литературы, к отличию её художественного языка от языка науки, публицистики, критики. Характерен также их интерес к непреходящему, вечному в произведениях литературы, к тому, что определяет их неувядающую жизнь во времени.

Но вместе с тем попытки отвлечь писателя от житейских волнений, приглушить авторскую субъективность, вызвать недоверие к произведениям с ярко выраженной общественной направленностью свидетельствовали об известной ограниченности эстетических взглядов этих критиков.

Литературно-критическая программа славянофилов была органически связана с их общественными взглядами. Эту программу проводили в жизнь журналы «Москвитянин» и «Русская беседа»: «Высший предмет и задача народного слова состоит не в том, чтобы сказать, что есть дурного у известного народа, чем он болен и чего у него нет, а в поэтическом воссоздании того, что ему дано лучшего для своего исторического предназначения».

Славянофилы не принимали в русской прозе и поэзии социально-аналитических начал, им был чужд утонченный психологизм, в котором они усматривали болезненные проявления «европеизированной» личности русского интеллигента, оторвавшегося от национальной почвы. Именно такую болезненную манеру со «щеголяньем ненужными подробностями» находил К. С. Аксаков даже в ранних произведениях Л. Н. Толстого с его «диалектикой души», в повестях И. С. Тургенева о «лишнем человеке».

В то же время К. С. Аксаков в «Обозрении современной литературы» (1857) уже с удовлетворением отмечал, как изменяется художественное направление лучших, талантливейших писателей натуральной школы, когда они избирают народ объектом своего изображения: «Прикосновение к крестьянину и, в лице его, к земле русской подействовало освежительно на писателя с талантом, – и крестьянин, взятый сперва как самый натуральный субъект, невольно представился им, хотя далеко ещё не вполне, с другой, высшей своей стороны. Эта честь прежде всего принадлежит г. Тургеневу, за ним г. Григоровичу (в его “Деревне” крестьянин выставлен ещё в духе натуральной школы), а за ним и другим более или менее талантливым писателям».

К. С. Аксаков в брошюре «Несколько слов о поэме Гоголя “Похождения Чичикова, или Мертвые души”» (1842) обратил внимание, что сосредоточенная в себе индивидуальность современного западноевропейского писателя утратила необходимый эпическому искусству дар художнического созерцания: «Мы потеряли, мы забыли эпическое наслаждение; наш интерес сделался интересом интриги, завязки: чем кончится, как объяснится какая-то запутанность, что из этого выйдет? Загадка, шарада стала наконец нашим интересом, содержанием эпической сферы, повестей и романов, унизивших и унижающих, за исключением светлых мест, древний эпический характер… Так снизошёл эпос до романов и, наконец, до крайней степени своего унижения, до французской повести».

В статье «О возможности русской художественной школы» (1847) А. С. Хомяков писал, что искусство «не есть произведение одинокой личности и её эгоистической рассудочности. В нём сосредоточивается и выражается полнота человеческой жизни с её просвещением, волею и верованием. Художник не творит собственною своею силою: духовная сила народа творит в художнике» (курсив мой. – Ю. Л.). «Только в живом общении с народом выходит человек из мертвенного одиночества эгоистического существования и получает значение живого органа в великом организме…» Дар художнического созерцания требует от человека особого качества личности, особой любви к созерцаемому предмету. Это любовь благоговейная, бескорыстная, ничего не требующая себе взамен.

В «Письме к Т. И. Филиппову» (1856) Хомяков так характеризует её: «Любовь, как требование притязательное и самолюбивое, любовь, ставящая цель в лице любящего, есть ещё не отрешившийся эгоизм»: другой человек признаётся в ней ещё «как средство, а не как цель». «Истинная любовь имеет иное, высшее назначение. Предмет любимый уже не есть средство: он делается целью, и любящий уравнивает его с собою, если не ставит выше себя». Он «переносит на него свои собственные права, часть собственной жизни ради его, а не ради самого себя, таково определение истинной, человеческой любви: она по необходимости заключает уже в себе понятие духовного самопожертвования». В этих статьях А. С. Хомякова уже предвосхищалась литературная программа почвенников.

Литературно-критическая позиция почвенников

«Почвенничество» как общественно-литературное течение середины 60-х годов пыталось снять крайности в учениях западников и славянофилов. Духовным его вождем был Достоевский, издававший в эти годы два журнала: «Время» (1861–1863) и «Эпоха» (1864–1865). Сподвижниками Достоевского стали литературные критики Аполлон Александрович Григорьев (1822–1864) и Николай Николаевич Страхов (1828–1896).

Почвенники в какой-то мере поддерживали взгляд на русский национальный характер, высказанный ещё Белинским в 1846 году: «Россию нечего сравнивать со старыми государствами Европы, история которых шла диаметрально противоположно нашей и давно уже дала цвет и плод… Известно, что французы, англичане, немцы так национальны каждый по-своему, что не в состоянии понимать друг друга, тогда как русскому равно доступны и социальность француза, и практическая деятельность англичанина, и туманная философия немца».

Почвенники говорили о «всечеловечности» как отличительной особенности русского национального духа, которую они находили в творчестве Пушкина. «Он человек Древнего мира, он и германец, он и англичанин, глубоко сознающий гений свой, тоску своего стремления (“Пир во время чумы”), он и поэт Востока. Всем этим народам он сказал и заявил, что русский гений знает их, соприкоснулся с ними как родной, что он может перевоплощаться в них во всей полноте, что лишь одному только русскому духу дана всемирность, дано назначение в будущем постигнуть и объединить всё многообразие национальностей и снять все противоречия их». Так говорил Достоевский в речи на открытии памятника Пушкину в Москве в июне 1880 года.

Это свойство всемирной отзывчивости нашего народа Достоевский связывал с первоосновами русской духовности – с православием, которому открыто сердечное знание Христа и глубокое чувство братства, радостное принятие и утверждение чужого «я». Мессианскую, объединительную роль России Достоевский видел не в стремлении погасить индивидуальные особенности разных народов, а в таланте соединять их многообразие в «соборном» христианском синтезе, в котором каждая нация и народность получает в симфоническом единстве с другими дополнительный стимул для собственного развития.

Подобно славянофилам, почвенники считали, что «русское общество должно соединиться с народною почвой и принять в себя народный элемент». Но, в отличие от славянофилов, они не отрицали положительной роли реформ Петра I и «европеизированной» интеллигенции, призванной нести народу просвещение и культуру на основе русских духовных ценностей и нравственных идеалов. Именно таким «русским европейцем» был в глазах почвенников Пушкин.

Аполлон Григорьев в своих критических статьях пытался снять противоречие, возникшее между теориями «чистого искусства» и критическими позициями революционных демократов. Свою критику он называл органической. «Поэты суть голоса, масс, народностей, местностей, глашатаи великих истин и великих тайн жизни, носители слов, которые служат ключами к уразумению эпох – организмов во времени и народов – организмов в пространстве… Понятие об искусстве для искусства является в эпоху упадка, в эпоху разъединения сознания немногих лиц, утончённого чувства дилетантов с народным сознанием, с чувством масс… Истинное искусство было и будет всегда народное, демократическое…»

Казалось бы, на почве демократизма и общественности Григорьев мог сойтись с Чернышевским и Добролюбовым. Однако этого не произошло. Во-первых, почвенник был решительным противником революции. А во-вторых, революционеры-демократы были неприемлемы для него как рационалисты-просветители, уверовавшие в решающую силу разума, в рассудок с его расчётом выгод.

Аполлон Григорьев утверждал, что в жизни человек должен следовать не рассудочной, формально-логической, а цветной или органической истине, высшее воплощение которой осуществляется лишь в искусстве. Только искусство полно и целостно осмысливает жизнь в духе органической, а не рассудочной истины. «Теории, как итоги, выведенные из прошлого рассудком, правы всегда только в отношении к прошедшему, на которое они, как на жизнь, опираются». Поэтому теории никогда не рождают ничего нового, живого, органического. Одно искусство способно дать его, способно воодушевить человека своими цветными истинами, своими идеалами. «Для того чтобы в мысль поверили, нужно, чтобы мысль приняла тело, и, с другой стороны, мысль не может принять тела, если она не рождена, а сделана искусственно». Рождают мысли не отвлечённые от живой жизни теоретики, а художники-творцы.

Искусство выражает сущность стремлений и идеалов народа. Говорить от лица народа, его голосом – вот высшая цель, к которой должен стремиться художник. В русской литературе это назначение искусства полнее всего реализовал Пушкин. По словам Григорьева, Пушкин – «первый и полный представитель» «общественных и нравственных наших сочувствий».

Пушкинские начала в современной литературе наиболее органично развивает Островский. «Новое слово Островского есть самое старое слово – народность». В полемике с добролюбовским взглядом на Островского как на обличителя «тёмного царства» Григорьев писал: «Островский столь же мало обличитель, как он мало идеализатор. Оставимте его быть тем, что он есть, – великим народным поэтом, первым и единственным выразителем народной сущности в её многообразных проявлениях».

Аполлон Григорьев не принимал основной пафос революционно-демократической эстетики, утверждавшей, что критик не только объясняет явления жизни и искусства, но и произносит приговор над ними, способствующий переделке жизни в интересах народа. По Григорьеву, такая критика видит «не мир, художником создаваемый, а мир, заранее начертанный теориями» и судит «мир художника не по законам, в существе этого мира лежащим, а по законам, сочинённым теориями».

Учеником Григорьева считал себя другой критик почвеннического направления – Н. Н. Страхов. В своих статьях он отмечал зарождение русского культурно-исторического типа, который пользуется открытиями европейского просвещения, но идёт своей дорогой: «В произведениях ряда поэтов и художников, начиная от Пушкина, после некоторого колебания в сторону западноевропейских типов духовной красоты человека, мы замечаем возвращение к самостоятельности и создание типов и характеров, в безусловной нравственной красоте которых мы не можем сомневаться, перед которыми преклоняются, как только узнают их, и западные писатели – и которые вместе с тем совершенно гармонируют с душевным складом, до сих пор живущим в нашем народе».

Формулу этого особого душевного склада русского человека дал, по Страхову, Л. Н. Толстой в романе-эпопее «Война и мир»: «Для нас, с данной нам Христом мерой хорошего и дурного, нет неизмеримого. И нет величия там, где нет простоты, добра и правды». В этой формуле Страхов видел указание на иной, высший тип для всемирной истории, по которому она ещё никогда не двигалась, за исключением, может быть, Отечественной войны 1812 года. Он хранится бессознательно, как нравственный идеал, в душе русского народа.

В современной литературе Толстой играет ту же роль, какую в первой половине XIX века играл Пушкин. В «Войне и мире» Страхов видел русский вариант героической эпопеи. Толстой в ней уловил истоки особого русского героизма: «Мы сильны всем народом, сильны тою силою, которая живёт в самых простых и смирных личностях – вот что хотел сказать гр. Л. Н. Толстой, и он совершенно прав». Истинным героем народной войны, олицетворением духовной силы её неслучайно стал у Толстого не «колючий» Тихон Щербатый, а добрый, простой и правдивый Платон Каратаев. «В лице Каратаева Пьер видел то, как русский народ мыслит и чувствует при самых крайних бедствиях, какая великая вера живёт в его простых сердцах».

Страхов первым в нашей критике показал трагизм характера Базарова в романе Тургенева «Отцы и дети». «Базаров, – писал он, – это титан, восставший против своей матери-земли; как ни велика его сила, она только свидетельствует о величии силы, его породившей и питающей, но не равняется с матернею силою». Страхов же впервые указал на вечный смысл тургеневского романа: «Если Тургенев изобразил не всех отцов и детей или не тех отцов и детей, каких хотелось бы другим, то вообще отцов и вообще детей, и отношение между этими двумя поколениями он изобразил превосходно».

Страхов в истории русской критики второй половины XIX века явился единственным глубоким и тонким истолкователем «Войны и мира» Л. Н. Толстого. Свою работу о «Войне и мире» он не случайно называл «критической поэмой в четырёх песнях». Сам Лев Толстой, считавший Страхова своим единственным духовным другом, сказал: «Одно из счастий, за которое я благодарен судьбе, это то, что есть Н. Н. Страхов».

Вопросы и задания

1. Сопоставьте русскую литературу начала 19 века с литературой второй его половины.

2. Объясните своеобразие «поэтической эпохи» 1850-х годов.

3. Дайте анализ расстановки общественных сил в 1840–1860-е годы.

4. Раскройте своеобразие литературно-критических взглядов Чернышевского и Добролюбова, принципов их «реальной критики».

5. Дайте характеристику общественной и литературно-критической программы нигилистов журнала «Русское слово» Д. И. Писарева и В. А. Зайцева.

6. В чём своеобразие «эстетической критики» либеральных западников А. В. Дружинина и П. В. Анненкова?

7. Раскройте общественную и литературно-критическую программу славянофилов.

8. В чём своеобразие литературной критики «почвенников» А. А. Григорьева и Н. Н. Страхова?

Николай Гаврилович Чернышевский (1828–1889)

Гражданская казнь

19 мая 1864 года на Мытнинской площади в Петербурге произошло событие, которое навсегда вошло в летописи русского общественного движения. Было туманное утро. Моросил холодный дождь. Струйки воды скользили по чёрному столбу с цепями, падали на землю с намокшего дощатого помоста. К восьми часам утра здесь собралось более двух тысяч человек. Показалась карета, окружённая конными жандармами. На помост поднялся Николай Гаврилович Чернышевский. Палач снял с него шапку, началось чтение приговора. Не очень грамотный чиновник в одном месте поперхнулся и вместо «социалистических» выговорил «сицилических идей». По бледному лицу Чернышевского скользнула усмешка. В приговоре объявлялось, что «за злоумышление к ниспровержению существующего порядка» он лишается «всех прав состояния» и ссылается «в каторжную работу на 14 лет», а затем «поселяется в Сибири навсегда».

Чтение прекратилось. Чернышевского поставили на колени, сломали над головой шпагу… По окончании церемонии единомышленники бросились к карете, прорвав линию городовых… Одну женщину, кинувшую цветы, арестовали. Кто-то крикнул: «Прощай, Чернышевский!»

На другой день, 20 мая 1864 года, в кандалах, под охраной жандармов, Чернышевского отправили в Сибирь, где ему суждено было прожить без малого 20 лет в отрыве от общества, от родных, от любимого дела. Хуже всякой каторги оказалось это изнуряющее бездействие, эта обречённость на обдумывание ярко прожитых и внезапно оборванных лет…

Детские годы

Николай Гаврилович Чернышевский родился 12 (24) июля 1828 года в Саратове в семье протоиерея Гавриила Ивановича Чернышевского и его жены Евгении Егоровны (урождённой Голубевой). Оба деда его и прадед по материнской линии были священниками. Дед, Егор Иванович Голубев, протоиерей Сергиевской церкви в Саратове, скончался в 1818 году, и саратовский губернатор обратился к пензенскому архиерею с просьбой прислать на освободившееся место «лучшего студента» с условием, как было принято в духовном сословии, женитьбы на дочери умершего протоиерея. Достойным человеком оказался библиотекарь Пензенской семинарии Гавриил Иванович Чернышевский, человек высокой учёности и безукоризненного поведения. В 1816 году он был замечен известным государственным деятелем М. М. Сперанским, попавшим в опалу и занимавшим должность пензенского губернатора. Сперанский предложил Гавриилу Ивановичу поехать в Петербург, но по настоянию матери он отказался от лестного предложения, сулившего ему блестящую карьеру государственного деятеля. Об этом эпизоде в своей жизни Гавриил Иванович вспоминал не без сожаления и перенёс несбывшиеся мечты молодости на своего единственного сына, талантом и способностями ни в чём не уступавшего отцу.

В доме Чернышевских царили достаток и тёплая семейная атмосфера, одухотворённая глубокими религиозными чувствами. «Все грубые удовольствия, – вспоминал Чернышевский, – казались мне гадки, скучны, нестерпимы; это отвращение от них было во мне с детства, благодаря, конечно, скромному и строго нравственному образу жизни всех моих близких старших родных». К родителям своим Чернышевский всегда относился с сыновним почтением и благоговением, делился с ними заботами и планами, радостями и огорчениями. В свою очередь, мать любила своего сына беззаветно, а для отца он был ещё и предметом нескрываемой гордости. С ранних лет мальчик обнаружил исключительную природную одарённость. Отец уберёг его от духовного училища, предпочитая углублённое домашнее образование. Он сам преподавал сыну латинский и греческий языки, французским мальчик успешно занимался самостоятельно, а немецкому его учил немец-колонист Греф. В доме отца была хорошая библиотека, в которой, наряду с духовной литературой, находились сочинения русских писателей: Пушкина, Жуковского, Гоголя, а также современные журналы. В «Отечественных записках» мальчик читал переводные романы Диккенса, Жорж Санд, увлекался статьями В. Г. Белинского. Так что с детских лет Чернышевский превратился, по его собственным словам, в настоящего «пожирателя книг».

Казалось бы, семейное благополучие, религиозное благочестие, любовь, которой с детства был окружён мальчик, – ничто не предвещало в нём будущего отрицателя, ниспровергателя основ существовавшего в России общественного строя. Однако ещё И. С. Тургенев обратил внимание на одну особенность русских радикалов: «Все истинные отрицатели, которых я знал – без исключения (Белинский, Бакунин, Герцен, Добролюбов, Спешнев и т. д.), происходили от сравнительно добрых и честных родителей. И в этом заключается великий смысл: это отнимает у деятелей, у отрицателей всякую тень личного негодования, личной раздражительности. Они идут по своей дороге потому только, что более чутки к требованиям народной жизни». Сама же эта чуткость к чужому горю и страданиям ближнего предполагала высокое развитие христианских нравственных чувств, совершавшееся в семейной колыбели. Сила отрицания питалась и поддерживалась равновеликой силой веры, надежды и любви. По контрасту с миром и гармонией, царившими в семье, резала глаза общественная неправда, так что с детских лет Чернышевский стал задумываться, почему «происходят беды и страдания людей», пытался «разобрать, что правда и что ложь, что добро и что зло».

Саратовская духовная семинария

В 1842 году Чернышевский поступил в Саратовскую духовную семинарию своекоштным студентом, живущим дома и приезжающим в семинарию лишь на уроки. Смирный, тихий и застенчивый, он был прозван бедными семинаристами «дворянчиком»: слишком отличался юный Чернышевский от большинства своих товарищей – и хорошо одет, и сын всеми почитаемого в городе протоиерея, и в семинарию ездит в собственной пролётке, и по уровню знаний на голову выше однокашников. Сразу же попал он в список лучших учеников, которым вместо обычных домашних уроков педагоги давали специальные задания на предложенную тему.

В семинарии царили средневековые педагогические принципы, основанные на убеждении, что телесные страдания способствуют очищению человеческой души. Сильных студентов поощряли, а слабых наказывали. Преподаватель словесности и латинского языка Воскресенский частенько карал грешную плоть своих воспитанников, а после телесного наказания приглашал домой на чай, направляя их души на стезю добродетели.

В этих условиях умные студенты оказывались своего рода спасителями и защитниками слабых. Чернышевский вспоминал: «В семинарском преподавании осталось много средневековых обычаев, к числу их принадлежат диспуты ученика с учителем. Кончив объяснение урока, учитель говорит: “Кто имеет сделать возражение?” Ученик, желающий отличиться, – отличиться не столько перед учителем, сколько перед товарищами, – встаёт и говорит: “Я имею возражение”. Начинается диспут; кончается он часто ругательствами возразившему от учителя; иногда возразивший посылается и на колени; но зато он приобретает между товарищами славу гения. Надобно сказать, что каждый курс в семинарии имеет человек пять “гениев”, перед которыми совершенно преклоняются товарищи…» Более того, в каждом классе существовал ещё и духовный, интеллектуальный вождь – тот, кто «умнее всех». Чернышевский легко стал таким вождём.

По воспоминаниям его однокашников, «Николай Гаврилович приходил в класс раньше нарочито, чем было то нужно, и с товарищами занимался переводом. Подойдёт группа человек 5–10, он переведёт трудные места и объяснит; только что отойдёт эта – подходит другая, там третья и т. д. И не было случая, чтобы Чернышевский выразил, хоть бы полусловом, своё неудовольствие».

Петербургский университет

Так с ранних лет укрепилось в Чернышевском чувство умственной исключительности, а вслед за ним и вера в силу человеческого разума, преобразующего окружающий мир. Не закончив семинарии, проучившись в ней неполных четыре года из шести, он оставил её с твёрдым намерением продолжить образование в университете. Почему Чернышевский отказался от блестящей духовной карьеры, которая открывалась перед ним? В разговоре с приятелем перед отъездом в Петербург молодой человек сказал: «Славы я желал бы». Вероятно, его незаурядные умственные способности не находили удовлетворения; уровень семинарской учёности он перерос, занимаясь самообразованием.

Не исключено, что к получению светского образования Чернышевского подтолкнул отец, только что переживший незаслуженную опалу со стороны духовного начальства. Положение духовного сословия в тогдашней России было далеко не блестящим. Начиная с синодальной реформы Петра I, Церковь попала в зависимость от государства, от чиновников, от светских властей. Университетское же образование давало при определённых умственных способностях перспективу перехода из духовенства в привилегированное дворянское сословие. Отец помнил о своей молодости и хотел видеть в сыне осуществление своих несбывшихся надежд. Так или иначе, но в мае 1846 года юноша в сопровождении любимой матушки отправился «на долгих» в далёкую столицу держать экзамены в университет.

Недоучившийся семинарист 2 августа 1846 года вступил в дерзкое соперничество с дворянскими сынками, выпускниками пансионов и гимназий, и одержал блестящую победу. 14 августа он зачислен на историко-филологическое отделение философского факультета.

На первом курсе Чернышевский много занимается, читает Лермонтова, Гоголя, Шиллера, начинает вести дневник. Его увлекают идеи нравственного самосовершенствования, настольной книгой по-прежнему является Библия. Чернышевский сочувственно относится к «Выбранным местам из переписки с друзьями» Гоголя и осуждает неприятие этой книги Белинским.

Вспыхнувшая в феврале 1848 года во Франции революция существенно изменяет круг интересов студента-второкурсника. Его увлекают философские и политические вопросы. В дневнике появляются характерные записи: «Не уничтожения собственности и семейства хотят социалисты, а того, чтобы эти блага, теперь привилегия нескольких, расширились на всех!»

В сентябре 1848 года Чернышевский знакомится с участником кружка М. В. Петрашевского Александром Владимировичем Ханыковым, который даёт ему читать сочинения французского социалиста-утописта Фурье. Достоевский замечал, что «зарождающийся социализм сравнивался тогда, даже некоторыми из коноводов его, с христианством и принимался лишь за поправку и улучшение последнего, сообразно веку и цивилизации». В социализме видели «новое откровение», продолжение и развитие основных положений этического учения Иисуса Христа. «Дочитал нынче утром Фурье, – записывает в дневнике Чернышевский. – Теперь вижу, что он собственно не опасен для моих христианских убеждений…»

Но более глубокое знакомство с социалистическими учениями рождает сомнение в тождестве социализма с христианством: «Если это откровение, – последнее откровение, да будет оно, и что за дело до волнения душ слабых, таких, как моя… Но я не верю, чтоб было новое, и жаль мне было бы расстаться с Иисусом Христом, который так благ, так мил душе своею личностью, благой и любящей человечество, и так вливает в душу мир, когда подумаешь о Нём».

Чернышевский уподобляет современную цивилизацию эпохе Рима времён упадка, когда разрушались основы старого миросозерцания и всеми ожидался приход мессии, спасителя, провозвестника новой веры. И юноша готов остаться с истиной нового учения и даже уйти от Христа, если «последнее откровение» социализма разойдётся с христианством.

Более того, он чувствует в своей душе силы необъятные. Ему хочется стать самому родоначальником учения, способного обновить мир и дать «решительно новое направление» всему человечеству. Примечательна в связи с этим такая трогательная деталь. Дневники пишутся специально изобретённым методом скорописи, непонятной для непосвящённых. Однажды Чернышевский замечает: «Если я умру, не перечитавши хорошенько их и не переписавши на общечитаемый язык, то ведь это пропадёт для биографов, которых я жду, потому что в сущности думаю, что буду замечательным человеком».

23 апреля арестовали петрашевцев, в их числе и А. В. Ханыкова. По счастливой случайности Чернышевский не оказался привлечённым по этому политическому процессу. И однако юноша не падает духом. Летом 1849 года он записывает: «Если бы мне теперь власть в руки, тотчас провозгласил бы освобождение крестьян, распустил более половины войска, если не сейчас, то скоро ограничил бы как можно более власть административную и вообще правительственную, особенно мелких лиц (т. е. провинциальных и уездных), как можно более просвещения, учения, школ. Едва ли бы не постарался дать политические права женщинам». По окончании университета он мечтает стать журналистом и предводителем «крайне левой стороны, нечто вроде Луи Блана», известного деятеля французской революции 1848 года.

Саратовская гимназия

Однако годы «мрачного семилетия» не дают развернуться его призванию. Вскоре по окончании университета, в марте 1851 года Чернышевский уезжает в Саратов и определяется учителем в тамошнюю гимназию. По воспоминаниям одного из его учеников, «ум, обширное знание… сердечность, гуманность, необыкновенная простота и доступность… привлекли, связали на всю жизнь сердца учеников с любящим сердцем молодого педагога».

Иначе воспринимали направление молодого учителя его коллеги по гимназии. Директор её восклицал: «Какую свободу допускает у меня Чернышевский! Он говорит ученикам о вреде крепостного права. Это – вольнодумство и вольтерьянство! В Камчатку упекут меня за него!» Причём слова директора ничего не преувеличивали, ибо сам вольнодумец-учитель признавал, что говорит учащимся истины, которые «пахнут каторгою».

И всё же участь провинциального педагога была для кипящих сил Чернышевского явно недостаточной. «Неужели я должен остаться учителем гимназии, или быть столоначальником, или чиновником особых поручений, – сетует в дневнике Чернышевский. – Как бы то ни было, а всё-таки у меня настолько самолюбия ещё есть, что это для меня убийственно. Нет, я должен ехать в Петербург».

Незадолго до отъезда он делает предложение дочери саратовского врача Ольге Сократовне Васильевой. Любовь Чернышевского своеобразна: обычное молодое чувство осложнено мотивом спасения, освобождения невесты из-под деспотической опеки родителей. Первое условие, которое ставит перед избранницей своего сердца Чернышевский, таково: «… Если б вы выбрали себе человека лучше меня – знайте, что я буду рад видеть вас более счастливою, чем вы могли бы быть со мною; но знайте, что это было бы для меня тяжёлым ударом».

Второе условие Чернышевский сформулировал так: «…У нас скоро будет бунт, а если он будет, я буду непременно участвовать в нём… Меня не испугает ни грязь, ни пьяные мужики с дубьём, ни резня». «Не испугает и меня», – ответила Ольга Сократовна в духе «новых женщин», будущих героинь романов Чернышевского.

Подступы к новой эстетике

В мае 1853 года Чернышевский с молодой женой уезжает в Петербург. Здесь он получает место преподавателя словесности в кадетском корпусе, начинает печататься в журналах – сначала в «Отечественных записках» А. А. Краевского, а после знакомства осенью 1853 года с Н. А. Некрасовым – в «Современнике». Как витязь на распутье, он стоит перед выбором, по какому пути идти: журналиста, профессора или столичного чиновника. Однако ещё В. Г. Белинский говорил, что для практического участия в общественной жизни разночинцу были даны «только два средства: кафедра и журнал». По приезде в Петербург Чернышевский начинает подготовку к сдаче магистерских экзаменов по русской словесности и работает над диссертацией «Эстетические отношения искусства к действительности».

Литература и искусство привлекают его внимание не случайно. В «Очерках гоголевского периода русской литературы» Чернышевский говорит: «Литература у нас пока сосредоточивает почти всю умственную жизнь народа…»

После смерти Белинского, в эпоху «мрачного семилетия», его бывшие друзья Дружинин, Анненков, Боткин отошли от принципов демократической критики. Опираясь на эстетическое учение немецкого философа-идеалиста Гегеля, они утверждали, что художественное творчество не зависимо от действительности, что настоящий писатель уходит от противоречий жизни в чистую и свободную от суеты мирской сферу вечных идеалов добра, истины, красоты. Эти вечные ценности не открываются в жизни, а, напротив, привносятся искусством в жизнь, восполняя её роковое несовершенство, её неустранимую дисгармоничность и неполноту. Только искусство способно дать идеал совершенной красоты, которая не может воплотиться в окружающей действительности. Такие эстетические взгляды, по мнению Чернышевского, отвлекали внимание писателя от вопросов общественного переустройства, лишали искусство его действенного характера, его способности обновлять и улучшать жизнь.

В диссертации «Эстетические отношения искусства к действительности» Чернышевский выступил против этого «рабского преклонения перед старыми, давно пережившими себя мнениями». Около двух лет он добивался разрешения на её защиту: университетские круги настораживал и пугал «дух свободного исследования и свободной критики», заключённый в ней.

Наконец 10 мая 1855 года на историко-филологическом факультете Петербургского университета состоялось долгожданное событие. По воспоминанию Н. В. Шелгунова, «небольшая аудитория, отведённая для диспута, была битком набита слушателями. Тут были и студенты, но, кажется, было больше посторонних, офицеров и статской молодёжи. Тесно было очень, так что слушатели стояли на окнах… Чернышевский защищал диссертацию со своей обычной скромностью, но с твёрдостью непоколебимого убеждения. После диспута Плетнёв обратился к Чернышевскому с таким замечанием: “Кажется, я на лекциях читал вам совсем не это!” И действительно, Плетнёв читал не это, а то, что он читал, было бы не в состоянии привести публику в тот восторг, в который её привела диссертация. В ней было всё ново и всё заманчиво…»

Чернышевский, опираясь на материалистическую философию Фейербаха, действительно по-новому решает в диссертации основной вопрос эстетики о прекрасном: «прекрасное есть жизнь», «прекрасно то существо, в котором мы видим жизнь такою, какова должна быть она по нашим понятиям».

В отличие от Гегеля и его русских последователей, Чернышевский видит источник прекрасного не в искусстве, а в жизни. Формы прекрасного не привносятся в жизнь искусством, а существуют объективно, независимо от искусства в самой действительности.

Утверждая формулу «прекрасное есть жизнь», Чернышевский сознает, что объективно существующие в жизни формы сами по себе нейтральны в эстетическом отношении. Они осознаются как прекрасные лишь в свете определённых человеческих понятий. Но каков же тогда критерий прекрасного? Может быть, верна формула, что о вкусах не спорят, может быть, сколько людей – столько и понятий о прекрасном?

Чернышевский показывает, что вкусы людей далеко не произвольны, что они определены социально: у разных сословий общества существуют разные представления о красоте. Причём истинные, здоровые вкусы представляют те сословия общества, которые ведут трудовой образ жизни: «у поселянина в понятии «жизнь» всегда заключается понятие о работе: жить без работы нельзя…» А потому «в описаниях красавицы в народных песнях не найдется ни одного признака красоты, который не был бы выражением цветущего здоровья и равновесия сил в организме, всегдашнего следствия жизни в довольстве при постоянной и нешуточной, но не чрезмерной работе». И наоборот, светская «полувоздушная» красавица кажется поселянину решительно «невзрачною», даже производит на него неприятное впечатление, потому что он привык считать «худобу» следствием болезненности или «горькой доли».

Ясно, что диссертация Чернышевского была первым в России манифестом демократической эстетики. Подчиняя искусство действительности, Чернышевский создавал принципиально новую эстетическую теорию. Его работа, с восторгом встреченная разночинной молодежью, вызвала раздражение у многих выдающихся русских писателей. Тургенев, например, назвал её «мерзостью и наглостью неслыханной». Это было связано с тем, что Чернышевский разрушал фундамент идеалистической эстетики, на которой было воспитано целое поколение русских культурных дворян 30–40-х годов.

К тому же труд Чернышевского не был свободен от явных ошибок и упрощений. «Когда палка искривлена в одну сторону, – говорил он, – её можно выпрямить, только искривив в противоположную сторону: таков закон общественной жизни». В работе Чернышевского таких «искривлений» очень много. Так, он утверждает, например, что «произведения искусства не могут выдержать сравнения с живой действительностью»: гораздо лучше смотреть на самое море, нежели на его изображение, но за недостатком лучшего человек довольствуется худшим, за недостатком вещи – её суррогатом». С подобным принижением роли искусства, разумеется, не могли согласиться ни Тургенев, ни Лев Толстой.

Раздражало их в диссертации Чернышевского и утилитарное, прикладное понимание искусства, когда ему отводилась роль простой иллюстрации тех или иных научных истин. Тургенев долго помнил оскорбивший его художественную натуру пассаж Чернышевского об искусстве как «суррогате действительности» и в несколько изменённом виде вложил его в уста Базарова. Рассматривая альбом с видами Саксонской Швейцарии, Базаров кичливо замечает Одинцовой, что художественного вкуса у него нет, да он в нём и не нуждается: «…Но эти виды могли меня заинтересовать с точки зрения геологической, с точки зрения формации гор, например… Рисунок наглядно представит мне то, что в книге изложено на целых десяти страницах».

Однако эти упрощённые суждения об искусстве, сделанные в пылу полемического задора, нисколько не умаляют истины общего пафоса эстетических воззрений Чернышевского. Вслед за Белинским он раздвигает границы искусства с целью обогащения его содержания. «Общеинтересное в жизни – вот содержание искусства», – утверждает он. Точно так же Чернышевский раздвигает и границы эстетического, которые в трудах его предшественников замыкались, как правило, в сфере искусства. Чернышевский показывает, что область эстетического чрезвычайно широка: она охватывает весь реальный мир, всю действительность.

Диссертация заканчивается рассуждениями о задачах искусства. Первое и общее значение всех произведений искусства состоит в том, что они воспроизводят интересные для человека явления действительности. Но кроме воспроизведения жизни, искусство имеет ещё и другую задачу – объяснения, истолкования её. Наконец, интересуясь явлениями жизни, человек не может, сознательно или бессознательно, не произносить о них своего приговора.

В литературном творчестве реализация этих трёх задач: воспроизведения, объяснения и приговора – превращают литературу в «учебник жизни».

Несмотря на шумный успех, царивший в аудитории во время защиты диссертации, учёная карьера Чернышевского не состоялась. Диссертация «была положена под сукно». Да и время наступило боевое: Чернышевского увлекла журнальная работа. Сначала он вёл в «Современнике» отдел критики, а потом оставил его и обратился к вопросам экономическим и политическим, к обоснованию теории социализма.

Литературно-критическая деятельность Чернышевского

В «Очерках гоголевского периода русской литературы» Чернышевский заявлял, что традиции критики Белинского 1840-х годов по-прежнему жизнеспособны. Отрицая теоретиков «чистого искусства», развивая идеи Белинского, Чернышевский писал: «Литература не может не быть служительницею того или иного направления идей: это назначение, лежащее в её натуре, – назначение, от которого она не в силах отказаться, если бы и хотела отказаться. Последователи теории чистого искусства, выдаваемого нам за нечто долженствующее быть чуждым житейских дел, обманываются или притворяются: слова “искусство должно быть не зависимо от жизни” всегда служили только прикрытием для борьбы против не нравившихся этим людям направлений литературы, с целью сделать её служительницею другого направления, которое более приходилось этим людям по вкусу».

Однако в споре со своими идейными противниками Чернышевский вновь «перегибает палку» в противоположную сторону: за «гоголевским» направлением он признает «содержательность», «пушкинское» же обвиняет в «формотворчестве». «Пушкин был по преимуществу поэт формы… В его произведениях не должно искать главнейшим образом глубокого содержания, ясно осознанного и последовательного». Рассматривая искусство как разновидность общественно полезной деятельности, Чернышевский явно недооценивает его специфику. Он ценит в искусстве лишь сиюминутное, конкретно-историческое содержание, отвечающее интересам общества в данную минуту, и скептически относится к тому непреходящему и вечному, что делает произведение настоящего искусства интересным для разных времён и разных поколений.

Но в главном он остается прав: «Только те направления литературы достигают блестящего развития, которые удовлетворяют настоятельным потребностям эпохи». Определяя в «Очерках гоголевского периода…» национальное своеобразие нашей литературы, Чернышевский отмечал, что в России XIX века литература имела особые функции, не похожие на те, которые она выполняла в других странах Западной Европы: «Как бы мы ни стали судить о нашей литературе по сравнению с иноземными литературами, но в нашем умственном движении играет она более значительную роль, нежели французская, немецкая, английская литература в умственном движении своих народов, и на ней лежит более обязанностей, нежели на какой бы то ни было другой литературе. Литература у нас пока сосредоточивает почти всю умственную жизнь народа, и потому прямо на ней лежит долг заниматься и такими интересами, которые в других странах перешли уже, так сказать, в заведование других направлений умственной деятельности. В Германии, например, повесть пишется почти исключительно для той публики, которая не способна читать ничего, кроме повестей, – для так называемой “романной публики”. У нас не то: повесть читается и теми людьми, которые в Германии никогда не читают повестей, находя для себя более питательное чтение в различных специальных трактатах о жизни современного общества. У нас до сих пор литература имеет какое-то энциклопедическое значение, уже утраченное литературами более просвещённых народов». Литература в России была, по словам Чернышевского, возведена в достоинство общенационального дела, сюда уходили наиболее жизнеспособные силы русского общества.

В своей литературно-критической деятельности Чернышевский постоянно стремился подвести читателя к выводам радикального характера. При этом его не очень интересовало то, что хотел сказать автор в своём произведении; главное внимание сосредоточивалось на том, что сказалось в нём невольно, иногда и вопреки желанию автора. Анализируя «Губернские очерки» Щедрина, Чернышевский видит за обличениями взяточничества провинциальных чиновников другую, более глубокую проблему: «Надо менять обстоятельства самой жизни в ту сторону, где человеку не нужно будет прибегать ни ко лжи, ни к вымогательству, ни к воровству, ни к другим порочащим его поступкам».

Обращаясь к повести Тургенева «Ася» в статье «Русский человек на rendez-vous», Чернышевский не интересуется художественными объяснениями любовной неудачи героя, данными автором, не обращает внимания на тургеневскую философию любви. Для критика рассказчик в повести – типичный «лишний человек», время которого прошло и в жизни, и в литературе. Поэтому Чернышевский даёт ему такую бескомпромиссную оценку, которая затрагивает самолюбие Тургенева: «Но хотя и со стыдом, должны мы признаться, что принимаем участие в судьбе нашего героя. Мы не имеем чести быть его родственниками; между нашими семьями существовала даже нелюбовь, потому что его семья презирала всех нам близких. Но мы не можем ещё оторваться от предубеждений, набившихся в нашу голову из ложных книг и уроков <…> нам всё кажется (пустая мечта, но всё ещё неотразимая для нас мечта), будто он оказал какие-то услуги нашему обществу, будто он представитель нашего просвещения, будто бы без него было бы нам хуже. Всё сильней и сильней развивается в нас мысль, что это мнение о нём – пустая мечта, мы чувствуем, что не долго уже остаётся нам находиться под её влиянием; что есть люди лучше его, именно те, которых он обижает; что без него нам было бы лучше жить…»

Стремление превратить литературно-критическую статью в политическую прокламацию особенно наглядно проявилось у Чернышевского в рецензии на рассказы из народного быта Николая Успенского, которая под названием «Не начало ли перемены?» увидела свет в ноябрьском номере «Современника» за 1861 год. Здесь Чернышевский обращал внимание, что характер изображения крестьянской жизни под пером писателя-демократа Н. Успенского резко отличается от писателей дворянского лагеря – Тургенева и Григоровича. Если писатели-дворяне стремились изображать народ лишь в симпатических его качествах с неизменным сочувствием и соучастием, то Н. Успенский пишет о народе «правду без всяких прикрас». Чернышевский видит в этой перемене очень знаменательный симптом зреющего революционного пробуждения русского крестьянства: «Очерки г. Успенского производят тяжёлое впечатление на того, кто не вдумается в причину разницы тона у него и у прежних писателей. Но, вдумавшись в дело, чувствуешь, что очерки г. Успенского – очень хороший признак… Решимость г. Успенского описывать народ в столь мало лестном для народа духе свидетельствует о значительной перемене в обстоятельствах, о большой разности нынешних времён от недавней поры, когда ни у кого не поднялась бы рука изобличать народ. Мы замечали, что резко говорить о недостатках известного человека, находящегося в дурном положении, можно только тогда, когда дурное положение представляется продолжающимся только по его собственной вине и для своего улучшения нуждается только в его собственном желании изменить свою судьбу. В этом смысле надобно назвать очень отрадным явлением рассказы г. Успенского, в содержании которых нет ничего отрадного».

Социально-политический аспект в осмыслении искусства был преобладающим в литературной критике Чернышевского и диктовался условиями общественной борьбы. Это не значит, что Чернышевский не чувствовал собственно художественного элемента в литературе. Так, он высоко оценивал интимную лирику Некрасова, называя её «поэзией сердца» и отдавая ей предпочтение перед стихами с тенденцией, с ярко выраженным гражданским содержанием. Перу Чернышевского принадлежит также замечательная статья, посвящённая «Детству», «Отрочеству» и «военным рассказам» Л. Н. Толстого. Критик даёт в ней классическое определение особому качеству психологизма Толстого – «диалектика души».

Общинное владение землей и теория «крестьянского социализма» Чернышевского

Начиная с 1857 года, когда молодой Добролюбов берёт в свои руки литературно-критический отдел «Современника», Чернышевский обращается к вопросам экономического и политического характера. Развивая идеи крестьянского социализма А. И. Герцена, он обращает внимание на сохранившееся в русском крестьянстве общинное владение землёй.

Земля в русских сёлах и деревнях, отведенная в пользование крестьянину, вплоть до коллективизации 1930-х годов находилась в собственности мира, сельского схода, а не отдельного лица. На миру решались вопросы об уравнительном переделе земли, на миру происходило избрание сельских властей, деревенских старост, здесь совершался сбор средств на общие расходы, решались мелкие гражданские и уголовные дела, споры между общинниками, осуществлялась организация взаимопомощи. Община пользовалась известной самостоятельностью в выполнении государственных повинностей: подушных податей, рекрутчины.

Существование демократического крестьянского самоуправления даже при крепостном праве обеспечивало мужикам известного рода независимость от произвола господ, особенно в оброчных, нечернозёмных имениях. Здесь помещики, обычно проживавшие в городах, иногда просто не знали своих крестьян и не могли соразмерить величину оброка с имущественной состоятельностью каждого отдельного крестьянина. Крестьяне сами раскладывали оброчную сумму, назначавшуюся помещиком на всё общество сразу, и делали это в зависимости от состоятельности каждого крестьянского двора.

Земля давалась крестьянской семье деревенским миром не в частную собственность, а в пользование. С изменением состава семей, уменьшением или увеличением работоспособных членов в них осуществлялись на мирском сходе периодические переделы земли. Переделы бывали общие и частные. При общем переделе происходила новая нарезка полос и развёрстка их между всеми членами общины. В ходе частных переделов в развёрстку поступала лишь часть общинной земли, делившаяся между небольшим числом домохозяев. Коренные переделы в общине происходили редко, как правило, в годы ревизии, частные же – ежегодно, так как они вызывались изменением состава семей и соответственно платёжной силы отдельных дворов. В одних дворах число тягловых работников прибывало в связи с переходом в совершеннолетие старших детей, в других – наоборот. Крестьяне старались выровнять надел в строгом соответствии с наличными силами и возможностями крестьянского двора.

Правовых законов по поводу развёрсток крестьянский мир не знал, земля делилась по нормам так называемого «обычного права», держащихся на вековых традициях, передававшихся мирскому сходу из поколения в поколение. Поскольку подушная подать и оброк взимались с мира в целом, а не с каждого отдельного двора, все в общине были связаны «круговой порукой». За несостоятельного домохозяина расходы возмещал мир в числе платёжеспособных его членов. Поэтому мир в целом и каждый общинник в отдельности были заинтересованы в благосостоянии и исправности каждого крестьянского двора, каждого члена общины. Лучший и состоятельный мужик был в ответе за отстающего соседа и, по мере возможности, не оставлял его в беде, стремился ему помочь. Даже в 1880-х годах, в период кризиса демократических основ крестьянского самоуправления, русский писатель Н. Н. Златовратский в «Очерках крестьянской общины (Деревенские будни)» насчитал около 15 видов «помочей», существовавших в сельской общине. Весь мир был заинтересован, чтобы каждый общинник хорошо удобрял свою землю, следил за её плодородием.

Переделу в общине подвергались далеко не все земли. Во временное единоличное владение переходили, как правило, лишь полосы пахотной земли. В общем пользовании оставались лесные угодья, реки и озёра с их рыбными богатствами, пастбища и сенокосные луга. Последние в некоторых общинах и убирались всем миром, а затем собранное сено распределялось в соответствии с размерами душевых наделов каждой семьи, но иногда луга делились перед началом покоса. Мир нередко оставлял за собою и не пускал в передел определенную часть пахотной земли. Эти запасные участки крестьяне обрабатывали сообща, а полученный урожай продавали, используя доход для уплаты податей или для приобретения новых земель в мирское владение. Нередко обрабатываемый сообща кусок земли и собираемый на нём хлеб раздавался на пропитание немощным старикам, сиротам, вдовам и солдаткам. Доходы с этого участка подчас сохранялись на чёрный день: в случае пожара, например, община оказывала пострадавшим материальную помощь.

Естественно, что общинное владение землёй накладывало особый отпечаток на психологию русского крестьянина. Земля, в понимании русского мужика, не являлась собственностью частных лиц. Она была «мирской», «божьей». Надел крестьянину давал мир, который и являлся подлинным собственником, крестьянин же в качестве временного, единоличного владельца оказывался собственником условным.

Мирской сход – главный орган крестьянского самоуправления – состоял из работоспособных мужчин-общинников, жителей деревни. Но в нечернозёмных губерниях, где широко распространялись отхожие промыслы, где значительная часть мужского населения уходила в города, в сходках принимали участие и женщины-домохозяйки. Мирская сходка не имела ничего общего с европейским собранием. Прежде всего, на ней отсутствовал председатель, ведущий ход обсуждения. Каждый общинник по желанию вступал в разговор или перепалку, отстаивал свою точку зрения. Вместо голосования действовал принцип общего согласия. Недовольные переубеждались или отступали, и в ходе обсуждения вызревал провозглашавшийся старшим из общинников «мирской приговор». Большую роль на сходках играли старики, снискавшие авторитет житейской мудростью и нравственной безупречностью. К ним прислушивались, и сходка утихала, соглашаясь с их советами. В крестьянстве с осуждением относились к человеку, который «не даёт старикам слова вымолвить», ибо «старших и в орде почитают».

Поскольку в настоящее время Западная Европа, неудовлетворенная буржуазными формами земледелия, вынашивает идеалы социалистического общежития, есть ли необходимость России, сохранившей общественную собственность на землю, повторять тот путь, который проделал Запад? Ставя этот вопрос, Чернышевский отвечал на него так:

«1. Когда известное общественное явление в известном народе достигло высокой степени развития, ход его до этой степени в другом, отставшем народе может совершиться гораздо быстрее, нежели как совершался у передового народа…

2. Это ускорение совершается через сближение отставшего народа с передовым…

3. Это ускорение состоит в том, что у отставшего народа развитие известного общественного явления, благодаря влиянию передового народа, прямо с низшей степени перескакивает в высшую, минуя средние степени…

4. При таком ускоренном ходе развития средние степени, пропускаемые жизнью народа, бывшего отсталым и пользующегося опытностью и наукою передового народа, достигают только теоретического бытия, как логические моменты, не осуществляясь фактами действительности».

Поскольку «высшая степень развития по форме совпадает с его началом», Россия, по Чернышевскому, может прийти к высшей, социалистической стадии общественного развития, минуя промежуточную ступень буржуазной собственности на землю. При этом теоретики русской революционно-демократической мысли: Герцен, Чернышевский, Добролюбов – опирались в своём социалистическом учении на действительно существовавшие в крестьянской общине демократические начала общественного самоуправления.

В середине 1860-х годов Чернышевский становится одним из вдохновителей и руководителей подпольной революционной организации «Земля и воля». Правительство давно следит за его действиями и нетерпеливо ищет подходящего повода для ареста. В начале июля 1862 года на границе был задержан Павел Ветошников, который вёз в Россию корреспонденцию от А. И. Герцена из Лондона. В одном из писем Герцена охранка прочла: «Мы готовы издавать “Современник” здесь с Чернышевским» (издание журнала было тогда приостановлено правительством). Эти неосторожные слова Герцена и явились поводом для ареста Чернышевского. 7 июля 1862 года он был взят под следствие и заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

Творческая история романа «Что делать?»

Началось двухлетнее следствие; кроме связи с «лондонскими пропагандистами» Чернышевского обвиняли в авторстве революционной прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон». Здесь, в одиночной камере Алексеевского равелина, в течение четырех месяцев он напряжённо работает над романом «Что делать?» (начат 4 декабря 1862 и закончен 14 апреля 1863 года).

Что побудило критика и публициста Чернышевского обратиться к беллетристике? Существовало мнение, что это связано с экстремальными условиями, в которых он оказался: литературная форма была избрана как удобный способ зашифровки прямого публицистического слова. Отсюда делался вывод об эстетической неполноценности романа.

Однако факты подтверждают обратное. Чернышевский брался за перо беллетриста ещё в Саратове. Заветная мечта написать роман теплилась и в Петербурге. Но журнальная работа втягивала Чернышевского в напряжённую общественную борьбу, требовала прямого и отточенного публицистического слова. Теперь ситуация изменилась. В условиях изоляции, в одиночке Петропавловской крепости он получил возможность реализовать давно задуманный и уже выношенный замысел. Отсюда – необычайно короткий срок, который потребовался для его осуществления.

Жанровое своеобразие романа

Конечно, роман «Что делать?» – произведение не совсем обычное. К нему неприложимы те мерки, какие применяются к оценке прозы Тургенева, Толстого или Достоевского. Перед нами философско-утопический роман, созданный по законам этого жанра. Мысль о жизни здесь преобладает над непосредственным изображением её. Роман рассчитан не на чувственную, образную, а на рациональную, рассудочную способность читателя. Не восхищаться, а думать серьёзно и сосредоточенно – вот к чему приглашает читателя Чернышевский.

Как просветитель, он полагается на действенную, преобразующую мир силу рационального мышления. Сказывается и семинарское образование с его верой в божественную природу слова. Расчёт Чернышевского оправдался: русская демократия приняла роман как программное произведение, автор уловил возрастающую роль идей в жизни современного разночинца, не обременённого культурными традициями, выходца из средних слоёв русского общества.

Может показаться странной публикация романа «Что делать?» на страницах «Современника» в 1863 году. Ведь это революционное по содержанию произведение прошло через две строжайшие цензуры. Сначала его проверяли чиновники следственной комиссии, а потом роман читал цензор «Современника». И обе цензуры дали добро на выход в свет!

Цензуру обвёл вокруг пальца хитроумный автор. Он так пишет свой роман, что человек консервативного и даже либерального образа мыслей не в состоянии пробиться к сердцевине художественного замысла. Его склад ума, его психика, воспитанные на произведениях иного типа, его сложившиеся эстетические вкусы должны послужить надежным барьером к проникновению в эту сокровенную суть. Роман вызовет у такого читателя эстетическое раздражение – самую надёжную помеху для проникновенного понимания. «…Чернышевского – воля ваша! – едва осилил, – пишет своему приятелю Тургенев. – Его манера возбуждает во мне физическое отвращение, как цитварное семя. Если это – не говорю уже художество или красота – но если это ум, дело – то нашему брату остаётся забиться куда-нибудь под лавку. Я ещё не встречал автора, фигуры которого воняли: г. Чернышевский представил мне сего автора».

Впоследствии, когда необыкновенная популярность «Что делать?» заставила власть опомниться, и, побеждая в себе раздражение, охранители прочли роман внимательно и поняли свою ошибку, дело уже было сделано. Роман разошёлся по градам и весям России. Наложенный запрет на его повторную публикацию лишь усилил интерес и увеличил круг читателей.

Значение «Что делать?» в истории литературы и революционного движения заключалось в позитивном, жизнеутверждающем его содержании, в том, что он явился «учебником жизни» для нескольких поколений русских революционеров. Вместе с тем роман «Что делать?» оказал огромное влияние на развитие нашей литературы: никого из русских писателей он не оставил равнодушным. Как мощный бродильный фермент, роман вызвал на размышления, на прямую полемику. Отзвуки её хорошо прослеживаются в эпилоге «Войны и мира» Толстого, в образах Лужина, Лебезятникова и Раскольникова в «Преступлении и наказании» Достоевского, в романе Тургенева «Дым».

Диалоги с «проницательным читателем»

Писатель использует в романе остроумный ход: он вводит в повествование фигуру «проницательного читателя» и время от времени вступает с ним в диалог, исполненный юмора и иронии. Облик «проницательного читателя» весьма сложен. Иногда это консерватор, и в споре с ним Чернышевский предвосхищает все нападки на роман охранительной критики, заранее даёт им отпор. Но иногда это мещанин, человек с ещё не развитым умом и вкусом. Его Чернышевский вразумляет, учит вдумываться в ход авторской мысли. Диалоги с «проницательным читателем» являются школой идейного воспитания. Когда дело сделано, автор изгоняет «проницательного читателя» из своего романа.

Композиция романа

«Что делать?» имеет очень чёткое и продуманное построение. В его основе лежит авторская мысль, движущаяся «по четырём поясам: пошлые люди, новые люди, высшие люди и сны». С помощью такой композиции Чернышевский показывает жизнь в развитии, в поступательном движении от прошлого через настоящее к будущему. Внимание к движущейся жизни – характерная особенность художественного мышления 1860-х годов.

Старые люди

Мир старых или пошлых людей у Чернышевского не един. К первой группе принадлежат лица дворянского происхождения. Склад их натур определяет лишённое трудовых основ паразитическое существование. «Где праздность – там и гнусность», – говорит в романе Жюли. Иначе относится Чернышевский к людям из другой, буржуазно-мещанской среды. Жизнь заставляет их постоянным и напряженным трудом добывать средства к существованию. Таково семейство Розальских с Марьей Алексевной во главе. В отличие от дворян, Розальская деятельна и предприимчива, хотя труд её принимает извращённые формы: всё подчинено в нём интересам личной выгоды, во всём видится эгоистический расчёт. И всё же Чернышевский сочувствует ей и вводит в роман главу «Похвальное слово Марье Алексевне». Почему?

Ответ на этот вопрос даётся во втором сне Веры Павловны. Ей снится поле, разделённое на два участка: на одном растут свежие, здоровые колосья, на другом – чахлые всходы. Выясняется, что на первом почва – «реальная», потому что здесь есть движение воды, а всякое движение – труд. На втором же участке – «фантастическая», ибо он заболочен и вода в нём застоялась. Чудо рождения новых колосьев творит солнце. Освещая и согревая своими лучами «реальную» почву, оно вызывает к жизни добрые всходы. Но солнце не всесильно – на почве «фантастической» ничего не родится и при нём. «До недавнего времени не знали, как возвращать здоровье таким полянам, но теперь открыто средство; это – дренаж: лишняя вода сбегает по канавам, остаётся воды сколько нужно, и она движется, и поляна получает реальность».

Сон Веры Павловны напоминает развёрнутую притчу. Мышление притчами – характерная особенность духовной прозы. Её отголоски чувствуются и у Чернышевского. Здесь автор «Что делать?» ориентируется на культуру, на образ мысли демократических читателей, которым духовная литература знакома с детства.

Ясно, что под почвой «реальной» подразумеваются буржуазно-мещанские слои общества, ведущие трудовой образ жизни, близкий к естественным потребностям человеческой природы. Потому-то из этого сословия и выходят все новые люди: Лопухов, Кирсанов, Вера Павловна. Почва «фантастическая» – дворянский мир, где отсутствует труд, где нормальные потребности человеческой природы извращены. Перед этой почвой бессильно солнце, но всесилен «дренаж», то есть революция – коренное переустройство общества, которое заставит дворян трудиться. А пока солнце вершит свою творческую работу лишь над почвой «реальной», вызывая из её среды новую поросль людей, способных двигать общество вперёд.

Что олицетворяет в сне-притче Веры Павловны солнце? Конечно же, «свет» разума, просвещение. Становление всех «новых людей» начинается с чтения книг «просветителей» – французских социалистов. Дочерью солнца является «светлая красавица», «сестра своих сестёр, невеста своих женихов», аллегорический образ любви-революции.

Чернышевский утверждает, что солнце разумных социалистических идей помогает людям из буржуазно-мещанской среды сравнительно легко и быстро понять истинные потребности человеческой природы, так как почва для этого восприятия подготовлена трудом. Невосприимчивы к солнцу разума те общественные слои, нравственная природа которых развращена паразитическим существованием.

Новые люди

Что же отличает «новых людей» от «пошлых», типа Марьи Алексевны? Новое понимание человеческой «выгоды». Для Марьи Алексевны выгодно то, что удовлетворяет её «неразумный», мещанский эгоизм. Новые люди видят свою «выгоду» в общественной значимости своего труда, в наслаждении делать добро другим, приносить пользу окружающим – в «разумном эгоизме».

Новые люди отрицают официальную мораль жертвы и долга. Лопухов говорит: «Жертва – это сапоги всмятку». Все поступки, все дела человека только тогда по-настоящему жизнеспособны, когда они совершаются не по принуждению, а по внутреннему влечению, когда они согласуются с желаниями и убеждениями. Всё, что в обществе совершается под давлением долга, оказывается неполноценным и мертворождённым. Такова, например, дворянская реформа «сверху» – «жертва», принесённая народу.

Мораль новых людей высвобождает творческие возможности человеческой личности, радостно осознавшей истинные потребности природы человека, основанные, по Чернышевскому, на «инстинкте общественной солидарности». В согласии с этим инстинктом Лопухову приятно заниматься наукой, а Вере Павловне – возиться с людьми, заводить швейные мастерские на справедливых социалистических началах.

Архимандрит Феодор (А. М. Бухарев), посвятивший критическому разбору романа Чернышевского специальную статью, деликатно обратил внимание, что Чернышевский тут впадает в «прелесть», идеализируя природу человека, уповая на «инстинкты общественной солидарности». «Не мечтай достигнуть этого сам собою или своей свободной волей; сам себя не сломишь или, пожалуй, сломишь, но не выпрямишь. Так или иначе придётся и тебе проходить этот тяжёлый опыт, который описал также апостол Павел: “Сам не понимаю, что делаю; потому что не то делаю, что хочу, а делаю, что ненавижу… Уже не я то делаю, а живущий во мне грех… Несчастный я человек!” Да; спасение твоё уж не в собственной твоей свободной воле, не в делах твоих, а в благодати Божией, которая переделала бы совсем твоё внутреннее состояние, которую тебе и надо повернее узнать и серьёзно принять и твёрдо, деятельно держать»[1].

Довольно легко и по-новому решают новые люди и роковые для человечества любовные проблемы. Чернышевский убеждён, что основным источником интимных драм является социальное неравенство между мужчиной и женщиной, зависимость женщины от мужчины. Эмансипация изменит характер любви. Исчезнет чрезмерная сосредоточенность женщины на любовных и семейных чувствах. Участие её наравне с мужчиной в общественных делах снимет драматизм в любовных отношениях, смягчит, а потом и уничтожит чувство ревности.

Новые люди безболезненно разрешают наиболее драматический в человеческих отношениях конфликт. Лопухов, узнав о любви Веры Павловны к Кирсанову, добровольно уступает дорогу своему другу, сходя со сцены. Причём со стороны Лопухова это будто бы и не жертва, а «самая выгодная выгода». Произведя «расчёт выгод», он испытывает радостное чувство удовлетворения от поступка, который доставляет счастье не только Кирсанову, Вере Павловне, но якобы и ему самому.

Нельзя не отдать должное вере Чернышевского в безграничные возможности разумной человеческой природы. Подобно Достоевскому, он убеждён, что человек на Земле – существо переходное, что в нём заключены громадные, ещё не раскрывшиеся творческие потенции, которым суждено реализоваться в будущем. Но Достоевский видит пути раскрытия этих возможностей в религии, с помощью Божией благодати. Природа человека сама по себе, изнутри, несовершенна, помрачена первородным повреждением. Чернышевский же доверяется силам разума, способного, по его мнению, пересоздать человека, поскольку несовершенство заключено не в человеке, а в уродливых обстоятельствах, извращающих добрую его природу.

Конечно, со страниц романа веет утопией. Чернышевскому приходится разъяснять читателю, как «разумный эгоизм» Лопухова не пострадал от принятого им решения. Писатель явно переоценивает роль разума. От рассуждений Лопухова отдаёт рассудочностью, осуществляемый им самоанализ вызывает у читателя ощущение некоторой искусственности. Поведение Лопухова в той ситуации, в какой он очутился, кажется неправдоподобным. Наконец, нельзя не заметить, что Чернышевский облегчает решение тем, что у Лопухова и Веры Павловны нет настоящей семьи, нет ребёнка. Много лет спустя в романе «Анна Каренина» Толстой даст опровержение Чернышевскому трагической судьбой главной героини, а в «Войне и мире» оспорит чрезмерную увлечённость революционеров-демократов идеями женской эмансипации.

Но так или иначе, а в теории «разумного эгоизма» героев Чернышевского есть бесспорная привлекательность и очевидное рациональное зерно, особенно важное для русских людей, веками живших под сильным давлением самодержавной государственности, сдерживавшей инициативу, а подчас и гасившей творческие импульсы личности.

«Особенный человек»

Новые люди в романе Чернышевского – посредники между «пошлыми» и «высшими». «Рахметовы – другая порода, – говорит Вера Павловна, обращаясь к Кирсанову, – они сливаются с общим делом так, что оно для них необходимость, наполняющая их жизнь; для них оно даже заменяет личную жизнь. А нам, Саша, недоступно это. Мы – не орлы, как он». Создавая образ профессионального революционера, Чернышевский показывает процесс его становления, расчленяя жизненный путь Рахметова на три стадии: теоретическая подготовка, практическое приобщение к жизни народа и переход к профессиональной революционной деятельности. На всех этапах Рахметов действует с полной самоотдачей, с абсолютным напряжением духовных и физических сил. Он проходит поистине богатырскую закалку и в умственных занятиях, и в практической жизни, где в течение нескольких лет исполняет тяжелую физическую работу, снискав себе прозвище легендарного волжского бурлака Никитушки Ломова. И теперь у него «бездна дел», о которых Чернышевский специально не распространяется, чтобы обойти цензуру.

Главное отличие Рахметова от новых людей заключается в том, что «любит он возвышенней и шире»: не случайно для новых людей он немножко страшен, а для простых, как горничная Маша, например, – свой человек. Сравнение героя с орлом и с Никитушкой Ломовым призвано подчеркнуть и широту воззрений героя на жизнь, и предельную близость его к народу. Рахметовский «ригоризм» нельзя путать с «жертвенностью» или самоограничением. Он принадлежит к той породе людей, для которых общее дело стало высшей потребностью, высшим смыслом существования. В отказе Рахметова от любви не чувствуется никакого сожаления, ибо его «разумный эгоизм» масштабнее и полнее разумного эгоизма новых людей.

Но в то же время Чернышевский не считает «ригоризм» Рахметова нормой. Такие люди нужны на крутых перевалах истории как личности, вбирающие в себя общенародные потребности и глубоко чувствующие общенародную боль. Вот почему в главе «Перемена декораций» «дама в трауре» сменяет свой наряд на подвенечное платье, а рядом с нею оказывается человек лет тридцати. Счастье любви возвращается к Рахметову после свершения революции.

Четвёртый сон Веры Павловны

Ключевое место в романе занимает «Четвёртый сон Веры Павловны», в котором Чернышевский развёртывает картину «светлого будущего». Он рисует общество, в котором интересы каждого органически сочетаются с интересами всех. Это общество, где человек научился разумно управлять силами природы, где исчезло драматическое разделение между умственным и физическим трудом, где личность обрела утраченную в веках гармоническую завершённость и полноту.

Однако именно в «Четвёртом сне Веры Павловны» обнаружились слабости, типичные для утопистов всех времён и народов. Они заключались в чрезмерной «регламентации подробностей», вызвавшей несогласие даже в кругу единомышленников Чернышевского. Салтыков-Щедрин писал: «Кто знает, будет ли оно так! И можно ли назвать указываемые в романе формы жизни окончательными? Ведь и Фурье был великий мыслитель, а вся прикладная часть его теории оказывается более или менее несостоятельною, и остаются только не умирающие общие положения».

Каторга и ссылка. Роман «Пролог»

После публикации романа «Что делать?» страницы легальных изданий закрылись для Чернышевского навсегда. Вслед за гражданской казнью потянулись долгие и мучительные годы сибирской ссылки. Однако и там Чернышевский продолжал упорную беллетристическую работу. Он задумал трилогию, состоящую из романов «Старина», «Пролог» и «Утопия». Роман «Старина» был тайно переправлен в Петербург, но двоюродный брат писателя А. Н. Пыпин в 1866 году вынужден был его уничтожить, когда после выстрела Каракозова в Александра II по Петербургу пошли обыски и аресты. Роман «Утопия» Чернышевский не написал, замысел трилогии погас на незавершённом романе «Пролог».

Действие «Пролога» начинается с 1857 года и открывается описанием петербургской весны. Это образ метафорический, явно намекающий на «весну» общественного пробуждения, на время больших ожиданий и надежд. Но русская жизнь сразу же разрушает иллюзии: «восхищаясь весною», Петербург «продолжал жить по-зимнему, за двойными рамами. И в этом он был прав: ладожский лёд ещё не прошёл».

Этого ощущения надвигающегося «ладожского льда» не было в романе «Что делать?» Он заканчивался оптимистической главой «Перемена декораций», в которой Чернышевский надеялся дождаться революционного переворота очень скоро… Но он не дождался его никогда. Горьким сознанием утраченных иллюзий пронизаны страницы романа «Пролог». Если пафос «Что делать?» – оптимистическое утверждение мечты, то пафос «Пролога» – столкновение мечты с суровой жизненной реальностью.

Вместе с общей тональностью романа изменяются и его герои: там, где был Рахметов, теперь появляется Волгин. Это типичный интеллигент, близорукий, рассеянный. Он всё время иронизирует, горько подшучивает над самим собой. Волгин – человек «мнительного, робкого характера», принцип его жизни – «ждать и ждать как можно дольше, как можно тише ждать».

Чем вызвана столь странная для революционера позиция?

В драматическую минуту жизни Волгин вспоминает: «как, бывало, идёт по улице его родного города толпа пьяных бурлаков: шум, крик, удалые песни, разбойничьи песни. Чужой подумал бы: “Город в опасности, – вот, вот бросятся грабить лавки и дома, разнесут всё по щепочке”. Немножко растворяется дверь будки, откуда просовывается заспанное старческое лицо, с седыми, наполовину вылинявшими усами, раскрывается беззубый рот и не то кричит, не то стонет дряхлым хрипом: “Скоты, чего разорались? Вот я вас!” Удалая ватага притихла, передний за заднего хоронится, – ещё бы такой окрик, и разбежались бы удалые молодцы, величавшие себя “не ворами, не разбойничками, Стеньки Разина работничками”, обещавшие, что как они “веслом махнут”, то и “Москвой тряхнут”, – разбежались бы, куда глаза глядят… “Жалкая нация, жалкая нация! Нация рабов, – снизу доверху, все сплошь рабы…” – думал он и хмурил брови».

Упрекая народ в рабстве за отсутствие в нём революционности, Волгин в спорах со своим молодым другом Левицким высказывает сомнение в целесообразности революционных путей изменения мира вообще: «Чем ровнее и спокойнее ход улучшений, тем лучше. Это общий закон природы: данное количество силы производит наибольшее количество движения, когда действует ровно и постоянно; действие толчками и скачками менее экономно». Очевидно, и сам Волгин находится в состоянии мучительных сомнений.

Что делать? На этот вопрос в «Прологе» нет чёткого ответа. Роман обрывается на драматической ноте незавершённого спора между героями и уходит в описание любовных увлечений Левицкого, которые, в свою очередь, прерываются на полуслове.

Таков итог художественного творчества Чернышевского, отнюдь не снижающий значительности наследия писателя. Пушкин как-то сказал: «Глупец один не изменяется, ибо время не приносит ему развития, а опыты для него не существуют». На каторге, гонимый и преследуемый, Чернышевский нашёл в себе мужество прямо и жёстко посмотреть в глаза той правде, о которой он поведал себе и миру в романе «Пролог».

Лишь в августе 1883 года Чернышевскому разрешили вернуться из Сибири, но не в Петербург, а в Астрахань, под надзор полиции. Он встретил Россию, охваченную правительственной реакцией после убийства народовольцами Александра II. Изменилась русская жизнь, которую он с трудом понимал и войти в которую уже не мог. После долгих хлопот ему позволили перебраться на родину, в Саратов. Но вскоре после приезда, 17 (29) октября 1889 года, Чернышевский скончался.

Вопросы и задания

1. Как добрая нравственная атмосфера детских лет способствовала пробуждению критического отношения Чернышевского к русской действительности? Почему Чернышевский отказался от духовной стези и поступил в Петербургский университет? Какое влияние оказали на Чернышевского труды французских социалистов-утопистов? Чем замечательна педагогическая деятельность Чернышевского в Саратовской гимназии?

2. Продумайте рассказ о сильных и слабых сторонах эстетики Чернышевского.

3. Раскройте связь общинного владения землёй с теорией крестьянского социализма Чернышевского.

4. Охарактеризуйте содержательный смысл избранного Чернышевским композиционного построения романа «Что делать?»

5. Расшифруйте аллегорию второго сна Веры Павловны, попробуйте установить связь этого сна с развитием действия и судьбами героев романа.

6. Подготовьте сообщение на тему «Мораль новых людей и любовные отношения между ними». Попытайтесь критически оценить сильные и слабые стороны Чернышевского в изображении внутреннего мира этих героев.

7. Дайте характеристику Рахметова, обратив внимание на то, что сближает его с новыми людьми и в чём состоит его «особенность», исключительность.

8. Познакомьтесь с утопическими картинами «светлого будущего» человечества в четвертом сне Веры Павловны и попытайтесь дать им собственную критическую оценку.

9. Какие тревоги и сомнения Чернышевского нашли отражение в романе «Пролог»?

Русская литература и общественное движение 1870–90 годов

С развитием в пореформенной России буржуазных отношений в драматическом положении оказалось не только крестьянство, но и русская интеллигенция. Старая дворянская культура умирала вместе с гибелью дворянских гнёзд, скупаемых на корню новоявленными российскими «предпринимателями». Интеллигенция теряла всякую связь с общественными силами, определявшими жизнь страны. Она превратилась в прослойку, не ангажированную современной властью, но ощущающую своё кровное родство с ведущим и ещё более бесправным сословием – крестьянством. Интеллигенция стала осознавать свою вину, свой долг перед ним. В её миросозерцании наметился уклон к идеализму и метафизике. Естественные науки, обожествляемые радикальным поколением шестидесятников, в семидесятые годы потеряли былой ореол. Более того, они переродились в социал-дарвинизм – боевое оружие нарождающейся буржуазии. Писаревская группа лишилась былого общественного влияния, оно склонилось вновь в пользу Чернышевского и Добролюбова. Есть нечто символическое в том, что в 1868 году не только умирает Писарев, но и осуществляется переход «Отечественных записок» в руки Некрасова, Елисеева и Щедрина, возродивших традиции запрещённого в 1866 году «Современника».

Общественные взгляды Петра Лавровича Лаврова (1823–1900)

Тогда же в газете «Неделя» печатает свои «Исторические письма» (1868–1869) Лавров, укрывшийся под псевдонимом Миртов. Эти «письма» сыграли ключевую роль в духовной подготовке народнического движения. Обращаясь к русской интеллигенции, Лавров говорит: «Современник, помни, что у тебя нет ничего собственного. Всё, чем ты гордишься, всё, что доставляет тебе наслаждение, весь комфорт, которым ты пользуешься, критическая мысль, освободившаяся от предрассудков, – всё это стоит страшно дорого и стоит на твоём личном счету, если у тебя есть честь, совесть, сознание собственного достоинства».

Вслед за Герценом Лавров ставит перед мыслящими современниками вопрос о цене исторического прогресса: «Дорого заплатило человечество за то, чтобы несколько мыслителей, в своём кабинете, могли говорить об его прогрессе». Если бы счесть число жизней, погибших в борьбе за его существование, «то, вероятно, наши современники ужаснулись бы при мысли, какой капитал крови и труда израсходован на их развитие».

Остро ставя вопрос о цене прогресса, Лавров делает шаг вперёд по сравнению с Герценом: «Каждое поколение ответственно перед потомством за то лишь, что оно могло сделать и чего не сделало». А чтобы снять эту ответственность и чтобы расплатиться за прошлые жертвы, русский интеллигент должен знать, что главным двигателем прогресса является «критически мыслящая личность», которая ставит цели, соответствующие своим идеалам, и борется за их осуществление.

«Я сниму с себя ответственность за кровавую цену своего развития, если употреблю это самое развитие на то, чтобы уменьшить зло в настоящем и будущем. Если я развитой человек, то я обязан сделать это, и эта обязанность для меня весьма легка, так как совпадает именно с тем, что составляет для меня наслаждение».

Идеалом «критически мыслящей личности» является «русский социализм». В общинном владении землёй Лавров вслед за Герценом и шестидесятниками видит зерно будущего гармонического устройства общества. Как все народники, Лавров считает капитализм не органичным для России явлением, чуждым в своих основах русскому национальному самосознанию.

Общественные взгляды Николая Константиновича Михайловского (1842–1904)

Позитивную основу народнической идеологии наиболее глубоко разработал в своих философско-социологических трудах Михайловский. Его убеждения формировались в процессе решительной критики идей социал-дарвинизма и теории «органического прогресса общества» английского философа и социолога Герберта Спенсера.

Дарвинистская социология переносила законы биологического развития на общественную жизнь и утверждала, что царящая в обществе борьба за существование ведёт к естественной гибели неприспособленных индивидов и к выживанию приспособленных и сильных. Михайловский назвал такую социологию «забвением человека среди всеобщего ликования». В работе «Теория Дарвина и общественные науки» (1870–1873) он доказал, что эта мысль неверна. Сильный чаще всего является неприспособленным, а приспособленным – слабый. Активными деятелями исторического процесса являются неприспособленные индивиды.

Михайловский находил, что буржуазной идеологией проникнута не только дарвинистская социология, но и натурфилософия. Дарвин, по определению Михайловского, «гениальный буржуа-натуралист». Его философия природы – сплошное мещанство: в научный принцип возводится у него отсутствие ярких индивидуальностей. «Сплочённая посредственность» губит всё, что, так или иначе, выходит из нормы. Выживают у Дарвина не одарённые, но наиболее приспособленные к среде. Торжествуют практические типы и гибнут идеальные.

В противовес буржуазной социологии Михайловский создаёт стройное социалистическое мировоззрение, в основе которого лежит «цельный», «идеальный» тип личности. Дарвинистскому критерию приспособляемости к среде Михайловский противопоставляет закон русского учёного Карла Бэра, который считал критерием совершенства человека «степень разнородности его частей и степень разделения труда между этими частями».

Михайловский заметил, что Спенсер неправомерно перенёс закон Бэра с развития личности на развитие общества. Нельзя «физиологическое разделение труда между человеческими органами» отождествлять с экономическим разделением труда в обществе между индивидами. Чем экономическое разделение труда в обществе сильнее, тем физиологическое в индивиде слабее, и обратно. Экономическое разделение труда внутри общества приводит к крайней специализации людей, в это общество входящих. Такое общество убивает личность, лишает её необходимой полноты, выражающейся в соразмерном упражнении всех способностей человека. В обществе, развивающемся по буржуазному типу, экономическое разделение труда торжествует, а личность деградирует. Идёт эволюция, но не осуществляется духовный прогресс.

В статье «Что такое прогресс?» (1869) Михайловский развивает своё учение о типах и степенях развития. Современный буржуазный общественный строй стоит на высокой степени развития, но это высокая степень низшего типа. И наоборот. Первобытный строй находился на крайне низкой степени развития, но зато представлял собою высший тип. Это же относится и к современной крестьянской общине, экономически отсталой по сравнению с формами капиталистического хозяйства, но являющей высший тип общественной организации. Задача «критически мыслящих личностей» заключается в том, чтобы через слияние с народом перевести высокий тип общественной организации к столь же высокой степени его развития.

Вот ключевое место из статьи Михайловского: «Первобытное общество представляет в целом массу совершенно однородную. Все члены его занимаются одними и теми же сведениями, имеют одни и те же нравы и обычаи. Но каждый из них, отдельно взятый, вполне разнороден: он и охотник, и пастух, он и лодки умеет делать, и оружие, и жилище сам себе строит…

Но вот происходит первое дифференцирование общества на управляющих и управляемых. Общество сделало шаг от однородности к разнородности, но входящие в его состав неделимые перешли, напротив, от разнородности к однородности. Мускульная система у одних стала развиваться в ущерб нервной системе, а у других наоборот…

Цельность личности, её разнородность, полнота развития всех её сил и способностей – словом, все необходимые условия для счастья – уступили место экономической и общественной специализации, тому процессу, который превращает человека в “палец от ноги”, в колёсико бесконечно большой общественной и государственной машины». По этому поводу Михайловский приводит очень убедительный пример. В ряду поколений тульских оружейников переход от разнородности к однородности происходил следующим образом: «Предки их делали всё ружьё, и потому должны были принимать в соображение такие данные, которые совершенно не нужны и непригодны потомкам, только сверлящим стволы или делающим курки. Поэтому предки были разностороннее потомков».

Цивилизация развивается за счёт раздробления отдельного человека, уничтожения его личности. Чтобы использовать одну какую-либо его силу, один его орган, от него отнимаются другие. Так, древние спартанцы выкалывали глаза своим рабам, приставленным к ручным мельницам, чтобы эти несчастные не развлекались, а могли бы молоть и молоть без конца. Такой тип развития Михайловский не считает прогрессом, ибо он приводит к деградации личности.

Прогресс возможен лишь на путях развития простых форм кооперации, в которых экономическое разделение труда между индивидами заменяется физиологическим разделением труда между отдельными органами этих индивидов. Отсюда – уникальная формула прогресса Михайловского: «Прогресс есть постепенное приближение к целостности неделимых, к возможно полному и всестороннему разделению труда между органами и возможно меньшему разделению труда между людьми. Безнравственно, несправедливо, вредно, неразумно всё, что задерживает это движение. Нравственно, справедливо, разумно только то, что уменьшает разнородность общества, усиливая тем самым разнородность его отдельных членов».

В идеализации крестьянского общинного уклада Михайловский сходился с Лавровым. Вслед за ним он считал также, что историю творят не народные массы, а отдельные «критически мыслящие личности» В работе «Герои и толпа» (1882) Михайловский утверждал, что народное сознание в современном обществе, изуродованном разделением труда, находится в состоянии пассивности и склонно к бессознательному подражанию. Однако на массовую психологию «толпы» особое влияние оказывает «герой», сильная личность, способная увлечь её за собою на любое дело, как доброе, так и злое, как на подвиг, так и на преступление.

Призвание современной интеллигенции Михайловский видит в «благотворительной опеке народного развития». Поэтому он терпимо и даже сочувственно оценивает умеренное культурничество. Он считает, что «коренные начала русской экономической жизни не требуют революции», но требуют поддержки общины, организации различных форм кооперативного движения, поощрения кустарных промыслов, поддержки государством мелкой народной промышленности.

Михайловский принадлежал к умеренному крылу народничества, которое в семидесятые годы не занимало лидирующего положения в общественной жизни. Ведущую роль в ней играло тогда народничество радикальное, осуществившее попытку поднять крестьянство на революцию. У «ходоков в народ» с революционными целями были свои идеологи, вожди и наставники: П. Л. Лавров, М. А. Бакунин, П. Н. Ткачёв. Но между ними существовали разногласия и споры. В чём заключалась суть их политических программ, с чем были связаны споры и разногласия?

Общественная позиция Михаила Александровича Бакунина (1814–1876)

К 1870-м годам Бакунин, находившийся в эмиграции, становится одним из идейных вождей и вдохновителей «хождения в народ». В работе «Государственность и анархия» он утверждает, что общественный организм России после реформы 1861 года раскололся на два враждебных полюса. На одном – общинное крестьянство, способное к историческому развитию. На другом – государственная надстройка, паразитический нарост на здоровом теле народной жизни, удерживающийся на нём с помощью насилия. Между двумя этими полюсами идёт постоянная вражда. Крестьянский мир искони борется с государством и правящими классами за торжество своих общинных начал, за разрушение паразитической надстройки. Эта борьба нуждается сейчас в направляющем, организующем элементе, каким и должна стать революционная интеллигенция.

Бакунин-теоретик признает научную ценность «Капитала» Карла Маркса, но лишь в двух моментах: в необходимости «экспроприации экспроприаторов» и в организации коллективного владения средствами производства. Далее начинаются расхождения. Вслед за Прудоном Бакунин отрывает экономическую организацию общества от политической. Экономическая организация является результатом естественной связи между людьми в процессе трудовых отношений их друг с другом. И сама по себе она стремится к равенству, справедливости и коллективизму.

Но на пути её естественного развития встаёт надстройка, политическим насилием насаждающая в обществе социальное неравенство. Главной целью революции должно быть полное уничтожение этой надстройки, разрушение государства, освобождение естественной и живой экономической стихии от его ига. Эта стихия в своём широком разливе сама придёт к естественной для неё коллективистской и разумной организации.

Бакунин считал бессмысленной борьбу за улучшение государственных форм или захват государственной власти. «Между революционной диктатурой и государственной, – утверждал он, – вся разница только во внешней оболочке: обе одинаково реакционны». Единственно плодотворным и творческим видом борьбы за освобождение является бунт, анархическая революция.

Бунт не будет в русских условиях «бессмысленным и беспощадным», так как в душе русского крестьянина существует исторически выработанный, ставший общенародным культурным инстинктом социалистический идеал «жизни миром». К этому творческому бунту крестьянская масса сейчас готова. Не хватает лишь искры, чтобы вспыхнуло пламя. «Летучая» пропаганда интеллигентов поднимет бунтарские настроения в народе и будет той искрой, которая вызовет революционный пожар. Этот пожар уничтожит паразитическое государство и приведёт крестьянский мир к социалистической федерации сельских общин, организующих жизнь на началах общинного самоуправления.

Программа Бакунина встретила неприятие у Лаврова. Он считал, что в настоящее время народ не готов к революционной борьбе. Грядущая революция нуждается в тщательной культурной подготовке, в длительном воспитательном периоде, призванном внести сознательное начало в стихийные, бунтарские настроения народных масс. Эта воспитательно-подготовительная работа выпадает ныне на долю русской интеллигенции.

Общественно-политические взгляды Петра Никитича Ткачёва (1844–1886)

Совершенно иначе относился к политической борьбе Ткачёв. Как и все народники, он связывал надежду на будущее России с крестьянством, с его социалистическими инстинктами, с общинным владением землёй. Но, в отличие Лаврова и Бакунина, он считал, что крестьянство в силу своей пассивности и отсталости совершить революцию не способно. Община может стать «ячейкой социализма» только после уничтожения существующего государственного строя. Первоочередную задачу революции он видел в захвате государственной власти и установлении диктатуры «революционного меньшинства». Эта диктатура откроет путь для «революционно-устроительной деятельности» интеллигенции в народе. Политическая революция будет первым шагом к революции социальной. Поэтому Ткачёв оправдывал политический террор, целью которого являлся захват власти в стране горсткой революционеров.

Основные этапы «хождения в народ»

Первые народнические кружки (Н. В. Чайковского, Ф. В. Волховского), начавшие «хождение в народ», придерживались тактики Лаврова. Под видом сельских учителей, врачей, писарей в волостных правлениях революционеры пытались закрепиться в деревне и вести систематическую пропаганду революционных идей в крестьянской среде.

Однако правительственные репрессии показали вскоре, что подобная «оседлая» пропаганда затруднительна. К тому же движение принимало всё более широкий, массовый характер, молодёжью овладевало революционное нетерпение. Таким настроениям более соответствовала идея «летучей» пропаганды, к которой молодёжь и приступила. Массовое «хождение в народ» завершилось в 1874 году арестами нескольких тысяч человек и последовавшими затем процессами «193-х» и «50-ти».

После провала первой волны «хождения в народ» революционеры решили вновь сменить летучую агитацию организацией прочных поселений в деревне, но действовать при этом крайне осмотрительно. Они сплотились в 1876 году в подпольную организацию «Земля и воля». Основой её считались поселения в деревне, а подвижный идеологический центр оставался в нескольких крупных городах и вёл пропаганду среди учащейся молодежи и рабочих.

Вскоре между деревенскими поселенцами и городским ядром землевольцев возникли разногласия. Первые всё более и более убеждались в невозможности поднять народ на революцию в ближайшее время и частично переходили к культурной деятельности в деревне, отказываясь от революционных целей. Вторые, напротив, всё более и более заражались революционным нетерпением и энтузиазмом, находясь под большим давлением молодых интеллигентских сил. В городской прослойке землевольческой организации становилась популярной ткачёвская идея политического террора.

Летом 1879 года на съезде партии в Воронеже «Земля и воля» распалась: «политики» организовали новую партию «Народная воля», провозгласив главной целью движения политический переворот и террористические формы борьбы с правительством, «деревенщики» во главе с Г. В. Плехановым и П. Б. Аксельродом отделились в свою партию под названием «Чёрный передел».

1 марта 1881 года, после многократных покушений, народовольцы убили Александра II. Это событие подтолкнуло либералов на последнюю и самую решительную попытку реформировать самодержавие. В газете М. М. Стасюлевича «Порядок» было опубликовано открытое обращение к новому царю Александру III с предложением ввести в России представительную форму правления. Одновременно в адресах и заявлениях многих земских собраний выдвигается требование созыва Всероссийского земского собора.

Однако в этой критической ситуации либеральное движение тоже раскололось на два лагеря. Правая его часть в лице Г. К. Градовского и Б. Н. Чичерина направляет Александру III записку о несвоевременности введения конституции: «власти необходимо показать свою энергию» перед угрозой революции.

Консервативные взгляды Михаила Никифоровича Каткова (1818–1887)

Начало 1880-х годов характеризуется расцветом консервативной идеологии. На крайне правые позиции переходит редактор журнала «Русский вестник» и газеты «Московские ведомости» Катков. В 1884 году в «Московских ведомостях» он занимает «наблюдательный пост», с высоты которого произносит приговоры «врагам отечества» и призывает правительство к «твёрдой власти», способной «внушать спасительный страх». Его общественная позиция чётко формулируется в статье о «царском пути», написанной в момент вступления на престол Александра III:

«Предлагают много планов. Но есть один царский путь. Это – не путь либерализма или консерватизма, новизны или старины, прогресса или регресса. Это и не путь золотой середины между двумя крайностями. С высоты царского трона открывается стомиллионное царство. Благо этих ста миллионов и есть тот идеал и вместе тот компас, которым определяется и управляется истинный царский путь.

В прежние века имели в виду интересы отдельных сословий. Но это не царский путь. Трон затем возвышен, чтобы перед ним уравнялось различие сословий, цехов, разрядов и классов. Бароны и простолюдины, богатые и бедные, при всём различии между собой, равны перед царём. Единая власть и никакой иной власти в стране и стомиллионный, только ей покорный народ, – вот истинное царство…

Только по недоразумению думают, что монархия и самодержавие исключают “народную свободу”, на самом же деле они обеспечивают её более, чем всякий шаблонный конституционализм. Только самодержавный царь мог без всякой революции, одним своим манифестом, освободить 20 миллионов рабов и не только освободить лично, но и наделить их землёй. Дело не в словах и в букве, а в духе, всё оживляющем.

Да положит Господь, Царь царствующих, на сердце Государя нашего шествовать этим воистину царским путём, иметь в виду не прогресс или регресс, не либеральные или реакционные цели, а единственно благо своего стомиллионного народа…»

Историософские воззрения Константина Николаевича Леонтьева (1831–1891)

Леонтьев отстаивал в 1880-е годы свои консервативные убеждения в книгах «Восток, Россия и славянство» (т. 1–2, 1885–1886) и «Наши новые христиане. Ф. М. Достоевский и граф Лев Толстой» (1882). Он называл Каткова «нашим политическим Пушкиным», но, в отличие от него, давал религиозно-философское обоснование курсу правительства Александра III на сильную власть и подавление как революционного, так и либерального свободомыслия.

Философские взгляды Леонтьева формировались под воздействием русского идеолога «неославянофильского» направления Николая Яковлевича Данилевского (1822–1885). В труде «Россия и Европа» (1869) Данилевский утверждал существование в истории обособленных друг от друга, развивающихся по своим индивидуальным законам национальных «культурно-исторических типов». Подобно живому организму, они проходят стадии возмужания, дряхления и неизбежной гибели. В ходе истории один культурно-исторический тип сменяется и вытесняется другим. В современном историческом процессе качественно новым и развивающимся оказывается, по Данилевскому, «славянский тип», наиболее ярко выраженный в русском народе.

Леонтьев наследует у Данилевского идею культурно-исторических типов, утверждая, что каждый из них проходит в истории три стадии развития: 1) первичной простоты, 2) цветущей сложности, 3) вторичного смесительного упрощения. Главным признаком упадка и вступления нации в стадию вторичного смесительного упрощения Леонтьев считает распространение буржуазного либерализма и социализма с их идеалами равенства и культом всеобщего благополучия.

Либерализму и социализму в России Леонтьев противопоставлял «византизм» – сильную монархическую власть и строгую церковность. Эти общественные институты призваны сохранить и укрепить в стране общественное неравенство, пестроту сословных интересов и привилегий – «цветущую сложность» национальной жизни. Государственное и религиозное могущество России превращает её в новый исторический центр, тормозящий процесс либерализации и распространения революционных идей.

Леонтьев был принципиальным противником самой идеи прогресса, которая, по его учению, приближает тот или иной народ к смесительному упрощению и смерти. Остановить, задержать прогресс и «подморозить» Россию – эта идея Леонтьева пришлась ко двору консервативной политике Александра III.

Консервативная идеология. К. П. Победоносцев

Существенную роль в борьбе с конституционными идеалами русских либералов и примкнувших к ним в 1890-е годы радикальных народников играл обер-прокурор Святейшего Синода Константин Петрович Победоносцев (1827–1907). В своём «Московском сборнике» (1896) он немало страниц посвятил обличению безверия русской интеллигенции, связывая этот порок с влиянием идей, идущих с Запада.

Главный изъян этих идей он видел в утверждении антихристианской по своей сути веры в «исконное совершенство человеческой природы». Эта прекраснодушная вера, отрицающая догмат о грехопадении человека, породила «чрезмерные ожидания, происходящие от чрезмерного самолюбия и чрезмерных искусственно образовавшихся потребностей». Из этой веры в человека вышли идеи свободы, равенства и братства, убеждения, что в демократических институтах власти действует закон народоправства и все решения принимаются с учётом мнения большинства.

В статьях «Великая ложь нашего времени» и «Новая демократия» Победоносцев утверждал, что «одно из самых лживых политических начал есть начало народовластия, та, к сожалению, утвердившаяся со времён французской революции идея, что всякая власть исходит от народа и имеет основание в воле народной. Отсюда истекает теория парламентаризма, которая до сих пор вводит в заблуждение массу так называемой интеллигенции…»

«На фронтоне этого здания красуется надпись: “Всё для общественного блага”. Но это не что иное, как самая лживая формула; парламентаризм есть торжество эгоизма, высшее его выражение. Всё здесь рассчитано на служение своему я».

«Вот как практикуется выборное начало. Честолюбивый искатель сам выступает перед согражданами и старается всячески уверить их, что он, более чем всякий иной, достоин их доверия. Из каких побуждений выступает он на это искательство? Трудно поверить, что из бескорыстного усердия к общественному благу… Кто по натуре своей способен к бескорыстному служению общественной пользе в сознании долга, тот не пойдёт заискивать голоса, не станет воспевать хвалу себе на выборных собраниях, нанизывая громкие и пошлые фразы. Такой человек раскрывает себя и силы свои в рабочем углу своём или в тесном кругу единомышленных людей, но не пойдёт искать популярности на шумном рынке…

Лучшим людям долга и чести противна выборная процедура: от неё не отвращаются лишь своекорыстные, эгоистические натуры, желающие достигнуть своих личных целей. Такому человеку не стоит труда надеть на себя маску стремления к общественному благу, лишь бы приобрести популярность. Он не может и не должен быть скромен, – ибо скромности его не заметят, не станут говорить о нём. Своим положением и тою ролью, которую берёт на себя, – он вынуждается лицемерить и лгать с людьми, которые противны ему… Какая честная натура решится принять на себя такую роль?»

«Выборы – дело искусства, имеющего, подобно военному искусству, свою стратегию и тактику. Кандидат не состоит в прямом отношении к своим избирателям. Между ним и избирателями посредствует комитет, самочинное учреждение, коего главной силой служит – нахальство. Искатель представительства, если не имеет ещё сам по себе известного имени, начинает с того, что подбирает себе кружок приятелей и споспешников; затем все вместе производят около себя ловлю, то есть приискивают в местной аристократии богатых и не крепких разумом обывателей, и успевают уверить их, что это их дело, их право и преимущество стать во главе – руководителями общественного мнения.

Всегда находится достаточно глупых или наивных людей, поддающихся на эту удочку, – и вот, за подписью их, появляется в газетах и наклеивается на столбах объявление, привлекающее массу, всегда падкую на следование за именами, титулами и капиталами.

Вот каким путем образуется комитет, руководящий и овладевающий выборами, – это своего рода компания на акциях, вызванная к жизни учредителями… Организуются собрания, произносятся речи: здесь тот, кто обладает крепким голосом и умеет быстро и ловко нанизывать фразы, производит всегда впечатление на массу, получает известность, награждается кандидатом для будущих выборов, или, при благоприятных условиях, сам выступает кандидатом, сталкивая того, за кого пришёл вначале работать языком своим. Фраза – и не что иное, как фраза – господствует в этих собраниях. Толпа слушает лишь того, кто громче кричит и искуснее подделывается пошлостью и лестью под ходячие в массе понятия и наклонности!

В день окончательного выбора лишь немногие подают голоса свои сознательно: это отдельные влиятельные избиратели, коих стоило уговаривать по одиночке. Большинство, т. е. масса избирателей, даёт свой голос стадным обычаем, за одного из кандидатов, выставленных комитетом».

«Энтузиасты демократии уверяют себя, что народ может проявлять свою волю в делах государственных: это пустая теория, – на деле же мы видим, что народное собрание способно только принимать – по увлечению – мнение, выраженное одним человеком или некоторым числом людей; например, мнение известного предводителя партии, известного местного деятеля, или организованной ассоциации, или, наконец, – безразличное мнение того или другого влиятельного органа печати…» «Страшно и подумать, что возникло бы у нас, когда бы судьба послала нам роковой дар – всероссийского парламента!».

Всё, что связано с идеей народного представительства, Победоносцев подвергает беспощадной критике. Суд, основанный на этих началах, родит «толпу адвокатов, которым интерес самолюбия и корысти помогает достигать вскоре значительного развития в искусстве софистики и логомахии, чтобы действовать на массу».

Присяжные представляют в этом суде «пёстрое смешанное стадо, собираемое или случайно, или искусственным подбором из массы, коей недоступны ни сознание долга судьи, ни способность осилить массу фактов, требующих анализа и логической разборки».

Ещё более вредна периодическая печать, так называемая «выразительница общественного мнения». Это сила развращающая, ибо она, будучи безответственной за свои мнения и приговоры, вторгается с ними всюду, навязывает читателю свои идеи и механически воздействует на поступки массы самым вредным образом. «Любой уличный проходимец, любой болтун из непризнанных гениев, любой искатель гешефта может, имея свои или достав для наживы и спекуляции чужие деньги, основать газету, созвать толпу писак»…

Александр Блок в поэме «Возмездие» дал Победоносцеву такую уничтожающую характеристику:

В те годы дальние, глухие,

В сердцах царили сон и мгла:

Победоносцев над Россией

Простер совиные крыла…

Но приведённые нами отрывки из статей Победоносцева свидетельствуют о незаурядном уме и проницательности этого консерватора, взгляд которого далёк от «стеклянного взора колдуна».

«Философия общего дела» Николая Фёдоровича Фёдорова (1829–1903)

В эпоху конца 1870-х – 80-х годов начинает обретать популярность учение Фёдорова. Его взгляды во многом разделяет Достоевский («прочёл как бы свои»), Толстой чувствует себя «в силах защитить их», Горький называет его «замечательным», «своеобразным мыслителем». Под влиянием Фёдорова формируется мировоззрение русского философа В. С. Соловьёва и в какой-то мере отца русской космонавтики К. Э. Циолковского.

Будучи библиотекарем Румянцевского музея, Фёдоров вёл аскетический образ жизни, считая грехом всякую собственность, в том числе и собственность на книги. По этой причине он отказывался печатать свой главный труд «Философия общего дела», и его учение распространялось в рукописном виде или в устном изложении его последователей.

В основе «Философии общего дела» лежит мысль о полном овладении человеком тайнами жизни, о победе над смертью и достижении человечеством богоподобного могущества и власти над слепыми силами природы. Фёдоровский проект «регуляции природы» призывает человечество сосредоточить все интеллектуальные, гуманитарные и научно-технические усилия на сознательном управлении эволюцией и на преобразовании природы в соответствии с высшими нравственными потребностями человека. Идея «регуляции природы» включает у Фёдорова переустройство самого человеческого организма, выход человечества в космос, управление космическими процессами, победу над смертью с всеобщим воскрешением предков.

В процессе регуляции человечество, по Фёдорову, собственными усилиями осуществит преображение телесного состава человека, сделав его бессмертным, и одновременно добьётся управления «солнечной и другими звёздными системами». «Порождённый крошечной землёю, зритель безмерного пространства, зритель миров этого пространства должен сделаться их обитателем и правителем».

Для достижения такого могущества человечество должно устранить созданный в процессе эволюции разрыв между отвлечённым познанием мира и практическим делом, между «учёными» и «неучёными». Вчерне такая гармония уже существует в «сельском знании», «которое не отделяется от жизни и составляет с ней одно». Знание преодолеет отвлечённый, «городской» характер и обратится на службу «всесословной» земледельческой общине, где оно начнет осуществляться практически в самой природе. Этим всеобщим знанием будет охватываться вся земля, включая весь пройденный ею земной опыт, и все ушедшие в небытие поколения, солнечная система и космические миры. В процессе познавательно-преобразовательных усилий человечество должно, по Фёдорову, добиться «имманентного воскрешения» всех умерших людей на земле путем овладения тайнами наследственности.

Но для осуществления подобного проекта необходимо в первую очередь отказаться от всяких личных привилегий, являющихся источником вражды и обособления. Нужно освободиться от всех формально-гражданских отношений, страдающих неродственностью. Нужно преобразовать современные города как «совокупность небратских состояний» и положить в основу социально-нравственной организации человечества культ предков, «всемирный культ всех отцов». Этот культ откроет перед человечеством двери «взаимознания», сделает всех людей братски «прозрачными» друг для друга. Без такой нравственной переориентации человеческого прогресса проект регуляции недостижим. Нужно пробудить любовь сынов к отцам, острое сознание ответственности и нравственного долга ныне живущих перед всеми умершими. Всеобщее воскрешение невозможно без глубоких сердечных и нравственных усилий каждого человека и всего человечества. Нужно, чтобы «все рождённые поняли и почувствовали, что рождение есть принятие, взятие жизни от отцов, то есть лишение отцов жизни, – откуда и возникает долг воскрешения отцов, который даёт сынам бессмертие». Только объединившееся в братскую семью живущих и умерших поколений человечество с помощью Божьей благодати придёт к управлению «атомами и молекулами внешнего мира так, чтобы рассеянное собрать, разложенное соединить в тела отцов».

По Фёдорову, прогресс, ведущий человечество к саморазрушению и смерти, нужно остановить и повернуть в другую сторону: к познанию исторического прошлого и овладению слепыми стихиями природы, обрекающими на смерть новые и новые поколения людей. Пора оглянуться назад, обратить внимание на отцов и предков, на их воскрешение, которое должно, по Фёдорову, начаться с изучающей памяти. Это чувство памяти необходимо пробудить у всех людей, призванных сначала в памяти же воскресить всё умершее, «ввести в историю каждый городок и село, как бы незначительны они ни были».

Фёдоров вступает в решительную полемику с толстовским пониманием бессмертия: «Даже величайший враг воскрешения, Толстой, который, чтобы отвергнуть истинное воскресение, назвал воскресением неважную нравственную, совершенно бесплодную перемену, – что он делал, создавая “Войну и мир”, как не воссоздавал, воскрешал своих предков, хотя и делал это лишь мнимо, а не действительно».

Добро Фёдоров определял как «сохранение жизни живущим и возвращение её теряющим и потерявшим жизнь». Толстой же видит добро лишь в братском единении живущих людей «без всякого отношения к умершим отцам, по которым только мы и братья». Человечество призвано преодолеть данный ему слепой природой бесконечный процесс рождения и смерти, в ходе которого родители покорно уступают место детям, а дети забывают родителей, устремляя любовь на своих детей, и т. д.

Вопросы и задания

1. Дайте характеристику общественных взглядов П. Л. Лаврова, Н. К. Михайловского, М. А. Бакунина и П. Н. Ткачёва. Раскройте основные этапы «хождения в народ».

2. Дайте характеристику консервативных взглядов М. Н. Каткова, К. Н. Леонтьева и К. П. Победоносцева.

3. Сформулируйте основные положения «Философии общего дела» Н. Ф. Фёдорова.

Иван Сергеевич Тургенев (1818–1883)

Преходящее и вечное в художественном мире Тургенева

В одном из писем к Полине Виардо Тургенев говорит об особом волнении, которое вызывает у него хрупкая зелёная веточка на фоне голубого далёкого неба. Тургенева обеспокоит контраст между тоненькой веточкой, в которой трепетно бьётся живая жизнь, и холодной бесконечностью равнодушного к ней неба. «Я не выношу неба, – говорит он, – но жизнь, действительность, её капризы, её случайности, её привычки, её мимолетную красоту… всё это я обожаю».

Острее многих русских писателей-современников Тургенев чувствовал кратковременность и непрочность человеческой жизни, неумолимость и необратимость стремительного бега исторического времени. В ранней молодости он написал об этом стихи, которые стали в России популярным романсом:

Утро туманное, утро седое,

Нивы печальные, снегом покрытые,

Нехотя вспомнишь и время былое,

Вспомнишь и лица, давно позабытые.

Вспомнишь обильные страстные речи,

Взгляды, так жадно, так робко ловимые,

Первые встречи, последние встречи,

Тихого голоса звуки любимые.

Вспомнишь разлуку с улыбкою странной,

Многое вспомнишь родное, далёкое,

Слушая ропот колёс непрестанный,

Глядя задумчиво в небо широкое.

Тургенев обладал удивительным талантом бескорыстного, ничем относительным и преходящим не ограниченного художнического созерцания. Однажды он сказал: «Я чувствую себя как бы давно умершим, как бы принадлежащим к давно минувшему, но сохранившим живую любовь к Добру и Красоте. Только в этой любви уже нет ничего личного, и я, глядя на какое-нибудь прекрасное лицо, мало думаю при этом о себе, о возможных отношениях между этим лицом и мною… Возможность пережить в самом себе смерть самого себя – есть, может быть, одно из самых несомненных доказательств бессмертия души. Вот – я умер – и всё-таки жив – и даже, может быть, лучше стал и чище».

Необычайно чуткий ко всему злободневному и сиюминутному, умеющий схватывать жизнь в её прекрасных мгновениях, Тургенев владел одновременно завидной свободой от всего временного и конечного, от всего субъективно-пристрастного, приглушающего остроту зрения, широту взгляда, полноту художественного восприятия.

Наше время, считал он, требует уловить современность в её преходящих образах; слишком запаздывать нельзя. И он не запаздывал. Все его произведения не столько попадали в «настоящий момент» общественной жизни России, сколько его опережали. Тургенев был особенно восприимчив к тому, что стоит «накануне», что ещё только носится в воздухе. По словам Н. А. Добролюбова, он быстро угадывал «новые потребности, новые идеи, вносимые в общественное сознание, и в своих произведениях непременно обращал внимание на вопрос, стоявший на очереди и уже смутно начинавший волновать общество».

Беспристрастная, лишённая эгоизма любовь к жизни позволяла ему видеть её явления во всем их многообразии, в полнокровном движении и развитии. И хотя его называли порой летописцем, создавшим художественную историю русской интеллигенции, в действительности он был не летописец, а провидец. Летописца-хроникёра ведут исторические события, он следует за ними по пятам, он описывает факты, уже совершившиеся. А Тургенев не держит дистанции, постоянно забегая вперёд. Острое художественное чутьё, бескорыстная свобода восприятия позволяют ему по неясным, смутным ещё штрихам настоящего уловить грядущее и воссоздать его, опережая время, в неожиданной конкретности, в живой полноте.

Этот дар Тургенев нёс всю жизнь как тяжкий крест. Ведь его дальнозоркость раздражала современников, не желавших жить, зная наперёд свою судьбу. И в Тургенева часто летели каменья. Но таков уж удел любого художника, наделенного даром «предвидений и предчувствий», любого пророка в своём отечестве. И когда затихала борьба, наступало затишье, сбывались его предчувствия, те же гонители шли к нему на поклон с повинной головой.

Его очевидный противник, революционер-демократ М. Е. Салтыков-Щедрин, писал: «Да и что можно сказать о всех вообще произведениях Тургенева? То ли, что после прочтения их легко дышится, легко верится, тепло чувствуется? Что ощущаешь явственно, как нравственный уровень в тебе поднимается, что мысленно благословляешь и любишь автора? Но ведь это будут только общие места, а это, именно это впечатление оставляют после себя эти прозрачные, будто сотканные из воздуха образы, это начало любви и света, во всякой строке бьющее живым ключом…».

Забегая вперёд, Тургенев оказывался первооткрывателем: он определял пути, перспективы развития русской литературы второй половины XIX столетия. В «Записках охотника», например, уже предчувствовался эпос «Войны и мира» Толстого, «мысль народная». В судьбе Лаврецкого из «Дворянского гнезда» угадывались духовные искания Андрея Болконского и Пьера Безухова. В «Отцах и детях» предвосхищалась мысль Достоевского, характеры будущих его героев от Родиона Раскольникова до Ивана Карамазова.

В отличие от писателей-эпиков, Тургенев предпочитал изображать жизнь не в повседневном, растянутом во времени течении, а в острых и драматических ситуациях. Ведь духовный облик русских людей культурного слоя общества в середине и второй половине XIX века изменялся стремительно: «в несколько десятилетий, по словам В. И. Ленина, совершались превращения, занявшие в некоторых старых странах Европы целые века».

Это вносило драматическую ноту в романы писателя: их отличает краткая завязка, яркая, огненная кульминация и резкий, неожиданный спад с трагическим, как правило, финалом. Они захватывают небольшой отрезок времени, поэтому точная хронология играет в них существенную роль. Жизнь тургеневского героя крайне ограничена в пространстве и времени. Если в характерах Онегина и Печорина «отразился век», то в Рудине, Лаврецком, Инсарове и Базарове отсчёт идёт на десятилетия. Жизнь тургеневских героев подобна ярко вспыхивающей, но быстро гаснущей искре в океане времени.

Все тургеневские романы включены в жёсткие ритмы годового природного круга. Действие в них завязывается весной, достигает кульминации в знойные дни лета, а завершается «под свист осеннего ветра» или «в безоблачной тишине январских морозов». Тургенев показывает своих героев в счастливые мгновения полного расцвета их жизненных сил. Но именно здесь обнаруживаются с катастрофической силой свойственные им противоречия. Потому и минуты эти оказываются трагическими: гибнет на парижских баррикадах Рудин, на героическом взлёте неожиданно обрывается жизнь Инсарова, а потом Базарова и Нежданова…

Но трагические финалы в романах Тургенева не говорят о разочаровании писателя в смысле жизни, в ходе истории. Скорее наоборот: они свидетельствуют о такой любви к жизни, которая доходит до жажды бессмертия, до дерзкого желания, чтобы красота явления, достигнув полноты, превращалась в вечно пребывающую на земле красоту.

В его романах сквозь злободневные события, за спиною героев времени, ощутимо дыхание вечности. Базаров, например, у него говорит: «Узенькое местечко, которое я занимаю, до того крохотно в сравнении с остальным пространством, где меня нет и где дела до меня нет; и часть времени, которую мне удастся прожить, так ничтожна перед вечностию, где меня не было и не будет… А в этом атоме, в этой математической точке, кровь обращается, мозг работает, чего-то хочет тоже… Что за безобразие! Что за пустяки!».

Базаров – нигилист. Он скептичен. Но заметим его смущение, даже растерянность перед парадоксальной силой человеческого духа. Ведь если Базаров осознает несовершенство человека с его смертной природой, если он этим возмущается («что за безобразие»), значит, в нём живёт иное, далёкое от нигилизма мироощущение, возвышающее его над бездушной «природной мастерской». И что такое роман «Отцы и дети», как не утверждение той великой истины, что и бунтующие против высшего миропорядка, по-своему, от противного, доказывают правомерность его существования?!

Да и «Накануне» – это не только роман о сознательно-героических натурах, стремящихся к социальному обновлению, но это ещё и роман о вечном поиске и вечном вызове, который бросает дерзкая личность слепым и равнодушным законам природы. Внезапно заболевает Инсаров, не успев осуществить великое дело освобождения Болгарии. Любящая его русская девушка Елена никак не может смириться с тем, что это конец, что болезнь друга неизлечима.

«О Боже! – думала Елена, – зачем смерть, зачем разлука, болезнь и слёзы? или зачем эта красота, это сладостное чувство надежды, зачем успокоительное сознание прочного убежища, неизменной защиты, бессмертного покровительства? Что же значит это улыбающееся, благословляющее небо, эта счастливая, отдыхающая земля? Ужели это всё только в нас, а вне нас вечный холод и безмолвие? Ужели мы одни… одни… а там, повсюду, во всех этих недосягаемых безднах и глубинах, всё, всё нам чуждо? К чему же тогда эта жажда и радость молитвы? Неужели же нельзя умолить, отвратить, спасти… О Боже! неужели нельзя верить чуду?»

В отличие от Достоевского и Толстого, Тургенев не даёт прямого ответа на вечный вопрос. Он лишь приоткрывает тайну, склонив колени перед обнимающей мир красотою: «О, как тиха и ласкова была ночь, какой голубиною кротостию дышал лазурный воздух, как всякое страдание, всякое горе должно было замолкнуть и заснуть перед этим ясным небом, под этими святыми, невинными лучами!» Тургенев не сформулирует крылатую мысль Достоевского: «красота спасет мир». Но разве все его романы не утверждают веру в преобразующую мир силу красоты, в творчески-созидательную силу искусства? Разве они не укрепляют великую надежду человечества на переход смертного – в бессмертное, временного – в вечное?

«Стой! Какою я теперь тебя вижу – останься навсегда такою в моей памяти! <…> Какой свет, тоньше и чище солнечного света, разлился по всем твоим членам, по малейшим складкам твоей одежды? Какой бог своим ласковым дуновеньем откинул назад твои рассыпанные кудри? Его лобзание горит на твоём, как мрамор, побледневшем челе!

Вот она – открытая тайна, тайна поэзии, жизни, любви! Вот оно, вот оно, бессмертие! Другого бессмертия нет – и не надо. В это мгновение ты бессмертна. Оно пройдёт – и ты снова щепотка пепла, женщина, дитя… Но что тебе за дело! В это мгновенье – ты стала выше, ты стала вне всего преходящего, временного. Это твоё мгновение не кончится никогда. Стой! И дай мне быть участником твоего бессмертия, урони в душу мою отблеск твоей вечности!»

Именно к ней, к обещающей спасение миру красоте простирает Тургенев свои руки. С Тургеневым не только в литературу – в жизнь вошёл поэтический образ спутницы русского героя, «тургеневской девушки»: Натальи Ласунской, Лизы Калитиной, Елены Стаховой, Марианны Синецкой… Писатель избирает цветущий период в женской судьбе, когда в ожидании избранника встрепенётся девичья душа, проснутся к временному торжеству все дремлющие её возможности. В эти мгновения одухотворённое женское существо прекрасно тем, что оно торжествует над своей смертной природой. Излучается такой преизбыток жизненных сил, какой не получит земного воплощения, но останется заманчивым обещанием чего-то более высокого и совершенного.

«…Человек есть на земле существо только развивающееся, следовательно, не оконченное, а переходное… Существование наше есть беспрерывное существование куколки, переходящее в бабочку», – утверждает Достоевский. Тургенев молчит. Но напряженным вниманием к высочайшим взлётам человеческой души он всякий раз подтверждает истину этой мысли.

Вместе с образом «тургеневской девушки» входит в произведения писателя образ «тургеневской любви». Как правило, это первая любовь, одухотворённая и целомудренно чистая. Она решительно разрушает будни повседневного существования: «Первая любовь – та же революция, – пишет Тургенев в повести “Вешние воды”. – однообразно-правильный строй сложившейся жизни разбит и разрушен в одно мгновенье, молодость стоит на баррикаде, высоко вьётся её яркое знамя, и что бы там впереди её ни ждало – смерть или новая жизнь, – всему она шлёт свой восторженный привет».

Тургеневу более чем кому-либо из русских писателей, был открыт идеальный смысл любви. Тургенев испытал это и в личной судьбе – в пронесённом через всю жизнь платоническом чувстве к Полине Виардо. Тургенев открывал в своей избраннице ангелоподобное существо, осенённое тайной, освещённое благодатным небесным сиянием. Душа его упивалась проблесками возвышенного чувства, одухотворённого и бесплотного. Свет любви являлся для него путеводной звездой к торжеству красоты и бессмертия. Потому Тургенев так чутко присматривался к духовной сущности первой любви, чистой, огненно-целомудренной. Здесь секрет облагораживающего влияния тургеневских произведений на юные сердца.

Общественные взгляды Тургенева

По своему душевному складу Тургенев был скорее сомневающимся Гамлетом, в политике же считал себя «либералом-постепеновцем», сторонником медленных политических и экономических преобразований, шаг за шагом приближающих Россию к странам европейского Запада. Однако на протяжении всего творческого пути он питал «влеченье – род недуга» к революционерам-демократам. В либерализме Тургенева были сильны демократические симпатии. Неизменное преклонение вызывали у него «сознательно-героические натуры», цельность их характера, отсутствие противоречий между словом и делом, волевой темперамент окрылённых идеей борцов. Он восхищался их героическими порывами, но в то же время полагал, что они слишком торопят историю, страдают максимализмом и нетерпением. А потому он считал их деятельность трагически обречённой: это верные и доблестные рыцари идеи, но история своим неумолимым ходом превращает их в «рыцарей на час».

В 1859 году Тургенев написал статью под названием «Гамлет и Дон Кихот». В двух этих типах, по Тургеневу, на века схвачены два крайних полюса человеческой природы, две стихии, определяющие жизнь человека: центростремительная (гамлетическая) и центробежная (донкихотская). Характеризуя тип Гамлета, Тургенев думает о «лишних людях», дворянах, под Дон Кихотами же он подразумевает новое поколение – революционеров-демократов. Тургенев хочет быть арбитром в споре этих общественных сил. Он видит сильные и слабые стороны и в Гамлетах, и в Дон Кихотах.

Гамлеты – эгоисты и скептики, они вечно носятся с самими собой и не находят в мире ничего, к чему могли бы «прилепиться душою». Враждуя с ложью, Гамлеты становятся поборниками истины, в которую они тем не менее не могут поверить. Склонность к анализу заставляет их всё подвергать сомнению и не даёт веры в добро. Поэтому Гамлеты нерешительны, в них нет активного волевого начала.

В отличие от Гамлета, Дон Кихот совершенно лишён эгоизма, сосредоточенности на себе, на своих мыслях и чувствах. Цель и смысл существования он видит не в себе самом, а в истине, находящейся «вне отдельного человека». Дон Кихот готов пожертвовать собой ради её торжества. Своим энтузиазмом, лишённым всякого сомнения, он увлекает народные сердца. Но постоянная сосредоточенность на одной идее, «постоянное стремление к одной и той же цели» придают некоторое однообразие его мыслям и односторонность его уму. Как исторический деятель, Дон Кихот неизбежно оказывается в драматической ситуации: исторические последствия его деятельности всегда расходятся с идеалом, которому он служит, и с целью, которую он преследует в борьбе. Достоинство и величие Дон Кихота «в искренности и силе самого убежденья… а результат – в руке судеб».

«У каждого человека своя судьба! – считал Тургенев. – Как облака сперва слагаются из паров земли, восстают из недр её, потом отдаляются, отчуждаются от неё и несут ей, наконец, благодать или гибель, так около каждого из нас самих образуется… род стихии, которая потом разрушительно или спасительно обрушивается на нас».

В эпоху смены поколений общественных деятелей, в эпоху вытеснения либералов дворян радикалами разночинцами Тургенев мечтает о возможности союза двух антикрепостнических сил. Ему бы хотелось видеть в дворянах-гамлетах больше смелости и решительности, а в демократах-донкихотах – трезвости и самоанализа. Он мечтает о герое, снимающем в своём характере крайности гамлетизма и донкихотства. Такой герой, по Тургеневу, возможен, поскольку гамлетизм и донкихотство – два крайних полюса одной человеческой природы. «Чистого» Гамлета, равно как и «чистого» Дон Кихота, в жизни не встретишь: в характерах людей проявляется лишь склонность к тому или иному полюсу.

Получалось, что Тургенев-писатель постоянно стремился встать над схваткой, примирить враждующие партии, обуздать противоположности. Человек терпимый, он решительно отталкивался от любых завершённых и самодовольных систем. «Системами дорожат только те, которым вся правда в руки не даётся, которые хотят её за хвост поймать. Система – хвост правды, но правда как ящерица: оставит хвост, а сама убежит».

В тургеневском стремлении «снять» противоречия и крайности непримиримых общественных течений 60–70-х годов проявилась забота писателя о судьбе отечественной культуры. Он не уставал убеждать ревнителей российского радикализма, что новый водворяющийся порядок должен быть не только силой отрицающей, но и силой охранительной, что, нанося удар старому миру, он должен спасти в нем всё, достойное спасения. Недоверие к завершённым общественным доктринам – философским, политическим, религиозным и всяческим иным – порождалось у Тургенева ощущением особой их опасности для русского человека.

Считая культурный слой движущей силой общества, призванной учить и просвещать народ, Тургенев испытывал обоснованную тревогу по поводу беспочвенности, безоглядности «прогрессивных» слоёв русской интеллигенции, готовых рабски следовать за каждой модной идеей, легкомысленно отворачиваясь от нажитого исторического опыта, от вековых традиций. «И отрицаем-то мы не так, как свободный человек, разящий шпагой, – писал он в романе «Дым», – а как лакей, лупящий кулаком, да ещё, пожалуй, и лупит-то он по господскому приказу». Эту холопскую готовность русской общественности не уважать своих традиций, легко отказываться от предмета вчерашнего поклонения Тургенев заклеймил меткой фразой: «Новый барин народился, старого долой! То был Яков, а теперь Сидор; в ухо Якова, в ноги Сидору!»

«В России, в стране всяческого, революционного и религиозного, максимализма, стране самосожжений, стране самых неистовых чрезмерностей, Тургенев едва ли не единственный, после Пушкина, гений меры и, следовательно, гений культуры, – говорил в 1909 году русский писатель и философ Д. С. Мережковский. – В этом смысле Тургенев, в противоположность великим созидателям и разрушителям Л. Толстому и Достоевскому, – наш единственный охранитель…»

Детство

Иван Сергеевич Тургенев родился 28 октября (9 ноября) 1818 года в Орле. Детские годы он провёл в богатой материнской усадьбе Спасское-Лутовиново Мценского уезда Орловской губернии. По матери – Варваре Петровне – он принадлежал к старинному дворянскому роду Лутовиновых, которые жили в Орловской губернии домоседами и в русские летописи не вошли. Родовая семейная память удержала имя двоюродного деда Тургенева Ивана Ивановича Лутовинова, который закончил Пажеский корпус вместе с Радищевым, но рано вышел в отставку и занялся хозяйством. Он был основателем Спасской усадьбы и собирателем великолепной библиотеки при ней из сочинений русских, французских и немецких классиков XVIII века. Лутовиновы жили широко и размашисто, ни в чём себе не отказывая, ничем не ограничивая властолюбивых и безудержных натур. Эти черты унаследовала и мать писателя.

Отец, Сергей Николаевич, принадлежал к славному в российских летописях роду Тургеневых, выраставшему из татарского корня. В 1440 году из Золотой Орды к великому князю Василию Васильевичу выехал татарский мурза Лев Турген, принял русское подданство, а при крещении в христианскую веру и русское имя Иван. От Ивана Тургенева и пошла на Руси дворянская фамилия Тургеневых. С особой гордостью вспоминал Иван Сергеевич о подвиге своего пращура Петра Никитича Тургенева. В эпоху смуты и польского нашествия, в 1606 году, в Кремле, он всенародно бросил Лжедмитрию в лицо обвинение: «Ты не сын царя Иоанна, а беглый монах… я тебя знаю!» За это был подвергнут праведник жестоким пыткам и казнён.

Отец Тургенева, Сергей Николаевич, участвовал в Бородинском сражении, где был ранен и за храбрость награждён Георгиевским крестом. Воспоминаниями о русской славе 1812 года делился с маленьким Тургеневым и брат отца, Николай Николаевич.

Благодаря родительским заботам Тургенев получил блестящее образование. Он с детских лет читал и свободно говорил на трёх европейских языках: немецком, французском и английском – и приобщался к духовным сокровищам Спасской библиотеки.

Но под кровом родительского дома Тургеневу не суждено было испытать поэзии семейных чувств. Отец писателя в домашних делах не принимал никакого участия и холодно относился к матери. Он женился на Варваре Петровне не по любви, а по расчёту: род Тургеневых к началу ХIХ века разорился и обнищал. Семейные неурядицы отрицательно сказывались на характере матери. С каждым годом она становилась капризнее и подозрительнее, а свои личные обиды вымещала на окружающих.

От разрушительного влияния крепостнического произвола спасало Тургенева надежное покровительство людей из народа. Доморощенный актёр и поэт Леонтий Серебряков стал для мальчика настоящим учителем родного языка и литературы. Впоследствии Тургенев так вспоминал о самых счастливых мгновениях своего детства: «Невозможно передать чувство, которое я испытывал, когда, улучив удобную минуту, он внезапно, словно сказочный пустынник или добрый дух, появлялся передо мною с увесистой книгой под мышкой и, украдкой кивая длинным кривым пальцем и таинственно подмигивая, указывал головой, бровями, плечами, всем телом на глубь и глушь сада, куда никто не мог проникнуть за нами и где невозможно было нас отыскать!.. Раздаются наконец первые звуки чтения! Всё вокруг исчезает… нет, не исчезает, а становится далёким, заволакивается дымкой, оставляя за собою одно лишь впечатление чего-то дружелюбного и покровительственного! Эти деревья, эти зелёные листья, эти высокие травы заслоняют, укрывают нас от всего остального мира; никто не знает, где мы, что мы – а с нами поэзия, мы проникаемся, мы упиваемся ею, у нас происходит важное, великое, тайное дело…»

Юность

В начале 1827 года Тургеневы переехали в Москву, в собственный дом на Самотёке: пришла пора готовить детей к поступлению в высшие учебные заведения. Тургенев учился в частном пансионе Вейденгаммера, а в 1829 году, в связи с введением нового университетского устава, в пансионе Краузе, дававшем более глубокие знания древних языков.

Летом 1831 года Тургенев вышел из пансиона и стал готовиться к поступлению в Московский университет на дому с помощью известных московских педагогов П. Н. Погорельского, Д. Н. Дубенского, И. П. Клюшникова, начинающего поэта, члена философского кружка Н. В. Станкевича.

Годы учёбы Тургенева на словесном отделении Московского (1833–1834), а затем на историко-филологическом отделении философского факультета Петербургского университетов (1834–1837) совпали с пробудившимся интересом русской молодёжи к немецкой классической философии и «поэзии мысли». Тургенев пробует свои силы на поэтическом поприще: наряду с лирическими стихотворениями он создаёт романтическую поэму «Стено», в которой, по позднейшему признанию, «рабски подражает» «Манфреду» Байрона. Среди петербургской профессуры выделяется Пётр Александрович Плетнёв, друг Пушкина, Жуковского, Баратынского, Гоголя, специалист по истории русской словесности. Ему он и отдаёт на суд свою поэму, за которую Плетнёв пожурил, но, как вспоминал Тургенев, «заметил, что во мне что-то есть! Эти два слова возбудили во мне смелость отнести к нему несколько стихотворений…» Два из них – «Вечер» и «К Венере Медицейской» – Плетнёв отобрал и опубликовал в перешедшем к нему после гибели Пушкина журнале «Современник» (№ 1 и 4 за 1838 год).

Плетнёв не только одобрил первые опыты Тургенева, но и стал приглашать его к себе на литературные вечера, где начинающий поэт встретил Пушкина, общался с А. В. Кольцовым и другими русскими писателями. Смерть Пушкина потрясла юношу: он стоял у его гроба и, вероятно, с помощью А. И. Тургенева, приятеля отца, упросил Никиту Козлова срезать локон волос с головы поэта. Этот локон, помещённый в специальный медальон, Тургенев хранил всю жизнь.

Во время учебы в Петербургском университете Тургенев остро пережил одну за другой потери близких людей. В 1834 году скоропостижно скончался отец, затем – восемнадцатилетний друг Михаил Фиглев. В апреле 1837 года умер тяжело больной младший брат Сергей (1821–1837). Удары слепой и равнодушной к человеку силы укрепляли мысль о несовершенстве земного миропорядка, подкрепляли давно пробудившийся интерес Тургенева к философским вопросам. В Тургеневском переводе стихотворения Байрона «Тьма» (1845) речь идёт, например, о конце земной истории. Гаснет солнце, и люди жгут леса, жгут дома, чтобы согреться. В зареве догорающих пожаров начинается кровавая борьба за существование. Люди умирают от ужаса, от холода и голода, от вражды. Жизнь на земле прекращается. Исчезает луна, и поверхность морей, лишённая приливов и отливов, застывает в стеклянной неподвижности. Наступает тьма…

В студенческие годы, на выпускном третьем курсе, Тургеневу пришлось слушать лекции Н. В. Гоголя по истории Средневековья. «Это преподавание, правду сказать, происходило оригинальным образом. Во-первых, Гоголь из трех лекций непременно пропускал две; во-вторых, даже когда он появлялся на кафедре, – он не говорил, а шептал что-то весьма несвязное, показывал нам маленькие гравюры на стали, изображавшие виды Палестины и других восточных стран, и всё время ужасно конфузился. На выпускном экзамене из своего предмета он сидел, повязанный платком, якобы от зубной боли, – с совершенно убитой физиономией – и не разевал рта. Спрашивал студентов за него профессор И. П. Шульгин».

Тургенев не случайно отозвался о преподавательском эксперименте адъюнкт-профессора[2] Гоголя неодобрительно: слушание этого курса закончилось для него неприятностью. Ему попался на экзаменах вопрос о средневековых пытках. Отвечая, Тургенев сказал, что в их числе была пытка телячьим хвостом, намазанным салом. Услышав это, Шульгин усомнился, но Тургенев уверенно отвечал: «Приводили телёнка, намазывали его хвост салом и заставляли человека, подвергнутого испытанию, взяться за хвост и держаться, что есть мочи, а между тем телёнка ударяли крепко хлыстом. Разумеется, телёнок рвался и бежал опрометью. Если испытуемый удерживался, то его считали правым, если нет – виноватым». Шульгин с усмешкой выслушал и спросил: «Где вы это вычитали?» Тургенев, не смущаясь, назвал автора. Шульгин посчитал его ответ вызывающей мистификацией. Экзамен по истории средних веков Тургенев сдал неудовлетворительно и в 1836 году вышел из университета в звании действительного студента. Пришлось по специальному разрешению посещать лекции выпускного курса ещё один год и затем повторно сдавать экзамены в 1837 году для получения степени кандидата, открывавшей перед Тургеневым перспективу дальнейшего обучения за границей.

15 мая 1838 года на пароходе «Николай I» Тургенев отправился в Германию. По примеру лучших юношей своего времени он продолжил философское образование в Берлинском университете (1838–1841), где дружески сошёлся с колонией русских студентов: Н. В. Станкевичем. Т. Н. Грановским, Н. Г. Фроловым, Я. М. Неверовым. М. А. Бакуниным. Он слушал лекции по философии из уст талантливого ученика Гегеля, поэта и драматурга, молодого профессора Карла Вердера (1806–1893), влюбленного в своих русских учеников и часто проводившего с ними философские вечера.

«Вы представьте, сошлись человек пять-шесть мальчиков, одна сальная свеча горит, чай подаётся прескверный и сухари к нему старые-престарые; а посмотрели бы вы на все наши лица, послушали бы речи наши! В глазах у каждого восторг, и щёки пылают, и сердце бьётся, и говорим мы о Боге, о правде, о будущности человечества, о поэзии…», – так передал Тургенев атмосферу этих студенческих вечеров в романе «Рудин».

Плеяду немецких романтиков, писателей и философов, разбудила Французская революция. Романтики отрицательно оценили её результаты. Буржуазное общество с его утилитарным взглядом на жизнь, с принесением духовных ценностей в жертву материальному благополучию и эгоистическому расчёту вызвало резкое их неприятие. Ф. Шлегель писал: «Повсюду мы находим теперь громадную массу пошлости, вполне сложившейся и оформленной, проникшей более или менее во все искусства и науки. Такова толпа; господствующий принцип человеческих дел в настоящее время, всем управляющий и всё решающий, – это польза и барыш и опять-таки польза и барыш».

Немецкий романтизм начался с отрицания мировоззрения просветителей, нацеленного на изменение внешнего мира, на социально-экономическую перестройку общества, на изменение его политико-правовых норм. Немецкие романтики сделали акцент не на внешних свободах, а на духовном преображении человека. Предлагая начинать с перестройки сознания, они надеялись этим путем прийти и к более глубокому переустройству мира. Революции социальной они противопоставили революцию духовную. Отрицая рационализм и атеизм французских просветителей, романтики мечтали о возрождении в человеке творческой энергии, которая питается христианской верой. Они обожествляли поэтов и музыкантов, людей искусства.

Романтики пересмотрели взгляды на смысл и задачи искусства. Просветители видели его назначение в подражании природе. Романтики считали, что высокое искусство не подражает, а преображает природу, что оно противостоит низменным интересам обывателей, «филистеров», что оно самоценно и утилитарные цели не могут его интересовать и воодушевлять. Искусство призвано не отражать действительный мир, а пересоздавать его. Главную роль романтики отводили не наблюдению, а воображению.

Мировоззренческой основой немецких романтиков стала философия Шеллинга и Гегеля. В становлении художественного мироощущения Тургенева эта философия сыграла ключевую роль. Шеллинг и Гегель дали русской молодежи 1830-х годов целостное воззрение на жизнь природы и общества, вселили веру в разумную целесообразность исторического процесса, ведомого Творцом к конечному торжеству Добра, Истины и Красоты, к «мировой гармонии».

Грядущее торжество этой гармонии предвосхищается в произведениях гениально одарённых людей, являющихся художниками или философами. Гений, по Шеллингу, обладает интеллектуальной интуицией, с помощью которой он одухотворяет объективную реальность жизни в своих произведениях. Искусство (а у Гегеля – философия) – высшая форма проявления творческих сил Мирового Духа. В гениальных художественных созданиях проектируется идеальный мир, к которому устремлена Вселенная в своём развитии, достигается будущее торжество космических стихий над разрушительными, хаотическими.

Ключевую роль в мировом процессе одухотворения Вселенной наряду с искусством играет, по Шеллингу, любовь. Это универсальное чувство, просветляющее мир. Любовь между мужчиной и женщиной – одно из могущественнейших проявлений всеобщего мирового закона любви, усилием которой творится, совершенствуется и одухотворяется мироздание. Поэтому люди тургеневского поколения обожествляли это чувство, видели в нём небесный дар. А любящий человек в их глазах представал как счастливец, отмеченный особым вниманием Творца.

Немецкая классическая философия смотрела на историю человечества как на развитие от состояния, в котором нет свободы, а сознание людей помрачено злом, к торжеству правды и добра. «Всемирный дух, – писал Гегель, – никогда не стоит на одном месте. Он постоянно идёт вперёд, потому что в этом движении вперёд состоит его природа. Иногда кажется, что он остановился, что он утрачивает своё стремление к самопознанию. Но это только так кажется. На самом деле в нём совершается тогда глубокая внутренняя работа, незаметная до тех пор, пока не обнаружатся достигнутые ею результаты, пока не разлетится в прах кора устаревших взглядов и сам он, вновь помолодевший, не двинется вперёд семимильными шагами».

Русским юношам 1830-х годов, тяжело переживавшим политическую реакцию, наступившую в России после подавления декабристов, такая философия давала веру в грядущие перемены. И в Берлине, в кружке русских студентов, говорили не только о «Всемирном духе», но и необходимости общественных преобразований. А однажды участники кружка, взявшись за руки, дали «торжественное обещание» посвятить все силы борьбе за отмену крепостного права. Это была клятва, которую Тургенев называл «аннибаловой»[3].

Молодость

В 1843 году, вскоре после возвращения из Берлина, Тургенев познакомился с В. Г. Белинским, высоко оценившим его поэтическое творчество. Весной 1843 года, уезжая в Спасское, через посредников Тургенев передал Белинскому на суд свою поэму «Параша», только что вышедшую в Петербурге отдельным изданием за подписью «Т. Л.». Молодой поэт решился на очень рискованный поступок. Ведь именно в эти годы Белинский объявил последний бой романтизму и со всею силою своего критического темперамента обрушился на поэтическое «лепетание в стихах», производя, по словам А. И. Герцена, настоящие разгромы в умах читателей. «Проглотят очередную статью с лихорадочным сочувствием – и трех-четырех верований как не бывало».

И вот уже в Спасском в майской книжке «Отечественных записок» Тургенев прочел отзыв Белинского о своём произведении: «один из прекрасных снов на минуту проснувшейся русской поэзии», «глубокая идея», «стих обнаруживает необыкновенный поэтический талант»!.. Такого Тургенев не ожидал и, вероятно, почувствовал больше смущения, чем радости. «И когда в Москве, – вспоминал он, – покойный Киреевский подошёл ко мне с поздравлениями, я поспешил отказаться от своего детища, утверждая, что сочинитель “Параши” не я».

Знакомство с Белинским переросло в искреннюю дружбу. «На меня действовали натуры энтузиастические, – говорил Тургенев. – Белинский принадлежал к их числу». В свою очередь Белинский ценил в Тургеневе блестящую философскую подготовку и чутье к русской жизни: «Вообще Русь он понимает, – замечал критик. – Во всех его суждениях виден характер и действительность. Он враг всего неопределённого, к чему я довольно падок».

Идейный вдохновитель будущих «Записок охотника», Белинский с ревнивой и трогательной заботой следил за становлением писательского дарования Тургенева, укреплял его антикрепостнические убеждения, направлял художественные поиски по демократическому руслу. В разговорах Белинский неоднократно убеждал Тургенева обратиться к изображению народной жизни. «Народ – почва, хранящая жизненные соки всякого развития; личность – плод этой почвы», – говорил он.

Летние месяцы Тургенев проводил в деревне, предаваясь охотничьей страсти. Он подружился с крестьянином-охотником Афанасием Алифановым, который, как живая газета, развёртывал перед Тургеневым хронику деревенской жизни. Охотники, в отличие от дворовых, в силу страннического образа жизни в меньшей степени подвергались развращающему влиянию помещичьей власти. Они сохраняли вольный и независимый ум, чуткость к жизни природы, чувство собственного достоинства. Наблюдая за жизнью крестьянства, Тургенев замечал, что крепостное право не уничтожило живых народных сил, что в «русском человеке таится и зреет зародыш будущих великих дел, великого народного развития». Но чтобы уловить это, надо проникнуться сочувствием к русскому мужику, «родственным к нему расположением, наивной и добродушной наблюдательностью». Охота превращалась для Тургенева в удобный способ изучения всего строя народной жизни, внутреннего склада крестьянской души, не всегда доступной стороннему наблюдателю.

В общении с Афанасием и другими крестьянами Тургенев убеждался, что «вообще охота свойственна русскому человеку: дайте мужику ружьё, хоть верёвками связанное, да горсточку пороху, и пойдёт он бродить, в одних лаптишках, по болотам да по лесам с утра до вечера». На этой общей для барина и мужика охотничьей страсти возникает особый характер отношений между ними, немыслимый в повседневной жизни. Мужики, с которыми Тургенев общался на привалах, были щедро откровенны, доверчиво сообщали свои тайны. Он был для них не барином, а охотником, странником, отрешившимся от тех ложных ценностей, которые в мире неравенства разобщают людей.

«Записки охотника»

В январе 1847 года в культурной жизни России и в творческой судьбе Тургенева произошло значительное событие. В журнале «Современник», который перешёл в руки Некрасова и Панаева, был опубликован очерк «Хорь и Калиныч». Успех его превзошёл все ожидания и побудил Тургенева к созданию целой книги под названием «Записки охотника». На причины популярности этого очерка впервые указал Белинский: «Не удивительно, что маленькая пьеска эта имела такой успех: в ней автор зашёл к народу с такой стороны, с какой до него к нему никто ещё не заходил».

Публикацией «Хоря и Калиныча» Тургенев совершил переворот в художественном решении темы народа. В двух крестьянских характерах он увидел корневые силы нации, определяющие её жизнеспособность, перспективы её дальнейшего роста и становления. Перед лицом практичного Хоря и поэтичного Калиныча потускнел образ их господина Полутыкина. В крестьянстве нашёл Тургенев «почву, хранящую жизненные соки всякого развития», а значение личности «государственного человека», Петра I, он поставил в прямую зависимость от связи с ней. «Из наших разговоров с Хорем я вынес одно убежденье, которого, вероятно, никак не ожидают читатели, – убежденье, что Пётр Великий был по преимуществу русский человек, русский именно в своих преобразованиях». Тургенев открыл в жизни народа тот общенациональный смысл, который Толстой положил потом в основу «мысли народной» художественного мира романа-эпопеи «Война и мир».

Наблюдения над характерами Хоря и Калиныча у Тургенева не самоцель: «мыслью народной» выверяется здесь жизнеспособность или никчёмность «верхов». От Хоря и Калиныча эта мысль устремляется к русскому человеку, к русской государственности. «Русский человек так уверен в своей силе и крепости, что он не прочь и поломать себя: он мало занимается своим прошедшим и смело глядит вперёд. Что хорошо – то ему и нравится, что разумно – того ему и подавай…» А далее Тургенев выводит своих героев к русской природе: от Хоря и Калиныча – к Лесу и Степи. Хорь погружен в атмосферу лесной обособленности: его усадьба располагалась посреди леса на расчищенной поляне. А Калиныч своей бездомностью и душевной широтой сродни степным просторам, мягким очертаниям пологих холмов, кроткому и ясному вечернему небу.

Художественная целостность «Записок охотника» поддерживается искусством тургеневской композиции. Критика – русская и зарубежная – сразу же обратила внимание на композиционную рыхлость очерков в «Записках охотника». П. Гейзе в Германии и П. В. Анненков в России начали разговор об их эстетическом несовершенстве. Подмеченная ими «неразрешённость» композиции в очерках есть, но как к ней отнестись, с какой точки зрения на неё посмотреть? Тургенев сам называет отдельные очерки «отрывками». В изобилии «подробностей», отступлений, «теней и отливов» сказывается не слабость его как художника, а секрет эстетического единства книги, составленной из отдельных, лишь относительно завершенных вещей. Композиционная рыхлость их далеко не случайна и глубоко содержательна: с её помощью образный мир каждого очерка включается в широкую панораму бытия. В концовках очерков Тургенев специально резко обрывает нить повествования, мотивируя это логикой случайных охотничьих встреч. Судьбы людей оказываются незавершенными, и читатель ждёт их продолжения за пределами случайно прерванного рассказа, а Тургенев в какой-то мере оправдывает его ожидания: разомкнутый финал предыдущего очерка часто подхватывается началом последующего, незавершенные сюжетные нити получают продолжение и завершение в других очерках, с другими героями.

В «Хоре и Калиныче», например, есть эпизод о тяжбе помещика Полутыкина с соседом: «Сосед Пичуков запахал у него землю и на запаханной земле высек его же бабу» (C., IV, 12). Эта «случайная» деталь выпадает из композиционного единства очерка, о ней и сообщается мимоходом: главный интерес Тургенева сосредоточен на образах Калиныча и Хоря. Но художественная деталь, обладающая относительной самостоятельностью, легко включается в далёкий контекст. В «Однодворце Овсяникове» курьёзы помещичьего размежевания, непосильным бременем ложащиеся на плечи крепостных крестьян, развертываются в целую эпопею крепостнических самодурств и бесчинств. Рассказы Овсяникова о дворянских междоусобицах, об издевательствах богатых помещиков над малой братией – однодворцами – уводят повествование вглубь истории до удельной, боярской Руси. «Гул» истории в «Записках охотника» интенсивен и постоянен; Тургенев специально стремится к этому, историческое время в них необычайно ёмко и насыщенно: оно заключает в свои границы не годы, не десятилетия – века.

Постепенно, от очерка к очерку, от рассказа к рассказу, нарастает в книге мысль о несообразности и нелепости векового крепостнического уклада. В «Однодворце Овсяникове» история превращения французского барабанщика Лежёня в учителя музыки, гувернера и, наконец, в дворянина характерна по-своему: любой иностранный выходец чувствовал себя в России свободнее, «крепь» опутывала по рукам и ногам только русского человека, русского крестьянина. И вот в следующем рассказе «Льгов» охотник натыкается у сельской церкви на почерневшую урну с надписью: «Под сим камнем погребено тело французского подданного, графа Бланжия» (C., IV, 83). Судьба барабанщика Лежёня повторяется в ином варианте.

Но тут же дается другой, русский вариант судьбы человека в крепостнически-беззаконной стране. Тургенев рассказывает о господском рыболове Сучке, который вот уже семь лет приставлен ловить рыбу в пруду, в котором рыба не водится. Жизнь Сучка – сплошная цепь драматических несообразностей, играющих по своему произволу человеческой личностью. В каких только должностях не пришлось побывать Сучку по сумасбродной воле господ: обучался он сапожному ремеслу, был казачком, кучером, поваром, кофишенком, рыболовом, актёром, форейтором, садовником, доезжачим, снова поваром и опять рыболовом. Тургенев показывает драматические последствия крепостнических отношений, их развращающее воздействие на психологию народа. Человек перестает быть хозяином своей собственной судьбы и своей земли. Более того, он привыкает к противоестественному порядку вещей, начинает считать его нормой и перестаёт возмущаться своим положением. Аналогичным образом складываются в книге судьбы многих её героев: шумихинского Стёпушки, скотницы Аксиньи с садовником Митрофаном из «Малиновой воды»; псаря Ермилы, у которого собаки никогда не жили, из «Бежина луга». Одна судьба цепляется за другую, другая за третью: возникает единая «хоровая» судьба народа в стране, где жизнью правит крепостнический произвол. Разные судьбы «рифмуются» друг с другом, участвуют в создании монументального образа крепостного ига, оказывающего развращающее влияние на жизнь нации.

В «Записках охотника» сталкиваются друг с другом две России: официальная, крепостническая, с одной стороны, и народно-крестьянская, живая и поэтическая – с другой. И все герои, эту книгу населяющие, тяготеют к этим двум полюсам – «мёртвому» или «живому». Характер помещика Полутыкина набрасывается в «Хоре и Калиныче» лёгкими штрихами: походя упоминается о его французской кухне, о конторе, которая им упразднена. Но «полутыкинская» пустопорожность в книге оказывается не столь случайной и безобидной. Мы встретимся с барскими конторами в особом очерке «Контора», мы увидим «полутыкинское» в жутковатом образе «мерзавца с тонкими вкусами», «культурного» помещика Пеночкина.

Изображая народных героев, Тургенев тоже выходит за пределы «частных» индивидуальностей к общенациональным силам и стихиям жизни. Характеры Хоря и Калиныча, как два полюса магнита, начинают притягивать к себе всех последующих, живых героев книги. Одни из них тяготеют к поэтичному, душевно-мягкому Калинычу, другие – к деловому и практичному Хорю. Устойчивые, повторяющиеся черты героев проявляются даже в портретных характеристиках: внешний облик Калиныча перекликается с портретом Стёпушки и Касьяна. Родственных героев сопровождает, как правило, общий пейзажный мотив.

Живой, целостный образ народной России увенчивает в книге Тургенева природа. Лучшие герои «Записок охотника» не просто изображаются на её фоне, а выступают как продолжение её стихий: из игры света и тени в берёзовой роще рождается поэтичная Акулина в «Свидании», из грозовой ненастной мглы, раздираемой фосфорическим светом молний, появляется загадочная фигура Бирюка. Тургенев изображает в «Записках охотника» скрытую от многих взаимную связь всего в природе: человека и реки, человека и леса, человека и степи.

Удивителен с этой точки зрения рассказ «Бежин луг»: в нём, как в капле воды, отражается художественный мир книги в целом. Это живой организм с динамичным, стремительно развивающимся сюжетом. Всё в нем движется от мрака к свету, от тьмы к солнцу, от загадок и тревожных вопросов к их разрешению. Рассказ открывается впечатляющей картиной июльского дня. Утренняя заря, разливаясь кротким румянцем, пробуждает в памяти читателя Калиныча с лицом кротким и ясным, как вечернее небо, а вслед за ним и других героев с поэтическим складом души, уже не отделимых от устойчивого в книге пейзажного лейтмотива. Люди и природа дышат здесь одной жизнью, «помнят» друг о друге, выступают как органы единого и живого существа.

Душою этого единства является личность автора, Тургенева, слитая с жизнью народа, с глубинными пластами русской и даже праславянской культуры. Из этого бездонного источника черпает она свою поэзию. «Солнце – не огнистое, не раскалённое, как во время знойной засухи, не тускло-багровое, как перед бурей, но светлое и приветно лучезарное – мирно всплывает под узкой и длинной тучкой, свежо просияет и погрузится в лиловый её туман… Но вот опять хлынули играющие лучи, – и весело и величаво, словно взлетая, поднимается могучее светило».

Солнце здесь – как всесильное божество – излучает жизнь, одухотворяя и просветляя окружающий мир. Читатель забывает о поэтической условности картины; вместе с автором он любуется сиянием живого и ласкового существа, которое пронизывает всё какой-то трогательной кротостью, вызывает в сухом и чистом воздухе запахи полыни, сжатой ржи и гречихи, облегчает земледельцу уборку хлеба.

Поклонение солнцу встречается в многочисленных памятниках народной культуры, от старинных песен и крестьянских обрядов до «Слова о полку Игореве». «Исчезающее вечером, как бы одолеваемое рукою смерти, оно постоянно, каждое утро, снова является во всём блеске и торжественном величии, что и возбудило мысль о солнце, как о существе неувядаемом, бессмертном и божественном. Как светило вечно чистое, ослепительное в своём сиянии, пробуждающее земную жизнь, солнце почиталось существом благим, милосердным; имя его сделалось синонимом счастья, карателем нечистой силы мрака и холода, а потом и нравственного зла – неправды и нечестия», – писал глубокий знаток поэтических воззрений славян на природу, высоко ценимый Тургеневым А. Н. Афанасьев.

Чародей художественного слова, Тургенев будит застывшие в языке народные предания и поверья, легко касается мифологических первооснов национальной памяти. Французский критик Мельхиор де Вогюэ замечал, что в «Бежине луге» поэт «заставил говорить землю, прежде чем заговорили дети, и оказалось, что земля и дети говорят одно и то же». Поэтическое чувство природы у Тургенева развивается в русле национального мифопоэтического мышления: просыпаются спящие в словах древние смыслы, придающие картине природы поэтическую образность, согласную с духом тех народных легенд, которые рассказывают крестьянские ребятишки в таинственную ночь у костра.

Местность, по которой блуждает Тургенев близ родового гнезда своего отца, издревле питала народную фантазию и служила источником многочисленных легенд. В лесной части Орловской губернии крестьяне называли много мест, где скрыты клады разбойника Кудеяра. Говорили, что «над камнями, где скрыты эти сокровища, не только вспыхивают огоньки, но два раза в неделю, в 12 часов ночи, слышен бывает даже жалобный плач ребенка». А в селе Козьем, на берегу реки Красивая Меча, бытовало предание о погибели людей в Троицком хороводе. «Был год худой и неурожайный, были знамения на войну и мор, носились по селам худые толки о большой беде, о великом горе. Народ жил кручиною всю весну: никто не смел песни спеть, никто не думал о хороводах. Наступил Троицын день. Молодёжь не стерпела и вышла в поле разыграть хоровод. Долго старики уговаривали молодых забыть про веселье. Молодые поставили на своём… Вдруг налетела грозная туча, ударил гром – и весь хоровод обратился в камни. С тех пор, говорят старики, каждый год на этот день воют камни и предвещают всем беду неминучую».

Народными легендами навеяно «страшное чувство», испытанное охотником в глухой лощине, на дне которой «торчало стоймя несколько больших белых камней, – казалось, они сползлись туда для тайного совещания». Душевный мир охотника захвачен поэзией сказаний и поверий, излучаемых во мраке ночи древней дедовской землей. Есть в жутковатой тургеневской ночи далекие отголоски славянских представлений о божестве мрака. «С закатом дневного светила на западе, – писал А. Н. Афанасьев, – как бы приостанавливается вечная деятельность природы, молчаливая ночь охватывает мир, облекая его в свои тёмные покровы». И у славян «сложилось убежденье, что мрак и холод, враждебные божествам света и тепла, творятся другою могучею силою – нечистою, злою и разрушительною». Ещё не прозвучали рассказы Кости о заблудившемся в лесу Гавриле, Ильюши о лешем, который долго водил по лесу заплутавшего мужика, а потерявшийся охотник уже кружит и кружит по незнакомым местам, пока вдруг не оказывается «над страшной бездной». Всё, что совершается с ним, напоминает читателю обычные проделки лешего, который нарочно путает, или, по народному выражению, обходит людей, странствующих в лесу, с умыслом переставляет дорожные приметы и, наконец, заводит человека в гиблое место – в овраг или в болото, а то и на край обрыва.

Возбуждая суеверные чувства сначала в душе охотника, а потом в сознании крестьянских ребят, тургеневская ночь даёт лишь намеки на возможность реалистического объяснения её загадок и тайн. Она всесильна и всевластна, окончательное слово разгадки она прячет от человека в тёмной своей глубине. Звучит жутковатый рассказ о псаре Ермиле, о том, как встревожилась его лошадь, почуяв злую нечистую силу. И вдруг «обе собаки разом поднялись, с судорожным лаем ринулись прочь от огня и исчезли во мраке… Послышалась беспокойная беготня встревоженного табуна». Чего испугался табун? Что почуяли в ночном мраке собаки? Природа своей таинственной жизнью питает фантастические рассказы ребят.

«– Что там? Что там такое? – спросили мальчики.

– Ничего, – отвечал Павел, махнув рукой на лошадь, – так, что-то собаки зачуяли. Я думал, волк, – прибавил он равнодушным голосом, проворно дыша всей грудью». Ответ как будто бы есть, но ответ неуверенный, предположительный. Да и внешним спокойствием Павел не в силах сдержать неутолённую тревогу и дрожь.

Ночная природа не дает пытливой мысли человека полного удовлетворения, поддерживает ощущение неразрешённости загадок земного бытия. Поэтому все мотивировки имеют оттенок предположительности. Мир, надвигающийся со всех сторон на слабый огонёк костра, не теряет своей поэтической таинственности, глубины, неисчерпаемости: «“Гляньте-ка, гляньте-ка, ребятки, – раздался вдруг детский голос Вани, – гляньте на Божьи звёздочки, – что пчёлки роятся!” Он выставил своё свежее личико из-под рогожи, оперся на кулачок и медленно поднял кверху свои большие, тихие глаза. Глаза всех мальчиков поднялись к небу и не скоро опустились».

Тургеневская ночь не только жутка и таинственна, она ещё и царственно прекрасна своим «тёмным и чистым небом», которое «торжественно и необъятно высоко» стоит над людьми, «томительными запахами», звучными всплесками больших рыб в реке. Она духовно раскрепощает человека, очищает его душу от мелких забот повседневности, тревожит его воображение бесконечными загадками мироздания. «Я поглядел кругом: торжественно и царственно стояла ночь… Бесчисленные золотые звёзды, казалось, тихо текли все, наперерыв мерцая, по направлению Млечного Пути, и, право, глядя на них, вы как будто смутно чувствовали сами стремительный, безостановочный бег земли».

Совершающейся во мраке ночной своей жизнью природа наталкивает ребятишек у костра на красивые, фантастические сюжеты легенд, диктует их смену, предлагает детям одну загадку за другой и сама же нередко подсказывает возможность их разрешения. Рассказ о русалке, например, предваряется шуршанием камышей и загадочными всплесками на реке, а также полётом падающей звезды – души человеческой, по крестьянским поверьям. Образ мифической русалки удивительно чист и как бы соткан из самых разных природных стихий. Она светленькая и беленькая, как облачко, серебряная, как свет месяца или блеск рыбки в воде. И «голосок у ней такой тоненький и жалобный», как голос того загадочного зверька, который «слабо и жалобно пискнул среди камней».

Фантазия ребят не бесплотна, не удалена от земли, в ней присутствует стихийный и здоровый материализм, столь свойственный народному миросозерцанию: домовой у них кашляет от сырости в старой рольне, тоненький голосок русалки сравнивается с писком жабы, а волосы её – с густой зеленью конопли. На смех и плач поэтичной крестьянской русалки откликается в рассказе ночная природа: «Все смолкли. Вдруг, где-то в отдалении, раздался протяжный, звенящий, почти стенящий звук. Казалось, кто-то долго, долго прокричал под самым небосклоном, кто-то другой как будто отозвался ему в лесу тонким, острым хохотом, и слабый, шипящий свист промчался по реке».

И уже не русалка смеётся, а обманутая полюбовником, сошедшая с ума Акулина – «она ничего не понимает, что бы ей ни говорили, и только изредка судорожно хохочет». Не русалка плачет, а мать утонувшего Васи, крестьянка Феклиста – «плачет, плачет, горько Богу жалится». Мифические существа «Бежина луга» не обособлены от мира несчастий и бед реальной крепостной России, точно так же, как не обособлены они и от того возвышенного и поэтического, чем не менее щедро наполнена крестьянская жизнь. Болезненный крик ночной птицы напоминает о стонах утопленного в омуте Акима-лесника: так душа его «жалобится», а может быть, это просто «лягушки махонькие» жалобно кричат. Белый голубь, внезапно налетевший на трепетный свет костра, – то ли праведная душа, улетающая на небо, то ли птица, случайно отбившаяся от дома. И даже Тришка, лукавый человек, сродни знакомому всем в околотке бочару Вавиле.

Объясняя таинственные явления природы, сознание крестьянских ребят питается живыми впечатлениями окружающего мира. Самые фантастические существа тысячами нитей связаны с поэзией жизни земной: их драмы – своеобразное продолжение людских драм, их красота – отражение земной красоты. Да и сюжет «Бежина луга» движется от легендарного и фантастического к земному и реалистическому. Когда один из знакомых упрекнул Тургенева в недостаточности мистического начала, автор «Бежина луга» сказал: «Я вовсе не желал придать этому рассказу фантастический характер – это не немецкие мальчики сошлись, а русские». От мифических существ, русалок, домовых, оборотней и леших в начале рассказа воображение ребят обращается к судьбам человеческим, к несчастной Акулине, к Акиму-леснику, к утонувшему мальчику Васе и матери его Феклисте, к Ивашке Федосееву и бабке Ульяне и, наконец, к легендам о Тришке-избавителе и обетованной земле.

Тургенев писал и печатал «Бежин луг», когда цензура бдительнее, чем когда-либо, следила за литературой. В тексте первой публикации рассказа во втором номере «Современника» за 1851 год цензура исключила весь рассказ Кости о Тришке-антихристе, заменив последующие упоминания о нём словом «леший». Что же предосудительного нашла цензура в этом рассказе?

Много лет спустя, после реформы 1861 года, земляк Тургенева, писатель-демократ П. И. Якушкин опубликовал в путевых письмах легенды орловских крестьян о Тришке-сибиряке, с юношеских лет знакомые Тургеневу. Варвара Петровна ещё в 1839 году сообщала сыну в Берлин: «Тришка у нас появился вроде Пугачева, – то есть он в Смоленске, а мы трусим в Болхове». Спустя некоторое время она же писала: «Тришку поймали, и слухов о нём больше нет».

Главной чертой Тришки, по крестьянским легендам, было заступничество за бедных крестьян, причём бескровное: Тришка ни одной христианской души не загубил, добивался своего удалыми шутками. Узнал как-то Тришка-сибиряк, что в Смоленской губернии живет барин, который всех мужиков «в разор-разорил». Посылает барину письмо: «Ты, барин, может, и имеешь душу, да анафемскую, а я, Тришка, пришёл к тебе повернуть твою душу на путь – на истину. Ты своих мужиков в разор-разорил, а я думаю теперь, как тех мужиков поправить. Думал я, думал и вот что выдумал: ты виноват, ты и в ответе будь. Ты обижал мужиков, ты их и вознагради; а потому прошу тебя честью: выдай мужикам на каждый двор по пятидесяти рублёв, честию тебя прошу, не введи ты меня, барин, во грех – рассчитайся по-Божьи».

В конце XVIII – начале XIX века Орловский край действительно славился на всю Россию многочисленными шайками разбойников: «Орёл да Кромы – старинные воры; Ливны всем ворам дивны; Елец – всем ворам отец; да и Карачёв на поддачу!» На усиление крепостнического произвола русский мужик плодородного подстепья отвечал неповиновением властям, бегством от крепостной неволи. Бежин луг неспроста, по словам Тургенева, «славился в наших околотках»[4]. Он служил приютом «для всех беглецов, спасавшихся здесь от непосильных тягот, и околотки, куда входил Бежин луг, были в старину средоточием многих тысяч разбойников».

В первом отдельном издании «Записок охотника» 1852 года Тургенев восстановил изъятый цензурою текст о Тришке. И хотя в авторской интерпретации социальный пафос легенды приглушён, современники чувствовали его. Рецензент демократического «Журнала для детей» в 1856 году писал: «Да тут светится и серьёзная мысль: люди наделали зла, осквернили свет злобой, ложью и неправдой, так их и придёт казнить Тришка; а все остальные создания Божьи – невинны, им бояться нечего». Судя по рассказам Павлуши, Тришку со страхом ждут именно виновники народных бед: барин, староста со старостихой и Дорофеич, богатый мужик-мироед, по всей вероятности.

Мирный сон крестьянских детей под звёздами овеян в финале рассказа и другой доброй легендой о далёкой земле, где зимы не бывает. Она хранит детские сердца от разрушительных воздействий нужды и горьких забот, которыми полна повседневная жизнь крестьянства:

«– Что это? – спросил вдруг Костя, приподняв голову.

Павел прислушался.

– Это кулички летят, посвистывают.

– Куда ж они летят?

– А туда, где, говорят, зимы не бывает.

– А разве есть такая земля?

– Есть.

– Далеко?

– Далеко, далеко, за теплыми морями.

Костя вздохнул и закрыл глаза».

Поэзия народных легенд и верований, широко разлившаяся в «Бежине луге» среди таинственных звуков и шорохов летней ночи, постепенно обретает социально активный характер и готовит появление в книге Касьяна, героя с подвижническим отношением к истине, странника и правдоискателя. Не случайно рассказ «Касьян с Красивой Мечи» Тургенев помещает вслед за рассказом «Бежин луг». В устах Касьяна получает окончательное оформление легенда о далёких землях, мечта народа о братстве и социальной гармонии: «А то за Курском пойдут степи… И идут они, люди сказывают, до самых тёплых морей, где живёт птица Гамаюн сладкогласная и с дерев лист ни зимой не сыплется, ни осенью, и яблоки растут золотые на серебряных ветках, и живёт всяк человек в довольстве и справедливости…»

Так вслед за кратковременными страхами летняя ночь приносит охотнику и крестьянским ребятишкам проблески светлых надежд, а затем мирный сон и успокоение. Всесильная и всевластная по отношению к человеку, ночь сама по себе – лишь миг в дыхании космических сил, восстанавливающих в мире свет и гармонию: «Свежая струя пробежала по моему лицу. Я открыл глаза: утро зачиналось… Не успел я отойти двух вёрст, как уже полились кругом меня по широкому мокрому лугу, и спереди по зазеленевшимся холмам, от лесу до лесу, и сзади по длинной пыльной дороге, по сверкающим, обагрённым кустам, и по реке, стыдливо синевшей из-под редеющего тумана, – полились сперва алые, потом красные, золотые потоки молодого, горячего света… Всё зашевелилось, проснулось, запело, зашумело, заговорило. Всюду лучистыми алмазами зарделись крупные капли росы; мне навстречу, чистые и ясные, словно тоже обмытые утренней прохладой, принеслись звуки колокола, и вдруг мимо меня, погоняемый знакомыми мальчиками, промчался отдохнувший табун…»

Восходом могучего светила и открывается, и закрывается «Бежин луг» – один из лучших рассказов о русской природе и детях её. В «Записках охотника» Тургенев создавал единый образ живой поэтической России, увенчивала который жизнеутверждающая солнечная природа. В крестьянских детях, живущих в союзе с нею, он прозревал «зародыш будущих великих дел, великого народного развития».

В то же время в рассказе «Бежин луг», наиболее философском по своему содержанию, начинает звучать тревожная нота, связанная с образом Павлуши. Почему гибнет этот храбрый мальчуган? Конечно, в смерти Павлуши есть скрытый социальный мотив. Не по-детски серьёзен этот маленький человек, слишком большое бремя ответственности и забот падает на его хрупкие плечи. В истории Павлуши ощутимы у Тургенева будущие «некрасовские» нотки. Вспомним «Крестьянских детей»: «Но вырастет он, если Богу угодно, / А сгибнуть ничто не мешает ему».

Однако социальный мотив не исчерпывает всей глубины тургеневской мысли, имеющей ещё и другой, философский подтекст. Природа у Тургенева неравнодушна к человеку, но и строга в обращении с ним: она мстит за слишком бесцеремонное вторжение в её тайны, за излишнюю смелость и самоуверенность в общении с нею. Любуясь бесстрашием Павлуши, его деловитостью и практичностью, охотник чувствует и некий переизбыток бунтующих сил в характере маленького героя. В нём, как и в тех русских людях, которые «не прочь и поломать себя», которые «мало занимаются своим прошедшим и смело глядят вперёд», уже предчувствуется трагический характер Евгения Базарова.

Живая Россия в «Записках охотника» движется и растет. О близости Калиныча к природе говорится немного. В Ермолае она подробно изображается. А в Касьяне «природность», достигая полноты, одухотворяется христианским нравственным чувством. Нарастает мотив правдолюбия, правдоискательства, тоски по идеалу. Поэтизируется готовность к самопожертвованию, бескорыстной помощи человеку, попавшему в беду. Эта черта русского характера достигает кульминации в рассказе «Смерть»: русские люди «умирают удивительно», ибо в час последнего испытания они думают не о себе, а о других, о ближних. Это помогает им стойко и мужественно принимать смерть.

Нарастает в книге тема музыкальной одарённости русского народа. Впервые она заявляет о себе в «Хоре и Калиныче» – поэтическом «зерне» «Записок охотника»: поёт Калиныч, Хорь ему подтягивает. В финале «Малиновой воды» песня сближает людей: сквозь отдельные судьбы она ведет к судьбе общерусской, роднит героев между собою. Песня Якова Турка в «Певцах» «Не одна во поле дороженька пролегала» собирает в фокус лучшие душевные порывы Калинычей, Касьянов, Власов, Ермолаев и их подрастающую смену – детишек из «Бежина луга». Ведь мирный сон крестьянских детей у костра под звёздами тоже овеян мечтой о праведной земле, в которую верит, которую ищет странник Касьян. В ту же страну обетованную, где «живёт человек в довольстве и справедливости», зовёт героев протяжная русская песня Якова: «Он пел, и от каждого звука его голоса веяло чем-то родным и необозримо широким, словно знакомая степь раскрывалась перед вами, уходя в бесконечную даль».

Антикрепостнический пафос «Записок охотника» заключается в том, что к гоголевской галерее мёртвых душ писатель добавил галерею душ живых. Крестьяне в «Записках охотника» – крепостные, зависимые люди, но крепостное иго не превратило их в рабов: духовно они свободнее и богаче жалких Полутыкиных и жестоких Пеночкиных. Существование сильных, мужественных, ярких народных характеров превращало крепостное право в позор и унижение России, в общественное явление, несовместимое с нравственным достоинством русского человека.

В «Записках охотника» Тургенев впервые ощутил Россию как единство, как живое художественное целое. Его книга открывает 1860-е годы в истории русской литературы, предвосхищает их. Образ России «живой» в ней социально не однороден. Есть целая группа дворян, наделённых национально-русскими чертами характера. Таковы, например, мелкопоместные дворяне типа Петра Петровича Каратаева или однодворцы, среди которых выделяется Овсяников. Живые силы нации Тургенев находит и в кругу культурного дворянства. Василий Васильевич, которого охотник называет Гамлетом Щигровского уезда, мучительно переживает свою беспочвенность, свой отрыв от России, от народа. В «Записках охотника» показывается, что крепостное право враждебно как человеческому достоинству мужика, так и нравственной природе дворянина, что это общенациональное зло, пагубно влияющее на жизнь того и другого сословия. Поэтому живые силы нации писатель ищет и в крестьянской, и в дворянской среде. Любуясь деловитостью или поэтической одарённостью русского человека, Тургенев ведет читателя к мысли, что в борьбе с общенациональным врагом должна принять участие вся «живая» Россия, не только крестьянская, но и дворянская.

Поиски «новой манеры» в повестях «Муму» и «Постоялый двор»

В первой половине 1850-х у Тургенева намечается творческий кризис. С 1847 по 1850 год он живёт в Париже, и пережитое во Франции уводит его в сторону от того пути, который был намечен в «Записках охотника». Тургенев оказывается свидетелем трагических июньских дней 1848 года. Разгром революционного движения рабочих буржуазией, изменившей делу революции, глубоко потрясает его. Для бывшего рядом с Тургеневым Герцена июньские дни явились крахом буржуазных иллюзий в социализме, потерей веры в перспективы западноевропейского общественного движения. Для Тургенева они обернулись сомнениями в народе как творце истории. Ему кажутся теперь вполне справедливыми слова одного парижского интеллектуала, «человека в серых очках»: «Народ, – говорил он Тургеневу, – то же, что земля. Хочу, пашу её… и она меня кормит; хочу, оставляю её под паром. Она меня носит – а я её попираю». Трагический опыт революции 1848 года все более склоняет Тургенева к мысли, что творческой силой истории является интеллигенция, тот верхний слой общества, который хранит и развивает науку и культуру, который является проводником этих ценностей в народную среду.

Вернувшись в июне 1850 года на родину, Тургенев переживает ссору с матерью, а потом и смерть Варвары Петровны в Москве 16 ноября 1850 года (похоронена на кладбище Донского монастыря). После смерти матери Тургенев занимается разделом наследства со старшим братом Николаем Сергеевичем (1816–1879), уступая ему значительную долю с условием оставить за ним Спасское («продать Спасское – значит для меня лечь в гроб»).

В 1852 году Тургенев был арестован по обвинению в нарушении цензурных правил при публикации статьи, посвященной памяти Н. В. Гоголя. Но это обвинение было использовано как удобный предлог. Истинной же причиной ареста были «Записки охотника» и связи писателя с прогрессивными кругами революционной Европы: Бакуниным, Герценом, республикански настроенным семейством Виардо. Месяц Тургенев провёл на съезжей Адмиралтейской части в Петербурге, а потом, по высочайшему повелению, был сослан в родовое имение Спасское под строгий надзор полиции и без права выезда за пределы Орловской губернии.

В творчестве периода ареста и Спасской ссылки Тургенев порывает со старой манерой и выходит на новую дорогу. «Муму» и «Постоялый двор» – своеобразный эпилог «Записок охотника» и пролог к тургеневским романам. Приступая к работе над этими произведениями, писатель мечтает о «простоте, спокойствии, ясности линий». Литературная форма «Записок» кажется ему уже исчерпанной: «Надобно пойти другой дорогой – надобно найти её – и раскланяться навсегда со старой манерой. Довольно я старался извлекать из людских характеров разводные эссенции…» Аналитическая пестрота, эскизность характеров, очерковость художественного письма его уже не удовлетворяют. Открытое в «Записках охотника» живое ощущение народной России как целого помогает теперь Тургеневу показать русский народ в едином и монументальном образе немого богатыря Герасима. Образ Герасима настолько ёмок, что тяготеет к символу; он вбирает в себя лучшие стороны народных характеров «Записок охотника»: рассудительность и практический ум Хоря, нравственную силу и добродушие, трогательную любовь ко всему живому Калиныча и Ермолая. Появляются и новые штрихи: вслед за былиной о Микуле Селяниновиче и кольцовскими песнями Тургенев поэтизирует вековую связь крестьянина с землей, наделяющую его богатырской силой и выносливостью. Звучат отдаленные переклички и с другим героем былинного эпоса – Василием Буслаевым, когда немой Герасим стукает лбами пойманных воров или ухватывает дышло и слегка, но многозначительно грозит обидчикам.

Как и в «Записках охотника», в «Муму» сталкиваются друг с другом две силы: русский народ, прямодушный и сильный, и крепостнический мир в лице капризной, выживающей из ума старухи. Но теперь Тургенев дает этому конфликту новый поворот. Возникает вопрос, на чём держится крепостное право, почему мужики-богатыри прощают господам любые прихоти?

Сила крепостнического уклада не в личностях отдельных господ – жалка и немощна барыня Герасима, – а в вековой привычке: барская воля воспринимается народом как стихийная природная сила, всякая борьба с которой бессмысленна. В повести «Муму» Тургенев создает особый эстетический эффект. Все побаиваются немого богатыря: «Ведь у него рука, ведь вы изволите сами посмотреть, что у него за рука; ведь у него просто Минина и Пожарского рука». «…Ведь он всё в доме переломает, ей-ей. Ведь с ним не столкуешь; ведь его, чёрта этакого, согрешил я, грешный, никаким способом не уломаешь». К финалу повести будто бы наступает предел терпению. Вот-вот взорвется и разбушуется Герасим, вот-вот раскроет свои немые уста и заговорит!

Но напряженный конфликт разрешается неожиданным уходом богатыря в родную деревню. И хотя этот уход торжественный и радостный, хотя вместе с Герасимом сама природа празднует освобождение, в сознании читателя остаётся чувство тревожного недоумения и обманутых надежд…

В «Постоялом дворе» умный, рассудительный и хозяйственный мужик Аким в один день лишается по приказу своей госпожи всего состояния. Как ведет себя Аким? Подобно Герасиму, он берёт в руки посох странника, «божьего человека». На смену Акиму является ловкий и цепкий хищник из мужиков – Наум. Однажды Тургенев так сказал Полине Виардо о бедности русских деревень: «Святая Русь далека от того, чтобы быть цветущей; впрочем, для святого это и не обязательно».

Повести Тургенева получили высокую оценку в кругах славянофилов. Восхищаясь характером Акима, И. С. Аксаков писал: ««Этот оскорблённый, ограбленный и разорённый Аким, умевший из-под развалин своего земного благосостояния возрасти до такой недосягаемой для нас нравственной высоты, заставляет читателя даже стыдиться тех буйных выходок, которые возбуждаются в самом читателе в пользу Акима. <…> Русский человек остался чистым и святым – и тем самым сильнее обвинил общество, поразил его таким неотразимым обвинением, которое … – Вы думаете погубит общество, низведёт на него месть и кару? Нет! – которое, может быть, святостью и правотою своею смирит гордых, исправит злых и спасет общество».

К. С. Аксаков, разделяя мнение брата, также писал Тургеневу, что «Аким, после попытки пожара, это – такое лицо, которое выше несказанно всякого европейца на его месте»: «русский крестьянин есть, в существенных своих проявлениях, действиях и словах» «великий наставник и проповедник истины и добра христианского учения».

В ответ на это Тургенев заявлял: «Один и тот же предмет может вызвать два совершенно противоположные мнения» – «…я вижу трагическую судьбу племени, великую общественную драму там, где Вы находите успокоение и прибежище эпоса». «…Взгляд Ваш верен и ясен – но, признаюсь Вам откровенно, – в выводах Ваших я согласиться не могу: – Вы рисуете картину верную – и, окончив её, восклицаете: как это всё прекрасно! Я никак не могу повторить этого восклицания вслед за Вами. Я, кажется, уже сказывал Вам, что, по моему мнению, трагическая сторона народной жизни – не одного нашего народа – каждого – ускользает от Вас – между тем как самые наши песни громко говорят о ней! Мы обращаемся с Западом, как Васька Буслаев (в Кирше Данилове) с мёртвой головой – побрасываем его ногой – а сами… Вы помните, Васька Буслаев взошёл на гору, да и сломил себе на прыжке шею. Прочтите, пожалуйста, ответ ему мёртвой головы».

Что же ответила оскорбителю Буслаеву мёртвая голова? – «Гой еси ты, Василей Буславьевич! /Ты к чему меня, голову, побрасоваешь? / Я, молодец, не хуже тебя был, / Умею я, молодец, волятися / А на той горе Сорочинския. / Где лежит пуста голова, / Пуста голова молодецкая,/ И лежать будет голове Васильевой!»

«Трагическую судьбу племени» Тургенев видел в гражданской незрелости народа, рождённой веками крепостного права. Нужны просвещённые и честные люди, исторические деятели, призванные разбудить «немую» Русь, воспитать в народе чувство гражданского самосознания. Так открывается новый этап в творческом пути Тургенева, связанный с созданием цикла романов: «Рудин», «Дворянское гнездо», «Накануне».

Довольно резкий и неожиданный поворот Тургенева к изображению культурного слоя русского общества часто вызывал недоуменные вопросы у знатоков и исследователей его творчества. «Загадка своего народа, своей страны – это один из сложных и глубоких соблазнов Тургенева, – писал об авторе “Записок охотника” один из чутких литераторов начала XX века Константин Григорьевич Локс. – В тихие летние и осенние дни, серые, “словно проникнутые вечером”, среди обожжённых солнцем или тронутых увяданием рощ и лесов, бродил охотник, слушал, смотрел и всматривался… То в осенней роще нечаянно подслушает он беседу дворовой девушки и лакея, узнает о любви, ничего не требующей и только отдающей, задумчиво подберёт брошенный лакеем пучок васильков – и рассказ “Свидание” ещё долго не увянет в его “Записках”. Или забредёт случайно в плетёный сарайчик и там нежданно найдёт подвижницу и святую. Где-нибудь на Юдиных выселках встретит юродивого мужика, у которого потом научится добру и злу Лев Толстой. И много, много ещё разных встреч и впечатлений, – из них выросли “Записки охотника”. Освободительное значение этих набросков и рассказов рассматривали внимательно и подробно, забыли только о самом охотнике, о его судьбе в этой книге. А между тем она из наиболее значительных и важных. Что для себя, для своего будущего Тургенев нашёл среди орловских деревень и лесов, что прочёл он в душе народа вечного и тайного? До него в эту душу заглянули только те люди, которых сам Тургенев не любил и с которыми никогда не соглашался. Не соглашался и между тем заметил то же самое, что и они; быть может, заметил и прошёл мимо, но это другой вопрос. Сила этих людей, то есть славянофилов, была в религиозном постижении души русского народа; в “Записках охотника” Тургенев идёт вместе с ними. Он изображает как бы возрастающую лестницу религиозного смирения и евангельской правды, от самого ничтожного и малого до самого высокого и потрясающего. Вот первая ступень – Стёпушка в рассказе “Малиновая вода”: “проживал он летом в клети, позади курятника, а зимой в предбаннике; в сильные морозы ночевал на сеновале. Его привыкли видеть, иногда даже давали ему пинка, но никто с ним не заговаривал, и он сам, кажется, от роду рта не разинул”. Это только начало: вслед за Стёпушкой появятся другие, более сложные, они вырастут из него, как из малого зерна. “Услышав выстрел, Касьян быстро закрыл глаза рукой и не шевельнулся, пока я не зарядил ружья и не поднял коростеля. Когда же я отправился далее, он подошёл к месту, где упала убитая птица, нагнулся к траве, на которую брызнуло несколько капель крови, покачал головой, пугливо взглянул на меня… Я слышал после, как он шептал: “Грех! Ах, вот это грех!” Древняя заповедь: “не убий” живёт в душе орловского мужика. Где он научился ей до полного живого проникновения?

Нигде – принёс с собой, это его дар. И ещё одна заповедь живёт в его душе; корнями она уходит в века легенд и апокрифов, как будто погружённая в глубокий и счастливый сумрак райского мира: “За Курском пойдут степи, этакие степные места, – вот удивление, вот удовольствие человеку, вот раздолье-то, вот Божья-то благодать! И идут они, сказывают, до самых тёплых морей, где живёт птица Гамаюн сладкогласная, и с деревьев лист ни зимой не сыплет, ни осенью, а яблоки растут золотые на серебряных ветках, и живёт всяк человек в довольстве и справедливости”. Вот непосредственная стихия религиозной народной жизни: для неё рай начинается где-то близко, за Курском; бродячий искатель правды побывал там и принёс золотую легенду, тихо цветущую в заброшенной русской деревне. Этот мир был для славянофилов тем тайным кладом, для которого когда-нибудь настанет вещая Иванова ночь…

Лукерья – “живые мощи” – подлинная святая, как будто из старинного жития. Это высшая ступень всё той же лестницы, начатой с малого и ничтожного, законченной предельным и последним. И рядом с этим образом подвижницы, тем более прекрасным, что сама и не подозревает о своей святости, Тургенев остановился на том вечном скитальце по монастырям и обителям, которому жуткий час открывает правду греха и должной жизни. Его Аким из рассказа “Постоялый двор” – ведь это некрасовский “бедный рыцарь” Влас: “везде, куда только стекаются богомольные русские люди, можно было видеть его исхудавшее и постаревшее, но всё ещё благообразное и строгое лицо: и у раки святого Сергия, и у Белых берегов, и в Оптиной пустыни, и в отдалённом Валааме; везде бывал он”. “Он казался совершенно спокойным и счастливым, и много говорили о его набожности и смиренномудрии те люди, которым удавалось с ним беседовать”.

Так Тургенев понял и пережил то, что славянофилы считали первой и последней святыней народной души. Не меньше, чем Толстой и Достоевский, увидел он в народе, увидел и прошёл мимо. В самом деле, какой смерч поднялся бы в душе Достоевского при встрече с “живыми мощами”! Тургенев спокойно и проникновенно рассказал и перешёл к другим темам, таким далёким и чуждым»[5].

Локс связывал отход Тургенева от народной темы с особенностью его художественно-созерцательного таланта, столь чуждого проповедничества: «пушкинская “свободная дорога” была наиболее близка ему».

Однако существовали и другие причины, пожалуй, более весомые и существенные, заставившие автора «Записок» сойти с намеченной дороги в сторону. Народная святость не включала в себя чувство гражданственности и связанную с ним жизнеустроительную инициативу. Это чувство в народе не культивировалось, а изо дня в день, из года в год, из десятилетия в десятилетие гасилось всероссийским самодурством, крепостническим беззаконием. Зёрна этого чувства нужно было посеять в народную душу, а потом долго и бережно их выращивать. К этому и призвана была наша интеллигенция, поманивший к себе Тургенева после «Записок охотника» русский «культурный слой».

В период ссылки, продолжавшейся до конца 1853 года, Тургенев пишет цикл повестей «Два приятеля», «Затишье», «Переписка», в которых с разных сторон исследует психологию культурного дворянина – «лишнего человека». Эти повести явились творческой лабораторией, в которой вызревали мотивы первого романа «Рудин».

Роман «Рудин»

К работе над романом Тургенев приступил в 1855 году, сразу же после неудач Крымской войны, в обстановке назревавшего общественного подъёма. Главный герой романа – это человек тургеневского поколения, который получил философское образование за границей, в Берлинском университете. Что может сделать культурный дворянин в новых условиях, в эпоху «великих реформ». Сначала роман назывался «Гениальная натура». Под «гениальностью» Тургенев понимал способность убеждать и просвещать людей, ум и широкую образованность, а под «натурой» – твёрдость воли, чутьё к насущным потребностям общественной жизни и способность претворять слово в дело. По мере работы над романом это заглавие перестало удовлетворять писателя. Оказалось, что применительно к Рудину оно звучит иронически: «гениальность» в нём была, но «натура» оказалась слабой, был талант будить умы и сердца людей, но не хватало силы воли, вкуса к практическому делу.

«Рудин» открывается контрастным изображением нищей деревни и дворянской усадьбы. Одна утопает в море цветущей ржи, другая омывается водами русской реки. В одной – разорение и нищета, в другой – праздность и призрачность жизненных интересов. Причём невзгоды и беды «забытой деревни» прямо связаны с образом жизни хозяев «дворянских гнёзд». Умирающая в курной избе крестьянка просит не оставить без присмотра свою девочку-сиротку: «Наши-то господа далеко…»

Здесь же читатель встречается с Лежневым и Пандалевским. Первый – сгорбленный и запылённый, погружённый в бесконечные хозяйственные заботы, – напоминает «большой мучной мешок». Второй – воплощение лёгкости и беспочвенности: «молодой человек небольшого роста, в лёгоньком сюртучке нараспашку, лёгоньком галстучке и лёгонькой серой шляпе, с тросточкой в руке». Один спешит в поле, где сеют гречиху, другой – за фортепиано, разучивать новый этюд щеголеватого Тальберга.

Пандалевский – человек-призрак без социальных, национальных и семейных корней. Даже речь его – парадокс. Он «отчётливо» говорит по-русски, но с иностранным акцентом, причём невозможно определить, с каким именно. У него восточные черты лица, но польская фамилия. Он считает своей родиной Одессу, но воспитывался в Белоруссии. Столь же неопределённо и социальное положение героя: при Дарье Михайловне Ласунской он не то приёмыш, не то любовник, но скорее всего – нахлебник и приживал.

Черты «беспочвенности» в Пандалевском абсурдны, но по-своему символичны. Своим присутствием в романе он оттеняет призрачность существования некоторой части состоятельного дворянства. Тургенев искусно подмечает во всех героях, причастных к кружку Дарьи Михайловны, нечто «пандалевское». Хотя Россия народная – на периферии романа, все герои, все события в нём оцениваются с народных позиций.

Есть скрытая ирония в том, что ожидаемого в салоне Дарьи Михайловны барона Муффеля «подменяет» Дмитрий Рудин. Впечатление диссонанса рождает и внешний облик этого героя: «высокий рост», но «некоторая сутуловатость», «тонкий голос», не соответствующий его «широкой груди», – и почти символическая деталь – «жидкий блеск его глаз».

С первых страниц романа Рудин покоряет общество в «салоне» Ласунской блеском своего ума и красноречием. Это талантливый оратор, в своих импровизациях о смысле жизни, о высоком назначении человека он неотразим. Ловкий и остроумный спорщик, он наголову разбивает провинциального скептика Пигасова. Молодой учитель, разночинец Басистов и юная дочь Ласунской Наталья поражены и очарованы музыкой рудинского слова, его мыслями о «вечном значении временной жизни человека».

Но и в красноречии героя есть некоторый изъян. Он говорит увлекательно, но «не совсем ясно», не вполне «определительно и точно». Он плохо чувствует реакцию окружающих, увлекаясь «потоком собственных ощущений» и «не глядя ни на кого в особенности». Он не замечает, например, Басистова, и огорчённому юноше неспроста приходит в голову мысль: «Видно, он на словах только искал чистых и преданных душ».

Крайне узким оказывается и тематический круг его красноречия. Герой превосходно владеет отвлечённым философским языком: его глаза горят, а речи льются рекой. Но когда Дарья Михайловна просит его рассказать что-нибудь о студенческой жизни, талантливый оратор сникает, «в его описаниях недоставало красок. Он не умел смешить».

Не умел Рудин и смеяться: «Когда он смеялся, лицо его принимало странное, почти старческое выражение, глаза ёжились, нос морщился». Лишённый юмора, он не чувствует комичности той роли, которую заставляет его играть в своём салоне Дарья Михайловна, ради барской прихоти «стравливающая» Рудина с Пигасовым. Человеческая глуховатость героя проявляется и в его нечуткости к простой русской речи: «Ухо Рудина не оскорблялось странной пестротою речи в устах Дарьи Михайловны, да и вряд ли он имел на это ухо».

Постепенно из множества противоречивых штрихов и деталей возникает целостное представление о сложном характере героя, которого Тургенев подводит, наконец, к главному испытанию – любовью. Полные энтузиазма речи Рудина юная Наталья принимает за его дела. В её глазах Рудин – человек подвига, за которым она готова идти безоглядно на любые жертвы. Но Наталья ошибается: годы отвлечённого философствования иссушили в Рудине живые источники сердца и души. Ещё не отзвучали удаляющиеся шаги Натальи, объяснившейся в любви к Рудину, как герой предается размышлениям: «…я счастлив, – произнёс он вполголоса. – Да, я счастлив, – повторил он, как бы желая убедить самого себя». Перевес головы над сердцем очевиден в этой сцене.

Есть в романе глубокий контраст между утром жизни юной Натальи и безотрадным утром Дмитрия Рудина. Молодому, светлому чувству Натальи отвечает жизнеутверждающая природа: «По ясному небу плавно неслись, не закрывая солнца, низкие дымчатые тучи и по временам роняли на поля обильные потоки внезапного и мгновенного ливня». Этот пейзаж – развернутая метафора известных пушкинских стихов из «Евгения Онегина», поэтизирующих молодую, окрыляющую человека любовь:

Любви все возрасты покорны;

Но юным, девственным сердцам

Ее порывы благотворны,

Как бури вешние полям…

Совсем другое, невесёлое утро переживает Рудин в период решительного объяснения с Натальей у пересохшего Авдюхина пруда. Он «давно перестал быть прудом. Лет тридцать назад его прорвало, и с тех пор его забросили. Только по ровному и плоскому дну оврага, некогда затянутому жирным илом, да по остаткам плотины можно было догадаться, что здесь был пруд… Всё место около старого пруда считалось нечистым; пустое и голое, но глухое и мрачное, даже в солнечный день, оно казалось ещё мрачнее и глуше от близости дряхлого дубового леса, давно вымершего и засохшего». «Солнце уже встало, когда Рудин пришел к Авдюхину пруду; но невеселое было утро. Сплошные тучи молочного цвета покрывали все небо; ветер быстро гнал их, свистя и взвизгивая». Вновь в романе реализуется «формула», данная Пушкиным зрелому возрасту в жизни человека и человечества, поздней его любви:

Но в возраст поздний и бесплодный,

На повороте наших лет,

Печален страсти мёртвой след:

Так бури осени холодной

В болото обращают луг

И обнажают лес вокруг.

Первое препятствие, возникшее на его пути, – отказ Дарьи Михайловны выдать дочь за бедного человека – приводит Рудина в полное замешательство. В ответ на любовный порыв Натальи он говорит упавшим голосом: «Надо покориться». Герой не выдерживает испытания любовью, обнаруживая свою человеческую слабость.

В Рудине отражается трагизм человека тургеневского поколения, воспитанного философским идеализмом. Этот идеализм окрылял, давал ощущение смысла истории, веру в прогресс. Но уход в отвлеченное мышление не мог не повлечь отрицательных последствий: умозрительность, слабое знакомство с практической стороной жизни.

Теоретик, всей душой ненавидевший крепостное право, оказывался совершенно беспомощным в практических шагах по осуществлению своего прекрасного идеала. Покинув усадьбу Ласунской, Рудин-романтик замахивается на заведомо неисполнимые дела: перестроить в одиночку всю систему преподавания в гимназии, сделать судоходной реку, не считаясь с интересами владельцев маленьких мельниц на ней. В русской жизни суждено ему остаться странником.

Спустя несколько лет мы встречаем его в тряской телеге, едущим неизвестно откуда и неведомо куда. «Запылённый плащ», «высокий рост» и «серебряные нити» в волосах Рудина заставляют вспомнить о другом вечном страннике – рыцаре печального образа Дон Кихоте. Его скитальческой судьбе вторит в романе суровый и скорбный пейзаж: «А на дворе поднялся ветер и завыл зловещим завыванием, тяжело и злобно ударяясь в звенящие стёкла. Наступила долгая осенняя ночь. Хорошо тому, кто в такие ночи сидит под кровом дома, у кого есть тёплый уголок… И да поможет Господь всем бесприютным скитальцам!»

Рудин гибнет на парижских баррикадах 1848 года. Верный своей «гениальности» без «натуры», он появляется здесь тогда, когда восстание национальных мастерских уже подавлено. Русский Дон Кихот поднимается на баррикаду с красным знаменем в одной руке и с кривой и тупой саблей в другой. Сражённый пулей, он падает замертво, а отступающие рабочие принимают его за поляка.

Один из героев романа говорит: «Несчастье Рудина состоит в том, что он России не знает, и это точно большое несчастье. Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас без неё не может обойтись. Горе тому, кто это думает, двойное горе тому, кто действительно без неё обходится! Космополитизм – чепуха, космополит – нуль, хуже нуля; вне народности ни художества, ни истины, ни жизни, ничего нет».

И, тем не менее, жизнь Рудина не бесплодна. Он способен волновать и зажигать словом молодые сердца. Восторженные речи его жадно ловит молодой учитель Басистов. Да и гибелью своей, несмотря на видимую её бессмысленность, Рудин отстаивает ценность вечного поиска истины, высоту героического порыва.

Повести о трагическом смысле любви и природы

Мысль Тургенева о трагичности человеческого существования усиливается в повести «Поездка в Полесье». Она открывается рассуждением о ничтожестве человека перед властью всемогущей природы, отпускающей каждому время жить до боли мгновенное в сравнении с вечностью. Уже в «Рудине» отчетливо прозвучала мысль Тургенева о трагизме человеческого существования, о мимолетности молодых лет, о роковой психологической несовместимости людей разных возрастов. Тургенев и в этом романе смотрел на жизнь не только с исторической, но и с философской точки зрения. Жизнь человека, считает Тургенев, определяется не только общественными обстоятельствами, не только всей совокупностью национального и общечеловеческого опыта, она находится ещё под властью неумолимых законов природы, отпускающих человеку время жить и время умирать. Находясь во власти природы, человек чувствует свою обречённость, свою беззащитность, своё одиночество. Корни лучших минут и высших окрылений человека уходят далеко за пределы несовершенного природного круга, и служение им исключает надежду на полноту земной правды, красоты и счастья. В природном мире человек не может быть свободным, ибо чувство свободы превосходит возможности земной жизни, подчинённой слепым законам смерти и увядания, целиком зависимой от них. Чтобы сохранить чистоту и благородство высших помыслов, чтобы остаться верным служителем высоких истин, нужно уметь смиряться с земным несовершенством, не уповая на него и самоотвергаясь. Сохранить себя в этом мире человек может лишь на путях служения Высшим нравственным законам, требующим отречения от чрезмерных земных упований и надежд.

Эта мудрость жизни доступна, по Тургеневу, тем людям, которые живут в единстве с природой Полесья. Таков его спутник Егор, человек неторопливый и сдержанный. От постоянного пребывания наедине с природой «во всех его движениях замечалась какая-то скромная важность – важность старого оленя». У этого молчальника «тихая улыбка» и «большие глаза».

Общение с лесной стихией и с людьми из народа открывает одинокому интеллигенту-рассказчику скрытый смысл земной жизни, который природа внушает человеку. В финале повести наступает умиротворение. Охотник наблюдает за поведением стрекозы, застывшей в ласкающих лучах заходящего солнца: «Всё отдыхало, погружённое в успокоительную прохладу; ничего ещё не заснуло, но уже всё готовилось к целебным усыпленьям вечера и ночи. Всё, казалось, говорило человеку: “Отдохни, брат наш; дыши легко и не горюй и ты перед близким сном”. Я поднял голову и увидал на самом конце тонкой ветки одну из тех больших мух с изумрудной головкой, длинным телом и четырьмя прозрачными крыльями, которых кокетливые французы величают “девицами”, а наш бесхитростный народ прозвал “коромыслами”. Долго, более часа не отводил я от неё глаз. Насквозь пропечённая солнцем, она не шевелилась, только изредка поворачивала головку со стороны на сторону и трепетала приподнятыми крылышками… вот и всё. Глядя на неё, мне вдруг показалось, что я понял жизнь природы, понял её несомненный и явный, хотя для многих ещё таинственный смысл. Тихое и медленное одушевление, неторопливость и сдержанность ощущений и сил, равновесие здоровья в каждом отдельном существе – вот самая её основа, её неизменный закон, вот на чём она стоит и держится. Всё, что выходит из-под этого уровня – кверху ли, книзу ли, всё равно, – выбрасывается ею вон, как негодное».

Так формируется тургеневская концепция русского национального характера: недоверие к бурным страстям и порывам, мудрое спокойствие, сдержанное проявление духовных и физических сил. Чтобы сохранить душевную красоту и благородство высших помыслов, чтобы остаться верным служителем высоких истин, нужно уметь смиряться с земным несовершенством. Сохранить себя в этом мире человек может лишь на путях служения Высшим нравственным законам, требующим отречения от чрезмерных земных упований и надежд. Именно так понимает Тургенев мысль Гёте, великого творца «Фауста», которую он берёт эпиграфом к своей собственной повести «Фауст»: «Entbehrensollstdu, sollstentbehren» («Отречься должен ты, отречься»).

В «Фаусте» и «Асе» Тургенев развивает тему трагического смысла любви. Любовь приоткрывает человеку высшие тайны и загадки, не поддающиеся земным разгадкам и объяснениям. Она сильнее смерти, потому что выводит влюблённого человека за грани слепых законов «равнодушной природы». Но поэтому любовь способна надломить в человеке его хрупкий природный состав. Это чувство трагично своей могущественной властью над слабой и смертной стороною человеческого существа. Буквально сгорает в любви героиня повести «Фауст» Вера Ельцова, а рассказчик получает неизлечимую душевную рану.

Чернышевский, посвятивший разбору повести «Ася» статью «Русский человек на rendez-vous», в споре с Тургеневым хотел доказать, что в несчастной любви повинны не роковые законы, а главный герой повести, типичный «лишний человек», пасующий перед любым сильным чувством. Разумеется, Тургенев был далёк от такого понимания смысла своей повести. У него герой невиновен в своём несчастье. Его погубила не душевная дряблость, а своенравная сила любви, перед властью которой беззащитен любой человек. В момент свидания герой ещё не был готов к решительному признанию. Любовь к Асе вспыхнула в нём с неудержимой силой несколько мгновений спустя. Она запоздала – и счастье оказалось недостижимым, а жизнь разбитой: «Когда я встретился с ней в той роковой комнате, во мне ещё не было ясного сознания моей любви; оно не проснулось даже тогда, когда я сидел с её братом в бессмысленном и тягостном молчании… оно вспыхнуло с неудержимой силой лишь несколько мгновений спустя, когда, испуганный возможностью несчастья, я стал искать и звать её… но уж тогда было поздно. “Да это невозможно!” – скажут мне; не знаю, возможно ли это, – знаю, что это правда».

Любовь напоминает человеку о силах, стоящих над ним, и предостерегает от чрезмерной самоуверенности и безоглядного самодовольства. Она учит человека готовности к самоотречению, мудрой сдержанности ощущений и сил. В повестях о трагическом значении любви и природы зреет мысль Тургенева о нравственном долге, которая получит социально-историческое обоснование в романе «Дворянское гнездо». В погоне за призраком личного счастья человек не должен упускать из виду требований нравственного долга, забвение которого уводит личность в пучины индивидуализма и влечет за собою неминуемое возмездие тех высших сил, которые стоят на страже мировой гармонии.

«Одно убеждение вынес я из опыта последних годов: жизнь не шутка и не забава, жизнь даже не наслаждение, – скажет Тургенев в повести «Фауст», – жизнь – тяжёлый труд. Отречение, отречение постоянное – вот её тайный смысл, её разгадка; не исполнение любимых мыслей и мечтаний, как бы возвышенны они ни были, – исполнение долга, вот о чём следует заботиться человеку; не наложив на себя цепей, железных цепей долга, не может он дойти, не падая, до конца своего поприща».

В годы работы над романом «Дворянское гнездо» Тургенев вплотную подходит к великим истинам христианства. Не случайно в письме к Е. Е. Ламберт он скажет тогда: «Жестокий этот год, в течение которого Вы испытали столько горя, послужил и для меня доказательством тщеты всего житейского: да, земное всё прах и тлен – и блажен тот, кто бросил якорь не в эти бездонные волны! Имеющий веру – имеет всё и ничего потерять не может; а кто её не имеет – тот ничего не имеет, – и это я чувствую тем глубже, что сам принадлежу к неимущим! Но я ещё не теряю надежды…»

«Дворянское гнездо»

Роман создавался в 1858 году, когда революционеры-демократы и либералы ещё выступали вместе. Но симптомы предстоящего раскола, который произошел в 1859 году, глубоко тревожили чуткого Тургенева. Эта тревога нашла отражение в романе. Тургенев понимал: дворянство подошло к роковому историческому рубежу, жизнь послала ему суровое испытание. Способно ли оно удержать позицию ведущей исторической силы, искупив многовековую вину перед крепостным мужиком?

Лаврецкий – герой, вобравший в себя лучшие качества русского дворянства. Он входит в роман не один: за ним тянется предыстория дворянского рода, укрупняющая проблематику романа. Речь идёт не только о личности Лаврецкого, но и об исторических судьбах сословия, последним отпрыском которого является герой. Тургенев обличает дворянскую беспочвенность – отрыв от родной культуры, от народа, от русских корней. Таков отец Лаврецкого – то галломан, то англоман.

Тургенев опасается, что эта беспочвенность может причинить России много бед. В современных условиях она порождает бюрократов-западников, каким является в романе соперник Лаврецкого, петербургский чиновник Паншин. Для Паншина Россия – пустырь, на котором можно осуществлять любые эксперименты. Лаврецкий разбивает Паншина и крайних западников по всем пунктам их деспотических программ. Он предостерегает об опасности «надменных переделок» России с высоты «чиновничьего самосознания», говорит о катастрофических последствиях тех реформ, которые «не оправданы ни знанием родной земли, ни верой в идеал».

Начало жизненного пути Лаврецкого типично для людей его круга. Лучшие годы он тратит на светские развлечения, на женскую любовь, на заграничные скитания. Как потом Пьер Безухов у Толстого, Лаврецкий втягивается в этот омут и попадает в сети светской красавицы Варвары Павловны, скрывающей за внешним блеском холодный эгоизм.

Обманутый женой, разочарованный, Лаврецкий круто меняет жизнь и возвращается домой. Опустошенная душа его вбирает впечатления забытой родины: длинные межи, заросшие чернобыльником, полынью и полевой рябиной, свежую, степную, тучную голь и глушь, длинные холмы, овраги, серые деревни, ветхий дом с закрытыми ставнями и кривым крылечком, сад с бурьяном и лопухами, крыжовником и малиной.

Погружаясь в тёплую глубину деревенской, русской глуши, Лаврецкий исцеляется от парижской суеты: «“Вот когда я попал на самое дно реки”, – сказал он самому себе не однажды. Он сидел под окном, не шевелился и словно прислушивался к теченью тихой жизни, которая его окружала, к редким звукам деревенской глуши. Вот где-то за крапивой кто-то напевает тонким-тонким голоском; комар словно вторит ему. Вот он перестал, а комар всё пищит; сквозь дружное, назойливо-жалобное жужжанье мух раздаётся гуденье толстого шмеля, который то и дело стучится головой о потолок; петух на улице закричал, хрипло вытягивая последнюю ноту, простучала телега, на деревне скрыпят ворота. “Чего?” – задребезжал вдруг бабий голос. “Ох ты, мой сударик”, – говорит Антон двухлетней девочке, которую нянчит на руках. “Квас неси”, – повторяет тот же бабий голос, – и вдруг находит тишина мёртвая; ничто не стукнет, не шелохнётся; ветер листком не шевельнёт; ласточки несутся без крика одна за другой по земле, и печально становится на душе от их безмолвного налёта. “Вот когда я на дне реки, – думает опять Лаврецкий. – И всегда, во всякое время тиха и неспешна здесь жизнь, – думает он, – кто входит в её круг – покоряйся: здесь незачем волноваться, нечего мутить; здесь только тому и удача, кто прокладывает свою тропинку не торопясь, как пахарь борозду плугом. И какая сила кругом, какое здоровье в этой бездейственной тиши! Вот тут, под окном, коренастый лопух лезет из густой травы; над ним вытягивает зоря свой сочный стебель, богородицыны слёзки ещё выше выкидывают свои розовые кудри; а там, дальше, в полях, лоснится рожь, и овёс уже пошёл в трубочку, и ширится во всю ширину свою каждый лист на каждом дереве, каждая травка на своём стебле. На женскую любовь ушли мои лучшие года, – продолжает думать Лаврецкий, – пусть же вытрезвит меня здесь скука, пусть успокоит меня, подготовит к тому, чтобы и я умел не спеша делать дело”. И он снова принимается прислушиваться к тишине, ничего не ожидая – и в то же время как будто беспрестанно ожидая чего-то; тишина обнимает его со всех сторон, солнце катится тихо по спокойному синему небу, и облака тихо плывут по нём; кажется, они знают, куда и зачем они плывут. В то самое время в других местах на земле кипела, торопилась, грохотала жизнь; здесь та же жизнь текла неслышно, как вода по болотным травам; и до самого вечера Лаврецкий не мог оторваться от созерцания этой уходящей, утекающей жизни; скорбь о прошедшем таяла в его душе, как весенний снег, и – странное дело! – никогда не было в нём так глубоко и сильно чувство родины».

Под стать этой величавой, неспешной жизни лучшие характеры людей из дворян и крестьян, выросшие на её основе. Такова Марфа Тимофеевна, старая патриархальная дворянка, тётушка Лизы Калитиной. Её правдолюбие заставляет вспомнить о непокорных боярах эпохи Ивана Грозного. Такие люди не падки на модное и новое, никакие общественные вихри не способны их сломать.

Живым олицетворением родины, народной России, является центральная героиня романа Лиза Калитина. Эта дворянская девушка, как пушкинская Татьяна, впитала в себя лучшие соки народной культуры. Её воспитывала нянюшка, простая русская крестьянка Агафья. Книгами её детства были жития святых. Лизу покоряла самоотверженность отшельников, святых угодников и мучениц, их готовность пострадать и даже умереть за правду.

«Бывало, Агафья, вся в чёрном, с тёмным платком на голове, с похудевшим, как воск прозрачным, но всё ещё прекрасным и выразительным лицом, сидит прямо и вяжет чулок; у ног её, на маленьком креслице, сидит Лиза и тоже трудится над какой-нибудь работой или, важно поднявши светлые глазки, слушает, что рассказывает ей Агафья; а Агафья рассказывает ей не сказки: мерным и ровным голосом рассказывает она житие Пречистой Девы, житие отшельников, угодников Божиих, святых мучениц; говорит она Лизе, как жили святые в пустынях, как спасались, голод терпели и нужду, – и царей не боялись, Христа исповедовали; как им птицы небесные корм носили, и звери их слушались; как на тех местах, где кровь их падала, цветы вырастали. “Желтофиоли?” – спросила однажды Лиза, которая очень любила цветы…

Агафья говорила с Лизой важно и смиренно, точно она сама чувствовала, что не ей бы произносить такие высокие и святые слова. Лиза её слушала – и образ вездесущего, всезнающего Бога с какой-то сладкой силой втеснялся в её душу, наполнял её чистым, благоговейным страхом, а Христос становился ей чем-то близким, знакомым, чуть не родным. Агафья и молиться её выучила. Иногда она будила Лизу рано на заре, торопливо её одевала и уводила тайком к заутрене; Лиза шла за ней на цыпочках, едва дыша; холод и полусвет утра, свежесть и пустота церкви, самая таинственность этих неожиданных отлучек, осторожное возвращение в дом, в постельку, – вся эта смесь запрещённого, странного, святого потрясала девочку, проникала в самую глубь её существа».

Лиза религиозна в духе народных верований: её привлекает в религии пронзительная совестливость, терпеливость и готовность безоговорочно подчиняться требованиям сурового нравственного долга. Лиза считает, что Лаврецкий слишком сурово отнёсся к измене своей жены. Она даже решается поговорить с ним об этом: «Вы извините меня, я бы не должна сметь говорить об этом с вами… но как могли вы… отчего вы расстались с вашей женой? Я знаю, она перед вами виновата, я не хочу её оправдывать; но как же можно разлучать то, что Бог соединил?»

Возрождающийся к новой жизни Лаврецкий в одной из французских газет получает известие о смерти жены. Он свободен. Вместе с заново обретаемым чувством родины к нему приходит новое чувство чистой, одухотворённой любви. Лиза является перед ним как продолжение глубоко пережитого, сыновнего слияния с животворной тишиной деревенской Руси. «Тишина обнимает его со всех сторон, солнце катится тихо по спокойному синему небу, и облака тихо плывут по нём». Ту же самую исцеляющую тишину ловит Лаврецкий в «тихом движении Лизиных глаз», когда «красноватый камыш тихо шелестел вокруг них, впереди тихо сияла неподвижная вода и разговор у них шёл тихий». И когда Лиза усердно молилась, «тихо светились её глаза, тихо склонялась и поднималась её голова».

Под сводами сельского храма Лаврецкий почувствовал, что Лиза «молилась и за него, – и чудное умиление наполнило его душу. Ему было и хорошо и немного совестно. Чинно стоявший народ, родные лица, согласное пение, запах ладану, длинные косые лучи от окон, самая темнота стен и сводов – всё говорило его сердцу. Давно не был он в церкви, давно не обращался к Богу; он и теперь не произнёс никаких молитвенных слов, – он без слов даже не молился, – но хотя на мгновенье если не телом, то всем помыслом своим повергнулся ниц и приник смиренно к земле. Вспомнилось ему, как в детстве он всякий раз в церкви до тех пор молился, пока не ощущал у себя на лбу как бы чьего-то свежего прикосновения; это, думал он тогда, ангел-хранитель принимает меня, кладет на меня печать избрания. Он взглянул на Лизу… “Ты меня сюда привела, – подумал он, – коснись же меня, коснись моей души”. Она всё так же тихо молилась; лицо её показалось ему радостным, и он умилился вновь, он попросил другой душе – покоя, своей – прощенья…»

Тургенев тонко схватывает здесь самые сокровенные качества русской духовности. «Профессор Н. С. Арсеньев нашёл очень удачное выражение для определения общего впечатления, производящегося русскими святыми. Он это называет “молчанием духа”. Простота, спокойствие, сердечная чистота и умеренность, порождаемая внутренней уравновешенностью, светлая духовная трезвость, кротость, приветливое и глубокое смирение. К этому добавляется искренняя любовь к бедности, принципиальной и фактической, отрешённость от всех земных благ, отвращение от всего излишнего»[6].

Любовь Лизы и Лаврецкого глубоко одухотворённа и поэтична. С нею заодно и свет лучистых звёзд в ласковой тишине майской ночи, и божественные звуки музыки, сочинённой старым музыкантом Леммом. «Вечер стоял тёплый и тихий, и окна с обеих сторон были опущены. Лаврецкий ехал рысью возле кареты со стороны Лизы, положив руку на дверцы – он бросил поводья на шею плавно бежавшей лошади – и изредка меняясь двумя-тремя словами с молодой девушкой. Заря исчезла; наступила ночь, а воздух даже потеплел. Марья Дмитриевна скоро задремала; девочки и горничная заснули тоже. Быстро и ровно катилась карета; Лиза наклонилась вперёд; только что поднявшийся месяц светил ей в лицо, ночной пахучий ветерок дышал ей в глаза и щёки. Ей было хорошо. Рука её опиралась на дверцы кареты рядом с рукою Лаврецкого. И ему было хорошо: он нёсся по спокойной ночной теплыни, не спуская глаз с доброго молодого лица, слушая молодой и в шёпоте звеневший голос, говоривший простые, добрые вещи; он и не заметил, как проехал полдороги. Он не захотел будить Марью Дмитриевну, пожал слегка руку Лизы и сказал: “Ведь мы друзья теперь, не правда ли?” Она кивнула головой, он остановил лошадь. Карета покатилась дальше, тихонько колыхаясь и ныряя; Лаврецкий отправился шагом домой. Обаянье летней ночи охватило его; всё вокруг казалось так неожиданно странно и в то же время так давно и так сладко знакомо; вблизи и вдали, – а далеко было видно, хотя глаз многого не понимал из того, что видел, – всё покоилось; молодая расцветающая жизнь сказывалась в самом этом покое. Лошадь Лаврецкого бодро шла, мерно раскачиваясь направо и налево; большая черная тень её шла с ней рядом; было что-то таинственно приятное в топоте её копыт, что-то весёлое и чудное в гремящем крике перепелов. Звёзды исчезали в каком-то светлом дыме; неполный месяц блестел твёрдым блеском; свет его разливался голубым потоком по небу и падал пятном дымчатого золота на проходившие близко тонкие тучки; свежесть воздуха вызывала лёгкую влажность на глаза, ласково охватывала все члены, лилась вольною струёю в грудь».

Но что-то настораживает читателя, какие-то роковые предчувствия омрачают его. Лизе тоже кажется, что такое счастье непростительно, что за него последует расплата. Она стыдится той радости, той жизненной полноты, какую обещает ей любовь. Как верующая девушка, истинная христианка, Лиза знает, что счастье на земле не зависит от человека, да и не может земная жизнь дать нам почувствовать и пережить всю его полноту. Всякое стремление к личному счастью, всякая погоня за ним греховна в своей основе. Утончённым нравственным чутьем Лиза оценивает и недостойную реакцию Лаврецкого на известие о смерти жены, вызвавшее не боль, не сострадание, а скорее чувство облегчения и тайной радости. Лиза упрекает его за это: «Мне всё мерещится ваша покойная жена, и вы мне страшны». Порой и сам Лаврецкий, нравственно прозревая, чувствует страх за себя. «Иногда он сам себе становился гадок: “Что это я, – думал он, – жду, как ворон крови, верной вести о смерти жены!”» И «в его душевном состоянии было что-то возмутительное для чистого чувства». Ведь получается, что его счастье как бы куплено жестокой ценой смерти некогда близкого ему человека.

Чувство внутренней вины обостряет входящая в роман народная тема, но уже в ином, не интимном, а социальном её существе. Непрочно личное счастье в суровом общественном климате России. Укором влюблённому Лаврецкому является образ крепостного крестьянина: «Мужик с густой бородой и угрюмым лицом, взъерошенный и измятый, вошёл в церковь, разом стал на оба колена и тотчас же принялся поспешно креститься, закидывая назад и встряхивая голову после каждого поклона. Такое горькое горе сказывалось в его лице, во всех его движениях, что Лаврецкий решился подойти к нему и спросить его, что с ним. Мужик пугливо и сурово отшатнулся, посмотрел на него… “Сын помер”, – произнес он скороговоркой и снова принялся класть поклоны…»

В самые счастливые минуты жизни Лаврецкий и Лиза не могут освободиться от тайного чувства стыда, от ощущения непростительности своего счастья. «Оглянись, кто вокруг тебя блаженствует, кто наслаждается? Вон мужик едет на косьбу; может быть, он доволен своей судьбою… Что ж? захотел ли бы ты поменяться с ним?»

И хотя Лаврецкий спорит с Лизой, с её суровой моралью, в ответах девушки чувствуется куда более убедительная правда: «Это грешно, что вы говорите… Не сердитесь на меня. Вы меня называете своим другом: друг всё может говорить. Мне, право, даже страшно… Вчера у вас такое нехорошее было лицо… Помните, недавно, как вы жаловались на неё? – а её уже тогда, может быть, на свете не было. Это страшно. Точно это вам в наказание послано».

И вот оказывается, что известие о смерти жены было ложным. Парижская газетёнка солгала. Варвара Павловна неожиданно приезжает в Россию.

«С утра, с самой той минуты, когда она, вся похолодев от ужаса, прочла записку Лаврецкого, Лиза готовилась к встрече с его женою: она предчувствовала, что увидит её. Она решилась не избегать её, в наказание своим, как она назвала их, преступным надеждам. Внезапный перелом в её судьбе потряс её до основания; в два каких-нибудь часа её лицо похудело; но она и слезинки не проронила.

“Поделом” – говорила она самой себе, с трудом и волнением подавляя в душе какие-то горькие, злые, её самоё путавшие порывы. “Ну, надо идти!” – подумала она, как только узнала о приезде Лаврецкой, и она пошла… Долго стояла она перед дверью гостиной, прежде чем решилась отворить её; с мыслью “Я перед нею виновата” – переступила она порог и заставила себя посмотреть на неё, заставила себя улыбнуться».

Катастрофа любовного романа Лизы и Лаврецкого не воспринимается как роковая случайность. В ней видится герою суровое предупреждение, возмездие за пренебрежение общественным долгом, за жизнь его отцов, дедов и прадедов, за прошлое самого Лаврецкого, за обольщения последних дней.

Как возмездие принимает случившееся и Лиза, решающая уйти в монастырь: «Такой урок недаром; да я уж не в первый раз об этом думаю. Счастье ко мне не шло; даже когда у меня были надежды на счастье, сердце у меня всё щемило. Я всё знаю, и свои грехи, и чужие, и как папенька богатство наше нажил; я знаю всё. Всё это отмолить, отмолить надо. Вас мне жаль, жаль мамаши, Леночки; но делать нечего; чувствую я, что мне не житьё здесь; я уже со всем простилась, всему в доме поклонилась в последний раз; отзывает меня что-то; тошно мне, хочется мне запереться навек».

В счастливые мгновения любви Лаврецкий мечтал о духовном союзе с Лизой. «Но Лиза не чета той: она бы не потребовала от меня постыдных жертв; она не отвлекла бы меня от моих занятий; она бы сама воодушевила меня на честный, строгий труд, и мы пошли бы оба вперёд к прекрасной цели».

Этим мечтам не суждено было осуществиться. Уход Лизы в монастырь ещё раз утвердил то качество русской святости, которое вызывало у Лаврецкого и стоящего за ним автора некоторую тревогу. Однажды Тургенев так сказал Полине Виардо о бедности русских деревень: «Святая Русь далеко не процветает! Впрочем, для святого это и не обязательно». Настораживал тот мироотречный уклон, который был присущ духовным порывам народа, относившегося подчас ко всей земной жизни как к царству греха.

Лаврецкий исполнит в романе другую исконную заповедь христианина: «в поте лица добывать хлеб свой». «“Неужели же, – думал он, – я не слажу с собою, поддамся этому… вздору?” (Тяжело раненные на войне всегда называют “вздором” свои раны. Не обманывать себя человеку – не жить ему на земле.) “Мальчишка я, что ли, в самом деле? Ну да: увидал вблизи, в руках почти держал возможность счастия на всю жизнь – оно вдруг исчезло; да ведь и в лотерее – повернись колесо ещё немного, и бедняк, пожалуй, стал бы богачом. Не бывать, так не бывать – и кончено. Возьмусь за дело, стиснув зубы, да и велю себе молчать; благо, мне не в первый раз брать себя в руки”».

В эпилоге романа прозвучит элегический мотив скоротечности жизни, стремительного бега времени. Прошло восемь лет, ушла из жизни Марфа Тимофеевна, не стало матери Лизы Калитиной, умер Лемм, постарел и душою, и телом Лаврецкий. В течение этих восьми лет совершился перелом и в его жизни: он перестал думать о собственном счастье, о своекорыстных целях и достиг того, чего добивался, – сделался хорошим хозяином, выучился «пахать землю», упрочил быт своих крестьян.

Но всё же грустен финал тургеневского романа. Ведь одновременно с этим, как песок сквозь пальцы, утекла в небытие почти вся жизнь героя. Поседевший Лаврецкий посещает усадьбу Калитиных. Он «вышел в сад, и первое, что бросилось ему в глаза, – была та самая скамейка, на которой он некогда провёл с Лизой несколько счастливых, не повторившихся мгновений; она почернела, искривилась; но он узнал её, и душу его охватило то чувство, которому нет равного и в сладости и в горести, – чувство живой грусти об исчезнувшей молодости, о счастье, которым когда-то обладал».

«“И конец? – спросит, может быть, неудовлетворённый читатель. – А что же сталось потом с Лаврецким? с Лизой?” Но что сказать о людях, ещё живых, но уже сошедших с земного поприща, зачем возвращаться к ним? Говорят, Лаврецкий посетил тот отдалённый монастырь, куда скрылась Лиза, – увидел её. Перебираясь с клироса на клирос, она прошла близко мимо него, прошла ровной, торопливо-смиренной походкой монахини – и не взглянула на него; только ресницы обращённого к нему глаза чуть-чуть дрогнули, только ещё ниже наклонила она своё исхудалое лицо – и пальцы сжатых рук, перевитые чётками, ещё крепче прижались друг к другу. Что подумали, что почувствовали оба? Кто узнает? Кто скажет? Есть такие мгновения в жизни, такие чувства… На них можно только указать – и пройти мимо».

В финале романа Лаврецкий приветствует молодое поколение, идущее ему на смену: «Играйте, веселитесь, растите молодые силы…» В эпоху 60-х годов такой финал воспринимали как прощание Тургенева с дворянским периодом русской истории. А в «молодых силах» видели «новых людей», разночинцев. Едва ли сам Тургенев мыслил так прямолинейно. Речь шла лишь о судьбе его поколения, о людях сороковых годов, которые должны были по неумолимой логике жизни уступить место новым, молодым силам.

«Дворянское гнездо» имело самый большой успех, который выпадал когда-либо на долю тургеневских произведений. По словам П. В. Анненкова, на этом романе впервые «сошлись люди разных партий в одном общем приговоре; представители различных систем и воззрений подали друг другу руки и выразили одно и то же мнение. Роман был сигналом повсеместного примирения». Однако это примирение, скорее всего, напоминало затишье перед бурей, которая возникла по поводу следующего романа Тургенева «Накануне» и достигла апогея в спорах вокруг «Отцов и детей».

Роман «Накануне». Разрыв с «Современником»

Какую программу обновления России примут молодые силы и как приступят к освобождению крестьян? Эти вопросы волновали Тургенева давно. «Я собирался писать «Рудина», – вспоминал он, – но та задача, которую я потом постарался выполнить в «Накануне», изредка возникала передо мною. Фигура главной героини Елены, тогда ещё нового типа в русской жизни, довольно ясно обрисовывалась в моём воображении; но недоставало героя, такого лица, которому Елена, при её ещё смутном, хотя и сильном стремлении к свободе, могла предаться».

В те же годы сосед Тургенева Василий Каратеев, отправляясь в Крым в качестве офицера дворянского ополчения, оставил писателю в полное распоряжение рукопись автобиографической повести. Главным её героем был молодой болгарский революционер Николай Димитров Катранов. В 1848 году в составе группы болгарских юношей он приехал в Россию и поступил на историко-филологический факультет Московского университета. Начавшаяся в 1853 году русско-турецкая война всколыхнула революционные настроения балканских славян, боровшихся за освобождение от многовекового турецкого ига. В начале 1853 года Катранов с русской женой Ларисой уехал на родину в болгарский город Свиштов. Но внезапная вспышка скоротечной чахотки спутала все планы. Пришлось ехать на лечение в Венецию, где он простудился и скончался 5 мая 1853 года.

Вплоть до 1859 года рукопись Каратеева пролежала без движения, хотя, познакомившись с нею, Тургенев воскликнул: «Вот герой, которого я искал!» Между тогдашними русскими такого ещё не было. Почему же Тургенев обратился к сюжету в 1859 году, когда и в России герои нового типа появились? Почему в качестве образца для русских «новых людей» он предложил болгарина Инсарова? Что, наконец, не устроило Тургенева в добролюбовской интерпретации романа «Накануне», опубликованного в январском номере журнала «Русский вестник» за 1860 год?

Добролюбов, посвятивший роману статью «Когда же придет настоящий день?», отметил чёткую расстановку в нём главных действующих лиц. Центральная героиня романа Елена Стахова стоит перед выбором. На место её избранника претендуют молодой учёный Берсенев, будущий художник Шубин, преуспевающий государственный чиновник Курнатовский и болгарский революционер Инсаров. Елена олицетворяет молодую Россию накануне общественных перемен. Кто нужнее ей сейчас: люди науки, искусства, государственной службы или гражданского подвига? Выбор Еленой Инсарова даёт ответ на этот вопрос.

Добролюбов заметил, что в Елене Стаховой «сказалась та смутная тоска по чём-то, та почти бессознательная, но неотразимая потребность новой жизни, новых людей, которая охватывает теперь всё русское общество, и даже не одно только так называемое образованное».

В описании детских лет Елены Тургенев обращает внимание на близость её к народу. С тайным уважением и страхом слушает она рассказы нищей девочки Кати о жизни «на всей Божьей воле» и воображает себя странницей, покинувшей отчий дом и скитающейся по русским просёлочным дорогам. Из народного источника пришла к Елене русская мечта о правде, которую надо искать далеко-далеко, с путевой котомкой за плечами и со странническим посохом в руках. Из того же источника – готовность пожертвовать собой ради других, ради высокой цели спасения людей, попавших в беду, страждущих и несчастных. Неслучайно в разговорах с Инсаровым Елена вспоминает буфетчика Василия, «который вытащил из горевшей избы безногого старика и сам чуть не погиб».

Внешний облик Елены напоминает птицу, готовую взлететь, и ходит героиня «быстро, почти стремительно, немного наклонясь вперёд». Смутная тоска и неудовлетворённость Елены тоже связаны с темой полёта: «Отчего я с завистью гляжу на пролетающих птиц? Кажется, полетела бы с ними, полетела – куда, не знаю, только далеко, далеко отсюда». Устремлённость к полёту проявляется и в безотчетных поступках героини: «Долго глядела она на тёмное, низко нависшее небо; потом она встала, движением головы откинула от лица волосы и, сама не зная зачем, протянула к нему, к этому небу, свои обнажённые, похолодевшие руки». Проходит тревога – «опускаются не взлетевшие крылья». И в роковую минуту, у постели больного Инсарова, Елена видит высоко над водой белую чайку: «Вот если она полетит сюда, – подумала Елена, – это будет хороший знак…» Чайка закружилась на месте, сложила крылья – и, как подстреленная, с жалобным криком пала куда-то далеко за тёмный корабль».

Таким же окрылённым героем, достойным Елены, оказывается Димитрий Инсаров. Что отличает его от русских Берсеневых и Шубиных? Прежде всего – цельность характера, полное отсутствие противоречий между словом и делом. Он занят не собой, все помыслы его сосредоточены на одной цели – освобождении родины, Болгарии. Тургенев чутко уловил в характере Инсарова типические черты лучших людей эпохи болгарского Возрождения: широту и разносторонность умственных интересов, сфокусированных, тем не менее, в одну точку, подчинённых одному делу – освобождению народа от векового рабства. Силы Инсарова питает и укрепляет живая связь с родной землей, чего так не хватает русским героям романа: Берсеневу, который пишет труд «О некоторых особенностях древнегерманского права в деле судебных наказаний», талантливому Шубину, который всё лепит вакханок и мечтает об Италии. И Берсенев и Шубин – тоже деятельные люди, но их деятельность слишком далека от насущных потребностей народной жизни. Это люди без крепкого корня, отсутствие которого придаёт их характерам или внутреннюю вялость, как у Берсенева, или мотыльковое непостоянство, как у Шубина.

В то же время в характере Инсарова сказывается родовая ограниченность, типичная для натур донкихотского склада. В поведении героя подчеркивается упрямство и прямолинейность, некоторый педантизм. Художественную завершённость эта двойственная характеристика получает в ключевом эпизоде с двумя статуэтками героя, которые вылепил Шубин:

«– Вот извольте поглядеть, любезный друг и благодетель, мою месть номер первый.

Шубин раскутал одну фигуру, и Берсенев увидел отменно схожий, отличный бюст Инсарова. Черты лица были схвачены Шубиным верно до малейшей подробности, и выражение он им придал славное: честное, благородное и смелое.

Берсенев пришёл в восторг.

– Да это просто прелесть! – воскликнул он. – Поздравляю тебя. Хоть на выставку! Почему ты называешь это великолепное произведение местью?

– А потому, сэр, что я намерен поднести это, как вы изволили выразиться, великолепное произведение Елене Николаевне в день её именин. Понимаете вы сию аллегорию? Мы не слепые, мы видим, что около нас происходит, но мы джентльмены, милостивый государь, и мстим по-джентльменски.

– А вот, – прибавил Шубин, раскутывая другую фигурку, – так как художник, по новейшим эстетикам, пользуется завидным правом воплощать в себе всякие мерзости, возводя их в перл создания, то мы, при возведении сего перла, номера второго, мстили уже вовсе не как джентльмены, а просто en canaille[7].

Он ловко сдёрнул полотно, и взорам Берсенева предстала статуэтка, в дантановском вкусе, того же Инсарова. Злее и остроумнее невозможно было ничего придумать[8]. Молодой болгар был представлен бараном, поднявшимся на задние ножки и склоняющим рога для удара. Тупая важность, задор, упрямство, неловкость, ограниченность так и отпечатались на физиономии “супруга овец тонкорунных”, и между тем сходство было до того поразительно, несомненно, что Берсенев не мог не расхохотаться».

Рядом с сюжетом социальным, отчасти вырастая из него, отчасти возвышаясь над ним, развертывается в романе сюжет философский. «Накануне» открывается спором между Шубиным и Берсеневым о счастье и долге. «…Каждый из нас желает для себя счастья… Но такое ли это слово “счастье”, которое соединило, воспламенило бы нас обоих, заставило бы нас подать друг другу руки? Не эгоистическое ли, я хочу сказать, не разъединяющее ли это слово?» Соединяют людей другие слова: «родина, наука, справедливость». А «любовь»? – И «любовь», но только если она – не «любовь-наслаждение», а «любовь-жертва».

Инсарову и Елене кажется, что их любовь соединяет личное с общим, что она одухотворяется высшей целью. Но жизнь вступает в некоторое противоречие с желаниями и надеждами людей. На протяжении всего романа Инсаров и Елена не могут избавиться от ощущения непростительности своего счастья, от чувства виновности перед кем-то, от страха расплаты за свою любовь.

Жизнь ставит перед Еленой роковой вопрос: совместимо ли чувство, которому она отдалась, с горем бедной, одинокой матери? Елена смущается и не находит ответа. Ведь её любовь приносит несчастье не только матери – она оборачивается невольной жестокостью и по отношению к отцу, к друзьям Берсеневу и Шубину, она ведёт Елену к разрыву с Россией. «Ведь всё-таки это мой дом, – думала она, – моя семья, моя родина…» Елена безотчётно ощущает, что и в её чувствах к Инсарову личное счастье преобладает над любовью к тому делу, которому весь, без остатка, хочет отдаться герой. Отсюда – чувство вины перед Инсаровым: «Кто знает, может быть, я его убила».

В свою очередь, Инсаров спрашивает Елену: «Скажи мне, не приходило ли тебе в голову, что эта болезнь послана нам в наказание?». Любовь и общее дело не вполне совместимы. В бреду, в период первой болезни, а потом в предсмертные мгновения коснеющим языком Инсаров произносит два роковых для него слова: «резеда» и «Рендич». Резеда – это запах духов, оставленный Еленой в комнате больного Инсарова. Рендич – соотечественник героя, один из организаторов восстания. Бред выдает глубокое раздвоение в душе Инсарова.

В отличие от Чернышевского и Добролюбова с их оптимистической этикой разумного эгоизма, утверждавшей единство личного и общего, счастья и долга, любви и революции, Тургенев обращает внимание на скрытый драматизм человеческих чувств, на вечную борьбу центростремительных (эгоистических) и центробежных (альтруистических) начал в душе каждого человека.

Человек, по Тургеневу, драматичен и в отношениях с окружающей природой, которая не считается с неповторимой ценностью человеческой личности: с равнодушным спокойствием она поглощает и простого смертного, и героя. Этот мотив универсального трагизма жизни вторгается в роман неожиданной смертью Инсарова, исчезновением следов Елены на этой земле – навсегда, безвозвратно. «Смерть, как рыбак, который поймал рыбу в свою сеть и оставил её на время в воде: рыба ещё плавает, но сеть на ней, и рыбак выхватит её – когда захочет». С точки зрения «равнодушной природы», каждый из нас «виноват уже тем, что живёт».

Современников Тургенева из стана революционной демократии озадачивал финал романа: неопределённый ответ Увара Ивановича на вопрос Шубина, будут ли у нас, в России, люди, подобные Инсарову. Какие загадки могли быть на этот счёт, когда «новые люди» пришли и заняли ключевые посты в журнале «Современник»? Очевидно, Тургенев мечтал о приходе иных «новых людей»? Он действительно вынашивал мысль о союзе всех антикрепостнических сил и о примирении партий на основе общей и широкой общенациональной идеи. В «Накануне» Инсаров говорит: «Заметьте: последний мужик, последний нищий в Болгарии и я – мы желаем одного и того же. У всех у нас одна цель. Поймите, какую это даёт уверенность и крепость!»

Но в жизни случилось другое. Добролюбов решительно противопоставил задачи «русских Инсаровых» той программе общенационального единения, которую провозглашает тургеневский герой. Статья Добролюбова, с которой Некрасов познакомил Тургенева в корректуре, очень огорчила писателя. Он буквально умолял Некрасова в кратком письме: «Убедительно тебя прошу, милый Некрасов, не печатать этой статьи: она кроме неприятностей ничего мне наделать не может, она несправедлива и резка – я не буду знать, куда деться, если она напечатается. – Пожалуйста, уважь мою просьбу. – Я зайду к тебе». А при личной встрече с Некрасовым, в ответ на упорное желание редактора «Современника» напечатать статью, Тургенев сказал: «Выбирай: или я, или Добролюбов!» Некрасовский выбор окончательно разрешил затянувшийся конфликт. Тургенев оставил «Современник» навсегда.

Что же не принял писатель в статье Добролюбова? Ведь именно в ней давалась классическая оценка тургеневского дарования, а к роману в целом критик отнесся очень благожелательно. Решительное несогласие Тургенева вызвала интерпретация характера Инсарова. Добролюбов отвергал тургеневского героя и противопоставлял задачи, стоящие перед «русскими Инсаровыми», той программе общенационального единения, которую провозглашал в романе болгарский революционер. «Русским Инсаровым» предстоит борьба с игом «внутренних турок», в число которых у Добролюбова попадали не только открытые крепостники-консерваторы, но прежде всего либеральные круги русского общества, в том числе и сам автор романа – И. С. Тургенев.

Творческая история романа «Отцы и дети»

Тяжело переживал Тургенев уход из «Современника»: он принимал участие в его организации, сотрудничал в нём пятнадцать лет; с журналом была связана память о Белинском, дружба с Некрасовым, литературная слава, наконец. Но решительное несогласие с Чернышевским и Добролюбовым, нараставшее с годами, достигло кульминации. Тургенев всегда внимательно прочитывал всё, что писал и печатал в журнале Добролюбов.

В рецензии на труд казанского философа Берви «Физиологическо-психологический сравнительный взгляд на начало и конец жизни» Добролюбов утверждал: «Ныне в естественных науках усвоен положительный метод, все выводы основываются на опытных, фактических знаниях, а не на мечтательных теориях… Ныне уже не признаются старинные авторитеты… Молодые люди… читают Молешотта… Фохта, да и тем ещё не верят на слово… Зато г. Берви очень остроумно умеет смеяться над скептиками, или, по его выражению, ‘‘нигилистами’’».

В другой рецензии Добролюбов-«нигилист» так обличал писателей, любящих «поидеальничать»: «Кто не убирал розовыми цветами идеализма – простой, весьма понятной склонности к женщине?.. Нет, что ни говорите, а… врачи и натуралисты имеют резон». Получалось, что чувство любви вполне объясняется физиологией, врачами и натуралистами.

В первом номере «Современника» за 1858 год Тургенев с нараставшим возмущением прочёл рецензию Добролюбова на седьмой, дополнительный том Собрания сочинений Пушкина, подготовленный П. В. Анненковым. Пушкину приписывался взгляд на жизнь «весьма поверхностный и пристрастный», «слабость характера», «чрезмерное уважение к штыку». Утверждалось, что поздний Пушкин «окончательно склонялся к той мысли, что для исправления людей нужны бичи, темницы, топоры». Пушкин обвинялся в «подчинении рутине», в «генеалогических предрассудках», в служении «чистому искусству». Так бесцеремонно обращался молодой критик с творчеством поэта, которого Тургенев боготворил.

Наконец, во втором и четвертом номерах «Современника» за 1859 год появилась статья Добролюбова «Литературные мелочи прошлого года», явно полемическая по отношению к общественным и литературным взглядам Тургенева. По Добролюбову, современная молодёжь видела в поколении «старичков», сверстников Тургенева едва ли не главных своих врагов. «Люди того поколения, – писал Добролюбов, – проникнуты были высокими, но несколько отвлечёнными стремлениями. Они стремились к истине, желали добра, их пленяло всё прекрасное; но выше всего был для них принцип… Отлично владея отвлечённой логикой, они вовсе не знали логики жизни…» На смену им идёт молодое поколение – «тип людей реальных, с крепкими нервами и здоровым воображением», отличающийся от «фразёров» и «мечтателей» «спокойствием и тихой твёрдостью». Молодое поколение «не умеет блестеть и шуметь», в его голосе преобладают «звуки очень сильные», оно «делает своё дело ровно и спокойно».

И вот с позиции этого поколения «нигилистов» Добролюбов с беспощадной иронией обрушивался на либеральную гласность, на современную печать, где обсуждаются общественные вопросы. Для чего же с таким опрометчивым радикализмом губить на корню благородное дело гласности, для чего же высмеивать пробудившуюся после тридцатилетней спячки николаевского царствования живую политическую мысль? Зачем же недооценивать силу крепостников и бить по своим? Тургенев не мог не почувствовать, что из союзников либеральной партии молодые силы «Современника» превращались в её решительных врагов. Совершался исторический раскол, который Тургенев тщетно пытался предотвратить.

Летом 1860 года Тургенев обратился к изучению немецких вульгарных материалистов, на которых ссылался Добролюбов. Он усердно читал их труды и писал своим друзьям по поводу Карла Фогта: «Ужасно умен и тонок этот гнусный матерьялист!»

Чему же учат российских «нигилистов» их кумиры? Оказалось, тому, что человеческая мысль – это элементарные отправления мозгового вещества. А поскольку в процессе старения человеческий мозг истощается – становятся неполноценными как умственные, так и психические способности человека. Со времен классической древности старость была синонимом мудрости: римское слово «сенат» означало «собрание стариков». Но «гнусные матерьялисты» доказывают, что «молодое поколение» вообще не должно прислушиваться к опыту «отцов», к традициям отечественной истории, а верить только ощущениям своего молодого мозгового вещества. Дальше – больше: в журнале «Русское слово» устами Варфоломея Зайцева они утверждают, что «вместимость черепа расы» по мере развития цивилизации «мало-помалу увеличивается», что есть расы полноценные – арийцы, и неполноценные – негры, например.

В дрожь бросало Тургенева от таких «откровений». Ведь в итоге получалось: нет любви, а есть лишь «физиологическое влечение»; нет красоты в природе, а есть лишь вечный круговорот химического вещества; нет духовных наслаждений искусством – есть лишь «физиологическое раздражение нервных окончаний»; нет преемственности в смене поколений: молодёжь с порога должна отрицать «ветхие» идеалы «старичков». Материя и сила! И в сознании Тургенева возникал образ русского бунтаря, разбивающего все авторитеты, все культурные ценности без жалости и без пощады. Словом, Тургеневу виделось какое-то подобие интеллектуального Пугачёва.

Отправившись в конце июля 1860 года на морские купания в городок Вентнор на английском острове Уайт, Тургенев уже обдумывал план нового романа. Именно здесь был составлен «Формулярный список действующих лиц новой повести», где под рубрикой «Евгений Базаров» Тургенев набросал предварительный портрет главного героя: «Нигилист. Самоуверен, говорит отрывисто и немного, работящ. (Смесь Добролюбова, Павлова и Преображенского). Живёт малым; доктором не хочет быть, ждёт случая. – Умеет говорить с народом, хотя в душе его презирает. Художественного элемента не имеет и не признаёт… Знает довольно много – энергичен, может нравиться своей развязностью. В сущности, бесплоднейший субъект – антипод Рудина – ибо без всякого энтузиазма и веры… Независимая душа и гордец первой руки».

Добролюбов в качестве прототипа здесь, как видим, указывается первым. За ним идёт Иван Васильевич Павлов, врач и литератор. Тургенев относился к нему дружески, хотя его часто смущала прямота и резкость этого человека. Николай Сергеевич Преображенский – приятель Добролюбова по педагогическому институту. Этот молодой человек с оригинальной внешностью – маленький рост, длинный нос и волосы, стоящие дыбом, несмотря на все усилия гребня – обладал такой бесцеремонностью в своих суждениях, что вызывал восхищение у самого Добролюбова. Он называл Преображенского «парнем не робкого десятка».

Нельзя не заметить, что в первоначальном замысле фигура Базарова выглядит резкой и угловатой. Автор отказывает герою в душевной глубине, в скрытом «художественном элементе». Однако в процессе работы над романом характер Базарова увлекает Тургенева, он ведёт дневник от лица героя, учится видеть мир его глазами. Работа продолжается осенью и зимой 1860/61 года в Париже.

В мае 1861 года Тургенев возвращается в Спасское-Лутовиново. Здесь он теряет всякую надежду на единство с народом. Ещё за два года до манифеста он «завёл ферму», то есть перевёл своих мужиков на оброк и перешёл к обработке земли вольнонаёмным трудом. Но никакого нравственного удовлетворения от своей хозяйственной деятельности Тургенев теперь не почувствовал. Мужики не хотят подчиняться советам помещика, не желают идти на оброк, отказываются подписывать уставные грамоты и вступать в «полюбовные» соглашения.

В такой тревожной обстановке писатель завершает работу над «Отцами и детьми». 20 июля он написал «блаженное последнее слово». По пути во Францию, оставляя рукопись в редакции «Русского вестника», Тургенев просит редактора журнала, М. Н. Каткова, обязательно дать прочесть её П. В. Анненкову. В Париже он получает сразу два письма с оценкой романа: одно от Каткова, другое от Анненкова. Смысл этих писем во многом совпадает. Обоим кажется, что Тургенев слишком увлёкся Базаровым и поставил его на непомерно высокий пьедестал.

Поскольку Тургенев почитал за правило в любом, даже самом резком замечании видеть долю истины, он сделал ряд дополнений к роману, положил несколько штрихов, усиливающих отрицательные черты в характере Базарова. Впоследствии, в отдельном издании «Отцов и детей», многие из этих поправок Тургенев устранил.

Когда работа была завершена, у писателя появились глубокие сомнения в целесообразности публикации: слишком неподходящим оказался исторический момент. Поэт-демократ М. Л. Михайлов был арестован за распространение прокламаций к юношеству. Студенты Петербургского университета взбунтовались против нового устава: двести человек были арестованы и заключены в Петропавловскую крепость. В ноябре 1861 года скончался Добролюбов. «Я пожалел о смерти Добролюбова, хотя и не разделял его воззрений, – писал Тургенев своим друзьям, – человек был даровитый – молодой… Жаль погибшей, напрасно потраченной силы!» По этой причине Тургенев хотел отложить печатание романа, но «литературный купец» Катков, «настойчиво требуя запроданный товар» и получив из Парижа исправления, уже не церемонился. «Отцы и дети» увидели свет в самый разгар правительственных гонений на молодое поколение в февральской книжке «Русского вестника» за 1862 год.

Трагический характер конфликта в романе

Центральная мысль «Записок охотника» – гармоническое единство жизнеспособных сил русского общества. Деловитость Хоря и романтическая настроенность Калиныча – эти качества русского национального характера не конфликтуют в тургеневской книге. Вдохновлённый мыслью о единстве всех живых сил нации, Тургенев с гордостью писал о способности русского человека легко поломать себя: «Он мало занимается своим прошедшим и смело глядит вперёд. Что хорошо – то ему и нравится, что разумно – того ему и подавай, а откуда оно идёт, – ему всё равно». По существу, здесь уже прорастало зерно будущей базаровской программы и даже базаровского культа своих ощущений. Но тургеневский Хорь, к которому эта характеристика относилась, не был лишен сочувственного понимания лирически-напевной души Калиныча; этому деловитому мужику с государственным складом ума не были чужды сердечные порывы, «мягкие как воск» поэтические души.

В романе «Отцы и дети» единство живых сил национальной жизни взрывается социальным конфликтом. Аркадий в глазах радикала Базарова – размазня, мяконький либеральный барич. Базаров уже не может и не хочет признать, что мягкосердечие Аркадия и голубиная кротость Николая Петровича – следствие художественной одарённости их натур, романтических, мечтательных, склонных к музыке и поэзии. Эти качества Тургенев считал глубоко русскими, ими он наделял Калиныча, Касьяна, Костю, знаменитых певцов в «Записках охотника». Они столь же органично связаны с народной жизнью, как и порывы базаровского отрицания. Но в «Отцах и детях» единство между ними исчезло, возник раскол, коснувшийся не только политических, социальных, но и непреходящих, вечных ценностей жизни. В способности русского человека легко «поломать себя» Тургенев увидел теперь не столько великое наше преимущество, сколько опасность разрыва связи времён.

Русская литература всегда выверяла устойчивость и прочность общества семьёй и семейными отношениями. Начиная роман с изображения семейного конфликта между отцом и сыном Кирсановыми, Тургенев идёт дальше, к столкновениям общественного, политического характера. Но семейная тема в романе сохраняется и придаёт освещению основного конфликта особую глубину. Ведь никакие социальные, политические, государственные формы человеческого общежития не поглощают содержания семейной жизни. Отношения сыновей к отцам не замыкаются только на родственных чувствах, а распространяются далее на «сыновнее» отношение к прошлому и настоящему отечества, к тем историческим и нравственным ценностям, которые должны наследовать дети. «Отцовство» предполагает покровительственное и любовное отношение старших к идущим на смену молодым, терпимость и мудрость, разумный совет и снисхождение. Мир так устроен, что «молодость» и «старость» в нём взаимно уравновешивают друг друга: старость сдерживает порывы неопытной юности, молодость преодолевает чрезмерную осторожность и консерватизм стариков, подталкивает жизнь вперёд. Такова идеальная гармония бытия в представлении Тургенева.

Существо конфликта между отцами и детьми лежит в самой природе вещей. Начиная первое знакомство с нигилизмом не через Базарова, а через его ученика – Аркадия, Тургенев хочет показать читателю, что в Аркадии Кирсанове наиболее открыто проявляются неизменные и вечные признаки юности со всеми достоинствами и недостатками этого возраста. «Нигилизм» Аркадия – это живая игра молодых сил, юное чувство полной свободы и независимости, лёгкость отношения к традициям, преданиям, авторитетам.

Конфликт Аркадия с Николаем Петровичем в начале романа очищен от политических и социальных осложнений: представлена неизменная и вечная, родовая его суть. Оба героя любуются весною. Казалось бы, тут-то им и сойтись! Но уже в первый момент обнаруживается драматическая несовместимость их чувств. У Аркадия – молодое, юношеское восхищение весною: в нём предчувствие ещё не осуществлённых, рвущихся в будущее надежд. А у Николая Петровича своё чувство весны, типичное для умудрённого жизненным опытом человека. Базаров грубо прервал стихи Пушкина, но Тургенев уверен, что у читателей его романа они на слуху:

Или не радуясь возврату

Погибших осенью листов,

Мы помним горькую утрату,

Внимая новый шум лесов;

Или с природой оживлённой

Сближаем думою смущённой

Мы увяданье наших лет,

Которым возрожденья нет?

Быть может, в мысли нам приходит

Средь поэтического сна

Иная, старая весна

И в трепет сердце нам приводит

Мечтой о дальной стороне,

О чудной ночи, о луне…

Мысли отца в прошлом, его «весна» далеко не похожа на «весну» Аркадия. Воскресение природы пробуждает в нём воспоминания о невозвратимой весне его юности, о довременно ушедшей жене, Марии, которой не суждено пережить радость встречи с сыном, о скоротечности жизни и кратковременности человеческого счастья на земле. Николаю Петровичу хочется, чтобы сын разделил с ним эти чувства. Но сердечно понять их Аркадий не может, потому что молодость лишена душевного опыта взрослых и не виновата в том, что она такова. Получается, что самое сокровенное и интимное остаётся одиноким в отцовской душе, непонятым и неразделённым жизнерадостной, неопытной юностью. Каков же итог встречи? Сын остался со своими восторгами, отец – с горьким чувством обманутых надежд.

Казалось бы, между отцом и сыном разверзается непроходимая пропасть. Но душа человеческая преодолевает её энергией сыновней и родительской любви. Сыновняя любовь основана на благоговейном отношении детей к родителям, прошедшим трудный жизненный путь. Она ограничивает свойственный юности эгоизм. А если случается порой, что заносчивая юность переступает черту, навстречу её заносчивости встает любовь отцовская с её беззаветностью и добрым снисхождением. Вспомним, как ведёт себя Николай Петрович, сталкиваясь с юношеской бестактностью Аркадия: «Николай Петрович глянул на него из-под пальцев руки… и что-то кольнуло его в сердце… Но он тут же обвинил себя».

Тургенев потому и начинает свой роман с описания столкновений между отцом и сыном Кирсановыми, что здесь торжествует жизненная норма. Бесхитростные души Николая Петровича и Аркадия своими отношениями на семейном уровне оттеняют и проясняют опасное отклонение жизни от нормы, от проторенного веками русла, когда эта жизнь выходит из своих берегов. Беспощадные схватки Базарова с Павлом Петровичем постоянно завершаются мирными спорами Аркадия с Базаровым: Аркадий своей непритязательной простотой пытается урезонить хватающего через край друга. Ту же роль при Павле Петровиче играет его брат Николай. Своей житейской добротой и терпимостью он пытается смягчить чрезмерную заносчивость уездного аристократа.

Усилия отца и сына предотвратить разгорающийся конфликт беспомощны. Но они проясняют трагизм ситуации. Конфликт романа «Отцы и дети» в семейных сферах, конечно, не замыкается. Но трагизм социальной и политической коллизии выверяется нарушением «первооснов» существования – «семейственности» в связях между людьми. И если в «Записках охотника» утверждался эпос как живая форма национальной общности, то в «Отцах и детях» торжествует трагедия как выражение общенационального кризиса и распада.

Ровно за два месяца до окончания романа Тургенев писал: «Со времен древней трагедии мы уже знаем, что настоящие столкновения – те, в которых обе стороны до известной степени правы». Этот принцип трагической коллизии положен в основу «Отцов и детей». Две партии русского общества претендуют на полное знание народной жизни, на полное понимание её истинных потребностей. Обе мнят себя исключительными носителями правды и потому крайне нетерпимы друг к другу. Обе невольно впадают в односторонность и провоцируют катастрофу, трагически разрешающуюся в финале романа.

Споры Базарова с Павлом Петровичем

Может показаться, что в словесной схватке либерала Павла Петровича с радикалом Базаровым полная правда остается на базаровской стороне. Ведь Базаров сохраняет спокойствие, а Павел Петрович выходит из себя и теряет аристократическую невозмутимость. Между тем на долю победителя достаётся весьма относительное торжество. Симпатии читателей связаны с Базаровым не потому, что он торжествует, а «отцы» побеждены. Обратим внимание на особый характер полемики героев и не совсем обычный нравственно-философский её результат. К концу романа, в разговоре с Аркадием, Базаров упрекает своего ученика в пристрастии к употреблению «противоположных общих мест». На вопрос Аркадия, что это такое, Базаров отвечает: «А вот что: сказать, например, что просвещение полезно, это общее место; а сказать, что просвещение вредно, это противоположное общее место. Оно как будто щеголеватее, а в сущности одно и то же».

Но ведь Базаров в спорах с Павлом Петровичем щеголевато злоупотребляет как раз использованием «противоположных общих мест»! Кирсанов говорит о необходимости следовать авторитетам и доверять им, Базаров отрицает разумность того и другого. Павел Петрович утверждает, что без «принсипов» могут жить лишь безнравственные и пустые люди. Нигилист называет «прынцип» пустым нерусским словом. Кирсанов упрекает Базарова в презрении к народу, нигилист парирует: «Что ж, коли он заслуживает презрения!» Павел Петрович говорит о Шиллере, Гёте, Базаров восклицает: «Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта!»

Тургенева привлекает в разночинце отсутствие барской изнеженности, презрение к прекраснодушной фразе, порыв к живому практическому делу. Базаров силен в критике консерватизма Павла Петровича, в обличении пустословия русских либералов, в отрицании эстетского преклонения «барчуков» перед искусством, в критике дворянского культа любви.

Но, бросая вызов отживающим ценностям, герой в ненависти к «барчукам проклятым» заходит слишком далеко. Отрицание «вашего» искусства перерастает у него в отрицание всякого искусства, отрицание «вашей» любви – в утверждение, что любовь – «чувство напускное»: всё в ней легко объясняется физиологическим влечением, отрицание «ваших» сословных принципов – в уничтожение любых принципов и авторитетов, отрицание сентиментально-дворянской любви к народу – в пренебрежение к мужику. Порывая с «барчуками», Базаров бросает вызов непреходящим ценностям жизни, ставя себя в трагическую ситуацию.

В споре с Базаровым Павел Петрович прав до известной степени: жизнь с её готовыми, исторически взращёнными формами не уступит произволу бесцеремонно обращающейся с нею личности или группы лиц. Но доверие к опыту прошлого не должно препятствовать проверке его жизнеспособности, его соответствия вечно обновляющейся жизни. Оно предполагает отечески бережное отношение к новым общественным явлениям. Павел Петрович, одержимый сословной спесью и гордыней, этих чувств лишён. В его благоговении перед старыми авторитетами заявляет о себе «отцовский» дворянский эгоизм.

Итак, Павел Петрович приходит к отрицанию человеческой личности перед принципами, принятыми на веру. Базаров же приходит к утверждению личности, но ценой разрушения всех авторитетов и принципов. Обе эти позиции – крайние: в одной – закоснелость и эгоизм, в другой – нетерпимость и заносчивость. Спорщики впадают в «противоположные общие места». Истина от них ускользает: Кирсанову не хватает отеческой любви к ней, Базарову – сыновнего почтения. Участниками спора движет не стремление к истине, а взаимная нетерпимость. Поэтому оба, в сущности, не вполне справедливы, причём не только по отношению друг к другу, но и к самим себе.

Уже первое знакомство с Базаровым убеждает: в его душе есть чувства, которые герой скрывает от окружающих и даже от самого себя: «Тонкие губы Базарова чуть тронулись; но он ничего не отвечал и только приподнял фуражку».

Однако нет-нет, да и сорвётся герой Тургенева, заговорит с резкостью, с преувеличенной резкостью, с подозрительным ожесточением. Это случается, например, когда речь заходит об искусстве. Тут Базарову изменяет хваленая уравновешенность: «Искусство наживать деньги или нет более геморроя!» Почему он так горячится? Не является ли его нетерпимость результатом скрытой власти искусства над его душой? Не ощущает ли Базаров силу настоящего искусства, самым нешуточным образом угрожающую его ограниченным взглядам на природу человека?

И другое. Первый завтрак в Марьине. Базаров «вернулся, сел за стол и начал пить поспешно чай». Каковы причины поспешности? Неужели внутреннее замешательство и неловкость перед Павлом Петровичем? Уж не «робеет» ли сам Базаров, так трунивший над робостью Николая Петровича? Что скрывается за «совершенно развязною» манерою его поведения, за «отрывистыми и неохотными» ответами?

Очень и очень не прост с виду самоуверенный и резкий тургеневский разночинец. Тревожное и уязвимое сердце бьётся в его груди. Крайняя резкость его нападок на поэзию, на любовь, на философию заставляет усомниться в полной искренности отрицания. Есть в поведении Базарова некая двойственность, предвосхищающая героев Достоевского с их типичными комплексами: злоба и ожесточение как форма проявления любви, как полемика с добром, подспудно живущим в душе отрицателя. В тургеневском «нигилисте» скрыто многое из того, что он отрицает: и способность любить, и «романтизм», и народное начало, и семейное чувство, и умение ценить красоту и поэзию. Не случайно Достоевский высоко оценил роман Тургенева и трагическую фигуру «беспокойного и тоскующего Базарова (признак великого сердца), несмотря на весь его нигилизм».

Но ведь не вполне искренен перед самим собой и противник Базарова, Павел Петрович. Он далеко не такой самоуверенный аристократ, какого разыгрывает перед Базаровым. Подчеркнуто аристократические манеры Павла Петровича вызваны внутренней слабостью, тайным сознанием своей неполноценности, в чём Павел Петрович, конечно, боится признаться даже самому себе. Но мы-то знаем его тайну, его любовь не к загадочной княгине-аристократке, а к милой простушке – Фенечке. Ещё в самом начале романа Тургенев даёт понять, как одинок и несчастен этот человек в своём аристократическом кабинете с мебелью английской работы. Далеко за полночь сидит он в широком гамбсовом кресле, равнодушный ко всему, что его окружает: даже номер английской газеты держит он неразрезанным в руках. А потом, в комнате Фенечки, мы видим его среди простонародного быта: баночки варенья на окнах, чиж в клетке, растрёпанный том «Стрельцов» Масальского на комоде, тёмный образ Николая Чудотворца в углу. И здесь он тоже посторонний со своей странной любовью на склоне лет без всякой надежды на счастье и взаимность. Возвратившись из комнаты Фенечки в свой аристократический кабинет, «он бросился на диван, заложил руки за голову и остался неподвижен, почти с отчаянием глядя в потолок».

Предпосланные решительному поединку, эти страницы призваны подчеркнуть издержки в споре с обеих сторон. Сословная спесь Павла Петровича провоцирует резкость базаровских суждений, пробуждает в разночинце болезненно самолюбивые чувства. Вспыхивающая между соперниками взаимная неприязнь неизмеримо обостряет разрушительные стороны кирсановского консерватизма и базаровского нигилизма.

Вместе с тем Тургенев показывает, что отрицания Базарова имеют демократические истоки, питаются духом народного возмущения. Характер Базарова проясняет в романе широкая панорама деревенской жизни, развёрнутая в первых главах: натянутые отношения между господами и слугами; «ферма» братьев Кирсановых, прозванная в народе «Бобыльим хутором»; разухабистые мужички в тулупах нараспашку; символическая картина векового крепостнического запустения – «небольшие леса», «речки с обрытыми берегами, и крошечные пруды с худыми плотинами, и деревеньки с низкими избёнками под тёмными, часто до половины размётанными крышами, и покривившиеся молотильные сарайчики с зевающими воротищами возле опустелых гумен, и церкви, то кирпичные, с отвалившеюся кое-где штукатуркой, то деревянные, с наклонившимися крестами и разорёнными кладбищами». Читателю представлен мир на грани социальной катастрофы; на фоне беспокойного моря народной жизни и появляется в романе фигура Евгения Базарова. Этот демократический, крестьянский фон романа укрупняет характер героя, придаёт ему национальную укоренённость, связывает нигилизм с общенародным недовольством, с социальным неблагополучием всей России. Неслучайно сам автор указывал, что в лице Базарова ему «мечтался какой-то странный pendant[9] с Пугачёвым».

В складе базаровского ума проявляются типические стороны русского народного характера: склонность к резкой критической самооценке, способность доходить до крайностей в отрицании. Базаров держит в своих руках и «богатырскую палицу» – естественнонаучные знания, которые он боготворит и считает надежным оружием в борьбе с идеализмом «отцов», с официальной идеологией самодержавия. В естествознании он видит здоровое противоядие барской мечтательности и крестьянскому суеверию. В запальчивости ему кажется, что с помощью естественных наук можно легко разрешить все вопросы, касающиеся сложных проблем общественной жизни, разгадать все загадки, все тайны бытия.

Вслед за вульгарными материалистами Базаров предельно упрощает природу человеческого сознания, сводит сущность сложных духовных и психических явлений к элементарным, физиологическим. Искусство для него – извращение, чепуха, гниль. Кирсановых он презирает не только за то, что они «барчуки», но и за то, что они «старички». Он и к своим родителям подходит с той же меркой. Всё это – результат примитивного взгляда на природу человека, приводящего Базарова к стиранию качественных различий между физиологией и психологией. «Романтической чепухой» считает Базаров и духовную утончённость любовного чувства: «Нет, брат, всё это распущенность, пустота!.. Мы, физиологи, знаем, какие это отношения. Ты проштудируй-ка анатомию глаза: откуда тут взяться, как ты говоришь, загадочному взгляду?». Рассказ о любви Павла Петровича к княгине Р. вводится в роман не как вставной эпизод, не как лирическое отступление. Он является предупреждением заносчивому Базарову.

Изъян ощутим и в его афоризме: «Природа не храм, а мастерская». Правда деятельного, хозяйского отношения к природе оборачивается вопиющей односторонностью, когда законы, действующие на низших природных уровнях, абсолютизируются и превращаются в универсальную «отмычку», с помощью которой Базаров легко разделывается со всеми загадками бытия. Отрицая романтическое отношение к природе как к храму, Базаров попадает в рабство к низшим стихийным силам природной «мастерской». Ведь кроме правды физиологических законов, действующих на низших природных уровнях, есть правда человеческой одухотворённой природности. И если человек хочет быть «работником», он должен считаться с тем, что и природа на высшем экологическом уровне есть «храм», а не «мастерская».

Да и склонность того же Николая Петровича к мечтательности – не «гниль» и не «чепуха». Мечты – не простая забава, а естественная потребность человека, одно из проявлений творческой силы его духа. Разве не удивительна природная сила памяти Николая Петровича, когда он в часы уединения воскрешает прошлое? Разве не достойна восхищения изумительная по красоте картина летнего вечера, которой любуется этот герой?

Так встают на пути Базарова могучие силы красоты и гармонии, художественной фантазии, любви, искусства. Против «Stoff und Kraft» Бюхнера – пушкинские «Цыганы» с их пророческими для Базарова стихами: «И всюду страсти роковые. И от судеб защиты нет». Против пренебрежения искусством, мечтательностью, красотой природы – раздумья и мечты, игра на виолончели Николая Петровича. Базаров смеётся над всем этим. Но «над чем посмеёшься, тому и послужишь», – горькую чашу этой жизненной мудрости Базарову суждено испить до дна.

Испытание любовью

С тринадцатой главы в романе назревает поворот: непримиримые противоречия обнаруживаются со всей остротой в характере героя. Конфликт произведения из внешнего (Базаров и Павел Петрович) переводится во внутренний план («поединок роковой» в душе Базарова). Этим переменам в сюжете романа предшествуют пародийно-сатирические главы, где изображаются пошловатые чиновные «аристократы» и провинциальные «нигилисты». Комическое снижение – постоянный спутник трагического, начиная с Шекспира. Пародийные персонажи, оттеняя своей низменностью значительность характеров Павла Петровича и Базарова, гротескно заостряют, доводят до предела и те противоречия, которые в скрытом виде присущи им. С комедийного «дна» читателю становится виднее как трагедийная высота, так и внутренняя противоречивость главных героев.

Вспомним встречу плебея Базарова с изящным и породистым аристократом Павлом Петровичем и сопоставим её с приёмом, который устраивает своим гостям петербургский сановник Матвей Ильич: «Он потрепал по спине Аркадия и громко назвал его “племянничком”, удостоил Базарова, облечённого в староватый фрак, рассеянного, но снисходительного взгляда вскользь, через щёку, и неясного, но приветливого мычанья, в котором только и можно было разобрать, что “…я” да “ссьма”; подал палец Ситникову и улыбнулся ему, но уже отвернув голову». Разве не напоминает всё это в пародийной форме знакомый приём: «Павел Петрович слегка наклонил свой гибкий стан и слегка улыбнулся, но руки не подал и даже положил её обратно в карман»?

В провинциальных «нигилистах» тоже бросается в глаза фальшивость и наигранность их отрицаний. За модной маской эмансипированной барыни прячет Кукшина свою женскую неудачливость. Трогательны её потуги быть современной, и по-женски беззащитна она, когда друзья-нигилисты не обращают на неё внимания на бале у губернатора. Нигилизмом Ситников и Кукшина прикрывают чувство неполноценности: у Ситникова – социальной («он очень стыдился своего происхождения»), у Кукшиной – типично женской (некрасивая, беспомощная, оставленная мужем). Вынужденные играть несвойственные им роли, эти люди производят впечатление неестественности, «самоломанности». Даже внешние манеры Кукшиной вызывают невольный вопрос: «Что ты, голодна? Или скучаешь? Или робеешь? Чего ты пружишься?»

Как шутам в шекспировской трагедии, им выпадает в романе задача спародировать некоторые качества, присущие нигилизму высшего типа. Ведь и Базаров на протяжении романа, и чем ближе к концу, тем более явственно, прячет в нигилизме своё тревожное, любящее, бунтующее сердце. После знакомства с Ситниковым и Кукшиной в самом Базарове начинают резче проступать черты «самоломанности».

Все тургеневские герои проходят испытание любовью – своего рода проверку на жизнеспособность. В романе «Отцы и дети» ключевая роль тоже отводится отношениям Базарова с Одинцовой. Первая реакция, которую вызывает Анна Сергеевна, появившись на губернском бале, – всеобщее внимание к её одухотворённой красоте. Даже Ситников вдруг изменился и «как бы со смущением» проговорил: «Одинцова приехала». Явление её особенно знаменательно в кругу людей, где всё поражает своей неестественностью: и аристократическая чопорность, и нигилистическая самоломанность. Тургенев опирается здесь на страницы из романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Вспомним впечатление Онегина от явившейся на великосветский бал Татьяны:

Она была нетороплива,

Не холодна, не говорлива,

Без взора наглого для всех

Без притязаний на успех…

Приезд Анны Сергеевны меняет привычную систему ценностей, принятую расстановку социальных сил. Даже важный сановник Колязин робеет перед нею, обращаясь к Одинцовой с подобострастными речами. А она ведёт себя так, как и подобает царице красоты, королеве бала. Для неё все люди равны. «Она так же непринуждённо разговаривала с своим танцором, как и с сановником, тихо поводила головой и глазами и раза два тихо засмеялась». Как и у Пушкина: «Всё тихо, просто было в ней».

Базаров на первый взгляд верен себе: «Это что за фигура?.. На остальных баб не похожа». Но что-то настораживает нас в базаровской фразе. Очевиден её вызывающий цинизм – явный признак нарушенного душевного равновесия. Когда Одинцова встречает героев в губернской гостинице, Аркадий «с тайным удивлением» замечает, что его учитель-нигилист «как будто сконфузился». С Базаровым действительно случилось нечто странное: «“Вот тебе раз! Бабы испугался!” – подумал он и, развалясь в кресле не хуже Ситникова, заговорил преувеличенно развязно, а Одинцова не спускала с него своих ясных глаз» (Курсив мой. – Ю. Л.)

После встречи с Одинцовой в губернском городе Базаров с Аркадием едут к ней в усадьбу. «Поздравь меня, – воскликнул вдруг Базаров, – сегодня 22-е июня, день моего ангела. Посмотрим, как-то он обо мне печётся…» Герой вспоминает об ангеле-хранителе в роковой момент своей жизни. Бросая ему иронический вызов, он начинает опасную игру с судьбой. Базаров, конечно, знает, что священномученик Евсевий погиб от раны, нанесённой ему женщиной из враждебного стана. (Тургенев дал в покровители Базарову святого Евсевия, поскольку их имена перекликаются по смыслу: Евгений – благородный, Евсевий – благочестивый). Как сейчас Базаров с Аркадием, так когда-то святой Евсевий с учеником посетили «исполненный ариевого зловерия город Долихины», где женщина-арианка бросила в Евсевия черепицу с крыши и «уязвила зело». От этой раны разболелся и умер праведник. Умирая, он завещал друзьям никакого зла этой женщине не чинить и покинул мир со словами прощения на устах.

Базаров, по-видимому, глубоко убеждён, что с ним ничего подобного не произойдёт. Но жизнь подносит ему трагический урок. Рассчитывая быть полновластным творцом и хозяином своей судьбы, герой переоценивает силы. Ангел-хранитель не спасёт Базарова по причине его заносчивости и гордыни.

Базаров – нигилист и физиолог. Духовную утончённость и поэтическую красоту любовных отношений он считает романтической чепухой. Столь ущербный взгляд на природу человека и на характер человеческих отношений приводит Базарова к опрометчивой оценке Одинцовой. В его глазах это изнеженная барыня, аристократка. А между тем красота Одинцовой женственно своенравна и неуступчива, она требует к себе почтения и поклонения. Наряду с чертами дворянскими в ней очень много общерусского, свойственного именно национальному типу женской красоты: степенность и размеренность, сдержанность в проявлении чувств и страстей. Аналогичный тип русской женщины, «величавой славянки», Некрасов найдёт даже в крестьянской среде:

Есть женщины в русских селеньях

С спокойною важностью лиц,

С красивою силой в движеньях,

С походкой, со взглядом цариц…

Базаров же судит о людях опрометчиво. Он считает, что все они «похожи друг на друга как телом, так и душой; у каждого из нас мозг, селезёнка, сердце, лёгкие одинаково устроены; и так называемые нравственные качества одни и те же у всех: небольшие видоизменения ничего не значат. Достаточно одного человеческого экземпляра, чтобы судить обо всех других. Люди, что деревья в лесу; ни один ботаник не станет заниматься каждою отдельною берёзой». Различия между ними, по мнению Базарова, порождены неправильным общественным устройством. «Исправьте общество, и болезней не будет».

Аналогичные взгляды на человека, нивелирующие его индивидуальность, высказывал Чернышевский в романе «Что делать?». «Новые люди» представляют там общество, в котором натура человека развилась естественно. Поэтому индивидуальные различия между героями несущественны и сводятся лишь к физиологии. Вера Павловна так объясняет причины своего разрыва с Лопуховым: «У него натура, быть может, более пылкая, чем у меня, ласки его жгучи. Но есть другая потребность, потребность тихой, долгой ласки, потребность сладко дремать в нежном чувстве».

Об этом же Чернышевский говорит в критической статье «Русский человек на rendez-vous»: «Каждый человек – как все люди, в каждом точно то же, что и в других. <…> Разница – не в устройстве организма, а в обстоятельствах, при которых наблюдается организм… Если все люди существенно одинаковы, то откуда же возникает разница в их поступках? Для нас теперь ясно, что всё зависит от общественных привычек и от обстоятельств…»

Нет сомнения, что Тургенев хорошо знал эту статью, посвящённую разбору его повести «Ася», и почти без изменений вложил рассуждения Чернышевского в уста Базарова. Одинцову же он заставил иронически парировать их:

«– И вы полагаете, – промолвила Анна Сергеевна, – что, когда общество исправится, уже не будет ни глупых, ни злых людей? <…> Да, понимаю; у всех будет одна и та же селезёнка».

Любовные отношения Базаров сводит к той же физиологии. Он «был великий охотник до женщин и до женской красоты, но любовь в смысле идеальном, или, как он выражался, романтическом, называл белибердой, непростительною дурью, считал рыцарские чувства чем-то вроде уродства или болезни и не однажды выражал своё удивление: почему не посадили в жёлтый дом Тогенбурга со всеми миннезингерами и трубадурами?»

Трубадуры и миннезингеры – средневековые поэты, прославлявшие платоническую любовь рыцаря к Прекрасной Даме. В эпоху Базарова таким «трубадуром» духовной любви был В. А. Жуковский, переводчик на русский лад баллады Шиллера «Рыцарь Тогенбург». В этой балладе героиня способна любить рыцаря лишь духовной любовью, плотские страсти незнакомы и непонятны ей:

Сладко мне твоей сестрою,

Милый рыцарь, быть;

Но любовию иною

Не могу любить…

У возлюбленной Базарова есть сходство с нею: то же самое спящее сердце с его «тишиною» и спокойствием, непонимание и боязнь страстных порывов. Но и Базаров вопреки своему «нигилизму» невольно пойдёт по стопам Тогенбурга: примет участие в «рыцарском турнире», изумит «аристократов» своим благородством, попытается уйти с головой в науку, потом в медицинскую практику, – но нигде не найдет он покоя. Как и рыцарь Тогенбург, Базаров до смертного часа останется верен неразделённому чувству:

Раз – туманно утро было —

Мёртв он там сидел,

Бледен ликом, и уныло

На окно глядел.

Обратим внимание на это «окно» в комнате возлюбленной, которое как художественный символ появляется вслед за балладой Жуковского и в романе Тургенева.

По мере того как Базаров влюбляется в Одинцову, происходит перемена в его убеждениях. «Может быть, вы правы; может быть, точно, всякий человек загадка», – срывается из уст героя неожиданное признание. Но, значит, люди – отнюдь не деревья в лесу, и ограничиться изучением их социальной «породы» нельзя. Базаров оступается и в другом: «“Зачем вы, с вашим умом, с вашей красотою, живете в деревне?” – “Как? Как вы это сказали? – с живостью подхватывает Одинцова. – С моей… красотой?”» Самоуверенный Базаров признал власть красоты над своей душой и не разразился теперь «презрительным хохотом и цинической бранью», когда его в этом уличили.

Общение с Одинцовой приводит Базарова в полное замешательство. Почему эта «холодная аристократка» говорит ему такие душевные слова? Почему она поступает не так, как это наперёд известно ему? Почему, вопреки заведённым в её доме порядкам, Анна Сергеевна не только не прогоняет его в неурочный час, но предлагает остаться:

«Отворите это окно… мне что-то душно», – говорит она ему. Возбужденная героиня буквально призывает нигилиста Базарова «отворить окно» его собственной души. «Базаров встал и толкнул окно. Оно разом со стуком распахнулось… Он не ожидал, что оно так легко отворялось; притом руки его дрожали. Тёмная мягкая ночь глянула в комнату с своим почти чёрным небом, слабо шумевшими деревьями и свежим запахом вольного, чистого воздуха» (Курсив мой. – Ю. Л.).

Так вступает в свои права ночь Базарова и Одинцовой, таинственная и вольная стихия жизни, перед которой оба героя грешны и виновны непоправимо. Она робеет перед глубиной человеческих чувств, он к ней тянется, но одновременно и осуждает себя за это, и с презрением отворачивается.

Совершается насилие над любовью, проснувшейся в сердцах этих людей. И природа за окном возмущается происходящим бесчинством: «…сквозь изредка колыхавшуюся стору вливалась раздражительная свежесть ночи, слышалось её таинственное шептание». Теперь в дыхании тургеневской ночи чувствуется затаённая угроза.

«Ты кокетничаешь, ты скучаешь и дразнишь меня от нечего делать, а мне…», – бросает Базаров тайный упрёк Одинцовой. («Сердце у него действительно так и рвалось»). «Погодите», – умоляюще шепчет Одинцова, когда Базаров решает уйти.

Любовь к Одинцовой – начало трагического возмездия Базарову за его примитивные взгляды на природу человека. Душа героя раздаивается: его разум вступает в разлад с его сердцем. Отныне в Базарове, как потом в Раскольникове у Достоевского, живут и действуют два человека. Один – убеждённый рационалист, противник романтических чувств, отрицатель духовной природы любви. Другой – страстно и одухотворённо любящий человек, столкнувшийся с подлинным таинством этого чувства:

«“Нравится тебе женщина, – говаривал он, – старайся добиться толку; а нельзя – ну, не надо, отвернись – земля не клином сошлась”. Одинцова ему нравилась: распространённые слухи о ней, свобода и независимость её мыслей, её несомненное расположение к нему – всё, казалось, говорило в его пользу; но он скоро понял, что с ней “не добьёшься толку”, а отвернуться от неё он, к изумлению своему, не имел сил. Кровь его загоралась, как только он вспоминал о ней; он легко сладил бы с своею кровью, но что-то другое в него вселилось, чего он никак не допускал, над чем всегда трунил, что возмущало всю его гордость. В разговорах с Анной Сергеевной он ещё больше прежнего высказывал своё равнодушное презрение ко всему романтическому; а оставшись наедине, он с негодованием сознавал романтика в самом себе».

Дорогие его разуму нигилистические убеждения превращаются в принцип, которому Базаров, отрицатель принципов и авторитетов, начинает теперь служить, тайно ощущая, что служба эта слепа, что жизнь оказалась сложнее того, что думают о ней физиологи. Наконец, герой не выдерживает, стихия долго подавляемого чувства вырывается на простор, но с разрушительной силой: «Так знайте же, что я люблю вас, глупо, безумно… Вот чего вы добились». Обратим внимание, что любовное признание Базарова напоминает укор и упрёк. «Непонятный испуг», который вызвало такое признание у Одинцовой, психологически достоверен и человечески оправдан: где та грань, которая отделяет его от ненависти по отношению к любимой женщине?

В момент признания Базаров уперся лбом в стекло окна, того самого, из которого не далее, как вчера, вливался в комнату «свежий запах вольного, чистого воздуха». Теперь это окно закрыто: «Он задыхался; всё тело его видимо трепетало. Но это было не трепетание юношеской робости, не сладкий ужас первого признания овладел им: это страсть в нём билась, сильная и тяжёлая – страсть, похожая на злобу и, может быть, сродни ей… Одинцовой стало и страшно и жалко его».

В порыве жалости и сострадания она протянула вперёд обе руки с надеждой успокоить Базарова. А как откликнулся нигилист на этот жест? «Он быстро обернулся, бросил на неё пожирающий взор – и, схватив её обе руки, внезапно привлек её себе на грудь», а потом, когда Одинцова отскочила в угол, он «рванулся к ней». «“Вы меня не поняли”, – прошептала она с торопливым испугом».

Такова последняя и, может быть, роковая «оплошность» героя, окончательно убившая возможность ответной любви. Как умная и достаточно чуткая женщина, Одинцова могла предвидеть в Базарове многое, но такого признания и такого порыва она принять не желала и не могла. В тревоге бродя по комнате, «она задумывалась и краснела, вспоминая почти зверское лицо Базарова, когда он бросился к ней… <…> Под влиянием различных смутных чувств, сознания уходящей жизни, желания новизны она заставила себя дойти до известной черты, заставила себя заглянуть за неё – и увидала за ней даже не бездну, а пустоту… или безобразие».

Так только ли Одинцова виновата в том, что Базаров, разбудив «спящую красавицу», одновременно грубо и неловко оттолкнул её? Можно ли без существенных оговорок рассуждать здесь о «торжестве демократизма над аристократией в области чувств»? И насколько верно уловил Тургенев живые приметы той культуры, которая была свойственна русской демократии в её взглядах на природу человека и на характер любовных отношений между мужчиной и женщиной? Может быть, он умышленно исказил всё в угоду антинигилистической тенденции своего романа?

Известно, что русские демократы проявляли по отношению к интимной сфере человеческих чувств довольно характерную противоречивость. С одной стороны, они культивировали рационалистическое ограничение чувственного начала, своеобразный аскетизм. «Бог с ними, с эротическими вопросами, – писал Чернышевский в статье о тургеневской “Асе”, – не до них читателю нашего времени, занятому вопросами об административных и судебных улучшениях, о финансовых преобразованиях, об освобождении крестьян». Этот аскетизм, это самоограничение не могли не иметь драматических последствий, не могли не повлечь за собою некоторых человеческих утрат.

В письмах Добролюбова эти противоречия принимают почти базаровский размах: «И чёрт меня знает, зачем я начал шевелить в себе эту потребность женской ласки, это чувство нежности и любви!.. Ведь шевелилось же оно у меня и пять-шесть лет тому назад, да я умел заглушить его; отчего бы не заглушить и теперь? А то – понапрасну только мучу самого себя… Постараюсь всё скомкать, всё порвать в себе <…> Чёрт их побери, все эти тонкие чувства, о которых так любят распространяться поэты!..» А в 1861 году, незадолго до смерти, Добролюбов написал стихи, полные обиды на безлюбовно прожитую им короткую жизнь:

Друг выспренных идей, как медная машина,

Для блага общего назначенный служить,

Я смею чувствовать лишь сердцем гражданина,

Инстинкты юные я должен был забыть.

С другой стороны, за порогом аскетического самоограничения была эмансипация плоти, поэтизация «юных инстинктов», сведение всего богатства чувств к эротике, связанное с антропологизмом, с ограниченным взглядом русской революционной демократии на природу человека. Вспомним рассуждения Лопухова о причинах охлаждения к нему Веры Павловны: «Я принадлежу к людям необщительным, она – к общительным. Вот и вся тайна нашей истории».

Глубоко прав Н. Н. Скатов, заметивший, что «для новых людей любовь оказывалась в известной мере камнем преткновения, моральной и эстетической проблемой, встававшей совершенно по-новому. Тургенев указал на реально уязвимую сторону своего героя в романе “Отцы и дети”. Но проблема вместе с тем каждый раз вставала и шире, чем только отношения мужчины и женщины, оказывалась вопросом о всём богатстве чувств, о всей полноте жизни и её непосредственности»[10].

Любовная коллизия романа завершается тем, что Тургенев сводит аристократа Кирсанова и демократа Базарова в сердечном влечении к Фенечке и её народным инстинктом выверяет ограниченность того и другого героя.

Павла Петровича привлекает в Фенечке её простодушие: он задыхается в разреженном воздухе своей аристократической «высокогорности». Но любовь его к Фенечке слишком заоблачна и бесплотна: «Так тебя холодом и обдаст!» – жалуется героиня Дуняше на его «страстные» взгляды.

Базаров, напротив, ищет в Фенечке жизненное подтверждение своему взгляду на любовь как на элементарное чувственное влечение: «У вас, когда вы читаете, кончик носика очень мило двигается». «Я люблю, когда вы говорите. Точно ручеёк журчит». «Эх, Федосья Николаевна! поверьте мне: все умные дамы на свете не стоят вашего локотка».

Но эта простота оказывается хуже воровства: она глубоко оскорбляет Фенечку, и нравственный укор слетает с её уст: «“Грешно вам, Евгений Васильевич”, – шепнула она, уходя. Неподдельный упрёк слышался в её шёпоте. Базаров вспомнил другую недавнюю сцену, и совестно ему стало, и презрительно досадно».

Неудачу с Одинцовой Базаров объяснял для себя барской изнеженностью богатой аристократки, но применительно к Фенечке о каком «барстве» может идти речь?! Очевидно, в самой женской природе – крестьянской или дворянской, какая разница! – заложена отвергаемая героем одухотворённость и нравственная чистота.

Крайности снова сошлись, страдают и Базаров, и Павел Петрович, но причины их поражения противоположны: Павел Петрович удаляется в бесплотную духовность, а Евгений Базаров грешит плотской бездуховностью. Оба героя беспощадны к органической целостности жизни, и жизнь убегает от них. Два рыцаря печального образа, два Дон Кихота сталкиваются друг с другом в поединке из ревности к той, которая покидает их обоих.

Мировоззренческий кризис Базарова

Уроки любви привели к кризису односторонние, вульгарно-материалистические взгляды Базарова на жизнь. Перед героем открылись две бездны: одна – загадка его собственной души, которая оказалась глубже и бездоннее, чем он предполагал; другая – загадка мира, который его окружает. От «микроскопа» героя потянуло к «телескопу», от «инфузорий» – к звездному небу над головой.

«Ненавидеть! – восклицает Базаров. – Да вот, например, ты сегодня сказал, проходя мимо избы нашего старосты Филиппа, – она такая славная, белая, – вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства, когда у последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из нас должен этому способствовать… А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который мне даже спасибо не скажет… да и на что мне его спасибо? Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну, а дальше?»

Вопрос о смысле человеческого существования здесь поставлен с предельной остротой: речь идёт об ограниченности материалистического понимания прогресса, о непомерно высокой цене, которой он окупается. Ставится под сомнение атеистический, позитивистский идеал социализма, ограничивающийся стремлением к «хлебу земному», к материальному процветанию. Этот идеал не даёт ответа на глубокие запросы человеческого духа, не согласуется с высокими нравственными требованиями. «Ахиллесовой пятой» материалистической идеологии является отрицание бессмертия человеческой души. Она упорно утверждает жизненную философию, согласно которой человек не обладает вечной душой, а наделяется природой лишь временным существованием.

Рассуждения Базарова о лопухе над его могилой и о белой избе для Филиппа или Сидора стоят в одном ряду с горькими мыслями Белинского в письме к Боткину от 1 марта 1841 года: «Что мне в том, что я уверен, что разумность восторжествует, что в будущем будет хорошо, если судьба велела мне быть свидетелем торжества случайности, неразумия, животной силы? Что мне в том, что моим или твоим детям будет хорошо, если мне скверно и если не моя вина в том, что мне скверно?»

Такого же рода вопросы будут преследовать и героев Достоевского. Стоит ли будущая «мировая гармония» одной лишь слезинки ребёнка, упавшей в её основание? Кто оправдает бесчисленные человеческие жертвы, которые совершаются во благо грядущих поколений? Имеют ли нравственное право будущие поколения цвести и благоденствовать, предав забвению то, какой жестокой и бесчеловечной ценой куплена для них эта гармония? Наконец, можно ли назвать «гармонией» материальное благоденствие людей, уже завтра обречённых на вечную смерть?

Базаровские сомнения и метания потенциально несут в себе проблемы, над решением которых будут биться герои Достоевского от Раскольникова и Версилова до Ивана Карамазова. И, конечно же, в рассуждениях о «белой избе» и «лопухе» над могилой Базаров не эгоист: не только о себе он тут хлопочет, а о неповторимой ценности человеческой личности, о смысле прогресса, о смысле истории, о мировом смысле, наконец.

Жизнь не даёт пока Базарову ответа на эти вопросы, но тот факт, что они проснулись в нём, говорит о незаурядности его личности. Базарову ясно теперь, что материальные блага – белая изба для Филиппа или Сидора – не могут быть венцом прогресса. Если благоденствие и благоустройство заставят забыть о бесконечных порывах человеческого духа, о бессмертии человеческой души и приведут к царству мещанского благополучия, то и цель бессмысленна и жизнь, на неё положенная, – тоже.

Духовной природе Базарова угрожают, конечно, не эти тревожные вопросы. Напротив, они делают героя богаче, умнее, человечнее. Они свидетельствуют о духовной проницательности Базарова. Слабость же его в другом – в стремлении уйти от этих вопросов, в презрительной оценке их как «романтизма», чепухи и гнили, в попытках согласиться на малое, втиснуть себя и окружающее в узкие границы биологических закономерностей.

«Чёрт знает, что за вздор! – говорит Базаров Аркадию. – Каждый человек на ниточке висит, бездна ежеминутно под ним разверзнуться может, а он ещё сам придумывает себе всякие неприятности, портит свою жизнь». Не восхищение стойкостью человеческого духа, но внутреннее смущение перед его неудержимой силой испытывает тут нигилист Базаров. К чему бы придумывать человеку поэтические тайны, зачем бы ему тянуться к утонченным переживаниям, если суть жизни прозаически ничтожна, физиологически проста, если человек – всего лишь атом во вселенной, слабое биологическое существо, подверженное неумолимым законам увядания и абсолютной смерти?

«А я думаю, – заявляет Базаров, – я вот лежу здесь под стогом… Узенькое местечко, которое я занимаю, до того крохотно в сравнении с остальным пространством, где меня нет и где дела до меня нет; и часть времени, которую мне удастся прожить, так ничтожна перед вечностию, где меня не было и не будет… А в этом атоме, в этой математической точке кровь обращается, мозг работает, чего-то хочет тоже… Что за безобразие! Что за пустяки!»

Базаров-естествоиспытатель скептичен; но заметим, что скептицизм его лишён непоколебимой уверенности. Рассуждение о мировой бессмыслице при внешнем отрицании заключает в себе тайное признание смысла самых высоких человеческих надежд и ожиданий. Если эта несправедливость мирового устройства – краткость жизни человека перед вечностью времени и бесконечностью пространства – осознаётся Базаровым, тревожит его бунтующее сердце, значит, есть у человека потребность поиска более совершенного миропорядка. Будь мысли Базарова полностью слиты с природными стихиями, не имей он в своей душе более высокой и одухотворённой точки отсчёта, – откуда бы взялась в нём эта обида на земное несовершенство, на недоконченность, недовоплощённость человеческого существа? И хотя Базаров – физиолог, нигилист – и говорит о бессмыслице высоких одухотворённых помыслов, в подтексте его рассуждений чувствуется сомнение, опровергающее вульгарный материализм.

Раздумья Базарова о смысле бытия, о смерти и бессмертии, о вере и безверии были характерны и для самого автора романа. Тургенев оставался человеком сомневающимся, хотя и завидующим людям, обретшим веру. Тургенев не мог решить вопрос о существовании Бога и бессмертия однозначно и уверенно. К существованию стоящей над людьми могущественной и благодатной силы он относился с постоянной, никогда не замолкавшей внутренней тревогой. Эта тревога была истоком его поэтического мироощущения. Он был очарован таинственностью и загадочностью бытия, восхищён хрупкой и ускользающей на земле красотой, которая, казалось, могла бы «спасти мир». Вслед за Тургеневым такой же взгляд на коренной вопрос жизни человека исповедовал А. П. Чехов, заметивший в 1897 году: «Между “есть Бог” и “нет Бога” лежит целое громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец».

Когда Герцен, восхищаясь финалом романа «Отцы и дети», писал Тургеневу: «Реквием на конце – с дальним апрошем к бессмертию души – хорош, но опасен, ты эдак не дай стречка в мистицизм», – Тургенев отвечал, что в мистицизм он не ударится, но в отношении к Богу придерживается мнения Фауста, которое писатель приводит в подлиннике, а мы дадим в русском переводе Б. Л. Пастернака:

Кто, на поверку,

Разум чей

Сказать осмелится: «Я верю»?

Чьё существо

Высокомерно скажет: «Я не верю»?

В Него

Создателя всего,

Опоры

Всего: меня, тебя, простора

И самого Себя?

Не умея ответить на роковые вопросы о драматизме любви и познания, о смысле жизни и таинстве смерти, Базаров, в отличие от его творца, И. С. Тургенева, пытается заглушить в своём сердце ощущение трагической серьёзности этих вопросов. Но, как незаурядный человек, герой не может сам с собою справиться: данные естествознания его от этих тревог не уберегают. Он ещё склонен упрекать себя в отсутствии равнодушия к презренным аристократам, к несчастной любви, поймавшей его на жизненной дороге; в минуты отчаяния, когда к нему пробирается «романтизм», он негодует, топает ногами и грозит сам себе кулаком. Но в преувеличенной дерзости этих упрёков скрывается другое: и любовь, и поэзия, и сердечное воображение непрошено поселились и живут в его собственной душе!

Трагизм положения Базарова ещё более усугубляется под кровом родительского дома. Мрачному, замкнутому герою противостоит великая сила безответной родительской любви. Но, как и в истории с Одинцовой, Базаров безжалостно давит в себе сыновние чувства, боясь «рассиропиться», и чем больше они сопротивляются, тем сильнее раздражается герой. В поведении Базарова с родителями нарушаются извечные ценности нравственной культуры. Не случайно в рассказе о жизни старичков Базаровых «в мифологию метнул» не только Василий Иванович, но и сам автор «Отцов и детей».

В трактате Цицерона «О старости» любовно повествуется о прелести земледельческого труда: по нормам античности это занятие наиболее соответствовало образу жизни мудреца, старого человека. Подобно античным мудрецам, живет в своём имении Василий Иванович Базаров: «А ты посмотри, садик у меня теперь какой! Сам каждое деревце сажал. И фрукты есть, и ягоды, и всякие медицинские травы».

Однако вместо ожидаемой гармонии в жизнь Василия Ивановича с приездом сына вторгается неожиданный диссонанс. «Потом явился на сцену чай со сливками, с маслом и кренделями; потом Василий Иванович повел всех в сад, для того чтобы полюбоваться красотою вечера. Проходя мимо скамейки, он шепнул Аркадию: «На сем месте я люблю философствовать, глядя на захождение солнца: оно приличествует пустыннику. А там, подальше, я посадил несколько деревьев, любимых Горацием».

Базаров попадает в историю, аналогичную той, которая с ним случилась в Марьине. Герой смеялся там над мечтательностью Николая Петровича, над его любовью к природе и поэзии, отвергал всякого рода философствования, а теперь у своего отца столкнулся с теми же самыми «болезнями». Но повторяется старая история по-новому. Ведь отец Базарова – плебей. Никакой дворянской изнеженности – «вся жизнь на бивуаках».

И в то же время у этого плебея поистине патрицианская гордость, ничуть не менее, чем у Павла Петровича. «Как некий Цинциннат», римский патриций, он трудится в поле, обрабатывая землю сам, и очень гордится этим. Известно, что земледелием в Древнем Риме занимались почти все прославленные сенаторы, а Цинцинната известили о назначении диктатором, когда он пахал.

Об участи Цинцинната Василий Иванович, конечно, не мечтает, но речь о Горации заходит в романе не случайно. Отец его был незнатного происхождения, но всеми силами старался возвысить своего сына. Собрав последнее, старик Гораций отправился в Рим с твёрдым намерением дать сыну такое же воспитание, какое получали дети римских сенаторов и всадников. Вот почему в разговоре с Аркадием в характере Василия Ивановича проявляется довольно трогательная черта: «А я, Аркадий Николаевич, не только боготворю его, я горжусь им, и всё моё честолюбие состоит в том, чтобы со временем в его биографии стояли следующие слова: «Сын простого штаб-лекаря, который, однако, рано умел разгадать его и ничего не жалел для его воспитания…» – голос старика прервался».

И мечтательность, и поэзия, и любовь к философии, и сословная гордость – всё это возвращается к Базарову в новом качестве да ещё в формах, воскрешающих традиции не вековой, дворянской, а тысячелетней, античной культуры, пересаженной на добрую почву старорусского патриархального быта. А это значит, что и философия, и поэзия – не только праздное занятие аристократов, развивших в себе «нервную систему до раздражения», но вечное свойство человеческой природы, вечный атрибут культуры.

Второй круг жизненных испытаний

Базаров хочет вырваться, убежать от обступивших его вопросов, убежать от самого себя, – но это ему не удаётся, а попытки порвать живые связи с жизнью, его окружающей и проснувшейся в нём самом, ведут героя к трагическому концу. Тургенев ещё раз проводит Базарова по тому кругу, по которому он прошёл: Марьино, Никольское, родительский дом. Но теперь мы не узнаём прежнего Базарова: затухают его споры, догорает несчастная любовь. Второй круг жизненных странствий героя сопровождают последние разрывы: с семейством Кирсановых, с Фенечкой, с Аркадием и Катей, с Одинцовой и, наконец, роковой для Базарова разрыв с мужиком.

Вспомним сцену свидания Базарова с бывшим дядькой его, Тимофеичем. С радостной улыбкой, с лучистыми морщинами, сердобольный, не умеющий лгать и притворяться, Тимофеич олицетворяет поэтическую сторону народной жизни, от которой Базаров презрительно отворачивается. В облике Тимофеича «сквозит и тайно светит» что-то вековое, христианское: «крошечные слезинки в съёженных глазах» – символ народной судьбы, народного долготерпения, сострадания. Певуча и одухотворённо поэтична народная речь Тимофеича – упрёк жестковатому Базарову: «Ах, Евгений Васильевич, как не ждать-то-с! Верите ли Богу, сердце изныло на родителей на ваших глядючи». Старый Тимофеич тоже ведь один из тех «отцов», к культуре которых молодая демократия отнеслась не очень почтительно: «Ну, не ври», – грубо перебивает его Базаров. «Ну, хорошо, хорошо! не расписывай», – обрывает он душевные признания Тимофеича. А в ответ слышит только укоризненный вздох. Словно побитый, покидает несчастный старик Никольское.

Дорого обходится Базарову это подчёркнутое пренебрежение поэтической стороною жизни, глубиной и серьёзностью крестьянской жизни вообще. В подтрунивании героя над мужиком к концу романа появляется умышленное, наигранное равнодушие, снисходительную иронию сменяет откровенное шутовство: «Иногда Базаров отправлялся на деревню и, подтрунивая по обыкновению, вступал в беседу с каким-нибудь мужиком. “Ну, – говорил он ему, – излагай мне свои воззрения на жизнь, братец: ведь в вас, говорят, вся сила и будущность России, от вас начнется новая эпоха в истории, – вы нам дадите и язык настоящий, и законы”. Мужик либо не отвечал ничего, либо произносил слова вроде следующих: “А мы могим… тоже, потому, значит… какой положен у нас, примерно, придел”. – “Ты мне растолкуй, что такое есть ваш мир? – перебивал его Базаров, – и тот ли это самый мир, что на трёх рыбах стоит?” – “Это, батюшка, земля стоит на трёх рыбах, – успокоительно, с патриархально-добродушною певучестью объяснял мужик, – а против нашего, то есть, миру, известно, господская воля; потому вы наши отцы. А чем строже барин взыщет, тем милее мужику”. Выслушав подобную речь, Базаров однажды презрительно пожал плечами и отвернулся, а мужик побрёл восвояси.

– О чём толковал? – спросил у него другой мужик средних лет и угрюмого вида, издали, с порога своей избы, присутствовавший при беседе его с Базаровым. – О недоимке, что ль?

– Какое о недоимке, братец ты мой! – отвечал первый мужик, и в голосе его уже не было следа патриархальной певучести, а, напротив, слышалась какая-то небрежная суровость, – так, болтал кое-что; язык почесать захотелось. Известно, барин; разве он что понимает?

– Где понять! – отвечал другой мужик, и, тряхнув шапками и осунув кушаки, оба они принялись рассуждать о своих делах и нуждах. Увы! презрительно пожимавший плечом, умевший говорить с мужиками Базаров (как хвалился он в споре с Павлом Петровичем), этот самоуверенный Базаров и не подозревал, что он в их глазах был всё-таки чем-то вроде шута горохового…»

Болезнь и смерть Базарова

Неотвратимый удар судьбы читается в финальном эпизоде романа: есть, бесспорно, что-то символическое в том, что смелый «анатом» и «физиолог» русской жизни губит себя при вскрытии трупа мужика. «Демократ до конца ногтей», Базаров вторгался в жизнь народа смело и самоуверенно, его естественнонаучный «скальпель» отсекал в ней слишком много жизнеспособного, что и обернулось против самого «врачевателя».

Попытка Базарова уйти с головой в любимые занятия естественными науками оказывается после жизненной катастрофы безуспешной: «…лихорадка работы с него соскочила и заменилась тоскливою скукой и глухим беспокойством. Странная усталость замечалась во всех его движениях, даже походка его, твёрдая и стремительно смелая, изменилась».

Тургенев подмечает в Базарове симптомы необратимых перемен. Именно в таком психически расслабленном состоянии он и совершает непростительную для медика оплошность. Последние страницы романа, где тургеневский реализм, сохраняя достоверность и психологическую правду, «возвышался до символа», искренне восхищали А. П. Чехова.

Суть трагического финала романа уловил критик журнала Достоевского «Время» Н. Н. Страхов: «Глядя на картину романа спокойнее и в некотором отдалении, мы легко заметим, что, хотя Базаров головою выше всех других лиц, хотя он величественно проходит по сцене, торжествующий, поклоняемый, уважаемый, любимый и оплакиваемый, есть, однако же, что-то, что в целом стоит выше Базарова. Что же это такое? Всматриваясь внимательнее, мы найдём, что это высшее – не какие-нибудь лица, а та жизнь, которая их воодушевляет. Выше Базарова – тот страх, та любовь, те слёзы, которые он внушает. Выше Базарова – та сцена, по которой он проходит. Обаяние природы, прелесть искусства, женская любовь, любовь семейная, любовь родительская, даже религия, всё это – живое, полное, могущественное, – составляет фон, на котором рисуется Базаров… Чем дальше мы идём в романе… тем мрачнее и напряжённее становится фигура Базарова, но вместе с тем всё ярче и ярче фон картины».

Однако сцена смерти Базарова показывает, что к жизнеутверждающему фону, окружающему его смертное ложе, герой далеко не равнодушен. В его уходе из жизни есть беспримерный трагический накал и какая-то жгучая пламенность. «Не хочу бредить, – шептал он, сжимая кулаки, – что за вздор!» И являются ему в бреду огненные, красные собаки, а в довершение всего – возникает образ «леса», восходящий к «Божественной комедии» Данте и символизирующий неразгаданные Базаровым тайны русской жизни:

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Каков он был, о, как произнесу,

Тот дикий лес, дремучий и грозящий,

Чей давний ужас в памяти несу!

Впервые этот образ появится в романе в момент душевного смятения героя, вызванного одухотворённой любовью к Одинцовой. «Тогда он отправлялся в лес и ходил по нём большими шагами, ломая попадавшиеся ветки и браня вполголоса и её и себя…»

Потом в ночь перед дуэлью Базарову снится сон, в котором «Павел Петрович представлялся ему большим лесом, с которым он всё-таки должен был драться» (Курсив мой. – Ю. Л.).

Другой сон, а точнее бред, приходит на пороге смерти: здесь образ «леса» связан уже с духовными устоями русской жизни, с которыми не вполне сдружился наш герой: «Меня вы забудете, – начал он опять, – мёртвый живому не товарищ. Отец вам будет говорить, что вот, мол, какого человека Россия теряет… Я нужен России… Нет, видно не нужен. Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник… мясо продает… мясник… постойте, я путаюсь… Тут есть лес…» (Курсив мой. – Ю. Л.).

Образ леса символизирует в «Отцах и детях» ещё не освоенные Базаровым духовные устои национальной жизни, пренебрежение которыми не может пройти для человека безнаказанно.

Бессильным перед смертью оказывается то божество, на которое Базаров чуть ли не молился. Медицина и естественные науки отступили. Не помогли Базарову и «немцы, наши учители»: есть художественно продуманный ход в том, что смертный приговор Базарову выносит врач из немцев, «вертестер герр коллега». И не убеждения нигилиста спасают Базарова в час последнего испытания, а те силы его души, которые он в себе третировал, которые пытался вытравить как чепуху, гниль и художество, как унизительный романтизм.

Умирающий Базаров дал им ход, и вот душа героя, как освободившаяся от плотины река, вырвалась на простор, забурлила, запенилась. Герой дал волю своей любви к жизни, и прежде всего к родителям, готовя их к ужасному концу. Он объявляет о случившейся беде не сразу, пытается смягчить удар, ссылаясь на причины незначительные: «Простудился, должно быть». И лишь когда хитрить уже бессмысленно, Базаров с суровой нежностью, срывающимся голосом говорит любимому отцу: «Старина… дело мое дрянное. Я заражён, и через несколько дней ты меня хоронить будешь». Базаров опровергает уже напрасные надежды Василия Ивановича на силу медицины, подсказывая родителям единственное для стариков утешение: «Вы оба с матерью должны теперь воспользоваться тем, что в вас религия сильна».

Когда же силы начинают изменять Базарову, он призывает Одинцову, чтобы перед смертью дать волю невысказанным чувствам, чтобы отдать себя во власть одухотворенной любви: «Ну, прощайте! Живите долго, это лучше всего, и пользуйтесь, пока время», – прощается герой с возлюбленной почти по-пушкински.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

«Прощайте, – проговорил он с внезапной силой, и глаза его блеснули последним блеском. – Прощайте… Послушайте… ведь я вас не поцеловал тогда… Дуньте на умирающую лампаду, и пусть она погаснет…». Ведь и за этими словами Базарова тоже стоит тень Пушкина:

Дохнула буря, цвет прекрасный

Увял на утренней заре,

Потух огонь на алтаре!..

«Добрая… великодушная… славная… красивая», – слова, далёкие от лексикона нигилиста. Умирающий Базаров говорит языком поэта о любви и прощении. И только здесь наглядно проявляется базаровский масштаб, базаровский максимализм уже не в отрицании, а в утверждении тех позитивных ценностей жизни, которые всегда таились за его отрицаниями и которые герой трагически подавлял.

После прощального поцелуя Одинцовой Базаров погружается в глубокое беспамятство. «И довольно!.. – промолвил он и опустился на подушку. – Теперь… темнота…».

Но «когда его соборовали, когда святое миро коснулось его груди, один глаз его раскрылся, и, казалось, при виде священника в облачении, дымящегося кадила, свеч перед образом что-то похожее на содрогание ужаса мгновенно отразилось на помертвелом лице» (Курсив мой. – Ю. Л.).

Что это? Запоздалое раскаяние? Или бунт? О каком ужасе идёт речь у Тургенева?

Нет никакого сомнения, что и это мгновение в судьбе умирающего Базарова овеяно духом пушкинской поэзии. Тургенев знал о знаменитом диалоге, который состоялся у Пушкина с митрополитом Филаретом. В минуту уныния Пушкин написал горькие стихи о бессмысленности жизни:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал,

Душу мне наполнил страстью,

Ум сомненьем взволновал?..

Митрополит Филарет, встревоженный мотивами безверия, появившимися в поэзии Пушкина, дар которого он высоко ценил, написал поэту возражение в стихах:

Не напрасно, не случайно

Жизнь от Бога мне дана,

Не без воли Бога тайной

И на казнь осуждена.

Сам я своенравной властью

Зло из тёмных недр воззвал,

Сам наполнил душу страстью,

Ум сомненьем взволновал.

Вспомнись мне, забвенный мною!

Просияй сквозь сумрак дум,

И созиждется Тобою

Сердце чисто, светлый ум.

«Стихи христианина, русского епископа в ответ на скептические куплеты! – это, право, большая удача!» – воскликнул Пушкин и, продолжая диалог, написал ответ митрополиту Филарету («В часы забав иль праздной скуки…»), завершавшийся строками о священном ужасе:

И ныне с высоты духовной

Мне руку простираешь ты,

И силой кроткой и любовной

Смиряешь буйные мечты.

Твоим огнём душа палима

Отвергла мрак земных сует,

И внемлет арфе Серафима

В священном ужасе поэт.

С уходом из жизни Базарова поэтическое напряжение романа спадает, «полуденный зной» сменяет «белая зима» «с жестокой тишиной безоблачных морозов». Отблеск трагической смерти Базарова лежит на последних страницах. Со смертью его осиротела жизнь: и счастье не в счастье, и радость не в радость. Осиротел и Павел Петрович, ему не с кем спорить и нечем жить: «Стоит взглянуть на него в русской церкви, когда, прислонясь в сторонке к стене, он задумывается и долго не шевелится, горько стиснув губы, потом вдруг опомнится и начнёт почти незаметно креститься…» Невосполнимы потери, незаменимы утраты. Не Ситникову же быть «героем», хоть и толчётся он в Петербурге и, по его уверению, продолжает дело Базарова. Так нарастает и ширится в эпилоге скорбная тема сиротства, в бледных, стыдливых улыбках жизни чувствуются ещё не выплаканные слёзы. Усиливаясь, напряжение достигает кульминации и разрешается строками финального реквиема удивительной красоты и духовной мощи:

«Есть небольшое сельское кладбище в одном из отдалённых уголков России. Как почти все наши кладбища, оно являет вид печальный: окружающие его канавы давно заросли; серые деревянные кресты поникли и гниют под своими когда-то крашеными крышами; каменные плиты все сдвинуты, словно кто их подталкивает снизу; два-три ощипанных деревца едва дают скудную тень; овцы безвозбранно бродят по могилам… Но между ними есть одна, до которой не касается человек, которую не топчет животное: одни птицы садятся на неё и поют на заре. Железная ограда её окружает; две молодые ёлки посажены по обоим её концам: Евгений Базаров похоронен в этой могиле. К ней, из недалёкой деревушки, часто приходят два уже дряхлые старичка – муж с женою. Поддерживая друг друга, идут они отяжелевшею походкой; приблизятся к ограде, припадут и станут на колени, и долго и горько плачут, и долго и внимательно смотрят на немой камень, под которым лежит их сын; поменяются коротким словом, пыль смахнут с камня да ветку ёлки поправят, и снова молятся, и не могут покинуть это место, откуда им как будто ближе до их сына, до воспоминаний о нём… Неужели их молитвы, их слёзы бесплодны? Неужели любовь, святая, преданная любовь не всесильна? О нет! Какое бы страстное, грешное, бунтующее сердце ни скрылось в могиле, цветы, растущие на ней, безмятежно глядят на нас своими невинными глазами: не об одном великом спокойствии “равнодушной” природы говорят нам они; они говорят также о вечном примирении и о жизни бесконечной…»

Так бессмертные любовь и поэзия, поддерживавшие Базарова во время трагической гибели (поэзия Пушкина – тоже: слова «равнодушная природа» взяты Тургеневым из пушкинского стихотворения «Брожу ли я вдоль улиц шумных…»), обещают ему теперь жизнь бесконечную. В строках финального реквиема продолжается полемика с отрицаниями любви и поэзии, с вульгарно-материалистическими взглядами на сущность жизни и смерти, с теми крайностями базаровских воззрений, которые он искупил своей трагической судьбой.

«Отцы и дети» в русской критике

Современная Тургеневу критика, за исключением статьи Н. Н. Страхова, не учитывала качественной природы конфликта и впадала в ту или иную односторонность. Раз «отцы» у Тургенева оставались до известной степени правыми, появлялась возможность сосредоточить внимание на доказательстве их правоты, упуская из виду её относительность. Так читала роман либеральная и консервативная критика. Демократы, в свою очередь, обращали внимание на слабости «аристократии» и утверждали, что Тургенев «выпорол отцов».

При оценке характера главного героя, Базарова, произошел раскол в лагере самой революционной демократии. Критик «Современника» Антонович обратил внимание на относительно слабые стороны характера Базарова. Абсолютизируя их, он написал критический памфлет «Асмодей нашего времени», в котором назвал героя карикатурой на молодое поколение.

Критик «Русского слова» Д. И. Писарев в статье «Базаров», напротив, восславил торжествующего нигилиста, не обратив никакого внимания на внутренний трагизм его характера. По мнению критика, смерть Базарова от пореза пальца – чистая случайность, никак не связанная с общим ходом романа и с существом переживаемой Базаровым духовной драмы. «В конце романа Базаров умирает; его смерть – случайность; он умирает от хирургического отравления, т. е. от небольшого пореза, сделанного во время рассечения трупа. Это событие не находится в связи с общей нитью романа; оно не вытекает из предыдущих событий, но оно необходимо для художника, чтобы дорисовать характер своего героя».

Писарев смотрит на Базарова, как ученик на учителя: для него непререкаем и свят именно базаровский «нигилизм». А потому и трагедию Базарова он видит в том, что его богатым нигилистическим силам в современной России не нашлось места. Что же оставалось сделать автору? «Не имея возможности показать нам, как живёт и действует Базаров, Тургенев показал нам, как он умирает. Этого на первый раз довольно, чтобы составить себе понятие о силах Базарова, о тех силах, которых полное развитие могло обозначиться только жизнью, борьбою, действиями и результатами». Источник силы Базарова перед лицом смерти Писарев усматривает в прочности и непоколебимости его нигилистических убеждений. По его мнению, Базаров остается верен себе до последней минуты. И эта верность превращает смерть его в «великий подвиг», истраченный, правда, не на «блестящее и полезное дело», а «на простой физиологический процесс».

Долгие годы именно писаревская точка зрения рассматривалась как самая авторитетная и непререкаемая: считалось, что только он почувствовал по-настоящему героическое начало в характере умирающего Базарова.

Однако совершенно иначе воспринимал финал романа Н. Н. Страхов. «Когда Базаров заболевает, когда заживо гниёт и непреклонно выдерживает жестокую борьбу с болезнью, жизнь, его окружающая, становится тем напряжённее, чем мрачнее сам Базаров. Одинцова приезжает проститься с Базаровым; вероятно, ничего великодушнее она не сделала и не сделает во всю жизнь. Что же касается до отца и матери, то трудно найти что-нибудь более трогательное. Их любовь вспыхивает какими-то молниями, мгновенно потрясающими читателя; из их простых сердец как будто вырываются бесконечно жалобные гимны, какие-то беспредельно глубокие и нежные вопли, неотразимо хватающие за душу.

Среди этого света и этой теплоты умирает Базаров. На минуту в душе его отца закипает буря, страшнее которой ничего быть не может. Но она быстро затихает, и снова всё становится светло. Самая могила Базарова озарена светом и миром, над нею поют птицы, и на неё льются слёзы… Итак, вот оно, вот то таинственное нравоучение, которое вложил Тургенев в своё произведение. Базаров отворачивается от природы; не корит его за это Тургенев, а только рисует природу во всей красоте. Базаров не дорожит дружбою и отрекается от романтической любви; не корит его за это автор, а только изображает дружбу Аркадия к самому Базарову и его счастливую любовь к Кате. Базаров отрицает тесные связи между родителями и детьми; не упрекает его за это автор, а только развёртывает перед нами картину родительской любви. Базаров чуждается жизни; не выставляет его автор за это злодеем, а только показывает нам жизнь во всей её красоте. Базаров отвергает поэзию; Тургенев не делает его за это дураком, а только изображает его самого со всею роскошью и проницательностью поэзии».

Пафос романа и движение авторской мысли в нём Н. Н. Страхов уловил проницательно. Однако он не обратил внимания на то, что борьба «мрачных» и «светлых» начал идёт ещё и внутри самого Базарова. А потому фигура центрального героя у него несколько помрачнела и потускнела, получилась однолинейной и обеднённой. У Писарева Базаров – нигилист со знаком плюс, у Страхова – нигилист со знаком минус.

Сам же автор «Отцов и детей» оказался жертвой разгоравшейся в русском обществе борьбы, спровоцированной его романом. С недоумением и горечью он останавливался, опуская руки, перед хаосом противоречивых суждений: приветствий врагов и пощёчин друзей. В письме Достоевскому, который наиболее глубоко понял роман, Тургенев с огорчением писал: «…Никто, кажется, не подозревает, что я попытался в нем представить трагическое лицо – а все толкуют: – зачем он так дурен? или – зачем он так хорош?»

Тургенев писал «Отцов и детей» с тайной надеждой, что русское общество прислушается к его предупреждениям, что «правые» и «левые» одумаются и прекратят братоубийственные споры, грозящие трагедией как им самим, так и судьбе России. Он ещё верил, что роман послужит делу сплочения общественных сил. Расчёт не оправдался: разбилась мечта Тургенева о едином и дружном всероссийском культурном слое общества. Появление романа лишь ускорило процесс идейного размежевания, вызвав эффект, обратный ожидаемому. Назревал мучительный разрыв Тургенева с русским читателем, отражавший крах надежд на союз всех антикрепостнических сил.

Идейное бездорожье

Драматизм усугублялся разочарованием Тургенева в ходе реформ «сверху». В 1861 году писатель восторженно принял «Манифест». Ему казалось, что сбывается, наконец, давняя мечта: крепостное право уходит в прошлое, устраняется вопиющая несправедливость в общественных отношениях. Но к 1863 году Тургенев понял, что надежды его не оправдались. «Время, в которое мы живём, – замечал он, – сквернее того, в котором прошла наша молодость. Тогда мы стояли перед наглухо заколоченной дверью, теперь дверь как будто несколько приотворена, но пройти в неё ещё труднее». В современной России Тургенев не видел серьёзной общественной силы, которая способна возглавить и повести дело реформ вперёд. В правительственной партии он разочаровался, не оправдали надежд и либерально настроенные слои культурного дворянства: после 19 февраля они круто повернули вправо. К революционному движению Тургенев относился скептически.

В 1862 году началась его полемика с Герценом, Огарёвым и Бакуниным. Тургенев был не согласен с основным положением народнического социализма – с верой Герцена в крестьянскую общину и социалистические инстинкты русского мужика. В споре с издателями «Колокола» писатель высказал немало трезвых мыслей и точных наблюдений. Он указал на естественный в пореформенных условиях распад крестьянской общины, на обезземеливание, бедной части крестьянства и обогащение кулачества – «буржуазии в дублёном тулупе». Эти трезвые мысли и наблюдения Тургенев использовал в качестве аргумента против революционных настроений. Он предлагал свою программу постепенного, реформаторского пути общественного развития. Творческие силы он предпочитал искать не в народе, а в просвещённой части русского общества, в среде интеллигенции.

Наступление после 1863 года реакционной полосы в жизни России наводило Тургенева на грустные мысли, отчётливо прозвучавшие в двух повестях этих лет – «Призраки» (1864) и «Довольно» (1865). В «Довольно» Тургенев оценивает человеческую судьбу с чувством глубокого пессимизма: «Увы! не привидения, не фантастические, подземные силы страшны; не страшна гофманщина, под каким бы видом она ни являлась… Страшно то, что нет ничего страшного, что самая суть жизни мелко-неинтересна и нищенски плоска. Проникнувшись этим сознаньем, отведав этой полыни, никакой уже мёд не покажется сладким – и даже то высшее, то сладчайшее счастье, счастье любви, полного сближения, безвозвратной преданности – даже оно теряет всё своё обаяние; всё его достоинство уничтожается его собственной малостью, его краткостью. <…> Так, поздней осенью, в морозный день, когда всё безжизненно и немо в поседелой траве, на окраине обнажённого леса, – стоит солнцу выйти на миг из тумана, пристально взглянуть на застывшую землю – тотчас отовсюду поднимутся мошки: они играют в тёплом его луче, хлопочут, толкутся вверх, вниз, вьются друг около друга… Солнце скроется – мошки валятся слабым дождём – и конец их мгновенной жизни».

Этот неизбывный пессимизм распространяется у Тургенева на все дела рук человеческих, на весь ход исторического процесса, в котором есть лишь видимость движения, но сумма добра и зла остаётся неизменной. «Но разве нет великих представлений, великих утешительных слов: “Народность, право, свобода, человечество, искусство?” Да; эти слова существуют, и много людей живёт ими и для них, – пишет он в повести “Довольно”. – Но всё-таки мне сдаётся, что если бы вновь народился Шекспир, ему не из чего было бы отказаться от своего Гамлета, от своего Лира. Его проницательный взор не открыл бы ничего нового в человеческом быту: всё та же пёстрая и в сущности несложная картина развернулась бы перед ним в своём тревожном однообразии. То же легковерие и та же жестокость, та же потребность крови, золота, грязи, те же пошлые удовольствия, те же бессмысленные страданья во имя… ну хоть во имя того же вздора, две тысячи лет тому назад осмеянного Аристофаном, те же самые грубые приманки, на которые так же легко попадается многоголовый зверь – людская толпа, те же ухватки власти, те же привычки рабства, та же естественность неправды – словом, то же хлопотливое прыганье белки в том же старом, даже не подновлённом колесе…»

Роман «Дым»

В трудные дни духовного бездорожья, на закате молодости вновь вспыхнула ярким догорающим пламенем любовь Тургенева к Полине Виардо, всегда спасавшая его в критических ситуациях. Он познакомился с гениальной певицей 1 ноября 1843 года во время гастролей в Петербурге Итальянской оперы и отныне называл это событие «священным днём» своей жизни. Любовь, которую испытывал Тургенев к Полине Виардо, была необычной, романтической. Средневековое рыцарство со священным культом «прекрасной дамы» светилось в ней. В демократическом кружке Некрасова и Белинского, а потом и Чернышевского с Добролюбовым приземлённее и проще смотрели на «таинственные отношения» между мужчиной и женщиной и к романтическому чувству Тургенева относились с иронической улыбкой. Тем не менее, до самой старости Тургенев любил избранницу своего сердца свежо и молодо, весенним чувством первой любви, в которой чувственность поднималась до чистейшего духовного огня.

Весной 1863 года Полина Виардо простилась с парижской публикой и переехала с семьей в немецкий город Баден-Баден. Тургенев приобрел здесь участок земли, прилегавший к вилле Виардо, и построил дом. Связи писателя с Россией ослабевали. Если раньше его, как перелётную птицу, с наступлением весенних дней неудержимо тянуло в Россию, то теперь наезды в Москву и Петербург стали торопливыми.

Духовная бесприютность, идейная смута, овладевшие Тургеневым в связи с крахом либеральных надежд, ещё сильнее прибивали писателя к чужой семье, которую он считал своею и в которой его все любили. В России же он видел теперь лишь брожение, отсутствие всего твёрдого и определившегося. «Все наши так называемые направления – словно пена на квасу: смотришь – вся поверхность покрыта, – а там и ничего нет, и след простыл…» «Говорят иные астрономы, что кометы становятся планетами, переходя из газообразного состояния в твёрдое; всеобщая газообразность России меня смущает – и заставляет думать, что мы ещё далеки от планетарного состояния. Нигде ничего крепкого, твёрдого – нигде никакого зерна; не говорю уже о сословиях – в самом народе этого нет».

В таком настроении Тургенев и начал работу над романом «Дым», который был опубликован в мартовском номере «Русского вестника» за 1867 год. Исполненный глубоких сомнений и слабо теплящихся надежд, «Дым» резко отличается от всех предшествующих романов писателя. В нём отсутствует типичный герой, вокруг которого организуется сюжет. Литвинов далёк от своих предшественников – Рудина, Лаврецкого, Инсарова и Базарова. Это человек не выдающийся, не претендующий на роль общественного деятеля первой величины. Он стремится к скромной и тихой хозяйственной деятельности в одном из отдалённых уголков России. Мы встречаем его за границей, где он совершенствовал свои агрономические и экономические знания, готовясь стать грамотным землевладельцем.

Рядом с Литвиновым – Потугин. Его устами как будто бы высказывает свои идеи автор. Но не случайно у героя такая фамилия: он потерял веру и в себя, и в мир вокруг. Его жизнь разбита безответной, несчастной любовью.

Наконец, в романе отсутствует и типичная тургеневская героиня, способная на глубокую и сильную любовь, склонная к самоотвержению и самопожертвованию. Ирина развращена светским обществом и глубоко несчастна: жизнь людей своего круга она презирает, но в то же время не может от неё освободиться.

Роман необычен и в основной своей тональности. В нём играют существенную роль не очень свойственные Тургеневу сатирические мотивы. В тонах памфлета, например, рисуется в «Дыме» русская революционная эмиграция. Сатирически изображается придворная среда в сцене пикника генералов в Баден-Бадене.

Непривычен и сюжет романа. Разросшиеся в нём сатирические картины, на первый взгляд, сбиваются на отступления, слабо связанные с сюжетной линией Литвинова. Монологи Потугина выпадают из основного сюжетного русла романа.

После выхода «Дыма» в свет критика самых разных направлений отнеслась к нему холодно: её не удовлетворила ни идеологическая, ни художественная сторона романа. Говорили о нечёткости авторской позиции, называли «Дым» романом антипатий, в котором Тургенев выступил в роли пассивного, ко всему равнодушного человека. Либералы были недовольны сатирическим изображением «верхов». «Почвенники» (Достоевский, Страхов) возмущались «западническими» монологами Потугина. Отождествляя героя с автором, они упрекали Тургенева в презрительном отношении к России, в клевете на русский народ и его историю. Говорили, что талант Тургенева иссяк, что его роман лишён художественного единства.

Тезис о падении романного творчества Тургенева оспорен и отвергнут в работах Г. А. Бялого и А. Б. Муратова, которые предпочитают говорить об особом характере этого романа, о новых принципах его организации. И действительно, «Дым» – роман по-новому цельный, с особой художественной организацией сюжета. Он создавался в эпоху кризиса общественного движения 1860-х годов, в период идейного бездорожья, когда старое разрушается, а новое ещё не нарождается.

В романе «Дым» люди потеряли ясную, освещавшую их жизнь цель, смысл жизни заволокло туманом. Герои живут и действуют впотьмах: спорят, ссорятся, суетятся, бросаются в крайности. Им кажется, что они попали во власть каких-то тёмных стихийных сил. Как отчаявшиеся путники, сбившиеся с дороги, они мечутся в поисках её, натыкаясь друг на друга и разбегаясь в стороны. Их жизнью правит слепой случай. В лихорадочной скачке мыслей одна сменяет другую, но никто не знает, куда примкнуть, на чём укрепиться, где бросить якорь.

В этой сутолоке человек теряет уверенность в себе, мельчает, тускнеет. Гаснут яркие личности, глохнут духовные порывы. Образ «дыма» – беспорядочного людского клубления, бессмысленной духовной круговерти – проходит через весь роман и объединяет все его эпизоды в симфоническое художественное целое. Развернутая его метафора даётся к концу романа, когда Литвинов, покидающий Баден-Баден, наблюдает из окна вагона за беспорядочным кружением дыма и пара: «День стоял серый и сырой; дождя не было, но туман ещё держался и низкие облака заволокли всё небо. Ветер дул навстречу поезду; беловатые клубы пара, то одни, то смешанные с другими, более тёмными клубами дыма, мчались бесконечною вереницей мимо окна, под которым сидел Литвинов. Он стал следить за этим паром, за этим дымом. Беспрерывно взвиваясь, поднимаясь и падая, крутясь и цепляясь за траву, за кусты, как бы кривляясь, вытягиваясь и тая, неслись клубы за клубами: они непрестанно менялись и оставались те же… Однообразная, торопливая, скучная игра! Иногда ветер менялся, дорога уклонялась – вся масса вдруг исчезала и тотчас же виднелась в противоположном окне; потом опять перебрасывался громадный хвост и опять застилал Литвинову вид широкой прирейнской равнины. Он глядел, глядел, и странное напало на него размышление… Он сидел один в вагоне: никто не мешал ему. “Дым, дым”, – повторил он несколько раз; и всё вдруг показалось ему дымом, всё, собственная жизнь, русская жизнь – всё людское, особенно всё русское. Всё дым и пар, думал он; всё как будто беспрестанно меняется, всюду новые образы, явления бегут за явлениями, а в сущности всё то же да то же; всё торопится, спешит куда-то – и всё исчезает бесследно, ничего не достигая; другой ветер подул – и бросилось всё в противоположную сторону, и там опять та же безустанная, тревожная и – ненужная игра. Вспомнилось ему многое, что с громом и треском совершалось на его глазах в последние годы. Дым, шептал он, дым; вспомнились горячие споры, толки и крики у Губарёва, у других, высоко– и низкопоставленных, передовых и отсталых, старых и молодых людей… Дым, повторял он, дым и пар. Вспомнился, наконец, и знаменитый пикник, вспомнились и другие суждения и речи других государственных людей – и даже всё то, что проповедовал Потугин… дым, дым, и больше ничего. А собственные стремления, и чувства, и попытки, и мечтания? Он только рукой махнул».

В романе действительно ослаблена единая сюжетная линия. От неё в разные стороны разбегается несколько художественных ответвлений: кружок Губарёва, пикник генералов, история Потугина и его беседы с Литвиновым. Но эта сюжетная рыхлость по-своему содержательна. Вроде бы уходя в стороны, Тургенев добивается широкого охвата жизни в романе. Единство же книги держится не на фабуле, а на внутренних перекличках разных сюжетных мотивов. Везде проявляется ключевой образ «дыма», образ жизни, потерявшей смысл.

Отступления от основного сюжета, значимые сами по себе, отнюдь не нейтральны по отношению к нему: они многое объясняют в любовной истории Литвинова и Ирины. В жизни, охваченной беспорядочным, хаотическим движением, трудно человеку быть последовательным, сохранить свою целостность, не потерять себя.

Сначала мы видим Литвинова уверенным в себе и достаточно твёрдым. Он определил для себя скромную жизненную цель – стать культурным сельским хозяином. У него есть невеста Татьяна, девушка добрая и честная, из небогатой дворянской семьи. Но закружившись в баденском вихре, Литвинов быстро теряет себя, попадает во власть неотвязных людей с их противоречивыми мнениями, с их душевной сутолокой и метаниями. Тургенев добивается почти физического ощущения того, как «дым» заволакивает сознание Литвинова: «С самого утра комната Литвинова наполнилась соотечественниками: Бамбаев, Ворошилов. Пищалкин, два офицера, два гейдельбергские студента, все привалили разом…» (Здесь и далее курсив мой – Ю. Л.). И когда после бесцельной и бессвязной болтовни Литвинов остался один и «хотел было заняться» делом, «ему точно копоти в голову напустили». И вот герой с ужасом замечает, «что будущность, его почти завоёванная будущность, опять заволоклось мраком». Литвинов начинает задыхаться в окружающем его и проникающем в него «дыме». «С некоторых пор и с каждым днём чувства Литвинова становились всё сложнее и запутаннее; эта путаница мучила, раздражала его, он терялся в этом хаосе. Он жаждал одного: выйти наконец на дорогу, на какую бы то ни было, лишь бы не кружиться более в этой бестолковой полутьме».

Именно в состоянии потерянности герой и попадает во власть любовной страсти к Ирине. Она налетает как вихрь и берёт в плен всего человека. И для Литвинова, и для Ирины в этой страсти – единственный живой исход и спасение от духоты окружающей жизни. Ирина признаётся, что ей «стало уже слишком невыносимо, нестерпимо, душно в этом свете», что, встретив «живого человека посреди этих мёртвых кукол», она обрадовалась ему, «как источнику в пустыне».

Сама катастрофичность, безрассудность и разрушительность этого чувства – не только следствие трагической природы любви, но ещё и порождение особой общественной атмосферы, этот трагизм усугубляющей. Неслучайно, по-видимому, Л. Н. Толстой в «Анне Карениной» подхватил этот мотив: объяснение Анны и Вронского сопровождает свист метельной круговерти, порывы снежной бури в Бологом. Да и портрет Анны при первой встрече её с Вронским напоминает портрет Ирины. На Ирине Ратмировой «было чёрное креповое платье с едва заметными золотыми украшениями; её плечи белели матовою белизной, а лицо, тоже бледное под мгновенною алою волной, по нём разлитою, дышало торжеством красоты, и не одной только красоты: затаённая, почти насмешливая радость светилась в полузакрытых глазах, трепетала около губ и ноздрей».

Тот же преизбыток душевных сил, вырывающихся из-под контроля, ловит Вронский в портрете Анны Карениной: «Блестящие, казавшиеся тёмными от густых ресниц, серые глаза дружелюбно, внимательно остановились на его лице, как будто она признавала его, и тотчас же перенеслись на подходившую толпу, как бы ища кого-то. В этом коротком взгляде Вронский успел заметить сдержанную оживлённость, которая играла в её лице и порхала между блестящими глазами и чуть заметной улыбкой, изгибавшею её румяные губы. Как будто избыток чего-то так переполнял её существо, что мимо её воли выражался то в блеске взгляда, то в улыбке. Она потушила умышленно свет в глазах, но он светился против её воли в чуть заметной улыбке».

Мы видим среду, в которой живёт Ирина: придворный генералитет, цвет правящей страной партии. В сцене пикника генералов Тургенев показывает политическую и человеческую ничтожность этих людей. Пошлые, трусливые и растерянные, они открыто выступают против реформ, ратуя за возвращение России назад, и чем дальше, тем лучше. Их лозунг: «Вежливо, но в зубы!»

В атмосфере всеобщего «задымления» роман Литвинова и Ирины прекрасен своей порывистостью, безоглядностью и какой-то огненной, разрушительной, опьяняющей красотой. Нo с первых страниц понимаешь, что эта связь – на мгновение, что она тоже плод клубящейся бессмыслицы, царящей вокруг. Литвинов смутно сознаёт, что его предложение начать с Ириной новую жизнь и безрассудно, и утопично: оно продиктовано не трезвым умом, а безотчётным порывом. Ирина тоже понимает, что в её характере произошли необратимые перемены. «Ах! мне ужасно тяжело! – воскликнула она вдруг и приложилась лицом к краю картона. Слёзы снова закапали из её глаз… Она отвернулась: слёзы могли попасть на кружева».

Ясно, что светский образ жизни стал второй её натурой. И эта вторая натура берёт верх над живым чувством любви в решительную минуту, когда Ирина отказывается бежать с Литвиновым. Обречённость этой любви подчёркивает в романе дважды повторяющийся образ пленённой бабочки. В момент любовного объяснения Литвинова и Ирины она тщетно бьётся между занавесом и окном:

«– Ах! я люблю вас! – вырвалось наконец глухим стоном из груди Литвинова, и он отвернулся, как бы желая спрятать своё лицо.

– Как, Григорий Михайлыч, вы… – Ирина тоже не могла докончить речь и, прислонившись к спинке кресла, поднесла к глазам обе руки. Вы… меня любите?

– Да… да… да, – повторил он с ожесточением, всё более и более отворачивая своё лицо.

Всё смолкло в комнате; залетевшая бабочка трепетала крыльями и билась между занавесом и окном.

Первый заговорил Литвинов.

– Вот, Ирина Павловна, – начал он, – вот то несчастье, которое меня… поразило, которое я должен бы был предвидеть и избежать, если б, как и тогда, как в то московское время, я не попал тотчас в водоворот. <…>

Литвинов опять умолк; бабочка по-прежнему билась и трепетала. Ирина не отнимала рук от лица».

Сатирическими красками рисует Тургенев в романе русскую революционную эмиграцию во главе с Губарёвым. На новом материале писатель развивает здесь тему грибоедовской «репетиловщины» – «шумим, братец, шумим!». Устами Потугина Тургенев даёт ей нелицеприятную характеристику, в чём-то перекликающуюся с той оценкой «молодой эмиграции», которую дал Герцен в седьмой части «Былого и дум»:

«Г-н Губарёв захотел быть начальником, и все его начальником признали. Что прикажете делать?! Правительство освободило нас от крепостной зависимости, спасибо ему; но привычки рабства слишком глубоко в нас внедрились; нескоро мы от них отделаемся. Нам во всём и всюду нужен барин; барином этим бывает большею частью живой субъект, иногда какое-нибудь так называемое направление над нами власть возымеет… теперь, например, мы все к естественным наукам в кабалу записались… <…> Чисто холопы! И гордость холопская, и холопское уничижение. Новый барин народился – старого долой! То был Яков, а теперь Сидор; в ухо Якова, в ноги Сидору! Вспомните, какие в этом роде происходили у нас проделки! Мы толкуем об отрицании как об отличительном нашем свойстве; но и отрицаем-то мы не так, как свободный человек, разящий шпагой, а как лакей, лупящий кулаком, да ещё, пожалуй, и лупит-то он по господскому приказу».

Западнические идеи Потугина Тургенев пытается представить как развитие идей В. Г. Белинского, который в 1848 году в рецензии на четвертый выпуск «Сельского чтения» утверждал, что «народ – сила охранительная, консервативная». Спасение России критик видел в успехах «цивилизации и просвещения»: «Путь мирный и спокойный, ручающийся за достижение великой цели общего благосостояния! Пётр Великий направил Россию на этот путь и указал ей её цель…» Белинский считал, что «во всякой коренной реформе, касающейся всего государства, только то действительно, что проникает в народ». Но народ «своею инстинктивною преданностью обычаю, привычке противится всякому движению вперёд, всякому успеху и медленно, с упорством поддаётся натиску врывающихся к нему сверху нововведений». Этот «натиск нововведений» и призвана осуществлять русская интеллигенция.

В спорах с радикалами Тургенев часто опирался на эти мысли своего учителя. «Начиная с греков, родоначальников европейской цивилизации, – утверждал Белинский, – у всех европейских народов высшие сословия были представителями образования и просвещения, по крайней мере, везде то и другое начиналось с них и от них шло к народу. <…> Личность вне народа есть призрак, но и народ вне личности есть тоже призрак. Одно уравновешивается другим. Народ – почва, хранящая жизненные соки всякого развития; личность – цвет и плод этой почвы. Развитие всегда и везде совершалось через личности, и потому-то история всякого народа так похожа на ряд биографий нескольких лиц. История показывает, как часто случалось, что один человек видел дальше и понимал лучше всего народа то, что нужно было народу, один боролся с ним и побеждал его сопротивление, и самим народом причислялся потом за это к числу его героев».

Подхватывая эти мысли Белинского, в чём-то схожие с теорией Родиона Раскольникова у Достоевского, Потугин считает, что Россия – глубоко отставшая европейская страна, нуждающаяся в разумном перенесении плодов западной цивилизации на свою почву: «Кто же вас заставляет перенимать зря? Ведь вы чужое берёте не потому, что оно чужое, а потому, что оно вам пригодно: стало быть, вы соображаете, вы выбираете. А что до результатов – так вы не извольте беспокоиться: своеобразность в них будет в силу самых этих местных, климатических и прочих условий, о которых вы упоминаете. Вы только предлагайте пищу добрую, а народный желудок её переварит по-своему; и со временем, когда организм окрепнет, он даст свой сок. Возьмите пример хоть с нашего языка. Пётр Великий наводнил его тысячами чужеземных слов, голландских, французских, немецких: слова эти выражали понятия, с которыми нужно было познакомить русский народ; не мудрствуя, не церемонясь, Пётр вливал эти слова целиком, ушатами, бочками в нашу утробу. Сперва – точно вышло нечто чудовищное, а потом – началось именно то перевариванье, о котором я вам докладывал. Понятия привились и усвоились; чужие формы постепенно испарились, язык в собственных недрах нашёл, чем их заменить – и теперь ваш покорный слуга, стилист весьма посредственный, берётся перевести любую страницу из Гегеля… да-с, да-с, из Гегеля… не употребив ни одного неславянского слова. Что произошло с языком, то, должно надеяться, произойдёт и в других сферах. Весь вопрос в том – крепка ли натура? а наша натура – ничего, выдержит: не в таких была передрягах. <…> Да-с, да-с, я западник, я предан Европе; то есть, говоря точнее, я предан образованности, той самой образованности, над которою так мило у нас теперь потешаются, – цивилизации, – да, да, это слово ещё лучше, – и люблю её всем сердцем, и верю в неё, и другой веры у меня нет и не будет. Это слово: ци…ви…ли…зация (Потугин отчетливо, с ударением произнёс каждый слог) – и понятно, и чисто, и свято…»

Тургеневский Потугин неспроста возбудил всеобщее недовольство современников, которые склонны были полностью отождествлять его с автором. Действительно, в своих речах Потугин во многом декларирует убеждения Тургенева. Но с другой стороны, Потугин лишён идеализации: он велеречив и болтлив под стать всем другим героям романа. Это человек неловкий, неустроенный в жизни, диковатый и бесприютный. Даже юмор его уныл, а обличительные речи отзываются не столько желчью, сколько печалью. В своих критических «потугах» герой часто хватает через край, впадает в шарж и карикатуру. Есть в его речах нигилистическая бравада русского либерального западника. Некоторые его высказывания оскорбительны для национального достоинства русского человека, хотя Тургенев и хочет внушить читателю, что сам Потугин страдает от своей желчности и ворчливости, что его выпады – жест отчаяния, порождённый внутренним бессилием потерянного человека.

Надежды Тургенева на выход России из пореформенной смуты связываются с Литвиновым. На долю Литвиновых падает почётная, хотя и скромная задача будничных практических дел. В конце 1860-х годов, по Тургеневу, на первый план и вышла такая задача терпеливого и скромного практического труда. Этот труд, разумеется, не имел ничего общего с типичным буржуазным предпринимательством. Литвинов мечтает не о личном обогащении, он хочет принести своей деятельностью «пользу всему краю». Литвиновы – практики переходной эпохи, деятели во имя грядущего возрождения, почву для которого они готовят исподволь скромным своим трудом.

В финале романа появляется надежда, что в отдалённом будущем Россия перейдет из газообразного состояния в твёрдое. Мы видим, как постепенно очищается душа Литвинова от «дыма», как в деревенской глуши он занят скромными практическими делами. Его тропинка узка, да на большее он и не способен: великое, ведь, и начинается с малого. Постепенно к Литвинову возвращается уверенность в себе, а вместе с нею любовь и прощение Татьяны, той русской девушки, от которой оторвала героя дымная баденская круговерть. Мирный финал романа не ярок, свет в нём приглушён, краски жизни акварельны. Но, тем не менее, он согревает читателя верой и надеждой. В одном из писем начала 1870-х годов Тургенев писал: «Народная жизнь переживает воспитательный период внутреннего, хорового развития, разложения и сложения; ей нужны помощники – не вожаки, и лишь только тогда, когда этот период кончится, снова появятся крупные, оригинальные личности».

«Дым» едва ли не окончательно рассорил Тургенева с его соотечественниками. Анонимный рецензент газеты «Голос» заявлял: «Не с любовью глядит г. Тургенев на Россию “из своего прекрасного далека”, презреньем мечет он в неё оттуда!» Сугубое недовольство «Дымом» высказал Ф. И. Тютчев. Тургенев получил на «Дым» его резкую эпиграмму:

«И дым отечества нам сладок и приятен!» —

Так поэтически век прошлый говорит.

А в наш – и сам талант всё ищет в солнце пятен,

И смрадным дымом он отечество коптит.

Герцен, которому Тургенев, после некоторых колебаний, всё-таки послал свой новый роман, ответил: «Я искренно признаюсь, что твой Потугин мне надоел. Зачем ты не забыл половину его болтанья?» Пришлось отвечать резкостью на резкость: «Тебе наскучил Потугин, и ты сожалеешь, что я не выкинул половину его речей. Но представь: я нахожу, что он ещё не довольно говорит, – и в этом мнении утверждает меня всеобщая ярость, которую возбудило против меня это лицо. <…> То, что за границей избито как общее место, – у нас может приводить в бешенство своей новизной».

Тургенев, очевидно, не чувствовал, что возмущение соотечественников вызывает не западническая проповедь, действительно ставшая в те годы и в России «общим местом», а презрительное отношение героя к русской культуре, задевающее наше национальное достоинство. Ознакомившись с «Дымом», друг Герцена Н. П. Огарёв послал Тургеневу такую эпиграмму:

Я прочёл ваш вялый «Дым»

И скажу вам не в обиду —

Я скучал за чтеньем сим

И пропел вам панихиду.

В августе 1867 года в Баден-Бадене Тургенева навестил Ф. М. Достоевский. Между ними состоялся довольно напряжённый и неприятный разговор. «Откровенно Вам скажу, – сообщал об этом Достоевский А. Н. Майкову, – его книга “Дым” меня раздражила. Он сам говорил мне, что главная мысль, основная точка его книги состоит в фразе: “Если б провалилась Россия, то не было бы никакого ни убытка, ни волнения в человечестве”. Он объявил мне, что это его основное убеждение о России».

Так вновь, после дружеского сближения, когда Тургенев сошёлся с вернувшимся из Сибири Достоевским и даже опубликовал в его журнале «Эпоха» повесть «Призраки», – наступил решительный разрыв. Достоевский не только порвал тогда приятельские отношения с Тургеневым, но в романе «Бесы» вывел его в неприглядном образе «русского европейца», писателя Кармазинова, читающего публике свой прощальный рассказ «Мерси!» – пародию на тургеневскую повесть «Довольно».

«Мне хочется спросить у Вас: Иван Сергеевич, куда Вы девали Базарова? – Вы смотрите на явления русской жизни глазами Литвинова, Вы подводите итоги с его точки зрения, Вы его делаете центром и героем романа, а ведь Литвинов – это тот самый друг Аркадий Николаевич, которого Базаров безуспешно просил не говорить красиво. Чтобы осмотреться и ориентироваться, Вы становитесь на эту низкую и рыхлую муравьиную кочку, между тем как в Вашем распоряжении имеется настоящая каланча, которую Вы же сами открыли и описали», – упрекал Тургенева Д. И. Писарев. Того героя, который автору «Дыма» казался «каланчой», русский «нигилист» просто не приметил: в его глазах Потугин был всего лишь мухой, причём назойливой.

Тургенев отвечал Писареву так: «Вам “Дым” не нравится, так же как и почти всем русским читателям; ввиду такого единодушия я не могу не заподозрить достоинств своего детища: но Ваши аргументы мне кажутся не совсем верными. Вы напоминаете мне о “Базарове” и взываете ко мне: “Каин, где брат твой Авель?” Но Вы не сообразили того, что если Базаров и жив – в чём я не сомневаюсь, – то в литературном произведении упоминать о нём нельзя: отнестись к нему с критической точки – не следует, с другой – неудобно; да и наконец – ему теперь только можно заявлять себя – на то он Базаров; а пока он себя не заявил, беседовать о нём или его устами – было бы совершенною прихотью, даже фальшью. “Каланча” эта, стало быть, не годится; ну а кочку я выбрал – по-моему – не такую низкую, как Вы полагаете. С высоты европейской цивилизации можно ещё обозревать всю Россию. Вы находите что Потугин (Вы, вероятно, хотели его назвать, а не Литвинова) – тот же Аркадий; но тут я не могу не сказать, что Ваше критическое чувство Вам изменило: между этими двумя типами ничего нет общего, – у Аркадия нет никаких убеждений – а Потугин умрёт закоренелым и заклятым западником, – и мои труды пропали даром, если не чувствуется в нём этот глухой и неугасимый огонь. Быть может, мне одному это лицо дорого; но я радуюсь тому, что оно появилось, что его наповал ругают в самое время этого всеславянского опьянения, которому предаются именно теперь, у нас. Я радуюсь, что мне именно теперь удалось выставить слово: “цивилизация” – на моём знамени, – и пусть в него швыряют грязью со всех сторон».

Однако в 1870 году началась франко-прусская война, значительно пошатнувшая веру самого Тургенева в европейскую цивилизацию, обнаружившая непрочность тех корней, которые пустил он в её почву. Пребывание семейства Виардо в Германии стало невозможным. Они отправились в Лондон, и вилла в Баден-Бадене была продана вместе с домом Тургенева, который ещё ранее перешёл в собственность Луи Виардо. Некоторое время Тургенев ютился в Лондоне, пока не отшумела во Франции Парижская коммуна, пока мещанский буржуазный порядок вновь не вошёл в свои берега. Тогда супруги Виардо вернулись во Францию и поселились на улице Дуэ в доме, где на втором этаже Тургенев занимал две маленькие комнаты. Вскоре он построил себе дачный домик рядом с виллой Виардо под Парижем в местечке Буживаль. Это была последняя его «пристань».

Общественный подъем 1870-х годов. Роман «Новь»

В начале 70-х годов в России наметился новый общественный подъём, связанный с деятельностью революционного народничества и началом нараставшего земского движения. Тургенев проявлял к этому движению самый оживлённый интерес. Он близко сошёлся тогда с одним из идейных вождей и вдохновителей «хождения в народ» П. Л. Лавровым и даже оказывал материальную помощь в издании сборника «Вперёд». Он внимательно следил за всеми эмигрантскими изданиями, вникал в тонкости полемики между различными течениями внутри народнического движения. В спорах между лавристами, бакунинцами и ткачёвцами Тургенев проявлял большую симпатию к позиции Лаврова. В отличие от Бакунина, Лавров считал, что русское крестьянство к революции не готово. Потребуются годы напряжённой и терпеливой деятельности интеллигенции в деревне, прежде чем народ поймёт необходимость перемен и поднимется на сознательную борьбу за свободу. Не одобрял Лавров и заговорщическую, бланкистскую тактику Ткачёва, который проповедовал идею политического террора, захвата власти в стране горсткой революционеров, не опирающихся на широкую поддержку народных масс. Более умеренная и трезвая позиция Лаврова была во многом близка Тургеневу, который в эти годы глубоко разочаровался в надеждах на правительство и на бывших своих друзей – либералов.

Однако отношение Тургенева к революционному движению было по-прежнему отрицательным. Он не разделял народнических политических программ. Ему казалось, что революционеры страдают нетерпением и слишком торопят русскую историю. Их деятельность не бесполезна в том смысле, что они будоражат общество, подталкивают правительство к реформам. Но чаще всего бывает другое: напуганная их революционным экстремизмом власть идёт вспять; в этом случае их деятельность косвенным образом подталкивает общество к реакции.

Истинно полезными деятелями русского прогресса, по Тургеневу, должны явиться «постепеновцы», «третья сила», занимающая промежуточное положение между правительственной партией и примкнувшими к ней либералами, с одной стороны, и революционными народниками, с другой. Откуда ждёт Тургенев появления этой силы? Если в 1850–60-х годах писатель возлагал надежды на «постепеновцев» сверху (культурное дворянство), то теперь он считает, что «третья сила» должна прийти «снизу», из народа.

Именно потому в творчестве Тургенева 1870-х годов вновь пробуждается острый интерес к народной теме. Появляется группа произведений, продолжающих «Записки охотника». Тургенев дополняет книгу тремя рассказами: «Конец Чертопханова», «Живые мощи» и «Стучит». К ним примыкают повести «Бригадир» (1868), «Степной король Лир» (1870), «Пунин и Бабурин» (1874), «Часы» (1875), «Старые портреты» (1880), «Отчаянный» (1882), «Перепёлка» (1882). В этих произведениях Тургенев уходит в историческое прошлое. Разгадку русской жизни он начинает теперь искать не в скоропреходящих типах, а в героях, воплощающих коренные черты национального характера, неподвластные ходу времён. Традиционная в творчестве Тургенева тема трагической роли любви в судьбе человека развивается в повести «Вешние воды» (1871).

Особую группу произведений 1870-х – начала 80-х годов составляют так называемые «таинственные повести» Тургенева: «История лейтенанта Ергунова» (1867), «Несчастная» (1868), «Собака» (1870), «Казнь Тропмана» (1870), «Странная история» (1870), «Стук… стук… стук» (1870), «Рассказ отца Алексея» (1877), «Сон» (1877), «Песнь торжествующей любви» (1881), «Клара Милич» (1882). В них Тургенев обращался к изображению загадочных явлений человеческой психики: к гипнотическим внушениям, тайнам наследственности, загадкам и странностям в поведении толпы, к необъяснимой власти умерших над душами живых, к подсознанию, галлюцинациям, телепатии. О прямом вмешательстве потусторонних сил он предпочитает не говорить. Пограничные области человеческой психики, где сознательное соприкасается с подсознательным, Тургенев изображает с объективностью реалиста, оставляя для всех «сверхъестественных» феноменов возможность «земного», посюстороннего объяснения. Привидения и галлюцинации мотивируются отчасти расстроенным воображением героя, болезненным состоянием, нервным возбуждением. Тургенев не скрывает от читателя, что некоторым явлениям он не может подыскать реалистической мотивировки, хотя и не исключает её возможности в будущем, когда знания человека о мире и самом себе углубятся и расширятся.

В «таинственных повестях» Тургенев не оставляет своих размышлений над загадками русского национального характера. В «Странной истории», например, его интересует склонность русского человека к самоотречению и самопожертвованию. Героиня повести Софи, девушка из интеллигентной семьи, нашла себе наставника и вождя в лице юродивого Василия, проповедующего в духе раскольничьих пророков конец мира и воцарение антихриста. «Я не понимал поступка Софи, – говорит рассказчик, – но я не осуждал её, как не осуждал впоследствии других девушек, так же пожертвовавших всем тому, что они считали правдой, в чём они видели своё призвание. Я не мог не сожалеть, что Софи пошла именно этим путём, но отказать ей в удивлении, скажу более, в уважении, я также не мог». Тургенев намекал здесь на русских девушек-революционерок, образ которых получил развитие в героине романа «Новь» Марианне.

Тургенев завершил работу над этим романом в 1876 году и опубликовал его в январском и февральском номерах журнала «Вестник Европы» за 1877 год. Действие «Нови» отнесено к самому началу «хождения в народ», когда вдохновлённые идеями Бакунина молодые люди с помощью «летучей» пропаганды хотели поднять крестьян на революционный бунт. Тургенев показывает, что народническое движение возникло не случайно. Крестьянская реформа обманула ожидания. Положение народа после 19 февраля 1861 года ухудшилось. Главный герой романа революционер Нежданов говорит: «Пол-России с голода помирает, “Московские ведомости” торжествуют, классицизм хотят ввести, студенческие кассы запрещаются, везде шпионство, притеснения, доносы, ложь и фальшь – шагу нам ступить некуда…»

Но Тургенев обращает внимание на слабые стороны народнического движения. Молодые революционеры – это русские Дон-Кихоты, не знающие реального облика своей Дульсинеи – народа. В романе изображается трагикомическая картина народнической революционной пропаганды, которую ведёт Нежданов: «Садясь на телегу к Павлу, Нежданов вдруг пришёл в весьма возбуждённое состояние; а как только они выехали с фабричного двора и покатили по дороге в направлении к Т…у уезду, – он начал окликать, останавливать проходивших мужиков, держать им краткие, но несообразные речи. “Что, мол, вы спите? Поднимайтесь! Пора! Долой налоги! Долой землевладельцев!” Иные мужики глядели на него с изумлением; другие шли дальше, мимо, не обращая внимания на его возгласы: они принимали его за пьяного; один – так даже, придя домой, рассказывал, что ему навстречу француз попался, который кричал “непонятно таково, картаво”. <…> Не доезжая “Бабьих ключей”, Нежданов заметил – в стороне от дороги перед раскрытым хлебным амбаром – человек восемь мужиков; он тотчас соскочил с телеги, подбежал к ним и минут с пять говорил поспешно, с внезапными криками, наотмашь двигая руками. Слова: “За свободу! Вперёд! Двинемся грудью!” – вырывались хрипло и звонко из множества других, менее понятных слов. Мужики, которые собрались перед амбаром, чтобы потолковать о том, как бы его опять насыпать – хоть для примера (он был мирской, следовательно, пустой) – уставились на Нежданова и, казалось, с большим вниманием слушали его речь, но едва ли что-нибудь в толк взяли, потому что когда он, наконец, бросился от них прочь, крикнув последний раз: “Свобода!” – один из них, самый прозорливый, глубокомысленно покачав головою, промолвил: “Какой строгий!” – а другой заметил: “Знать, начальник какой!” – на что прозорливец возразил: “Известное дело – даром глотку драть не станет. Заплачут теперича наши денежки!”»

Конечно, в неудачах «пропаганды» такого рода виноват не один Нежданов. Тургенев показывает темноту народа в вопросах гражданских и политических. Но, так или иначе, между революционной интеллигенцией и народом встаёт глухая стена непонимания. А потому и «хождение в народ» изображается Тургеневым как хождение по мукам, где русского революционера на каждом шагу ждут тяжёлые поражения, горькие разочарования. Вся жизнь Нежданова превращается в цепь постоянно нарастающих колебаний между отчаянными попытками безотлагательных действий и душевной депрессией.

Эти метания трагически отзываются и в личной жизни героя. Нежданова любит Марианна. Она готова умереть за идеалы любимого человека. Но Нежданов, теряющий веру в их осуществимость, считает себя недостойным любви. Повторяется история, знакомая нам по роману «Рудин», но только в роли «лишнего человека» здесь оказывается революционер. Да и финал этой истории более трагичен: Нежданов кончает жизнь самоубийством.

Трагедия Нежданова заключается не только в том, что он плохо знает народ, а невежественный мужик его не понимает. В судьбе героя большую роль играют наследственные качества. Нежданов – полуплебей, полуаристократ. От дворянина-отца ему достались в наследство эстетизм, художественная созерцательность и слабохарактерность. От крестьянки-матери, напротив, – плебейская кровь, несовместимая с эстетизмом и слабодушием. В натуре Нежданова идёт постоянная борьба этих противоположных наследственных стихий, между которыми не может быть примирения.

Нельзя не заметить, что все революционеры в романе наделены наследственными пороками: хромота и шутовство Паклина, тяжёлая «душевная усталость» Маркелова, отсутствие женственности у Машуриной. Тургенев использует здесь характерные мотивы своего французского друга, писателя-натуралиста Эмиля Золя. Они имеют в романе критическую направленность: пагубность революции приводит к тому, что в неё уходят физически и психически неполноценные, ущербные люди.

Роману «Новь» Тургенев предпосылает эпиграф «из записок хозяина-агронома»: «Поднимать следует новь не поверхностно скользящей сохой, но глубоко забирающим плугом». В этом эпиграфе содержится прямой упрёк революционным «нетерпеливцам»: это они пытаются поднимать «новь» поверхностно скользящей сохой. В письме к А. П. Философовой от 22 февраля 1875 года Тургенев сказал: «Пора у нас в России бросить мысль о “сдвигании гор с места” – о крупных, громких и красивых результатах; более чем когда-либо и где-либо следует у нас удовлетворяться малым, назначать себе тесный круг действия…»

«Глубоко забирающим плугом» поднимает «новь» в романе Тургенева «постепеновец» Соломин. Демократ по происхождению и по складу характера, он сочувствует революционерам и уважает их. Но путь, который они избрали, Соломин считает заблуждением, в революцию он не верит. Представитель «третьей силы» в русском освободительном движении, он, как и революционеры-народники, вызывает подозрения и преследования со стороны правительственных консерваторов Калломейцевых и действующих «применительно к подлости» либералов Сипягиных. Эти герои изображаются теперь Тургеневым в беспощадном сатирическом освещении. Никаких надежд на правительственные «верхи» и дворянскую либеральную интеллигенцию писатель уже не питает. Он ждёт реформаторского движения снизу, из русских демократических глубин.

В Соломине писатель подмечает характерные черты великоросса: так называемая «смётка», «себе на уме», «способность и любовь ко всему прикладному, техническому, практический смысл и своеобразный деловой идеализм». Поскольку в жизни таких Соломиных были тогда ещё единицы, герой получился у писателя схематичным. В нём слишком резко проступают умозрительные стороны либерально-демократической утопии Тургенева. В отличие от революционеров, Соломин занимается культурнической деятельностью: он организует фабрику на артельных началах, строит школы и библиотеки. Именно такая, не громкая, но практически основательная работа способна, по Тургеневу, обновить лицо родной земли.

В «Нови» восторжествовал новый тип тургеневского общественного романа, контуры которого были уже намечены в романе «Дым». Именно «Дым» обозначил переход Тургенева к новой романной форме. Общественное состояние пореформенной России показывается здесь уже не через судьбу одного героя времени, но с помощью широких картин жизни, посвящённых изображению различных социальных и политических группировок общества. Эти картины связываются друг с другом не фабулой, а свободными от неё художественными связями и сцеплениями. Роман приобретает ярко выраженный общественный характер. В нём разрастается число групповых портретов и свёртывается количество индивидуальных биографий. Значение любовной истории Литвинова и Ирины в содержании романа, в отличие от прошлой «усадебной» его «окольцованности», существенно приглушается. В центре романа «Новь» оказываются не столько индивидуальные характеры отдельных героев времени, сколько судьба целого общественного движения (народничества). Нарастает широта охвата действительности, заостряется общественное звучание романа. Любовная тема уже не занимает в «Нови» центрального положения и не является ключевой в раскрытии характера Нежданова. Ведущая роль в организации художественного единства романа принадлежит не интимным, а социальным конфликтам эпохи между революционерами-народниками и крестьянством, между либерально-демократической (Соломин) и либерально-консервативной партиями русского общества (Сипягин).

Роман «Новь» на первых порах вызвал бурное неприятие со стороны и левых, и правых сил русского общества. Удручённый Тургенев писал М. М. Стасюлевичу 7 марта 1877: «…у меня насчёт “Нови” раскрылись глаза; это вещь неудавшаяся. Не говорю уже об единогласном осуждении всех органов печати, которых, впрочем, нельзя же подозревать в заговоре против меня; но во мне самом проснулся голос – и не умолкает. Нет! нельзя пытаться вытащить самую суть России наружу, живя почти постоянно вдали от неё. Я взял на себя работу не по силам».

Однако причина «неудач» лежала глубже: Тургенев своим романом просто не попал в настроение минуты, а на сей раз забежал вперёд. Первый же процесс «50-ти» стал подтверждать правоту его прогнозов, затем начались процессы Веры Засулич и «193-х».

В апреле 1877 А. В. Топоров сообщал Тургеневу: «Слышал я, что Вы опечалены отзывами нашей печати о “Нови” – напрасно. Поверьте, что это произведение с каждым днём будет приобретать больше и больше почитателей…» Изменилось отношение к роману и со стороны революционной молодежи. В народнической прокламации, написанной П. Ф. Якубовичем после смерти Тургенева, утверждалось, что «постепеновец» по убеждениям, он «служил революции сердечным смыслом своих произведений».

Последние годы жизни Тургенева

Разумеется, долгое пребывание Тургенева за границей не могло не сказаться на формировании крайнего «западнического» уклона в его общественных убеждениях. Но ведь нельзя же не признать, с другой стороны, и того, что жизнь Тургенева в Западной Европе сыграла ключевую роль в преодолении вековых предрассудков и предубеждений, существовавших в «культурном слое» Запада по отношению к России и нашей литературе. Тургенев выступал в качестве добровольного миссионера, «решительного радетеля» за родную литературу. Он стал одним из самых деятельных посредников между французскими и русскими писателями. Его усилиями были сделаны первые переводы на европейские языки произведений Гоголя, Толстого, Писемского, Островского.

Да и в своём художественном творчестве конца 1870-х годов Тургенев всё более решительно уходил от своего западничества. В апреле 1876 года началось восстание в Болгарии. В ответ последовали со стороны Турции жесточайшие репрессии, массовое истребление болгарского населения. Русская печать сообщала ужасающие подробности этих зверств. В России поднялась волна гнева и возмущения. Однако правительство «цивилизованной» Англии, союзницы Турции, не только не принимало мер к прекращению этого кровопролития, но молчаливо содействовало ему.

Глубоко потрясённый сообщениями русских газет о событиях на Балканах, возмущённый позицией Англии, летом 1876 года, на пути из Москвы в Петербург Тургенев написал стихотворение «Крокет в Виндзоре». В Виндзорском бору английская королева Виктория играет в крокет, и вот ей чудится, что крокетные шары превращаются в «целые сотни голов, обрызганных кровию черной»:

Головка ребёнка в пушистых кудрях,

И ротик лепечет укоры…

И вскрикнула тут королева – и страх

Безумный застлал её взоры…

Петербургская газета «Новое время», в редакции которой Тургенев оставил эти стихи, не решилась их напечатать. Но они облетели всю Россию в бесчисленных списках, читались на вечерах у наследника престола Александра Александровича, были переведены на немецкий, французский, английский языки. Молодежь России заучивала их наизусть. В ноябре 1876 года «Крокет в Виндзоре» появился в болгарской газете «Стара Планина».

12 апреля 1877 года Россия объявила Турции войну. В мае сестрой милосердия отправлялась в Болгарию Юлия Петровна Вревская. Тургенев испытывал к ней глубокую сердечную симпатию. Её смерть от тифа 14 января 1878 года в госпитале города Бела потрясла Тургенева. Он написал стихотворение в прозе «Памяти Ю. П. Вревской» (1878).

Летом 1877 года у Тургенева началась полоса восстановления давних дружеских связей, давних сердечных симпатий. Он навестил в Петербурге умирающего Некрасова и посвятил этому событию стихотворение в прозе «Последнее свидание». Совершилось примирение с Л. Н. Толстым, и Тургенев несколько раз посетил Ясную Поляну. Приезды писателя на родину сопровождались шумными чествованиями его таланта. В 1879 он не только приветствовался молодежью, но и встретил свою последнюю любовь, актрису Марию Гавриловну Савину, успешно выступившую в роли Верочки при постановке на сцене Александринского театра комедии Тургенева «Месяц в деревне».

После русских оваций летом 1879 года Тургенев получил известие, что Оксфордский университет в Англии присвоил ему степень доктора права за содействие «Записками охотника» освобождению крестьян.

7 июня 1880 года на заседании «Общества любителей российской словесности» Тургенев выступил с речью на литературном празднике – открытии в Москве памятника А. С. Пушкину.

Признание современников воодушевляло писателя. Строились планы возвращения в Россию. Созревал замысел большого романа о двух типах революционеров – русском и французском.

Но с января 1882 начались испытания – мучительная болезнь. 30 мая 1882 Тургенев писал отъезжавшему в его Спасское поэту Я. П. Полонскому: «Когда Вы будете в Спасском, поклонитесь от меня дому, саду, моему молодому дубу, родине поклонитесь, которую я уже, вероятно, никогда не увижу».

За два с половиной месяца до смерти, 29 июня 1883 года, познакомившись с «Исповедью» Л. Н. Толстого, в которой он, впадая в религиозную ересь, отрекался от художественного творчества, Тургенев писал:

«Милый и дорогой Лев Николаевич!

Долго Вам не писал, ибо был и есмь, говоря прямо, на смертном одре. Выздороветь я не могу – и думать об этом нечего. Пишу же я Вам собственно, чтобы сказать Вам, как я был рад быть Вашим современником – и чтобы выразить Вам мою последнюю искреннюю просьбу. Друг мой, вернитесь к литературной деятельности! Ведь этот дар Вам оттуда же, откуда всё другое. Ах, как я был бы счастлив, если б мог подумать, что просьба моя так на Вас подействует!! Я же человек конченый… Ни ходить, ни есть, ни спать, да что! Скучно даже повторять всё это! Друг мой, великий писатель русской земли, внемлите моей просьбе! Дайте мне знать, если Вы получите эту бумажку, и позвольте ещё раз крепко, крепко обнять Вас, Вашу жену, всех Ваших. Не могу больше, устал».

За несколько дней до рокового исхода Тургенев завещал похоронить себя на Волковом кладбище в Петербурге, подле своего друга Белинского. В бреду, прощаясь с членами семьи Виардо, он забывал, что перед ним французы, и говорил с ними на русском языке. Последние слова – «прощайте, мои милые, мои белесоватые» – перенесли Тургенева на просторы орловских лесов, полей и деревень. 22 августа (3 сентября) 1883 он отошёл в мир иной. Россия похоронила его, согласно завещанию, со всеми почестями, достойными его таланта.

Лебединой песней Тургенева явился цикл небольших лирических миниатюр под названием «Стихотворения в прозе», напоминающих в совокупности поэму Тургенева о пройденном жизненном пути. Здесь художественное наследие писателя обрело эстетическую завершённость, поэтический итог.

Тургенев начал своё творчество как поэт и поэзией его закончил. Причем это были не простые стихи, а именно стихотворения в прозе, по-своему увенчавшие напряженные устремления поэтической прозы Тургенева к гармоническому синтезу, к языку ёмких лирических формул. В книге обобщались ведущие мотивы всех тургеневских повестей и романов, отражались важные вехи его жизненной судьбы, закреплённые в богатейшем эпистолярном наследии писателя.

И глубоко символично, что открывало эту книгу стихотворение в прозе «Деревня» – «Последний день июня месяца; на тысячу вёрст кругом Россия – родной край!» – а завершал знаменитый «Русский язык», на всю жизнь остававшийся неиссякаемым источником надежды и веры Тургенева в историческую судьбу и высокое предназначение русского народа.

Горькое сознание глубочайшего национального кризиса, переживаемого тогда Россией, не лишило Тургенева надежды и веры. Эту веру и надежду давал ему наш язык. В одном из писем Тургенев сказал о нём так: «…Для выражения многих и лучших мыслей – он удивительно хорош по своей честной простоте и свободной силе. Странное дело! Этих четырёх качеств – честности, простоты, свободы и силы нет в народе – а в языке они есть…» И, подумав, он добавил: «Значит, будут и в народе». Сомневающимся в будущности России маловерам Тургенев настойчиво повторял: «И я бы, может быть, сомневался <…> – но язык? Куда денут скептики наш гибкий, чарующий, волшебный язык? Поверьте, господа, народ, у которого такой язык, – народ великий».

Судьбы народа не определяются только сиюминутными состояниями его жизни, которые порой повергают в уныние и растерянность. Судьбу народа во многом ведёт и определяет дух языка, на котором он говорит и в котором скрыта энергия многовековой исторической памяти:

«Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!»

Вопросы и задания

1. Опираясь на текст учебника, привлекая собственные наблюдения, продумайте сообщения на темы: «Преходящее и вечное в художественном мироощущении Тургенева», «Общественные взгляды писателя».

2. Используя тексты известных вам рассказов из «Записок охотника», покажите, как раскрывает Тургенев красоту и силу народных характеров, их единство с природой; подтвердите правоту Белинского, говорившего о новом подходе Тургенева к освещению народной темы.

3. Подготовьте сообщение о жанровом своеобразии «Записок охотника» и их роли в общественном движении и в истории русской литературы.

4. Объясните, почему в 50–60-х годах Тургенев оставляет народную тему и обращается к повестям и романам из жизни русского человека культурного слоя?

5. Что заставило Тургенева изменить первоначальное название романа «Гениальная натура» на окончательное – «Рудин»?

6. Почему роман о Лаврецком Тургенев называет «Дворянское гнездо»?

7. В чём источник трагизма любовного романа Лизы и Лаврецкого?

8. Как вы понимаете смысл эпилога в романе «Дворянское гнездо»?

9. Почему в качестве образца для русских «новых людей» Тургенев предложил в романе «Накануне» болгарина Инсарова?

10. Почему добролюбовская интерпретация романа «Накануне» в статье «Когда же придет настоящий день?» явилась поводом к разрыву Тургенева с журналом «Современник»?

11. Подготовьте рассказ о творческой истории романа Тургенева «Отцы и дети».

12. На основе анализа споров Базарова с Павлом Петровичем покажите трагический характер основного конфликта между «отцами» и «детьми». Что вас привлекает и что отталкивает в позициях героев-антагонистов?

13. С опорой на текст романа подготовьте рассказ о том, почему начиная с XIII главы конфликт произведения из внешнего (Базаров и окружение) переводится во внутренний план (в душу самого Базарова)? Раскройте душевное состояние героя после его увлечения Одинцовой (гл. XVII). Покажите, как эта любовь ставит под сомнение нигилистические убеждения Базарова и приводит его к мировоззренческому кризису?

14. Дайте анализ сцены смерти Базарова, покажите, какие силы помогают Базарову мужественно принять смерть?

15. Почему следующему роману Тургенев дал название «Дым»?

16. Как оценил Тургенев деятельность революционных народников в романе «Новь»?

17. Прочтите тургеневские «Стихотворения в прозе»; подумайте, почему Тургенев открыл их стихотворением «Деревня», а завершил стихотворением «Русский язык»?

Александр Николаевич Островский (1823–1886)

Художественный мир драматурга

«Колумб Замоскворечья!» Эта формула не без помощи услужливой критики прочно и надолго приросла к Островскому. Повод будто бы дал сам драматург ещё в начале своего творческого пути. В юношеских «Записках замоскворецкого жителя» он назвал себя первооткрывателем незнаемой и неведомой страны. Никто, кажется, не заметил тут скрытой иронии. А ведь юноша подшутил над теми читателями и критиками, которые, будучи далёкими от коренных основ национальной жизни, и впрямь полагали, что за Москвой-рекой раскинулся диковинный мир, где живут люди «с пёсьими головами». Вспомним характерное: «Мир Островского – не наш мир, и до известной степени мы, люди другой культуры, посещаем его как чужестранцы…» Так говорил далеко не худший литератор Серебряного века Юлий Айхенвальд. А известный знаток драматургии Островского Н. Долгов называл его мир «страной, далёкой от шума быстро бегущей жизни».

Сам «Колумб», открывший «русским иностранцам» замоскворецкую страну, чувствовал её границы и жизненные ритмы совершенно иначе. Замоскворечье, в представлении Островского, не ограничивалось Камер-коллежским валом. За ним, непрерывной цепью, от Московских застав вплоть до Волги шли промышленные фабричные сёла, посады, города и составляли «продолжение Москвы». «Две железные дороги, одна на Нижний Новгород, другая на Ярославль, охватывали самую бойкую, самую промышленную местность Великороссии». «Там на наших глазах, – говорил драматург, – из сёл образуются города, а из крестьян богатые фабриканты; там бывшие крепостные графа Шереметева и других помещиков превратились и превращаются в миллионщиков; там простые ткачи в 15–20 лет успевают сделаться фабрикантами-хозяевами и начинают ездить в каретах… Всё это пространство в 60 тысяч с лишком квадратных вёрст и составляет как бы предместье Москвы и тяготеет к ней всеми своими торговыми и житейскими интересами…» Москва для этого мира – мать, а не мачеха. Она не замыкается в себе, но любовно открывается ему навстречу. «Москва – город вечно обновляющийся, вечно юный». Сюда волнами вливается великорусская народная сила, которая создала государство Российское. «Всё, что сильно в Великороссии умом и талантом, всё, что сбросило лапти и зипун, – стремится в Москву». Вот такая она, хлебосольная и широкая Москва Островского, вот такой у неё всероссийский размах и охват!

Потому и купец интересовал писателя не только как представитель торгового сословия. Он был для него центральной русской натурой – средоточием национальной жизни в её росте и становлении, в её движущемся драматическом существе. Сквозь купеческое сословие Островский видел всё многообразие коренной русской жизни – от торгующего крестьянина до крупного столичного дельца. За купечеством открывался Островскому русский народный мир в наиболее характерных его типах и проявлениях. Уже Н. А. Добролюбов с обычной для демократов-шестидесятников социальной остротой показал, что мир богатой купеческой семьи – прообраз слабых сторон Российской государственности, что купец-самодур – общенациональный символ её. И напротив, друг Островского, писатель-костромич С. В. Максимов, замечал, что купечество в низших своих слоях представляет для познания русской жизни и русского национального характера совершенно другой интерес: «Тут вера в предания и обычаи отцов свято соблюдается и почитается». «Здесь Русь настоящая, та Русь, до которой не коснулась немецкая бритва, на которую не надели французского кафтана, не окормили ещё английским столом».

Первое ощущение глубинных связей Замоскворечья с Россией народной, первое осознание того, что Москва не ограничивается Камер-коллежским валом, пришло к Островскому ещё в юности, когда в 1848 году отец его, Николай Фёдорович, вместе с чадами и домочадцами отправился на долги´х в путешествие на свою родину, в Костромскую губернию, в край со скудной землёй и с находчивым, одарённым народом, проявлявшим в суровых природных условиях чудеса предприимчивости. «С Переславля начинается Меря – земля, обильная горами и водами, и народ и рослый, и красивый, и умный, и откровенный, и обязательный, и вольный ум, и душа нараспашку. Это земляки мои возлюбленные, с которыми я, кажется, сойдусь хорошо, – записал тогда Островский в своём дневнике. – Здесь уже не увидишь маленького согнутого мужика или бабу в костюме совы… Что за сёла, что за строения, точно едешь не по России, а по какой-нибудь обетованной земле!» А в приобретённой отцом костромской усадьбе Щелыково «каждый пригорочек, каждая сосна, каждый изгиб речки – очаровательны, каждая мужицкая физиономия – значительна».

От московских застав вплоть до Волги расправляются могучие крылья, дающие вольный полёт поэтическому воображению национального драматурга, в котором эстетически глуховатая к коренной русской жизни критика ухитрилась разглядеть унылого реалиста-бытовика. «Он дал некоторое отражение известной среды, определённых кварталов русского города; но он не поднялся над уровнем специфического быта, и человека заслонил для него купец», – чеканил от лица такой критики свой приговор Ю. Айхенвальд.

Все предки Островского принадлежали к духовному сословию и жили в Костроме. В Москве первым оказался дед писателя Фёдор Иванович. Он был костромским протоиереем, но по смерти жены принял схиму под именем Феодота в Донском монастыре. «Это был великий аскет, и о его строгой жизни сложились целые легенды». Он скончался, когда внуку исполнилось 20 лет. Трудно поверить, чтобы духовный облик подвижника-деда никак не повлиял на мироощущение Островского-внука. Не из этих ли православных глубин вырастало миролюбивое чувство Островского-драматурга, его стремление смягчить в людях дух вражды и злобы?

Дедушка Архип в драме «Грех да беда на кого не живёт» говорит внуку, которому в этой жизни ничего не мило: «Оттого тебе и не мило, что ты сердцем непокоен. А ты гляди чаще да больше на Божий мир, а на людей-то меньше смотри: вот тебе на сердце и легче станет. И ночи будешь спать, и сны тебе хорошие будут сниться… Красен, Афоня, красен Божий мир! Вот теперь роса будет падать, от всякого цвету дух пойдёт; а там звёздочки зажгутся; а над звездами, Афоня, наш Творец милосердный. Кабы мы получше помнили, что Он милосерд, сами бы были милосерднее!»

Островский сдерживает авторский нажим и эмоцию, не спешит с суровым приговором. Помня о том, что «глас народа – глас Божий», он облачает этот приговор в форму пословицы, освобождая его от авторской субъективности.

Доверяя живой жизни с её непредсказуемостью, с игрой случайностей, Островский даёт героям полную свободу высказывания, жертвуя при этом сценическим движением, замедляя действие, нарушая классический канон. На этой основе возникает своеобразие Островского как «реалиста-слуховика», мастера речевой индивидуализации, раскрывающего характер человека на сцене не только через действия и поступки, но и через его речь.

Помня евангельский завет «в начале было Слово», Островский доверяет слову как наиболее полной и совершенной форме самораскрытия человеческого характера и наделяет своих героев, как положительных, так и отрицательных, простодушной и безоглядной откровенностью. Тихон в «Грозе» так прямо и заявляет Кулигину: «Нет, говорят, своего-то ума. И, значит, живи век чужим. Я вот возьму, да и последний-то, какой есть, пропью; пусть маменька тогда со мной, как с дураком, и нянчится».

«Герои Островского – дурны они или хороши, черны или светлы, волки они или овцы – одинаково простодушны, – отмечал театральный критик Серебряного века А. Р. Кугель. – Подлец так и говорит, подобно Горецкому: “Позвольте для вас какую-нибудь подлость сделать”. Волк не появляется в овечьей шкуре. И обратно: овца не напускает на себя злодейства». И эта кажущаяся наивность оборачивается, в конечном счёте, глубокой народной мудростью.

Детские и юношеские годы

Александр Николаевич Островский родился 31 марта (12 апреля) 1823 года в Замоскворечье, в самом центре Москвы, в колыбели славной российской истории, о которой вокруг говорило всё, даже названия замоскворецких улиц. Вот главная из них, Большая Ордынка, одна из самых старых. Название своё получила потому, что несколько веков назад по ней проходили татары за данью к великим московским князьям. Примыкающие к ней Большой Толмачёвский и Малый Толмачёвский переулки напоминали о том, что в те давние годы здесь жили толмачи – переводчики с восточных языков на русский и обратно. А на месте Спас-Болвановского переулка русские князья встречали ордынцев, которые всегда несли с собой на носилках скульптуру татарского идола Болвана. Иван III первым сбросил Болвана с носилок в этом месте, десять послов татарских казнил, а одного отправил в Орду с известием, что Москва больше платить дани не будет. Впоследствии Островский скажет о Москве: «Там древняя святыня, там исторические памятники… там, в виду торговых рядов, на высоком пьедестале, как образец русского патриотизма, стоит великий русский купец Минин».

Сюда, на Красную площадь, приводила мальчика няня, Авдотья Ивановна Кутузова, женщина, щедро одарённая от природы. Она чувствовала красоту русского языка, знала многоголосый говор московских базаров, на которые съезжалась едва ли не вся Россия. Няня искусно вплетала в разговор притчи, прибаутки, шутки, пословицы, поговорки и очень любила рассказывать русские народные сказки.

Островский окончил Первую московскую гимназию и в 1840 году, по желанию отца, поступил на юридический факультет Московского университета. Но учеба в университете у него не заладилась, возник конфликт с одним из профессоров, и в конце второго курса Островский уволился «по домашним обстоятельствам».

В 1843 году отец определил его на службу писцом в Московский совестный суд. Для будущего драматурга это был неожиданный подарок судьбы. Даже помещение этого суда обставлялось так, чтобы придать ему характер, располагающий к мысли о вреде вражды, о святости тишины и мира. Икона Христа с благословляющею десницей и Евангелием, на развёрнутой странице которого читалось: «Научитеся от Меня, яко кроток есмь и смирен сердцем, и обрящете покой». В суде рассматривались жалобы отцов на непутёвых сыновей, имущественные и другие домашние споры. Судья глубоко вникал в дело, внимательно выслушивал спорящие стороны, а Островский вёл записи дел. Истцы и ответчики в ходе следствия выговаривали такое, что обычно прячется и скрывается от посторонних глаз. Это была настоящая школа познания драматических сторон купеческой жизни.

В 1845 году Островский перешёл в Московский коммерческий суд канцелярским чиновником стола «для дел словесной расправы». Здесь он сталкивался с промышлявшими торговлей крестьянами, городскими мещанами, купцами, мелким дворянством. Судили «по совести» братьев и сестёр, спорящих о наследстве, несостоятельных должников. Раскрывался целый мир драматических конфликтов, звучало всё разноголосое богатство живого великорусского языка. Приходилось угадывать характер человека по его речевому складу, по особенностям интонации. Воспитывался и оттачивался талант будущего «реалиста-слуховика».

Начало творческого пути

Ещё с гимназических лет Островский становится завзятым театралом. Он посещает Петровский (ныне Большой) и Малый театры, восхищается игрой Щепкина и Мочалова, читает статьи В. Г. Белинского о литературе и театре. В конце 1840-х годов Островский пробует свои силы на драматургическом поприще и публикует в «Московском городском листке» за 1847 год «Сцены из комедии “Несостоятельный должник”», «Картину семейного счастья» и очерк «Записки замоскворецкого жителя». Литературную известность Островскому приносит комедия «Банкрот», над которой он работает в 1846–1849 годах и публикует в 1850 году в журнале «Москвитянин» под изменённым названием – «Свои люди – сочтёмся!»

Пьеса имела шумный успех в литературных кругах Москвы и Петербурга. Писатель В. Ф. Одоевский сказал: «Я считаю, на Руси три трагедии: “Недоросль”, “Горе от ума”, “Ревизор”. На “Банкроте” я ставлю номер четвёртый». Пьесу Островского ставили в ряд гоголевских произведений и называли купеческими «Мёртвыми душами».

Влияние гоголевской традиции в «Своих людях…» действительно велико. Молодой драматург избирает сюжет, в основе которого лежит довольно распространённый случай мошенничества в купеческой среде. Самсон Силыч Большов занимает большой капитал у своих собратьев-купцов, а так как возвращать долги с большими процентами ему не хочется, – объявляет себя обанкротившимся должником. Своё состояние он переводит на имя приказчика Лазаря Подхалюзина, а для крепости мошеннической сделки отдаёт за него замуж свою дочь Липочку.

Большова могут посадить в долговую тюрьму, но он не унывает, поскольку верит, что Лазарь внесёт для его освобождения небольшую сумму от полученного капитала: «Свои люди – сочтёмся!» Однако он ошибается: «свой человек» Лазарь и родная дочь Липочка не дают отцу ни копейки.

На первых порах ни один из героев комедии не вызывает сочувствия. Кажется, что, подобно «Ревизору» Гоголя, единственным положительным героем у Островского является смех. Однако по мере движения сюжета к развязке в комедии появляются новые, не свойственные Гоголю мотивы.

В пьесе Островского сталкиваются два купеческих поколения: «отцы» и «дети». Различие между ними сказывается даже в «говорящих» именах и фамилиях, Большов – от крестьянского «большак», глава семьи – купец первого поколения, мужик в недалёком прошлом. Он голицами торговал на Балчуге, добрые люди Самсошкою звали и подзатыльниками кормили. Разбогатев, Большов порастратил народный нравственный «капитал». Став купцом, он готов на любую подлость по отношению к «чужим» людям. Но кое-что из прежних нравственных устоев в нём ещё теплится, он ещё верит в святость семейных отношений: свои люди друг друга не подведут.

Но то, что живо в купцах старшего поколения, совершенно не властно над детьми. На смену самодурам Большовым идут самодуры Подхалюзины. Для них уже ничто не свято, они с лёгким сердцем растопчут последнее прибежище нравственности – святость семейных уз. Смешной и пошлый в начале комедии, Большов становится в её финале почти трагическим героем. Когда поруганы детьми родственные чувства, когда единственная дочь жалеет дать гроши кредиторам и с лёгкой совестью спроваживает отца в тюрьму, – в Большове просыпается страдающий человек: «Уж ты скажи, дочка: ступай, мол, ты, старый чёрт, в яму! Да, в яму! В острог его, старого дурака. И за дело! Не гонись за большим, будь доволен тем, что есть… Знаешь, Лазарь, Иуда – ведь он тоже Христа за деньги продал, как мы совесть за деньги продаём…» Сквозь пошлый быт пробиваются в пьесе Островского трагические мотивы. Поруганный детьми, обманутый и изгнанный, купец Большов напоминает короля Лира из одноимённой шекспировской трагедии. Именно так исполняли его роль русские актёры, начиная с М. С. Щепкина и Ф. А. Бурдина.

А это значит, что, наследуя гоголевские традиции, Островский шёл вперёд. Если у Гоголя все персонажи «Ревизора» одинаково бездушны, а их бездушие взрывается изнутри лишь гоголевским смехом, то в мире Островского открываются источники живых человеческих чувств.

И здесь реализм Островского движется в общем русле историко-литературного процесса конца 1840-х – начала 1850-х годов. В этот период Тургенев своими «Записками охотника» добавляет к галерее гоголевских «мёртвых душ» галерею душ живых, а Достоевский в романе «Бедные люди», полемизируя с «Шинелью» Гоголя, открывает в бедном чиновнике Макаре Девушкине богатый внутренний мир.

Одновременно со своими литературными собратьями Островский возвращает на сцену сложные человеческие характеры, страдающие души, «горячие сердца». Конфликт «самодура и жертвы» даёт возможность драматургу психологически обогатить характеры персонажей. Комедия «Бедная невеста» (1851) перекликается, например, с «Женитьбой» Гоголя – и тут и там осуждение бесчеловечных браков. Но если у Гоголя бездушие всех персонажей взрывается изнутри лишь силой смеха, то у Островского появляется человек, страдающий от этого бездушия. Драматический конфликт в пьесе изменяется: происходит столкновение чистых желаний людей с тёмными силами, преграждающими путь этим желаниям. Характеры действующих лиц психологически усложняются, драма наполняется богатым лирическим содержанием.

Образ Марьи Андреевны – первый образ «бесприданницы» в драматургии Островского. Героиня становится предметом гнусного торга у людей, которые смотрят на брак как на коммерческую сделку. «Бедная невеста» открывает путь к «Воспитаннице», «Грозе» и «Бесприданнице».

В начале 1850-х годов эти тенденции в творчестве Островского ещё более усиливаются. Взгляд на купеческую жизнь в первой комедии «Свои люди – сочтёмся!» кажется теперь ему «молодым и слишком жёстким». «Пусть лучше русский человек радуется, видя себя на сцене, чем тоскует. Исправители найдутся и без нас. Чтобы иметь право исправлять народ, не обижая его, надо ему показать, что знаешь за ним и хорошее; этим-то я теперь и занимаюсь, соединяя высокое с комическим», – пишет Островский М. П. Погодину, редактору журнала «Москвитянин», пригласившему начинающего драматурга и его друзей к сотрудничеству.

При «Москвитянине» образуется «молодая редакция», душою которой оказывается Островский. Его окружают талантливые критики Аполлон Григорьев и Евгений Эдельсон, проникновенный знаток и одарённый исполнитель народных песен Тертий Филиппов, начинающие писатели и поэты Алексей Писемский и Алексей Потехин, Сергей Максимов и Борис Алмазов, Лев Мей… Кружок ширится, растёт. Живой интерес к народному быту, к русской песне, к национальной культуре объединяет в дружную семью талантливых людей из разных сословий. Само существование такого кружка – вызов казённому однообразию «подмороженной» русской жизни эпохи «мрачного семилетия», ознаменовавшей финал николаевского царствования.

В пьесах первой половины 1850-х годов «Не в свои сани не садись», «Бедность не порок», «Не так живи, как хочется» Островский изображает преимущественно светлые, поэтические стороны русской жизни, возвращая на сцену чистые чувства, «горячие сердца». В пьесе «Не в свои сани не садись» возникает конфликт между патриархальной купеческой семьёй и обедневшим дворянином Вихоревым, который хочет подцепить в этой семье богатую невесту. Казалось бы, перед нами социальный конфликт. Но Островский переводит его в общенациональный план. Вихорев – дворянин, оторванный от почвы. Это человек наносного, европейского образования, не считающийся с русскими традициями, поскольку он не знает их. Купец Русаков, напротив, лишён самодурства: в его строгом, основательном и заботливом отношении к молоденькой, неразборчивой в людях дочери Дуне проявляется отцовская любовь и оправданная наставительность. Оценив по достоинству торопливого жениха, Русаков вполне резонно заявляет Вихореву: «Она девушка простая, невоспитанная и совсем вам не пара. У вас есть родные, знакомые, все будут смеяться над ней, как над дурой, да и вам-то она опротивеет хуже горькой полыни… так отдам я свою дочь на такую каторгу!.. Да накажи меня Бог!..» Жених Дуни Ваня Бородкин, которого девушка едва не оставила, прельстившись внешним блеском вертопраха из благородных, находит в себе силы простить ей опрометчивое увлечение.

За социальными переменами в жизни купечества, теряющего связь с коренными устоями народной нравственности, встают у Островского национальные силы и стихии жизни. Речь идёт о широте русского характера, о двух крайних полюсах его натуры – кротком и спокойном, представленном в былинах Ильёю Муромцем, и хищным, своевольным, олицетворяемым в былинах Василием Буслаевым. В борьбе между этими полюсами правда, в конечном счёте, остаётся за первым: православный русский человек так устроен, что в нём рано или поздно пробуждается спасительное, светлое, умиротворяющее начало.

Счастливые развязки в «москвитянинских» драмах Островского мотивируются теперь не столько социальными, сколько общенациональными причинами. В русском человеке, вопреки всем внешним воздействиям, всем социальным обстоятельствам, есть глубинная опора, связанная с коренными православно-христианскими устоями национальной жизни.

Моральное решение социальных проблем существенно изменяет композицию пьес Островского этого периода. Они строятся по типу притчи, чёткого противопоставления добра и зла, светлого и тёмного начал. Примером этому являются народные драмы «Царь Максимилиан», «Лодка», «Мнимый барин», «Степан Разин», «Аника-воин», в которых дидактический, морализирующий элемент является преобладающим. Островский сознательно ориентируется в своих пьесах на вкусы демократического зрителя, на традиции народного театра.

В следующей комедии «Бедность не порок» (1854), на первый взгляд, те же герои, что и в «Своих людях»: самодур-хозяин Гордей Торцов, покорная ему жена Пелагея Егоровна, послушная воле отца дочь Любушка и, наконец, приказчик Митя, неравнодушный к хозяйской дочери. Задуривший отец хочет отдать дочь за московского фабриканта Коршунова, оставить провинциальный Черёмухин и уехать в Москву.

Но разгулявшейся своевольной натуре Гордея Карпыча противостоит вековой уклад русской жизни. Действие комедии протекает в поэтическое время святок: звучат песни, заводятся игры и пляски, появляются ряженые. Жена Гордея говорит: «Модное-то ваше да нынешнее… каждый день меняется, а русский-то наш обычай испокон веку живёт! Старики-то не глупей нас были».

Митя в пьесе совершенно не похож на Лазаря Подхалюзина. Это человек одарённый, талантливый, любящий поэзию Кольцова. Его речь возвышенна и чиста: он не столько говорит, сколько поёт, и песня его то жалобная, то широкая и раздольная.

Своеобразен и Любим Торцов, родной брат Гордея. В прошлом он был богат, но промотал всё состояние. Теперь он беден, нищ, но зато и свободен от развращающей душу власти денег, рыцарски благороден, человечески щедр и высок. Его обличительные речи пробуждают совесть в Гордее Карпыче. Намеченная свадьба Любушки с Африканом Коршуновым расстраивается. Отец отдаёт дочь замуж за бедного приказчика Митю.

Над разгулом злых сил торжествует народная нравственность. Островский верит в здоровые и светлые начала, которые хранятся в купечестве. Но в то же время он видит и другое: как буржуазное своеволие подтачивают устои вековой народной морали, как непрочно подчас оказывается их торжество. Гордей смирился и вдруг отказался от своего первоначального решения выдать дочь за фабриканта Коршунова. Вероятно, совесть ещё теплится в его своевольной душе. Но есть ли твёрдая гарантия, что он с такой же лёгкостью не передумает и не отменит завтра благородного и доброго решения? Такой гарантии, конечно, дать никто не может.

В последней пьесе этого периода «Не так живи, как хочется» действие относится к XVIII веку. Островский вообще уходит здесь от социальной коллизии, целиком переводя её в религиозно-этический план. Христианская народная нравственность сталкивается в душе главного героя Петра с тёмными сторонами народной психологии – с безудержным разгулом и своеволием.

Центральным образом в пьесе является «широкая масленица» – мир праздничного разгула, когда жизнь выходит из норм заведённого быта, из привычных берегов. «Вражья сила» зла особенно активна в эту пору всеобщего веселья и распущенности. Она олицетворяется в образе кузнеца-скомороха Ерёмки. Он подбивает Петра на пьянство и распутство, подговаривает его убить жену, является ему в виде призрака и уводит за собой на Москву-реку к проруби.

Но исконное моральное чувство одерживает в Петре победу. На краю проруби он слышит звуки церковного благовеста, которые пробуждают его от наваждения. Спасение от разгула злых сил Островский видит в христианской нравственности.

А. В. Дружинин считал пьесу «Не так живи, как хочется» одним из самых поэтических созданий Островского: «Содержание её взято из общеизвестных народных рассказов. Уже с детства мы окружены легендами про какого-нибудь удалого доброго молодца, загубившего свою душу загулами или дурной жизнью, увлечённого худым человеком от проступков к преступлению и, наконец, в последнюю минуту, на краю пропасти, удержанного какою-нибудь светлою силою, проявившеюся или в крестном знамении, или в случайно прочитанной молитве, или в слове Господнем, произнесённом устами гибнущего человека.

Пётр – есть истинно русский, сильный человек, равно способный на подвиги добра и на отчаянные преступления, не знающий границ в разгуле и заблуждениях, но точно так же не знающий границ в проявлениях огненного раскаяния. С той минуты, когда пробуждается в нём Божий страх и он видит пропасть, разверзшуюся под его ногами, он порывисто и навсегда сбрасывает с себя всё прошлое».

Долгое время принято было считать, что в пьесах москвитянинского периода Островский, идеализируя купцов, отступал от реализма. Но художественная ценность этих пьес заключается как раз в том, что в них Островский сделал решительный шаг в развитии реализма, уходя от заветов «натуральной школы». Герои его пьес перестают исчерпываться тем, что в них формирует «среда». Ни Русаков, ни Гордей Торцов, ни брат его Любим не умещаются в привычную социальную линию купеческих нравов. Они могут поступать неожиданно. Здесь Островский уловил новые отношения между личностью и средой, которые принесла в русскую литературу эпоха середины и второй половины XIX века. Несмотря на идеализацию быта купечества, в какой-то мере даже благодаря этой идеализации, Островский открывал в пьесах второго периода новый тип человека, не смиряющегося со средой, способного противостоять ей.

Третий период творчества Островского

Начало эпохи 1860-х годов было ознаменовано Крымской войной и падением Севастополя. Наступили новые времена, которые не могли не коснуться Островского. В 1856 году «молодая редакция» журнала «Москвитянин» распадается, а затем прекращает существование и сам журнал. 14 февраля 1856 года в редакции «Современника» Н. А. Некрасов даёт обед в честь приехавшего в Петербург Островского, которого он называет «нашим, бесспорно, первейшим драматическим писателем». Островский соглашается на постоянное и исключительное сотрудничество в «Современнике». А на другой день, 15 февраля, участники этого обеда направляются в фотографию С. Л. Левицкого. Так появляется знаменитый групповой снимок литераторов журнала «Современник»: Л. Н. Толстого, Д. В. Григоровича, И. А. Гончарова, И. С. Тургенева, А. В. Дружинина и А. Н. Островского.

В это время существенно расширяется тематический диапазон творчества нашего драматурга. Он обращается к историческому прошлому России, к помещичьему и чиновничьему укладу, касается жизни разночинцев. Комедия «В чужом пиру похмелье» (1856), например, уже лишена идеализации. С купцами-самодурами вступает в конфликт просвещённый разночинец – учитель Иван Ксенофонтович Иванов. В комедии этой одна из героинь впервые употребляет слово «самодур» и так объясняет его смысл: «Самодур – это называется, коли вот человек никого не слушает, ты ему хоть кол на голове теши, а он всё своё. Топнет ногой, скажет: кто я? Тут уж все домашние ему в ноги должны, так и лежать, а то беда…»

В эти годы публикует свои «Губернские очерки» М. Е. Салтыков-Щедрин, с лёгкой руки которого в литературе утверждается «обличительное направление». Оно неоднородно по своим мировоззренческим установкам. Либеральное его крыло полагает, что причины государственных бед и нестроений заключаются в нерадивых чиновниках: «законы святы, да исполнители лихие супостаты». Демократическое крыло, напротив, полагает, что корни общественной болезни лежат глубже, в самих основах бюрократической системы, нуждающейся в радикальном изменении.

В пьесе «Доходное место» (1857) Островский показывает, что надежды русских либералов на просвещённого чиновника прекраснодушны, что источники взяточничества и казнокрадства заключены не в отдельных «злоупотреблениях», не в порочных людях, а в самой общественной системе, порождающей бюрократию. Островский представляет в своей комедии бюрократический мир в вертикальном разрезе, как бы демонстрируя сам процесс формирования чиновника. В этой драме три героя воплощают три стадии административной карьеры.

Белогубов – бюрократ начинающий, бездарный и безграмотный подхалим, который «до хорошего местечка доползёт ужом».

Юсов – это следующая ступенька на бюрократической лестнице. Как и Белогубов, он поднимается из низов общества. Но Юсов имеет вес и положение. Это бюрократ растущий. Он уже не только стремится польстить начальству, но и урвать себе кусок. В отличие от Белогубова, он недурно начитан и сметлив.

Бюрократическую пирамиду увенчивает Вышневский, бюрократ, достигший цели, поднявшийся на вершину бюрократической лестницы. Это уже откровенный, смелый и бессердечный делец.

Миру старой бюрократии противопоставлен в комедии чиновник нового времени, племянник Вышневского, молодой человек с университетским образованием – Жадов. В отличие от Белогубова, Юсова и Вышневского, Жадов мечтает о честной и бескорыстной службе.

В бюрократических кругах Жадов выглядит гадким утёнком, вызывающим общую ненависть. В борьбе с ним чиновники готовы на любую подлость. Ситуация осложняется тем, что против Жадова выступают не только сослуживцы, но и лучший друг его, молодая жена Полина. Герой трагически одинок. В порыве отчаяния он не выдерживает, изменяет своим принципам и решается просить у дядюшки «доходного места».

Это происходит в момент, когда Вышневский за свои аферы попадает под следствие. Приход племянника вызывает в душе старого бюрократа злорадное торжество: «Не ты ли говорил, что растёт какое-то новое поколение образованных, честных людей, мучеников правды, которые обличат нас, закидают нас грязью? Не ты ли? Признаюсь тебе, я верил. Я вас глубоко ненавидел… я вас боялся. Да, не шутя. И что ж оказывается! Вы честны только до тех пор, пока не выдохлись уроки, которые вам долбили в голову; честны только до первой встречи с нуждой! Ну, обрадовал ты меня, нечего сказать!.. Нет, вы не стоите ненависти – я вас презираю!»

В свою очередь, Жадов, узнав, что дядюшка отдан под суд, произносит громкий оправдательный монолог. Но в искренность его слов после всего случившегося трудно поверить. Островский сочувствует этому герою, но подчёркивает его юношескую непрочность, наивную запальчивость. Трезвый реалист, Островский предостерегает либеральную молодёжь от наивной веры в то, что просвещённый чиновник может радикально изменить бюрократический мир.

Второй темой в творчестве Островского этого периода является тема мещанства. Ей посвящена знаменитая трилогия: «Праздничный сон до обеда» (1857), «Свои собаки грызутся – чужая не приставай» (1861), «За чем пойдёшь, то и найдёшь (Женитьба Бальзаминова)» (1861). Миша Бальзаминов – мещанин, незадачливый и чудаковатый искатель богатых невест – сватается поочерёдно сперва к купеческой дочке Ничкиной, потом к купчихе Антрыгиной, потом к сестрице лавочников Пеженовых и, наконец, женится на богатой купеческой вдове Белотеловой. Сквозной герой этой трилогии Миша Бальзаминов, «дитя великовозрастное», напоминает сказочного Иванушку или Емелюшку-дурачка. Последнюю пьесу трилогии Островский послал в журнал «Время». «Вашего несравненного “Бальзаминова” я имел удовольствие получить третьего дня, – писал Достоевский Островскому. – Что сказать Вам о Ваших “сценах”? Вы требуете моего мнения совершенно искреннего и бесцеремонного. Одно могу отвечать: прелесть. Уголок Москвы, на который Вы взглянули, передан так типично, что будто сам сидел и разговаривал с Белотеловой. Вообще, эта Белотелова, девица, сваха, маменька и, наконец, сам герой, – это до того живо и действительно, до того целая картина, что теперь, кажется, у меня она вовек не потускнеет в уме…»

Комедия «Не сошлись характерами» (1857) в чём-то повторяет сюжет «Не в свои сани не садись». Молодая купчиха с большим капиталом и её жених из обнищавших господ. Их брачный союз – коммерческая сделка. Серафима Карповна покупает молодого, не лишённого светского лоска и внешней красоты дворянчика, который охотно продаёт себя в надежде весело пожить на её капитал. Однако при первой же попытке он сталкивается с неожиданным и решительным сопротивлением супруги. Она сразу же уходит от мужа, оставляя ему циничную в своей простодушной откровенности записку: «Что я буду значить, когда у меня не будет денег? – тогда я ничего не буду значить! Когда у меня не будет денег, – я кого полюблю, а меня, напротив того, не будут любить. А когда у меня будут деньги, – я кого полюблю, и меня будут любить, и мы будем счастливы».

Островский даёт нам понять, что, в конце концов, они сумеют договориться. Недаром Серафима кончает своё письмо словами: «Твоя навеки…», а пьеса завершается фарисейской репликой её мужа: «Нельзя же мне от живой жены жениться в другой раз».

В «сценах из деревенской жизни» «Воспитанница» (1858) Островский уже впрямую обращается к теме помещичьего произвола не в купеческом, а в дворянском его варианте. Это пьеса о положении бедной девушки – воспитанницы в доме богатой дворянки Уланбековой. Бесчинство этой госпожи порождается её социальной практикой. «Дворовые» люди существуют для неё лишь постольку, поскольку они обслуживают её нужды. «Я смолоду привыкла, чтоб каждого моего слова слушались». «Я не люблю, когда рассуждают, просто не люблю, да и всё тут». «Когда я захочу что-нибудь сделать по-своему, уж я поставлю на своём, никого в мире не послушаюсь!»

Помещичье самодурство в трактовке Островского – самое бесчеловечное, потому что оно выходит за семейные рамки и распространяется на всех подвластных Уланбековой людей. При этом корни дворянского самодурства уходят не в невежество, как можно было подумать, наблюдая за ним в купеческом мирке. Своеволие Уланбековой – явление, порождённое многовековой русской историей.

Воспитанница Уланбековой Надя по происхождению из дворовых. И она разделяет общую с ними судьбу. Уланбекова решает выдать Надю замуж за пьяницу приказного. Но героиня не хочет мириться с участью рабы. В ответ на самодурство барыни она сближается с сыном Уланбековой Леонидом. Надя идёт на это сознательно. Она понимает, что безвольный Леонид погубит её. Однако лучше гибнуть по своей воле, чем по грубому произволу барыни.

Трагедия Нади не только в бесправии, но и в осознании этого бесправия. «Воспитанница» – шаг вперёд в изображении Островским женского характера. Если Маша в «Бедной невесте» с кротостью подчиняется жестокой необходимости и выходит замуж за нелюбимого и ничтожного человека, то Надя не смиряется: она готова отдать свою честь по собственному выбору, пусть для неё этот выбор тоже равносилен гибели.

Творческая история «Грозы»

К художественному синтезу тёмных и светлых начал Островский пришёл в русской трагедии «Гроза» – вершине его зрелого творчества. Созданию «Грозы» предшествовала экспедиция драматурга по Верхней Волге, предпринятая по заданию Морского министерства в 1856–1857 годах. Неистощимым источником поэтического вдохновения открывался для Островского Верхневолжский край.

О большом влиянии «литературной экспедиции» на грядущие замыслы драматурга хорошо сказал его друг С. В. Максимов: «Сильный талантом художник не в состоянии был упустить благоприятный случай… Он продолжал наблюдения над характерами и миросозерцанием коренных русских людей, сотнями выходивших к нему навстречу… Волга дала Островскому обильную пищу, указала ему новые темы для драм и комедий и вдохновила его на те из них, которые составляют честь и гордость отечественной литературы. С вечевых, некогда вольных, новгородских пригородов повеяло тем переходным временем, когда тяжелая рука Москвы сковала старую волю и наслала воевод в ежовых рукавицах на длинных загребистых лапах. Приснился поэтический “Сон на Волге”, и восстали из гроба живыми и действующими “воевода” Нечай Григорьевич Шалыгин с противником своим, вольным человеком, беглым удальцом посадским Романом Дубровиным, во всей той правдивой обстановке старой Руси, которую может представить одна лишь Волга, в одно и то же время и богомольная, и разбойная, сытая и малохлебная… Наружно красивый Торжок, ревниво оберегавший свою новгородскую старину до странных обычаев девичьей свободы и строгого затворничества замужних, вдохновил Островского на глубоко поэтическую “Грозу” с шаловливою Варварой и художественно-изящною Катериной».

В течение довольно длительного времени считалось, что сам сюжет «Грозы» Островский взял из жизни костромского купечества, что в основу его легло нашумевшее в Костроме на исходе 1859 года дело Клыковых. Вплоть до начала XX века костромичи указывали на место самоубийства Катерины – беседку в конце маленького бульвара, нависавшую над Волгой. Показывали и дом, где она жила. А когда «Гроза» впервые шла на сцене Костромского театра, артисты гримировались «под Клыковых».

Прошло много десятилетий, прежде чем исследователи установили, что «Гроза» была написана до того, как молодая купчиха Клыкова бросилась в Волгу. Работу над «Грозой» Островский начал в июне – июле 1859 года и закончил 9 октября. Впервые пьеса была опубликована в январском номере журнала «Библиотека для чтения» за 1860 год. Первое представление «Грозы» на сцене состоялось 16 ноября 1859 года в Малом театре, в бенефис С. В. Васильева с Л. П. Никулиной-Косицкой в роли Катерины. Версия о костромском источнике «Грозы» показалась надуманной. Однако сам факт удивительного совпадения говорит о многом: он свидетельствует о прозорливости национального драматурга, уловившего нараставший в купеческой жизни конфликт между старым и новым, конфликт, в котором Добролюбов неспроста увидел «что-то освежающее и ободряющее», а известный театральный деятель С. А. Юрьев сказал: «“Грозу” не Островский написал… “Грозу” Волга написала»[11].

«Состояние мира» и расстановка действующих лиц в «Грозе»

«Общественный сад на высоком берегу Волги; за Волгой сельский вид». Такой ремаркой Островский открывает «Грозу». Действие русской трагедии возносится над ширью Волги, распахивается на всероссийский сельский простор. Ему сразу же придаётся национальный масштаб и поэтическая окрылённость. В устах Кулигина звучит песня «Среди долины ровныя» – эпиграф, поэтическое зерно «Грозы»: в ней предвосхищается судьба героини с её человеческой неприкаянностью («Где ж сердцем отдохнуть могу, когда гроза взойдёт?»), с её тщетными стремлениями найти поддержку и опору в окружающем мире («Куда мне, бедной, деться? За кого мне ухватиться?»).

Песня открывает «Грозу» и сразу же выносит действие на общенародный песенный простор. За судьбой Катерины – судьба героини народной песни, непокорной молодой снохи, отданной за немилого «чуж-чуженина» в «чужедальную сторонушку», что «не сахаром посыпана, не мёдом полита». Песенная основа ощутима в характерах Кудряша и Варвары. В Кабанихе сквозь облик суровой и деспотичной купчихи проглядывает национальный тип злой, сварливой свекрови. Поэтична фигура механика-самоучки Кулигина, органически усвоившего просветительскую культуру русского XVIII века.

Речь всех персонажей «Грозы» эстетически приподнята, очищена от бытовой приземлённости, свойственной, например, комедии «Свои люди – сочтёмся!» Даже в брани Дикого, обращённой к Борису и Кулигину: «Провались ты! Я с тобой и говорить-то не хочу, с езуитом»; «Что ты, татарин, что ли?» – слышится комически сниженный отзвук русского богатырства, борьбы-ратоборства с «неверными» латинцами-рыцарями или ордынцами. В бытовой тип самодура-купца Островский вплетает иронически обыгранные общенациональные мотивы.

На первый взгляд «Гроза» – обычная бытовая драма, продолжающая традицию предшествующих пьес Островского. Но на сей раз драматург поднимает её до высот трагедии. Именно потому он и поэтизирует в ней язык действующих лиц.

Мы присутствуем при самом рождении трагического из глубин русского провинциального быта. Люди «Грозы» живут в особом состоянии мира – кризисном, катастрофическом. Пошатнулись опоры, сдерживающие старый порядок, и взбудораженный быт заходил ходуном.

Первое действие вводит нас в предгрозовую атмосферу жизни. Временное торжество старого лишь усиливает напряжённость. Она сгущается к концу первого действия: даже природа, как в народной песне, откликается на это надвигающейся на Калинов грозой.

Трагическое состояние мира касается всех героев «русской трагедии». Вот перед нами «столпы» Калинова. В их руках, кажется, находится судьба всех обывателей провинциального городка. Но почему так неспокойна Кабаниха, почему она домашних своих «поедом ест», докучая своими нравоучениями? Да потому, что, ещё царствуя, она этой жизнью уже не управляет! Почва уходит у неё из-под ног, вот она и цепляется за букву моральных устоев, на каждом шагу изменяя им. «…Если обидят – не мсти, если хулят – молись, не воздавай злом за зло, согрешающих не осуждай», – гласит «Домострой». «Врагам-то прощать надо, сударь!» – увещевает Тихона Кулигин. А что он слышит в ответ? «Поди-ка, поговори с маменькой, что она тебе на это скажет». Деталь многозначительная! Кабаниха страшна не верностью старине, а самодурством «под видом благочестия».

Своеволие Дикого уже ни на чём не укреплено, никакими правилами не оправдано. Нравственные устои в его душе основательно расшатаны. Этот «воин» сам себе не рад – жертва собственного своеволия. Он самый богатый и знатный человек в городе. Капитал развязывает ему руки, даёт возможность беспрепятственно куражиться над бедными и материально зависимыми от него людьми. Чем более Дикой богатеет, тем бесцеремоннее он становится. «Что ж ты, судиться, что ли, со мной будешь! – заявляет он Кулигину. – Так ты знай, что ты червяк. Захочу – помилую, захочу – раздавлю». Бабушка Бориса, оставляя завещание, в согласии с обычаем поставила главным условием получения наследства почтительность племянника к дядюшке. Пока нравственные законы стояли незыблемо, всё было в пользу Бориса. Но вот они пошатнулись, появилась возможность вертеть законом так и сяк, по известной пословице: «Закон, что дышло: куда повернул, туда и вышло». «Что ж делать-то, сударь! – говорит Кулигин Борису. – Надо стараться угождать как-нибудь». «Кто ж ему угодит, – резонно возражает знающий душу Дикого Кудряш, – коли у него вся жизнь основана на ругательстве?..» «Опять же, хоть бы вы и были к нему почтительны, нешто кто ему запретит сказать-то, что вы непочтительны?»

Но сильный материально, Дикой слаб духовно. Он может иногда и спасовать перед тем, кто в законе сильнее его, потому что тусклый свет нравственной истины всё же мерцает в его душе: «О посту как-то, о Великом, я говел, а тут нелёгкая и подсунь мужичонка: за деньгами пришёл, дрова возил. И принесло ж его на грех-то в такое время! Согрешил-таки: изругал, так изругал, что лучше требовать нельзя, чуть не прибил. Вот оно, какое сердце-то у меня! После прощенья просил, в ноги ему кланялся, право, так. Истинно тебе говорю, мужику в ноги кланялся… при всех ему кланялся».

Конечно, это «прозрение» Дикого – всего лишь каприз, сродни его самодурским причудам. Это не покаяние Катерины, рождённое чувством вины и мучительными нравственными терзаниями. И всё же в поведении Дикого этот поступок кое-что проясняет. Он своевольничает с тайным сознанием беззаконности своих действий, а потому и пасует перед властью человека, опирающегося на нравственный закон, или перед сильной личностью, дерзко сокрушающей его авторитет.

Под стать отцам города и их дети. Это Тихон, Варвара и Кудряш. Никакого почтения к столпам города они не питают, но внешнее «благочестие» блюдут, видимость незыблемости пошатнувшихся устоев поддерживают. Бедою Тихона является безволие и страх перед маменькой. По существу, он не разделяет её деспотических притязаний и ни в чём ей не верит. В глубине души Тихона свернулся комочком добрый человек, любящий Катерину, способный простить ей любую обиду. Он старается поддержать жену в момент покаяния и даже хочет обнять её. Тихон гораздо тоньше и нравственно проницательнее Бориса, который в этот момент, руководствуясь слабодушным «шито-крыто», «выходит из толпы и раскланивается с Кабановым», усугубляя тем самым страдания Катерины. Но человечность Тихона слишком робка. От гнетущего самодурства он «увёртывается» временами, но в таких увёртках нет свободы. Разгул да пьянство сродни самозабвению. Как верно замечает Катерина, «и на воле-то он словно связанный». Только в финале трагедии просыпается в нём что-то похожее на протест: «Маменька, вы её погубили! вы, вы, вы…»

Варвара – как будто бы прямая противоположность Тихону. В ней есть и воля, и смелость. Но и Варвара – дитя Диких и Кабаних, не свободное от бездуховности «отцов». Она почти лишена чувства ответственности за свои поступки, ей попросту непонятны нравственные терзания Катерины: «А по-моему: делай, что хочешь, только бы шито да крыто было» – вот нехитрый житейский кодекс Варвары, оправдывающий любой обман.

Гораздо выше и нравственно проницательнее Варвары Кудряш. В нём сильнее, чем в ком-либо из героев «Грозы», исключая, разумеется, Катерину, торжествует народное начало. Это песенная натура, одарённая и талантливая, разудалая и бесшабашная внешне, добрая и чуткая в глубине. Но и Кудряш сживается с калиновскими нравами, его натура вольна, но подчас своевольна. Миру «отцов» Кудряш противостоит своей удалью, озорством, но не нравственной силой.

И только Катерина со свойственным ей простодушием и чистотой заявляет Варваре: «Обманывать-то я не умею, скрыть-то ничего не могу». Только в Катерине теплится свет совести, и «тьма не объяла его». В русской трагедии Островского сталкиваются, порождая мощный грозовой разряд, две противостоящие друг другу культуры – сельская и городская, а противостояние между ними уходит в многовековую толщу российской истории.

Нередко «Домострой» с его жёсткими религиозно-нравственными предписаниями смешивают с нравами народной Руси. Домостроевские порядки приписывают крестьянской семье, сельской общине. Это глубочайшее заблуждение. «Домострой» и народно-крестьянская нравственная культура – начала противоположные. За их противостоянием скрывается глубокий исторический конфликт земского (народного) и государственного начал, конфликт сельской общины с централизующей, формальной силой государства, с великокняжеским двором и городом. «Домострой», частью отредактированный, частью написанный духовником Ивана Грозного Сильвестром, был плодом не крестьянской, а боярской культуры. В ХIХ веке он «спустился» отсюда в богатые слои городского купечества. Для него характерна ярко выраженная мироотречная устремлённость, исторически восходящая к Византии. «Согласно этому воззрению, Царство Божие не только не от мира сего, но и не для мира сего, – характеризует такое религиозное миросозерцание русский мыслитель Иван Александрович Ильин. – Мир внешний и вещественный есть лишь временный и томительный плен для христианской души; ей нечего делать с этим миром, в котором она не имеет ни призвания, ни творческих задач. Мир и Бог противоположны. Законы мира и законы духа непримиримы. Двум господам служить нельзя, а господин мира есть дьявол. “Этот” век и “грядущий” век – два врага. И смысл христианства состоит в бегстве от мира и из мира, то есть в неуклонном угашении всего земного человеческого естества»[12].

И вот в «Грозе» совершается трагическое столкновение доведённых до логического конца и самоотрицания двух тенденций в бытовом Православии – «законнической», «мироотречной», «домостроевской» и «благодатной», «мироприемлющей», народной. Излучающая духовный свет Катерина далека от сурового аскетизма и мёртвого формализма домостроевских правил и предписаний, она пришла в Калинов из другого мира, где над законом царит благодать. Богатым же слоям купечества для сохранения своих миллионов выгоднее было укрепить и довести до крайности именно мироотречный уклон, облегчающий им «под видом благочестия» творить свои далёкие от святости дела.

Нельзя сводить смысл трагической коллизии в «Грозе» только к социальному конфликту. Национальный драматург уловил в ней симптомы глубочайшего религиозного кризиса, надвигавшегося на Россию. Конфликт «Грозы» вбирает в себя противоречия, исподволь назревавшие в процессе многовекового исторического развития. Мудрый Островский раскрывает в «Грозе» глубинные истоки великой религиозной трагедии русского народа, разыгравшейся в начале ХХ века. Островский её предчувствовал.

Случайно ли живая сельская жизнь приносит в Калинов запахи с цветущих заволжских лугов? Случайно ли к этой встречной волне освежающего простора протягивает Катерина свои изнеможенные руки? Обратим внимание на жизненные истоки цельности Катерины, на культурную почву, которая её питает. Без них характер Катерины увядает, как подкошенная трава.

О народных истоках характера Катерины

В мироощущении Катерины гармонически срастается славянская языческая древность, уходящая корнями в доисторические времена, с веяниями христианской культуры. Религиозность Катерины вбирает в себя солнечные восходы и закаты, росистые травы на цветущих лугах, полёты птиц, порхание бабочек с цветка на цветок. С нею заодно и красота сельского храма, и ширь Волги, и заволжский луговой простор. А как молится героиня, «какая у ней на лице улыбка ангельская, а от лица-то как будто светится».

Излучающая духовный свет земная героиня Островского далека от сурового аскетизма домостроевских предписаний. По правилам «Домостроя» на молитве церковной надлежало с неослабным вниманием слушать божественное пение, а «очи долу имети». Катерина же устремляет свои очи горе´. И что видит, что слышит она на молитве церковной? Эти ангельские хоры в столпе солнечного света, льющегося из купола, это церковное пение, подхваченное пением птиц, эту одухотворённость земли стихиями небесными, благодатными… «Точно, бывало, я в рай войду, и не вижу никого, и время не помню, и не слышу, когда служба кончится».

Радость жизни переживает Катерина в храме. Солнцу кладет она земные поклоны в своём саду, среди деревьев, трав, цветов, утренней свежести просыпающейся природы. «Или рано утром в сад уйду, ещё только солнышко восходит, упаду на колена, молюсь и плачу…» И здесь Катерина верна основам православия, сущность которого не исчерпывается проповедью смысла, запредельного миру. Оно предполагает соляризацию, духовное просветление всего земного бытия.

«И не напрасно горят в небе бесчисленные огни, освещающие вселенную. Они говорят о подлинном возгорании жизни, которая вокруг них носится и ими согревается, – говорит русский религиозный мыслитель Е. Трубецкой. – Жизнь нашей планеты и населяющих её существ не будет до конца только вращением круга солнца. Отношение к солнцу из внешнего когда-нибудь станет внутренним – жизнь сама станет насквозь солнечной, как ризы Христа на Фаворе. И этим оправдывается повседневно наблюдаемая нами радость живой твари о солнце, наполняющая поля и леса. Оправдан и подъём жаворонка, и многообразная симфония птичьих голосов, и световая гамма человеческой поэзии. Оправданы бесконечно яркие краски жизни, и радостные, потому что они предвосхищают краски новой земли, и скорбные, потому что они готовят нас к этой радости! Оправдана и всеобщая радость о свете, ибо она – действительный предвестник грядущего всеобщего воскресения и преображения»[13].

В трудную минуту жизни Катерина посетует: «Кабы я маленькая умерла, лучше бы было. Глядела бы я с неба на землю да радовалась всему. А то полетела бы невидимо, куда захотела. Вылетела бы в поле и летала бы с василька на василёк по ветру, как бабочка». «Отчего люди не летают!.. Я говорю: отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела».

Как понять эти фантастические желания Катерины? Что это, плод болезненного воображения, каприз утончённой натуры? Нет. В сознании Катерины оживают древние языческие мифы, шевелятся глубинные пласты славянской культуры. В народных песнях тоскующая по чужой стороне в нелюбимой семье женщина часто оборачивается кукушкой, прилетает в сад к любимой матушке, жалобится ей на лихую долю. Вспомним плач Ярославны в «Слове о полку Игореве»: «Полечу я кукушкой по Дунаю…»

Катерина молится утреннему солнцу, так как славяне считали Восток страною всемогущих плодоносных сил. Ещё до прихода на Русь христианства они представляли рай чудесным неувядаемым садом во владениях Бога Света. Туда, на Восток, улетали все праведные души, обращаясь после смерти в бабочек или в легкокрылых птиц. В Ярославской губернии до недавних пор крестьяне называли мотылька «душечка».

Вольнолюбивые порывы Катерины даже в детских её воспоминаниях не стихийны: «Такая уж я зародилась, горячая! Я ещё лет шести была, не больше, так что сделала! Обидели меня чем-то дома, а дело было к вечеру, уж темно; я выбежала на Волгу, села в лодку, да и отпихнула её от берега». Ведь и этот поступок Катерины вполне согласуется с народной её душой. В русских сказках девочка обращается к речке с просьбой спасти её от злых преследователей, и речка укрывает её в своих берегах.

Издревле славяне поклонялись рекам, верили, что все они текут в конец света белого, туда, где солнце из моря подымается, – в страну правды и добра. Вдоль по Волге, в долблёной лодочке пускали костромичи солнечного бога Ярилу, провожали в обетованную страну тёплых вод. Бросали стружки от гроба в проточную воду. Пускали по реке вышедшие из употребления иконы. Так что порыв маленькой Катерины искать защиты у Волги – это народный уход от неправды и зла в страну света и добра, это неприятие «напраслины» с раннего детства и готовность оставить мир, если всё в нём ей «опостынет».

Реки, леса, травы, цветы, птицы, животные, деревья, люди в народном сознании Катерины – органы живого одухотворённого существа, Господа Вселенной, соболезнующего о грехах людских. Ощущение божественных сил неотделимо у Катерины от сил природы. В народной «Голубиной книге»

Солнце красное – от лица Божьего,

Звёзды частые – от риз Божьих,

Ночи тёмные – от дум Господних,

Зори утренние – от очей Господних,

Ветры буйные – от Святого Духа.

Вот и молится Катерина заре утренней, солнцу красному, видя в них очи Божии. А в минуту отчаяния обращается к «ветрам буйным», чтобы донесли они до любимого её «грусть-тоску-печаль». Не почувствовав первозданной свежести внутреннего мира Катерины, не поймёшь жизненной силы и мощи её характера, образной тайны народного языка. «Какая я была резвая! – обращается Катерина к Варваре, но тут же, сникая, добавляет: – Я у вас завяла совсем».

Н. А. Добролюбов и А. А. Григорьев о «Грозе»

Говоря о том, как «понят и выражен сильный русский характер в «Грозе», Добролюбов в статье «Луч света в тёмном царстве» справедливо подметил «сосредоточенную решительность» Катерины. Однако в определении её истоков он полностью ушёл от духа и буквы трагедии Островского. Разве можно согласиться, что «воспитание и молодая жизнь ничего не дали ей»? Без воспоминаний героини о юности разве можно понять вольнолюбивый её характер?

Не почувствовав ничего светлого и жизнеутверждающего в воспоминаниях Катерины, не удостоив её религиозную душу просвещённого внимания, Добролюбов рассуждал: «Натура заменяет здесь и соображения рассудка, и требования чувства и воображения». Там, где у Островского торжествует верующая душа, у Добролюбова видна абстрактно понятая натура. Подменив культуру натурой, Добролюбов не уловил главного – принципиального различия между религиозностью Катерины и религиозностью Кабановых. Критик, конечно, не обошёл вниманием, что у Кабановых «всё веет холодом и какой-то неотразимой угрозой: и лики святых так строги, и церковные чтения так грозны, и рассказы странниц так чудовищны». Но с чем он связал эту перемену? С умонастроением Катерины. «Они всё те же», как и в годы юности героини, «они нимало не изменились, но изменилась она сама: в ней уже нет охоты строить воздушные видения».

Но ведь в трагедии всё наоборот! «Воздушные видения» как раз и вспыхнули у Катерины под гнётом Кабановых: «Отчего люди не летают!» И, конечно, в доме Кабановых Катерина встречает решительное «не то»: «Здесь всё как будто из-под неволи», здесь выветрилась, здесь умерла жизнелюбивая щедрость христианского мироощущения. Даже странницы в доме Кабановых другие, из числа тех ханжей, что «по немощи своей далеко не ходили, а слыхать много слыхали». И рассуждают-то они о «последних временах», о близкой кончине мира. А полусумасшедшая барыня пророчествует: «Что, красавицы? Что тут делаете? молодцов поджидаете, кавалеров? Вам весело? весело? Красота-то ваша вас радует? Вот куда красота-то ведёт. (Показывает на Волгу.) Вот, вот, в самый омут… Что смеётесь? Не радуйтесь! (Стучит палкой.) Все в огне гореть будете неугасимом. Все в смоле будете кипеть неутолимой! <…> Ха, ха, ха! Красота! А ты молись Богу, чтобы отнял красоту-то! Красота-то ведь погибель наша!» Здесь царит недоверчивая к миру религиозность, так необходимая столпам общества, которые злым ворчанием встречают живую жизнь.

В полемику со статьями Добролюбова «Тёмное царство» и «Луч света в тёмном царстве» вступил А. Григорьев в критической работе «После “Грозы” Островского. Письма к Ивану Сергеевичу Тургеневу». Критик почвеннической ориентации не без основания утверждал: «Статьи эти наделали много шуму, да и действительно одна сторона жизни, отражаемой произведениями Островского, захвачена в них так метко, казнена с такою беспощадною последовательностью, заклеймена таким верным и типическим словом, что Островский явился перед публикой совершенно неожиданно обличителем и карателем самодурства. Оно ведь и так. Изображая жизнь, в которой самодурство играет такую важную, трагическую в принципе своём и последствиях и комическую в своих проявлениях роль, Островский не относится же к самодурству с любовью и нежностью. Не относится с любовью и нежностью – следственно, относится с обличением и карою, – заключение, прямое для всех, любящих подводить мгновенные итоги под всякую полосу жизни, освещённую светом художества, для всех теоретиков, мало уважающих жизнь и её безграничные тайны, мало вникающих в её иронические выходки.

Прекрасно! Слово Островского – обличение самодурства нашей жизни. В этом его значение, его заслуга как художника; в этом сила его, сила его действия на массу, на эту последнюю для него как для драматурга инстанцию. Да точно ли в этом? Для выражения смысла всех этих, изображаемых художником с глубиною и сочувствием, странных, затерявшихся где-то и когда-то жизненных отношений – слово самодурство слишком узко, и имя сатирика, обличителя, писателя отрицательного весьма мало идёт к поэту, который играет на всех тонах, на всех ладах народной жизни, который создаёт энергическую натуру Нади, страстно-трагическую задачу личности Катерины, высокое лицо Кулигина…»

«Имя для этого писателя, для такого большого, несмотря на его недостатки, писателя – не сатирик, а народный поэт. Слово для разгадки его деятельности не “самодурство”, а “народность”. Только это слово может быть ключом к пониманию его произведений. Всякое другое – как более или менее узкое, более или менее теоретическое, произвольное – стесняет круг его творчества».

Катерина как трагический характер

Определяя сущность трагического характера, Белинский сказал: «Что такое коллизия? – безусловное требование судьбою жертвы себе. Победи герой трагедии естественное влечение сердца… – прости счастье, простите радости и обаяния жизни!.. Последуй герой трагедии естественному влечению своего сердца – он преступник в собственных глазах, он жертва собственной совести…»

В душе Катерины сталкиваются друг с другом два этих равновеликих и равнозаконных побуждения. В доме Кабановых, где вянет и иссыхает всё живое, Катерину одолевает тоска по утраченной гармонии. Её любовь сродни желанию поднять руки и полететь. От неё героине нужно слишком много. Любовь к Борису, конечно, её тоску не утолит. Не потому ли Островский усиливает контраст между высоким любовным полётом Катерины и бескрылым увлечением Бориса?

Судьба сводит друг с другом людей, несоизмеримых по глубине и нравственной чуткости. Борис живёт одним днём и едва ли способен всерьёз задумываться о нравственных последствиях своих поступков. Ему сейчас весело – и этого достаточно: «Надолго ль муж-то уехал?.. О, так мы погуляем! Время-то довольно… Никто и не узнает про нашу любовь…» – «Пусть все знают, пусть все видят, что я делаю!.. Коли я для тебя греха не побоялась, побоюсь ли я людского суда?» Какой контраст! Какая полнота свободной любви в противоположность робкому Борису!

Душевная дряблость героя и самоотверженность героини наиболее очевидны в сцене последнего их свидания. Тщетны надежды Катерины: «Ещё кабы с ним жить, может быть, радость бы какую-нибудь я и видела». «Кабы», «может быть», «какую-нибудь»… Слабое утешение! Но и тут она находит силы думать не о себе. Это Катерина просит у любимого прощения за причинённые ему тревоги. Борису же и в голову такое прийти не может. Где уж там спасти, даже пожалеть Катерину он толком не сумеет.

Добролюбов проникновенно увидел в конфликте «Грозы» эпохальный смысл, а в характере Катерины – «новую фазу нашей народной жизни». Но, идеализируя в духе популярных тогда идей женской эмансипации свободную любовь, он обеднил нравственную глубину Катерины. Колебания её в знаменитой сцене с ключом, горение её совести, покаяние Добролюбов счёл «невежеством бедной женщины, не получившей теоретического образования».

Объясняя причины всенародного покаяния героини, не будем повторять вслед за Добролюбовым слова о «суеверии», «невежестве», «религиозных предрассудках». Не увидим в «страхе» Катерины трусость и боязнь внешнего наказания. Подлинный источник покаяния героини в другом: в её совестливости. «Какая совесть!.. Какая могучая славянская совесть!.. Какая нравственная сила… Какие огромные, возвышенные стремления, полные могущества и красоты», – писал В. М. Дорошевич о Катерине в исполнении актрисы П. А Стрепетовой.

С. В. Максимов рассказывал, как ему довелось сидеть рядом с Островским во время первого представления «Грозы» с Л. П. Никулиной-Косицкой в роли Катерины. Островский смотрел драму молча, углубленный в себя. Но в той «патетической сцене, когда Катерина, терзаемая угрызениями совести, бросается в ноги мужу и свекрови, каясь в своём грехе, Островский весь бледный шептал: “Это не я, не я: это – Бог!” Островский, очевидно, сам не верил, что он смог написать такую потрясающую сцену».

Пройдя через грозовые испытания, героиня нравственно очищается и покидает этот греховный мир с сознанием своей правоты: «Кто любит, тот будет молиться». «Смерть по грехам страшна», – говорят в народе. И если Катерина смерти не боится, то грехи искуплены. Её уход возвращает нас к началу трагедии. Смерть освящается той же полнокровной и жизнелюбивой религиозностью, которая с детских лет вошла в душу героини. «Под деревцем могилушка… Солнышко её греет… птицы прилетят на дерево, будут петь, детей выведут…». Её смерть – это последняя вспышка одухотворённой любви к Божьему миру: к деревьям, птицам, цветам и травам. Монолог о могилушке – проснувшиеся метафоры, народная мифология с её верой в бессмертие. Человек, умирая, превращается в дерево, растущее на могиле, или в птицу, вьющую гнездо в его ветвях, или в цветок, дарящий улыбку прохожим, – таковы постоянные мотивы народных песен о смерти. Уходя, Катерина сохраняет все признаки, которые, согласно народному поверью, отличали святого: она и мёртвая, как живая. «А точно, ребяты, как живая! Только на виске маленькая такая ранка, и одна только, как есть одна, капелька крови». Гибель Катерины в народном восприятии – это смерть праведницы. «Вот вам ваша Катерина, – говорит Кулигин. – Делайте с ней, что хотите! Тело её здесь, возьмите его: а душа теперь не ваша: она теперь перед Тем Судией, Который милосерднее вас».

О том, что «народное православие» прощало людям при особых обстоятельствах даже грех самоубийства, а порой даже причисляло таких людей к числу святых великомучеников, свидетельствуют не только факты массового самосожжения старообрядцев, но и то, что один из вологодских страдальцев XVI века Кирилл Вельский, утопившийся в реке, был причислен к лику святых и попал в православные святцы. Он был слугой у жестокого новгородского наместника. Однажды, спасаясь от его гнева, Кирилл утопился в реке Ваге. Его, сочтя самоубийцей, предали земле не на православном кладбище, а на берегу реки. Но вскоре на могиле Кирилла стали совершаться чудеса. Тело его нашли нетленным, перенесли в специально выстроенную часовню и установили местное празднование 9 июня.

Симпатии Островского склоняются к «народному православию», отцы города предстают у него лишёнными какого бы то ни было авторского сочувствия. Ведь «мироотречные» крайности органичны для столпов города Калинова именно в той мере, в какой они, беззастенчиво обирая малого и слабого, пытаются остановить ропот и возмущение, затормозить и даже «прекратить» живую жизнь. Цепляясь за букву, за обряд, они предают сам дух православия. Они-то в первую очередь и несут ответственность за «грозу», они-то и провоцируют трагедию Катерины.

В то же время полного тождества между древним язычеством и христианством быть не могло. Отталкивание от несовершенных проявлений христианства исторического всегда порождало опасность выхода народного сознания из круга догматических православно-христианских представлений, опасность уклона в сектантство или в поэтизацию древних фольклорных формул, в обольщение поэтической стороною славянской мифологии. Художественно одарённая натура Катерины как раз и впадает в этот «соблазн». Островский не мыслит, однако, русской души без этой мощной и плодотворной поэтической первоосновы, являющейся неисчерпаемым источником художественной фантазии и художественной одарённости народа.

Драмы Островского второй половины 1860-х годов

После «Грозы» «шекспировскую трагедию страстей на русской почве» Островский представил в пьесе «Грех да беда на кого не живёт» (1862). Мотив супружеской измены в ней осмыслен по-новому. Купец Лев Краснов, натура сильная, честная и страстная, глубоко любит свою Татьяну, дочь отставного приказного, вышедшую за «лавочника» замуж не по любви. Краснов боготворит жену и делает всё возможное, чтобы заслужить её ответную любовь. Но Татьяна увлекается заезжим дворянином Бабаевым, который ухаживал за ней в девичестве, а теперь от нечего делать решил завести «лёгкую интрижку». «От мужа только в гроб, больше никуда!»– кричит в порыве отчаяния Краснов и убивает жену.

Однако из этой трагедии читатель и зритель не выносят мрачного и безотрадного чувства. Слова осуждения произносит над преступником православный христианин дедушка Архип: «Что ты сделал? Кто тебе волю дал! Нешто она перед тобой одним виновата? Она прежде всего перед Богом виновата, а ты, гордый, самовольный человек, ты сам своим судом судить захотел. Не захотел ты подождать милосердного суда Божьего, так и сам ступай теперь на суд человеческий! Вяжите его!»

Обращаясь к болезненному внуку Афоне, которому ничего в этой жизни не мило, дед Архип говорит: «Оттого тебе и не мило, что ты сердцем не покоен. А ты гляди чаще да больше на Божий мир, а на людей-то меньше смотри; вот тебе на сердце и легче станет. И ночи будешь спать, и сны тебе хорошие будут сниться <…> Красен, Афоня, красен Божий мир! Вот теперь роса будет падать, от всякого цвета дух пойдёт; а там звёздочки зажгутся, а над звёздочками, Афоня, наш Творец милосердный. Кабы мы получше помнили, что Он милосерд, сами были бы милосерднее».

Драма «Грех да беда на кого не живёт» была опубликована в журнале Достоевского «Время» (1863, № 1) и оказала заметное влияние на его роман «Подросток» (1875), в котором европейскому «цивилизатору» Версилову, так и не преодолевшему муки раздвоения, противопоставляется человек из народа – Макар Долгорукий. С этим героем связано завершение религиозного и художественного замысла романа. Макар Долгорукий во внешнем и внутреннем, духовном облике воплощает то благообразие, которое утрачено высшим сословием и по которому так томится душа подростка. Душа Макара, как и душа дедушки Архипа, – весёлая, безгрешная. Она вся выражается в его беззлобном, радостном смехе.

Вместе с тем нельзя не прислушаться к мнению театрального критика начала ХХ века А. Р. Кугеля, проводившего жёсткую разграничительную черту между христианством Островского и христианством Достоевского: «Казалось бы, на первый взгляд, между духом Достоевского и Островского есть то общее, что первый считал себя и многими по сей день считается проповедником христианства, а во втором, при желании, так же легко найти “евангельский дух”. И тем не менее нельзя себе представить более яркого противоположения темпераментов и душ, какое имеется между Достоевским и Островским. Достоевский стремился проповедовать Евангелие – но по-евангельски ли? Островский же и не думал в своих произведениях заниматься учительством и апостольством, однако в произведениях его светятся кротость и радость любви. Достоевский, если и христианин, то буйствующий. Он скорее клирик на художественной подкладке, и притом отменно требовательный и заражённый гордыней, подобно “великому инквизитору”, в себе ощущавшему полноту истины. Островский же – мирянин, напоминающий те легендарные, чистые времена, когда клира не было, а всякий верующий, глядя на мир детскими глазами, не мудрствуя, излагал своё учение без всякой заботы о законченном круге познания. Поэтому, когда Достоевский творит героев своих, то так и чувствуется, что он себя видит высоко – высоко над ними, как пастырь, стоящий на горе над паствой. А Островский, человек мирской, пишет своих героев, едя с ними одну и ту же кашу, теснясь спинами и стукаясь затылками. Он общинник жизни, живёт с людьми и о людях рассказывает. И потому его театр есть настоящее и подлинное учение о добре, нежной снисходительности и высшем сострадании. Требовательность христианства у Достоевского переходит в деспотизм, в слепую озлобленность и ожесточение, и это не в одних его националистических писаниях публициста, но и в романах, где всегда чувствуется присутствие карающего, мстительного Бога. “Вынуждаю быть христианином, ибо вне – нет спасения”, – вот основной лейтмотив Достоевского. У Островского нет ни понуждения, ни трагических угроз; он лишь рисует радостную жизнь, если она проникнута добротой и незлобием»[14].

В «Шутниках» (1864) Островский выводит на сцену характеры и коллизии, близкие творчеству Достоевского. Бедный отставной чиновник Оброшенов вынужден играть роль шута у богатых самодуров, чтобы прокормить своих дочерей. В аналогичной ситуации оказывается провинциальный учитель Корпелов в «сценах из жизни захолустья» «Трудовой хлеб» (1874).

Но, в отличие от героев Достоевского, эти люди сохраняют у Островского жизнерадостное мироощущение. Критик А. М. Скабичевский обратил внимание, что «Островский заставляет проповедовать свою жизнерадостность таких убогих людей, от которых менее всего можно было бы ожидать этого. <…> Нищий пропойца и неудачник Корпелов после того, как потерял единственную радость и утешение своё в лице Наташи, которая, выйдя замуж, сделалась уже чужая ему, и ничего ему более не остаётся, как шататься из города в город, прося подаяния, вдруг разражается целым гимном во славу жизни хотя бы самой что ни на есть нищенской: “Да разве жизнь-то мила только деньгами, разве только и радости, что в деньгах? А птичка-то поёт – чему она рада, деньгам, что ли? Нет, тому она рада, что на свете живёт. Сама жизнь-то есть радость, всякая жизнь – и бедная, и горькая – всё радость. Озяб да согрелся – вот и радость! Голоден да накормили – вот и радость. Вот я теперь бедную племянницу замуж отдаю, на бедной свадьбе пировать буду, – разве это не радость! Потом пойду по белу свету бродить, от города до города, по морозцу, по курным избам ночевать… (Поёт и пляшет.)

Пойду ли я по городу гулять,

Пойду ли я по Бежецкому.

Куплю ли я покупку себе…”

Это мировоззрение жизнерадостное, всепрощающее и примиряющее вас со всеми частными злами и напастями, во имя веры в вековечную премудрость, ведущую мир ко всеобщему благу, составляет глубоко народную черту произведений Островского, и одно это ставит его на недосягаемую высоту».

В финале «Шутников» шестидесятилетний самодур Хрюков после неудачной попытки сделать содержанкой старшую дочь Оброшенова Анну Павловну решает жениться на ней. Отец умоляет её принять это предложение: «Злодей твой не станет того просить, что отец просить будет». И она даёт согласие на брак ради отца и сестры: «Я умереть за вас готова, только бы вы были счастливы!»

Столь же горестна судьба Кисельникова в драме «Пучина» (1865). Пьеса состоит их четырёх сцен, в каждой из которых герой последовательно предстаёт в разных возрастных стадиях. В первой сцене ему 22 года, во второй – 29, в третьей – 34, а в последней – 39. Даётся одна из версий судьбы молодого интеллигента. Он старится на глазах у зрителей. В начале герой полон радужных надежд, влюблён без памяти, потом он раздражителен, удручён бедностью. В третьей сцене Кисельников уже раздавлен судьбой и стоит «на волос от каторги». А в последней перед нами полупомешанный человек. В минуту просветления герой говорит: «Мы всё продали: себя, совесть, я было дочь продал…»

Но отказываясь стать содержанкой богатого барина Грознова, Лиза Кисельникова даёт согласие на брак с честным человеком, однокашником отца Погуляевым. Такой «счастливый» финал, как всегда у Островского, несёт в себе дозу горечи. Погуляев говорит Лизе: «Ведь вы меня не любите, вы от нужды за меня идёте». А Лиза отвечает: «Всё равно, ведь я никого не люблю».

Не менее драматичен «счастливый» финал комедии «На бойком месте» (1865). Аннушка, бесправная сестра Вукола Бессудного, богатого и вороватого содержателя постоялого двора, влюблена в помещика Миловидова, проводящего жизнь в кутежах и любовных шашнях. Простушке Аннушке он кажется блестящим барином: «А по мне, хоть бы в работницы взял, так я бы рада была».

Молодая жена Бессудного Евгения уверяет Миловидова, что Аннушка ему неверна. Жертва клеветы хочет отравиться. Лишь по счастливой случайности ей удаётся убедить Миловидова в своей невинности. Растроганный барин берёт девушку к себе. «Ты, стало быть, жениться хочешь?» – ревниво спрашивает его Евгения. «Моё дело!» – отвечает Миловидов. Ясно, что впереди у Аннушки нелёгкая судьба.

И всё же в пьесах второй половины 1860-х годов в женских характерах, страдающих от самодурства, появляются новые черты. Анна Оброшенова, Лиза Кисельникова, Аннушка Бессудная сами вершат свою судьбу. Они не смиряются, а принимают горькие и подчас драматические решения с вызовом, с сознанием всей их тяжести и всей их ответственности. Ими движет или искреннее чувство любви, или желание спасти ближних от неминуемой катастрофы. В их решениях уже нет той покорности, с какой вели под венец, как на заклание, бедную невесту из одноимённой ранней пьесы Островского.

Историческая драматургия Островского

За конкретными купеческими характерами в «Грозе» таится у Островского неисчерпаемая глубина, дышит тысячелетняя история. Интерес к ней возник у писателя давно. Его питали непосредственные жизненные впечатления. Многое давали поездки из Москвы в Щелыково по древнему русскому пути. Вот Троице-Сергиева лавра, где великий подвижник Сергий Радонежский благословлял Дмитрия Донского на Куликовскую битву, а потом, во времена смуты, Лавра выдержала осаду польско-литовских захватчиков. Сюда пришли в 1612 году с ополчением Минин и Пожарский и одержали победу над неприятелями, восстановили целостность русской земли.

Вот Переславль-Залесский, где Островский впервые услышал поэтическую легенду о берендеях. Неподалёку от города, на Берендеевом болоте, в центре его, сохранялись остатки какого-то древнего городища. В народной легенде рассказывалось, что в доисторические времена здесь существовало счастливое Берендеево царство с мудрым и добрым царём.

Вот Кострома, гостеприимный дом дядюшки, Павла Фёдоровича, ключаря кафедрального собора, известного книгочея и историка, знатока костромских древностей. Вместе с ним ходили не раз в Ипатьевский монастырь, осматривали комнаты Михаила Фёдоровича, первого царя из Дома Романовых. Сюда, после разгрома поляков народным ополчением Минина и Пожарского, прибыли московские послы с целью объявить Михаилу решение Земского собора и венчать его на царство. Здесь же, на центральной площади города, памятник спасителю царя, патриоту земли русской, костромскому крестьянину Ивану Сусанину.

Путешествие по Волге ещё более укрепило исторические чувства Островского. Да и пореформенное время, кризисное, переходное, взывало к исторической памяти и пробуждало к прошлому живой интерес. Значительных успехов достигла тогда историческая наука в двух её направлениях. Сторонники государственной школы, шедшие за С. М. Соловьёвым, считали высшим выражением исторической жизни нации сильное государство. Учёные демократической ориентации, вслед за Н. И. Костомаровым, говорили о необходимости децентрализации, о решающей роли антиправительственных народных движений и бунтов.

Историческая тема заняла тогда одно из ведущих мест и в русской драматургии у А. К. Толстого, Н. А. Чаева, Л. А. Мея, Д. В. Аверкиева и др. Русских драматургов привлекали, в основном, две эпохи отечественной истории: конец XVI века, период царствования Ивана Грозного с его неограниченным самовластием, и начало XVII века – время мятежей и смут, нашествия иноземцев на Русь и патриотических народных движений.

В исторических хрониках («Козьма Захарьич Минин-Сухорук», «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский», «Тушино»), созданных в 1861–1866 годах, Островский обратился к эпохе смуты начала XVII века. Тщательно изучив все исторические документы, он вступил в полемику как с «государственниками», так и с «демократами». Первые утверждали, что историю творили русские цари, вторые видели смысл истории в нараставшей борьбе народа с царями, идеализируя вечевой строй и сепаратизм древнего Новгорода. Островский же в своих хрониках показал, что в смутные для России времена народ не бунтовал, а восстанавливал попранную Российскую государственность.

Хроника «Козьма Захарьич Минин-Сухорук» открывается беседой двух нижегородских купцов Петра Аксёнова и Василия Лыткина. В этой беседе, являющейся экспозицией драмы, Островский передаёт общую атмосферу действия, знакомит нас с «мнением народным». Пётр Аксёнов, обращаясь к Лыткину, говорит: «…Сам ты знаешь, / Что вера гибнет, что ругатель-враг / Нас одолел, что православным тесно, / Что стон и плач сирот и горьких вдов, / Как дымный столб, на небеса восходит. / Вот, глупый человек, мы и толкуем, / Что легче смерть от острия меча, / Чем видеть, как ругаются святыней; /Вот и толкуем, как бы ополчиться / Да либо помереть уж, либо Русь / От иноземцев и воров очистить…» Не социальный протест, а инстинкт государственного единения и жгучая обида за осквернённые религиозные святыни увлекают простого новгородского купца Минина на великий патриотический подвиг:

Друзья и братья! Русь святая гибнет!

Друзья и братья! Православной вере,

В которой мы родились и крестились,

Конечная погибель предстоит.

Святители, молитвенники наши

О помощи взывают, молят слёзно,

Вы слышали их слёзное прошенье!

Поможем, братья, родине святой!

В смутное время, когда светские авторитеты падают окончательно, путеводным ориентиром для народа остаётся власть иная, не мирская, а духовная. Послания опального Патриарха Гермогена пробуждают национальное самосознание народа. Минин так говорит о шаткости мирской власти и о крепости духовной:

И те, которые за Патриарха,

Стоят не явственно, беды боятся.

А на него-то наша вся надежда,

Он наше утверждение и столп,

Он твёрдый адамант в шатаньи общем,

Он Златоуст второй, громит бесстрашно

Предателей. От нашей стороны

Он ждёт спасенья русскому народу,

И из темницы умоляет нас

Стоять за веру крепко, неподвижно.

Островский показывает, что в судьбах России участвуют не только живые, но и усопшие её праведники. В тонком сне является Минину преподобный Сергий, направляя его на патриотический подвиг:

…Сегодня поздней ночью,

Уж к утру близко, сном я позабылся,

Да и не помню хорошенько, спал я

Или не спал. Вдруг вижу: образница

Вся облилася светом; в изголовьи

Перед иконами явился муж

В одежде схимника, весь в херувимах,

Благословляющую поднял руку

И рек: «Кузьма! Иди спасать Москву!..»

Как и у Пушкина в «Борисе Годунове», помимо воли человеческой, в хронике действует высшая Воля, по-своему направляющая развитие действия. Эта Воля невидима, но Она принимает решительное участие в центральном событии пьесы. В исторических хрониках Она более открыта, чем в пьесах, посвящённых событиям современности. Островский историчен в передаче характеров русских людей начала XVII столетия: в то время все значительные национальные события принимали в сознании людей ярко выраженное религиозное осмысление. В драмах на современные темы эта Воля, как правило, почти не осознаётся людьми. Но она, тем не менее, проявляет себя. Над всеми героями и событиями царит у Островского не подвластный им полностью ход живой жизни, вносящий неожиданные и непредвиденные коррективы в действия и поступки героев его драм.

Исторические хроники не получили той оценки, какой они заслуживали, так как Островский не угодил в них господствующим настроениям эпохи. «Неуспех “Минина”, – писал он, – я предвидел и не боялся этого: теперь овладело всеми вечевое бешенство, и в Минине хотят видеть демагога (вождя, возглавившего бунтующий народ. – Ю. Л.). Этого ничего не было, и лгать я не согласен. Подняло Россию в то время не земство, а боязнь костёла, и Минин видел в земстве не цель, а средство. Он собирал деньги на великое дело, как собирают их на церковное строение… Нашим критикам подавай бунтующую земщину; да что же делать, коли негде взять? Теоретикам можно раздувать идейки и врать: у них нет конкретной поверки; а художникам нельзя: перед ними – образы… врать только можно в теории, а в искусстве – нельзя».

В исторических хрониках, следуя традиции пушкинского «Бориса Годунова», Островский проник в сам дух народа, достигая высшего историзма не только в точном следовании фактам, но и в самом художественном вымысле. И. С. Тургенев, познакомившись с историческими драмами Островского, писал: «Эдаким славным, вкусным, чистым русским языком никто не писал до него!.. Какая местами пахучая, как наша русская роща летом, поэзия!.. Ах, мастер, мастер этот бородач!»

Драматургия Островского конца 1860–70-х годов

Ещё современная Островскому критика подметила часто встречающиеся в его драматургии сюжетные повторы. «На всякого мудреца довольно простоты» – это авторская вариация на тему «Доходного места», «Лес» вбирает в себя сюжетные мотивы «Воспитанницы», в «Горячем сердце» слышатся отголоски «Грозы». Поздний Островский «перепевает» сюжеты ранних произведений. Недальновидная критика утверждала, что к 1870-м годам драматург стал повторять самого себя, что эти повторы – свидетельство заката его художественного таланта.

На самом деле всё обстояло иначе: «перепевы» Островского – содержательный художественный приём, с помощью которого драматург обостряет у зрителя и читателя ощущение стремительных и катастрофических перемен, совершающихся в новой, пореформенной России. Одна из поздних его пьес так и называется – «Старое по-новому». Островский воскрешает в памяти читателя сюжетные ситуации своих драм дореформенного периода, чтобы по контрасту с ними показать, как изменилась русская жизнь, как по-новому разрешаются в ней старые противоречия и конфликты.

Конец 1860-х годов был отмечен выстрелом Каракозова в Александра II, после которого в стране наступила жестокая реакция. М. Н. Островский писал своему брату в Москву: «Некрасов находится в убийственном состоянии духа; ему грозят судить за статью Жуковского, некоторые из его сотрудников взяты». Решением правительства журналы «Русское слово» и «Современник», в котором Островский печатался с 1856 года, были закрыты. Теперь драматург лишился надёжного печатного органа и вынужден был помещать свои пьесы в случайных изданиях. Хронику «Тушино», например, он опубликовал в журнале сомнительной репутации – «Всемирный труд» М. А. Хана.

В 1868 году Некрасов арендовал у Краевского журнал «Отечественные записки». Отныне для Островского открылся свободный доступ на страницы этого журнала, стараниями и талантом Некрасова превратившегося в новый «Современник». Обычно каждый первый номер «Отечественных записок», начиная с 1869 года, открывался пьесой Островского.

Когда в начале декабря 1869 года драматург получил от Некрасова письмо с жалобами на хандру и здоровье, он ответил на это так: «Дорогой мой Николай Алексеевич, зачем Вы пугаете людей, любящих Вас! Как Вам умирать! С кем же тогда мне идти в литературе? Ведь мы с Вами только двое настоящие народные поэты, мы только двое знаем его, умеем любить его и сердцем чувствовать его нужды без кабинетного западничества и без детского славянофильства. Славянофилы наделали себе деревянных мужичков, да и утешаются ими. С куклами можно делать всякие эксперименты, они есть не просят».

В период стремительного спада общественного движения 1860-х годов подняли голову ретрограды, противники реформ. А российские либералы, по характеристике Салтыкова-Щедрина, от требований «хоть что-нибудь» перешли к действиям «применительно к подлости». В этих условиях Островский пишет политическую комедию «На всякого мудреца довольно простоты» (1868), в центре которой оказывается образ Глумова, молодого человека, наделённого сатирическим талантом, когда-то писавшего обличительные эпиграммы, будоражившие всю Москву, а теперь решившего употребить свой талант в иных целях: «Над глупыми людьми не надо смеяться, надо уметь пользоваться их слабостями. <…> Я сумею подделаться и к тузам и найду себе покровительство, вот вы увидите. Глупо их раздражать, им надо льстить грубо, беспардонно. Вот и весь секрет успеха».

Артистический талант позволяет Глумову с богатым «дядюшкой» Мамаевым делать вид наивного, глуповатого юнца, с пользой внимающего бесконечным поучениям выживающего из ума крепостника, а с женой Мамаева разыгрывать без ума влюблённого в неё молодого человека. Общение с «идеологом» консерватизма Крутицким даёт возможность Глумову употребить свой талант на редактирование его трактата «О вреде реформ вообще» и вызвать неподдельное восхищение старого ретрограда. С ханжой Турусиной Глумов впадает в дремучее суеверие и говорит о чудесном предзнаменовании одной благочестивой женщины, которое и привело его в дом Турусиной ради её племянницы Машеньки – богатой невесты. С либералом Городулиным он рассыпается целым фейерверком пустых либеральных фраз.

Глумов только с виду похож на Молчалина. Играя роль слуги многих господ, он постоянно держит кукиш в кармане, глубоко презирая людей, с которыми общается. Наигравшись за день, Глумов садится по вечерам за свой дневник, где выливает на бумагу всю желчь и злобу. Так Глумов надеется сохранить в своей душе честность и порядочность. «Однако всё это не более чем иллюзия, – замечает В. Я. Лакшин, – апеллируя к благородной цели, он только успокаивает или обманывает себя, пока не решится порвать последние нити, связывающие его с честным прошлым».

Примечательно и другое. Глумов не одинок. Глумовщина пропитала все поры современного общества. Ведь и Крутицкий по отношению к Мамаеву играет роль маленького Глумова, поливая за глаза своего приятеля презрением, равно как и Мамаев тайно глумится над Крутицким. Двоедушие, глумление, фальшивая театральность стали признаками пореформенного времени. Глумов среди Мамаевых, Крутицких, Турусиных и Городулиных – талантливый актёр среди бездарностей. А потому он восхищает всех, и люди, которых он обличал в своём дневнике, попавшем в их руки, готовы простить Глумову всё:

«Г л у м о в. …Чем вы обиделись в моем дневнике? Что вы нашли в нём нового для себя? Вы сами то же постоянно говорите друг про друга, только не в глаза. Если б я сам прочёл вам, каждому отдельно, то, что про других писано, вы бы мне аплодировали. Если кто имеет право обижаться, сердиться, выходить из себя, беситься, так это я. Не знаю кто, но кто-нибудь из вас, честных людей, украл мой дневник. Вы у меня разбили всё: отняли деньги, отняли репутацию. Вы гоните меня и думаете, что это всё, – тем дело и кончится. Вы думаете, что я вам прощу. Нет, господа, горько вам достанется. Прощайте. (Уходит.)

Молчание.

К р у т и ц к и й. А ведь он всё-таки, господа, что ни говори, деловой человек. Наказать его надо; но, я полагаю, через несколько времени можно его опять приласкать.

Г о р о д у л и н. Непременно.

М а м а е в. Я согласен.

М а м а е в а. Уж это я возьму на себя».

В комедии «Бешеные деньги» (1870) мы видим Глумова вновь преуспевающим. Он прощён, он снова вращается в «хорошем обществе» и входит в доверие к богатой старой барыне, надеясь на её скорую смерть и на остающиеся ему в этом случае деньги. Но если в «На всякого мудреца…» в центре оказывается тема продажного ума, то в «Бешеных деньгах» – тема продажной красоты. Лидия Чебоксарова – новый для Островского тип молодой девушки, московской красавицы. Воспитанная в среде разоряющихся дворян, бездумно и бешено проматывающих свои состояния, Лидия становится холодной эгоисткой, стремящейся к светским удовольствиям и готовой ради них на любую подлость. Молодая хищница презирает «прозу жизни», «копеечные расчёты», разговоры о деньгах, не признаёт «мещанских» рассуждений о том, что дорого и что дёшево. Без любви она выходит замуж за человека, прельщённая сплетней о его «золотых приисках», затем бросается в объятия другому человеку, поверив в слухи о его мифическом богатстве. Наконец, она откровенно торгует своими ласками, вымогая деньги у старика Кучумова. «Мне без золота жить нельзя», «Страшней бедности ничего нет», «Бояться порока, когда все порочны, и глупо и нерасчётливо», – таковы афоризмы этой «красавицы», отвечающей автору комедии «Бедность – не порок» своей пословицей: «Самый большой порок есть бедность». «Упраздняется человечность, упраздняется то, что сообщает жизни её цену и смысл», – с горечью характеризует драматург признаки новых времён.

В 1868 году Островский пишет комедию «Горячее сердце», начиная переосмысление традиционных в его творчестве тем. В этой пьесе он вновь обращается к изображению быта и нравов купечества, причём действие происходит в знакомом читателю и зрителю городе Калинове. Но в «Горячем сердце» исчезают суровые краски, уходят трагические ноты. Островский пишет весёлую комедию об уходящей в прошлое эпохе. Действие начинается в доме купца Курослепова. Этот самодур отличается от монументальных и сильных характеров Дикого и Кабанихи. Курослепов очумел от водки и беспробудного сна. Он постоянно путает сон с явью и на протяжении всей комедии бредит светопреставлением. А между тем его жена Матрёна заводит шашни с приказчиком Наркисом и ворует деньги у Курослепова.

Курослепову противопоставлен в комедии Хлынов. Если первый спит на деньгах, то второй безудержно сорит ими: строит дачи с нелепыми фонтанами и беседками, заводит приживалов и песенников. Вся эта удалая ватага с Хлыновым во главе с утра до ночи пьёт шампанское, поливает им дорожки в саду, творит всяческие безобразия.

В услужении у Хлынова находится механик-самоучка Аристарх, напоминающий Кулигина из «Грозы». Но его талант тратится теперь не на изобретение громоотвода, а на организацию всевозможных потех неугомонного на этот счёт хозяина. Аристарх устроил фонтаны в хлыновском саду, а часы с музыкой поставил над конюшней.

По-прежнему многое в этом мире определяют деньги, но только теперь, в обстановке пореформенного времени, эти деньги становятся «бешеными». На них Хлынов покупает себе в шуты бедного купчика Васю. Градоначальнику Калинова Серапиону Мардарьичу Градобоеву за всякое своё безобразие Хлынов платит штраф по сто рублей серебром.

В атмосферу этих фантастических бесчинств и какого-то по-русски артистического бесстыдства Островский бросает «горячее сердце» дочери купца Курослепова. Это девушка с капризным, строптивым, но сильным и любящим характером. И если в «Грозе» гибнет сильная духом, горячая сердцем Катерина, то в этой комедии относительно счастливый финал. Героине удаётся освободиться от семейного гнёта и связать свою судьбу с добрым и честным человеком. Самодурство в комедии отступает: оно уже не всесильно, а комически беспомощно.

«Горячее сердце» открывает цикл поздних драм Островского: «Правда хорошо, а счастье лучше», «Сердце – не камень», «Не всё коту масленица». В них Островский служит отходную старому купеческому миру: усиливается весёлый, комический элемент, отживающее явление из трагического превращается в смешное. Комедии эти написаны зрелым мастером. С утончённым искусством Островский обыгрывает в них конфликты, некогда освещавшиеся драматически и даже трагически. Чувствуются нотки самоиронии: драматург смеётся не только над миром, который погубил когда-то его Катерину, но как бы подсмеивается слегка и над самим собой.

Уходит в прошлое не только старое патриархальное купечество. Разлагается и разоряется русское дворянство. В драме «Лес» действие происходит в глухой стороне. Но лишь дремучие леса, окружающие дворянскую усадьбу Пеньки, напоминают о былой патриархальной устойчивости дворянского быта. Владелица Пеньков, Раиса Павловна Гурмыжская, далеко не похожа на старую помещицу-домоседку. Скорее уж перед нами Хлынов в юбке. Она вернулась в имение не потому, что ей нравится жить в глуши, а потому, что прокутила большую часть своего состояния в шумной столице. Теперь она доживает остатки некогда богатого поместья. Его прибирает к рукам вчерашний мужик, купец Восьмибратов, под топором которого падают помещичьи леса.

В доме Гурмыжской живёт воспитанница Аксюша – традиционная у Островского героиня с «горячим сердцем». Барыня прочит ей в мужья недоучившегося гимназиста Буланова, тайного своего любовника, надеясь таким образом прикрыть свои грешки. Аксюша любит сына купца Восьмибратова Петра, но отец не согласен на брак без приданого. Он требует за Аксюшей тысячу рублей, а Гурмыжская, конечно, отказывает.

Миру наживы и корысти в драме противостоят провинциальные актёры – племянник Гурмыжской, трагик Несчастливцев, и его приятель, комик Аркашка Счастливцев. Судьба сводит их вместе на лесной поляне, невдалеке от усадьбы Пеньки. Один держит путь из Вологды в Керчь, другой – из Керчи в Вологду. Это люди «не от мира сего», странствующие рыцари искусства, отщепенцы, ради театра отказавшиеся от тех благ, которыми дорожат окружающие их «копеечники». Они воплощают в себе стихию актёрства, лицедейства, скоморошества. Они и по духу перелётные птицы: над ними не властны корыстные страсти, им чужд узкий и пошлый мещанский мирок.

Вторжение актёров в жизнь погрязших в расчётах людей ставит под сомнение денежные ценности и многое из того, чем принято дорожить в современном обществе. Происходит неожиданная развязка, относительно счастливый конец. «Чудо» такой развязки несут в жизнь актёры: их великодушие распутывает трагический узел, в котором оказалась Аксюша. Отдавая ей спасительную тысячу, актёры без гроша в кармане уходят в непонятную «копеечникам» жизнь.

Тема актёра не случайно станет одной из ведущих в творчестве позднего Островского. Он посвятит ей ряд пьес, среди которых «Таланты и поклонники», «Без вины виноватые». Драматург ощущал, что идущий на смену старым крепостническим порядкам буржуазный мир далёк от идеалов человечности. Голому и бездушному расчёту он противопоставил бескорыстную жизнь артиста, в самих основах чуждую делячеству и практицизму. В представлениях об истинных человеческих ценностях актёры бесконечно выше и шире остальных героев времени, напоминающих бездарных комедиантов. Своим присутствием актёры оттеняют пошловатую театральность той жизни, которая их окружает.

Но в то же время Аксюша не станет трагической актрисой и не уйдёт с Несчастливцевым в театральную жизнь. Возникает конфликт между человечностью актёров и земной, любящей героиней Островского. Несчастливцев в этом мире – милый чудак, благородный, но слишком беспочвенный. Его широкая и щедрая человечность не прививается в атмосфере деловой прозы. Она может торжествовать лишь на сцене, а для жизни в миру не приспособлена. Этот разрыв идеала и реальности тяжело переживается драматургом как роковая примета нового времени.

В мире сказки

В 1873 году Островский пишет одно из самых задушевных и поэтических произведений – «весеннюю сказку» «Снегурочка». Сказочное царство берендеев в ней – это мир без насилия, обмана и угнетения. В нём торжествуют добро, правда и красота. В этой сказке – утопия Островского о братской жизни людей друг с другом. Царство добрых берендеев – упрёк современному обществу, враждебному сказке, положившему в своё основание эгоизм и расчёт.

В «Снегурочке» есть, конечно, связь с современностью. С некоторых пор в царстве берендеев воцарилось неблагополучие. Меркнут лучи животворящего Ярилы-Солнца, холодеют люди в отношениях друг с другом. Красота Снегурочки, вплоть до чудесного преображения под влиянием матери-Весны в финале «весенней сказки», на протяжении всего действия остается холодной красотой, губительной для окружающих: её присутствие сеет раздор и ссоры в мире берендеев. Равнодушно следуя за Мизгирём, Снегурочка совершенно безразлична к горю Купавы, лишена какого бы то ни было сострадания, обделена чувством вины перед нею, не понимает её тоски, обиды и горьких слёз. Столь же равнодушна Снегурочка к страданиям других девушек, у которых она «отбивает» женихов. Равнодушна она и к своим поклонникам, не понимая их терзаний, не сознавая причины слёз, катившихся по щекам Леля. В беседе с Берендеем Бермята именно в Снегурочке видит главную причину раздоров и смут берендеевского царства:

Передрались все парни за неё.

На женихов накинулись невесты…

Любовь, проснувшаяся, наконец, в Снегурочке – причина её гибели. Но смерть Снегурочки – искупление грехов остывающих душой берендеев. Принимая эту жертву, бог солнца сменяет гнев на милость и возвращает берендеям свет и тепло. Не эгоизм, а бескорыстная и беззаветная любовь спасёт человечество – такова вера Островского, такова лучшая из его надежд.

С позиций нравственных ценностей, открытых в «Снегурочке», оценивал Островский жизнь эпохи 1870-х годов, когда над всеми человеческими отношениями начинали господствовать деньги и векселя, когда люди поделились на волков и овец. Эта параллель между царством животных и царством людей проведена в комедии «Волки и овцы» (1875). Провинциальная барыня Мурзавецкая всё время утверждает себя как волк, она постоянно говорит о том, что не желает быть овцой. Но вся комедия доказывает истинность известной пословицы: «молодец против овец, а против молодца и сам овца». Чугуновы и Мурзавецкие в своём провинциальном кругу рядятся волками. Но перед лицом петербургских волков – Глафиры и Беркутова – они оказываются овцами.

Драма «Бесприданница» (1879)

Мир патриархальных купцов, с которым Островский прощается, сменяется в позднем его творчестве царством хищных, цепких и умных дельцов. С бурным и стремительным развитием капиталистических отношений в купеческом мире совершаются большие перемены.

В «Записке о положении драматического искусства в России в настоящее время» Островский отмечал, что ещё лет 40–50 назад богатое купечество по своему образу жизни и по своим нравам было близко к тому сословию, из которого оно вышло. «Сами крестьяне или дети крестьян, одарённые сильными характерами и железной волей, эти люди неуклонно шли к достижению своей цели, т. е. к обогащению, но вместе с тем так же неуклонно держались они и патриархальных обычаев своих предков».

Однако после смерти стариков возникло новое купеческое поколение, утратившее связь с национальными святынями. Оно как бы повисло в воздухе, осталось без духовного приданого при своих миллионах, которые превратило в культ, в безумном самодовольстве решив, что всё в этом мире продаётся и покупается. Оказавшись на вершине, в положении богатой аристократии, эти люди стали диктовать моду, определять нравственные ориентиры общества.

Островский острее, чем кто-либо из его современников, почувствовал разрушительное влияние «нового культурного слоя» на искусство, нравственность, национальный талант. «Люди, одарённые талантами, – говорит он в “Записке об артистическом кружке”, – составляют украшение всякого общества, а личности гениальные, выращенные на родной почве, становясь в уровень с европейскими знаменитостями, питают в нас национальную гордость… Но, гордясь громкими именами родных артистов, общество не должно оставаться равнодушным к их частной жизни и в рамках получаемых от них духовных наслаждений обязано оказывать им своё охраняющее, воспитывающее влияние. Рановременные потери для искусства гениальных личностей и трагическая судьба их считаются у нас чем-то роковым и неизбежным, а между тем в этих утратах, по большей части, виновато само общество».

В такой исторической обстановке, с такими заботами и тревогами вызревал в душе Островского замысел сороковой, «юбилейной» по счёту драмы «Бесприданница», принадлежащей к числу общепризнанных шедевров его творчества позднего периода. Нетрудно заметить, что в сюжете «Бесприданницы» есть вариации на тему «Грозы». «Общественный сад на высоком берегу Волги; за Волгой сельский вид». Городской бульвар, «узкая галерея со сводами старинной, начинающей разрушаться постройки», на стенах которой сохранилась фреска Страшного суда. Так обозначено место действия в «Грозе». Обратимся к «Бесприданнице». «Городской бульвар на высоком берегу Волги, с площадкой перед кофейной; направо от актеров вход в кофейную, налево – деревья; в глубине низкая чугунная решётка, за ней вид на Волгу, на большое пространство: леса, сёла…»

При совершенно очевидном внешнем сходстве – какое различие! Действие «Грозы» вознесено над ширью Волги, распахнуто во всероссийский сельский простop. Сельская жизнь доносит в Калинов запахи с цветущих лугов Заволжья. К встречной волне освежающего простора протягивает руки Катерина, и ей кажется, что она птица: «Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела». В «Бесприданнице» вид на Волгу, на леса и сёла открывается сквозь ограду чугунной решётки. Появляющаяся на сцене Лариса «в глубине садится на скамейку у решётки и смотрит в бинокль за Волгу». Бинокль и решётка – взамен духовных окрылений. Никакой мечты о свободном полёте: «Я сейчас с этой скамейки вниз смотрела, и у меня закружилась голова. Тут можно очень ушибиться?» – спрашивает Лариса, а Карандышев ей отвечает: «Ушибиться! Тут верная смерть: внизу мощено камнем. Да, впрочем, тут так высоко, что умрёшь прежде, чем долетишь до земли». Так тему полёта сменяет трагический мотив падения.

На городском бульваре города Бряхимова – не полуразрушенный храм с фрескою Страшного суда, перед которой упадёт в покаянном порыве Катерина Кабанова, а кофейня, вокруг которой организуется всё сценическое действие и из которой в момент гибели Ларисы Огудаловой разнесётся на всю округу громкий хор подгулявших цыган. Параллель с драмой «Гроза» умышленно вводится Островским в текст «Бесприданницы», чтобы в сознании читателя и зрителя восстановилась связь времён и нагляднее, зримее, весомее проступили совершившиеся в России драматические перемены.

В первом действии «Бесприданницы», до появления на сцене главных героев, мы присутствуем при разговоре между собой бряхимовских обывателей. Так же открывалось действие в драме «Гроза», где Кулигин восхищался красотою заволжских просторов и возмущался «жестокими нравами» Калинова, а Кудряш озорно иронизировал над столпами города. В «Бесприданнице» официант Иван и содержатель кофейни Гаврила рассуждают о главных действующих лицах драмы: Кнурове, Паратове, Вожеватове, семействе Огудаловых. Подобно Кулигину и Кудряшу, они играют роль «хора». Благодаря их оценкам и суждениям главные герои пьесы приобретают эпическое звучание. Зритель видит, что это влиятельные силы города, определяющие представления его жителей о должном и не должном, добре и зле, красоте и безобразии. Их нет на сцене, но нравственная атмосфера, ими порождённая, царит в сознании обывателей. Ясно, что это люди авторитетные: на них ориентируются, им подражают, к их мнениям подстраиваются все остальные. Таковы и Гаврила с Иваном, которые хотят выглядеть людьми нового времени, прогрессивными, передовыми. Они иронически относятся к национальным традициям и духовным святыням: быть в церкви в воскресный день они считают ниже своего достоинства. «Церковные службы», «пироги, щи и сон – до семи часов» да «чай до третьей тоски», – всё это в одном ряду в их сознании и всё это они с презрением отвергают как отжившую старину и «невежество». Носители старых традиций для них даже не люди, а какие-то пресмыкающиеся, которые лишь к вечеру «выползут» на бульвар, где сейчас «чистая» публика гуляет. Бряхимовцев уже не волнуют вопросы христианского благочестия, Страшного суда и возмездия за неправедную жизнь. У них свои ориентиры, свои «святыни», своё представление о призвании человека. К «чистой» публике, достойной поклонения, они относят крупных дельцов с громадным состоянием.

Таким дельцом – «святым» нового времени – является в их глазах Кнуров. Каждое утро меряет он бульвар на высоком берегу Волги взад и вперёд, «точно по обещанию», то есть по обету. А обет, как известно, давали в прошлые времена религиозно-благочестивые люди. Это было обещание какого-либо доброго дела, данное Богу. Здесь же служат не Богу, а мамоне – богатству и желудку. «Трудничество» Кнурова связано с обильными обедами, которые без подобных утренних моционов любой желудок не способен переварить. Кнуров профанирует и другую форму христианского благочестия – обет молчания, характерный для целой группы святых православной Церкви, которые считали безмолвие «матерью всех добродетелей». Но побудительным мотивом «безмолвия» Кнурова является почти сатанинская, языческая гордость. Не случайно в устах обывателей Кнуров определяется как «идол» – всесильный и всевластный языческий кумир. Он настолько богат и горд, что в Бряхимове ему не с кем разговаривать. Если Дикой в «Грозе» хоть ругался и тем самым сближался с калиновским миром, был им обеспокоен, то Кнуров от бряхимовцев отошёл так далеко, что даже гневом своим их не удостаивает, но зато и вызывает в них чувство восхищения и зависти. Гаврила говорит: «Чудак ты. Как же ты хочешь, чтобы он разговаривал, коли у него миллионы! С кем ему разговаривать? Есть человека два-три в городе, с ними он разговаривает, а больше не с кем; ну, он и молчит. Он и живёт здесь не подолгу от этого самого да и не жил бы, кабы не дела. А разговаривать он ездит в Москву, в Петербург да за границу, там ему просторнее».

Другой купец, Василий Вожеватов, «разговорчив потому, что ещё молод: малодушеством занимается, ещё мало себя понимает; а в лета войдёт, такой же идол будет». Мера человеческого великодушия связана у них с мерою отчуждения личности от мира, который её окружает. Вывернуты наизнанку все христианские ценности, все национальные святыни. Место «небесного града», «нового Иерусалима», занял у них Париж с его Всемирной выставкой, венцом их мечтаний.

На протяжении всей драмы Кнуров и Вожеватов подделываются под европейцев. Даже актёра-шута по кличке «Робинзон» Вожеватов с успехом выдаёт за англичанина. Кроме Парижа настоящего, столицы Франции, «обетованной земли» купеческой аристократии, есть в Бряхимове «Париж» для общего употребления – трактир с таким названием, в котором прожигает деньги мелкая купеческая сошка. Есть новая система «ценностей», соблюдаемая на всех этажах общества и на всех этажах одинаково удовлетворяемая: отправиться в Париж на выставку с красавицей наложницей или покутить вволю в трактире «Париж» под небом провинциального Бряхимова. «Потеряв русский смысл, они не нажили европейского ума; русское они презирают, а иностранного не понимают», – писал Островский о купцах нового времени.

Такова, например, парижская газета, с которой не расстаётся Кнуров. Он её использует всякий раз при появлении нежелательного для него собеседника не по прямому назначению, а в качестве ширмы, с помощью которой он уединяется, погружаясь в горделивое отчуждение. Возможно, что и держит-то он её перед глазами «вверх ногами». По-своему трактует Вожеватов рецепт одного англичанина, директора фабрики, – пить шампанское натощак от насморка: вместо купеческого чая за самоваром он с утра распивает в кофейне холодное шампанское из чайника («чтобы люди чего дурного не сказали»). Представления его о стиле европейской жизни не так уж далеко ушли от рассказов странницы Феклуши об экзотике заморских стран, где живут люди с пёсьими головами: «Англичане ведь целый день пьют вино с утра… Они три раза завтракают да потом обедают с шести часов до двенадцати».

Эти байки нисколько не смущают бряхимовцев: они искренне верят в английское происхождение провинциального комика Робинзона. Карандышев со всей серьёзностью к нему обращается: «Сэр Робинзон, прошу покорно сегодня откушать у меня». А на званом обеде, в ответ на злую шутку Робинзона, с восторженным подобострастием говорит: «Какой он оригинал! А, господа, каков оригинал! Сейчас видно, что англичанин…» Иностранцев ждут, иностранцами прельщаются, от души стремятся стать нерусскими. Одна из сестёр Ларисы Огудаловой вышла замуж за «какого-то иностранца», который на поверку оказался шулером. Другую её сестру «увез какой-то горец, кавказский князёк». «Как увидал, затрясся, заплакал даже – так две недели и стоял подле неё, за кинжал держался да глазами сверкал, чтоб не подходил никто. Женился и уехал, да, говорят, не довёз до Кавказа-то, зарезал на дороге от ревности».

Утрата национального «приданого» определяет, в конечном счете, и ту трагическую ситуацию, в которой оказывается главная героиня пьесы Лариса Огудалова. О предыстории её жизни мы узнаем в драме из уст Василия Вожеватова. Островский не случайно использовал в «Бесприданнице» такой художественный ход. Уже свершившаяся с Ларисой глубокая душевная драма оценивается столпами современного общества. С чувством гордости Вожеватов говорит Кнурову, что на серьезные увлечения он не способен и совсем не замечает в себе того, что «любовью-то называют», получая от бряхимовского «идола» полное одобрение: «Похвально, хорошим купцом будете». Для таких вот «хороших купцов», прибравших к рукам львиную долю национального капитала, стали ненужными невесты без приданого: «сколько приданых, столько и женихов, лишних нет – бесприданницам-то и недостаёт».

Обедневшие слои дворянства и купечества оказались за пределами высшего слоя, который получил возможность распоряжаться их жизнью и судьбами. Вот почему в новых исторических условиях дом Огудаловых превратился в своеобразный театр, распорядителем которого является мать семейства Харита Игнатьева Огудалова, а невольными «актрисами» – её дочери-бесприданницы, талантами которых она откровенно торгует, продавая их мнимым женихам, давно превратившимся в «поклонников». «Ездить-то к ней все ездят, потому что весело очень: барышня хорошенькая, играет на разных инструментах, поёт, обращение свободное, оно и тянет. Ну, а жениться-то надо подумавши». В глазах богатых купцов такая «театрализация» или «таборизация» живой жизни вполне разумна и желательна: она становится источником их удовольствий и наслаждений. Вот и Васе Вожеватову частое посещение Огудаловых недёшево обходится. Но такие расходы для него необременительны: «Не разорюсь, Мокий Пармёныч. Что ж делать! За удовольствия платить надо, они даром не достаются, а бывать у них в доме – большое удовольствие».

Живая жизнь города Бряхимова начинает терять серьёзность и самодостаточность и принимает игровой характер. Мотив человека-вещи, человека-куклы оказывается в драме почти символическим. В один из острых моментов действия Лариса, обращаясь к матери и Карандышеву, говорит: «Я вижу, что я для вас кукла; поиграете вы со мной, изломаете и бросите». А потом осмеянный и брошенный столпами города и Ларисой Карандышев в отчаянии произносит монолог о том, с каким холодным бездушием они «разломали грудь у смешного человека, вырвали сердце, бросили под ноги и растоптали его».

Открытая жизнь в доме матери на первых порах нравится Ларисе, ибо она отвечает сути её одаренной, артистической натуры. Не случайно Островский утверждал, что «артист по своей художественной природе мало способен к семейной жизни, желает постоянно быть на виду и ищет общественных удовольствий». Но именно потому он оказывается наименее защищённым от развращающего влияния праздной и безнравственной аристократии. Вожеватов, например, так характеризует свою особую близость к Ларисе: «Да в чём моя близость? Лишний стаканчик шампанского потихоньку от матери иногда налью, песенку выучу, романы вожу, которых девушкам читать не дают». А в ответ на уточнение Кнурова – «развращаете, значит, понемножку», – заявляет: «Да мне что! Я ведь насильно не навязываю. Что ж мне об её нравственности заботиться: я ей – не опекун».

Пережитая Ларисой драма совершенно не трогает сердце Вожеватова. Напротив, она вызывает смех в его грубоватой, эгоцентрической душе. Одновременно с Достоевским Островский замечает появление синдрома «смердяковщины» в купеческой психологии, который в «Братьях Карамазовых» закреплён в ёмкой формуле: «любят люди падение праведного и позор его». Вожеватов смеется над безоглядным увлечением Ларисы: «Какая чувствительная!» С каким-то злорадством, с шутовским удовольствием он рассказывает Кнурову о том незавидном положении, в котором бедная девушка оказалась после паратовской измены. Унижение высокого, попрание святого доставляет ему какое-то извращённое наслаждение. «Да, смешно даже. У ней иногда слезинки на глазах, видно, поплакать задумала, а маменька улыбаться велит. Потом вдруг появился этот кассир… Вот бросал деньги-то, так и засыпал Хариту Игнатьевну. Отбил всех, да недолго покуражился: у них в доме его и арестовали. Скандалище здоровый! (Смеётся.) С месяц Огудаловым никуда глаз показать было нельзя».

Буквально на глазах у Кнурова и Вожеватова рождаются люди-химеры, чудовищные порождения их шутовского смеха и жутковатые карикатуры на них самих. Таков Карандышев. Этот человек, от природы неглупый и просвещённый, много лет был объектом самого беззастенчивого и наглого шутовства. Сквозь вожеватовский смех, которым сопровождается его рассказ о Карандышеве, пробивается глубокая драма незаурядной личности, подвергавшейся повседневному унижению, впадавшей порою в отчаяние, пытавшейся кончить жизнь самоубийством. Методично вытравливалось из Карандышева его живое, благородное существо, пока он не превратился в человека-пародию, нетерпеливого нищего, страстно ненавидящего «сильных мира сего» и тайно вожделеющего стать таким, как они, восторжествовать над ними с горделивой надменностью и презрением. Ненасытимое самолюбие, уязвлённая гордость подавляют в Карандышеве все иные сердечные движения. Даже любовь его к Ларисе превращается в повод для торжества тщеславных чувств.

Главная героиня «Бесприданницы» своим характером и трагической судьбой заставляет нас вспомнить о «Грозе». Молодая девушка из небогатой семьи, чистая и любящая жизнь, художественно одарённая, сталкивается с миром дельцов, где красота продаётся и покупается, предаётся поруганию. В отличие от всех героев драмы она на редкость открыта и простодушна, не умеет хитрить и не может скрывать свои чувства от окружающих. Подобно Катерине Кабановой, она бы тоже могла сказать о себе: «Обманывать-то я не умею, скрыть-то ничего не могу».

Но между Катериной в «Грозе» и Ларисой в «Бесприданнице» существует большое различие. Душа Катерины вырастает из народных песен, сказок и легенд, одухотворенных нравственными ценностями православия. Народная культура поддерживает её на крутых жизненных поворотах, даёт ей опору. Характер Катерины целен, устойчив и решителен.

Лариса – человек нового времени, порвавшего связи с тысячелетней народной традицией, освободившего человека от бремени стыда, чести и совести. Мир сделался холоднее и безжалостнее: очерствели сердца, люди стали друг к другу равнодушными. Лариса, по сравнению с Катериной, девушка гораздо более хрупкая, лёгкая и незащищённая. От холода внешнего мира её спасает в какой-то мере художественная одарённость, причастность к светской культуре, музыке и литературе. В её музыкально-чуткой душе звучит цыганская песня и русский романс. Её натура более утончённа и психологически многокрасочна, но она лишена свойственной Катерине внутренней силы и бескомпромиссности. В утончённой красоте её есть некий изъян, некий холодок – признак нового времени. Это красота самодовлеющая, от многого в жизни уходящая, порою как бы свободная от добра, порою изменяющая правде-истине. Это красота, подверженная искушениям и соблазнам, рождённая теряющей веру душой.

Поэтическая натура героини летит над миром на крыльях музыки. Лариса прекрасно поёт, играет на фортепиано, гитара звучит в её руках. Своим искусством она способна тронуть на мгновение чёрствые сердца миллионщиков и дельцов. Лариса – значимое имя: в переводе с греческого – это чайка. Мечтательная и артистичная, она склонна не замечать, не видеть в людях пошлых сторон, она воспринимает мир глазами героини романса и хочет жить и действовать в соответствии с ним. Она впервые появляется на сцене с тяжким грузом горького разочарования. Ещё не изжита в душе драма первого любовного увлечения Паратовым, ещё не сошла с лица краска стыда от того скандала, который случился в их доме при попустительстве жадной до денег матери. Теперь Лариса чуждается общества. Она сидит одиноко на скамье у чугунной решётки и смотрит в заволжские дали. Ей хочется тишины и покоя, тёплого семейного гнезда, сердечной ласки и участия.

А в это время её жених Карандышев, оставив невесту в одиночестве, величается перед Вожеватовым и Кнуровым, не замечая их иронии, их отношения к нему как к клоуну, шуту. Так жалок он в своих потугах стать на одну ногу с ними! И первый разговор Ларисы с Карандышевым наглядно обнажает пропасть, глухую стену непонимания, почти полное несовпадение их душевных состояний и даже отсутствие желания понять друг друга. Ларисе хочется скорее оставить эту жизнь, которая испепелила душу и принесла ей столько горя. Но Карандышев глух к её мольбе.

Самолюбием и тщеславием пропитаны все поры бряхимовского общества от богатых до бедных его слоёв. «Самолюбие! – бросает Лариса упрёк Карандышеву. – Вы только о себе. Все себя любят! Когда же меня-то будет любить кто-нибудь? Доведёте вы меня до погибели». Но ведь и Карандышев упрекает Ларису «сквозь слёзы»: «Пожалейте вы меня хоть сколько-нибудь! Пусть хоть посторонние-то думают, что вы любите меня, что выбор ваш был свободен». Надо бы и ей быть осторожнее: разве она не видит, что положение Карандышева не менее драматично, чем её, разве она не знает, как его унижали и третировали, как выставляли и выставляют шутом на глазах у всего «блестящего общества»?

Приезд Паратова выводит Ларису в последний раз из глубочайшего разочарования и рождает в её душе последнюю вспышку надежды и веры в искреннюю, безоглядную и возвышенную любовь. Как человек талантливый и одарённый, она склонна заблуждаться и ошибаться в людях, приписывать им достоинства, которых нет, или преувеличивать добрые качества их душ, не замечая или обходя все слабости. Для неё существует только мир чистых страстей, бескорыстной любви и очарования. Паратов, судовладелец и блестящий барин, не случайно кажется Ларисе идеалом мужчины. Есть в нём нечто, выгодно отличающее его от купеческого окружения. Соблазняясь Ларисой вновь, во второй свой приезд в Бряхимов, Паратов искренне говорит: «Погодите, погодите винить меня! Я ещё не совсем опошлился, не совсем огрубел; во мне врождённого торгашества нет; благородные чувства ещё шевелятся в душе моей». В глазах Ларисы Паратов – человек широкой души и щедрого сердца, в порыве искреннего увлечения готовый поставить на карту не только чужую, но и свою жизнь.

Достоевский в «Братьях Карамазовых» отметит парадоксальную широту современного человека, в котором высочайший идеал уживается с величайшим безобразием. Душевные взлёты Паратова завершаются торжеством трезвой прозы и делового расчёта. Обращаясь к Кнурову, он заявляет: «У меня, Мокий Пармёныч, ничего заветного нет; найду выгоду, так всё продам, что угодно». Речь идёт о пароходе «Ласточка». Но так же, как с «Ласточкой», он поступает и с Ларисой: оставляет её ради выгоды (женитьбы на миллионе), а губит ради легкомысленного удовольствия.

В случившейся трагедии виновата и Лариса, в своём душевном парении плохо чувствующая людей. Ведь в общении с Паратовым она слышит только то, что хочет от него услышать, и не замечает того, что, казалось бы, должно её насторожить. Так, Паратов говорит: «Уступить вас я могу, я должен по обстоятельствам»; «Я вас целый год не слыхал, да, вероятно, и не услышу уж более». Наконец, он откровенно сетует: «На что я променял вас». Но Лариса слышит лишь то, что ей нужно сейчас: он её любит, он вновь ею увлечён. И когда, обольстив Ларису, Паратов уходит, он действительно субъективно честен, а упрек Ларисы: «Что же вы молчали? Безбожно, безбожно!» – пролетает мимо цели: Паратов не молчал, но Лариса слушала его по-своему. Обманутым оказался не только Карандышев, жестоко обманулась и сама Лариса. В отчаянии она хочет броситься в Волгу или вниз, с крутого волжского берега, но какая-то сила останавливает её.

Нет, Лариса – не Катерина, у которой вера в единство добра, правды и красоты питала цельность и решительность характера. В сознании её вдруг пробегает только что сделанное Кнуровым предложение стать богатой содержанкой: «Кнуров… роскошь, блеск…» Несмотря на видимое отталкивание от соблазна, он не возмущает, не пробуждает в ней бунта оскорблённых женских чувств. «Разврат… ох, нет… Просто решимости не имею. Жалкая слабость: жить, хоть как-нибудь, да жить…»

Это нравственное безволие и бесчувствие, конечно, Ларису не украшают. И лишь Карандышев выводит её из оцепенения, бросая ей в лицо горькие, обидные, но справедливые слова: «Уж вы слишком невзыскательны. Кнуров и Вожеватов мечут жребий, кому вы достанетесь, играют в орлянку – и это не оскорбление? Хороши ваши приятели! Какое уважение к вам! Они не смотрят на вас как на женщину, как на человека, – человек сам располагает своей судьбой; они смотрят на вас, как на вещь».

Даже после этих слов, звонких, как пощёчина, «прозренье» Ларисы очень противоречиво. Оно напоминает знаменитый бунт Настасьи Филипповны из романа Достоевского «Идиот», в основе которого лежат гордые и самолюбивые чувства пренебрежения к порицанию. Вы считаете меня вещью, вы мною пренебрегаете, а я презираю ваше пренебрежение и действительно стану вещью, да ещё какой дорогой!

Здесь очень важно понять психологическую подоплёку цинических слов «глубоко оскорблённой» героини и не принять их за чистую монету, не увидеть в них прямой смысл. Поздний Островский обращается к людям, тип которых станет характерным для эпохи Чехова. Это люди психически неустойчивые, их мысли и чувства, их характеры не укладываются целиком и полностью в произносимые слова. За прямым смыслом слова возникает сложное «подводное течение», подтекст, иногда придающий слову обратное его прямому смыслу значение.

Когда в безумном порыве Карандышев хватает Ларису за руку и с алчностью собственника кричит: «Я беру вас, я ваш хозяин!» – Лариса брезгливо отталкивает его: «О, нет! Каждой вещи своя цена есть… Ха, ха, ха… я слишком дорога для вас». И только после запоздалого карандышевского «я вас люблю, люблю» душа Ларисы начинает оттаивать и возвращаться к себе: «Лжёте. Я любви искала и не нашла. На меня смотрели и смотрят, как на забаву… А ведь так жить холодно. Я не виновата, я искала любви и не нашла… её нет на свете… нечего и искать. Я не нашла любви, так буду искать золота. Подите, вашей я быть не могу».

Выстрел Карандышева как бы завершает это возвращение: «Милый мой, какое благодеяние вы для меня сделали! Пистолет сюда, сюда на стол! Это я сама… сама… Ах, какое благодеяние». В нерасчётливом поступке Карандышева она находит проявление живого чувства и умирает со словами христианского прощения на устах: «Я не хочу мешать никому! Живите, живите все! Вам надо жить, а мне надо… умереть… Я ни на кого не жалуюсь, ни на кого не обижаюсь… вы все хорошие люди… я вас всех… всех люблю».

Пожалуй, в «Бесприданнице» только этот финал и напоминает о вечных христианских ценностях жизни, так безбожно попиравшихся буквально всеми героями драмы: «Вы слышали, что сказано «люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего» (Лев. 10: 17–18). А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного; ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф. 5: 43–45). Последние слова Ларисы полны безграничного христианского сострадания, всепрощения, любви и милосердия, связанного с осознанием героиней и своей, и всеобщей виновности, породившей «стужу людских сердец». И не горький цинизм, а сознание спасительной силы христианской любви звучит в прощальных словах Ларисы. Поздний Островский приходит к мысли, что всё мирское зло в современной России связано с глубоким религиозным кризисом, охватившим её от корней до вершин.

Нельзя не обратить внимания на особую роль в композиционной иерархии драмы провинциального актёра Аркадия Счастливцева (Робинзона). Трагическая судьба таланта, связанная с темой Ларисы, в сюжетной линии Робинзона предстаёт в комически сниженном варианте. Но именно наличие в «Бесприданнице» комедийного «дна» даёт читателю и зрителю ощущение той трагической высоты, до которой поднимается в финале Лариса. В образе Робинзона Островский изображает те разрушительные последствия, к которым приводит талантливого человека общение с «кружками праздной, богатой и не совсем нравственной молодежи», ищущей «артистов для того, чтобы разнообразить свои шумные удовольствия». Драма, которая предчувствуется Ларисой как трагическая возможность («поиграете вы мной, изломаете и бросите»), в комедийном варианте с Робинзоном случается на каждом шагу.

Вместе с тем между этими героями Островский подмечает некоторое сходство – родовой признак талантливых натур. Подобно Ларисе, Робинзон доверчив и простодушен, «хитрости» в нём тоже нет. В кульминации драмы параллельно друг другу совершаются два обмана: Ларисы – Паратовым и Робинзона – Вожеватовым. Лариса обманывается в надежде на возвышенную любовь, Робинзон – в поездке на Всемирную выставку. Таким образом, ключевая в «Бесприданнице» тема гибели талантливой личности раскрывается в двух её ипостасях: трагической и комической.

Драма «Бесприданница» стала вершиной творчества Островского, произведением, в котором сошлись в удивительно ёмком художественном синтезе мотивы и темы большинства пьес позднего периода. В «Бесприданнице» Островский приходит к раскрытию психологически сложных человеческих характеров и жизненных конфликтов. Не случайно в роли Ларисы прославилась В. Ф. Комиссаржевская, актриса утончённых духовных озарений, которой суждено было сыграть потом Нину Заречную в «Чайке» А. П. Чехова. Поздний Островский создаёт драму, по психологической глубине уже предвосхищающую появление нового театра – театра Чехова.

Пьесы жизни

Островский считал возникновение национального театра признаком совершеннолетия нации. Это совершеннолетие не случайно падает на 1860-е годы, когда усилиями в первую очередь Островского, а также его соратников А. Ф. Писемского, А. А. Потехина, А. В. Сухово-Кобылина, Н. С. Лескова, А. К. Толстого в России был создан реалистический отечественный репертуар и подготовлена почва для появления национального театра, который не мог существовать, имея в запасе лишь несколько драм Фонвизина, Грибоедова, Пушкина и Гоголя.

Островскому наша драматургия обязана неповторимым национальным обликом. Как и во всей русской литературе 60-х годов, в ней существенную роль играют начала эпические: драматическим испытаниям подвергается мечта о братстве людей, подобно классическому роману, обличается «всё резко определившееся, специальное, личное, эгоистически отторгшееся от общечеловеческого».

Отталкивание от изощренной драматургической формы, от сценических эффектов и закрученной интриги выглядит подчас наивным, особенно с точки зрения классической эстетики. Английский критик Рольстон писал об Островском: «Преобладающие качества английских или французских драматургов – талант композиции и сложность интриги. Здесь, наоборот, драма развивается с простотой, равную которой можно встретить на театре японском или китайском…». Но эта кажущаяся простота оборачивается, в конечном счёте, глубокой жизненной мудростью. Русский драматург предпочитает с демократическим простодушием не усложнять в жизни простое, а упрощать сложное, снимать с героев покровы хитрости и обмана, интеллектуальной изощрённости и проникать в сердцевину вещей и явлений. Его мышление сродни мудрой наивности народа, умеющего видеть жизнь в её основах, сводящего каждую сложность к таящейся в её недрах неразложимой простоте. Островский-драматург часто творит в духе известной народной пословицы: «На всякого мудреца довольно простоты».

Драма Островского, в отличие от драмы западноевропейской, чуждается сценической условности, уходит от хитросплетенной интриги. Е. Г. Холодов, кропотливо исследуя мастерство Островского, вслед за Н. А. Добролюбовым показал, что начало в его пьесах стремится быть похожим на продолжение. Островский любит начинать свои пьесы с ответной реплики персонажа, чтобы у читателя и зрителя появилось ощущение врасплох застигнутой жизни. Потом у него тянется замедленная и развёрнутая экспозиция с привлечением героев, не имеющих прямого отношения к основному событию. Завязка в драмах Островского какая-то неуверенная, напоминающая скорее «возможность завязки» и как бы оставляющая жизни шанс на иной, неожиданный и непредвиденный ход. В кульминацию не втягиваются все наличные жизненные силы, словно хранящиеся в резерве и ещё ждущие своего часа. Поэтому и развязки у Островского не имеют претензии на окончательный итог. Они могут быть названы развязками лишь условно, так как не распутывают до конца основной узел жизненных противоречий и конфликтов. Это придает произведениям Островского открытый характер: жизнь началась до того, как был поднят занавес, и продолжится после того, как он опущен. Конфликт разрешён, но лишь относительно: он не развязал всех жизненных коллизий.

Совершая попятное движение, размагничивая классическую форму, драматург обнаруживает, какое богатое содержание ускользает от зрелых форм художественности, какой жизненный потенциал не охватывается ими. И. А. Гончаров, говоря об эпической основе драм Островского, замечал, что русскому драматургу «как будто не хочется прибегать к фабуле – эта искусственность ниже его: он должен жертвовать ей частью правдивости, целостью характеров, драгоценными штрихами нравов, деталями быта, – и он охотнее удлиняет действие, охлаждает зрителя, лишь бы сохранить тщательно то, что он видит и чует живого и верного в природе».

Островский питает доверие к повседневному ходу жизни, смягчающему самые острые конфликты, и зритель чувствует, что творческие возможности жизни неисчерпаемы, итоги, к которым привели события, относительны, движение жизни не завершено и не остановлено. В самом совершенстве художественной формы ему видится ложь, претензия писателя завершить не завершаемое, закруглить не закругляющееся. На пути движения к совершенству всякие итоги условны, всякие концы – лишь вехи. В «стыдливости формы» у Островского – осознание вечной драмы земного существования, в кругу которого ничто не может быть решено окончательно и бесповоротно, ибо и вся-то земная жизнь – лишь пролог к жизни вечной, лишь преддверие, где всё завязывается, но ничего окончательно не развязывается. Нити развязок находятся в руках Творца, а не автора и не его героев.

Произведения Островского не укладываются ни в одну из классических жанровых форм: драматург не любит отторгать от живого потока действительности сугубо комическое или сугубо трагическое: ведь в жизни нет ни исключительно смешного, ни исключительно ужасного. Высокое и низкое, серьёзное и смешное пребывают в ней в растворённом состоянии, причудливо переплетаясь друг с другом. Всякое стремление к классическому совершенству формы оборачивается некоторым насилием над жизнью, над её живым веществом. Совершенная форма – свидетельство исчерпанности творческих сил жизни, а русский драматург доверчив к движению и недоверчив к итогам.

Начиная с эпохи Ренессанса, в драматургии Запада получил права гражданства активный герой, демиург, провозгласивший себя мерою всех вещей. Такой герой строил свои отношения с миром в форме монологического самоутверждения. В драматургии Запада мир ставится на второе место после человека, подчиняется его диктаторскому монологу, его напористой энергии и воле. Островский вслед за Пушкиным возвращает в драматургию феномен жизни, феномен мироздания как активного действующего лица, с которым герои драмы вступают в постоянный и напряжённый диалог. При этом мироздание слышит героя, отзывается на его действия и поступки, отвечает ему. Этот ответ чаще всего не соответствует ожиданиям героя. Мир сохраняет свою независимость, свою активность, свою способность корректировать любые человеческие действия и поступки. «Человек нашего времени, – утверждал И. В. Киреевский, – уже не смотрит на жизнь как на простое условие развития духовного, но видит в ней вместе и средство, и цель бытия, вершину и корень всех отраслей умственного и сердечного просвещения. Ибо жизнь явилась ему существом разумным, способным понимать его и отвечать ему, как художнику Пигмалиону его одушевлённая статуя».

Театр Островского утверждает новую драматургическую истину, коренящуюся на инородных Западу православно-христианских основах. Именно потому его драматургия воспринималась и воспринимается порой на Западе как нечто варварски бессистемное и бескультурное, как «антитеатр», от которого веет примитивным искусством. Поскольку человек у Островского не является господином вселенной, живая жизнь не деформируется им по линейно направленному вектору, заставляющему западноевропейскую драму «всегда спешить». Интрига – ложь, потому что в своих жизненных драмах человек творец лишь наполовину. В драматических поединках людей между собою всегда принимает участие ещё и третий более могущественный герой, невидимый, но неумолимый.

Н. А. Добролюбов в статье «Луч света в тёмном царстве» замечал: «Уже и в прежних пьесах Островского мы замечали, что это не комедии интриг и не комедии характеров, а нечто новое, чему мы дали бы название “пьес жизни”, если бы это не было слишком обширно и потому не совсем определённо. Мы хотим сказать, что у него на первом плане является всегда общая, не зависящая ни от кого из действующих лиц обстановка жизни».

Интерес у Островского не ограничивается судьбами отдельных героев, а устремляется далее, к общему ходу вещей, к движению живой жизни, в котором как раз и открывается ко всем относящаяся и всех накрывающая судьба. Название своей русской трагедии Островский, нарушая классический канон, переносит от лица главной героини Катерины Кабановой к сверхличным силам и стихиям жизни – «Гроза». Провидение действует помимо сознательной воли отдельных лиц, оно не считается с их личными желаниями и целями. Оно пользуется ими для достижения своих целей. Движение жизни не зависит полностью от сознания героев, хотя все они ему служат, его подталкивают. Это движение отзывчиво на действия людей, тут есть диалог, тут своя «драматургия», идущая поверх драматических столкновений героев между собою.

Результат у Островского не адекватен действиям героев: между действиями и результатом есть зазор, воспринимаемый человеком как игра случая. Но эта игра не слепа, случай справедлив, разумен, мудр. За ним скрывается дыхание высшей правды, через него открывается человеку высшая совесть. Если снять в постановке «Грозы» этот второй, религиозно-«символический» сюжет, она превратится в банальную мелодраму, что и произошло во время первой постановки её на сцене французского театра «Бомарше» 8 марта 1889 года.

На эту особенность драматургической системы Островского обратил внимание П. С. Коган: «В каждой из его пьес два смысла, один непосредственный, реальный, заключающийся в ходе развёртывающихся событий, раскрывающийся в столкновении интересов, в борьбе страстей и характеров. Другой – глубокий и скрытый смысл, неожиданно предстающий зрителю и не вытекающий из хода событий. Но именно эта внутренняя драма всегда важнее для Островского, чем та, которая воспринимается из слов и жестов зрителем».

Островский выступает одновременно со своими русскими собратьями по перу первооткрывателем нового периода в развитии мировой литературы, отмеченного кризисом ренессансного гуманизма. Сияющему неземным светом идеалу жизни вечной, в лучах которого оказываются относительными земные комедии, драмы и трагедии, вновь появляется доступ в мир Островского. Этот свет «сквозит и тайно светит» в православной «нищете духа». Своей незавершённостью пьесы Островского на этот вечный идеал указывают, навстречу ему открываются. Островский видит в земной жизни пролог величественной мистерии, которую пишет не самовольная рука человека, а всемогущая десница Творца, перед лицом которого любой, даже самый гениальный из смертных, является лишь «подмастерьем».

За свою долгую творческую жизнь Островский написал более пятидесяти оригинальных пьес и создал русский национальный театр. По словам Гончарова, Островский всю жизнь писал огромную картину. «Картина эта – “Тысячелетний памятник России”. Одним концом она упирается в доисторическое время, другим – останавливается у первой станции железной дороги…»

«Зачем лгут, что Островский “устарел”, – писал в начале нашего столетия А. Р. Кугель. – Для кого? Для огромного множества Островский ещё вполне нов, – мало того, вполне современен, а для тех, кто изыскан, ищет всё нового и усложнённого, Островский прекрасен, как освежающий родник, из которого напьёшься, из которого умоешься, у которого отдохнёшь – и вновь пустишься в дорогу».

Вопросы и задания

1. Продумайте развернутый ответ на вопрос: «Почему, обращаясь к миру купечества, Островский мог создавать пьесы, имеющие общенациональное звучание?»

2. Определите сходство и различие комедии «Свои люди – сочтемся!» с традициями драматургии Гоголя.

3. Подготовьте сообщение о пьесах Островского «Бедность – не порок» и «Не так живи, как хочется», используя тексты пьес и материал учебника.

4. Дайте характеристику творческой истории драмы Островского «Гроза».

5. Сопоставьте религиозные переживания Катерины (монологи героини в I действии, явл. 7) с религиозной атмосферой в мире Диких и Кабановых (I действие, явл. 8; 2 действие, явл. 1; 3 действие, явл. 1; 4 действие, явл. 6) и объясните религиозные корни основного конфликта.

6. Определите ваше отношение к добролюбовской и писаревской трактовкам Катерины, подтверждая свою точку зрения анализом ключевых эпизодов «Грозы».

7. Дайте характеристику исторических драм Островского.

8. Раскройте своеобразие драматургии Островского конца 1860–70-х годов.

9. Что связывает «Снегурочку» с предшествующим творчеством драматурга? Почему Островский обратился к миру сказки именно в 70-е годы?

10. Можно ли оправдать Ларису Огудалову в том, что она так жестоко обманывается в людях?

11. Дайте оценку сложным характерам Паратова и Карандышева: чем могли увлечь эти герои Ларису и чего в них она не замечала?

12. Используя раздел учебника «Пьесы жизни» и привлекая собственные наблюдения над прочитанными вами произведениями Островского, подготовьте сообщение на тему: «Национальное своеобразие Островского-драматурга».

Николай Алексеевич Некрасов (1821–1877)

О народных истоках мироощущения Некрасова

В стихотворении «О Муза! я у двери гроба!..» умирающий Некрасов писал:

Не русский – взглянет без любви

На эту бледную, в крови,

Кнутом иссеченную Музу…

«Ты любишь несчастного, русский народ! Страдания нас породнили», – скажет в конце своего подвижнического, крестного пути в Сибирь некрасовская героиня, княгиня Волконская. Среди русских поэтов и писателей Некрасов наиболее глубоко почувствовал и выразил одухотворенную красоту страдания, его очищающую и просветляющую человека силу.

В скорбный день кончины Некрасова Достоевский, писатель из чуждого вроде бы стана, не мог уже работать, а взял с полки все три тома его поэзии, стал читать и… просидел всю ночь. «В эту ночь, – говорил Достоевский, – я буквально в первый раз дал себе отчёт, как много Некрасов-поэт занимал места в моей жизни… Мне дорого, очень дорого, что он «печальник народного горя» и что он так много и страстно говорил о горе народном, но ещё дороже для меня в нём то, что в великие, мучительные и восторженные моменты своей жизни он… преклонялся перед народной правдой всем существом своим … Он болел о страданиях его всей душой, но видел в нём не один лишь униженный рабством образ, но мог силой любви своей постичь почти бессознательно и красоту народную, и силу его, и ум его, и страдальческую кротость его, и даже частию уверовать в будущее назначение его».

Вместе с народом Некрасов очень рано понял и глубоко почувствовал, что на этой земле веселье и радость – залётные гости, а скорби и труды – неизменные спутники. Некрасов знал и глубоко ценил тернистые пути, видел в них источник высокой духовности: «В рабстве спасённое / Сердце свободное / – Золото, золото, / Сердце народное!»

Достоевский тонко почувствовал трепетный нерв, бьющий в глубине поэтического сердца Некрасова. Радость и красота его поэзии в художественной правде вечных христианских истин: не пострадавший – не спасётся, не претерпевший скорбей и печалей – не обретёт мира в душе. «Прочтите эти страдальческие песни сами, – призывал в «Дневнике писателя» Достоевский. – И пусть оживёт наш любимый, страстный поэт. Страстный к страданию поэт!»

Детство и отрочество Некрасова

Николай Алексеевич Некрасов родился 28 ноября (10 декабря по новому стилю) 1821 года на Украине в городке Немиров, где служил его отец, человек трудной, драматической судьбы. В возрасте пяти лет Алексей Сергеевич потерял мать, а в 12 лет лишился и отца, оставшись круглым сиротою. Тогда-то опекун и определил его в Кострому, в Тамбовский полк, отправлявшийся в прусские пределы. В 15 лет отец Некрасова уже понюхал пороху и получил первый офицерский чин. В 23 года он стал штабс-капитаном, в 26 лет – капитаном, а в 1823 году майором вышел в отставку «за нездоровьем». Суровая жизненная школа наложила свою печать на характер Алексея Сергеевича: это был человек крутого нрава, деспотичный и скуповатый, гордый и самоуверенный.

В 1817 году он женился на Елене Андреевне Закревской, девушке из небогатой дворянской семьи. Отец её был украинцем православного вероисповедания. Скопив небольшое состояние, он женился на дочери священника и приобрёл в собственность местечко Юзвин с шестью приписанными к нему деревнями в Каменец-Подольской губернии. Дочери своей, Елене Андреевне, он дал хорошее образование в Винницком пансионе благородных девиц, где учили читать и писать по-польски.

По выходе в отставку Алексей Сергеевич с супругой и детьми жил некоторое время в усадьбе Закревских, хотя уже в декабре 1821 года произошёл раздел ярославских владений между братьями и сёстрами, по которому отец поэта получил в наследство шесть деревенек с 63 душами крепостных крестьян да сверх того, как человек семейный, «господский дом, состоящий в сельце Грешневе, с принадлежащим к оному всяким строением, с садом и прудом».

Отъезд Некрасовых в ярославское имение состоялся лишь осенью 1826 года и был связан, по всей вероятности, с особыми обстоятельствами. До выхода в отставку Алексей Сергеевич был бригадным адъютантом в воинском подразделении 18-й пехотной дивизии, входившей в состав 2-й армии, штаб-квартира которой располагалась в 30 верстах от Немирова, в г. Тульчине. Здесь в 1821–1826 годах размещалась центральная управа Южного общества декабристов, возглавляемая Пестелем. Хотя отец Некрасова не был посвящён в тайны декабристского заговора, по долгу службы он был знаком со многими заговорщиками. Когда начались аресты и было объявлено следствие, Алексей Сергеевич, опасаясь за себя и судьбу семейства, счёл разумным покинуть места своей недавней службы и уехать на жительство в родовую усадьбу Грешнево Ярославской губернии. К этому времени Николаю Некрасову шел пятый год. А в феврале 1827 года по Ярославско-Костромскому тракту, мимо усадебного дома Некрасовых, провезли в Сибирь декабристов.

В набросках к своей автобиографии Некрасов отмечал: «Сельцо Грешнево стоит на низовой Ярославско-Костромской дороге, называемой Сибиркой: барский дом выходит на самую дорогу, и всё, что по ней шло и ехало, было ведóмо, начиная с почтовых троек и кончая арестантами, закованными в цепи, в сопровождении конвойных, было постоянной пищей нашего детского любопытства». Грешневская дорога стала для Некрасова первым и едва ли не главным «университетом», широким окном в большой всероссийский мир, истоком познания многошумной и беспокойной народной России:

У нас же дорога большая была:

Рабочего звания люди сновали

По ней без числа.

Стихотворением «В дороге» Некрасов начал свой творческий путь, поэмой о странствиях по Руси мужиков-правдоискателей закончил. На широкой дороге, проходившей мимо окон усадьбы, ещё мальчиком встретил Некрасов совершенно особый тип мужика – «артиста», мудреца и философа, смышлёного, бойкого: «и сказкой потешит, и притчу ввернёт». С незапамятных времён дальняя дорога вошла в жизнь этого крестьянина. Скудная земля Нечерноземья ставила его перед трудным вопросом: как прокормить растущую семью? Суровая северная природа пробуждала особую изобретательность в борьбе за существование. По народной пословице, выходил из него «и швец, и жнец, и на дуде игрец»: труд на земле волей-неволей подкреплялся попутными ремёслами. Издревле крестьяне некрасовского края занимались плотницким ремеслом, определялись каменщиками и штукатурами, овладевали ювелирным искусством, резьбой по дереву, изготовляли сани, колёса и дуги. Уходили они и в бондарный промысел, не чуждо им было и гончарное мастерство. Бродили по дорогам портные, лудильщики, землекопы, шерстобиты, гоняли лошадей лихие ямщики, странствовали по лесам да болотам с утра до вечера зоркие и чуткие охотники, продавали по сёлам и деревням нехитрый красный товар плутоватые коробейники. Желая с выгодой для семьи употребить свои рабочие руки, устремлялись мужики в города: губернские Кострому и Ярославль, столичные – Петербург да первопрестольную Москву-матушку, добирались и до Киева, а по Волге – и до самой Астрахани.

Отец поэта, всячески стремясь к помещичьему достатку, поощрял в своих деревнях отхожие промыслы: грешневские мастеровитые мужики живали в городах, а возвращаясь на Святую в свои деревни, не только исправно платили оброк барину, но и баловали всё господское семейство: «Гостинцы добровольные / Крестьяне нам несли! / Из Киева – с вареньями, / Из Астрахани – с рыбою, / А тот, кто подостаточней, / И с шёлковой материей… /Детям игрушки, лакомства, /А мне, седому бражнику, / Из Питера вина!» («Кому на Руси жить хорошо»)

Кстати, и сам «седой бражник», предприимчивый ярославец, сразу же по приезде в Грешнево завёл при усадьбе каретную мастерскую, пробовал наладить и другие промыслы. Он занимался одно время ямской гоньбой. В имении Алешунино Владимирской губернии, которое Алексей Сергеевич после долгой тяжбы отсудил у своей сестры, он завёл кирпичный и паточный заводики. И даже охотничья страсть, которой отец поэта самозабвенно предавался, не лишена была хозяйственного интереса: шкурки зайцев тут же, в имении, выделывали на продажу, а тушки солили и набивали в бочки – на пропитание семьи и дворни. Был у Алексея Сергеевича свой оркестр из крепостных музыкантов, выступавший за «сходную цену» в домах ярославских помещиков. Жизнь мелкопоместного дворянина не слишком-то и отличалась от жизни подвластных ему мужиков по своим заботам, интересам и пристрастиям.

Под стать сильным крестьянским характерам оказывалась и природа родного края. По низовому тракту, тянувшемуся вдоль Волги, расстилались ровные скатерти заливных лугов, на которых то тут, то там вспыхивали круглые зеркала озёр, сообщавшихся с Волгой небольшими, пересыхавшими летом протоками. Весною же природа творила здесь новое чудо: низовая дорога затоплялась почти на всём протяжении водами Волги, выходившей из берегов. Из окон усадебного дома открывался тогда вид на разлившееся по всей луговой стороне море да на возвышавшийся над этим морем на правом крутом берегу Волги сказочным островом древний Николо-Бабаевский монастырь.

Проезжая мимо Грешнева в 1848 году, А. Н. Островский записал в своём юношеском дневнике: «От Ярославля поехали по луговой стороне… виды восхитительные: что за сёла, что за строения, точно как едешь не по России, а по какой-нибудь обетованной земле… Вот, например, Овсянники… эта деревня, составляющая продолжение села Рыбниц, так построена, что можно съездить из Москвы полюбоваться только».

Волжские просторы близ села Овсянники, на которые проездом обратил внимание Островский, были местами детских и юношеских охот и рыбалок Некрасова. Это о них писал он в стихотворении «На Волге»:

О Волга!.. колыбель моя!

Любил ли кто тебя, как я?

Один, по утренним зарям,

Когда ещё всё в мире спит

И алый блеск едва скользит

По тёмно-голубым волнам,

Я убегал к родной реке.

Но Некрасову, коренному волжанину, довелось увидеть здесь и другое. Как раз неподалеку от села Овсянники тянулась знаменитая на всю Волгу трехвёрстная мель, страшный бич всех волжских бурлаков, с трудом перетаскивавших по ней суда, «разламывая натруженную и наболевшую грудь жёсткой лямкой, налаживая дружные, тяжёлые шаги под заунывную бурлацкую песню, которая стонет, не веселит, а печалит»:

И был невыносимо дик

И страшно ясен в тишине

Их мерный, похоронный крик…

Острый, режущий сердце контраст между вольной ширью, сказочной красотой любимой Волги и непомерной, неподъёмной тяжестью человеческого труда на её берегах стал первой незаживающей раной, нанесённой ещё в детстве чуткой, поэтически ранимой душе Некрасова:

О, горько, горько я рыдал,

Когда в то утро я стоял

На берегу родной реки,

И в первый раз её назвал

Рекою рабства и тоски!..

Другую рану он получил в родной семье. В те годы люди жили ещё славной памятью о воинских победах в Отечественной войне 1812 года, и в дворянских семьях даже более высокого аристократического полёта, чем мелкопоместная, некрасовская, была в моде система спартанского воспитания. Её «прелести» испытал на себе сын едва ли не самых богатых дворян в Орловской губернии Иван Тургенев. Отец Некрасова, с 12-ти лет тянувший солдатскую лямку, военной муштрою воспитанный, бивуачной жизнью взлелеянный, нежить и холить детей не любил:

Не зол, но крут, детей в суровой школе

Держал старик, растил как дикарей!

Мы жили с ним в лесу да в чистом поле,

Травя волков, стреляя в глухарей. («Уныние»)

Сестра поэта, Анна Алексеевна, вспоминала: «10 лет он убил первую утку на Пчельском озере, был октябрь, окраины озера уже заволокло льдом, собака не шла в воду. Он поплыл сам за уткой и достал её. Это стоило ему горячки, но от охоты не отвадило. Отец брал его на свою псовую охоту, но он её не любил. Приучили его к верховой езде довольно оригинально и не особенно нежно. Он сам рассказывал, что однажды 18 раз упал с лошади. Дело было зимой – мягко. Зато потом всю жизнь он не боялся никакой лошади, смело садился на клячу и на бешеного жеребца».

Отцовские уроки даром не прошли: им обязан Некрасов упорством и выносливостью, не раз выручавшими в трудных жизненных обстоятельствах. От своего отца унаследовал он также практическое чутьё, умение хладнокровно и расчётливо вести денежные дела. От Алексея Сергеевича с детских лет он заразился охотничьей страстью, глубоко породнившей его с народом. Друзья деревенского детства остались приятелями на всю жизнь, а встречи с ними во время наездов на родину духовно питали и укрепляли народного поэта.

В Ярославскую гимназию Некрасова определили в 1832 году. Товарищи полюбили его за открытый и общительный характер и особенно за его занимательные рассказы из своей деревенской жизни. Вспоминали, что «народным духом проникнут он был ещё гимназистом, на школьной скамье». Учился Некрасов с прохладцей, к числу примерных и прилежных школяров не примыкал, но много читал и втайне от гимназических друзей-товарищей писал стихи в «заветную тетрадь», подражая в них всем полюбившимся ему поэтам. «Надо тебе сказать, – обмолвился однажды Некрасов в разговоре с В. А. Панаевым, – что хотя в гимназии я плохо учился, но страстишка к писанию была у меня сильная…»

Вот эту-то именно «страстишку» ни понять, ни поддержать в своём сыне отставной майор Алексей Сергеевич Некрасов не мог. В автобиографическом романе «Жизнь и похождения Тихона Тростникова» Некрасов писал: «Отец мой, ничего не читавший и вовсе не занимавшийся литературой, однажды застал меня за переписыванием стихов. Прочитав несколько строк: “Вздор какой-то – стихи, – заметил он. – Охота тебе заниматься такими пустяками; я думал, что ты теперь, по крайней мере, выкинешь эту дурь из головы, – лучше бы я советовал тебе взять печатный высочайший титул да переписывать для навыку – будешь служить, понадобится; ошибешься в титуле – как раз вон из кармана рубль или полтина: прошения с ошибкою в высочайшем титуле возвращаются с надписью!” Переписывать, мне переписывать!.. Я чуть не захохотал невежеству моего отца; но, чтобы не рассердить его, обещал заняться после обеда титулами».

Ярославские краеведы установили, что за этими строками скрываются подлинные факты. Отец действительно заставлял гимназиста Некрасова «тренироваться» в написании высочайшего титула: в Ярославском архиве обнаружены недавно деловые бумаги и прошения А. С. Некрасова, писанные рукою его сына Николая. И хотя впоследствии сын служить не стал, отеческая «наука» нашла своё применение: в годы «петербургских мытарств» Некрасову пришлось-таки зарабатывать на хлеб насущный писанием жалоб от лица неграмотных мещан и крестьян-отходников и не допускать ошибок в титуле, так как специальная гербовая бумага, на которых писались прошения, стоила дорого.

Гимназическая «вольница», которой отдавал предпочтение Николай Некрасов, не очень-то и волновала, по-видимому, его отца: титул на деловых бумагах выводит безошибочно, пишет грамотно – вполне подготовлен для военного поприща. О другом призвании для своего сына отец и не мечтал. Когда сын доучился до шестого класса, Алексей Сергеевич «забыл», что нужно платить деньги за его обучение, и гимназическое начальство вынуждено было востребовать эту плату официальным путём, через губернского предводителя дворянства.

На выпускные экзамены в июне 1837 года Некрасов не явился и в дальнейшем гимназию не посещал. А отец из этого драмы не делал: он тогда временно служил исправником и, как вспоминает сестра поэта А. А. Буткевич, стал «брать сына Николая в разъезды по делам службы; таким образом, мальчик присутствовал при различных сценах народной жизни, при следствиях, а иногда и при расправах во вкусе прежнего времени. Всё это производило глубокое впечатление на ребёнка и рано, в живых картинах, знакомило его с тогдашними слишком тяжёлыми условиями народной жизни».

Боль за случившееся, подлинную тревогу за недоросля сына переживала в доме лишь «затворница немая», «русокудрая и голубоокая» мать поэта, отводившая душу рыданиями где-нибудь в укромном месте, чтобы не видели домашние, чтоб не гневался совершенно не понимавший её тревог отец. Именно она угадала в сыне будущего поэта, оценила его способности и с глубоким, затаённым отчаянием наблюдала, как с попущения грубоватого отца гасится в нём данный от Бога дар. А отзывчивая душа отрока, в свою очередь, тянулась к ней, чувствовала всё острее, всё горячее её одиночество. Ведь ещё семилетним мальчиком на именины матушки Некрасов поднёс на суд свои первые стихи: «Любезна маменька, примите / Сей слабый труд / И рассмотрите, / Годится ли куда-нибудь». Маменька «сей слабый труд» рассмотрела и втайне от отца стала поощрять сына к его продолжению. Нет никакого сомнения, что «заветная тетрадь» отрока была ей хорошо знакома и на её вкус высоко оценена.

Так с детских лет в душе Некрасова стал совершаться болезненный надлом – она разрывалась между двумя авторитетами и двумя жизненными правдами: одну – трезвую и приземлённо-прозаическую – утверждал в нём отец, а другую – высокую и одухотворенно-поэтическую – страдалица мать. Некрасов не мог не чувствовать, как ей трудно и одиноко живётся на чужой стороне, в чужом доме с грубоватым отцом. Мальчик видел, как жарко молится она в приходской церкви Благовещения в селе Абакумцеве, как кротко склоняется перед светлым ликом Божией Матери. Сколько трепетно-чистых минут пережили они вместе, припадая к старым плитам этого храма, сколько доброго и поучительного слышал мальчик из уст своей праведницы матери, когда поднимались они после церковных служб на высокую Абакумцевскую гору, с которой открывалась живописная панорама на десятки вёрст кругом:

Рад, что я вижу картину,

Милую с детства глазам.

Глянь-ка на эту равнину —

И полюби её сам!

Две-три усадьбы дворянских,

Двадцать Господних церквей,

Сто деревенек крестьянских

Как на ладони на ней!

(«Дедушка»)

Навсегда запали в душу восприимчивого отрока поездки в Николо-Бабаевский монастырь к всероссийски чтимой святыне – чудотворной иконе святителя Николая, которая, по преданию, явилась здесь на «бабайках» – больших вёслах, употребляемых вместо руля при сгонке сплочённого леса по Волге из Шексны и Мологи. Когда вводили лес из Волги в речку Солоницу, бабайки за ненадобностью складывали в самом её устье. Говорили, что первый храм в честь Николая Чудотворца построен был из бабаек. Впоследствии в стихотворении «На Волге» Некрасов писал:

Кругом всё та же даль и ширь,

Всё тот же виден монастырь

На острову, среди песков,

И даже трепет прежних дней

Я ощутил в душе моей,

Заслыша звон колоколов.

Неспроста образ сельского храма станет одним из ключевых в поэзии Некрасова: первый трепет его религиозного чувства будет неразрывно связан с образом молящейся матери – второй, земной заступницы, после Небесной «заступницы мира холодного». И в поэтическом мире Некрасова два этих образа устремятся к слиянию да и сольются наконец в последнем, прощальном лирическом стихотворении «Баюшки-баю».

В ореоле святости образ Елены Андреевны сохранился не только в поэзии Некрасова, но и в памяти любивших её крестьян: «Небольшого росточка, беленькая, слабенькая, добрая барыня». Ярославский учёный-некрасовед Н. Н. Пайков замечал, что «внучка православного священника, Е. А. Некрасова по самому своему душевному складу была страдалица и страстотерпица, богомольна и христолюбива, образец скромной заботы и незлобивости, всепрощения и любви к ближнему. Она неустанно следовала заповедям Христовым, превозмогала обиды, непонимание, одиночество, видя себе одно утешение – в слове Божием и свете нравственного идеала. “Затворница” – нашёл точное слово поэт. Инокиня в миру. Оттого и земле предана так, как пристало, пожалуй, только истинно блаженным». Она покоится у алтаря церкви Благовещения села Абакумцева, и одинокий крест на её могиле в лунные ночи отражается на белой церковной стене.

Не мать ли передала Некрасову в наследство свой талант высокого сострадания? И не потому ли, что чувствовала этот талант в душе мальчика, решалась именно с ним делиться такими болями и обидами, которые кротко сносила в грубой крепостнической повседневности и упорно скрывала от окружающих? В Петербурге, оценив и открыв весною 1845 года дарование Достоевского, Некрасов почувствовал в нём родственную душу и делился с ним самым сокровенным. После смерти поэта Достоевский вспоминал в «Дневнике писателя»: «Тогда было между нами несколько мгновений, в которые, раз и навсегда, обрисовался передо мною этот загадочный человек самой существенной и самой затаённой стороной своего духа. Это именно, как мне разом почувствовалось тогда, было раненное в самом начале жизни сердце, и эта-то никогда не заживавшая рана его и была началом и источником всей страстной, страдальческой поэзии его на всю потом жизнь. Он говорил мне тогда со слезами о своём детстве, о безобразной жизни, которая измучила его в родительском доме, о своей матери, – и то, как говорил он о своей матери, та сила умиления, с которою он вспоминал о ней, рождали уже и тогда предчувствие, что если будет что-нибудь святое в его жизни, но такое, что могло бы спасти его и послужить маяком, путеводной звездой даже в самые тёмные и роковые мгновения судьбы его, то, уж конечно, лишь одно это первоначальное детское впечатление детских слёз, детских рыданий вместе, обнявшись, где-нибудь украдкой, чтоб не видали (как рассказывал он мне), с мученицей матерью, с существом, столь любившим его».

Мать мечтала, что её сын будет образованным человеком, успешно окончит гимназию, потом – университет. Отец же об этом и слышать не хотел, давно определив его в своих планах в Дворянский полк: там и экзаменов держать не нужно, и примут на полное содержание – никаких убытков. Спорить с отцом было бесполезно, мать об этом знала и замолчала. Что же касается самого Некрасова, то он связывал свои петербургские планы с «заветной тетрадью»:

Я отроком покинул отчий дом

(За славой я в столицу торопился)…

«Петербургские мытарства». Встреча с В. Г. Белинским. Некрасов – журналист и издатель

20 июля 1838 года шестнадцатилетний Некрасов отправился в дальний путь. Вопреки воле отца, желавшего видеть сына в военном учебном заведении, он решил поступить в университет. Узнав об этом намерении, Алексей Сергеевич отправил сыну письмо с угрозой лишить его всякой материальной поддержки. Но крутой характер отца столкнулся с решительным нравом сына. Произошёл разрыв. Некрасов остался в Петербурге один. Будущий поэт избрал для себя путь тернистый, типичный скорее для бедного разночинца, своим трудом пробивающего себе дорогу.

«Петербургскими мытарствами» называют обычно этот период в жизни Некрасова. И в самом деле, неудач было слишком много: провал на экзаменах в университет, разнос в критике сборника подражательных романтических стихов «Мечты и звуки», полуголодное существование, наконец, подённая, черновая работа в столичных журналах, работа ради куска хлеба, не приносившая подчас никакого морального удовлетворения. Но с накоплением жизненных впечатлений шло накопление литературных сил, уже опирающихся на острое чувство общественной несправедливости.

В ходе этого духовного возмужания судьба свела Некрасова с человеком, которого он до конца дней считал своим учителем. «Белинский, – вспоминал Некрасов, – видел во мне богато одарённую натуру, которой недостаёт развития и образования. И вот около этого-то держались его беседы со мной, имевшие для меня значение поучения».

В этот период критик переживал страстное увлечение идеалами «нового христианства» – французского утопического социализма, – которые не только не противоречили, но органично врастали в накопленный Некрасовым жизненный опыт, в широком и гуманном свете освещая его. Утопические социалисты, впадая, конечно, в религиозную ересь, пытались воплотить в практику жизни одну из главных христианских заповедей – «вера без дела мертва» – и придать евангельским заветам Иисуса Христа активный, действенный смысл. Общение с Белинским как бы воскресило в Некрасове «детски чистое чувство веры», принятое от матери, и обогатило его энергией активного христианского сострадания. В поучениях Белинского его привлекала не столько теория, сколько «неистовая» устремлённость к деятельному добру: «Кто способен страдать при виде чужого страдания, кому тяжело зрелище угнетения чуждых ему людей, тот носит Христа в груди своей». Белинский, а вслед за ним Чернышевский и Добролюбов оказались близки Некрасову не столько своими революционными теориями, сколько жертвенно-духовным складом их ума и характера.

Именно теперь Некрасов выходит в поэзии на новую дорогу, создавая первые глубоко реалистические стихи с демократической тематикой. Восторженную оценку Белинского, как известно, вызвало стихотворение «В дороге» (1845). Прослушав его, Белинский не выдержал и воскликнул: «Да знаете ли вы, что вы – поэт, и поэт истинный!» В этот период религиозные настроения Некрасова, открыто декларированные в романтическом сборнике «Мечты и звуки», уходят в глубокий подтекст. Он создаёт ряд произведений, в которых, предвосхищая Достоевского, изнутри проникает в драму жизни обитателей «петербургских углов», «маленьких людей»: мелких чиновников, нищих, мастеровых, падших женщин, страдающих детей. В «Говоруне», стихотворном монологе, написанном от лица чиновника Белопяткина, предвосхищается открытие автора «Бедных людей»: намечается новый подход к освещению темы, в чём-то полемический по отношению к гоголевской «Шинели». У Некрасова уже в стихах 1843 года этот человек обретает свой собственный голос, спешит выговориться, познать самого себя. В отличие от «бессловесного» Акакия Башмачкина, герой Некрасова – «говорун». «Говоруном» окажется и герой «Бедных людей» Достоевского Макар Алексеевич Девушкин.

Некрасову уже ве´домы все изломы и терзания, вся гордыня униженной и страдающей души. В стихотворении «Пьяница» (1845) его герой падает на жизненное дно отнюдь не из бедности самой по себе. Пьянством он заглушает острое чувство уязвлённой гордости, «томительное борение» души и тоску незаурядного, не востребованного миром ума. Бедняка соблазняет слава, мучает неудовлетворённое чувство собственного достоинства, перерастающее в греховную гордыню. Трезвому бедная хата его кажется «ещё бедней», а «мать, старуха бледная, ещё бледней, бледней». Ему стыдно быть бедным, он ходит «как обесславленный, гнушаясь сам собой». По существу, ведь это будущий Девушкин из «Бедных людей» или чиновник Голядкин из «Двойника» Достоевского. За внешней стушёванностью и забитостью Некрасов прозревает в герое «гордость непомерную», «тайную злобу» на людей. Стыдясь себя, своей бедности, он всё время сравнивает свою долю с чужой, воспринимая мир обидчивым, завистливым взглядом. Он и живёт уже не собой, а предполагаемым чужим мнением о себе: «На скудный твой наряд / С насмешкой неслучайною / Все, кажется, глядят». В психологии этого социального изгоя Некрасов обнаруживает преступные порывы, ибо для человека гордого и униженного «всё – повод к искушению, всё дразнит и язвит, и руку к преступлению нетвёрдую манит». И причиной такого преступления может стать, как потом у Раскольникова, не голод, а зависть, неутолённая, ненасытимая гордость.

Белинский высоко оценил в Некрасове не только поэтический талант, но и ярославскую деловитость и предприимчивость. Некрасов становится организатором литературного дела. В середине 1840-х годов он собирает и публикует два альманаха – «Физиологию Петербурга» и «Петербургский сборник», в которых помещает произведения писателей реалистической школы. С 1847 года в руки Некрасова и его друзей переходит журнал «Современник», основанный Пушкиным, но потускневший после его смерти. После закрытия «Современника» в 1866 году Некрасов арендует в 1868 году у А. Краевского журнал «Отечественные записки» (1868) и до конца дней остаётся его редактором. Некрасов обладал редким художественным чутьём и стал первооткрывателем литературных талантов: Толстого и Тютчева, Гончарова и Достоевского, целой плеяды разночинцев-шестидесятников.

Поэтический сборник Некрасова 1856 года

В самом начале общественного подъёма, после смерти Николая I, воцарения Александра II и поражения России в Крымской войне, выходит в свет поэтический сборник Некрасова, принёсший поэту славу и невиданный литературный успех. «Восторг всеобщий. Едва ли первые поэмы Пушкина, едва ли “Ревизор” или “Мёртвые души” имели такой успех, как Ваша книга», – сообщал поэту Н. Г. Чернышевский. «А Некрасова стихотворения, собранные в один фокус, – жгутся», – сказал Тургенев. Готовя книгу к изданию, Некрасов проделал большую работу, собирая стихотворения «в один фокус», в единое, напоминающее мозаику, художественное полотно. Таков, например, цикл «На улице». Одна уличная драма сталкивается с другой, другая сменяется третьей, вплоть до итоговой формулы: «Мерещится мне всюду драма». Перекличка между сценками придает стихам обобщённый смысл: речь идёт уже не о частных, отрывочных эпизодах городской жизни, а о «преступном состоянии мира», в котором существование возможно лишь на унизительных условиях. В этих уличных сценках предчувствуется Достоевский, предвосхищаются образы будущего романа «Преступление и наказание».

Некрасов о судьбах русской поэзии

Сборник 1856 года открывался эстетической декларацией «Поэт и гражданин» – раздумьями поэта о связи гражданственности с искусством. Эта тема не случайно возникла на заре 1860-х годов, в предчувствии грядущего общественного подъёма. Стихи представляют собой диалог поэта и гражданина. Новое время требует возрождения утраченной в период «мрачного семилетия» высокой гражданственности, основанной на «всеобнимающей любви» к Родине:

Ах! будет с нас купцов, кадетов,

Мещан, чиновников, дворян,

Довольно даже нам поэтов,

Но нужно, нужно нам граждан!

Нельзя не заметить, что диалог гражданина с поэтом пронизан горьким ощущением ухода в прошлое той эпохи, которая была отмечена гармоническим гением Пушкина, явившим высший синтез гражданственности с искусством. Солнце пушкинской поэзии закатилось, и пока нет никакой надежды на его восход: «Нет, ты не Пушкин. Но покуда / Не видно солнца ниоткуда, / С твоим талантом стыдно спать; / Ещё стыдней в годину горя / Красу долин, небес и моря / И ласку милой воспевать…», – так говорит гражданин, требующий от поэта в новую эпоху более суровой и аскетичной поэзии, уже исключающей «красу небес» и «ласку милой», уже ограничивающей полноту поэтического диапазона.

Неумеренно преувеличивая в стихах Некрасова «крамольный» политический смысл, современники не проникли в философско-эстетическую глубину поставленной в них проблемы. В эпоху напряжённых социальных битв всегда возникают драматические отношения между гражданственностью и искусством. Сохранить пушкинскую гармонию в такую эпоху можно лишь ценою ухода от бурь современности, что и сделал в споре с Некрасовым А. А. Фет. А с другой стороны, захваченная этими бурями поэзия Некрасова во имя благородных гражданских чувств вынуждена поступаться гармоничностью пушкинского мироощущения.

Эти противоречия в развитии русской поэзии середины XIX века Некрасов подметил впервые. Если для Пушкина дилемма «добро или красота» не возникала, то Некрасов уже в полную меру ощутил начавшийся в новую эпоху диалог этического и эстетического. Программный лозунг – «поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан» – содержит мысль о безусловном приоритете гражданственности, но мысль, осложнённую острым ощущением драматического положения, в котором оказывается при этом искусство. Этот драматизм проявляется не только в кульминационных строках поэтической декларации Некрасова, его проясняет не только диалогическая форма её – спор поэта и гражданина. Он сказывается по-своему и в горьком признании: «Твои поэмы бестолковы, / Твои элегии не новы. / Сатиры чужды красоты, / Неблагородны и обидны, / Твой стих тягуч…»

Вторгавшаяся в гражданские стихи социальная дисгармония накладывала печать драматизма и на их эстетическую форму. Называя свой стих «суровым и неуклюжим», заявляя, что борьба мешала ему быть поэтом, а песни – бойцом, Некрасов не кокетничал со своими читателями. По словам А. Блока, мученики вообще бывают «чаще косноязычны, чем красноречивы». В сдержанной суровости некрасовской поэзии была своя правда и своя красота. Эта поэзия, не чуждающаяся злобы дня, открытая дисгармонии окружающего мира, жертвовала поэтической красотой, артистизмом ради утверждения добрых и высоких гражданских чувств.

Впервые на глубинный смысл поставленной Некрасовым проблемы обратил внимание Ф. М. Достоевский. Его статья «Г. Д<обролю>бов и вопрос об искусстве», с которой мы ещё познакомимся, изучая поэзию А. А. Фета, несёт на себе очевидные следы влияния «Поэта и гражданина».

Народ в лирике Некрасова. Поэтическое «многоголосье»

Вслед за «Поэтом и гражданином», являвшимся своеобразным вступлением, в сборнике шли четыре раздела из тематически однородных и художественно тяготеющих друг к другу стихов: в первом – стихи о жизни народа, во втором – сатира на его недругов, в третьем – поэма «Саша», в четвертом – интимная лирика, стихи о дружбе и любви. Внутри каждого раздела стихи располагались в продуманной последовательности. Первый раздел сборника напоминал поэму о народе и его грядущих судьбах. Открывалась эта «поэма» стихотворением «В дороге», а завершалась «Школьником». Стихи перекликались друг с другом. Их объединял образ дороги, разговоры барина в первом стихотворении – с ямщиком, в последнем – с крестьянским мальчуганом.

Мы сочувствуем недоверию ямщика к господам, действительно погубившим его несчастную жену Грушу. Но сочувствие это сталкивается с глубоким невежеством ямщика: он с недоверием относится к просвещению и видит в нём пустую господскую причуду:

На какой-то патрет всё глядит

Да читает какую-то книжку…

Иногда страх меня, слышь ты, щемит,

Что погубит она и сынишку:

Учит грамоте, моет, стрижёт…

И вот в заключение раздела снова тянется дорога – «небо, ельник и песок». Внешне она так же невесела и неприветлива, как и в первом стихотворении. Но в народном сознании совершается между тем благотворный переворот:

Вижу я в котомке книжку.

Так, учиться ты идёшь…

Знаю: батька на сынишку

Издержал последний грош.

Тянется дорога, и на наших глазах изменяется, светлеет крестьянская Русь. Пронизывающий стихи образ дороги приобретает у Некрасова не только бытовой, но и условный, метафорический смысл: он усиливает ощущение перемен в духовном мире крестьянина.

Некрасов-поэт очень чуток к тем изменениям, которые совершаются в народной среде. В его стихах крестьянская жизнь изображается по-новому, не как у предшественников и современников. На избранный Некрасовым сюжет существовало много стихов, в которых мчались удалые тройки, звенели колокольчики под дугой, звучали разгульные песни ямщиков. В начале своего стихотворения «В дороге» Некрасов именно об этом и напоминает читателю:

Скучно! Скучно!.. Ямщик удалой,

Разгони чем-нибудь мою скуку!

Песню, что ли, приятель, запой

Про рекрутский набор и разлуку…

Но сразу же, круто, решительно, он обрывает обычный и привычный в русской поэзии ход. Что поражает нас в этом стихотворении? Конечно же, речь ямщика, начисто лишённая привычных народно-песенных интонаций. Кажется, будто голая проза бесцеремонно ворвалась в стихи. Какие же новые возможности открывает перед Некрасовым-поэтом такой «приземлённый» подход к изображению народа?

Заметим: в народных песнях и в берущей от них начало «дорожной» поэзии предшественников Некрасова речь, как правило, идёт об «удалом ямщике», «добром молодце», «красной девице». Всё, что с ними случается, приложимо к любому человеку из народа. Песня воспроизводит события и характеры общенационального значения и звучания. Некрасова же интересует в первую очередь личность крестьянина. Общее в крестьянской жизни поэт изображает через индивидуальное, неповторимое. Каждый герой в лирике Некрасова – личность, со своим характером и своей индивидуальной судьбой. «Да, – сказал однажды Некрасов, – я увеличил материал, обрабатывавшийся поэзией, личностями крестьян… Лермонтов, кажется, вышел бы на настоящую дорогу, то есть на мой путь, и, вероятно, с гораздо большим талантом, чем я, но умер рано… Передо мной никогда не изображёнными стояли миллионы живых существ! Они просили любящего взгляда!»

В первом разделе поэтического сборника 1856 года определились не только пути движения и роста народного самосознания, но и формы изображения народной жизни. Стихотворение «В дороге» – это начальный этап: здесь лирическое «я» Некрасова ещё в значительной степени отстранено от сознания ямщика. Голос ямщика предоставлен самому себе, голос автора – тоже. Но по мере того как в народной жизни открывается поэту высокое духовное содержание, преодолевается лирическая разобщённость, торжествует поэтическое «многоголосье». Прислушаемся, как звучат те же голоса в стихотворении «Школьник»:

– Ну, пошел же, ради Бога!

Небо, ельник и песок —

Невесёлая дорога…

Эй! садись ко мне, дружок!

Чьи мы слышим слова? Русского дворянина, едущего по невесёлому просёлку, или ямщика-крестьянина, понукающего усталых лошадей? По-видимому, того и другого, два эти голоса слились в один.

В своё время Достоевский в речи о Пушкине говорил о «всемирной отзывчивости» русского национального поэта, умевшего чувствовать чужое как своё, проникаться духом иных национальных культур. Некрасов многое от Пушкина унаследовал. Муза его удивительно прислушлива к народному миропониманию, к разным, подчас очень далеким от поэта характерам людей. Это качество некрасовского таланта проявилось не только в лирике, но и в поэмах из народной жизни, а в науке получило название поэтического «многоголосья».

Именно благодаря этой отзывчивости Некрасову удалось схватить в ёмком поэтическом обобщении всю глубину и многосложность народного характера, всю амплитуду его колебаний, весь его широкий размах. На почве крестьянской жизни Некрасов совершил художественное открытие, которое на материале жизни своих интеллектуальных героев осуществил Достоевский. Таков, например, ревниво любимый Достоевским некрасовский «Влас»:

Брал с родного, брал с убогого,

Слыл кащеем-мужиком;

Нрава был крутого, строгого…

Наконец и грянул гром!

………………………….

Роздал Влас своё имение,

Сам остался бос и гол

И сбирать на построение

Храма Божьего пошёл…

Достоевский, возводя образ некрасовского Власа в общенародный и общенациональный символ, в «Дневнике писателя» утверждал: «Некрасов, создавая своего великого Власа, как великий художник, не мог и вообразить его себе иначе, как в веригах, в покаянном скитальчестве. Черта эта в жизни народа нашего – историческая, на которую невозможно не обратить внимания, даже и потому только, что её нет более ни в одном европейском народе».

С этого стихотворения, собственно, и начинается то преклонение поэта перед народной правдой, которое ценил в нём Достоевский: «В служении сердцем своим и талантом своим народу он находил всё своё очищение перед самим собой. Народ был настоящею внутреннею потребностью его не для одних стихов. В любви к нему он находил своё оправдание. Чувствами своими к народу он возвышал дух свой».

Своеобразие сатирических стихов Некрасова

Во втором разделе сборника Некрасов – оригинальный сатирический поэт. В чём заключается его своеобразие? У предшественников Некрасова сатира была по преимуществу карающей: Пушкин видел в ней «витийства грозный дар». Сатирический поэт уподоблялся античному Зевсу-громовержцу. Он высоко поднимался над сатирическим героем и метал в него молнии испепеляющих, обличительных слов. Послушаем начало сатиры поэта-декабриста К. Ф. Рылеева «К временщику»:

Надменный временщик, и подлый и коварный,

Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный,

Неистовый тиран родной страны своей,

Взнесенный в важный сан пронырствами злодей!

А у Некрасова всё иначе, всё наоборот! В «Современной оде» он старается как можно ближе подойти к обличаемому герою, проникнуться его взглядами на жизнь, подстроиться к его самооценке:

Украшают тебя добродетели,

До которых другим далеко,

И – беру небеса во свидетели —

Уважаю тебя глубоко…

Более того, в стихах «Нравственный человек» и «Отрывки из путевых записок графа Гаранского» сатирические герои уже сами о себе говорят. А мы смеёмся, мы негодуем! Дело в том, что Некрасов «приближается» к своим героям с издёвкой: намеренно заостряет враждебный ему образ мыслей. Вот его герои как бы и не нуждаются в обличении извне: сами себя они достаточно глубоко разоблачают. При этом мы проникаем вместе с поэтом во внутренний мир сатирических персонажей, явными оказываются самые потаённые уголки их мелких, подленьких душ:

Приятель в срок мне долга не представил.

Я, намекнув по-дружески ему,

Закону рассудить нас предоставил;

Закон приговорил его в тюрьму.

В ней умер он, не заплатив алтына,

Но я не злюсь, хоть злиться есть причина!

Я долг ему простил того ж числа,

Почтив его слезами и печалью…

Живя согласно с строгою моралью,

Я никому не сделал в жизни зла.

«Нравственный человек»

Именно так обличает Некрасов впоследствии и знатного вельможу в «Размышлениях у парадного подъезда». Почти буквально воспроизводит он взгляд вельможи на счастье народное и пренебрежение к заступникам народа. Повествование о вельможе, как и в «Современной оде», выдержано в тоне иронического восхваления:

Что тебе эта скорбь вопиющая,

Что тебе этот бедный народ?

Вечным праздником быстро бегущая

Жизнь очнуться тебе не дает.

И к чему? Щелкопёров забавою

Ты народное благо зовёшь;

Без него проживешь ты со славою

И со славой умрёшь!

В поэме «Железная дорога» мы услышим монолог генерала. Некрасов даёт герою выговориться до конца, и этого оказывается достаточно, чтобы заклеймить генеральское презрение к народу и его труду.

Некрасовская сатира, давшая толчок юмористической поэзии Курочкиных В. С. и Н. С., Минаева Д. Д. и других поэтов – сотрудников сатирического журнала «Искра», по сравнению с поэтической сатирой его предшественников последовательно овладевает углублённым психологическим анализом, проникает в душу обличаемых героев.

Нередко использует Некрасов и сатирический «перепев», который нельзя смешивать с пародией. В «Колыбельной песне (Подражание Лермонтову)» воспроизводится ритмико-интонационный строй лермонтовской «Казачьей колыбельной», частично заимствуется и её высокая поэтическая лексика, но не для пародирования, а для того, чтобы на фоне воскрешённой в сознании читателя высокой стихии материнских чувств резче оттенялась низменность тех отношений, о которых идёт речь у Некрасова:

Тих и кроток, как овечка,

И крепонек лбом,

До хорошего местечка

Доползёшь ужом —

И охулки не положишь

На руку свою.

Спи, покуда красть не можешь!

Баюшки-баю.

Пародийное использование («перепев») является здесь средством усиления сатирического эффекта. Его подхватит у Некрасова Д. Д. Минаев, «перепевы» которого часто публиковались в сатирических журналах («Гудок», «Искра») и были очень популярны в среде демократических читателей 1860-х годов.

Поиск героя нового времени в поэме «Саша»

В многоголосье некрасовской лирики уже заключался могучий эпический заряд его поэзии, таилась энергия выхода её за пределы лирического сознания на эпический простор. Стремление поэта к широкому охвату народной жизни приводило к созданию больших произведений, поэм, одним из первых опытов которых стала «Саша», составившая третий раздел поэтического сборника 1856 года. Она создавалась в счастливое время подъёма общественного движения, на заре 1860-х годов. В стране назревали крутые перемены, появилась потребность в людях с твёрдыми убеждениями и сильными характерами. И они появились. В отличие от культурных дворян 1830–40-х годов, они были выходцами из общественных слоёв, близко стоявших к народу. В поэме «Саша» Некрасов хотел показать, как формируются эти новые характеры, чем они отличаются от прежних героев – «лишних людей».

Духовная сила человека, по Некрасову, питается кровными связями его с родиной, с народной святыней. Чем глубже эта связь, тем значительнее оказывается человек. И наоборот, лишённый «корней» в родной земле, человек превращается в слабое, безвольное существо.

Поэма открывается лирической увертюрой, в которой повествователь, как блудный сын, возвращается домой, в родную русскую глушь, и приносит слова покаяния матери-Родине.

Иначе ведёт себя человек его круга, культурный русский дворянин Агарин – бесспорно умный, одарённый и образованный. Но в характере этого «вечного странника» нет твёрдости, нет веры, потому что нет животворящей и укрепляющей человека любви к Родине и народным святыням:

Что ему книга последняя скажет,

То на душе его сверху и ляжет:

Верить, не верить – ему всё равно,

Лишь бы доказано было умно! …

Агарину противопоставлена в поэме дочь мелкопоместных дворян, юная Саша. Ей доступны радости и печали деревенского детства: по-народному чувствует она природу, любуется праздничными сторонами крестьянского труда на кормилице ниве, жалеет срубленный лес.

В повествование о встрече Агарина с Сашей Некрасов искусно вплетает евангельскую притчу о сеятеле. Христос в этой притче уподоблял просвещение посеву, а его результаты – земным плодам, вырастающим из семян на трудовой, плодородной ниве. Чем лучше удобрена почва на этой ниве, чем ласковее освещена она солнышком, чем щедрее напоена весенней влагой, тем богаче ожидаемый урожай.

В поэзии Некрасова народный заступник и учитель обычно называется «сеятелем знанья на ниву народную». В поэме «Саша» в роли такого «сеятеля» выступает Агарин, а благодатной «почвой» оказывается душа юной героини. Рассуждения о «солнце правды», которыми покоряет Сашу Агарин в свой первый приезд, как спелые зёрна падают в плодородную почву её сердобольной, христиански отзывчивой души и обещают дать в будущем «пышный плод». Что для Агарина было и осталось лишь словом, для Саши окажется делом всей её жизни:

В добрую почву упало зерно —

Пышным плодом отродится оно!

Своеобразие любовной лирики Некрасова

Оригинальным поэтом выступил Некрасов и в заключительном, четвёртом разделе поэтического сборника 1856 года: по-новому он стал писать и о любви. Предшественники поэта предпочитали изображать это чувство в прекрасных мгновениях. Некрасов, поэтизируя взлёты любви, не обошёл вниманием и ту «прозу», которая «в любви неизбежна»:

Мы с тобой бестолковые люди:

Что минута, то вспышка готова!

Облегченье взволнованной груди,

Неразумное, резкое слово.

Говори же, когда ты сердита,

Всё, что душу волнует и мучит!

Будем, друг мой, сердиться открыто:

Легче мир – и скорее наскучит.

Если проза в любви неизбежна,

Так возьмём и с неё долю счастья:

После ссоры так полно, так нежно

Возвращенье любви и участья…

В его стихах рядом с любящим героем появился образ независимой героини, подчас своенравной и неуступчивой («Я не люблю иронии твоей…»). А потому и отношения между любящими стали в лирике Некрасова более сложными: духовная близость сменяется размолвкой и ссорой («Да, наша жизнь текла мятежно…»).

Такое непонимание вызвано иногда разным воспитанием, разными условиями жизни героев. В стихотворении «Застенчивость» робкий, неуверенный в себе разночинец сталкивается с надменной светской красавицей. В «Маше» супруги не могут понять друг друга, так как получили разное воспитание, имеют разное представление о главном и второстепенном в жизни. В «Гадающей невесте» – горькое предчувствие будущей драмы: наивной девушке нравится в избраннике внешнее изящество манер, модная одежда. А ведь за этим наружным блеском чаще всего скрывается пустота.

Наконец, очень часто личные драмы героев являются продолжением социальных драм. Некрасов предвосхищает образ Сонечки Мармеладовой Достоевского в стихах «Еду ли ночью по улице тёмной…». И хотя в «Записках из подполья» Достоевский от имени «подпольного» героя иронизирует над наивной верой в «прекрасное и высокое» лирического героя стихов Некрасова «Когда из мрака заблужденья…», эта ирония, даже полемика, не отменяет сочувственного отношения писателя к благородным порывам человека, стремящегося «выпрямить» и спасти «падшую душу». «Спаситель» в стихах Некрасова хорошо знает психологию «падшей души», её затаённые комплексы. Сам поднявшись над болезненным состоянием унижаемого человека, он старается избавить от него и героиню. Он знает, что ей нужно жить самой собой, а не чужим мнением о себе, приводящим героиню к тайным сомнениям, гнетущим мыслям, болезненно-пугливому состоянию души:

Зачем же тайному сомненью

Ты ежечасно предана?

Толпы бессмысленному мненью

Ужель и ты покорена?

Не верь толпе – пустой и лживой,

Забудь сомнения свои,

В душе болезненно-пугливой

Гнетущей мысли не таи!

По сути, перед нами женский вариант драмы «маленького человека», униженной и обиженной, а потому и болезненно-гордой души, напоминающей будущую Настасью Филипповну из «Идиота» Достоевского, тоже пригревшей «змею в груди». А лирический герой Некрасова своим активным и пронзительным состраданием напоминает князя Мышкина.

Таким образом, успех поэтического сборника 1856 года не был случайным: Некрасов заявил в нём о себе как самобытный поэт, прокладывающий новые пути в литературе.

Поэзия Некрасова в преддверии реформы 1861 года

Накануне крестьянской реформы 1861 года вопрос о народе и его исторических возможностях, подобно вопросу «быть или не быть?», встал перед русским обществом. Некрасов обладал своим пониманием исторического хода русской жизни, имел собственный взгляд на животрепещущие проблемы современности. В «Заметках о Некрасове» Чернышевский решительно заявлял: «Мнение, несколько раз встречавшееся мне в печати, будто бы я имел влияние на образ мыслей Некрасова, совершенно ошибочно». Чутьём народного поэта Некрасов угадывал то, мимо чего прошли политики – Чернышевский и Добролюбов:

В столицах шум, гремят витии,

Кипит словесная война,

А там, во глубине России, —

Там вековая тишина.

Лишь ветер не даёт покою

Вершинам придорожных ив,

И выгибаются дугою,

Целуясь с матерью землёю,

Колосья бесконечных нив…

Примечательно, что это ощущение беспочвенности, оторванности шумных столиц от глубинной крестьянской России возникло у Некрасова в 1858 году, в апогее оптимистических иллюзий и радужных надежд радикальной части русской интеллигенции. Самую задушевную поэму о народе, написанную в это время, Некрасов назвал «Тишина». Поэма эта знаменовала некоторый поворот в художественных исканиях Некрасова. Поиски творческого начала в жизни России на заре 1860-х годов были связаны у него с «народными заступниками»: они являлись главными героями трех предшествующих поэм: «В. Г. Белинский», «Саша», «Несчастные». В «Тишине» поэт впервые с надеждой и доверием обратился к народу:

Всё рожь кругом, как степь живая,

Ни замков, ни морей, ни гор…

Спасибо, сторона родная,

За твой врачующий простор!

В лирической исповеди поэта ощущается народный склад ума, народное отношение к бедам и невзгодам. Стремление растворить, рассеять горе в природе – характерная особенность народной песни: «Разнеси мысли по чистым нашим полям, по зелёным лужкам». Созвучны ей и масштабность, широта поэтического восприятия, «врачующий простор». Если в поэмах «В. Г. Белинский», «Несчастные» идеал русского героя-подвижника воплощался у Некрасова в образе гонимого «народного заступника», то в «Тишине» таким подвижником становится весь русский народ, сбирающийся под своды сельского храма:

Храм Божий на горе мелькнул

И детски чистым чувством веры

Внезапно на душу пахнул.

Нет отрицанья, нет сомненья,

И шепчет голос неземной:

Лови минуту умиленья,

Войди с открытой головой!

Как ни тепло чужое море,

Как ни красна чужая даль,

Не ей поправить наше горе,

Размыкать русскую печаль! <…>

Войди! Христос наложит руки

И снимет волею святой

С души оковы, с сердца муки

И язвы с совести больной…

Я внял… я детски умилился…

И долго я рыдал и бился

О плиты старые челом,

Чтобы простил, чтоб заступился,

Чтоб осенил меня крестом

Бог угнетённых, Бог скорбящих,

Бог поколений, предстоящих

Пред этим скудным алтарем!

Крестьянская Русь предстает здесь в собирательном образе народа-героя, созидателя и творца русской истории. В памяти поэта проносятся недавние события Крымской войны и обороны Севастополя:

Когда над Русью безмятежной

Восстал немолчный скрип тележный,

Печальный, как народный стон!

Воссоздаётся событие эпического масштаба: в глубинах крестьянской жизни, на просёлочных дорогах свершается единение народа в непобедимую Русь перед лицом общенациональной опасности. Не случайно в поэме воскрешаются мотивы древнерусской литературы и фольклора. В период роковой битвы у автора «Слова о полку Игореве» «реки мутно текут», а у Некрасова «черноморская волна, ещё густа, ещё красна, уныло в берег славы плещет». В народной песне: «где мать-то плачет, тут реки прошли; где сестра-то плачет, тут колодцы воды», а у Некрасова

Прибитая к земле слезами

Рекрутских жён и матерей,

Пыль не стоит уже столбами

Над бедной родиной моей.

И о военных действиях неприятеля Некрасов повествует в сказочном, былинном духе:

Три царства перед ней стояло,

Перед одной… таких громов

Ещё и небо не метало

С нерукотворных облаков!

В поэме укрепляется вера Некрасова в народные силы, в способность русского мужика быть героем национальной истории. Но, в отличие от Чернышевского и Добролюбова, Некрасов видит этот героизм не в революционном бунтарстве, а в христианском подвижничестве. Народ в «Тишине» предстаёт героем в «терновом венце», который, по словам поэта, «светлее победоносного венца». Светлее потому, что это героизм духовный, осенённый образом Христа, увенчанного колючими терниями, принявшего страдания во имя спасения людей.

Храм воздыханья, храм печали —

Убогий храм земли твоей:

Тяжеле стонов не слыхали

Ни римский Пётр, ни Колизей!

Сюда народ, тобой любимый,

Своей тоски неодолимой

Святое бремя приносил —

И облегчённый уходил!

Здесь-то как раз и обнаружилась та доминирующая черта народолюбивой поэзии Некрасова, которая отделяла русского национального поэта от его друзей по журналу «Современник», от вождей русской революционной демократии, и сближала его творчество с духовными исканиями Достоевского.

Первый пореформенный год. Поэма «Коробейники»

Первое пореформенное лето Некрасов провёл в Грешневе, в кругу своих приятелей, ярославских и костромских крестьян. Осенью он вернулся в Петербург с целым «ворохом стихов». Среди них была поэма «Коробейники». В ней поэт выходил на новую дорогу. Предшествующее его творчество было адресовано в основном читателю из образованных слоёв общества. В «Коробейниках» он смело расширил этот круг и непосредственно обратился к народу, начиная с посвящения: «Другу-приятелю Гавриле Яковлевичу (крестьянину деревни Шоды, Костромской губернии)». Поэт предпринял и второй беспримерный шаг: на свой счёт он напечатал поэму в серии «Красные книжки» и распространял её в народе через коробейников – торговцев мелким товаром.

«Коробейники» – поэма-путешествие. Бродят по сельским просторам деревенские торгаши – старый Тихоныч и молодой его помощник Ванька. Перед их любознательным взором проходят одна за другой пёстрые картины жизни тревожного времени. Всё, что происходит в поэме, воспринимается глазами народа, всему дается крестьянский приговор. О подлинной народности поэмы свидетельствует и то обстоятельство, что первая глава её, в которой торжествует искусство некрасовского «многоголосия», искусство делать народный взгляд на мир своим, стала популярнейшей народной песней – «Коробушкой».

Главные критики и судьи в поэме – не патриархальные мужики, а «бывалые», много повидавшие в своей страннической жизни и обо всём имеющие собственное суждение. Создаются колоритные живые типы «умственных» крестьян, деревенских философов и политиков. В России, которую они судят, «всё переворотилось»: старые устои жизни разрушаются, новое находится в брожении. Вкладывая в уста народа резкие антиправительственные суждения, Некрасов не грешит против правды. Многое тут идёт от его общения со старообрядцами, к числу которых принадлежал и Гаврила Яковлевич Захаров. Оппозиционно настроенные к царю и его чиновникам, они резко отрицательно оценивали события Крымской войны, усматривая в них признаки наступления последних времён перед Вторым Христовым Пришествием.

В этом же убеждают коробейников их наблюдения над жизнью господ, порвавших связи с Россией, проматывающих в Париже трудовые крестьянские денежки на дорогие и пустые безделушки. Характерной для нового времени представляется им история Титушки-ткача. Крепкий, трудолюбивый крестьянин стал жертвою творящегося в стране беззакония и превратился в «убогого странника» – «без дороги в путь пошёл». Тягучая, заунывная песня его, сливающаяся со стоном разорённых российских сёл и деревень, со свистом холодных ветров на скудных полях и лугах, готовит в поэме трагическую развязку. В глухом костромском лесу коробейники гибнут от рук такого же «странника», убогого и «бездорожного», – отчаявшегося лесника, напоминающего и внешне то ли «горе, лычком подпоясанное», то ли лешего – жутковатую лесную нежить.

Трагическая развязка в поэме спровоцирована и самими коробейниками. Это очень совестливые мужики, критически оценивающие своё торгашеское ремесло. Трудовая крестьянская мораль постоянно подсказывает им, что, обманывая братьев мужиков, они творят неправедное дело, «гневят Всевышнего», что рано или поздно им придётся отвечать перед Ним за «душегубные дела»:

За селом остановилися,

Поделили барыши

И на Церковь покрестилися,

Повздыхали от души.

«Славно, дядя, ты торгуешься!

Что невесел? ох да ох!»

– В день теперя не отплюешься,

Как ещё прощает Бог:

Осквернил уста я ложию —

Не обманешь – не продашь! —

И опять на Церковь Божию

Долго крестится торгаш.

Потому и приход их в село изображается как искушение для бедных девок и баб. Вначале к коробейникам выходят «красны девушки-лебёдушки», «жёны мужние – молодушки», а после «торга рьяного» – «посреди села базар», «бабы ходят точно пьяные, друг у дружки рвут товар». Как приговор всей трудовой крестьянской России, выслушивают коробейники бранные слова крестьянок: «Принесло же вас, мошейников! …/ Из села бы вас колом».

И по мере того как набивают коробейники свои кошельки, всё тревожнее они себя чувствуют, всё прямее, всё торопливее становится их путь, но и всё значительнее препятствия. Поперёк их пути становится не только русская природа, не только потерявший себя лесник. Как укор коробейнику Ваньке – любовь Катеринушки, которая предпочла всем щедрым подаркам, всему предложенному «богачеству» – «бирюзовый перстенёк», символ чистой любви. Неспроста именно этот эпизод из поэмы Некрасова выхватил чуткий русский народ и превратил в свою песню – «великую песню», по оценке А. Блока.

В трудовых крестьянских заботах топит Катеринушка после разлуки с милым свою тоску по суженому. Вся пятая главка поэмы, воспевающая самозабвенный труд и самоотверженную любовь, – упрёк торгашескому ремеслу коробейников, которое уводит их из родимого села на чужую сторону, отрывает от трудовой жизни и народной нравственности.

В ключевой сцене выбора пути окончательно определяется неизбежность трагического финала в жизни коробейников. Они сами готовят свою судьбу. Опростав коробушки, им нужно рассчитаться с городским хозяином, снабдившим их «красным» товаром. Опасаясь за сохранность тугих кошельков, коробейники решают идти в Кострому «напрямки». Этот выбор опрометчив: он не считается с непрямыми русскими дорогами:

– Эх! пословица-то есть:

Коли три версты обходами,

Прямиками будет шесть!

Да в Трубе, в селе, мошейники

Сбили с толку, мужики:

«Вы подите, коробейники,

В Кострому-то напрямки:

Верных сорок с половиною

По нагорной стороне,

А болотной-то тропиною

Двадцать восемь». Вот оне!

Черт попутал – мы поверили,

А кто вёрсты тут считал? —

«Бабы их клюкою меряли, —

Ванька с важностью сказал. —

Не ругайся! Сам я слыхивал,

Тут дорога попрямей».

– Дьявол, что ли, понапихивал

Этих кочек да корней?

Доведись пора вечерняя,

Не дойдёшь – сойдёшь с ума!

Хороша наша губерния,

Славен город Кострома,

Да леса, леса дремучие,

Да болота к ней ведут,

Да пески, пески сыпучие… —

«Стой-ка, дядя, чу, идут!»

Против коробейников, идущих прямиком и напролом, восстают дебри русских лесов, топи гибельных болот, сыпучие пески, костромская безвылазная глушь. Тут-то и сбываются их роковые предчувствия, и настигает их ожидаемое возмездие.

Примечательно, что преступление «Христова охотничка», убивающего коробейников, совершается без всякого материального расчёта: деньгами, взятыми у них, он не дорожит. Тем же вечером, в кабаке, «бурля и бахвалясь», в типично русском кураже, он рассказывает всё и покорно сдаёт себя в руки властей. В «Коробейниках» ощутима двойная полемическая направленность. С одной стороны, тут урок реформаторам-западникам, которые, направляя Россию по буржуазному пути, не считаются с особой «формулой» русской истории, о которой говорил Пушкин. А с другой стороны, здесь урок революционерам, уповающим на русский бунт и забывающим о его «бессмысленности и беспощадности».

Период «трудного времени». Поэма «Мороз, Красный нос»

Вскоре после крестьянской реформы 1861 года в России наступили «трудные времена». Начались преследования и аресты: сослан в Сибирь сотрудник «Современника» поэт М. Л. Михайлов, арестован и посажен в Петропавловскую крепость Д. И. Писарев, летом 1862 года туда же заключён Чернышевский. А вслед за этими горькими событиями и журнал Некрасова «Современник» правительственным решением приостановлен на шесть месяцев. Нравственно чуткий поэт испытывал стыд перед друзьями, которых «уносила борьба». Их портреты со стен его квартиры на Литейном смотрели на поэта «укоризненно». Драматическая судьба этих людей тревожила его совесть.

В одну из бессонных ночей, в нелегких раздумьях о себе и опальных друзьях выплакалась у Некрасова великая покаянная песнь – лирическая поэма «Рыцарь на час», одно из самых проникновенных его произведений. Всё оно пронизано глубоко национальными исповедальными мотивами. Подобно Дарье, Матрене Тимофеевне, другим героям и героиням своего поэтического эпоса, Некрасов в суровый судный час обращается в своей покаянной исповеди к Матери Божией и вслед за Нею с просьбой о помощи к усопшей матери. И вот в его воображении совершается чудо: образ родной матери, освобождённый от тленной земной оболочки, поднимается до высот неземной Материнской святости.

Треволненья мирского далёкая,

С неземным выраженьем в очах…

Это уже не земная мать поэта, а «чистейшей любви божество». Перед Нею и начинает поэт мучительную и беспощадную исповедь, просит вывести заблудшего на «тернистый путь» в «стан погибающих за великое дело любви».

Рядом с культом женской святости в поэзии Некрасова мы получили, по словам Н. Н. Скатова, «единственный в своём роде поэтически совершенный и исторически значимый культ материнства», который только и мог создать русский национальный поэт. Ведь «вся русская духовность, – утверждал Г. П. Федотов, – носит Богородичный характер, культ Божией Матери имеет в ней настолько центральное значение, что, глядя со стороны, русское христианство можно принять за религию не Христа, а Марии».

Крестьянки, жёны и матери, в поэзии Некрасова в критические минуты их жизни неизменно обращаются за помощью к Небесной Покровительнице России. Несчастная Дарья, пытаясь спасти Прокла, за последней надеждой и утешением идёт к Ней.

К Ней выносили больных и убогих…

Знаю, Владычица! знаю: у многих

Ты осушила слезу…

Когда Матрёна Тимофеевна бежит в губернский город спасать мужа от рекрутчины, а семью – от сиротства, она взывает к Богородице:

Открой мне, Матерь Божия,

Чем Бога прогневила я?

«Рыцарь на час» – произведение русское в самых глубоких своих основаниях и устоях. Некрасов очень любил его и читал всегда «со слезами в голосе». Сохранилось воспоминание, что вернувшийся из ссылки Чернышевский, читая «Рыцаря на час», «не выдержал и разрыдался».

В обстановке спада общественного движения 1860-х годов значительная часть радикально настроенной интеллигенции России потеряла веру в народ. На страницах «Русского слова» одна за другой появлялись статьи, в которых мужик обвинялся в грубости, тупости и невежестве. Чуть позднее и Чернышевский подал голос из сибирских снегов. В «Прологе» устами Волгина он произнес приговор «жалкой нации, нации рабов»: «снизу доверху все сплошь рабы». В этих условиях Некрасов приступил к работе над новым произведением, исполненным светлой веры и доброй надежды, – к поэме «Мороз, Красный нос».

Центральное событие «Мороза…» – смерть крестьянина, и действие в поэме не выходит за пределы одной крестьянской семьи. В то же время и в России, и за рубежом её считают поэмой эпической. На первый взгляд, это парадокс: ведь классическая эстетика считала зерном эпической поэмы конфликт общенационального масштаба, воспевание великого исторического события, имевшего влияние на судьбу нации.

Однако, сузив круг действия в поэме, Некрасов не только не ограничил, но укрупнил её проблематику. Событие, связанное со смертью крестьянина, с потерей «кормильца и надёжи семьи», уходит своими корнями едва ли не в тысячелетний национальный опыт, намекает невольно на многовековые наши потрясения. Мысль поэта развивается здесь в русле довольно устойчивой, а в XIX веке чрезвычайно живой литературной традиции. Семья – основа национальной жизни. Эту связь семьи и нации глубоко чувствовали творцы нашего эпоса от Некрасова до Льва Толстого, от Салтыкова-Щедрина до Фёдора Достоевского.

Крестьянская семья в поэме Некрасова – частица всероссийского мира: мысль о Дарье переходит естественно в думу о «величавой славянке», усопший Прокл подобен крестьянскому богатырю Микуле Селяниновичу:

Большие, с мозолями руки,

Подъявшие много труда,

Красивое, чуждое муки

Лицо – и до рук борода…

«Дух народа, как и дух частного человека, высказывается вполне в критические моменты, по которым можно безошибочно судить не только о его силе, но и о молодости и свежести его сил», – писал В. Г. Белинский. Сквозь бытовой сюжет просвечивает у Некрасова эпическое событие. Испытывая на прочность крестьянский семейный союз, показывая семью в момент драматического потрясения её устоев, Некрасов держит в уме общенародные испытания.

Века протекали – всё к счастью стремилось,

Всё в мире по нескольку раз изменилось,

Одну только Бог изменить забывал

Суровую долю крестьянки.

«Века протекали!» В поэме это не простая поэтическая декларация: всем содержанием, всем метафорическим строем поэмы Некрасов выводит сиюминутные события к вековому течению российской истории, крестьянский быт – к всенародному бытию. Вспомним глаза плачущей Дарьи, как бы растворяющиеся в сером, пасмурном небе, плачущем ненастным дождём. А потом они сравниваются с хлебным полем, истекающим перезревшими зёрнами-слезами. Наконец, эти слёзы застывают в круглые и плотные жемчужины, сосульками повисают на ресницах, как на карнизах окон деревенских изб.

Кругом – поглядеть нету мочи,

Равнина в алмазах блестит…

У Дарьи слезами наполнились очи —

Должно быть, их солнце слепит…

Смерть крестьянина потрясает весь космос крестьянской жизни, приводит в движение скрытые в нём энергии, мобилизует на борьбу с несчастьем все духовные силы. Конкретно-бытовые образы изнутри озвучиваются песенными, былинными мотивами. «Поработав земле», Прокл оставляет её сиротою – и вот она под могильной лопатой отца «ложится крестами». Так ведёт себя живая «священна мать сыра земля». Она тоже скорбит вместе с Дарьей, вместе с чадами и домочадцами враз осиротевшей, подрубленной под корень крестьянской семьи.

За семейной трагедией – жизнь всего народа русского. Мы видим, как ведёт он себя в тягчайших испытаниях. Смертельный нанесён удар. Как же одолевает народный мир неутешное горе? Какие силы помогают ему выстоять в трагических обстоятельствах?

В тяжёлом несчастье русские люди менее всего думают о себе. Никакого ропота и стенаний, никакого озлобления или претензий. Горе поглощается всепобеждающим чувством сострадательной любви к ушедшему из жизни человеку вплоть до желания воскресить его ласковым словом. Уповая на божественную силу Слова, домочадцы вкладывают в него всю энергию самозабвенной любви:

Сплесни, ненаглядный, руками,

Сокольим глазком посмотри,

Тряхни шелковыми кудрями,

Сахарны уста раствори!

Так же встречает беду и овдовевшая Дарья. Не о себе она печётся, но, «полная мыслью о муже, зовёт его, с ним говорит». Даже в положении вдовы она не мыслит себя одинокой. В своём духовном складе она несёт то же свойство сострадательного отклика на горе и беду ближнего, каким сполна обладает национальный поэт, тот же дар высокой самоотверженной любви:

Я ли о нём не старалась?

Я ли жалела чего?

Я ему молвить боялась,

Как я любила его!

Едет он, зябнет… а я-то, печальная,

Из волокнистого льну,

Словно дорога его чужедальная,

Долгую нитку тяну.

Ей-то казалось, что нить жизни Прокла она держит в своих добрых и бережных руках. Да вот не уберегла, не спасла. И думается ей теперь, что нужно бы любить ещё сильнее, ещё самоотверженнее, так, как любила Сына Матерь Божия. К Ней, как к последнему утешению, обращается Дарья, отправляясь в отдалённый монастырь за чудотворной иконой. А в монастыре своё горе: умерла молодая схимница, сёстры заняты её погребением. И, казалось бы, Дарье, придавленной собственным горем, какое дело до чужих печалей и бед? Но нет! Такая же тёплая, родственная любовь пробуждается у неё и к чужому, «дальнему» человеку:

В личико долго глядела я:

Всех ты моложе, нарядней, милей,

Ты меж сестёр словно горлинка белая

Промежду сизых, простых голубей.

Когда в «Илиаде» Гомера плачет Андромаха, потерявшая мужа Гектора, она перечисляет те беды, которые теперь ждут её: «Гектор! О, горе мне, бедной! О, для чего я родилась!» Но когда в «Слове о полку Игореве» плачет христианка Ярославна, то она не о себе думает, не себя жалеет: она рвётся к мужу исцелить «кровавые раны на жестоцем его теле». Так же встречает беду и овдовевшая Дарья. Мечтая о свадьбе сына, она предвкушает не своё счастье только, а счастье любимого Прокла, обращается к умершему мужу как к живому, радуется его радостью. Сколько в её словах домашнего тепла и ласковой, охранительной участливости по отношению к близкому человеку!

В поэме «Мороз, Красный нос» Дарья подвергается двум испытаниям. Два удара идут друг за другом с роковой неотвратимостью. За потерей мужа её настигает собственная смерть. Но всё преодолевает Дарья силой духовной любви, обнимающей весь Божий мир: природу, землю-кормилицу, хлебное поле. И умирая, она больше себя любит Прокла, детей, труд на Божьей ниве.

Это удивительное свойство русского характера народ пронёс сквозь мглу суровых лихолетий от «Слова о полку Игореве» до наших дней, от плача Ярославны до плача вологодских, костромских, ярославских, сибирских, вятских крестьянок, героинь В. Белова, В. Распутина, В. Астафьева, В. Крупина, потерявших своих мужей и сыновей. В поэме «Мороз, Красный нос» Некрасов коснулся глубинных пластов нашей культуры, неиссякаемого источника выносливости и силы народного духа, столько раз спасавшего Россию в годины национальных потрясений.

Лирика Некрасова 1860-х годов

В первое пореформенное лето 1861 года Некрасов написал стихотворение «Крестьянские дети», в котором воспел суровую прозу и высокую поэзию крестьянского детства, призвал хранить в чистоте вечные нравственные ценности, связанные с трудом на земле, – то самое христианское «вековое наследство», которое Некрасов считал истоком русского национального характера.

Играйте же, дети! Растите на воле!

На то вам и красное детство дано,

Чтоб вечно любить это скудное поле,

Чтоб вечно вам милым казалось оно.

«Скудное русское поле» ждёт от человека духовной любви, неподвластной корыстным, материальным мотивам. Оно призывает нас любить его не за щедрые урожаи, не за изобилие плодов земных, которого оно не в силах нам дать. Оно даёт нам возможность отдаться спасительной силе труда, духовный смысл которого не связан с меркантильными ожиданиями и заботами.

Русский народ верил, что лишь тем откроются в будущей жизни небесные блага, кто здесь, на земле, проводит время не в праздности, а в праведных трудах. Отсюда – особая трудовая этика русского крестьянина: труд им воспринимается как дело священное, в котором важен не только «насущный хлеб», но и духовно-нравственное, благодатное спасение. Потому и песнь строителей в «Железной дороге» Некрасова не сводится к обличению эксплуататоров. Пафос её ещё и в другом: на пережитые страдания труженики-страстотерпцы указывают не с тем, чтобы разжалобить нас. Страдания только укрепляют в их сознании величие трудового подвижничества. Умереть «со славою» для православных мирян значило – умереть в праведном труде, «Божьими ратниками». Строителям железной дороги «любо» видеть свой труд, а «привычку к труду благородную» «высокорослого, больного белоруса» поэт советует перенять Ване, мальчику из богатой семьи:

Видишь, стоит, измождён лихорадкою,

Высокорослый, больной белорус:

Губы бескровные, веки упавшие,

Язвы на тощих руках,

Вечно в воде по колено стоявшие

Ноги опухли; колтун в волосах;

Ямою грудь, что на заступ старательно

Изо дня в день налегала весь век…

Ты приглядись к нему, Ваня, внимательно:

Трудно свой хлеб добывал человек!

Не разогнул свою спину горбатую

Он и теперь ещё: тупо молчит

И механически ржавой лопатою

Мёрзлую землю долбит!

Эту привычку к труду благородную

Нам бы не худо с тобой перенять…

Благослови же работу народную

И научись мужика уважать.

Трудничество[15] – характерная примета всех народных героев Некрасова. В основе стихотворения «Дума», например, житейский сюжет: мужик, порвавший связь с землёй, становится батраком и идёт наниматься к хозяину: «Эй! возьми меня в работники!» Логика сюжета подсказывает, что сейчас произойдёт трудовой договор: мужик будет добиваться работы полегче, а платы побольше. Но ничего подобного не происходит. Труженик, у которого «поработать руки чешутся», мечтает о другом:

Повели ты в лето жаркое

Мне пахать пески сыпучие,

Повели ты в зиму лютую

Вырубать леса дремучие, —

Только треск стоял бы до неба,

Как деревья бы валилися;

Вместо шапки, белым инеем

Волоса бы серебрилися!

Оказывается, что батрака соблазняет не столько жирная похлебка у хозяина, сколько труд сам по себе, причём именно труд тяжёлый, напоминающий богатырское деяние.

Тема трудового богатырства, развивающая мотивы былины о Микуле Селяниновиче, – одна из ведущих в творчестве Некрасова. Поэт знает, что крестьянский труд в северном краю на скудном поле России в лучшем случае даёт мужику то, о чём он просит в молитве Господней, – «хлеб насущный», то есть ровно столько, сколько нужно для скромного достатка и поддержания жизни. Сама природа приглушает в русском человеке материальные стимулы труда, но зато сполна мобилизует другие, духовные. Без высшей духовной санкции труд в России теряет свою красоту и поэтический смысл.

Именно так, безлюбовно и брезгливо, смотрят на мужика в «Сценах из лирической комедии ‘‘Медвежья охота’’» люди, далекие от православной духовности, – князь Воехотский и барон фон дер Гребен:

Его сама природа осудила

На грубый труд, неблагодарный бой

И от отчаянья разумно оградила

Невежества спасительной бронёй.

То, что богатым инородцам, лишённым национального чувства, кажется «спасительной бронёй невежества», в действительности является высшей степенью христианской одухотворённости, данной народу в православии и поддерживаемой в нём даже природными условиями существования. Не случайно «Сцены из лирической комедии “Медвежья охота”» завершает у Некрасова «Песня о труде», поэтически опровергающая безотрадный взгляд на крестьянский труд оторванных от национальных корней высших сословий русского общества:

Кому бросаются в глаза

В труде одни мозоли,

Тот глуп, не смыслит ни аза!

Страдает праздность боле.

Труд как форма «духовного спасения» был близок и самому Некрасову, глубоко усвоившему народную мораль, крестьянскую трудовую этику. Уже на смертном одре, обращаясь к своему другу, он сказал:

Пододвинь перо, бумагу, книги!

Милый друг! Легенду я слыхал:

Пали с плеч подвижника вериги,

И подвижник мёртвый пал!

«Работа великая» – самый надёжный способ духовного спасения. Эта вера народная отразилась в легенде «О двух великих грешниках» из поэмы «Кому на Руси жить хорошо». Господь присудил Кудеяру-разбойнику срезать ножом, орудием его разбойных бесчинств, вековой дуб, под сенью которого он нашёл молитвенное уединение:

Денно и нощно Всевышнего

Молит: грехи отпусти!

Тело предай истязанию,

Дай только душу спасти!

Сжалился Бог и к спасению

Схимнику путь указал:

Старцу в молитвенном бдении

Некий угодник предстал,

Рек «Не без Божьего промысла

Выбрал ты дуб вековой,

Тем же ножом, что разбойничал,

Срежь его, той же рукой!

Будет работа великая,

Будет награда за труд;

Только что рухнется дерево —

Цепи греха упадут».

Здесь уже совсем не обозначена практическая, меркантильная цель труда: никакой корысти «работа великая», выполняемая Кудеяром, в земной жизни никому не принесёт. Труд отшельника представлен в идеальном и чистом виде как путь к вечному спасению.

Русская идея, по Некрасову, в корне враждебна идее буржуазной, основанной на чуждых православной душе установках протестантской морали (богатство – признак богоизбранности его владельца). Вслед за русским народом, поэт никогда не впадает в соблазн искушения «хлебом земным», присущий европейскому идеалу социализма. Если Некрасов и «социалист», то не в европейском, а в русском, православном понимании этого слова. Его идеал – народное довольство, достаток, при котором отсекаются за ненадобностью все материальные излишества.

Всегда у них тёплая хата,

Хлеб выпечен, вкусен квасок,

Здоровы и сыты ребята,

На праздник есть лишний кусок.

Именно о таком народном благе мечтают у Некрасова свободолюбцы, народные заступники: «И по сердцу эта картина всем любящим русский народ!» Об этом же скажет вслед за Некрасовым и Достоевский: «Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово. Вот наш русский социализм!»

В обстановке спада общественного движения и правительственной реакции конца 1860-х годов, когда пошатнулась вера в народ у самих его заступников, Некрасов сохранил уверенность в мужестве, духовной стойкости и нравственной красоте русского крестьянина. После смерти отца в 1862 году Некрасов не порвал связи с родным его сердцу краем. Близ Ярославля он приобрел усадьбу Карабиха и каждое лето наезжал сюда, проводя время в охотничьих странствиях с друзьями из народа. Вслед за стихами «Орина, мать солдатская» появился «Зелёный Шум» с весенним чувством обновления, «лёгкого дыхания»: возрождается к жизни спавшая зимой природа, и оттаивает заледеневшее в злых помыслах человеческое сердце. Рождённая крестьянским трудом на земле вера в обновляющую мощь природы, частицей которой является человек, спасала Некрасова и его читателей от полного разочарования в трудные годы торжества в казённой России «барабанов, цепей, топора» («Надрывается сердце от муки…»).

Тогда же Некрасов приступил к созданию «Стихотворений, посвящённых русским детям». «Через детей душа лечится», – говорил один из любимых героев Достоевского князь Мышкин в романе «Идиот». Обращение к миру детства освежало и ободряло, очищало душу от горьких впечатлений действительности. Главным достоинством некрасовских стихов для детей является неподдельный демократизм: в них торжествует и крестьянский юмор, и сострадательная любовь к малому и слабому, обращённая не только к человеку, но и к природе. Добрым спутником нашего детства стал насмешливый, лукаво-добродушный дедушка Мазай, неуклюжий «генерал» Топтыгин и лебезящий вокруг него смотритель, сердобольный торговец дядюшка Яков, даром отдающий букварь крестьянской девчушке.

Лирика Некрасова 1870-х годов

В позднем творчестве Некрасов-лирик оказывается гораздо более традиционным, литературным поэтом, чем в 1860-е годы, ибо теперь он ищет эстетические и этические опоры не столько на путях непосредственного выхода к народной жизни, сколько в обращении к литературным традициям своих великих предшественников. Обновляется поэтическая образность в некрасовской лирике: она становится более ёмкой, тяготеет к широким художественным обобщениям. Происходит укрупнение и своеобразная символизация художественных деталей; от быта поэт стремительно взлетает теперь к бытию. Так, в стихотворении «Друзьям» «широкие лапти народные» превращаются в образ, символизирующий всю народно-крестьянскую Русь:

Я примирился с судьбой неизбежною,

Нет ни охоты, ни силы терпеть

Невыносимую муку кромешную!

Жадно желаю скорей умереть.

Вам же – не праздно, друзья благородные,

Жить и в такую могилу сойти,

Чтобы широкие лапти народные

К ней проторили пути…

Переосмысливаются и получают новую жизнь старые темы и образы. В 1870-х годах Некрасов вновь обращается, например, к сравнению своей Музы с крестьянкой, но делает это иначе. В 1848 году поэт вёл Музу на Сенную площадь, показывал, не гнушаясь дикими подробностями, сцену избиения кнутом молодой крестьянки и лишь затем, обращаясь к Музе, говорил: «Гляди! Сестра твоя родная» («Вчерашний день, часу в шестом…»). В 70-х годах поэт сжимает эту картину в ёмкий поэтический символ, опуская все повествовательные детали, все подробности:

О Муза! я у двери гроба!

Пускай я много виноват,

Пусть увеличит во сто крат

Мои вины людская злоба —

Не плачь! завиден жребий наш,

Не наругаются над нами:

Меж мной и честными сердцами

Порваться долго ты не дашь

Живому, кровному союзу!

Не русский – взглянет без любви

На эту бледную, в крови,

Кнутом иссеченную Музу…

Народная жизнь в лирике Некрасова 70-х годов изображается по-новому. Если ранее поэт подходил к народу максимально близко, схватывая всю пестроту, всё многообразие неповторимых народных характеров, то теперь крестьянский мир в его лирике предстаёт в предельно обобщённом виде. Такова, например, его «Элегия», обращённая к юношам:

Пускай нам говорит изменчивая мода,

Что тема старая «страдания народа»

И что поэзия забыть её должна,

Не верьте, юноши! не стареет она.

Вступительные строки – полемическая отповедь Некрасова распространявшимся в 1870-е годы официальным воззрениям, утверждавшим, что реформа 1861 года окончательно решила крестьянский вопрос и направила народную жизнь по пути процветания и свободы. Воскрешая в «Элегии» поэтический мир «Деревни» Пушкина, Некрасов придаёт и своим, и пушкинским стихам вечный смысл. Опираясь на романтически-обобщённые пушкинские образы, он уходит в «Элегии» от бытовых описаний. Цель его – доказать правоту обращения поэта к этой непреходящей теме:

…Увы! пока народы

Влачатся в нищете, покорствуя бичам,

Как тощие стада по скошенным лугам,

Оплакивать их рок, служить им будет Муза,

И в мире нет прочней, прекраснее союза!..

Толпе напоминать, что бедствует народ,

В то время как она ликует и поёт,

К народу возбуждать вниманье сильных мира

Чему достойнее служить могла бы лира?..

Дух Пушкина витает над некрасовской «Элегией» и далее. «Самые задушевные и любимые» стихи поэта – поэтическое завещание, некрасовский вариант «Памятника»:

Я лиру посвятил народу своему.

Быть может, я умру неведомый ему,

Но я ему служил – и сердцем я спокоен…

Авторитет Пушкина нужен Некрасову для укрепления собственной поэтической позиции, включённой в мощную русскую традицию, в связь времён. Отголоски пушкинского стихотворения «Эхо» о драматизме судьбы поэта слышатся и в финале «Элегии»:

И лес откликнулся… Природа внемлет мне,

Но тот, о ком пою в вечерней тишине,

Кому посвящены мечтания поэта, —

Увы! не внемлет он – и не даёт ответа…

В контексте пушкинских стихов смягчается, обретая предельно широкий, вечный смысл, мучительно переживаемый поздним Некрасовым вопрос-сомнение: откликнется ли народ на его голос, внесёт ли его поэзия перемены в народную жизнь? Авторитет Пушкина взывает к терпению и не гасит надежды.

Таким образом, в «Элегии» Некрасов осваивает поэтический опыт как раннего, так и позднего, зрелого Пушкина. В то же время он остается самим собой. Если Пушкин мечтал увидеть «рабство, падшее по манию царя», то Некрасов это уже увидел, но вопросы, поставленные юным Пушкиным в «Деревне», не получили разрешения в результате реформ «сверху» и вернулись в русскую жизнь в несколько ином виде: «Народ освобождён, но счастлив ли народ?»

Историко-героические поэмы

Начало 1870-х годов – эпоха очередного общественного подъёма, связанного с деятельностью революционных народников. Некрасов сразу же уловил первые симптомы этого пробуждения и не мог не откликнуться по-своему на их болезненный характер. В 1869 году Сергей Геннадьевич Нечаев организовал в Москве тайное революционно-заговорщическое общество «Народная расправа». Программа его была изложена им в «Катехизисе революционера»: «Наше дело – страшное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение». Провозглашался лозунг: «Цель оправдывает средства». Чтобы вызвать в обществе революционную смуту, допускались любые, самые низменные поступки: обман, шантаж, клевета, яд, кинжал и петля. Столкнувшись с недоверием и противодействием члена организации И. И. Иванова, Нечаев обвинил собрата в предательстве и 21 ноября 1869 года с четырьмя своими сообщниками убил его. Так полиция напала на след организации, и уголовное дело превратилось в шумный политический процесс. Достоевский откликнулся на него романом «Бесы», а Некрасов – поэмами «Дедушка» и «Русские женщины».

Русский национальный поэт и в мыслях не допускал гражданского возмущения, не контролируемого высшими нравственными принципами, не принимал политики, не освящённой христианским идеалом. Убеждение, что политика – грязное дело, внушалось, по мнению Некрасова, лукавыми людьми для оправдания своих сомнительных деяний. У человека, душою болеющего за отечество, не может быть к ним никакого доверия. Поэтому «народные заступники» в «историко-героических» поэмах Некрасова не только извне окружены подвижническим ореолом, они и внутренне, духовно всё время держат перед собой высший идеал богочеловеческого совершенства, а политику воспринимают как религиозное делание, освящённое заветами евангельской правды.

24 ноября 1855 года в письме к В. П. Боткину Некрасов говорил о Тургеневе с великой надеждой: этот человек способен «дать нам идеалы, насколько они возможны в русской жизни». В своей надежде Некрасову суждено было разочароваться. И вот в поэмах историко-героического цикла он попытался сам дать русским политикам такой идеал. Все «народные заступники» в этих поэмах Некрасова – идеальные герои. В отличие от атеистического уклона, свойственного реалиям русского освободительного движения, они напоминают и внешним своим обликом, и духовным содержанием русских святых.

Создавая историко-героические поэмы, Некрасов действовал «от противного»: они были своеобразным упрёком той революционной бездуховности, которая глубоко потрясла и встревожила поэта. Впрочем, и ранее, в лирических стихотворениях на гражданские темы, Некрасов придерживался той же эстетической и этической установки. По его собственным словам, в «Памяти Добролюбова», например, он создавал не реальный образ Добролюбова, а тот идеал, которому реальный Добролюбов, по-видимому, хотел соответствовать:

Суров ты был, ты в молодые годы

Умел рассудку страсти подчинять.

Учил ты жить для славы, для свободы,

Но более учил ты умирать.

Сознательно мирские наслажденья

Ты отвергал, ты чистоту хранил,

Ты жажде сердца не дал утоленья;

Как женщину, ты родину любил…

В своих поэмах Некрасов воскрешал высокий идеал святости мирянина. Для некрасоведов-атеистов камнем преткновения долгое время оказывались слова вернувшегося из ссылки героя поэмы «Дедушка»: «Днесь я со всем примирился, что потерпел на веку!» Они не понимали, что христианское смирение отнюдь не означает примирения со злом, а, напротив, утверждает открытую и честную борьбу с ним, что и подтверждается далее всем поведением героя. Но христианское сопротивление мирскому злу начисто исключает личную вражду!

Христианское содержание поэмы «Дедушка» проявляется даже в деталях внешнего плана. Возвращающийся из ссылки герой «пыль отряхнул у порога», как древний библейский пророк или новозаветный апостол, «отрясающий прах со своих ног». Действие это символизирует христианское прощение всех личных обид и всех прошлых скорбей и лишений. «Сын пред отцом преклонился, ноги омыл старику». Эта деталь тоже символична. Некрасов создаёт идеальный образ и прибегает в данном случае к известной евангельской ситуации, когда Иисус Христос перед Тайной Вечерей омыл ноги своим ученикам, будущим апостолам. Этот древний обряд знаменовал особое уважение к человеку.

Апостольские черты выступают и во внешнем облике Дедушки:

Поступь, осанка тверда,

Кудри пушисты и белы,

Как серебро борода;

Строен, высокого роста,

Но как младенец глядит,

Как-то апостольски-просто,

Ровно всегда говорит…

«Детскость» и мудрая простота героя восходят к евангельским заповедям Христа. Однажды, призвав дитя, Он поставил его перед учениками и сказал: «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете, как дети, не войдёте в Царствие Небесное…» (Мф. 18: 3–4).

«Песни» Дедушки – это молитвенные покаяния за грехи сограждан, ибо, по пророчеству Исайи, Господь «помилует тебя по голосу вопля твоего»: «Содрогнитесь, беззаботные! Ужаснитесь, беспечные!..» (Ис. 32: 11). Тревога за судьбу отечества и боль за беззакония соотечественников – причина страданий, принятых некрасовским героем на каторге – и теперь остаётся источником его обличительных песен и молитв:

Всем доставалось исправно.

Стачка, порука кругом:

Смелые грабили явно,

Трусы тащили тайком.

Непроницаемой ночи

Мрак над страною висел…

Видел – имеющий очи

И за отчизну болел.

Стоны рабов заглушая

Лестью да свистом бичей,

Хищников алчная стая

Гибель готовила ей…

Грозные библейские мотивы буквально пронизывают эту поэму. Герой оглашает свою «келью» «вавилонской тоской». В 136-м псалме говорится о тоске иудеев, находившихся в вавилонском плену и с плачем вспоминавших о своей родине: «На реках вавилонских тамо седохом и плакахом…» Не исключено также, что в этой вавилонской тоске есть напоминание о трагических событиях библейской истории, о разрушении одного из самых богатых и преуспевающих царств. Предание устами пророка Иеремии повествует о страшной гибели Вавилона, навлекшего гнев Господа за разврат и беззаконие его жителей.

Поэма «Дедушка» обращена к молодому поколению. Некрасову очень хотелось, чтобы юные читатели унаследовали духовные ценности, служению которым можно отдать жизнь. Характер Дедушки раскрывается перед внуком постепенно, по мере сближения героев и по мере того, как взрослеет Саша. Поэма озадачивает, интригует, заставляет внимательно вслушиваться в речи Дедушки. Шаг за шагом читатель приближается к пониманию его народолюбивых идеалов, к ощущению духовной красоты и благородства этого человека. Цель христианского воспитания молодого поколения оказывается ведущей в поэме: ей подчинены и сюжет, и композиция произведения.

Центральную роль в поэме играет рассказ Дедушки о поселенцах-крестьянах в сибирском посаде Тарбагатай, о предприимчивости крестьянского мира, о творческом характере народного, общинного самоуправления. Как только власти оставили народ в покое, дали мужикам «землю и волю», артель вольных хлебопашцев превратилась в общество свободного и дружного труда, достигла материального достатка и духовного процветания:

Горсточку русских сослали

В страшную глушь, за раскол.

Волю да землю им дали;

Год незаметно прошёл —

Едут туда комиссары,

Глядь – уж деревня стоит,

Риги, сараи, амбары!

В кузнице молот стучит…

Замысел героической темы у Некрасова рос и развивался. В поэмах «Княгиня Трубецкая» и «Княгиня Волконская» поэт продолжил свои раздумья о характере русской женщины, начатые в поэмах «Коробейники» и «Мороз, Красный нос». Но если там воспевалась крестьянка, то здесь создавались идеальные образы женщин из светского круга. Подчёркивая народные истоки идеалов своих героинь и героев, Некрасов развивал и творчески углублял то, что в идеологии декабристов лишь зарождалось.

В основе сюжета двух этих поэм – любимая Некрасовым тема дороги. Характеры героинь формируются и крепнут в ходе встреч и знакомств, сближений и столкновений с людьми во время их долгого пути в Сибирь. Напряжённого драматизма полон мужественный поединок княгини Трубецкой с иркутским губернатором. В дороге растёт самосознание княгини Волконской. В начале пути её толкает на подвиг супружеский долг. Но встречи с народом, знакомство с жизнью российской провинции, разговоры с простыми людьми о муже и его друзьях, молитва с народом в сельском храме ведут героиню к осознанию святости тех идеалов, за которые пострадал её муж.

Подвиг декабристов и их жён в «Русских женщинах» представлен Некрасовым не столько в исторической его реальности, сколько в идеальных параметрах святости. В отечественных житиях классическим образцом женской святой считается Иулиания Лазаревская, которая видела своё призвание в верности супружескому долгу и в готовности придти на помощь слабому и обездоленному. Княгиня Трубецкая, прощаясь с отцом, говорит, что её зовет на подвиг долг, который в беседе с иркутским губернатором она называет «святым». А её неприятие света вызывает ассоциации с уходом праведника от «прелестей» мира, лежащего в грехе: «Там люди заживо гниют – /Ходячие гробы, / Мужчины – сборище Иуд, /А женщины – рабы». В сознании героини её муж и друзья, гонимые и преследуемые властями, предстают в ореоле страстотерпцев. В поэме есть скрытая параллель с одной заповедью блаженства из Нагорной проповеди Иисуса Христа: «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царствие Небесное» (Мф. 5: 10).

Этот христианский подтекст нарастает в «Русских женщинах», усиливаясь во второй части – «Княгиня Волконская». Финальная сцена встречи Волконской с мужем в каторжном руднике напоминает содержание любимого народом апокрифа «Хождение Богородицы по мукам» (Пресвятая Дева Мария увидела мучения грешников в аду и умолила Христа дать им облегчение.) Чудо сошествия Богородицы во ад подсвечивает сюжетное действие этого финального эпизода. По мере того, как Мария Волконская уходит всё глубже в подземную бездну рудника, отовсюду бегут ей навстречу «мрачные дети тюрьмы», «дивясь небывалому чуду». Души грешников, обитающих в этом адском месте, ощущают на мгновение святую тишину, благодатное облегчение: «И тихого ангела Бог ниспослал / В подземные копи – в мгновенье / И говор, и грохот работ замолчал, / И замерло словно движенье…»

Поэмой остались недовольны аристократы. Сестра М. Н. Волконской С. Н. Раевская возмущалась: «Рассказ, который Некрасов вкладывает в уста моей сестры, был бы вполне уместен в устах какой-нибудь мужички. В нём нет ни благородства, ни знания той роли, которую он заставляет её играть». 20 марта 1873 года П. В. Анненков писал Некрасову: «Этой картине недостаёт только одного мотива, чтобы сделать её также и несомненно верной исторической картиной, – именно благородного аристократического мотива, который двигал сердца этих женщин. Вы благоговеете перед ними и перед великостью их подвига – и это хорошо, справедливо и честно, но ничто не возбраняет поэту показать и знание основных причин их доблести и поведения – гордости своим именем и обязанности быть оптиматами, высшей людской породой во всяком случае».

Эти критики не брали в расчёт, что Некрасов неспроста снял название «Декабристки» и ввёл другое – «Русские женщины»: широта поставленной задачи требовала от поэта придать героиням общенациональное звучание, высветив в них православно-христианские духовно-нравственные устои и почти приглушив в их поведении мотивы, связанные с аристократическим кодексом чести.

Замечательным на этом «аристократическом» фоне был отзыв графа П. И. Капниста, который тонко почувствовал христианскую основу поэмы. «Чудная вещь! Высокая поэзия и высокий подвиг современного русского поэта! – писал он Некрасову. – В теперешнее время прискорбной междоусобной розни нашей Вы нашли благородное примирение, изобразив, как великая скорбь вызывает великое чувство, свойственное русской душе, заглушённой мелочными условиями света, и как в этой скорби и в этом чувстве высшие и низшие слои общества сливаются в бесконечной и божественной любви».

Таким образом, в творчестве Некрасова 1860-х – начала 1870-х годов возникло два типа поэмы: первый – эпические произведения из жизни крестьянства, второй – историко-героические поэмы о судьбах народных заступников. Синтез двух жанровых разновидностей Некрасов попытался осуществить в поэме-эпопее «Кому на Руси жить хорошо».

Творческая история «Кому на Руси жить хорошо». Жанр и композиция поэмы-эпопеи

Поэт начал работу над «народной книгой» в 1863 году, а заканчивал её смертельно больным с горьким сознанием, что не осуществил полностью свой замысел: «Одно, о чём сожалею глубоко, это – что не кончил свою поэму “Кому на Руси жить хорошо”». В неё, по словам поэта, «должен был войти весь опыт» изучения народа, все сведения о нём, накопленные «по словечку» в течение двадцати лет.

Однако вопрос о «незавершённости» «Кому на Руси жить хорошо» спорен и проблематичен. Во-первых, признания самого поэта субъективно преувеличены. Известно, что ощущение такой неудовлетворённости бывает всегда у любого писателя, и чем масштабнее замысел, тем оно острее. Достоевский говорил о «Братьях Карамазовых»: «…Сам считаю, что и одной десятой доли не удалось того выразить, что хотел». Но не считаем же мы роман Достоевского фрагментом неосуществлённого замысла! То же самое можно сказать и о поэме-эпопее Некрасова «Кому на Руси жить хорошо».

Во-вторых, «Кому на Руси жить хорошо» была задумана как эпопея, отражающая целую эпоху в жизни народа. Поскольку народная жизнь безгранична и неисчерпаема в бесчисленных её проявлениях, для эпопеи характерна незавершаемость. В этом заключается её видовое отличие от других форм поэтического искусства. Эпопею можно продолжать до бесконечности, но можно и точку поставить на каком-либо высоком отрезке её пути.

Когда Некрасов почувствовал приближение смерти, он решил развернуть в качестве финала вторую часть «Последыш», дополнив её продолжением «Пир на весь мир» и специально указав, что «Пир…» идёт за «Последышем». Однако попытка опубликовать «Пир на весь мир» закончилась полной неудачей: цензура не пропустила его. Таким образом, эпопея не увидела свет в полном объёме при жизни Некрасова, а умирающий поэт не успел сделать распоряжение относительно порядка её частей.

Поскольку у «Крестьянки» остался старый подзаголовок «Из третьей части», К. И. Чуковский после революции опубликовал поэму в следующем порядке: «Пролог. Часть первая», «Последыш», «Пир на весь мир», «Крестьянка». Предназначавшийся для финала «Пир…» оказался внутри эпопеи, что встретило резонные возражения знатоков творчества Некрасова. С убедительной критикой выступил тогда П. Н. Сакулин.

К. И. Чуковский согласился с его точкой зрения и во всех последующих изданиях использовал такой порядок: «Пролог. Часть первая», «Крестьянка», «Последыш», «Пир на весь мир». Полемику возобновил А. И. Груздев. Считая «Пир» эпилогом и следуя логике подзаголовков («Последыш. Из второй части», «Крестьянка. Из третьей части»), учёный предложил печатать поэму так: «Пролог. Часть первая», «Последыш», «Крестьянка», «Пир на весь мир». В этой последовательности поэма опубликована в пятом томе «Полного собрания сочинений и писем Некрасова» (1982). Но и такое расположение частей, по мнению многих, не бесспорно: нарушается специальное указание поэта, что «Пир» идёт за «Последышем» и является продолжением его.

Так спор о порядке частей в поэме зашёл в тупик.

Но, с другой стороны, этот спор невольно подтверждает жанровое своеобразие «Кому на Руси жить хорошо». Композиция её строится по законам классической эпопеи: текст состоит из отдельных, относительно автономных частей и глав. Внешне они связаны темой дороги: семь мужиков-правдоискателей странствуют по Руси, пытаясь разрешить не дающий им покоя вопрос. В «Прологе» как будто бы намечена чёткая схема путешествия – встречи с помещиком, чиновником, попом, купцом, министром и царём. Однако эпопея лишена целеустремлённости. Некрасов не форсирует действие, не торопится привести его к разрешающему итогу. Как эпический художник, он стремится к полноте воссоздания жизни, к выявлению всего многообразия народных характеров, народных тропинок, путей и дорог.

Введённые в эпопею «Кому на Руси жить хорошо» сказочные мотивы позволяют свободно и непринуждённо обращаться со временем и пространством, легко переносить действие с одного конца России в другой, замедлять или ускорять время по сказочным законам. Объединяет эпопею не внешний сюжет, не движение к однозначному результату, а сюжет внутренний: медленно, шаг за шагом проясняется в ней противоречивый, но необратимый рост народного самосознания, ещё не пришедшего к итогу, ещё находящегося в трудных дорогах исканий. В этом смысле и сюжетно-композиционная рыхлость поэмы не случайна, а глубоко содержательна: она выражает своей несобранностью пестроту и многообразие народной жизни, по-разному обдумывающей себя, по-разному оценивающей своё место в мире, своё предназначение.

Стремясь воссоздать движущуюся панораму народной жизни во всей её полноте, Некрасов использует и всё богатство народной культуры, всём многоцветье устного народного творчества. Смена фольклорных стихий в эпопее выражает постепенный рост народного самосознания: сказочные мотивы «Пролога» сменяются былинными, потом лирическими народными песнями в «Крестьянке», наконец, «авторскими» песнями Гриши в «Пире на весь мир».

«Кому на Руси жить хорошо» и в целом, и в каждой из своих частей напоминает крестьянскую мирскую сходку. На такой сходке жители одной или нескольких деревень решали спорные вопросы совместной жизни. Сходка не имела ничего общего с европейским собранием. На ней отсутствовал председатель, ведущий ход обсуждения. Не было никакого голосования. Каждый общинник по желанию вступал в разговор, отстаивая свою точку зрения. Вместо голосования действовал принцип общего согласия. Недовольные переубеждались или отступали, и в ходе обсуждения вызревал единодушный «мирской приговор». Если общего согласия не получалось, сходка переносилась на следующий день. Только в ходе жарких споров и перепалок вызревало в финале искомое согласие.

Вся эпопея Некрасова – это разгорающийся, постепенно набирающий силу мирской сход. Он достигает своей вершины в заключительном «Пире на весь мир». Однако «мирского приговора» всё-таки не происходит. Намечаются лишь пути к нему, многие первоначальные препятствия устранены, обозначилось движение к общему согласию. Но итога нет, жизнь не остановлена, эпопея открыта в будущее. Для Некрасова важен не итог, а сам процесс, важно, что крестьянство не только задумалось о смысле жизни, но и отправилось в трудный и долгий путь правдоискательства. Попробуем присмотреться к нему, двигаясь от «Пролога. Части первой» к «Крестьянке», «Последышу» и «Пиру на весь мир».

Первоначальные представления странников о счастье

В «Прологе» о встрече семи мужиков повествуется как о большом эпическом событии:

В каком году – рассчитывай,

В какой земле – угадывай,

На столбовой дороженьке

Сошлись семь мужиков…

Так сходились былинные и сказочные герои на битву или на «почестен пир». Эпический размах приобретает в поэме время и пространство: действие выносится на всю Русь. «Подтянутая губерния», «Терпигорев уезд», «Пустопорожняя волость», объединяющая деревни Заплатова, Дырявина, Разутова, Знобишина, Горелова, Неелова, Неурожайка. Все эти приметы и названия могут быть отнесены к любой из российских губерний. Схвачена общая картина пореформенного разорения.

Сам вопрос, взволновавший мужиков, касается всей России – крестьянской, дворянской, купеческой. Потому и ссора, возникшая между ними, не рядовое событие, а «великий спор». В душе каждого хлебороба, со своей «частной» судьбой, со своими житейскими целями, пробудился интерес, касающийся всех, всего народного мира. И потому перед нами уже не рядовые мужики со своей индивидуальной судьбой, а радетели за крестьянский мир, правдоискатели.

Цифра семь в фольклоре – магическая. Семь странников – образ большого эпического масштаба. Сказочный колорит «Пролога» поднимает повествование над житейскими буднями, над бытом и придаёт ему эпическую всеобщность. В то же время события отнесены к пореформенной эпохе. Конкретная примета – «временнообязанные» – указывает на реальное положение «освобождённого» крестьянства, вынужденного временно, вплоть до полного выкупа своего земельного надела, трудиться на господ, исполнять те же самые повинности, какие существовали и при крепостном праве.

Сказочная атмосфера в «Прологе» многозначна. Придавая событиям всенародное звучание, она превращается ещё и в удобный для поэта приём характеристики народного самосознания. Заметим, что Некрасов играючи обходится со сказкой. Его обращение с фольклором более свободно и раскованно, чем в поэмах «Коробейники» и «Мороз, Красный нос». Да и к народу он относится иначе, часто подшучивает над мужиками, подзадоривает читателей, парадоксально заостряет народный взгляд на вещи, подсмеивается над ограниченностью крестьянского миросозерцания. Интонационный строй повествования в «Кому на Руси жить хорошо» очень гибок и богат: тут и добродушная авторская улыбка, и снисхождение, и горькая шутка, и лирическое сожаление, и скорбь, и раздумье, и призыв. Как Русь живёт в спорах, в поисках истины, так и автор вступает в диалог с нею. Сказочный мир «Пролога» окрашен лёгкой иронией: он характеризует ещё не высокий уровень крестьянского сознания, стихийного, смутного, с трудом пробивающегося к всеобщим вопросам. Мысль народная ещё не обрела в «Прологе» независимого существования, она ещё слита с природой и выражается не в словах, а в действиях, в поступках, в драках между мужиками.

В литературе о «Кому на Руси жить хорошо» можно встретить утверждение, что открывающий поэму спор семи странников соответствует первоначальному композиционному плану, от которого поэт впоследствии отступил. В «Сельской ярмонке» произошло отклонение от намеченного сюжета, и вместо встреч с богатыми и знатными правдоискатели начали опрашивать народную толпу. Но ведь это отклонение сразу же совершается уж в «Прологе». Вместо помещика и чиновника, намеченных мужиками для опроса, почему-то происходит встреча с попом. Случайно ли это?

Заметим, прежде всего, что провозглашённая мужиками «формула» спора знаменует не столько композиционный замысел, сколько уровень народного самосознания, в начале этого спора проявляющийся. И Некрасов не может не показать читателю его ограниченность – мужики понимают счастье примитивно и сводят его к сытой жизни, к богатству. Чего стоит, например, такой кандидат на роль счастливца, каким провозглашается «купчина», да ещё и «толстопузый»! И за спором мужиков сразу же, но пока ещё исподволь, приглушённо, встаёт другой, гораздо более значительный и важный вопрос, который и составляет душу поэмы-эпопеи, – как понимать человеческое счастье, где его искать и в чём оно заключается?

В финальной главе «Пир на весь мир» даётся такая оценка народной жизни: «Сбирается с силами русский народ / И учится быть гражданином».

По сути, в этой формуле – главный пафос поэмы. Некрасову важно показать, как зреют в народе объединяющие его силы и какую гражданскую направленность они приобретают. Замысел поэмы отнюдь не сводится к тому, чтобы непременно заставить странников осуществить встречи по намеченной ими программе. Гораздо важнее оказывается здесь совсем иной вопрос: что такое счастье в извечном, православно-христианском его понимании, и способен ли русский народ соединить «крестьянскую политику» с христианской моралью?

Поэтому фольклорные мотивы в «Прологе» выполняют двойственную роль. С одной стороны, поэт использует их, чтобы придать зачину произведения эпический масштаб, а с другой – чтобы подчеркнуть ограниченность сознания спорщиков, уклоняющихся в своём представлении о счастье с праведных на лукавые пути. Вспомним, что об этом Некрасов говорил не раз и уже давно. Например, в одном из вариантов «Песни Ерёмушке», созданной ещё в 1859 году, были такие строки:

Изменяют наслаждения,

Жить не значит – пить и есть.

В мире лучше есть стремления,

Благородней блага есть. <…>

Презирай пути лукавые:

Там разврат и суета.

Чти заветы вечно правые

И учись им у Христа

Об этих же двух путях в «Пире на весь мир» поёт над Русью оживающей посланец Бога, Ангел Милосердия. Такая дилемма открывается перед русским народом, празднующим поминки по крепям и поставленным перед выбором:

Средь мира дольнего

Для сердца вольного

Есть два пути.

Взвесь силу гордую.

Взвесь волю твёрдую:

Каким идти?

Одна просторная —

Дорога торная,

Страстей раба,

По ней громадная,

К соблазну жадная

Идёт толпа.

О жизни искренней,

О цели выспренней

Там мысль смешна.

Кипит там вечная.

Бесчеловечная

Вражда-война

За блага бренные…

Там души пленные

Полны греха.

На вид блестящая,

Там жизнь мертвящая

К добру глуха.

Другая – тесная

Дорога, честная,

По ней идут

Лишь души сильные,

Любвеобильные,

На бой, на труд

За обойдённого.

За угнетённого —

Умножь их круг,

Иди к униженным,

Иди к обиженным —

И будь им друг!

И для того чтобы оттенить ограниченность крестьянского понимания счастья, Некрасов сводит странников уже в первой части поэмы-эпопеи не с помещиком и не с чиновником, а с попом. Священник, лицо духовное, по образу жизни наиболее близкое к народу, а по долгу службы призванное хранить тысячелетнюю национальную святыню, собирает смутные для самих странников представления о счастье в ёмкую формулу:

В чём счастие, по-вашему?

Покой, богатство, честь —

Не так ли, други милые? —

Они сказали: «Так»…

Конечно, от этой «формулы» сам священник иронически отстраняется: «Это, други милые, счастие по-вашему!» А затем он опровергает наивность каждой ипостаси этой триединой формулы: ни «покой», ни «богатство», ни «честь» не могут быть основанием христианского понимания счастья.

Исповедь священника говорит не только о тех страданиях, которые связаны с общественными «нестроениями» в стране, находящейся в глубоком национальном кризисе. Эти противоречия, лежащие на поверхности жизни, должны быть устранены, против них возможна и даже необходима праведная борьба. Но есть более глубокие противоречия, связанные с несовершенством самой природы человеческой. Именно эти противоречия обнаруживают суетность и лукавство людей, стремящихся представить жизнь как сплошное удовольствие, как бездумное упоение богатством, честолюбием, самоуспокоенностью.

Поп в своей исповеди наносит сокрушительное поражение тем, кто исповедует подобную мораль. Рассказывая о напутствиях больным и умирающим, он говорит о невозможности душевного спокойствия на этой земле для человека, неравнодушного к ближнему своему:

Нет сердца, выносящего

Без некоего трепета

Предсмертное хрипение,

Надгробное рыдание,

Сиротскую печаль!

Получается, что совершенно свободный от страдания, «вольготно, счастливо» живущий человек – это человек тупой, равнодушный, ущербный в нравственном отношении. Жизнь – не праздник, а тяжёлый труд, не только физический, но и духовный, требующий от человека самоотречения. Ведь такой же идеал утверждал и сам Некрасов в стихотворении «Памяти Добролюбова», идеал высокой гражданственности, отдаваясь которому, невозможно не жертвовать собой, не отвергать сознательно «мирские наслажденья». Не потому ли священник потупился, услышав далёкий от христианской правды вопрос мужиков – «сладка ли жизнь поповская?», – и с достоинством православного служителя обратился к странникам:

Православные!

Роптать на Бога грех,

Несу мой крест с терпением…

И весь рассказ его – это, по сути, образец того, как может нести крест каждый человек, готовый жизнь положить «за друзей своих». Но осуществим ли такой идеал в жизни мирянина? К ответу на этот вопрос Некрасов подведёт мужиков не сразу. Он наметится лишь в заключительной части поэмы – «Пире на весь мир».

И не случайно, что после встречи с попом характер поведения и образ мыслей странников существенно изменяются. Они становятся всё более активными в диалоге, всё более энергично вмешиваются в жизнь. Да и внимание их всё более властно начинает захватывать не мир господ, а народная жизнь.

Перелом в направлении поисков

В «Сельской ярмонке» странники приглядываются к народной толпе. Поэт любуется вместе с ними пёстрым, хмельным, горластым народным морем. Этот праздничный разгул народной души открывается яркой картиной купания богатырского коня. Черты богатырства подмечаются Некрасовым и в собирательном образе «сельской ярмонки». Широка, многолика, стоголоса и безбрежна крестьянская душа. В ней нет середины и меры, в ней всё на пределе: если уж радость – так безудержная, если покаяние – так безутешное, если пьянство – так бесшабашное. Поэт не скрывает здесь и ограниченности крестьянского сознания, находящегося в плену жестоких суеверий, и убогости эстетических вкусов: торговцы выбирают на потребу мужиков изображение сановника «за брюхо с бочку винную и за семнадцать звёзд».

Но здесь же поэт восхищается народной отзывчивостью на чужую беду в эпизоде с пропившимся Вавилушкой. Он испытывает сочувствие к доброте Павлуши Веретенникова, выручившего беспутного мужика. Раскрывается и природная одарённость русского народа. Как смотрят мужики комедию, разыгрываемую в балагане Петрушкой? Они не пассивные зрители, а живые участники театрального действа. Они «хохочут, утешаются и часто в речь Петрушкину вставляют слово меткое, какого не придумаешь, хоть проглоти перо!»

Пусть народный вкус размашист и не лишён безобразия, пусть народные верования подчас темны и не лишены изуверства, но во всём – и в красоте, и в безобразии – народ не жалок и не мелочен, а крупен и значителен, щедр и широк.

Яким Нагой

В третьей главе «Пьяная ночь» праздничный пир достигает кульминации. Атмосфера бесшабашного разгула постепенно становится взрывоопасной. То тут, то там вспыхивают ссоры. Ожидается грозовое разрешение, разрядка. Она и происходит в финале «Пьяной ночи». Самим движением народного мира подготовлено появление из его глубины сильного крестьянского характера, Якима Нагого.

Он предстает перед читателем как сын «матери – сырой земли», как символ трудовых основ крестьянской жизни: «у глаз, у рта излучины, как трещины на высохшей земле», «шея бурая, как пласт, сохой отрезанный», «рука – кора древесная, а волосы – песок». Яким не поддакивает барину, Павлуше Веретенникову. Он мужик бывалый, в прошлом занимавшийся отхожим промыслом, поживший в городах. У него есть своё, крестьянское чувство чести и достоинства. В ответ на упрёк Веретенникова в пьянстве Яким дерзко обрывает барина: «Постой, башка порожняя! / Шальных вестей, бессовестных / Про нас не разноси!»

Отстаивая трудом завоёванное чувство крестьянского самоуважения, Яким видит общественную несправедливость по отношению к народу: «Работаешь один, / А чуть работа кончена, / Гляди, стоят три дольщика: / Бог, царь и господин!» За этими словами – сознание важности труда хлебороба как первоосновы, как источника жизни всех сословий русского общества.

Наконец, в устах Якима о народной душе слышится грозное предупреждение: «У каждого крестьянина / Душа что туча чёрная – / Гневна, грозна – и надо бы / Громам греметь оттудова, / Кровавым лить дождям, / А всё вином кончается».

Пока – всё вином кончается, но Яким предупреждает, что «придёт беда великая, как перестанем пить», что парни и молодушки «удаль молодецкую про случай сберегли». И народный мир отзывается на предостережения Якима удалой и согласной песней: «Притихла вся дороженька, / Одна та песня складная / Широко, вольно катится, / Как рожь под ветром стелется, / По сердцу по крестьянскому / Идёт огнём-тоской!..»

Яким Нагой в споре с Веретенниковым уточняет понятие о «чести». Оказывается, что честь чести рознь. Крестьянская «честь» расходится с дворянской.

Другая история, случившаяся с ним, ставит под сомнение собственнический, денежный критерий счастья. Во время пожара Яким бросается в избу спасать любимые им картиночки, а жена его – иконы. И только потом крестьянская семья вспоминает о богатстве, скопленном тяжёлым трудом. Сгорел дом – «слились в комок целковики». Картиночки да иконы дороже целковых, хлеб духовный – выше хлеба земного.

Ермил Гирин

Начиная с главы «Счастливые» в направлении поисков счастливого человека намечается поворот. По собственной инициативе к странникам подходят «счастливцы» из низов. У большинства из них велик соблазн хлебнуть вина бесплатного. Но факт их появления знаменателен. В поле зрения странников попадает народная Русь. Звучат рассказы-исповеди дворовых людей, лиц духовного звания, солдат, каменотёсов, охотников. Всё мужицкое царство вовлекается в диалог, в спор. Конечно, «счастливцы» эти таковы, что странники, увидев опустевшее ведро, с горькой иронией восклицают: «Эй, счастие мужицкое! /Дырявое с заплатами, /Горбатое с мозолями, / Проваливай домой!»

Но в финале главы звучит рассказ, подвигающий действие эпопеи вперёд, знаменующий более высокий уровень народных представлений о счастье. Ермил Гирин – «Не князь, не граф сиятельный, / А просто он – мужик!» Но по своему характеру и по влиянию на крестьянскую жизнь он посильнее любого. Сила его заключается в доверии народного мира и в опоре на этот мир. Поэтизируется богатырство народа, когда он действует сообща. Рассказ начинается с описания тяжбы Ермила с купцом Алтынниковым из-за сиротской мельницы. Когда в конце торга «вышло дело дрянь» – с Ермилом денег не было, – он обратился к народу за поддержкой:

И чудо сотворилося —

На всей базарной площади

У каждого крестьянина,

Как ветром, полу левую

Заворотило вдруг!

Это первый случай в поэме, когда народный мир одним порывом, единодушным усилием одерживает победу над неправдою: «Хитры, сильны подьячие, / А мир их посильней, / Богат купец Алтынников, / А всё не устоять ему /Против мирской казны…»

Подобно Якиму, Ермил наделён острым чувством христианской совести и чести. Лишь однажды он оступился: выгородил «из рекрутчины меньшого брата Митрия». Но этот поступок стоил праведнику жестоких мучений и завершился всенародным покаянием, ещё более укрепившим его авторитет. Совестливость Ермила не исключительна: она является выражением наиболее характерных особенностей крестьянского мира в целом. Вспомним, как он рассчитывался с мужиками за долг, собранный им без всякой записи на базарной площади. Каждый походил и брал. И никто не позарился на оставшийся рубль.

В ту пору дело делалось

В горячке, второпях!

Однако споров не было,

И выдать гроша лишнего

Ермилу не пришлось.

Ещё – он сам рассказывал —

Рубль лишний, чей Бог ведает!

Остался у него.

Весь день с мошной раскрытою

Ходил Ермил, допытывал:

Чей рубль? да не нашёл.

Уж солнце закатилося,

Когда с базарной площади

Ермил последний тронулся,

Отдав тот рубль слепым…

Всей жизнью своей Ермил опровергает представления странников о сути человеческого счастья. Казалось бы, он имеет «всё, что надобно для счастья: и спокойствие, и деньги, и почёт». Но в критическую минуту жизни Ермил этим «счастьем» жертвует ради правды народной и попадает в острог. Значит, счастье не в спокойствии, не в деньгах и не в почёте, а в чём-то другом. Постепенно в сознании крестьянства рождается идеал подвижника, радеющего за народные интересы.

Странники и помещик

В пятой главе первой части «Помещик» странники относятся к господам уже с явной иронией. Хотя помещик и выставляет себя перед мужиками их защитником и благодетелем, они ему не верят и над ним посмеиваются. Они уже понимают, что дворянская «честь» не многого стоит, и требуют от помещика не дворянского, а «христианского» честного слова («Дворянское с побранкою, / С толчком да с зуботычиной, / То непригодно нам!»). И говорят они с барином так же дерзко, как и Яким Нагой.

Но даже не это более всего удивляет Оболта-Оболдуева, хорошо знающего мужика. Его изумляет, что бывшие крепостные взвалили на себя бремя исторического вопроса «кому на Руси жить хорошо?» Это так неожиданно, что он пощупал, как лекарь, руку каждому из мужиков. Вчерашние «рабы» взялись за решение проблем, которые издревле считались дворянской привилегией: в заботах о судьбе Отечества дворянство видело своё историческое предназначение. А тут вдруг эту миссию, придающую смысл дворянскому существованию, у него перехватили мужики! Вот почему, «Нахохотавшись досыта, / Помещик не без горечи / Сказал: “Наденьте шапочки, / Садитесь, господа!”». За его иронией скрывается правда: судьба помещичья теперь зависит от мужиков, становящихся гражданами России. «И мне присесть позволите?» – обращается вчерашний «господин» с вопросом к своим «рабам».

Глава «Помещик», в отличие от главы «Поп», более драматична. Исповедь Гаврилы Афанасьевича, глубоко лирическая, многоплановая, всё время корректируется ироническими репликами мужиков, снижающими её возвышенный пафос. Монолог помещика Некрасов выдерживает от начала до конца в традициях эпопеи: речь идёт не столько об индивидуальном характере Оболта-Оболдуева, сколько о дворянском сословии вообще. Поэтому рассказ помещика включает в себя не только «удар искросыпительный», но и поэзию старых дворянских усадеб с их русским хлебосольством, с общими для дворян и мужиков утехами, и тысячелетнюю историю дворянства, заслуживают внимания и серьёзные раздумья над современным состоянием русской жизни.

Матрёна Тимофеевна

«Крестьянка» подхватывает и продолжает тему дворянского оскудения. Странники попадают в разоряющуюся усадьбу: «помещик за границею, а управитель при смерти». Толпа отпущенных на волю, но совершенно не приспособленных к труду дворовых растаскивает потихоньку господское добро. На фоне вопиющей разрухи, развала и бесхозяйственности трудовая крестьянская Русь воспринимается как могучая созидательная и жизнеутверждающая стихия: «Легко вздохнули странники: / Им после дворни ноющей / Красива показалася / Здоровая, поющая / Толпа жнецов и жниц…» В центре этой толпы, воплощая в себе лучшие качества русского женского характера, предстала перед странниками Матрёна Тимофеевна: «Осанистая женщина, / Широкая и плотная, /Лет тридцати осьми. / Красива; волос с проседью, / Глаза большие, строгие, / Ресницы богатейшие, / Сурова и смугла. / На ней рубаха белая, / Да сарафан коротенький, / Да серп через плечо».

Явлен тип «величавой славянки», крестьянки среднерусской полосы, наделённой сдержанной и строгой красотой, исполненной чувством собственного достоинства. Этот тип не был повсеместным. История жизни Матрёны Тимофеевны подтверждает, что он формировался в условиях отхожего промысла, в краю, где большая часть мужского населения уходила в города. На плечи крестьянки ложилась здесь вся тяжесть крестьянского труда, вся мера ответственности за судьбу семьи, за воспитание детей. Суровые условия оттачивали особый женский характер, гордый и независимый, привыкший везде и во всём полагаться на собственные силы.

Рассказ Матрёны Тимофеевны о своей жизни строится по общим для народной эпопеи законам эпического повествования. «“Крестьянка”, – замечает Н. Н. Скатов, – единственная часть, вся написанная от первого лица. Однако, голос Матрёны Тимофеевны – это голос самого народа. Потому-то она чаще поёт, чем рассказывает, и поёт песни, не изобретённые для неё Некрасовым. “Крестьянка” – самая фольклорная часть поэмы. Уже первая глава “До замужества” – не просто повествование, а как бы совершающийся на наших глазах традиционный обряд крестьянского сватовства. Свадебные причеты и заплачки “По избам снаряжаются”, “Спасибо жаркой баенке”, “Велел родимый батюшка” и другие основаны на подлинно народных. Таким образом, рассказывая о своём замужестве, Матрёна Тимофеевна рассказывает о замужестве любой крестьянки, обо всем их великом множестве».

И в этой способности войти в положение разных людей, пережить, одновременно со своей, жизнь других, проявляется широкая и щедрая душа талантливой русской крестьянки, умеющей переноситься сердцем в другого человека, брать на себя чужие страдания и чужую боль.

По-своему обращается Матрёна Тимофеевна и с другим богатством народа – с фольклором. Иногда мы слышим из её уст готовые народные песни, но чаще всего она «примеривает» традиционные фольклорные образы на себя, индивидуализируя и творчески используя их. Мотивы традиционных крестьянских плачей вплетаются в речь Матрёны Тимофеевны подобно краскам, сходящим с палитры художника на индивидуально неповторимое живописное полотно. Некрасов показывает, как устное народное творчество живёт, обновляется и одновременно участвует в формировании одарённой народной личности. Примечательно, что образ Савелия в поэме тоже дан глазами Матрёны Тимофеевны. Всё, что мы узнаём об этом герое, – её рассказ.

Савелий, богатырь святорусский

От главы к главе нарастает в поэме мотив народного богатырства, пока не разрешается в «Крестьянке» появлением Савелия, богатыря святорусского, костромского крестьянина, выросшего в глухом лесном краю у Корёги-реки. Название «корёжский край» привлекало Некрасова как символ трудовой выносливости и неизбывной физической силы народа-богатыря: «корёжить», «гнуть», «ломать». Даже внешний вид Савелия олицетворяет могучую лесную стихию: «Дед на медведя смахивал, / Особенно как из лесу, / Согнувшись, выходил». Этот мужик-богатырь, когда лопнуло терпение односельцев, долго сносивших самодурство немца-управляющего, произнёс своё жёсткое слово «Наддай!»: «Под слово люди русские работают дружней». Столкнув ненавистного Фогеля в яму, мужики-землекопы так «наддали», что в секунду сровняли яму с землёй.

Савелий – первый в поэме бунтарь со своей крестьянской философией: «Недотерпеть – пропасть, перетерпеть – пропасть». Он познал и острог в Буй-городе, и сибирскую каторгу. Но когда его называют «клеймёным, каторжным», Савелий отвечает весело: «Клеймёный, да не раб!..» В самом терпении народном он видит скрытое воплощение русского богатырства.

Однако грозная сила Савелия не лишена противоречий. Не случайно и сравнивается он в поэме не с христианином Ильею Муромцем, а с язычником Святогором – самым сильным, но и самым неподвижным богатырем былинного эпоса. А Матрёна Тимофеевна в ответ на похвальбу Савелия замечает иронически: «Ты шутишь шутки, дедушка! Такого-то богатыря могучего, чай, мыши заедят!»

Трагедия, случившаяся с Савелием, не уследившим любимого внука Дёмушку, смягчает сердце богатыря. Смерть мальчика он воспринимает как наказание за прошлый грех убийства. Из бунтаря он превращается в религиозного подвижника, уходящего на покаяние в Песочный монастырь. Но и подвижничество Савелия отмечено резким переходом от стихийного бунтарства к безграничному долготерпению и смирению, в том числе и с тяжким грехом крепостничества: «Терпи, многокручинная! / Терпи, многострадальная! / Нам правды не найти».

Матрёна Тимофеевна по мужеству и жизнестойкости – ровня Савелию-богатырю. Но есть в её характере явное преимущество. В отличие от Савелия она не терпит: действует, ищет и находит выходы из самых драматических ситуаций и с гордостью говорит о себе: «Я потупленную голову, / Сердце гневное ношу!..» Деятельный характер Матрёны Тимофеевны отнюдь не противоречит её религиозности. Вспомним, как в трудную минуту жизни, отправляясь в губернский город спасать мужа от рекрутчины, она молится в зимнем поле, обращаясь к Матери Божией, Владычице и Заступнице.

Молиться в ночь морозную

Под звёздным небом Божиим

Люблю я с той поры.

Беда пристигнет – вспомните,

И жёнам посоветуйте:

Усердней не помолишься

Нигде и никогда.

Чем больше я молилася,

Тем легче становилося,

И силы прибавлялося,

Чем чаще я касалася

До белой, снежной скатерти

Горящей головой…

Подобно Достоевскому и другим классикам русской литературы, Некрасов спорит с тем мироотречным уклоном, который проявлялся и у служителей русской Церкви, и в народной среде. Став религиозным подвижником, Савелий готов отвернуться от грешной земли как юдоли плача и страданий и проповедовать полное смирение со злом мира сего. Некрасов в поэме утверждает другие, активные формы противостояния злу, вплоть до пресечения его. Говоря о врагах, которым нужно прощать всё, Христос ведь имел в виду личных врагов человека, но отнюдь не врагов Божьих. В легенде «О двух великих грешниках» из «Пира на весь мир» поэт зримо очертил те границы, которые позволяют христианину бороться со злом силою.

Пан Глуховский – извращённая человеческая душа, прельщённая всеми греховными соблазнами. Это одержимый сластолюбием погубитель и растлитель. Схимник Кудеяр, не теряя надежды на его спасение, в поучение ему рассказывает историю своей жизни, своего покаяния и возврата на Христовы пути. Но когда в ответ слышится сатанинский хохот растлителя и циничная похвальба, попирающая всё святое, – «Чудо с отшельником сталося: / Бешеный гнев ощутил, / Бросился к пану Глуховскому, / Нож ему в сердце вонзил!» А вслед за этим падает дерево, которое, по обету, подтачивал ножом монах: «Рухнуло древо, скатилося / С инока бремя грехов!.. / Слава Творцу вездесущему / Днесь и во веки веков!» «Чудо с отшельником сталося» потому, что в душе своей он ощутил не личную обиду, а Божий гнев не за себя, не за личное оскорбление, а за хулу на святыню, за издевательство над Богом и ближними.

Христианину Савелию, проповедующему пассивное непротивление и смирение с царящим в мире злом, противостоит в поэме христианка Матрёна Тимофеевна, глубоко убеждённая в том, что «вера без дела мертва», что цель и призвание христианина на земле – активное добро, отстаивание достоинства тех, кто страдает от незаслуженных обид и унижений. При этом Матрёна менее всего думает о себе, целиком отдаваясь праведному труду, семье, заступничеству за пострадавших и оскорблённых.

Так постепенно, по мере смены событий и героев, в поэме складывается, вызревает образ иного «счастливца», чем тот, которого ищут странники. Таким счастливцем окажется борец за высшую правду, за духовные святыни, за народные интересы. От Якима Нагого – к Ермилу Гирину, от Ермила – к Савелию и далее к Матрёне – по нарастающей – созревают предпосылки к появлению яркой индивидуальности, ищущей счастье не в том направлении, не на тех путях, на которые вступили поначалу мужики-правдоискатели.

Народный мир в движении

После «Крестьянки» в поэме намечается новый поворот в направлении народных поисков. Внимание странников переключается от персональных «счастливцев» к народному миру в целом. На вопрос: «О чём же вы хлопочете?» – странники отвечают не привычной формулой спора, а совсем иной: «Мы ищем, дядя Влас, / Непоротой губернии, / Непотрошёной волости, / Избыткова села!» Теперь у Некрасова предстанет в движении и развитии, в духовном становлении и росте не отдельная народная индивидуальность, а собирательный образ крестьянского мира.

В «Последыше» мужики Больших Вахлаков разыгрывают после реформы «камедь» подчинения выжившему из ума князю Утятину, соблазнившись посулами его наследников-сыновей. Некрасов создаёт сатирический образ тех полукрепостнических отношений, которые установились между помещиками и крестьянами после реформы 1861 года, когда крестьянство на многие десятки лет осталось в фактической зависимости от господ.

В начале «Последыша» вновь звучит сквозная в эпопее тема народного богатырства: «Прокосы широчайшие! – / Сказал Пахом Онисимыч. – / Здесь богатырь народ!» / Смеются братья Губины: / Давно они заметили / Высокого крестьянина / Со жбаном – на стогу; / Он пил, а баба с вилами, / Задравши кверху голову, / Глядела на него». Перед нами скульптурная группа, олицетворяющая неистощимую силу и мощь крестьянского мира. Но в резком контрасте с этим мажорным вступлением оказывается поведение мужиков, играющих шутовскую роль добровольных рабов выморочного князя Утятина, напоминающего Лихо Одноглазое.

Вначале эта «камедь», эта фальшивая игра в покорность вызывает улыбку читателя. Тут есть и артисты вроде мнимого бурмистра Клима Лавина, с каким-то упоением входящего в назначенную ему миром роль: «Отцы!» – сказал Клим Яковлич / С каким-то визгом в голосе, / Как будто вся утроба в нём / При мысли о помещиках / Заликовала вдруг…»

Но чем долее продолжается игра, тем чаще возникает сомнение: игра ли это? Уж слишком похожа она на правду. Сомнение подтверждается словами Пахома – «не только над помещиком, привычка над крестьянином сильна» – и поведением вахлаков. Вот мужики идут смотреть «комедию», которая будет разыграна с приездом князя Утятина, но встают «почтительно поодаль от господ». Вот Клим входит в раж и произносит очередную фальшивую речь, но у дворового вместо смеха «слёзы катятся по старому лицу». А рядом с этими непроизвольными проявлениями холопства встает холопство Ипата уже по призванию и убеждению. Да и самый главный шут Клим Лавин в минуту откровения говорит: «Эх, Влас Ильич! где враки-то? / Не в их руках мы, что ль?..»

Наконец, комедия превращается в трагедию и завершается смертью Агапа Петрова – человека с проснувшимся и ещё не окрепшим чувством собственного достоинства. И если сперва вахлакам кажется, что они потешаются над помещиком, то вскоре выясняется, что они унижают самих себя. Против мужиков оборачивается их наивная вера в «гвардейцев черноусых», посуливших за вахлацкую комедию поёмные луга. Умирает Последыш, «А за луга поёмные / Наследники с крестьянами / Тягаются доднесь…»

«Пир на весь мир» – продолжение «Последыша»: после смерти князя Утятина вахлаки справляют «поминки по крепям». Однако в «Пире…» изображается иное состояние вахлацкого мира. Это уже проснувшаяся и разом заговорившая народная Русь. В праздничный пир духовного пробуждения вовлекаются новые и новые герои: весь народ поёт песни освобождения, вершит суд над прошлым, оценивает настоящее и начинает задумываться о будущем. Далеко не однозначны эти песни на всенародной сходке. Иногда они контрастны по отношению друг к другу, как, например, рассказ «Про холопа примерного – Якова верного» и легенда «О двух великих грешниках».

Творческая история «Пира на весь мир»

Между «Пиром на весь мир» и предшествующей ему по времени создания «Крестьянкой» у Некрасова возникла большая творческая пауза, длившаяся не менее шести лет. Когда в феврале 1875 года у поэта спросили, каков будет финал его произведения, Некрасов отвечал с иронией: «Если порассуждать, то на белом свете не хорошо жить никому». Тогда же, в беседе с Г. И. Успенским, Некрасов сказал саркастически, что счастливцем будет у него «спившийся с круга человек», повстречавшийся странникам в кабаке. Но такой финал поэмы противоречил основному пафосу её: ведь это был замысел книги, полезной для народа. Скептические суждения поэта скорее свидетельствовали о переживаемом им творческом кризисе, из которого он вышел лишь к 1876-му году. Почему?

Обычно замысел «Пира» связывают с начавшимся в 1871 году «хождением в народ» революционно настроенной молодёжи. Однако вряд ли это так. «Хождение в народ» началось в первой половине 1870-х годов и уже к 1874 году закончилось катастрофой – арестами и судебными процессами 193-х и 50-ти. Некрасов не мог не восхищаться самоотвержением молодых революционеров, но и не мог, как народный поэт, не сознавать, что их подвиг трагически обречён. Не отсюда ли идут пессимистические настроения, охватившие тогда Некрасова? Не потому ли появившийся в черновом наброске вариант о «чахотке и Сибири» поэт решительно вычеркнул потом из характеристики своего «народного заступника»?

К середине 1870-х годов в умонастроениях народолюбивой молодёжи произошёл назревавший исподволь перелом. Убедившись в бесплодности революционного «вспышкопускательства», молодёжь, осевшая в деревне, всё более втягивалась в столь нужную для России созидательную работу – организацию школ, больниц, библиотек, агрономию и ветеринарию, подъём культуры сельского хозяйства. С этой частью молодёжи начинала сближаться так называемая «третья сила» в русском общественном движении – выраставшая в провинциальных земских учреждениях прослойка из сельских врачей, учителей, агрономов, волостных и уездных писарей, сельского духовенства. Это были люди из низов, получившие в пореформенных условиях доступ к образованию и вернувшиеся в деревню с добрыми намерениями «жить для счастия убогого и тёмного родного уголка». И. С. Тургенев в романе «Новь» благословил эту новую, третью силу, поднимавшуюся от земли, в лице своего Соломина, сочувствующего революционным народникам, но избирающего для себя иной путь – практика-«постепеновца», чернорабочего русской истории. «Вспышкопускателей» сменяли в деревне работники, способные «честное дело делать умело».

В апреле 1877 года сельская учительница А. Т. Малозёмова написала Некрасову, что чувствует себя счастливым человеком, так как отдаёт все свои силы народу и старается воспитывать у крестьянских детей сознание человеческого достоинства. Некрасов ответил ей так: «Счастие, о котором Вы говорите, составило бы предмет продолжения моей поэмы…»

Именно в такой, может быть, негромкой, но повседневной трудовой жертвенности русского интеллигента умирающий Некрасов увидел ярко выраженные созидательные начала. Вот почему в 1876 году он преодолел творческий кризис и приступил к интенсивной работе над определившимся замыслом новой, финальной части поэмы – «Пир на весь мир».

Гриша Добросклонов – новый тип счастливца жизнеустроителя – перекликается с Якимом Нагим и Ермилой Гириным, несёт в своей душе что-то от Савелия, что-то от Матрёны Тимофеевны, что-то от своего крёстного отца – деревенского Власа-старосты. В характере нового общественного деятеля Некрасов ещё решительнее подчёркивает народно-христианские его истоки, ориентируется на традиции отечественного благочестия. Создавая образ Гриши Добросклонова, поэт, по-видимому, держит в качестве одного из его прототипов не столько личность Добролюбова, сколько свойственную русскому идеалу святости преобладающую черту – добротолюбие, неискоренимое убеждение, что не может быть истинной праведности без добрых дел.

Некрасовский герой – не сын городского дьякона или священника, как Чернышевский и Добролюбов, а сын бедного сельского дьячка. Будущее России Гриша связывает с православными идеалами нестяжательства и скромного достатка: «Мы же немного / Просим у Бога: / Честное дело / Делать умело / Силы нам дай! // Жизнь трудовая – / Другу прямая / К сердцу дорога, / Прочь от порога, / Трус и лентяй! /То ли не рай?» Некрасов специально подчёркивает народно-крестьянские истоки добротолюбия юного праведника. Крёстным отцом его является Влас, который «болел за всю вахлачину – не за одну семью». И в сердце Григория «с любовью к бедной матери» слилась «любовь ко всей вахлачине». Ведь именно крёстный Влас и другие сердобольные вахлаки не дали семье дьячка Трифона умереть с голоду. В числе наставников отрока упоминается учитель духовной семинарии, отец Аполлинарий, народолюбец и патриот. Его мудрость тоже входит в финальную песню «Русь», сочинённую Гришей: «“Издревле Русь спасалася / Народными порывами”. / (Народ с Ильёю Муромцем / Сравнил учёный поп)».

В поэме «Кому на Руси жить хорошо» Некрасов впервые показал появление народного заступника не из высших слоёв общества, а из крестьянской среды. Изменилось и представление Некрасова о роли героической личности. В начале 1860-х годов поэт в «сеятелях» видел творческую силу истории, без них, считал он, «заглохла б нива жизни» («Памяти Добролюбова»). В «Пире» Некрасов связывает надежды на перемены с Ангелом Милосердия, который волей Божественного промысла будит восприимчивые души людей из народа и зовёт их с путей лукавых на иные, узкие, праведные пути. Призывная песня, которую Ангел поёт о торной дороге соблазнов и тесной дороге заступничества за обойдённых и угнетённых, восходит к известным словам Спасителя: «Входите тесными вратами; потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их» (Мф. 7: 13–14). Как и в раннем творчестве, народные заступники у Некрасова отмечены «печатью дара Божия», судьба их подобна комете – «падучей звезде». Но круг их расширяется – и не только количественно: происходит качественное обновление, в него всё более активно включаются выходцы из самого народа: «Встали – небужены, / Вышли – непрошены, / Жита по зёрнышку / Горы наношены!»

Встали те, которых «сеятели» не будили: их пробуждение произошло не по людскому самоуправству, а по Божьему произволению. Гриша в этом смысле гораздо скромнее предыдущих героев Некрасова, он не мыслится поэтом в роли «гения», призванного вести за собой «спящую» Русь. Она уже не спит – она давно бодрствует, она учит отрока всматриваться в её жизнь. «Сеятелем» оказывается не интеллигент с богатым книжным опытом, а высшая сила, движущая историю.

Пробуждение народа воспринимается теперь Некрасовым как органический процесс, концы и начала которого, как «ключи от счастья женского» и народного счастья вообще, находятся в руках «у Бога Самого». Это пробуждение напоминает рост хлеба на Божьей ниве, сулящей терпеливому труженику богатый урожай. «Поднимающаяся рать» сравнивается с природным явлением, с нивой, на которой, по Божьей воле и человеческому усердию, зреют обильные хлеба.

Но если народное пробуждение – природный процесс, подчинённый законам Божеским, а не человеческим, требующий от человека лишь соучастия в нём, то его нельзя ни искусственно задержать, ни умышленно ускорить: к нему надо быть чутким и действовать не по своему произволу, а в соответствии с его скрытым ритмом, подчиняясь его самодовлеющему ходу. Всякие попытки «торопить историю» – искусственны, неорганичны и заведомо обречены на провал. Нельзя до времени найти счастливого или насильственно осчастливить народ. Можно лишь «в минуту унынья» мечтать о его будущем, но смиряться с тем, что рождение гражданина в народе сопряжено с долгим, плодотворным процессом роста и созревания, цикл которого установлен свыше и человеком не может быть укорочен или удлинён:

Ещё суждено тебе много страдать,

Но ты не погибнешь, я знаю…

Эта мудрая правда – открытие позднего Некрасова, связанное с постепенным изживанием и преодолением просветительства. Гриша потому и доволен созревшей в нём песней «Русь», что в ней как бы помимо его воли «горячо сказалася» «великая Правда». И в готовности завтра разучить эту песню с вахлаками нет у Гриши самоуверенности. Он знает меру своим словам и своим слабым человеческим силам и не уповает самонадеянно на свои просветительские способности. Потому и возникает у него посылка к силам горним и высшим: «Помогай, о Боже, им!». Его песня, сколь бы удачной она ни была, может повлиять на мужиков лишь в той мере, в какой в ней выразилось Божье произволение. Брат Гриши, выслушав «Русь», сказал: «Божественно». Значит, у народолюбца есть надежды, что она будет понята народом. Такой финал – поэтический вызов Некрасова народническому радикализму, теории «героя и толпы», лежавшей в основе этого общественного движения.

Но ведь и песня «Русь» – ещё не предел и не итог. Как святому в «тонком сне», к Грише приходят ещё невнятные и не оформленные в слова звуки новой песни, лучше и краше прежней. Эти «благодатные звуки», пока ещё не сложившиеся в песню, обещают «воплощения счастия народного» – тот ответ, который тщетно искали некрасовские ходоки-правдоискатели. А потому пути странников, как и пути народных заступников, устремлены в таинственные дали истории.

«Последние песни»

В начале 1875 года Некрасов тяжело заболел. Ни знаменитый венский хирург, ни мучительная операция не могли приостановить смертельной болезни. Вести о ней вызвали поток писем, телеграмм, приветствий и адресов со всей России. Общенародная поддержка укрепляла слабеющие с каждым днём физические и духовные силы поэта. И в мучительной болезни своей, превозмогая боль, он продолжает работать и создаёт книгу стихов под названием «Последние песни».

Приходит время подведения итогов. Некрасов понимает, что своим творчеством он прокладывал новые пути в поэтическом искусстве, необыкновенно расширив сферу поэтического, включив в неё такие явления жизни, которые предшественники и современники считали уделом «прозы». Он обогатил отзывчивый на чужое несчастье, на чужую радость и чужую боль авторский голос поэтической стихией многоголосия, присвоив себе народную точку зрения на жизнь, создавая произведения, которые народ признавал за свои, которые превращались в знаменитые народные песни, в популярные романсы. Он создал новую лирику любви, новый тип поэтической сатиры. Только он решался на недопустимую в прошлом стилистическую дерзость, на смелое сочетание элегических, лирических и сатирических мотивов в пределах одного стихотворения, как в «Размышлениях у парадного подъезда» или «Железной дороге». Некрасов понимал, как он расширил возможности поэтического языка, включив в лирику сюжетно-повествовательное начало. Именно он, как никто другой из его современников, творчески освоил русский фольклор: склонность к песенным ритмам и интонациям, использование параллелизмов, повторов, «тягучих» трёхсложных размеров (дактиля и анапеста) с глагольными рифмами. В «Кому на Руси жить хорошо» он поэтически осмыслил пословицы, поговорки, народную мифологию, но главное – он творчески перерабатывал фольклорные тексты, раскрывая потенциально заложенный в них поэтический смысл. Необычайно раздвинул Некрасов и стилистический диапазон русской поэзии, используя разговорную речь, народную фразеологию, диалектизмы, смело включая в произведение разные речевые стили – от бытового до публицистического, от народного просторечия до фольклорно-поэтической лексики, от ораторско-патетического до пародийно-сатирического.

Но главный вопрос, который мучил Некрасова на протяжении всей жизни и особенно остро в последние дни, заключался не в формальных проблемах «мастерства». Русская дорога ставила перед Некрасовым один, главный вопрос: насколько его поэзия способна изменить окружающую жизнь и получить приветный отклик в народе? Мотивы сомнения, разочарования, порою отчаяния и хандры сменяются в «Последних песнях» жизнеутверждающими стихами. Самоотверженной помощницей умирающего Некрасова является Зина (Ф. Н. Викторова), преданный друг и жена поэта, к которой обращены лучшие его помыслы. По-прежнему сохраняется у Некрасова тема материнства. В стихотворении «Баюшки-баю» устами матери родина обращается к поэту с последней песней утешения:

Не бойся горького забвенья:

Уж я держу в руке моей

Венец любви, венец прощенья,

Дар кроткой родины твоей…

Некрасов умер 27 декабря 1877 года (8 января 1878 года по новому стилю) в Петербурге. После заупокойной службы в большом соборе Новодевичьего монастыря протоиерей о. Михаил (Горчаков) произнёс своё слово о Некрасове. Под сводами Божьего храма прозвучали строки из поэмы «Тишина». Отец Михаил назвал Некрасова «печальником русской земли» и сказал, что «страдальческая песня покойного поэта» не была песнею «отчаяния и безнадёжности». «В выразительных и своеобразных звуках страдальческой поэзии народного печальника громко раздаются сильные, могучие тоны крепкой надежды певца и русской народной веры в истину, добро и правду». Несколько тысяч человек провожали его гроб до Новодевичьего кладбища. А на гражданской панихиде вспыхнул исторический спор: Достоевский в своей речи осторожно сравнил Некрасова с Пушкиным. Из толпы радикальной молодежи раздались громкие голоса: «Выше! Выше!»

Вопросы и задания

1. На материале уже знакомых вам произведений Некрасова, используя учебник, подготовьте сообщение «О народных истоках мироощущения Некрасова».

2. Составьте план ответа на вопрос о деятельности Некрасова-редактора и журналиста.

3. Прочтите стихотворение Некрасова «Поэт и гражданин» и попытайтесь определить, какие драматические процессы в развитии отечественной истории и русской поэзии нашли в нём отражение.

4. Перечитайте стихи Некрасова о народе из поэтического сборника 1856 года и покажите, что нового внёс Некрасов в поэтическое освоение народной жизни по сравнению со своими предшественниками, что такое поэтическое многоголосье и чем оно отличается от традиционной лирики?

5. Продумайте ответ на вопрос о своеобразии юмористической поэзии Некрасова.

6. Вспомните известные вам стихи Пушкина и Тютчева о любви и, сопоставив их с интимной лирикой Некрасова, продумайте сообщение на тему «Что нового внес Некрасов в русскую любовную лирику?»

7. Дайте развернутую характеристику поэм Некрасова «Коробейники» и «Мороз, Красный нос».

8. Перечитайте поэмы Некрасова «Дедушка» и «Русские женщины», проследите роль христианской темы в них.

9. Подготовьте рассказ о христианских мотивах в поэзии Некрасова, используя, кроме декабристских поэм, и другие произведения («Влас», «Тишина», «Памяти Добролюбова», «Мороз, Красный нос», «Накануне Светлого праздника», «Пророк», «Молебен»).

10. На основе учебника, с использованием собственных наблюдений, дайте характеристику лирики Некрасова 1870-х годов.

11. Подготовьте рассказ о творческой истории поэмы-эпопеи «Кому на Руси жить хорошо».

12. Охарактеризуйте особенности жанра и композиции поэмы-эпопеи, опираясь на материал учебника и собственные наблюдения.

Афанасий Афанасьевич Фет (1820–1892)

Афанасий Афанасьевич Фет (Шеншин) родился в 1820 году в усадьбе помещика Афанасия Неофитовича Шеншина в селе Новосёлки Мценского уезда Орловской губернии. Отец его принадлежал к старинному роду Шеншиных. Будучи богатым помещиком, он жил в деревне. Поэтому Фет вырос в окружении деревенской природы и под сильным влиянием старорусского помещичьего быта. Но судьба его складывалась довольно драматично. Фамилия Фет пришла к нему так. Афанасий Неофитович, находясь в Германии, женился в Дармштадте на Шарлотте Фёт. Она была дочерью местного комиссара Карла Беккера, а фамилию Фёт носила по своему первому мужу, с которым разошлась, имея от него дочь.

В браке с Афанасием Неофитовичем у неё родился сын Афанасий. До 14-ти лет он значился Шеншиным. Однако вскоре выяснилось, что лютеранское благословение на брак не имело в России законной силы, а православное венчание супруги совершили уже после рождения Афанасия.

Вплоть до четырнадцатилетнего возраста ничего не подозревавший мальчик носил фамилию своего отца. Он считал себя потомственным русским дворянином. Но в 1834 году Орловская духовная консистория установила, что христианский брак Шеншина с немецкой подданной Шарлоттой-Елизаветой Фёт был оформлен уже после рождения их первенца. Старинный потомственный дворянин, богатый наследник внезапно превратился в «человека без имени» – безвестного иностранца весьма тёмного и сомнительного происхождения.

Отныне юноша лишался права носить русскую фамилию, лишался наследства, лишался звания русского дворянина. Чтобы спасти положение, супруги Шеншины вынуждены были просить немецкую родню признать немецкое гражданство юноши. Это им удалось не без труда. Мальчик избежал позорного в те времена в России клейма незаконнорождённого плебея. Но радости при этом было мало. Он вынужден был теперь на всех официальных бумагах ставить подпись: «К сему иностранец Афанасий Фёт руку приложил».

Лишив сына отцовской фамилии, родители лишили его и родного дома. Мальчика отправили учиться в Лифляндию, в немецкий пансион городка Верро (ныне это город Выру в Эстонии). Фет чувствовал себя там «собакой, потерявшей своего хозяина». И однажды на верховой прогулке у лифляндской границы он пересёк пограничный мост, соскочил с лошади и бросился целовать русскую землю.

Вскоре по доброй воле отца Фета перевели в Москву в пансион профессора М. П. Погодина. В его доме проживал тогда Гоголь, который прочёл стихи Афанасия и признал его «весьма одарённым» юношей. Осенью 1838 года Фет поступает сначала на юридический факультет, а затем – на историко-филологическое (словесное) отделение философского факультета Московского университета. Поэтому Фет учился в университете долго – 6 лет (1838–1844). Здесь он дружески сошёлся с товарищем по курсу Аполлоном Григорьевым. В его семье Фет снимал квартиру.

Ещё в студенческие годы Фет издаёт первый сборник стихов «Лирический пантеон» (М., 1840). Тогда же он начинает активно печататься – сначала в журнале «Москвитянин», потом в «Отечественных записках». В стихотворении «Я пришёл к тебе с приветом…» Фет говорит о радостном блеске солнечного утра и о радостном трепете молодости, о жаждущей счастья влюблённой душе:

Я пришёл к тебе с приветом.

Рассказать, что солнце встало.

Что оно горячим светом

По листам затрепетало;

Рассказать, что лес проснулся,

Весь проснулся, веткой каждой,

Каждой птицей встрепенулся

И весенней полон жаждой:

Рассказать, что с той же страстью.

Как вчера, пришёл я снова.

Что душа всё так же счастью

И тебе служить готова…

Листья, ветви, птицы в этих стихах – органы живого, пробудившегося от зимней спячки леса. Но и полный весенней жажды лес, и полная любовной страсти душа – органы лучезарного солнца. Оно пронизывает мироздание своими животворными лучами.

«Фет не задумывается над жизнью, а безотчётно радуется ей, – замечал Боткин. – Это какое-то простодушие чувства, какой-то первобытный, праздничный взгляд на явления жизни, свойственный первоначальной эпохе человеческого сознания. Подобного лирического весеннего чувства природы мы не знаем во всей русской поэзии!»

Боткин же обратил внимание на антологическую лирику Фета, воскрешающего античный мир, оживляющего мраморную статую в стихотворении «Диана»:

Но ветер на заре между листов проник, —

Качнулся на воде богини ясный лик;

Я ждал, – она пойдёт с колчаном и стрелами,

Молочной белизной мелькая меж древами…

«В этих стихах мрамор действительно исполнился какой-то неведомой, таинственной жизнью: чувствуешь, что окаменелые формы преображаются в воздушное виденье…»

Следующий сборник стихов Фета вышел в 1850 году и получил высокую оценку. Подробный разбор его сделал П. Н. Кудрявцев в статье под рубрикой «Русские второстепенные поэты» в «Современнике». Аполлон Григорьев особо отмечал в поэзии Фета «способность передавать в осязаемых, оригинальных образах ощущения почти неуловимые, почти непередаваемые, способность делать доступным внутренний мир души посредством внешних явлений».

По окончании университета в 1844 году Фет недолго жил в Новосёлках и в 1845 году поступил на военную службу с единственной целью – дослужиться до чина, возвращающего ему дворянское достоинство. Служба продолжалась долго, ибо по мере продвижения Фета вверх по служебной лестнице военный чин, дающий право на дворянство, повышался в своём ранге.

Сначала Фет служил в кирасирском полку на границе Киевской и Херсонской губерний в Новогеоргиевске. Здесь в 1848 году он встретил Марию Лазич. Эта девушка сербского происхождения стала героиней его лирики. Он нашёл в ней преданного друга, музыкально и литературно одарённого человека. Но она была такой же бедной. Поэтому Фет не решался связать с ней свою судьбу. Скрепя сердце, он убеждал Марию, что им нужно расстаться.

Однажды ему пришлось по служебной надобности на время уехать. Когда он вернулся, его ждала страшная весть: Марии Лазич уже не было в живых. От неосторожного обращения с огнём на ней вспыхнуло кисейное платье. Через несколько мгновений девушка вся была в огне. Спасти её не удалось.

После трагичной кончины Марии Фет почувствовал, что он навсегда потерял любовь, неповторимую и единственную. Теперь он всю жизнь будет вспоминать о ней:

Когда читала ты мучительные строки,

Где сердца звучный пыл сиянье льёт кругом

И страсти роковой вздымаются потоки, —

Не вспомнила ль о чём?

Я верить не хочу! Когда в степи, как диво,

В полночной темноте безвременно горя,

Вдали перед тобой прозрачно и красиво

Вставала вдруг заря.

И в эту красоту невольно взор тянуло,

В тот величавый блеск за тёмный весь предел, —

Ужель ничто тебе в то время не шепнуло:

Там человек сгорел!

В 1853 году Фета прикомандировали к уланскому лейб-гвардии полку, который был расквартирован под Петербургом. Здесь, по протекции Тургенева, Фет сближается с Некрасовым и становится самым активным сотрудником журнала «Современник». В 1856 году под редакцией Тургенева выходит новое собрание его стихотворений, высоко оцененное А. В. Дружининым и В. П. Боткиным. Но с обострением общественной борьбы и расколом в кругу «Современника» Фет покидает журнал. Литературные доходы его резко падают, на отцовское наследство у него надежды нет. В 1856 году он берёт годовой отпуск, женится по расчёту на богатой невесте, сестре В. П. Боткина Марии Петровне, и выходит в отставку.

В 1860 году на средства жены Фет приобретает небольшое имение Степановка в Мценском уезде Орловской губернии. Об организации своего фермерского хозяйства он пишет цикл очерков «Заметки о вольнонаёмном труде», «Из деревни», опубликованный в «Русском вестнике» за 1862, 1863, 1864 и 1869 годы.

Лишь на закате дней, в 1874 году, ему удаётся возвратить дворянское звание и утраченную фамилию отца. Так что в русскую поэзию А. А. Шеншин вошёл под видоизменённой немецкой фамилией матери – Фет, – ставшей фактически его литературным псевдонимом. В 1877 году Фет покидает Степановку и поселяется в старинной усадьбе Воробьёвка Курской губернии. Здесь он вновь возвращается к активному поэтическому творчеству и на закате дней издаёт четыре книги стихов под общим названием «Вечерние огни».

Обстоятельства личной жизни А. А. Шеншина, всецело погружённого в хозяйственные заботы, почти не нашли отражения в поэзии Фета. Один из современников поэта писал: «Может показаться, что имеешь дело с двумя совершенно различными людьми… Один захватывает вечные мировые вопросы так глубоко и с такой шириной, что на человеческом языке не хватает слов, которыми можно было бы выразить поэтическую мысль, и остаются только звуки, намёки и ускользающие образы, другой как будто смеётся над ним и знать не хочет, толкуя об урожае, о доходах, о плугах, о конном заводе и мировых судьях. Эта двойственность поражала всех, близко знавших Афанасия Афанасьевича».

Между Шеншиным и Фетом действительно существовала грань, которую старалась не переступать его Муза: «Я между плачущих Шеншин, / И Фет я только средь поющих». Понять эту «психологическую загадку» можно, лишь обратившись к взглядам Фета на существо и призвание поэзии.

Стихи Фета о назначении поэзии

«Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим, да и корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных. Вот почему и говорят философы, что сущности вещей нельзя постичь на земле. Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад свой, и взошло всё, что могло взойти, но взращённое живёт и живо лишь чувством соприкосновения своего таинственным мирам иным; если ослабевает или уничтожается в тебе сие чувство, то умирает и взращённое в тебе. Тогда станешь к жизни равнодушен и даже возненавидишь её». Эти слова старца Зосимы из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» проясняют мироощущение Фета, его взгляд на существо и назначение высокой поэзии:

Одним толчком согнать ладью живую

С наглаженных отливами песков,

Одной волной подняться в жизнь иную,

Учуять ветр с цветущих берегов,

Тоскливый сон прервать единым звуком,

Упиться вдруг неведомым, родным,

Дать жизни вздох, дать сладость тайным мукам,

Чужое вмиг почувствовать своим,

Шепнуть о том, пред чем язык немеет,

Усилить бой бестрепетных сердец —

Вот чем певец лишь избранный владеет,

Вот в чём его и признак, и венец!

Поэт снимает с человека гнетущее ярмо земных страстей, давая «жизни вздох», усиливая «бой бестрепетных сердец». Поэзия рвётся к горнему от земного, её «судьба на гранях мира не снисходить, а возвышать». Если Некрасов тянется к миру дольнему и излюбленным образом его поэзии является дорога, то Фет зовёт «смертных взоры» на «синеву небес». Лейтмотивом его поэзии является тема полёта: мечты в его стихах «роятся и летят», он чувствует в минуту вдохновенья, как «растут и тотчас в небо унесут» его «раскинутые крылья». Свою поэзию он называет ласточкой с «молниевидным крылом». Счастливые мгновения его поэтических озарений сопровождаются иногда полной утратой земного тяготения и радостной самоотдачей «мощной длани» Творца. Так тёплая волна, идущая прохладной ночью от стога, на котором поэт расположился на ночлег, уносит его в звёздную высь:

На стоге сена ночью южной

Лицом ко тверди я лежал,

И хор светил, живой и дружный,

Кругом раскинувшись, дрожал.

Земля, как смутный сон немая,

Безвестно уносилась прочь,

И я, как первый житель рая,

Один в лицо увидел ночь.

Я ль несся к бездне полуночной,

Иль сонмы звезд ко мне неслись?

Казалось, будто в длани мощной

Над этой бездной я повис.

И с замираньем и смятеньем

Я взором мерил глубину,

В которой с каждым я мгновеньем

Все невозвратнее тону.

Муза Некрасова обитает на простонародной Сенной площади Петербурга в виде страдающей женщины-крестьянки. Муза Фета – «на облаке, незримая земле, в венце из звёзд, нетленная богиня». И звуки её поэзии сносят на землю «не бурю страстную, не вызовы к борьбе, а исцеление от муки».

Фет считал, что земная жизнь далека от обломовской идиллии. В Степановке кропотливым трудом и упорным терпением он создал прочное и процветающее фермерское хозяйство. Но мечты прогрессистов о Царстве Божием на земле его никак не вдохновляли. Вера современных либералов в исторический прогресс, ведущий к «молочным рекам и кисельным берегам», вызывала у него скептическую усмешку. Он любил повторять: мир так устроен, что соловьи клюют бабочек. В письме Л. Н. Толстому от 17 июля 1879 года Фет писал: «…Мир явлений есть мир борьбы за существование и человеческая самая ожесточённая борьба. <…> “В поте лица твоего снеси хлеб твой”, – сказано на пороге потерянного рая, где ничего не делали, а только созерцали идеал. Непонимание этого краеугольного закона и есть наша общая человеческая, а тем паче русская беда». Трезво принимая жизнь как суровое трудовое поприще, Фет отводил поэзии особую роль. Назначение поэзии состоит в том, чтобы «дать жизни вздох», смягчить человеку тяжкое бремя земного бытия. В стихотворении «Поэтам» он говорит:

С торжищ житейских, бесцветных и душных,

Видеть так радостно тонкие краски,

В радугах ваших, прозрачно-воздушных,

Неба родного мне чудятся ласки.

Место Фета в русской поэзии второй половины XIX века

Так разбегается на два враждующих друг с другом течения поэзия 1850–60-х годов. Исток этого раскола – в спорах о пушкинском наследии. Фет и его сторонники, объявляя себя наследниками Пушкина, ссылаются на строки из стихотворения «Поэт и толпа»:

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

Некрасов и поэты его школы, отстаивая своё понимание верности Пушкину, цитируют «Я памятник воздвиг себе нерукотворный…»:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

Каждая из сторон опирается на действительно присущие многозвучному гению Пушкина эстетические принципы. Но если у Пушкина они были едины, то в середине XIX века, в эпоху резкой специализации в развитии искусства, они оказались разведёнными на разные концы баррикад. Сохранить свойственную Пушкину гармоническую полноту восприятия мира можно было только ценой ухода от общественных страстей современности. Поэтическая свежесть и «ненадломленность» лирических чувств обреталась лишь в чистых созерцаниях природы или переживаниях прекрасных мгновений любви.

Стремление Фета удержать пушкинскую гармонию в условиях дисгармонической действительности заставляло предельно сокращать тематический диапазон поэзии. За эту приверженность к миру чистых созерцаний, очень далёкому от общественных волнений века, Фету пришлось выслушать немало обидных упрёков со стороны демократической критики да и многих русских писателей. Причину гонений, которые обрушивались на Фета в 1860-х годах и далее, убедительнее всех раскрыл Достоевский в статье «Г. <Добролю>бов и вопрос об искусстве»:

«Положим, что мы переносимся в восемнадцатое столетие, именно в день лиссабонского землетрясения. Половина жителей в Лиссабоне погибает; дома разваливаются и проваливаются; имущество гибнет; всякий из оставшихся в живых что-нибудь потерял – или имение, или семью… В Лиссабоне живёт в это время какой-нибудь известный португальский поэт. На другой день утром выходит номер лиссабонского “Меркурия”… Надеются, что номер вышел нарочно, чтобы дать некоторые сведения, сообщить некоторые известия о погибших… И вдруг – на самом видном месте листа бросается всем в глаза…

Шёпот, робкое дыханье,

Трели соловья,

Серебро и колыханье

Сонного ручья.

Свет ночной, ночные тени,

Тени без конца.

Ряд волшебных изменений

Милого лица,

В дымных тучках пурпур розы,

Отблеск янтаря,

И лобзания, и слёзы,

И заря, заря!

Не знаю наверно, как приняли бы свой “Меркурий” лиссабонцы, но мне кажется, они тут же казнили бы всенародно, на площади, своего знаменитого поэта, потому что вместо трелей соловья накануне слышались под землей такие трели, а колыхание ручья появилось в минуту такого колыхания целого города, что у бедных лиссабонцев не только не осталось охоты наблюдать “в дымных тучках пурпур розы” или “отблеск янтаря”, но даже показался слишком оскорбительным и небратским поступок поэта, воспевающего такие забавные вещи в такую минуту их жизни…

Заметим, впрочем, следующее: положим, лиссабонцы и казнили своего любимого поэта, но ведь стихотворение, на которое они все рассердились, могло быть великолепно по своему художественному совершенству. Мало того, поэта-то они б казнили, а через тридцать, через пятьдесят лет поставили бы ему на площади памятник за его удивительные стихи… Выходит, что не искусство было виновато в день лиссабонского землетрясения, а поэт, злоупотребивший искусством в ту минуту, когда было не до него».

Фет в своей поэзии демонстративно уходил от злобы дня, от острых социальных проблем, которые волновали Россию. Но это не значит, однако, что поэтическое мироощущение Фета никак не связано с эпохой 1860-х годов. Фет чуждался прямой гражданственности. Но поэзия как искусство слова одной гражданственностью не исчерпывается. Фет явил в своём мироощущении другую, не менее существенную сторону жизни России 1860-х годов. Это была эпоха больших ожиданий и надежд, эпоха животворного кризиса старых основ жизни. Это было время радостного узнавания неисчерпаемой сложности и утончённости душевного мира, время раскрепощения чувств и осознания приблизительности и относительности всех попыток определить их с помощью точных слов: «Говорить про человека: он человек оригинальный, добрый, умный, глупый, последовательный и т. д. – слова, которые не дают никакого понятия о человеке, а имеют претензию обрисовать человека, тогда как часто только сбивают с толку», – заметил в своём дневнике молодой Л. Н. Толстой. Поэзия Фета по-своему отвечала на эти новые потребности, которые поставило перед искусством время.

Характерные особенности лирики Фета

О лирике Фета хорошо сказал А. В. Дружинин, точно оценивший сильные и слабые её стороны: «Очевидно, не обилием внешнего интереса, не драматизмом описанных событий» «остановил внимание читателя» Фет. «Равным образом у Фета не находим мы ни глубоких мировых мыслей, ни остроумных афоризмов, ни сатирического направления, ни особенной страстности в изложении. Поэзия его состоит из ряда картин природы, из антологических очерков, из сжатого изображения немногих неуловимых ощущений души нашей. Стало быть, сердце читателя волнуется… от уменья поэта ловить неуловимое, давать образ и название тому, что до него было не чем иным, как смутным мимолётным ощущением души человеческой, ощущением без образа и названия… Сила Фета в том, что поэт наш, руководимый своим вдохновением, умеет забираться в сокровеннейшие тайники души человеческой. Область его не велика, но в ней он полный властелин».

В своей поэзии Фет предвосхищает художественные открытия Л. Н. Толстого, его «диалектику души». Подобно Толстому, Фета интересует не столько результат психического процесса – созревшее чувство, которое поддается точному определению (любовь или ненависть, радость или скорбь), – сколько сам этот процесс, таинственный и трудноуловимый. Фет расщепляет целостное человеческое чувство на «элементарные частицы», схватывая художественным изображением не готовые чувства, а душевные состояния:

Лишь у тебя, поэт, крылатый слова звук

Хватает на лету и закрепляет вдруг

И тёмный бред души, и трав неясный запах.

«Фет открывает и выявляет богатство человеческой чувственности… того, что существует помимо ума и умом не контролируется, – пишет современный исследователь его поэзии Н. Н. Скатов. – Чуткие критики указывают на подсознание как на особую сферу приложения фетовской лирики. Аполлон Григорьев писал о том, что у Фета чувство не созревает до ясности и поэт не хочет его свести до неё, что у него есть скорее полуудовлетворения, получувства. Это не означает, что Фет вполовину чувствует, наоборот, он отдаётся чувству как никто, но само чувство-то это иррационально, неосознанно».

Вот как, например, в стихотворении «Пчёлы» Фет передает состояние тревожного весеннего возбуждения, доходящего до какой-то болезненности:

Пропаду от тоски я и лени,

Одинокая жизнь не мила,

Сердце ноет, слабеют колени,

В каждый гвоздик душистой сирени,

Распевая, вползает пчела.

Дай хоть выйду я в чистое поле

Иль совсем потеряюсь в лесу…

С каждым шагом не легче на воле,

Сердце пышет всё боле и боле,

Точно уголь в груди я несу.

Нет, постой же! С тоскою моею

Здесь расстанусь. Черёмуха спит.

Ах, опять эти пчёлы под нею!

И никак я понять не умею,

На цветах ли, в ушах ли звенит.

Дерзок образ распевающей пчелы, которая вползает в «гвоздик душистой сирени». Через смелое нарушение бытового правдоподобия Фет достигает эффекта передачи болезненно напряжённых состояний в природе и человеческой душе. Кажется, что пчела вползает в ноющее сердце, и вот оно, пронзённое звенящим жалом, испытывает нарастающую боль: сперва ноет, а потом «пышет всё боле и боле». Наступает момент полного соединения человека с природой и природы с человеком, когда уже нельзя понять, «на цветах ли, в ушах ли звенит» Эти стихи трудно анализировать, ибо они обращаются не к уму, а к чувству с его иррациональностью, с его склонностью к неожиданным и подчас капризным связям и ассоциациям.

Когда Л. Н. Толстой прочитал другое стихотворение Фета о весне – «Ещё майская ночь», – он сказал: «И откуда у этого добродушного толстого офицера берётся такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов?» Такое впечатление произвела на него «весенняя музыка любви», которой были наполнены эти стихи:

Какая ночь! Все звёзды до единой

Тепло и кротко в душу смотрят вновь,

И в воздухе за песнью соловьиной

Разносится тревога и любовь.

Подобно Тютчеву, Фет нарушает условность метафорического языка. У Пушкина, например, горный Терек «играет и воет, как зверь молодой»: природный ряд поэт отделяет от душевного, подчеркивая условность сопоставления – «как зверь молодой». У Фета же «цветы глядят с тоской влюблённой», «звёзды молятся», «грезит пруд» и «дремлет тополь сонный». Всякие средостения между человеком и природой устранены, и в «Сентябрьской розе», например, речь идёт о розе и о женщине одновременно:

За вздохом утренним мороза,

Румянец уст приотворя,

Как странно улыбнулась роза

В день быстролётный сентября!

Любовная лирика Фета

В любовной лирике Фета, классическим образцом которой являются цитированные Достоевским стихи «Шёпот, робкое дыханье…», отсутствует индивидуализированный образ любимой девушки. Зато передаётся радостное состояние первой влюблённости, когда окрылённый человек ощущает единство со всем мирозданием, в центре которого оказывается боготворимая Она. Образ Её сливается с трелями соловья, отражается в колеблющейся глади вод, в румянце утреннего неба. Фет передаёт влюблённость в драматическом нарастании и развитии: от шёпота и робкого дыхания – до лобзаний, слёз и зари, от тревожных ночных теней – до света торжествующего утра.

Своеобразие Фета отчетливо выявляется при сопоставлении его стихов «На заре ты её не буди…» с некрасовской «Тройкой». Оба стихотворения ещё при жизни авторов стали романсами, их «распевала вся Россия». Некрасовскую «Тройку» положил на музыку А. И. Дюбюк. На стихи Фета написал музыку А. Е. Варламов. У Некрасова в «Тройке» – судьба русской женщины из народа с несбывшимися надеждами юности, с трагическим финалом жизненного пути. У Фета характер и судьба героини отсутствуют. Уловлено состояние молодости с её тайными желаниями, нетерпеливыми ожиданиями, смутными тревогами. И как всегда, стихия природы слита с душевными переживаниями. «Утро дышит у ней на груди» – «переносный смысл как будто бы метафорического утра жизни-молодости пропадает, так как органично включён в картину самого утра природы, всеохватного жизненного утра», – пишет Н. Н. Скатов.

«В лирике Фета – притом именно в высших её образцах – почти не воссоздаются какие-либо цельные “объекты” художественного видения (а только “детали” этих объектов), – замечает В. В. Кожинов. – В стихах Фета перед нами не предстаёт определённый природный мир, рельефные человеческие характеры (в том числе даже и характер лирического героя, то есть в конечном счете самого поэта), весомые события. В лирике поэта воплощены, в сущности, только состояния и движения человеческого духа».

Природа в поэзии Фета

В соответствии с общим пафосом своего творчества Фет не стремится к изображению целостного и завершённого образа природы. Его интересуют в ней переходные состояния, тонкие и трудно уловимые их оттенки. Классическим образцом его пейзажной лирики является стихотворение «Вечер»:

Прозвучало над ясной рекою,

Прозвенело в померкшем лугу,

Прокатилось над рощей немою,

Засветилось на том берегу.

Далеко, в полумраке, луками

Убегает на запад река.

Погорев золотыми каймами,

Разлетелись, как дым, облака.

На пригорке то сыро, то жарко,

Вздохи дня есть в дыханье ночном, —

Но зарница уж теплится ярко

Голубым и зеленым огнём.

Убедительно и в то же время логически необъяснимо передаёт Фет в этом стихотворении борьбу между стихиями дня и ночи с окончательным торжеством последней. Затихают шумные дневные звуки: прозвучало – прозвенело – прокатилось – засветилось. Звук на наших глазах истончился и замер, превращаясь в лёгкое дуновение и преобразуясь в неопределённый свет. Затем и свет покидает землю: река ещё ясна, но луг уже померк. По мере того как тает свет вечерней зари, его отражение на поверхности реки свёртывается, убегая вдаль, к потухающему на западе небу. Вот и небо темнеет, облака разлетаются, как дым. Дыхание жаркого дня на пригорке, пропечённом солнцем, сменяется влажным веянием ночи. Наконец, наступает её торжество: свет, покинувший землю, превращается в призрачное мерцание голубых и зелёных зарниц, – всполохов молний на тёмном августовском небе.

Пьер Безухов в романе Л. Н. Толстого «Война и мир», пытаясь понять поэтическую Наташу Ростову, обнаруживает, что его логический ум совершенно бессилен перед загадкой этой необыкновенной девушки: «Я не могу её анализировать!» Умна Наташа или глупа? Применительно к ней теряют смысл такие грубые определения: «Не удостоивает быть умной!» Иначе говоря, поэтическая Муза Толстого и Фета выше того, что мы привыкли логически определять словами, точно называющими предмет. Лирика Фета, обращённая всецело к чувственной, музыкальной, даже подсознательной, стихии человеческой души, не поддаётся анализу, не переводится на логически-понятийный язык.

Многие его стихи даже и рождаются под непосредственным влиянием музыки или пения. Таков лирический шедевр Фета «Сияла ночь…» с удивительной творческой историей. Героиня его Татьяна Берс (Кузминская), сестра Софьи Андреевны Толстой, явилась прототипом Наташи Ростовой в романе-эпопее «Война и мир». Вспомним толстовское описание пения Наташи: «В голосе её была та девственность, нетронутость, то незнание своих сил и та необработанная ещё бархатность, которые так соединялись с недостатками искусства пения, что, казалось, нельзя было ничего изменить в этом голосе, не испортив его».

Этот голос и услышал Фет майским вечером 1866 года в усадьбе, принадлежавшей друзьям Толстого. Татьяна Андреевна вспоминала об этом событии: «В комнате царила тишина. Уже смеркалось, и лунный свет ложился полосами на полутёмную гостиную. Огня ещё не зажигали, и Долли аккомпанировала мне наизусть. Я чувствовала, как понемногу голос мой крепнет, делается звучнее, как я овладела им. Я чувствовала, что у меня нет ни страха, ни сомнения, я не боялась уже критики и никого не замечала. Я наслаждалась лишь прелестью Глинки, Даргомыжского и других. Я чувствовала подъём духа, прилив молодого огня и общее поэтическое настроение, охватившее всех… Окна в зале были отворены, и соловьи под самыми окнами в саду, залитом лунным светом, перекрикивали меня. В первый и последний раз в моей жизни я видела и испытала это. Это было так странно, как их громкие трели мешались с моим голосом». По воспоминаниям Татьяны Андреевны, Фету больше всего понравились в её исполнении романсы Глинки, «Я помню чудное мгновенье…» в их числе. Когда кончилось пение, Фет подошёл к Татьяне Андреевне и сказал: «Когда вы поёте, слова летят на крыльях».

Когда Фет вернулся домой, то написал Толстому письмо об «эдемском вечере», который он провел в усадьбе его друзей. Прошло одиннадцать лет. В 1877 году Фет снова слышит пение повзрослевшей Татьяны Андреевны – теперь уже Кузминской. Вспомнилось прошлое – и родилось стихотворение, названное им первоначально «Опять»:

Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали

Лучи у наших ног в гостиной без огней.

Рояль был весь раскрыт, и струны в нём дрожали,

Как и сердца у нас за песнию твоей.

Ты пела до зари, в слезах изнемогая,

Что ты одна – любовь, что нет любви иной,

И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя,

Тебя любить, обнять и плакать над тобой.

И много лет прошло, томительных и скучных,

И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь,

И веет, как тогда, во вздохах этих звучных,

Что ты одна – вся жизнь, что ты одна – любовь,

Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки,

А жизни нет конца, и цели нет иной,

Как только веровать в рыдающие звуки,

Тебя любить, обнять и плакать над тобой!

Эпитет в лирике Фета

Фет чувствует особую природу своей поэтической образности. Он пишет: «Что не выскажешь словами, звуком на душу навей». Слова в его стихах многозвучны, эпитеты схватывают не только прямые, но и косвенные признаки предметов, к которым они относятся: «тающая скрипка», «серебряные сны», «благовонные речи», «румяное сердце», «овдовевшая лазурь». Эпитет к скрипке «тающая» передает впечатление от её звуков. И не лазурь «овдовела», а земля. Когда солнце перестало греть её и отвернулось, у «овдовевшей» земли перехватило дыхание – воздух прояснел.

Поэзия Фета вся живет такими сложными ассоциациями, сближающими её с музыкой. Именно потому музыкальная тема непосредственно входит в его стихи:

Какие-то носятся звуки

И льнут к моему изголовью.

Полны они томной разлуки,

Дрожат небывалой любовью.

Фет – поэт светлых, чистых и жизнеутверждающих чувств. В его стремлении поднять человека над серыми буднями жизни, напомнить ему о «райских селениях» сказывалась не безотчётная, а осознанная позиция. В предисловии к сборнику «Вечерние огни» Фет писал: «Скорбь никак не могла вдохновить нас. Напротив, жизненные тяготы и заставляли нас в течение пятидесяти лет по временам отворачиваться от них и пробивать будничный лёд, чтобы хотя на мгновение вздохнуть чистым и свободным воздухом поэзии».

Вопросы и задания

1. Подготовьте сообщение о стихах Фета, в которых проявились его взгляды на роль поэта и поэзии (используйте учебник и самостоятельно подобранные произведения поэта).

2. Сопоставьте поэтические декларации Фета с аналогичными стихами Некрасова («Муза», «Вчерашний день, часу в шестом…», «Поэт и гражданин»).

3. Подтвердите определение характерных особенностей лирики Фета, данное Дружининым, собственным анализом наиболее полюбившихся вам фетовских стихов о любви и природе.

4. Подумайте над тем, что сближает лирику Фета с поэзией Пушкина и чем она отличается от пушкинских стихов.

Фёдор Михайлович Достоевский (1821–1881)

22 декабря 1849 года Фёдора Михайловича Достоевского вместе с целой группой вольнодумцев, признанных опасными государственными преступниками, вывели на Семеновский плац в Петербурге. Жить ему оставалось минут пять, не более. Прозвучал приговор: «отставного инженер-поручика Достоевского подвергнуть смертной казни расстрелянием». Священник поднёс крест для последнего целования, а Достоевский, как заворожённый, всё смотрел и смотрел на главу собора, сверкавшую на солнце, и никак не мог оторваться от её лучей. Казалось ему, что эти лучи станут новой его природой, что в роковой момент казни душа его сольётся с ними. Подойдя к своему приятелю, Спешневу, Достоевский сказал: «Мы будем вместе со Христом!» – «Горстью пепла!» – отвечал ему скептик с горькой усмешкой.

Достоевский воспринимал трагедию иначе. Он сравнивал свой эшафот с Голгофой, на которой принял смертную муку Христос. Он ощущал в своей душе рождение нового человека по заповеди Евангелия: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода».

Вся недолгая жизнь пронеслась тогда перед его глазами. Обострившаяся память вместила в секунды целые годы…

Детство

Отец Достоевского происходил из древнего рода Ртищевых, потомков защитника православной веры Юго-Западной Руси Данилы Ивановича Иртищева. За успехи было даровано ему село Достоево, откуда и пошла фамилия Достоевских. Но к началу XIX века род их обеднел и захудал. Дед писателя, Андрей Михайлович Достоевский, был уже скромным протоиереем в Подольском крае. А отец, Михаил Андреевич, окончил Медико-хирургическую академию. В Отечественную войну 1812 года он сражался против наполеоновского нашествия, а в 1819 году женился на дочери московского купца Марии Фёдоровне Нечаевой. Выйдя в отставку, Михаил Андреевич определился на должность лекаря Мариинской больницы для бедных, которую прозвали в Москве Божедомкой. В правом флигеле Божедомки, отведённом лекарю под казённую квартиру, 30 октября (11 ноября) 1821 года и родился Фёдор Михайлович Достоевский.

Мать и нянюшка писателя были глубоко религиозными и воспитывали детей в православном благочестии. Однажды трёхлетний Федя по просьбе няни прочёл при гостях молитву: «Всё упование мое на Тя возлагаю, Мати Божия, сохрани мя под кровом Твоим». Гости умилились, а Федя испытал первое чувство радостного удивления: слова его молитвы глубоко тронули людей.

Отец был человеком суровым, любившим во всём строгий порядок. Он устраивал по вечерам семейное чтение любимой им «Истории государства Российского» Карамзина и ревниво следил за успехами детей в учёбе. Уже четырёхлетнего Федю он сажал за книжку, твердя: «Учись!» Михаил Андреевич готовил детей к жизни трудной и трудовой. Он пробивал себе дорогу, рассчитывая лишь на собственные силы. В 1827 году, за отличную и усердную службу, он был пожалован орденом Святой Анны 3-й степени, а через год – чином коллежского асессора, дававшим право на потомственное дворянство. Зная цену образованию, отец стремился подготовить детей к поступлению в высшие учебные заведения.

Одно событие детских лет на всю жизнь врезалось в память Достоевского. Это случилось в приобретённой отцом усадьбе, сельце Даровом Тульской губернии. Стоял сухой и ясный август. Блуждая по лесу, маленький Фёдор забился в самую глушь, в непролазные кусты. Там царило безмолвие. Слышно было только, как шуршали камушки по лемеху сохи пашущего в поле мужика. «И теперь даже, когда я пишу это, – вспоминал Достоевский в 1876 году, – мне так и послышался запах нашего деревенского березняка… Вдруг, среди глубокой тишины, я ясно и отчётливо услышал крик: “Волк бежит!” Я вскрикнул и вне себя от испуга, крича в голос, выбежал на поляну, прямо на пашущего мужика…“Ишь ведь испужался, ай-ай! – качал он головой. – Полно, родный. Ишь малец, ай!” – Он протянул руку и вдруг погладил меня по щеке. – “Ну, полно же, ну, Христос с тобой, окстись.” …Я понял наконец, что волка нет и что мне крик… померещился… – “Ну я пойду”, – сказал я, вопросительно и робко смотря на него. – “Ну и ступай, а я те вслед посмотрю. Уж я тебя волку не дам!” – прибавил он, всё также матерински мне улыбаясь…»

Придёт время, и матерински улыбающийся мужик Марей станет опорой «нового взгляда» писателя на жизнь, «почвеннического» миросозерцания.

Отрочество в Военно-инженерном училище

27 февраля 1837 года давно хворавшая маменька почуяла свой смертный час, попросила икону Спасителя, благословила детей и отца. Похоронили её на Лазаревском кладбище ещё молодой, 36-ти лет. Почти одновременно из Петербурга пришла роковая весть: «Солнце русской поэзии закатилось: убит Пушкин…» По окончании пансиона Карла Чермака в Москве, летом 1837 года отец отправил сына в Петербург, в Военно-инженерное училище.

Достоевский успешно сдал экзамены и вскоре облачился в чёрный мундир с красными погонами, в кивер с красным помпоном и получил звание «кондуктора». Инженерное училище было одним из лучших учебных заведений России. Не случайно оттуда вышло немало замечательных людей. Однокашниками Достоевского были писатель Дмитрий Григорович, художник Константин Трутовский, физиолог Илья Сеченов, инженер-строитель Севастопольских бастионов Эдуард Тотлебен, герой Шипки Фёдор Радецкий. Выпускником Военно-инженерного училища был святитель Игнатий Брянчанинов!

Наряду со специальными здесь преподавались и гуманитарные дисциплины: российская словесность, отечественная и мировая история, гражданская архитектура и рисование. Достоевский преуспевал в науках, но совершенно не давалась ему военная муштра: «Мундир сидел неловко, а ранец, кивер, ружьё – всё это казалось какими-то веригами, которые временно он обязан был носить и которые его тяготили».

Среди приятелей по училищу он держался особняком, предпочитая в свободные минуты уединяться с книгою в угол четвёртой комнаты с окном, смотревшим на Фонтанку. Григорович вспоминал, что начитанность Достоевского уже тогда изумляла его: Гомер, Шекспир, Гёте, Гофман, Шиллер. С особым увлечением он говорил о Бальзаке: «Бальзак велик! Не дух времени, но целые тысячелетия приготовили бореньем своим такую развязку в душе человека…»

Замкнутость Достоевского не была врождённым свойством его пылкой, восторженной натуры. В училище он на собственном опыте пережил драму «маленького человека». В этом учебном заведении большую часть «кондукторов» составляли дети высшей военной и чиновничьей бюрократии, причем треть состава – немцы, треть – поляки и ещё треть – русские. Достоевский в их кругу чувствовал себя изгоем и часто подвергался незаслуженным оскорблениям.

Уязвлённая гордость, обострённое самолюбие несколько лет разгорались в юной душе неугасимым огнём. Достоевский стремился «стушеваться», остаться незамеченным, но ведь и тянулся изо всех сил за богатыми сверстниками. Он понимал, подобно будущему герою его, Макару Девушкину, что без чаю жить неприлично и что не для себя он этот чай пьёт, а для других, чтобы сынки богачей российских не думали, будто у него даже на чай денег не имеется…

Впрочем, Достоевский скоро добился уважения и преподавателей, и товарищей по училищу. Все мало-помалу убедились, что это человек незаурядного ума и выдающихся способностей, такой человек, с которым не считаться невозможно. «Я, – вспоминал Григорович, – не ограничился привязанностью к Достоевскому, но совершенно подчинился его влиянию. Оно, надо сказать, было для меня в то время в высшей степени благотворно».

Добрая память осталась у Достоевского от юношеской дружбы с Иваном Николаевичем Шидловским, выпускником Харьковского университета, чиновником Министерства финансов. Они познакомились в первые дни приезда Достоевского в Петербург. Шидловский писал стихи, мечтал о призвании литератора, увлекался философией Шеллинга и верил в божественную силу поэтического слова. Он утверждал, что поэты являются избранными Богом «миросозидателями». «Ведь в “Илиаде” Гомер дал всему древнему миру организацию духовной и земной жизни, – делился Достоевский общими с Шидловским мыслями в письме брату Михаилу. – Поэт в порыве вдохновения разгадывает Бога…»

В 1839 году Шидловский, пережив любовную драму, уехал из Петербурга, и след его затерялся. Говорили, что он стал послушником в монастыре и по совету мудрого старца отправился на «христианский подвиг» в мир. «Он проповедовал Евангелие, и толпа благоговейно его слушала: мужчины стояли с обнажёнными головами, многие женщины плакали». Так ушёл в народ первый на жизненном пути Достоевского религиозный юноша-романтик, будущий прототип князя Мышкина, Алеши Карамазова. «Это был большой для меня человек, и стоит он того, чтобы имя его не пропало», – писал Достоевский.

8 июля 1839 года от апоплексического удара скончался отец. Известие это настолько потрясло Достоевского, что с ним случился припадок, первый симптом тяжелой и неизлечимой болезни – эпилепсии. Горе усугубили не подтвержденные следствием слухи, что отца убили его мужики за крутой нрав и барские прихоти.

Начало литературной деятельности. «Бедные люди»

12 августа 1843 года Достоевский окончил полный курс наук в верхнем офицерском классе и был зачислен на службу в инженерный корпус при Санкт-Петербургской инженерной команде. Но прослужил он там недолго. 19 октября 1844 года Достоевский решил круто изменить жизнь и ушёл в отставку. Ещё в училище он с упоением, слово за словом переводил «Евгению Гранде» Бальзака, вживался в ход мысли, в движение образов великого романиста Франции. Но переводы не могли утолить разгоравшуюся в нём литературную страсть.

Однажды Достоевский пережил «видение на Неве». Вечерело. Он возвращался домой с Выборгской и «бросил пронзительный взгляд» вдоль Невы «в морозно-мутную даль». Вдруг показалось ему, что «весь этот мир, со всеми жильцами его, сильными и слабыми, со всеми жилищами их, приютами нищих или раззолочёнными палатами, в этот сумеречный час походит на фантастическую грёзу, на сон, который, в свою очередь, тотчас исчезнет, искурится паром к тёмно-синему небу». И представилось ему «в каких-то тёмных углах, какое-то титулярное сердце, честное и чистое… а вместе с ним какая-то девочка, оскорблённая и грустная». И «глубоко разорвала» ему «сердце вся их история».

В душе Достоевского совершился внезапный переворот. Отлетели в небытие игры воображения по готовым литературно-романтическим образцам. Он прозрел, впервые увидев мир глазами «маленьких людей»: бедного чиновника, Макара Алексеевича Девушкина, и любимой им девушки Вареньки Добросёловой. Достоевский приступил к работе над оригинальным романом «Бедные люди», романом в письмах, где повествование ведётся в форме переписки этих людей.

И вот пришла «самая восхитительная минута» его жизни. Это было на исходе весны 1845 года. «Воротился я домой уже в четыре часа, в белую, светлую как днём петербургскую ночь… Вдруг звонок, чрезвычайно меня удививший, и вот Григорович и Некрасов бросаются обнимать меня, в совершенном восторге, и оба чуть сами не плачут. Они накануне вечером… взяли мою рукопись и стали читать на пробу: “С десяти страниц видно будет”. Но, прочтя десять страниц, решили прочесть ещё десять, а затем, не отрываясь, просидели уже всю ночь до утра, читая вслух и чередуясь, когда один уставал».

Ранним утром Некрасов вбежал в квартиру Белинского с радостным известием: «Новый Гоголь явился!» – «У вас Гоголи-то, как грибы растут», – проворчал спросонок Белинский. Но рукопись взял. Вечером того же дня Некрасов застал Белинского в возбуждённом состоянии. «Где же вы пропали, – досадливо заговорил он. – Где же этот ваш Достоевский? Что он, молод? Разыщите его быстрее, нельзя же так!»

«И вот, – вспоминал Достоевский в «Дневнике писателя» за 1877 год, – меня привели к нему. Помню, что на первый взгляд меня очень поразила его наружность, его нос, его лоб; я представлял его себе почему-то совсем другим – “этого ужасного, этого страшного критика”. Он встретил меня чрезвычайно важно и сдержанно. “Что ж, оно так и надо”, – подумал я, но не прошло, кажется, и минуты, как всё преобразилось: важность была не лица, не великого критика, встречающего двадцатидвухлетнего начинающего писателя, а, так сказать, из уважения его к тем чувствам, которые он хотел мне излить как можно скорее, к тем важным словам, которые чрезвычайно торопился мне сказать. Он заговорил пламенно, с горящими глазами: “Да вы понимаете ль сами-то, – повторял он мне несколько раз и вскрикивая по своему обыкновению, – что это вы такое написали!” Он вскрикивал всегда, когда говорил в сильном чувстве. “Вы только непосредственным чутьём, как художник, это могли написать, но осмыслили ли вы сами-то всю эту страшную правду, на которую вы нам указали? Не может быть, чтобы вы в ваши двадцать лет уж это понимали. Да ведь этот ваш несчастный чиновник – ведь он до того заслужился и до того довёл себя уже сам, что даже и несчастным-то себя не смеет почесть от приниженности и почти за вольнодумство считает малейшую жалобу, даже права на несчастье за собой не смеет признать, и, когда добрый человек, его генерал, дает ему эти сто рублей, – он раздроблен, уничтожен от изумления, что такого, как он, мог пожалеть “их превосходительство”, не его превосходительство, а “их превосходительство”, как он у вас выражается! А эта оторвавшаяся пуговица, а эта минута целования генеральской ручки, – да ведь тут уж не сожаление к этому несчастному, а ужас, ужас! В этой благодарности-то его ужас! Это трагедия! Вы до самой сути дела дотронулись, самое главное разом указали. Мы, публицисты и критики, только рассуждаем, мы словами стараемся разъяснить это, а вы, художник, одною чертой, разом в образе выставляете самую суть, чтоб ощупать можно было рукой, чтоб самому не рассуждающему читателю стало вдруг всё понятно! Вот тайна художественности, вот правда в искусстве! Вот служение художника истине! Вам правда открыта и возвещена как художнику, досталась как дар, цените же ваш дар и оставайтесь верным и будете великим писателем!..”

Всё это он тогда говорил мне. Всё это он говорил потом обо мне и многим другим, ещё живым теперь и могущим засвидетельствовать. Я вышел от него в упоении. Я остановился на углу его дома, смотрел на небо, на светлый день, на проходивших людей и весь, всем существом своим, ощущал, что в жизни моей произошёл торжественный момент, перелом навеки, что началось что-то совсем новое, но такое, чего я и не предполагал тогда даже в самых страстных мечтах моих. (А я был тогда страшный мечтатель). “И неужели вправду я так велик”, – стыдливо думал я про себя в каком-то робком восторге».

Успех «Бедных людей», опубликованных в «Петербургском сборнике» Некрасова (СПб., 1846), не был случайным. В этом романе Достоевский, по его же словам, затеял «тяжбу со всею литературою» – и прежде всего с гоголевской «Шинелью». Гоголь смотрит на своего Башмачкина со стороны. У Достоевского всё иначе: сам герой, сам «маленький человек», обретая голос, начинает судить и себя и окружающую действительность. Оценивая роман «Бедные люди», В. Н. Майков писал: «Манера Достоевского в высшей степени оригинальна, и его меньше чем кого-либо можно назвать подражателем Гоголя… Гоголь – поэт по преимуществу социальный, а Достоевский – по преимуществу психологический. Для одного индивидуум важен как представитель известного общества или известного круга; для другого самое общество интересно по влиянию его на личность индивидуума».

Оказалось, что не безличен «маленький человек», а скорее наоборот: со страниц «Бедных людей» встала во весь рост противоречивая, «усиленно сознающая себя личность». Есть в ней немало добрых, симпатических сторон. Бедные люди, например, глубоко отзывчивы на чужое несчастье, на чужую боль. Благодаря этой душевной чуткости в письмах Макара Алексеевича и Вареньки воскресают судьбы многих несчастных людей: тут и семья чиновника Горшкова, живущая в комнате, где даже «чижики мрут», и драматическая история студента Покровского с беззаветно любящим его отцом. «Многогеройность» романа по-своему отражает душевную широту и щедрость «маленьких людей».

И всё-таки мысль Достоевского далека от сердечного умиления своими героями. Открытие новой манеры изображения человека изнутри, в форме исповеди, было одновременно и открытием несравненно более глубокого драматического содержания. Оказалось, что «маленький человек» представляется бессловесным и забитым, если наблюдать за ним со стороны. А на самом-то деле душа его безмерно сложна и трагически противоречива – и прежде всего потому, что он наделён обострённым сознанием собственного я, собственной личности. «Маленький человек» – обидчивый человек, чутко откликающийся на любое унижение его достоинства. В отличие от гоголевского Башмачкина, Девушкин Достоевского уязвлён не столько бедностью, сколько амбицией – болезненной гордостью. Беда его не в том, что он беднее прочих, а в том, что он чувствует себя «хуже» прочих. Он очень озабочен тем, как на него смотрят те, кто «наверху»: что о нём говорят, как о нём думают. «Чужое мнение» начинает руководить всеми его поступками. Вместо того чтобы оставаться самим собой и развивать данные ему от Бога способности, Макар хлопочет о том, чтобы «стушеваться». И новая шинель ему нужна не для себя: он при его скудных средствах и в старой бы шинели походил. Но ведь они, все, кто выше его на общественной лестнице, в том числе и писатели, «пашквилянты неприличные», тут же пальцем на него будут указывать, «что вот, дескать, он какой неказистый». Для «других» Макар и ест, и пьёт, и одевается: «чаю не пить как-то стыдно… ради чужих и пьёшь… для вида, для тона».

В самом начале романа Достоевский отсылает читателей к известной христианской заповеди: «Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды?» (Мф. 6: 25). Помрачённый гордыней герой живёт и действует вопреки этой заповеди Спасителя: «Ведь для людей и в шинели ходишь, да и сапоги, пожалуй, для них же носишь. Сапоги в таком случае… нужны мне для поддержки чести и доброго имени; в дырявых же сапогах и то и другое пропало».

Та же гордыня губит, в конечном счёте, и любовь Макара к Вареньке. Выступая по отношению к ней в качестве благодетеля, он очень озабочен тем, как ответит ему любимая за его добро. «Чего вам недостаёт у нас? Мы на вас не нарадуемся, вы нас любите – так и живите там смирненько…» «Блажь, блажь, Варенька, просто блажь! Оставь вас так, так вы там головкой своей и чего-чего не передумаете. И то не так и это не так! А я вижу теперь что это всё блажь. Да чего же вам недостаёт у нас, маточка, вы только скажите! Вас любят, вы нас любите, мы все довольны и счастливы – чего же более?» Нарушается другая евангельская заповедь: «Итак, когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди» (Мф. 6: 2). Сам того не подозревая, Макар становится тираном – и Варенька бежит от его благодеяний.

Судя по «Бедным людям», Достоевский не только знаком с учением утопических социалистов, но и спорит с ними. Они полагали, что зло мира заключается в экономическом неравенстве. Если нравственно перевоспитать богатых и убедить, чтобы они поделились с бедными частью своих благ, – на земле водворится «царство правды», «мировая гармония». Достоевский сомневается в этом. Он показывает, что зло в человеке лежит глубже, чем думают социалисты. Оно заключено в помрачённой гордыней и тщеславием природе человека. Равенство материальных благ через «благодеяние» не только не смягчит отношений между людьми, а скорее даст обратные результаты. В романе Достоевского есть глубокий философский подтекст. Речь в нём идёт не только о бедном чиновнике, но и о «бедном человечестве». В бедных слоях лишь нагляднее проступает болезнь, свойственная современной цивилизации.

Критики не уловили сперва этой мысли Достоевского. «Бедные люди» уже в первых критических интерпретациях Белинского и В. Н. Майкова были рассмотрены как социально-психологический роман. Различие заключалось лишь в том, что Белинский сделал акцент на социально-обличительном его потенциале, а Майков – на психологическом. Эти критические отклики оказали решающее влияние на осмысление первого опыта Достоевского в отечественной науке, которая, развивая основные положения Белинского и Майкова, как правило, игнорировала заключённое в этом романе идеологическое содержание. Как отметила В. Е. Ветловская, «Бедные люди» наряду с социально-психологической тематикой содержат идеологический подтекст: Достоевский вступает в полемику с отвлечёнными идеями утопических социалистов, подвергая сомнению главное положение их теории. Каждый фрагмент романа – художественный эксперимент, в котором автор на судьбах героев показывает нежизнеспособность, утопизм идеи «спасительного благодеяния». Так в «Бедных людях» созревает идейно-эстетическое зерно будущего идеологического романа.

Успех первого романа вскружил Достоевскому голову. Письма его к брату зимой 1845 и весной 1846 годов полны безграничного тщеславия: «Ну, брат, никогда, я думаю, слава моя не дойдет до такой апогеи, как теперь. Всюду почтение неимоверное, любопытство насчёт меня страшное. Я познакомился с бездной народа, самого порядочного. Князь Одоевский просит меня осчастливить его своим посещением, а граф Сологуб рвёт на себе волосы от отчаянья. Панаев объявил ему, что есть талант, который их всех в грязь втопчет. Все меня принимают, как чудо. Я не могу даже раскрыть рта, чтобы во всех углах не повторяли, что Достоевский что-то сказал, Достоевский что-то хочет делать. Белинский любит меня, как нельзя более…»

В следующей повести «Двойник. Петербургская поэма», развивая достигнутый успех, Достоевский сосредоточил внимание на трагических последствиях болезненного состояния души «маленького человека», чиновника Голядкина, «амбиция» которого перерастает в болезнь и приводит к раздвоению личности – сумасшествию. В процессе этого раздвоения появляется отделившееся от героя «облако» – второе я, Голядкин-младший, успешно добивающийся того, что Голядкину-старшему в руки не даётся. Между двумя Голядкиными устанавливаются довольно сложные отношения. Голядкин-старший тянется к младшему и завидует ему, потому что в «двойнике» сосредоточено всё льстивое и ловкое, что таится в его собственной душе. Но одновременно Голядкин-старший презирает, ненавидит Голядкина-младшего за наглость и цинизм.

Достоевский высоко ценил замысел «Двойника», видя в герое этой повести свой «главнейший подпольный тип». «Повесть эта, – писал он, – мне положительно не удалась, но идея её была довольно светлая, и серьёзнее этой идеи я никогда ничего в литературе не производил». Здесь впервые намечена тема душевного подполья, которая получит дальнейшую разработку в «Записках из подполья» и в романах вплоть до кошмара Ивана Карамазова. Кроме того, в этой повести предвосхищается типичный для зрелых романов Достоевского приём окружения главных героев низменными их подобиями: Раскольников – Лужин и Свидригайлов, Иван Карамазов – Смердяков и чёрт.

От изображения среды, от анализа социальных обстоятельств, накладывающих свою печать на характер «маленького человека», Достоевский всё решительнее уходит в исследование противоречий человеческой природы, реализуя свою «программу», сформулированную в письме к брату Михаилу: «Человек есть тайна. Её надо разгадать, ежели будешь её разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время».

Это отступление от установок Белинского сначала настораживает, а потом раздражает критика. В письме к П. В. Анненкову от 15 февраля 1848 года Белинский высказался по поводу Достоевского резко и откровенно: «Надулись же мы, друг мой, с Достоевским – гением! О Тургеневе не говорю – он тут был самим собою, а уж обо мне, старом чёрте, без палки нечего и толковать. Я, первый критик, разыграл тут осла в квадрате».

С 1846 года отношения Достоевского с кругом «Современника» становятся всё более сложными. «Господина Прохарчина» он отдает Краевскому, редактору «Отечественных записок». Происходит размолвка с Некрасовым. «Скажу тебе, – пишет он брату в ноябре 1846 года, – что я имел неприятность окончательно поссориться с “Современником” в лице Некрасова… Теперь они выпускают, что я заражён самолюбием, возмечтал о себе и предаюсь Краевскому затем, что Майков хвалит меня… Что же касается до Белинского, то это такой слабый человек, что даже в литературных мнениях у него пять пятниц на неделе».

А. Я. Панаева вспоминала об особых нравах, царивших тогда в кружке Белинского: «С появлением молодых литераторов в кружке беда была попасть им на зубок, а Достоевский, как нарочно, давал к этому повод своею раздражительностью и высокомерным тоном, что он несравненно выше их по своему таланту». Распространили слух о том, что Достоевский требовал напечатать «Бедные люди» в «Петербургском сборнике» Некрасова с золотой каймой. По этому поводу Тургенев и Некрасов сочинили эпиграмму «Послание Белинского к Достоевскому», начинающуюся строфой:

Витязь горестной фигуры,

Достоевский, милый пыщ,

На носу литературы

Рдеешь ты, как новый прыщ…

Однако причины разрыва Достоевского с Белинским не сводятся к личным обидам. Были и другие, более глубокие мотивы, вызвавшие этот разрыв. В середине сороковых годов Белинский становится атеистом. В 1845 году он пишет Герцену: «Истину я взял себе и в словах Бог и религия вижу тьму, мрак, цепи и кнут». Белинский восстает на Бога из любви к человечеству. Он отказывается верить в Творца несовершенного мира. Он фанатик любви к людям: «Социальность, социальность или смерть! Вот девиз мой».

В «Дневнике писателя» (1873) Достоевский подробно рассказывает о том, как в 1846 году Белинский «бросился обращать его в свою веру». «Я застал его страстным социалистом, и он прямо начал со мной с атеизма… Ему надо было низложить эту религию, из которой вышли нравственные основания отрицаемого им общества. Семейство, собственность, нравственную ответственность личности он отрицал радикально. <…> Тут оставалась, однако, сияющая личность самого Христа, с которою всего труднее было бороться. Учение Христово он, как социалист, необходимо должен был разрушать, называть его ложным и невежественным человеколюбием, осуждённым современною наукой и экономическими началами, но всё-таки оставался пресветлый лик Богочеловека, его нравственная недостижимость, его чудесная и чудотворная красота. Но в беспрерывном, неугасимом восторге своём Белинский не остановился даже и перед этим неодолимым препятствием, как остановился Ренан, провозгласивший в своей полной безверия книге “Жизнь Иисуса”, что Христос всё-таки есть идеал красоты человеческой, тип недостижимый, которому нельзя уже более повториться даже и в будущем.

– Да знаете ли вы, – взвизгивал он раз вечером (он иногда как-то взвизгивал, если очень горячился), обращаясь ко мне, – знаете ли вы, что нельзя насчитывать грехи человеку и обременять его долгами и подставными ланитами, когда общество так подло устроено, что человеку невозможно не делать злодейств, когда он экономически приведен к злодейству, и что нелепо и жестоко требовать с человека того, чего уже по законам природы не может он выполнить, если бы даже хотел».

И, обращаясь ко второму гостю, указывая на Достоевского, Белинский продолжал: «“Мне даже умилительно смотреть на него: каждый-то раз, когда я вот так помяну Христа, у него всё лицо изменяется, точно заплакать хочет. Да поверьте же, что ваш Христос, если бы родился в наше время, был бы самым незаметным и обыкновенным человеком; так и стушевался бы при нынешней науке и при нынешних двигателях человечества”.

– Ну не-е-ет! – подхватил друг Белинского. (Я помню, мы сидели, а он расхаживал взад и вперёд по комнате). – Ну нет; если бы теперь появился Христос, он бы примкнул к движению и стал во главе его…

– Ну да, ну да, – вдруг и с удивительною поспешностью согласился Белинский. – Он бы именно примкнул к социалистам и пошёл за ними …

В последний год его жизни я уже не ходил к нему. Он меня невзлюбил: но я страстно принял тогда всё его учение».

К. В. Мочульский[16] считает, что «слова эти не оставляют никакого сомнения: Белинский обратил Достоевского в свою веру; он “страстно” принял весь его атеистический коммунизм. “Человеколюбивый либерал” изменил своему христианскому утопизму и отрекся от “сияющей личности Христа”». Но, однако, категорические суждения Мочульского нуждаются в существенных коррективах. Не случайно Достоевский бледнел и мучился, когда Белинский отрицал божественное происхождение Христа. Вероятно, семена глубокой веры, посеянные в душу Достоевского в детские годы, удерживали его от свойственных Белинскому крайностей. А потому и «страстное приятие» учения Белинского сопровождалось в душе писателя знакомой нам по героям его романов (Версилов в «Подростке», Иван Карамазов в «Братьях Карамазовых») «мукой раздвоения».

Кружки Петрашевского и Дурова

Не только по личным, но и по мировоззренческим основаниям Достоевский покинул кружок Белинского и потянулся к петрашевцам. В их среде он нашёл людей, у которых отношение к христианскому вероучению было более терпимым. Ведь, по словам Достоевского, «зарождающийся социализм сравнивался тогда, даже некоторыми из коноводов его, с христианством и принимался лишь за поправку и улучшение последнего сообразно веку и цивилизации». В конце 1846 года круг знакомых Достоевского резко меняется. Он сходится с братьями Бекетовыми, с А. Н. Плещеевым, посещает литературный салон Майковых. Дружба с Аполлоном Майковым, христианские убеждения которого оставались неизменными, начиная с юных лет и до глубокой старости, сохранилась у Достоевского на всю жизнь.

С 1847 года писатель сближается с Михаилом Васильевичем Петрашевским, чиновником Министерства иностранных дел, поклонником и пропагандистом Фурье. Он посещает его «пятницы», где находит новых друзей. Здесь бывают Сергей Дуров, Александр Пальм, Михаил Салтыков, молодые учёные Николай Мордвинов и Владимир Милютин. Горячо обсуждаются новейшие социалистические учения, расширяется число их сторонников. Недавно приехавший в Россию из Европы Николай Спешнев носится с идеей революционного переворота.

В ноябре 1848 года Достоевский вместе с Плещеевым, Дуровым и другими петрашевцами организуют свой кружок. Достоевский сходится тогда с Плещеевым и, по-видимому, знакомится с «символом» его «веры», который был иным, чем у фурьериста Петрашевского и сенсимониста Салтыкова. Кумир Плещеева – французский евангельский социалист, католический аббат Фелисите Роберт Ламенне. Главный труд Ламенне «Слова верующего» («Parolesd’uncroyant», 1834 год) Плещеев переводит на русский язык.

Ламенне утверждал веру в скорое пришествие тысячелетнего царства Христова. «Весь мир, – писал он, – исполнен тревоги и смятения. Прислушайтесь, и ваше ухо уловит странный шум, который несётся отовсюду. Положите руку на землю, и вы почувствуете, что она содрогается. Поднимитесь на высоту, и вы увидите на горизонте багровое облако и красное зарево» – предвестие восхода над землёю “нового солнца”». «Живой и чистый свет засияет с вышины, как отражение лика Божьего. При этом свете люди познают друг друга; каждый полюбит себя в брате своём, и не будет более ни великих, ни малых; все семьи станут одной семьёй, все народы составят один народ».

Ламенне проповедует не революционное насилие, а спасительную любовь. «Люди должны вспомнить, что они братья между собою, что они – дети одного отца и одной матери. Любите друг друга, и вам не будут страшны ни вельможи, ни князья, ни цари. Они сильны только потому, что вы разъединены, что вы не любите друг друга, как братья. Нe говорите: “вот это один народ, а я – другой народ”, ибо все народы на земле имели одного прародителя – Адама и имеют на небе одного отца – Бога. Любите Бога больше всего и ближнего, как самого себя, – и рабство исчезнет с лица земли. Земля – печальна и суха, но она снова зазеленеет. Дыхание зла не вечно будет проноситься по ней всё сжигающим вихрем. Приготовьте ваши души к этому времени, ибо оно приближается. Христос, распятый за вас, обещал освободить вас. Верьте Его обету и, чтобы ускорить его выполнение, исправляйте то, что нуждается в исправлении, упражняйтесь во всех добродетелях и любите друг друга, как любил вас до самой смерти Спаситель рода человеческого».

Между христианским социализмом Ламенне и учениями Фурье и даже Сен-Симона существовали глубокие различия. Материализм социалистов, отрицание ими традиционной религии, морали и семьи Ламенне не принимал. Но христианство своё он сводил к торжеству идей свободы, равенства и братства. Обмирщая религиозные догматы, Ламенне отрицал главный из них, который камнем стоял на пути его веры. Это догмат о первородной повреждённости человека. В книге «Esquissed’unephilosophie» («Эскиз философии», 1846) Ламенне утверждал, что «человеческая природа подчинена закону прогресса. А потому доктрина первородного греха ошибочна и внутренне противоречива: как проявление индивидуальной воли, грех не может быть наследственным».

Вероятно, Достоевский сомневался в столь завышенной оценке социалистами-утопистами человеческих сил и возможностей. Может ли сердце человеческое проявить такую силу любви к людям, которой обладал Иисус Христос, или надежды на это остаются уделом прекраснодушных петербургских «мечтателей»?

«Белые ночи. Сентиментальный роман. (Из воспоминаний мечтателя)» («Отечественные записки», 1848, № 12) Достоевский издаёт с посвящением поклоннику Ламенне и своему другу, поэту Плещееву. Петербургский мечтатель, случайно познакомившись в белую ночь с милой девушкой Настенькой, выходит из уединённого подпольного существования. Трагедия случайной встречи двух мечтателей в призрачном свете белой петербургской ночи заключается в том, что оба героя не в состоянии выйти из заколдованного круга выношенных в долгом уединении грёз. В основе этих грёз – мечта о любви, о братстве людей. Героям даётся полное право любить друг друга как брат и сестра, но с обеих сторон им заказано другое. В самом начале знакомства Настенька предупреждает мечтателя: «На дружбу я готова, вот вам рука моя… А влюбиться нельзя, прошу вас!» Но потом она говорит с досадой и недоумением: «Послушайте, зачем мы всё не так, как бы братья с братьями?»

Слабое сердце мечтателя любит Настеньку глубоко личной любовью, да и у самой Настеньки тайная влюблённость в мечтателя вступает в противоречие с любовью к ожидаемому избраннику. Вместо желанной гармонии наступает разлад. Оказывается, что избирательная человеческая любовь не столько соединяет, сколько разобщает людей. «Ведь мы теперь навсегда вместе, не правда ли?» – говорит наивная героиня, обращаясь к мечтателю, который думает в ответ про себя: «О! Настенька, Настенька! Если б ты знала, в каком я теперь одиночестве!»

И вот грустный финал этой повести. Идущая под венец с другим человеком Настенька пишет мечтателю с трогательной беззащитностью: «Не обвиняйте меня, потому что я ни в чём не изменилась перед вами; я сказала, что буду любить вас, я и теперь вас люблю, больше, чем люблю. О Боже! если б я могла любить вас обоих разом! О, если б вы были он!»

Драма героев заключается в том, что две любви нельзя слить в одну любовь. То чувство, которое боготворили мечтатели-социалисты, в котором видел Ламенне спасительную силу, объединяющую людей в братскую семью, оказалось в слабом человеке чувством, трагически раздвоенным. Эта тема получит развитие в романе «Идиот», в любви князя Мышкина к Аглае и Настасье Филипповне.

Арест. Сибирь и каторга. «Записки из Мёртвого дома»

Радикальные настроения «петрашевцев» подогреваются событиями февральской революции 1848 года в Париже. Достоевский – натура страстная и увлекающаяся – высказывается за немедленную отмену крепостного права. 15 апреля 1849 года на одной из «пятниц» он читает запрещённое «Письмо Белинского к Гоголю». Левое крыло петрашевцев во главе с Н. А. Спешневым стремится к активной пропаганде и предлагает Достоевскому принять участие в устройстве тайной типографии…

Но судьба всех членов кружка уже предрешена. 23 апреля 1849 года тридцать семь его участников, в том числе и Достоевский, оказываются в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. Во время длительного следствия Достоевский держится стойко, откровенно отвечает на вопросы, касавшиеся его убеждений, и старается не подвести своих товарищей. Идеи социализма он оценивает так: «Социализм предлагает тысячи мер к устройству общественному… Во всех системах его я вижу ошибки… Я уверен, что применение хотя бы которой-нибудь из них поведёт за собой неминуемую гибель, я не говорю у нас, но даже во Франции… Социализм – это наука в брожении, это хаос, это алхимия прежде химии, астрология прежде астрономии; хотя, мне кажется, из теперешнего хаоса выработается впоследствии что-нибудь стройное, благоразумное и благодетельное для общественной пользы».

Мужественно переживает писатель семимесячное следствие, завершившееся приговором к смертной казни…

И вот на Семеновском плацу раздаётся команда: «На прицел!» «Момент этот был поистине ужасен, – вспоминал один из друзей по несчастью. – Сердце замерло в ожидании, и страшный момент этот продолжался полминуты». Но… выстрелов не последовало. Рассыпалась барабанная дробь, через площадь проскакал адъютант императора, и глухо, словно в туманном и кошмарном сне, донеслись слова: «Его Величество по прочтении всеподданнейшего доклада… повелел вместо смертной казни… в каторжную работу в крепостях на четыре года, а потом рядовым…»

Жизнь… Она «вся пронеслась вдруг в уме, как в калейдоскопе, быстро, как молния и картинка, – вспоминал Достоевский. – Зачем такое надругательство? Нет, с человеком нельзя так поступать».

В рождественскую ночь 25 декабря 1849 года его заковали в кандалы, усадили в открытые сани и отправили в дальний путь… Шестнадцать дней добирались до Тобольска в метели, в сорокаградусные морозы. «Промерзал до сердца», – вспоминал Достоевский этот печальный путь навстречу неведомой судьбе. В Тобольске «несчастных» навестили жёны декабристов Наталия Дмитриевна Фонвизина и Прасковья Егоровна Анненкова – женщины, подвигом которых восхищалась Россия. Сердечное общение с ними укрепило душевные силы. А на прощание каждому подарили они по Евангелию. Эту вечную книгу, единственную, дозволенную в остроге, Достоевский берёг всю жизнь, как святыню…

Ещё шестьсот вёрст пути – и перед Достоевским раскрылись и захлопнулись на четыре года ворота Омского острога, где ему был отведён «аршин пространства», три доски на общих нарах с уголовниками в зловонной, грязной казарме. «Это был ад, тьма кромешная». Грабители, насильники, убийцы детей и отцеубийцы, воры, фальшивомонетчики… «Чёрт трое лаптей сносил, прежде чем нас собрал в одну кучу», – мрачно шутили каторжники.

Он был в остроге чернорабочим: обжигал и толок алебастр, вертел точильное колесо в мастерской, таскал кирпич с берега Иртыша к строящейся казарме, разбирал старые барки, стоя по колени в холодной воде…

Но не тяжесть каторжных работ более всего мучила его. Вся предшествующая жизнь оказалась миражом, горькой иллюзией и обманом перед лицом того, что теперь открылось перед ним. В столкновении с каторжниками наивными показались недавние планы переустройства жизни на разумных началах. «“Вы дворяне, железные носы, нас заклевали. Прежде господином был, народ мучил, а теперь хуже последнего, наш брат стал”, – вот тема, которая разыгрывалась четыре года», – вспоминал Достоевский. Причём за этими словами стояла не только понятная и оправданная социальная неприязнь. Казалось, что бездна непреодолима, что он и каторжники принадлежат к разным, враждующим друг с другом нациям.

Но вот однажды Достоевский возвращался с работ с конвойным, и к нему подошла женщина с девочкой лет десяти. Она шепнула что-то девочке на ухо, а та подошла к Достоевскому и, протягивая ручонку, сказала: «На, несчастный, возьми копеечку, Христа ради!» Кольнуло в сердце, вспомнилось детское, давнее. Берёзовый лес в Даровом. Крик: «Волк бежит!» И ласковый голос мужика Марея: «Ишь ведь, испужался… Полно, родный… Христос с тобой…»

По-новому взглянул теперь Достоевский и на окружающих его каторжан. «И в каторге между разбойниками я, в четыре года, отличил наконец людей, – писал он брату Михаилу. – Поверишь ли: есть характеры глубокие, сильные, прекрасные, и как весело было под грубой корой отыскать золото… Что за чудный народ. Вообще время для меня не потеряно. Если я узнал не Россию, так русский народ хорошо, и так хорошо, как, может быть, не многие знают его».

В чём же увидел Достоевский источник нравственной силы народа? В «Записках из Мёртвого дома», где писатель подвёл итоги жизни на каторге, есть эпизод, особо выделенный им: «Арестанты молились очень усердно, и каждый из них каждый раз приносил в церковь свою нищенскую копейку на свечку или клал на церковный сбор. “Тоже ведь и я человек, – может быть, думал он или чувствовал, подавая, – перед Богом-то все равны…” Причащались мы за ранней обедней. Когда священник с чашей в руках читал слова: “…но яко разбойника мя прими”, – почти все повалились в землю, звуча кандалами…»

На каторге Достоевский увидел, как далеки были рассудочные теории «нового христианства» социалистов от того сердечного знания Христа, каким обладал русский народ. С каторги Достоевский вынес «символ веры», в основу которого легло народное чувство Христа. «Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной».

«Почвенничество» Достоевского

Лишь в 1859 году, после четырёхлетней каторги, после солдатской службы в Семипалатинске, Достоевскому было разрешено жить в столице. Здесь, вместе с братом Михаилом, он издаёт журнал «Время» (1861–1863), а после его запрещения – журнал «Эпоха» (1864–1865). В напряжённом диалоге с современниками Достоевский вырабатывает свой собственный взгляд на задачи русского образованного сословия, получивший название «почвенничества».

Достоевский разделяет историческое развитие человечества на три стадии. В первобытных, патриархальных общинах, о которых остались предания как о «золотом веке» человечества, люди жили массами, коллективно, подчиняясь общему авторитарному закону. Затем наступило время переходное, которое Достоевский называет «цивилизацией». В процессе генетического роста в человеке проснулось личное сознание, а с его развитием – отрицание авторитарного закона. Человек, обожествляя себя, стал терять веру в Бога. «В Европе, например, где развитие цивилизации дошло до крайних пределов развития лица, – вера в Бога в личностях пала».

Но цивилизация, ведущая к распадению масс на личности, – состояние болезненное. «…Человек в этом состоянии чувствует себя плохо, тоскует, теряет источник живой жизни, не знает непосредственных ощущений и всё сознает». Предоставленный самому себе, обожествивший свои собственные силы и возможности, он становится или рабом своей природы, помрачённой первородным повреждением, или рабом слепых кумиров, мнимых божков, вождей, фальшивых авторитетов, как это происходит, например, в повести Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» (1859). В образе лжепророка Фомы Опискина показывается трагедия современного общества, так легко отдающегося во власть ничтожного демагога.

Достоевский не принимал теорию «разумного эгоизма» Чернышевского, изложенную в статье «Антропологический принцип в философии» и художественно воплощённую в романе «Что делать?» Движущей силой общественного развития Чернышевский считал стремление к удовольствию: «Человек любит самого себя», в основе его поступков лежит «мысль о собственной личной пользе, личном удовольствии, личном благе, лежит чувство, называемое эгоизмом». Вслед за этим Чернышевский утверждал, что в природе человека заложен инстинкт общественной солидарности. А потому «разумный эгоист» получает высшее удовольствие, принося пользу ближнему. Достоевский этого оптимизма не разделял. Как христианин, он видел коренную, онтологическую повреждённость человеческой природы. А потому он считал, что идеи Чернышевского могут быть подхвачены циниками и подлецами всех мастей. За формулу «нет никакой разницы между пользой и добром» цепляется, например, старый князь Валковский в романе Достоевского «Униженные и оскорблённые» (1861). На тех же мотивах «разумного эгоизма» строит свою житейскую философию циничный делец Лужин в «Преступлении и наказании».

Первое путешествие по Западной Европе в 1862 году ещё более укрепило Достоевского в мыслях о том, что, опираясь лишь на силы своего ограниченного разума и обожествляя свою «природу», человечество неминуемо движется к катастрофическому концу. В книге «Зимние заметки о летних впечатлениях» (1862) писатель утверждал, что на Западе «все собственники или хотят быть собственниками». Рабочие «тоже все в душе собственники: весь идеал их в том, чтоб быть собственниками и накопить как можно больше вещей; такая уж натура. Натура даром не дается. Всё это веками взращено и веками воспитано».

Провозгласили: «Свобода, равенство и братство!» «Свобода. Какая свобода? Одинаковая свобода всем делать всё что угодно в пределах закона. Когда можно делать всё что угодно? Когда имеешь миллион. Дает ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает всё что угодно, а тот, с которым делают всё что угодно».

Точно так же и братство. Его «сделать нельзя». Оно «само делается, в природе находится». А в природе западной «его в наличности не оказалось, а оказалось начало личное, начало особняка…» Достоевский убеждён, что это безрадостный итог европейского гуманизма, уходящего своими корнями в эпоху Возрождения. Уже тогда мощная энергия обожествившей себя и свои силы человеческой личности посеяла первые семена эгоизма, дающие теперь свои драматические всходы.

Но Достоевский считает, что состояние «цивилизации» – состояние переходное, равно как и сам человек – существо недоконченное, находящееся в стадии «общегенетического роста». И «если б не указано было человеку в этом его состоянии цели» – «он бы с ума сошёл всем человечеством». Цель указана, идеал есть – Христос. В чём закон этого идеала? «Достигнуть полного могущества сознания и развития, вполне сознать своё я – и отдать это всё самовольно для всех… В этой идее есть нечто неотразимо-прекрасное, сладостное, неизбежное и даже необъяснимое – всё отдавая, ничего себе не требовать».

С этих позиций писатель подвергает критике современных социалистов. Социалисты взяли у христианства идею братства, но решили прийти к нему слишком лёгким путём. Они поставили нравственное совершенствование общества в прямую зависимость от экономического строя и тем самым низшую, экономическую область превратили в высшую. Изъян их учений в том, что в сфере духовной они требуют от человека слишком мало. В их теориях не учитывается противоречивая, «недовоплощённая» натура человека и снимается бремя тяжёлого, повседневного труда внутреннего совершенствования. Как Раскольников, они «хотят с одной логикой натуру перескочить», не замечая, что «зло» в человеке лежит глубже, а добро – выше тех границ, которые их учениями определяются.

Только христианство стремится к братству через духовное очищение каждого человека независимо от условий его жизни, вопреки влиянию среды. Для братства требуются не разумные доводы, а чисто эмоциональные побуждения: «Надо, чтобы оно само собой сделалось, чтоб оно было в натуре, бессознательно, в природе самого племени заключалось». В русском православном народе, по Достоевскому, ещё сохранилось это начало христианского братского единения. И потому народ наш инстинктивно тянется к братству, к общине, к согласию, «несмотря на вековые страдания нации, несмотря на варварскую грубость и невежество, укоренившиеся в нации, несмотря на вековое рабство, на нашествие иноплеменников».

Только на этот идеал, живущий в сердце народа, и должен опираться русский человек, мечтающий о братстве. Поэтому Достоевский упрекает социалистов в отвлечённости, в книжности их утопий: «Вы зовёте с собой на воздух, навязываете то, что истинно в отвлечении, и отнимаете всех от земли, от родной почвы. Куда уж сложных – у нас самых простых-то явлений нашей русской почвы не понимает молодёжь, вполне разучились быть русскими. …Вы спросите, что ж Россия-то на место этого даст? Почву, на которой укрепиться вам можно будет – вот что даст. Ведь вы говорите непонятным нам, массе, языком и взглядами. …Вы только одному общечеловеческому и отвлечённому учите, а еще матерьялисты».

Достоевский считает, что высокий идеал уберегла православная вера, воспитывающая личность, готовую на братство. Поэтому русская интеллигенция должна отречься от умозрительных теорий западноевропейских социалистов, вернуться к народу, к «почве» и завершить великое «общее дело» человечества: «Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского; он верит, что спасётся лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово. Вот наш русский социализм! Вот над присутствием в народе русском этой высшей единительно-“церковной” идеи вы и смеётесь, господа европейцы наши».

«Русская идея», которую разрабатывает и формирует Достоевский, не националистична, а всечеловечна. «Мы предугадываем, – пишет он, – что характер нашей будущей деятельности должен быть в высшей степени общечеловеческий, что русская идея, может быть, будет синтезом всех тех идей, которые с таким упорством, с таким мужеством развивает Европа…»

Идеалом русского человека в его развитии Достоевский считает Пушкина. Позднее в знаменитой речи на открытии памятника Пушкину в Москве в 1880 году Достоевский отметит: «Нет, положительно скажу, не было поэта с такою всемирною отзывчивостью, как Пушкин, и не в одной только отзывчивости тут дело, а в изумляющей глубине её, а в перевоплощении своего духа в дух чужих народов, перевоплощении почти совершенном, а потому и чудесном, потому что нигде ни в каком поэте целого мира такого явления не повторилось. Это только у Пушкина, и в этом смысле, повторяю, он явление невиданное и неслыханное, а по-нашему, и пророческое, ибо… ибо тут-то и выразилась наиболее его национальная русская сила, выразилась именно народность его поэзии, народность в дальнейшем своём развитии, народность нашего будущего, таящегося уже в настоящем, и выразилась пророчески. Ибо что такое сила духа русской народности как не стремление её в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности? Став вполне народным поэтом, Пушкин тотчас же, как только прикоснулся к силе народной, так уже и предчувствует великое грядущее назначение этой силы. Тут он угадчик, тут он пророк».

Достоевский понимал, что культурному слою русского общества предстоит долгий и трудный путь. «Время окончательного соединения оторванного теперь от почвы общества – ещё впереди». Когда надежды на гармонический исход крестьянской реформы рухнули, Достоевский тем более укрепился в мысли о тернистых путях к идеалу. Главное внимание он стал уделять драматическим и даже трагическим тупикам, которые подстерегают русского интеллигента в его духовных скитаниях.

Своеобразной прелюдией к великому «Пятикнижию» явилась повесть Достоевского «Записки из подполья» (1864), в которой он вывел героя, генетически восходящего к типу «лишнего человека». Предшественники Достоевского видели причины появления «лишних людей» в окружающих социальных обстоятельствах, не дающих возможности развернуться богатым возможностям, заключённым в их натуре. Достоевский увидел эту причину в другом – в безверии «лишнего человека», за душою которого «нет ничего святого». Человек, потерявший веру в сверхличные духовные ценности, попадает в плен тёмных начал своей природы. Сознание такого человека становится болезненно прихотливым и неуправляемым. Без веры он лишается духовного центра, организующего личность, а потому все его мысли и побуждения разбегаются в стороны и никак не могут собраться, обрекая его на вечное беспокойство, на болезненную, тоскливую подвижность, на бесконечный, ни к чему окончательному не приводящий самоанализ.

Такая «усиленно сознающая себя» личность особенно остро чувствует несостоятельность тех социалистических утопий, которые основаны на вере в разумную и добрую природу человека. «Подпольный парадоксалист» даёт сокрушительную критику этих утопий: «Но всё это золотые мечты. О, скажите, кто это первый объявил, кто первый провозгласил, что человек потому только делает пакости, что не знает настоящих своих интересов; а что если б его просветить, открыть ему глаза на его настоящие, нормальные интересы, то человек тотчас же перестал бы делать пакости, тотчас же стал бы добрым и благородным, потому что, будучи просвещённым и понимая настоящие свои выгоды, именно увидел бы в добре собственную свою выгоду, а известно, что ни один человек не может действовать зазнамо против собственных своих выгод, следственно, так сказать, по необходимости стал бы делать добро?

Конечно, никак нельзя гарантировать (это уж я теперь говорю), что тогда не будет, например, ужасно скучно (потому что что ж и делать-то, когда всё будет расчислено по табличке), зато всё будет чрезвычайно благоразумно. Конечно, от скуки чего не выдумаешь! …Ведь я, например, нисколько не удивлюсь, если вдруг ни с того ни с сего среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен с неблагородной или, лучше сказать, с ретроградной и насмешливою физиономией, упрёт руки в боки и скажет нам всем: а что, господа, не столкнуть ли нам всё это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, единственно с тою целью, чтоб все эти логарифмы отправились к чёрту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить. Это бы ещё ничего, но обидно то, что ведь непременно последователей найдёт: так человек устроен».

Но подпольный парадоксалист в повести Достоевского не только обличитель, но и обличаемый. Его критика, несмотря на остроту и известную справедливость, переходит в проповедь безграничного индивидуализма и скептицизма. Отрицаются не только прекраснодушные социальные утопии, отрицается идея активного, творческого преобразования жизни вообще. Воображаемый оппонент подпольного человека говорит: «Вы хвалитесь сознанием, но вы только колеблетесь, потому что хоть ум у вас и работает, но сердце ваше развратом помрачено, а без чистого сердца – полного, правильного сознания не будет».

Писатель ведёт героя к тому, что он не выдерживает “подполья”. Развенчание героя совершается в истории его отношений с падшей женщиной Лизой. «Он не раз пытается оскорбить и унизить её, но все эти попытки завершаются его же психологическим поражением, так как обнажают его собственную уязвимость, показывают, что он сам несчастлив, – отмечает Г. К. Щенников. – Не он спасает Лизу, а она оказывается способной вызвать в душе его решающий перелом – потребность выйти из состояния “подполья”. Героиня в нравственном отношении выше интеллигента, потому что она человек, верующий в Бога»[17]. Так формируется в финале «Записок из подполья» проблематика романа Достоевского «Преступление и наказание».

Идеологический роман «Преступление и наказание»

С такими мыслями приступал Достоевский к одному из ключевых произведений своего творчества – к роману «Преступление и наказание». Это одна из самых сложных книг в истории мировой литературы. Писатель работал над нею в условиях трудного времени конца 1860-х годов, когда Россия вступила в сумеречную, переходную эпоху. Начался спад общественного движения, в стране поднялась волна правительственной реакции. «Куда идти? Чего искать? Каких держаться руководящих истин? – задавал тогда тревожный вопрос М. Е. Салтыков-Щедрин. – Старые идеалы сваливаются с своих пьедесталов, а новые не нарождаются… Никто ни во что не верит, а между тем общество продолжает жить, и живёт в силу каких-то принципов, тех самых принципов, которым оно не верит».

Положение усугублялось тем, что раздиравшие дореформенную Россию социальные противоречия к концу 1860-х годов не только не сгладились, но ещё более обострились. Половинчатая крестьянская реформа 1861 года ввергла страну в мучительную ситуацию двойного социального кризиса: не залеченные крепостнические язвы осложнялись новыми, буржуазными, нарастал процесс распада вековых духовных ценностей, смешались представления о добре и зле, циничный собственник стал героем современности.

В атмосфере идейного бездорожья и социальной расшатанности угрожающе проявились первые симптомы общественной болезни, которая принесёт неисчислимые беды человечеству XX века. Достоевский одним из первых в мировой литературе дал ей точный социальный диагноз и суровый нравственный приговор. Вспомним сон Раскольникова накануне его душевного исцеления. «Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу… Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей».

Что это за «моровая язва» и о каких «трихинах» идёт здесь речь?

Достоевский видел, как пореформенная ломка, разрушая вековые устои общества, освобождала человека от традиций, преданий и авторитетов, от исторической памяти. Личность теряла ориентацию и попадала в слепую зависимость от «самоновейшей» науки, от «последних слов» идейной жизни общества. Особенно опасным это было для молодежи из средних и мелких слоёв. Человек «случайного племени», одинокий юноша-разночинец, брошенный в круговорот общественных страстей, втянутый в идейную борьбу, вступал в крайне болезненные отношения с миром. Не укоренённый в народном бытии, лишённый прочной духовной почвы, он оказывался беззащитным перед властью «недоконченных» идей, сомнительных общественных теорий, которые носились в «газообразном» пореформенном обществе. Юноша легко становился их рабом, исступлённым их служителем, а идеи обретали в его неокрепшей душе деспотическую силу и овладевали его жизнью и судьбой.

Фиксируя трагические противоречия новой общественной болезни, Достоевский и создавал свой роман. По замечанию Ю. Ф. Карякина, писатель был «одержим мыслью о том, что идеи вырастают не в книгах, а в умах и сердцах, и что высеиваются они тоже не на бумагу, а в людские души… Достоевский понял, что за внешне привлекательные, математически выверенные и абсолютно неопровержимые силлогизмы приходится порой расплачиваться кровью, кровью большой и к тому же не своей, чужой».

Бросая идеи в души людей, Достоевский испытывает их человечностью. Романы его не только отражают, но и опережают действительность: они проверяют на судьбах героев жизнеспособность тех теорий, которые ещё не вошли в практику, не стали «материальной силой». В своих идеологических романах писатель предвосхищает конфликты, которые станут достоянием общественной жизни XX века. То, что казалось современникам писателя «фантастическим», подтверждалось последующими судьбами человечества. Вот почему Достоевский и по сей день не перестает быть современным писателем, как в нашей стране, так и за рубежом.

Теория Раскольникова

Уже с первых страниц романа главный герой его, студент Петербургского университета Родион Раскольников, погружён в болезненное состояние, порабощён философской идеей, допускающей «кровь по совести». Наблюдая русскую жизнь, размышляя над отечественной и мировой историей, Раскольников приходит к мысли, что исторический прогресс осуществляется за счёт страданий, жертв и даже крови, что человечество извечно подразделяется на две категории. Есть люди, безропотно принимающие существующий порядок вещей, – «твари дрожащие», и есть люди, нарушающие общественный порядок, принятый большинством, – «сильные мира сего». Великие личности, «творцы истории», – Ликург, Наполеон, – не останавливаются перед жертвами ради осуществления своих идей. Развитие общества совершается за счёт попрания «тварей дрожащих» «наполеонами».

Поделив людей на две категории, Раскольников сталкивается с вопросом, к какому разряду принадлежит он сам: «…Вошь ли я, как все, или человек?.. Тварь ли я дрожащая или право имею?..» Убийство старухи-процентщицы – это самопроверка героя. «Не для того, чтобы матери помочь, я убил – вздор! Не для того я убил, чтобы, получив средства и власть, сделаться благодетелем человечества. Вздор! Я просто убил; для себя убил, для себя одного…»

Герой не только не в разладе с современным обществом, но и несет в себе его болезни. Его увлекает антихристианская идея «сверхчеловека», которому «всё позволено». В болезненном сознании героя не случайно соседствуют друг с другом Наполеон и Мессия (Христос). Раскольников впадает в грех самообожествления. Он полагает, что законодателем нравственности является не Бог, а человек. Раскольников сам берёт на себя право определять границы добра и зла, дозволенного и недозволенного и менять их по своему усмотрению. В его позиции есть старый, как мир, дьявольский соблазн – «и будете, как боги». Его идея «крови по совести» несёт в себе скрытый богоборческий смысл. Раскольников бросает вызов основам христианской веры, согласно которым, Закон нравственного Добра имеет не человеческое, а Божественное происхождение. Он выше людского своеволия и властвует над каждым из нас с безусловностью высшего Божественного авторитета. Потому и в преступлении своём, как заметил архимандрит Феодор (А. М. Бухарев), современник Достоевского, герой поднял топор не только на старушонку-процентщицу, но и на «самого Христа Жизнодавца, на принцип всего святого и духовно-живого, не скупо положенного в душе самого Раскольникова».

Мир петербургских углов и его связь с теорией Раскольникова

Идея Раскольникова органически связана с жизненными условиями, которые окружают студента. «На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль…» Духота петербургских трущоб – частица общей атмосферы романа, душной и безысходной. Есть связь между исступлёнными мыслями Раскольникова и «черепашьей скорлупой» его каморки, крошечной клетушки шагов шесть длиной, с жёлтыми, пыльными, отставшими от стены обоями и низким давящим потолком. Эта каморка – прообраз более грандиозной, душной «каморки» большого города. Недаром Катерина Ивановна Мармеладова говорит, что на улицах Петербурга, словно в комнатах без форточек.

Картину тесноты, скученности людей «на аршине пространства» усугубляет одиночество человека в толпе. Люди здесь подозрительны и недоверчивы, злорадны и любопытны. Под пьяный хохот и язвительные насмешки посетителей распивочной рассказывает Мармеладов постыдную историю своей жизни; сбегаются на скандал жильцы дома, в котором живёт Катерина Ивановна. В романе возникает образ мертвенного, холодного, равнодушного к человеку Петербурга: «необъяснимым холодом», «духом немым и глухим» веет на Раскольникова от его «великолепной панорамы».

В духоте узких улочек, в тесноте перенаселённых квартир развёртывается потрясающая драма жизни униженных и оскорблённых, жизни на позорных для человека условиях. Глазами Раскольникова воссоздаётся в романе преступное состояние мира, в котором право на существование покупается ценой постоянных сделок с совестью.

Заметим, что в бунте Раскольникова против «мира сего», есть пассивное признание неизбежности нравственных компромиссов. Если сделки с совестью – обычное и универсальное состояние жизни человечества («вечная Сонечка, пока мир стоит»), то значит нужно признать относительность всех нравственных законов и смотреть на жизнь с точки зрения, исключающей «устаревшее» деление человеческих поступков на злые и добрые.

Идея и натура Раскольникова

Отношение фанатически настроенного героя к жизни заведомо деспотично: он предрасположен особенно остро реагировать лишь на те впечатления, которые подтверждают его правоту. Болезненно-раздражённый ум, отточенный на оселке идеи, как бритва, не в состоянии улавливать всё богатство жизненных связей, всю полноту мира Божьего, в котором рядом с человеческими страданиями существуют взлёты человеческой доброты, взаимного тепла, сострадательного участия. Ничего этого ослеплённый идеей герой в окружающем мире не видит. Он воспринимает мир «вспышками», «озарениями». Он выхватывает из окружающего лишь те впечатления, которые укрепляют неподвижную идею, прочно засевшую в его душе. Отсюда напоминающие проблески «мелькнуло на миг», «охватило его», «как громом в него ударило». В характере размышлений и восприятия жизни у Раскольникова есть большой изъян – предвзятость. Обратим внимание, что и письмо матери он читает «с идеею», – «ухмыляясь и злобно торжествуя заранее (!) успех своего решения».

Однако логическая «арифметика», «казуистика» героя постоянно сталкиваются с душевной «алгеброй», заставляющей совершать «нелепые» поступки: искренне сострадать несчастьям Мармеладовых, оставляя у них на подоконнике деньги, жалеть опозоренную девочку на бульваре, ненавидеть Свидригайловых и Лужиных.

Налицо конфликт между сознанием Раскольникова и его поведением, неожиданным для самого героя, не поддающимся контролю его разума. Ненависть героя к «пустякам», постоянная досада на то, что он не может рассчитать себя, – прямое следствие его «идейного» рабства.

Мотивировки поведения героя постоянно раздваиваются, ибо Раскольников, попавший в плен к бесчеловечной идее, лишается цельности. В нём живут и действуют два человека одновременно: одно «я» контролируется сознанием, а другое «я» в то же самое время совершает безотчётные душевные движения и поступки. Не случайно друг Раскольникова Разумихин говорит, что у Родиона «два противоположных характера поочередно сменяются».

Вот герой идёт к старухе-процентщице с ясно осознанной целью – совершить «пробу». По сравнению с решением, которое Раскольников принял, ничтожны и последняя дорогая вещь, за бесценок покупаемая старухой, и предстоящий денежный разговор. Нужно другое: хорошо запомнить расположение комнат. Но Раскольников не выдерживает. Старушонка-процентщица втягивает его в сети своих денежных комбинаций, спутывает логику «пробы». На наших глазах Раскольников, забыв о цели визита, вступает в спор и только потом одёргивает себя, «вспомнив (!), что он ещё и за другим пришёл».

В душе героя всё время сохраняется не поддающийся его мысли остаток, потому и поступки, и монологи его постоянно раздваиваются. «О Боже! Как всё это отвратительно!» – восклицает герой, выходя от старухи после совершения «пробы». Но буквально через несколько минут в распивочной он будет убеждать себя в обратном: «Всё это вздор… и нечем тут было смущаться!» Парадоксальная двойственность в поведении героя, когда жалость и сострадание сталкиваются с отчаянным равнодушием, обнаруживает себя и в сцене на бульваре. Жалость к девочке-подростку, желание спасти невинную жертву, а рядом – презрительное: «А пусть! Это, говорят, так и следует. Такой процент, говорят, должен уходить каждый год… куда-то… к чёрту…»

За городом, незадолго до страшного сна-воспоминания, Раскольников вновь бессознательно включается в жизнь, типичную для бедного студента. «Раз он остановился и пересчитал деньги: оказалось около тридцати копеек. «Двадцать городовому, три Настасье за письмо, – значит Мармеладовым дал вчера копеек сорок семь али пятьдесят», – подумал он, для чего-то рассчитывая, но скоро забыл даже, для чего и деньги вытащил из кармана». Вновь открывается парадокс как следствие «расколотой» души героя: решимость «на такое дело» должна исключать подобные пустяки. Но убежать от «пустяков» не удаётся, как не удаётся убежать от самого себя, от сложностей своей собственной души. Нелогичные эти «пустяки» обнажают существо живой, не порабощенной теорией натуры героя. Обыкновенная жизнь, неистребимая в Раскольникове, тянет в прохладу островов, дразнит цветами и сочной зеленью трав. «Особенно (!) занимали его цветы: он на них всего дольше смотрел».

Здесь, на островах, видит герой мучительный сон об избиении лошади сильными, большими мужиками в красных рубахах. Здесь же, очнувшись от этого сна, он на миг освободится от «трихина». Вдруг придёт к нему мирное и лёгкое чувство той целительной тишины, которое он потом будет жадно ловить в тихих глазах Сонечки Мармеладовой. Раскольникову откроется природа с её вечным спокойствием, гармонической полнотой. «Проходя через мост, он тихо и спокойно смотрел на Неву, на яркий закат яркого, красного солнца… Точно нарыв на сердце его, нарывавший весь месяц, вдруг прорвался. Свобода! Свобода! Он свободен теперь от этих чар, от колдовства, обаяния, от наваждения!»

Однако это торжество преждевременно. Раскольников заблуждается, полагая, что освободился от власти теории над своей душой. «Идеологические трихины», «духи, наделённые умом и волей», раз вселившись в человека, так легко его не покидают. Герой, пришедший к разумному пониманию бесчеловечности своей идеи, остаётся, тем не менее, у неё в плену. Вытесненная из сознания, она сохраняет власть над его подсознанием. Заметим, что герой идёт на преступление, потеряв всякий контроль над собой, как «орудие, действующее в руках чужой воли». Он похож на человека, которому в гипнотическом сне внушено его преступление, и он совершает его как автомат, повинующийся давлению внешней силы: «как будто его кто-то взял за руку и потянул за собой, неотразимо, слепо, с неестественной силой, без возражений. Точно он попал клочком одежды в колесо машины, и его начало в неё втягивать».

«Наказание» Раскольникова

Но жизнь оказывается сложнее и мудрее идеологически одержимых, исступлённых слепцов, рано или поздно она восторжествует над ними. «Солгал-то он бесподобно, – говорит Раскольникову следователь Порфирий Петрович, – а на натуру-то и не сумел рассчитать». Заметим, что и в ходе преступления, и после него нравственное сознание героя остаётся спокойным. Даже на каторге «совесть его не нашла никакой особенно ужасной вины в его прошедшем, кроме разве простого промаху, который со всяким может случиться». Теория деления людей на «властелинов» и «тварей» цепко держится в его уме, контролирует его сознание почти безраздельно. Почему же тогда герой идёт предавать себя, почему сознаётся в своём преступлении? На явку с повинной Раскольникова толкают не убеждения, а какие-то другие силы, к которым нужно присмотреться внимательно.

На следующее утро после преступления героя вызывают в полицейскую контору. Его охватывает отчаяние, «цинизм гибели». По дороге он готов признаться в убийстве: «Встану на колена и всё расскажу». Но узнав, что его вызвали совсем по другому поводу, Раскольников ощущает прилив радости, которая в глазах окружающих непонятна и подозрительна. Когда порыв радости проходит, Раскольников смущается своей опрометчивостью. Ведь в нормальном состоянии он вёл бы себя иначе и никогда не позволил бы «интимностей» в разговоре с полицией. Радость мгновенно сменяется чувством страха. Герой начинает замечать на себе вопросительные взгляды представителей закона и испытывает внутреннее замешательство. Подозрительность разрастается, превращаясь в мучительное чувство отчуждённости от людей: «…Теперь, если бы вдруг комната наполнилась не квартальными, а первейшими друзьями его, то и тогда, кажется, не нашлось бы для них у него ни одного человеческого слова, до того вдруг опустело его сердце».

Совершив убийство, Раскольников отрезал себя от людей. Но живая натура героя, не охваченная теорией, увертывающаяся от её беспощадной власти, не выдерживает отчуждённой позиции. Вопреки убеждениям и доводам рассудка его постоянно тянет к людям, он ищет общения с ними, пытается вернуть утраченные душевные связи. Но поведение героя невольно воспринимается со стороны как подозрительное: от него отмахиваются, его принимают за сумасшедшего. В острые минуты душевной депрессии Раскольников пускается в рискованную игру с Замётовым, чтобы на мгновение испытать чувство свободы, вырваться из подполья, из пустоты одиночества.

Волей-неволей он плетёт вокруг себя сеть неизбежных подозрений. «Язык» фактов, материальные последствия преступления герой легко уничтожил, но он не может спрятать от людей «язык» души. Желание чем-то заполнить душевный вакуум начинает принимать уже болезненные, извращённые формы. Героя тянет в дом старухи, и он идёт туда, ещё раз слушает, как отзывается мучительным, но всё-таки живым чувством в иссыхающей душе звон колокольчика, который в момент преступления так испугал его.

Чувство преступности порождает катастрофическую диспропорцию во взаимоотношениях героя с другими людьми. Эта диспропорция касается и внутреннего мира Раскольникова: болезненная подозрительность возникает у него и по отношению к самому себе, возбуждает постоянную рефлексию, бесконечные сомнения. В поисках выхода из неё и возникает странная на первый взгляд тяга Раскольникова к следователю Порфирию. В «поединке» с Раскольниковым Порфирий выступает чаще всего как мнимый антагонист: спор со следователем – отражение спора героя с самим собой.

Достоевский показывает трагедию актёрства Раскольникова, тщетность его попыток рационально проконтролировать своё поведение, «рассчитать» самого себя. «Этому тоже надо Лазаря петь… и натуральнее петь! – думает он по дороге к Порфирию Петровичу. – Натуральнее всего ничего бы не петь. Усиленно ничего не петь. Нет, усиленно было бы опять ненатурально… Ну, да там как обернётся… посмотрим… сейчас… хорошо или не хорошо, что я иду? Бабочка сама на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!»

Порфирий понимает, что поймать Раскольникова с помощью допроса по форме – нельзя, по части логической «казуистики» он силён. Героя подводит другое – внутреннее ощущение своей преступности. Поэтому Порфирий смело открывает перед ним свои психологические расчёты: «Что такое: убежит! Это форменное; а главное-то не то; он у меня психологически не убежит, хе-хе! Каково выраженьице-то! Он по закону природы у меня не убежит, хотя бы даже и было куда убежать. Видали бабочку перед свечкой? Ну, так вот он всё будет, всё будет около меня, как около свечки, кружиться; свобода не мила станет, станет задумываться, запутываться, сам себя кругом запутает, как в сетях, затревожит себя насмерть!.. И всё будет, всё будет около меня же круги давать, всё суживая да суживая радиус, и – хлоп! Прямо мне в рот и влетит, я его и проглочу-с, а это уж очень приятно-с, хе-хе-хе! Вы не верите?»

Раскольников и Сонечка

Глубину душевных мук Раскольникова суждено разделить другой героине – Сонечке Мармеладовой. Именно ей, а не Порфирию с его «хе-хе-хе» решает открыть Раскольников свою страшную, мучительную тайну. Он испытывает при этом уже знакомые нам противоречия между своими мыслями и поступками, между головой и сердцем. Само желание открыться перед Сонечкой у Раскольникова получает двойственную мотивировку. Сознательно он так определяет цель своего визита к Сонечке: «Он должен был объявить ей, кто убил Лизавету». Объявить! Этот вариант признания Раскольников рассматривает как вызов «безропотной» героине, как попытку пробудить и в ней гордый протест и найти союзницу по преступлению («Ты тоже переступила, ты загубила жизнь свою»).

Но что-то сопротивляется в душе героя такой «вызывающей» форме признания, он тут же отталкивается от принятого решения, «точно отмахиваясь от него руками: “Надо ли сказывать, кто убил Лизавету?”» И вдруг волной подхватывает героя другое, странное, необъяснимое чувство, «что не только нельзя не сказать, но даже и отдалить эту минуту… невозможно. Он ещё не знал, почему невозможно». Но мы-то уже знаем, почему. В его душе нарастает желание признаться по иным, не совсем ясным, подсознательным мотивам: Раскольников больше не может держать в себе мучительное чувство преступности.

В первый момент встречи он ещё искушает Сонечку. Но Достоевский подмечает «выделанно-нахальный», «бессильно-вызывающий» тон искушения. Герой уже не может осуществить задуманный им «вызывающий» вариант признания: «Он хотел улыбнуться, но что-то бессильное и недоконченное сказалось в его бледной улыбке».

В лице Сони Раскольников встречает человека, который пробуждается в нём самом и которого он ещё преследует как «дрожащую тварь»: «Он вдруг поднял голову и пристально поглядел на неё; но он встретил на себе беспокойный и до муки заботливый взгляд её; тут была любовь; ненависть его исчезла, как призрак». «Натура» требует от героя, чтобы он поделился с Сонечкой страданиями от преступности, а не вызывающей манифестацией её.

И вот вместо того чтобы сыграть роль демона-искусителя, он обернул к Соне «мертвенно-бледное лицо» несчастного страдальца. Дьявольское уступило место христианскому. «Нет, нет тебя несчастнее никого теперь в целом свете! – воскликнула она, как в исступлении, не слыхав его замечания, и вдруг заплакала навзрыд, как в истерике. Давно уже незнакомое чувство волной хлынуло в его душу и разом размягчило её. Он не сопротивлялся ему: две слезы выкатились из его глаз и повисли на ресницах». Не случайна тут скрытая цитата Достоевского из лермонтовского «Демона»:

Он хочет в страхе удалиться…

Его крыло не шевелится!

И, чудо! из померкших глаз

Слеза тяжёлая катится…

Эпизод такого признания перекликается в душе Раскольникова с эпизодом убийства Лизаветы. Сострадательное существо героя чувствует, какую тяжесть обрушивает он своей страшной правдой на чуткую, ранимую натуру героини. Даже слабый жест защиты Сонечки пронзительно напоминает Раскольникову жест Лизаветы в момент, когда топор был поднят над её лицом: «Она только чуть-чуть приподняла свою свободную левую руку, далеко не до лица, и медленно протянула её к нему вперёд, как бы отстраняя его».

В письме М. Н. Каткову, в журнале которого «Русский вестник» печатался роман, Достоевский писал, что Раскольников, вопреки убеждениям, предпочёл «хоть погибнуть на каторге, но примкнуть опять к людям: чувство разомкнутости и разъединённости с человечеством… замучило его». Именно желание примкнуть к людям, глотнуть живой воды из чистого духовного источника заставило Раскольникова послушать Сонечку: «Нет, – мне не слёз её надобно было… Надо было хоть обо что-нибудь зацепиться, помедлить, на человека посмотреть!» Тоска по человеку заставляет Раскольникова принять от Сонечки «простонародный крестик».

Простонародность тут не случайно подчеркнута Достоевским. Путь обновления героя – это путь признания народной веры, которую исповедует Сонечка. В своём бунте герой преступен перед христианскими законами, которые живы в народе. Судить Раскольникова по совести может только Сонечка Мармеладова, и суд её будет глубоко отличаться от суда Порфирия. Это суд любовью, состраданием и человеческой чуткостью – тем высшим светом, который удерживает человечность даже во тьме бытия униженных и оскорблённых людей.

Сила Сонечки заключается не только в сострадательной любви к Раскольникову. Любовь сама по себе слишком слаба, чтобы исцелить героя от поразившей его болезни. Кроме любви к Раскольникову, в душе Сони есть держава, которая спасает её от соскальзывания в пучину предлагаемого Раскольниковым искушения и бунта. Эта держава, этот спасительный якорь – христианская вера героини. Только любовь, одухотворяемая такой верою, помогает ей устоять и увлечь Раскольникова к спасению, к воскрешению того доброго и вечного, что томилось и страдало в нём самом под властью «духа, наделенного злым умом и злою волей». Образ Сонечки даёт Достоевскому веру в то, что мир спасет христианская истина, что искать её следует её не в обществе «сильных мира сего», а в глубинах народной России.

Судьба Сонечки полностью опровергает близорукий взгляд Раскольникова-теоретика на окружающую жизнь. Перед ним отнюдь не «дрожащая тварь» и далеко не смиренная жертва обстоятельств. Вспомним, как отвечает она на богохульство Раскольникова: «“Молчите! Не спрашивайте! Вы не стоите!..” – вскрикнула она вдруг, строго и гневно смотря на него… “Тут сам станешь юродивым! Заразительно!” – подумал он». Именно потому и не липнет к Сонечке Мармеладовой «грязь обстановки убогой». В условиях, казалось бы, совершенно исключающих добро и человечность, героиня находит свет и выход, достойный нравственного существа человека и не имеющий ничего общего с индивидуалистическим бунтом Раскольникова.

Герой глубоко заблуждается, пытаясь отождествить своё преступление с подвижническим самоотречением Сонечки: «Ты тоже переступила, ты загубила жизнь свою». Есть качественное различие между его преступлением и самопожертвованием во имя сострадательной любви к ближним. «“Ведь справедливее, – восклицает Раскольников, – тысячу раз справедливее и разумнее было бы прямо головой в воду и разом покончить!” – “А с ними-то что будет?” – слабо спросила Соня, страдальчески взглянув на него, но вместе с тем как бы вовсе и не удивившись его предположению… И тут только понял он вполне, что значили для неё эти бедные, маленькие дети-сироты и эта жалкая, полусумасшедшая Катерина Ивановна, с своею чахоткой и со стуканьем об стену головою».

Самоотверженность Сони далека от смирения, она имеет социально активный характер, она вся направлена на спасение погибающих. Да и в христианской вере героини на первом плане стоит не обрядовая сторона, а практическая, действенная забота о ближних.

Ключевую роль в романе играет сцена, в которой Соня читает Раскольникову Евангелие от Иоанна о воскрешении Лазаря. И Раскольников с помощью этой верующей женщины ощущает себя мёртвым Лазарем, которого может воскресить только Иисус Христос, только вера в Него.

«Соня развернула книгу и отыскала место. Руки её дрожали, голосу не хватало. Два раза начинала она, и всё не выговаривалось первого слога.

«Был же болен некто Лазарь, из Вифании…» – произнесла она наконец, с усилием, но вдруг, с третьего слова, голос зазвенел и порвался, как слишком натянутая струна. Дух пересекло, и в груди стеснилось.

Раскольников понимал отчасти, почему Соня не решалась ему читать, и чем более понимал это, тем как бы грубее и раздражительнее настаивал на чтении. Он слишком хорошо понимал, как тяжело было ей теперь выдавать и обличать всё своё. Он понял, что чувства эти действительно как бы составляли настоящую и уже давнишнюю, может быть, тайну её, может быть ещё с самого отрочества, ещё в семье, подле несчастного отца и сумасшедшей от горя мачехи среди голодных детей, безобразных криков и попрёков. Но в то же время он узнал теперь, и узнал наверно, что хоть и тосковала она и боялась чего-то ужасно, принимаясь теперь читать, но что вместе с тем ей мучительно самой хотелось прочесть, несмотря на всю тоску и на все опасения, и именно ему, чтоб он слышал, и непременно теперь – «что бы там ни вышло потом!»… Он прочел это в её глазах, понял из её восторженного волнения… Она пересилила себя, подавила горловую спазму, пресёкшую в начале стиха её голос, и продолжала чтение одиннадцатой главы Евангелия Иоаннова. Так дочла она до 19-го стиха:

«И многие из иудеев пришли к Марфе и Марии утешать их в печали о брате их. Марфа, услыша, что идёт Иисус, пошла навстречу Ему; Мария же сидела дома. Тогда Марфа сказала Иисусу: Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой. Но и теперь знаю, что чего Ты попросишь у Бога, даст Тебе Бог».

Тут она остановилась опять, стыдливо предчувствуя, что дрогнет и порвется опять её голос…

«Иисус говорит ей: воскреснет брат твой. Марфа сказала ему: знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день. Иисус сказал ей: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрёт, оживёт. И всякий живущий и верующий в Меня не умрёт вовек. Веришь ли сему? Она говорит ему:

(и как бы с болью переведя дух, Соня раздельно и с силою прочла, точно сама во всеуслышание исповедовала):

Так, Господи! Я верую, что Ты Христос, Сын Божий, грядущий в мир».

Она было остановилась, быстро подняла было на него глаза, но поскорей пересилила себя и стала читать далее. Раскольников сидел и слушал неподвижно, не оборачиваясь, облокотясь на стол и смотря в сторону. Дочли до 32-го стиха.

«Мария же, пришедши туда, где был Иисус, и увидев Его, пала к ногам Его и сказала Ему: Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой. Иисус, когда увидел её плачущую и пришедших с нею иудеев плачущих, Сам восскорбел духом и возмутился. И сказал: где вы положили его? Говорят ему: Господи! поди и посмотри. Иисус прослезился. Тогда иудеи говорили: смотри, как Он любил его. А некоторые из них сказали: не мог ли Сей, отверзший очи слепому, сделать, чтоб и этот не умер?»

Раскольников обернулся к ней и с волнением смотрел на неё: да, так и есть! Она уже вся дрожала в действительной, настоящей лихорадке. Он ожидал этого. Она приближалась к слову о величайшем и неслыханном чуде, и чувство великого торжества охватило её. Голос её стал звонок, как металл; торжество и радость звучали в нём и крепили его. Строчки мешались перед ней, потому что в глазах темнело, но она знала наизусть, что читала. При последнем стихе: «не мог ли Сей, отверзший очи слепому…» – она, понизив голос, горячо и страстно передала сомнение, укор и хулу неверующих, слепых иудеев, которые сейчас, через минуту, как громом поражённые, падут, зарыдают и уверуют… «И он, он – тоже ослеплённый и неверующий, – он тоже сейчас услышит, он тоже уверует, да, да! сейчас же, теперь же», – мечталось ей, и она дрожала от радостного ожидания.

«Иисус же, опять скорбя внутренно, проходит ко гробу. То была пещера, и камень лежал на ней. Иисус говорит: отнимите камень. Сестра умершего Марфа говорит ему: Господи! уже смердит; ибо четыре дни, как он во гробе».

Она энергично ударила на слово: четыре.

«Иисус говорит ей: не сказал ли Я тебе, что если будешь веровать, увидишь славу Божию? Итак, отняли камень от пещеры, где лежал умерший. Иисус же возвел очи к небу и сказал: Отче, благодарю Тебя, что Ты услышал меня. Я и знал, что Ты всегда услышишь меня; но сказал сие для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что Ты послал меня. Сказав сие, воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший

(громко и восторженно прочла она, дрожа и холодея, как бы воочию сама видела),

обвитый по рукам и ногам погребальными пелёнами; и лицо его обвязано было платком. Иисус говорит им: развяжите его; пусть идёт.

Тогда многие из иудеев, пришедших к Марии и видевших, что сотворил Иисус, уверовали в Него».

Далее она не читала и не могла читать, закрыла книгу и быстро встала со стула.

– Всё об воскресении Лазаря, – отрывисто и сурово прошептала она и стала неподвижно, отвернувшись в сторону, не смея и как бы стыдясь поднять на него глаза. Лихорадочная дрожь её ещё продолжалась. Огарок уже давно погасал в кривом подсвечнике, тускло освещая в этой нищенской комнате убийцу и блудницу, странно сошедшихся за чтением вечной книги».

Роман «Преступление и наказание» в русской критике конца 1860-х годов

Среди критических отзывов на роман «Преступление и наказание», появившихся сразу же после выхода его в свет, особо выделялись статья Д. И. Писарева «Борьба за жизнь» и две статьи Н. Н. Страхова под общим заглавием «Ф. М. Достоевский. “Преступление и наказание”. Роман в шести частях с эпилогом».

Революционер-демократ Писарев оценивает роман с позиций «реальной критики». В самом начале своей статьи он говорит: «Приступая к разбору нового романа г. Достоевского, я заранее объявляю читателям, что мне нет никакого дела ни до личных убеждений автора, которые, быть может, идут вразрез с моими собственными убеждениями, ни до общего направления его деятельности, которому я, быть может, нисколько не сочувствую, ни даже до тех мыслей, которые автор старался, быть может, провести в своём произведении и которые могут казаться мне совершенно несостоятельными… Я обращаю внимание только на те явления общественной жизни, которые изображены в его романе; если эти явления подмечены верно, – то я отношусь к роману так, как я отнесся бы к достоверному изложению действительно случившихся событий; я всматриваюсь и вдумываюсь в эти события, стараюсь понять, каким образом они вытекают одно из другого, стараюсь объяснить себе, насколько они находятся в зависимости от общих условий жизни, и при этом оставляю совершенно в стороне личный взгляд рассказчика, который может передавать факты очень верно и обстоятельно, а объяснять их в высшей степени неудовлетворительно».

Перетолковывая роман на свой революционно-демократический лад, Писарев утверждает, что не идея Раскольникова ведёт его к преступлению, а стеснённые социальные обстоятельства, в которые ставит героя жизнь, – бедность: «Нет ничего удивительного в том, что Раскольников, утомлённый мелкою и неудачною борьбою за существование, впал в изнурительную апатию; нет также ничего удивительного в том, что во время этой апатии в его уме родилась и созрела мысль совершить преступление. Можно даже сказать, что большая часть преступлений против собственности устроивается в общих чертах по тому самому плану, по какому устроилось преступление Раскольникова. Самою обыкновенною причиною воровства, грабежа и разбоя является бедность; это известно всякому, кто сколько-нибудь знаком с уголовною статистикою». «Раскольников совершает своё преступление не совсем так, как совершил бы его безграмотный горемыка; но он совершает его потому, почему совершил бы его любой безграмотный горемыка. Бедность в обоих случаях является главною побудительною причиною», «корень его болезни таится не в мозгу, а в кармане».

Сотрудник журналов Достоевского «Время» и «Эпоха», Страхов разделял почвеннические убеждения писателя, позволившие ему судить роман «Преступление и наказание» по законам, самим автором «над собою признанным». Прежде всего, критик отметил в образе Раскольникова полемический подтекст, направленный против русского нигилизма. Полемика эта не лежит на поверхности романа именно потому, что она глубока, что она касается трагедии человека-фанатика с «теоретически раздражённым сердцем» – родовым признаком русского нигилизма.

Страхов обращает внимание, что тип Раскольникова глубоко национален, что в нём нашли отражение коренные черты русского характера. «Раскольников есть истинно русский человек именно в том, что дошёл до конца, до края той дороги, на которую его завёл заблудший ум. Эта черта русских людей; черта чрезвычайной серьёзности, как бы религиозности, с которою они предаются своим идеям, есть причина многих наших бед. Мы любим отдаваться цельно, без уступок, без остановок на полдороге; мы не хитрим и не лукавим сами с собою, а потому и не терпим мировых сделок между своею мыслью и действительностью. Можно надеяться, что это драгоценное, великое свойство русской души когда-нибудь проявится в истинно прекрасных делах и характерах. Теперь же, при нравственной смуте, господствующей в одних частях нашего общества, при пустоте, господствующей в других, наше свойство доходить во всём до краю – так или иначе – портит жизнь и даже губит людей».

Жанровое своеобразие романов Достоевского

В «Преступлении и наказании» сформировались все основные признаки, отличающие жанровую специфику романов Достоевского. В исследованиях о Достоевском встречается три определения этой специфики. Некоторые литературоведы называют романы Достоевского идеологическими, другие – романами-трагедиями, третьи – романами полифоническими. Рассмотрим содержание каждого из этих определений.

Романы Достоевского идеологические в том смысле, что в них писатель исследует родовую черту русских людей, отмеченную Страховым, – «чрезвычайную серьёзность, как бы религиозность, с которою они предаются своим идеям». Достоевский берёт идеи, которые ещё только зародились, ещё не вошли в жизнь, не стали «материальной силой», которые ещё только «носятся в воздухе», – и «высевает» их в души героев, наблюдая, какой «урожай» из этого получится. Естественно, что, совершая такой эксперимент, писатель далеко опережает своё время. Трагедию фанатического, религиозного отношения человека к «недоконченным» произведениям ума человеческого он предчувствует, например, в пророческом сне Раскольникова в финале романа. Этот сон забрасывает сети в будущее: в нём, как в капле воды, отражается будущий ХХ век – эпоха идеологических битв и фанатических общественных умопомрачений.

С классической трагедией, общепризнанным мастером которой в мировой литературе является Шекспир, романы-трагедии Достоевского роднит талант схватывать изображением «общее состояние мира». В «Преступлении и наказании», например, Достоевский удваивает и утраивает трагическую коллизию, в которую попадает главный герой – Родион Раскольников. В «раскольниковской» ситуации оказывается Мармеладов, его дочь Сонечка, его жена Катерина Ивановна, в аналогичный тупик попадает сестра Раскольникова Дуня и многие другие герои и героини романа.

Сквозь «преступление» Раскольникова просматривается в романе «преступное состояние мира», в котором жизнь человека покупается ценой унизительных сделок с совестью. Как и Шекспир в своих трагедиях, Достоевский окружает главного героя целой серией двойников. Раскольников чувствует отголоски своей бесчеловечной идеи в Лужине и Свидригайлове, а потом находит «общую точку», роднящую его с Сонечкой Мармеладовой.

Достоевский создаёт в своих романах целую систему двойников, по-разному отражающих суть центрального персонажа. Двойники Раскольникова дают ему возможность взглянуть на себя со стороны. М. М. Бахтин считает, что в каждом из двойников «герой умирает (т. е. отрицается), чтобы обновиться (т. е. очиститься и подняться над самим собою)». В то же время двойники не только являются «кривым зеркалом» главного героя, но и представляют собой оригинальные характеры со своей драматической судьбой. Важно также, что двойничество, по мысли писателя, – это черта мучающихся людей, потерявших веру и напряжённо задумывающихся о смысле жизни и своём месте в ней.

В отличие от эпической устремлённости романов Толстого, романы-трагедии Достоевского тяготеют к единству времени, места и действия. Повествование в «Преступлении и наказании» не выходит за пределы Петербурга, события романа предельно сконцентрированы во времени, действие сосредоточено вокруг центрального героя.

Как в драме, у Достоевского отсутствует прямой авторский голос. Он прорывается редко, в попутных замечаниях, напоминающих ремарки драматурга. Повествование о Раскольникове ведётся от третьего лица, но кругозор повествователя не выходит при этом за границы кругозора героя. Повествователь постоянно склоняет свою точку зрения к миросозерцанию Раскольникова.

Отсюда возникает субъективная трактовка художественного времени в романе. Действие в нём совершается в течение нескольких недель, но кажется, что в эти недели вместилась целая жизнь героя. Обратим внимание, например, на эффект замедленного движения времени в момент убийства старухи-процентщицы.

М. М. Бахтин назвал романы Достоевского полифоническими, по аналогии с музыкальной полифонией – параллельной диалогической разработкой двух и более музыкальных тем (фуги Баха). В отличие от монологических романов Толстого и Тургенева, Гоголя и Гончарова романы Достоевского полифоничны. Писатель предпочитает ни в чём не сковывать свободу героев. Художественное целое формируется как напряжённый диалог между ними, в котором авторский – оценочный и завершающий – голос отсутствует.

Но это не значит, что в романах Достоевского авторская позиция приглушена. Напротив, она очень активна, но проявляется не так, как у его великих современников, не в форме авторского голоса, не в виде прямой оценки, а косвенно, через композицию и сюжет.

Все три определения жанровой природы романов Достоевского используются современными историками литературы. Заметим, что они не противоречат друг другу, а лишь выявляют разные грани сложной художественной вселенной, которая раскрывается перед читателями в «Преступлении и наказании», «Идиоте», «Бесах», «Подростке», «Братьях Карамазовых».

Роман о «положительно прекрасном» человеке

В письме к племяннице Софье Александровне Ивановой от 1 (13) января 1868 года Достоевский сообщал: «Идея романа – моя старинная и любимая, но до того трудная, что я долго не смел браться за неё… Главная мысль романа – изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете, а особенно теперь. Все писатели, не только наши, но даже все европейские, кто только ни брался за изображение положительно прекрасного, – всегда пасовали. Потому что это задача безмерная. Прекрасное есть идеал, а идеал – ни наш, ни цивилизованной Европы – ещё далеко не выработался. На свете есть одно положительно прекрасное лицо – Христос, так что явление этого безмерно, бесконечно прекрасного лица уж конечно есть бесконечное чудо. (Всё Евангелие Иоанна в этом смысле; он всё чудо находит в одном воплощении, в одном появлении прекрасного). Но я слишком далеко зашёл. Упомяну только, что из прекрасных лиц в литературе христианской стоит всего законченнее Дон Кихот. Но он прекрасен единственно потому, что в то же время и смешон. Пиквик Диккенса (бесконечно слабейшая мысль, чем Дон Кихот; но всё-таки огромная) тоже смешон и тем только и берёт. Является сострадание к осмеянному и не знающему себе цены прекрасному – а, стало быть, является симпатия и в читателе. Это возбуждение сострадания и есть тайна юмора. Жан Вальжан тоже сильная попытка, – но он возбуждает симпатию по ужасному своему несчастью и несправедливости к нему общества».

В марте-ноябре 1868 года Достоевский приступает к созданию романа. Главным героем его является исцелившийся от гордыни человек, князь Мышкин, носитель положительно прекрасного идеала. Не случайно в рукописи он называется иногда «князем Христом». В отличие от Дон Кихота он, по словам Достоевского, «не смешон, а имеет другую симпатическую черту: он невинен!» Роман «Идиот» – эксперимент писателя над дорогой для него «почвеннической» идеей. Разумеется, Мышкин – не Христос, а смертный человек, но из числа тех, избранных, кто напряжённым духовным усилием сумел приблизиться к Христу, кто глубоко носит Его образ в сердце своём. С этим связана некоторая условность в обрисовке того, как сформировался характер князя. Мы знаем только о его психической болезни, которую он одолел в Швейцарии. Мышкин долгое время жил вне цивилизации, вдали от современных людей.

Достоевский отправляет больного Мышкина в Швейцарию с полемическими целями. Швейцария – родина Руссо, который, вместе с другими просветителями XVIII века, утверждал идею «естественного человека» с доброй и неиспорченной цивилизацией «природой». У Достоевского представление о «естественном человеке», как заметил Г. М. Фридлендер, сочетается с представлением о болезни, о мучительных физических и нравственных страданиях. Достоевский – христианин. Он признаёт догмат об изначальной повреждённости любого человека на земле. Поэтому душевное здоровье – не прирождённое качество: оно покупается ценою страдания и даётся человеку как выстраданная благодать.

Уже в Швейцарии князь приступил к выполнению высокой миссии, предназначенной ему в романе. Здесь он совершил свой первый духовный подвиг – исцелил опозоренную и брошенную заезжим шарлатаном крестьянскую девушку Мари. Он воскресил её душу не влюблённостью, а высокой христианской любовью, к которой не примешивается своекорыстное «я».

Возвращение князя Мышкина в Россию, в кипящий эгоистическими страстями Петербург, отдалённо напоминает «Второе Пришествие» Христа к людям в их запутанную, погрязшую в грехах жизнь. Это мир, потерявший Христа, отступивший от Христова образа. Тема «Мёртвого Христа» проходит лейтмотивом через весь роман. В доме купца Рогожина висит копия картины Ганса Гольбейна-Младшего «Мёртвый Христос». Рогожин говорит князю, что любит на неё смотреть. «На эту картину! – вскричал вдруг князь под впечатлением внезапной мысли. – На эту картину, да от этой картины у иного ещё вера может пропасть!» «Пропадёт и то», – неожиданно подтвердил вдруг Рогожин.

С Рогожиным связан безнадёжно больной восемнадцатилетний юноша Ипполит. Он знает, что чахотка приговорила его к скорой смерти. И вот ему приходит в голову идея богоборческого самоубийства: «Нельзя оставаться в жизни, которая принимает такие обижающие меня формы. Для чего мне ваша природа, ваш павловский парк, ваши восходы и закаты солнца, ваше голубое небо и ваши все довольные лица, когда весь этот пир, которому нет конца, начал с того, что одного меня счёл за лишнего?» «Если б я имел власть не родиться, то наверно не принял бы существования на таких насмешливых условиях. Но я ещё имею власть умереть…»

На даче князя Мышкина Ипполит читает свою исповедь «Моё необходимое объяснение». Он считает себя верующим человеком, но вера его не христианская, а философская. Ему, как человеку нового поколения, божественность Спасителя и Его воскресение кажутся неправдоподобными вымыслами. Ипполит был у Рогожина и тоже видел картину Гольбейна, на которой Спаситель, снятый с креста, изображён трупом. Глядя на его тело, уже тронутое тлением, нельзя поверить в Его воскресение. Ипполит по этому поводу говорит в своей исповеди: «Тут невольно приходит понятие, что если так ужасна смерть и так сильны законы природы, то как же одолеть их? Как одолеть их, когда не победил их теперь даже тот, который побеждал и природу при жизни своей, которому она подчинялась, который воскликнул: “Талифакуми”, – и девица встала, “Лазарь, гряди вон”, – и вышел умерший? Природа мерещится при взгляде на эту картину в виде какого-то огромного, неумолимого и немого зверя или, вернее, гораздо вернее сказать, хоть и странно, – в виде какой-нибудь громадной машины новейшего устройства, которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя, глухо и бесчувственно, великое и бесценное существо – такое существо, которое одно стоило всей природы и всех законов её, всей земли, которая и создавалась-то, может быть, единственно для одного только появления этого существа!»

Мистическим олицетворением бесчеловечных законов природы является кошмарный сон Ипполита о тарантуле, готовом убить его. «Это привидение меня унизило. Я не в силах подчиняться тёмной силе, принимающей вид тарантула». И вот в знак протеста против этой тёмной силы возникает «последнее убеждение» Ипполита – убить себя.

В метафизическом плане романа действительно звучит мысль о наступлении последних времён в судьбах человечества. Один из его героев, занятый толкованием Апокалипсиса, говорит: «Мы при третьем коне, вороном, и при всаднике, имеющем меру в руке своей, так как всё в нынешний век на мере и договоре, и все люди своего только права ищут: “мера пшеницы за динарий и три меры ячменя за динарий”…» «А за сим последует конь бледный, и тот, кому имя смерть, а за ним уже ад…»

Отпав от Бога, люди поклонились золотому тельцу, духовные ценности померкли перед властью денег. Культ денег, нравственная распущенность и другие пороки буржуазной цивилизации являются, по Достоевскому, результатом глубочайшего религиозного кризиса современного человечества.

Этот кризис, охвативший западноевропейский мир, не миновал и Россию. Генерал Епанчин, например, далеко не похож на патриархального сановника старого времени. Он участвовал в откупах, он «слывёт человеком с большими деньгами», у него два дома в Петербурге, процветающее поместье и фабрика.

Его бывший сослуживец, отставной генерал Иволгин, напротив, обеднел настолько, что жена его сдаёт комнаты жильцам, а дочь Варя собирается выйти замуж за Птицына, который «специально занимается наживанием денег, отдачей их в быстрый рост под более или менее верные залоги».

Сын генерала Иволгина Ганя одержим «ротшильдовской» мечтой. Ради неё он готов переступить через любые нравственные законы: «Я прямо с капитала начну; через пятнадцать лет скажут: “Вот Иволгин, король Иудейский!”… Нажив деньги, знаете, я буду человек в высшей степени оригинальный. Деньги тем всего подлее и ненавистнее, что они даже таланты дают… Меня Епанчин почему так обижает? Просто потому, что я слишком ничтожен. Ну-с, а тогда…»

Ганя служит у генерала Епанчина и имеет виды на его дочь Аглаю. Но ему неожиданно предлагают жениться на бывшей любовнице Тоцкого Настасье Филипповне, обещая за нею в приданое семьдесят пять тысяч. «Нетерпеливый нищий» готов жениться «на чужих грехах». Настасья Филипповна, оскорблённая куплей-продажей, а также слухами, что семейство Ганечки относится к ней как к падшей женщине, является на квартиру Иволгиных и устраивает там скандал, демонстрируя своё пренебрежение к их порицанию.

Ворвавшийся вслед за нею купец Рогожин намерен перекупить у Гани его невесту. Он кричит своему сопернику: «Да покажи тебе три целковых, вынь теперь из кармана, так ты на Васильевский за ними доползёшь на карачках – вот ты каков. Я и теперь тебя за деньги приехал всего купить. Сказал куплю и куплю».

Потеряв веру в Бога и в бессмертие души, современный человек обожествил материальные блага. «Нет, теперь я верю, – говорит Настасья Филипповна о Ганечке, – что этакой за деньги зарежет! Ведь теперь их всех такая жажда обуяла, так их разнимает на деньги, что они словно одурели. Сам ребёнок, а уж лезет в ростовщики».

И вот Настасья Филипповна швыряет в огонь пачку со ста тысячами, которые принёс ей Рогожин, бросая вызов Гане: вытащи деньги из огня – и они твои. «Эффект этой сцены заключается в контрасте между бескорыстием хозяйки и алчностью гостей, – замечает Мочульский. – Она вызывает не только Ганю, но весь “проклятый” мир, поклоняющийся золотому тельцу. Происходит смятение: Лебедев “вопит и ползёт в камин”, Фердыщенко предлагает “выхватить зубами одну только тысячу”; Ганя падает в обморок».

«Тьфу, всё навыворот, всё кверху ногами пошли… Сумасшедшие! Тщеславные! В Бога не веруют, во Христа не веруют! Да ведь вас до того тщеславие и гордость проели, что кончится тем, что вы друг друга переедите, это я вам предсказываю. И не сумбур это, и не хаос это, и не безобразие это?» – возмущается в романе Лизавета Прокофьевна Епанчина.

Вот в такую расхристанную общественную атмосферу Достоевский и отправляет своего «положительно прекрасного человека». У князя Мышкина в романе христианская миссия. Он хочет исцелять поражённые эгоизмом души людей. Как христианство пустило корни в мире через проповедь двенадцати апостолов, так и Мышкин мечтает возродить утраченную веру в Высшее Добро. Своим приходом и деятельным участием в судьбах людей он хочет вызвать цепную реакцию добра, продемонстрировать исцеляющую силу великой христианской миссии.

Замысел романа скрыто полемичен: Достоевский хочет доказать, что учение социалистов о бессилии единичного добра, о неисполнимости идеи «нравственного самоусовершенствования» есть нелепость. Князь на званом вечере в финале романа раскрывает свой взгляд на современное состояние русской жизни и провозглашает свою веру в христианское возрождение России. Он говорит: «И не нас одних, а всю Европу дивит <…> русская страстность наша: у нас коль в католичество перейдёт, то уж непременно иезуитом станет, да ещё из самых подземных; коль атеистом станет, то непременно начнёт требовать искоренения веры в Бога насилием, то есть, стало быть, и мечом! Отчего это, отчего разом такое исступление? Неужто не знаете? Оттого, что он отечество нашёл, которое здесь просмотрел, и обрадовался; берег, землю нашёл и бросился её целовать! Не из одного ведь тщеславия, не всё ведь от одних скверных тщеславных чувств происходят русские атеисты и русские иезуиты, а и из боли духовной, из жажды духовной, из тоски по высшему делу, по крепкому берегу, по родине, в которую веровать перестали, потому что никогда её и не знали! Атеистом же так легко сделаться русскому человеку, легче, чем всем остальным во всем мире! И наши не просто становятся атеистами, а непременно уверуют в атеизм, как бы в новую веру, никак и не замечая, что уверовали в нуль. Такова наша жажда!»

Достоевский открывает здесь будущую правду, на которую в 1937 году укажет русский философ Н. А. Бердяев в книге «Истоки и смысл русского коммунизма»: «Ненависть русских коммунистов к христианству, – писал он, – заключает в себе противоречие, которого не в состоянии заметить те, чьё сознание подавлено коммунистической доктриной. Лучший тип коммуниста, то есть человека, целиком захваченного служением идее, способного на огромные жертвы и на бескорыстный энтузиазм, возможен только вследствие христианского воспитания человеческих душ, вследствие переработки натурального человека христианским духом. Результаты этого христианского влияния на человеческие души, чисто незримого и надземного, остаются и тогда, когда в своём сознании люди отказались от христианства и даже стали его врагами. Если допустить, что антирелигиозная пропаганда окончательно истребит следы христианства в душах русских людей, если она уничтожит всякое религиозное чувство, то осуществление коммунизма сделается невозможным, ибо никто не пожелает нести жертвы, никто не будет уже понимать жизни как служение сверхличной цели, и окончательно победит тип шкурника, думающего только о своих интересах».

И вот князь Мышкин призывает своих единомышленников: «Откройте жаждущим и воспаленным Колумбовым спутникам берег Нового Света, откройте русскому человеку русский Свет, дайте отыскать ему это золото, это сокровище, сокрытое от него в земле! Покажите ему в будущем обновление всего человечества и воскресение его, может быть, одною только русскою мыслью, русским Богом и Христом, и увидите, какой исполин могучий и правдивый, мудрый и кроткий вырастет пред изумленным миром, изумлённым и испуганным, потому что они ждут от нас одного лишь меча, меча и насилия, потому что они представить себе нас не могут, судя по себе, без варварства».

Русский народ, по словам князя Мышкина, в отличие от культурного слоя общества, хранит веру в неискажённого Христа, завещанную ему православием. И высшее сословие ради спасения России и мира от революционного нигилизма должно соединиться с народом, принять от него истинную веру. «Надо, чтобы воссиял в отпор Западу наш Христос, которого мы сохранили и которого они и не знали»; «нашу русскую цивилизацию, им неся, мы должны теперь стать перед ними!»

Упрекая социалистов-западников в том, что они, заботясь только о материальном благополучии человека, «дальше брюха не идут», Достоевский в набросках к статье «Социализм и христианство» писал: «Есть нечто гораздо высшее бога-чрева. Это – быть властелином и хозяином даже себя самого, своего я, пожертвовать этим я, отдать его – всем. В этой идее есть нечто неотразимо-прекрасное, сладостное, неизбежное и даже необъяснимое. <…> Социалист не может себе и представить, как можно добровольно отдавать себя за всех, по его, это безнравственно. А вот за известное вознаграждение – вот это можно, вот это нравственно. А вся-то штука, вся-то бесконечность христианства над социализмом в том и заключается, что христианин (идеал), всё отдавая, ничего себе сам не требует».

Именно так, по-христиански, ведёт себя в романе князь Мышкин. В общении с окружающими людьми он не признаёт никаких сословных барьеров. Уже в приёмной генерала Епанчина он ведёт себя как равный с его лакеем и наводит последнего на мысль, что «князь просто дурачок и амбиции не имеет, потому что умный князь и с амбицией не стал бы в передней сидеть и с лакеем про свои дела говорить…» Но «князь почему-то ему нравился», и «как ни крепился лакей, а невозможно было не поддержать такой учтивый и вежливый разговор».

Мышкин совершенно свободен от самолюбия, которое сковывает свободные и живые движения души. В Петербурге все «блюдут себя», все слишком озабочены тем впечатлением, которое производят на окружающих. Все, подобно Макару Девушкину, очень боятся прослыть смешными, раскрыть себя. Князь начисто лишён тщеславия и оставлен Достоевским при открытых источниках сердца и души. В его «детскости» есть редчайшая душевная чуткость и проницательность. Он глубоко чувствует чужое «я» и легко отделяет в человеке подлинное от наносного, искреннее от ложного. Он видит, что эгоизм – лишь внешняя оболочка, под которой скрывается чистое ядро, образ Божий в человеке. Своей доверчивостью он легко пробивает в людях кору тщеславия и высвобождает из плена лучшие, сокровенные качества их душ.

В отличие от многих Мышкин не боится быть смешным, не опасается унижения и обиды. Получив пощёчину от самолюбивого Ганечки, он тяжело переживает, но не за себя: «О, как вы будете стыдиться своего поступка!» Его нельзя обидеть, потому что он занят не собой, а душой обидчика. Он чувствует, что человек, пытающийся унизить другого, унижает в первую очередь себя.

В князе Мышкине есть бескорыстная духовность, выраженная в известных строках Пушкина: «Как дай вам Бог любимой быть другим». Пушкинская всечеловечность, талант воплощать в себе гении других народов с «затаённой глубиной» их духа проявляется у Мышкина и в другом. В частности, в его умении передать через почерк особенности разных культур и даже разных человеческих характеров.

Князь легко прощает людям их эгоизм, потому что знает, что любой эгоист явно или тайно страдает от этого недуга. С ним все становятся чище, улыбчивее, доверчивее и откровеннее. Но такие порывы сердечного общения в людях, отравленных ядом эгоизма, и благотворны, и опасны. Мгновенные просветления сменяются вспышками ещё более исступлённой гордости. Получается, что своим влиянием князь и пробуждает сердечность, и обостряет противоречия больной, тщеславной души. Спасая мир, он провоцирует катастрофу.

Эта центральная, трагическая линия романа раскрывается в истории любви князя к Настасье Филипповне. Встреча с нею – своего рода экзамен, испытание способностей князя исцелять болезненно гордые сердца людей. Прикосновение Мышкина к её израненной жизнью душе не только не смягчает, но и обостряет свойственные ей противоречия. Роман заканчивается гибелью героини.

В чём же дело? Почему обладающий талантом исцелять людей князь провоцирует катастрофу? О чём эта катастрофа говорит: о неполноценности идеала, который утверждает князь, или о несовершенстве людей, которые недостойны его идеала? Попробуем добраться до ответа на эти непростые вопросы.

Настасья Филипповна – человек, затаивший обиду на людей и мир. Богатый господин Тоцкий пригрел девочку-сиротку, взял на воспитание, а потом обольстил. Эта душевная рана постоянно болит у Настасьи Филипповны и порождает противоречивый комплекс чувств. С одной стороны, в ней есть доверчивость и простодушие, тайный стыд за незаслуженное, но совершившееся нравственное падение, а с другой – сознание оскорблённой гордости.

Это невыносимое сочетание противоположных чувств – уязвлённой гордости и скрытой доверчивости – замечает проницательный Мышкин ещё до знакомства с героиней, при одном взгляде на её портрет: «Как будто необъятная гордость и презрение, почти ненависть были в этом лице, и в то же самое время что-то доверчивое, что-то удивительно простодушное».

При людях на поверхности души героини бушуют гордые чувства презрения к людям, доводящие её порой до циничных поступков. Но в цинизме своём она лишь пытается всем доказать, что пренебрегает низким мнением о себе. А в глубине той же души живёт чуткое, сердечное существо, жаждущее любви и прощения. В тайных мыслях Настасья Филипповна ждёт человека, который придёт к ней и скажет: «Вы не виноваты», – и поймёт, и простит…

И вот давно ожидаемое чудо свершается, такой человек приходит и даже предлагает ей руку и сердце. Но вместо ожидаемого мира он приносит Настасье Филипповне обострение страданий. Появление князя не только не успокаивает, но доводит до трагического разрыва противоречивые полюсы её души. На протяжении всего романа Настасья Филипповна и тянется к Мышкину, и отталкивается от него. Чем сильнее притяжение – тем решительнее отталкивание: колебания нарастают и завершаются катастрофой.

Внимательно вчитываясь в роман, убеждаешься, что героиня притягивается к Мышкину и отталкивается от него по двум противоположным мотивам.

Во-первых, князь в её глазах окружён ореолом святости. Он настолько чист и прекрасен, что к нему страшно прикоснуться. Смеет ли она после всего, что было с нею, осквернить его своим прикосновением. Это чувство благоговения к святыне и влечёт героиню к князю, и останавливает на полпути: «Возможность уважения к себе со стороны этого человека она считает немыслимой: “Я, говорит, известно какая. Я… наложницей была”». Из любви к Мышкину она уступает его другой, более достойной, с её точки зрения, Аглае и отходит в сторону.

Во-вторых, рядом с мотивами, идущими из глубины её сердца, возникают и другие, гордые, самолюбивые. Предложение князя тешит её гордость, превозносит её над своими обидчиками. «Я теперь и сама княгиня, слышали, – князь меня в обиду не даст! Афанасий Иванович, поздравьте вы-то меня; я теперь с вашею женою везде рядом сяду…» И она тянется к Мышкину, утоляя свои горделивые чувства. Но и тут героиня останавливается в горделивом исступлении. Ведь отдать руку князю – это значит забыть обиду, простить людям ту бездну унижения, в которую они её бросили. Легко ли человеку, в душе которого так долго вытаптывали всё святое, заново поверить в чистую любовь, добро и красоту? И не будет ли для униженной личности такое добро оскорбительным, порождающим вспышку гордости? «В своей гордости, – говорит князь, – она никогда не простит мне любви моей». Рядом с преклонением пред святыней рождается злоба. Настасья Филипповна обвиняет князя в том, что он слишком высоко себя ставит, что его сострадание унижает её достоинство, что всякое сочувствие для неё обидно и унизительно.

Таким образом, героиня тянется к князю из жажды идеала, любви, прощения, или из горделивого самоупоения и одновременно отталкивается от него то по мотивам собственной недостойности, то из побуждений уязвлённой гордости, не позволяющей забыть обиды и принять любовь и прощение. «Замирения» в её душе не происходит, напротив, нарастает «бунт», завершающийся тем, что она фактически сама «набегает» на нож ревниво любящего её купца Рогожина.

И вот трагический финал романа: «Когда, уже после многих часов, отворилась дверь и вошли люди, то они застали убийцу в полном беспамятстве и горячке. Князь сидел подле него неподвижно на подстилке и тихо, каждый раз при взрывах крика или бреда больного, спешил провесть дрожащею рукой по его волосам и щекам, как бы лаская и унимая его. Но он уже ничего не понимал, о чём его спрашивали, и не узнавал вошедших и окруживших его людей. И если бы сам Шнейдер (врач Мышкина. – Ю. Л.) явился теперь из Швейцарии взглянуть на своего бывшего ученика и пациента, то и он, припомнив то состояние, в котором бывал иногда князь в первый год лечения своего в Швейцарии, махнул бы теперь рукой и сказал бы, как тогда: “Идиот!”»

Так, обострив до катастрофы противоречия в пленённых эгоизмом душах людей, сам князь не выдержал вызванных им противоречий: душа его надломилась, он оказался неизлечимым пленником психической болезни.

Такой финал романа вызывает противоречивые интерпретации. Многие считают, что Достоевский волей-неволей показал крах великой миссии спасения и обновления мира через христианское усовершенствование людей.

Но более достоверной кажется иная трактовка романа. В «Записной тетради от 16 апреля 1864 года» он писал: «высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты развития своего я, – это как бы уничтожить это я, отдать его целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно». Однако полное осуществление этого идеала на земле человеку не даётся, потому что «закон личности связывает», «я препятствует». Один Христос это мог. Именно потому Христос и предстал как «вековечный, от века идеал, к которому стремится и по закону природы должен стремиться человек».

В романе неспроста высказывается мысль, что «рай – вещь трудная». Христианское добро и милосердие князя действительно обостряют противоречия в захваченных эгоизмом душах людей. Но обострение противоречий свидетельствует, что люди к добру неравнодушны. Прежде чем оно восторжествует, неизбежна напряжённая и даже трагическая борьба добра со злом в сознании людей. И духовная смерть Мышкина наступает лишь тогда, когда он в меру своих сил и возможностей отдал себя людям целиком, заронив в их сердца семена добра. Только страдальческими путями добудет человечество внутренний свет христианского идеала. Вспомним любимые Достоевским слова из Евангелия: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода» (Ин. 12: 24). В письме к С. А. Ивановой от 17 августа 1870 года Достоевский сказал: «Без страдания и не поймёшь счастья. Идеал через страдание переходит, как золото через огонь. Царство Небесное усилием достаётся».

Трагизм романа заключается в том, что явившийся спасать людей от безверия князь Мышкин – не Христос, а земной человек, принявший глубоко в сердце Богочеловеческий идеал, но постоянно ощущающий в романе свою недостойность. Князь признаётся: «Есть такие идеи, есть высокие идеи, о которых я не должен начинать говорить, потому что я непременно всех насмешу… У меня жеста нет приличного, чувства меры нет; у меня слова другие, а не соответственные мысли, а это унижение для этих мыслей».

Символично, что в разгаре своего рассказа о сокровенных христианских убеждениях на званом вечера в доме Епанчиных князь неверным жестом разбивает прекрасную китайскую вазу. Князь – человек. И как все люди, он не лишён свойственных их природе противоречий. Г. Б. Курляндская обращает внимание, что в сферу чистого нравственного служения он привносит личную заинтересованность. Своей личной любовью, своим предъявлением руки и сердца князь губит дело возрождения нравственно искалеченной женщины. В этом смысле князю противостоит его же швейцарский опыт по спасению Мари, обольщенной и покинутой девушки, презираемой всеми. Бескорыстная, христианская любовь князя и детей явилась для Мари источником радости и счастья.

«Трагическую вину» князя Мышкина иногда усматривают в том, что он «неожиданно» полюбил Аглаю и потому изменил своему намерению «спасать» Настасью Филипповну. Однако князь отдаётся любви к Аглае лишь тогда, когда он понял своё бессилие: «…она со мной погибнет, и потому оставляю её». При всей самоотверженности и нравственной безупречности князь Мышкин сам нуждается в поддержке, в понимании. Свет такого понимания он как раз и находит в Аглае, угадавшей в «бедном рыцаре» человека, способного «иметь идеал… поверить ему… слепо отдать ему свою жизнь».

Трагический финал романа доказывает лишь ту истину, что «христианин у Бога вечный ученик», что Достоевский коснулся в «Идиоте» самых отдалённых надежд человечества. Успех Достоевского на этом пути признал даже Салтыков-Щедрин, писатель из враждебного стана: «По глубине замысла, по ширине задач нравственного мира, разрабатываемых им, этот писатель стоит у нас совершенно особняком. Он не только признает законность тех интересов, которые волнуют современное общество, но даже идёт далее, вступает в область предведений и предчувствий, которые составляют цель не непосредственных, а отдалённейших исканий человечества. Укажем хотя на попытку изобразить тип человека, достигшего полного нравственного и духовного равновесия, положенную в основание романа “Идиот”, – и, конечно, этого будет достаточно, чтобы согласиться, что это такая задача, перед которою бледнеют всевозможные вопросы о женском труде, о распределении ценностей, о свободе мысли и т. п. Это, так сказать, конечная цель, в виду которой даже самые радикальные разрешения всех остальных вопросов, интересующих общество, кажутся лишь промежуточными станциями».

Спор с нигилизмом. «Бесы»

В 1867–68 годах Достоевский много думает об исторических судьбах Востока и Запада и об особой роли России, призванной, по его убеждению, нравственно воскресить духовно разлагающуюся Европу. Корни этого разложения Достоевский видит в искажении Западом основ христианской веры. Эти мысли он вкладывает в уста князя Мышкина на вечере у Епанчиных. Князь утверждает там, что католичество – вера не христианская, а потому она даже хуже атеизма. «Атеизм только проповедует нуль, а католицизм идёт дальше: он искажённого Христа проповедует, им же оболганного и поруганного, Христа противоположного! Он антихриста проповедует, клянусь вам, уверяю вас!» Вслед за И. В. Киреевским, А. С. Хомяковым и другими славянофилами, князь Мышкин упрекает католичество в обмирщении христианства: «Римский католицизм верует, что без всемирной государственной власти церковь не устоит на земле». А потому католицизм слишком большие упования связывает с земной властью – «мечом кесаря». «Папа захватил землю, земной престол и взял меч; с тех пор всё так и идёт, только к мечу прибавили ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство, играли самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, всё, всё променяли за деньги, за низкую земную власть. <…> У нас не веруют ещё только сословия исключительные, <…> корень потерявшие; а там, в Европе, уже страшные массы самого народа начинают не веровать». Мышкин говорит о преемственной связи социализма с католицизмом. «Ведь и социализм – порождение католичества и католической сущности! Он тоже, как и брат его атеизм, вышел из отчаяния, <…> чтобы заменить собою потерянную власть религии, чтобы утолить жажду духовную возжаждавшего человечества и спасти его не Христом, а тоже насилием! Это тоже свобода через насилие, это тоже объединение через меч и кровь!»

Спор Достоевского с современными социалистами, мечтающими обновить Россию и мир революционным насилием, развёртывается в романе «Бесы». Первотолчком к его созданию явилось нашумевшее в конце 1860-х годов «нечаевское дело». В 1869 году С. Г. Нечаев организовал в Москве тайное революционно-заговорщическое общество «Народная расправа». Программа его была изложена в «Катехизисе революционера»: «Наше дело – страшное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение». Провозглашался лозунг: «Цель оправдывает средства». Чтобы вызвать в обществе революционную смуту, допускались любые, самые низменные поступки: обман, шантаж, клевета, яд, кинжал и петля. Столкнувшись с недоверием и противодействием члена организации И. И. Иванова, Нечаев обвинил собрата в предательстве. 21 ноября 1869 года с четырьмя своими сообщниками он убил его. Так полиция напала на след организации, и начавшееся уголовное дело вскоре превратилось в шумный политический процесс.

Сначала Достоевский хотел написать роман-памфлет на злобу дня, обличающий революционную «бесовщину». Но в процессе работы замысел углублялся, приобретал философский смысл в связи с введением в сюжет романа трагического образа русского «демона» – Ставрогина. Достоевский показал, что разрушительные последствия революционного отрицания связаны с неверием в Бога, в Иисуса Христа, Сына Божия, и – как следствие – с неверием в духовную природу человека. Социалистическая идея равенства и братства, не освящённая верой в Бога и бессмертие, неотвратимо вырождается в презрение к человеку и в страшный деспотизм.

В романе «Бесы» Достоевский вступает в спор с Тургеневым, который резко противопоставил в «Отцах и детях» идеалистов сороковых годов братьев Кирсановых материалисту и нигилисту Евгению Базарову. В отличие от Тургенева, Достоевский устанавливает преемственную связь между ними. Нигилисты являются настоящими их детьми. Посылая роман наследнику престола Александру Александровичу Романову, Достоевский настойчиво подчёркивает эту связь: «Наши Белинские и Грановские не поверили бы, если б им сказали, что они прямые отцы Нечаева. Вот эту родственность и преемственность мысли, развившейся от отцов к детям, я и хотел выразить в произведении моём». Духовная несостоятельность высшего культурного слоя – главная причина заблуждений юного поколения. Вина за детей ложится на плечи отцов. Отсутствие веры у отцов порождает нигилизм у детей.

Действие романа протекает в губернском городе, где живёт под видом человека, гонимого властями, идеалист 1840-х годов Степан Трофимович Верховенский. Прототипом этого героя является Т. Н. Грановский и другие общественные деятели из круга русских либералов-западников. Этого героя сопровождает в романе облако авторской иронии. Подобно Грановскому, Степан Трофимович учился в Германии, потом блеснул на кафедре университета своими лекциями. Он написал исследование о «причинах нравственного благородства каких-то рыцарей в какую-то эпоху», а также сочинил поэму, подражая второй части «Фауста» Гёте.

Он был дважды женат. Сначала на легкомысленной девице-провинциалке, которая рано умерла, оставив ему пятилетнего сына Петра. Сын вырос без отца где-то в глуши. А отец между тем женился второй раз на берлинской немочке, умершей на первом году их супружеской жизни.

Всё это случилось в ранней молодости героя. А теперь Степан Трофимович живёт в губернском городе, играя роль «гонимого» властями вольнодумца. Это очень льстит его самолюбию и привлекает к нему местную молодёжь. Роль её воспитателя и наставника возвышает его в собственном мнении.

Романтическим ореолом, сниженным постоянной авторской иронией, окрашена платоническая любовь Степана Трофимовича к богатой вдове Варваре Петровне Ставрогиной. Он живёт на полном её содержании сначала в качестве воспитателя её сына Николая, а потом и «сердечного друга». Варвара Петровна благоговеет перед своим «рыцарем» и одновременно деспотически помыкает им. Таково, например, её самовластное решение женить Степана Трофимовича на «чужих грехах», на соблазнённой её сыном, Николаем Ставрогиным, Дашеньке Шатовой.

И в то же время она нянчится со Степаном Трофимовичем, как с ребёнком. В начале 1860-х годов Варвара Петровна вывозила Степана Трофимовича в Петербург. Ей хотелось прославить своего поклонника. С этой целью она устраивала вечера, на которых либералы-западники «говорили об уничтожении буквы “ъ”, о замене русских букв латинскими, о полезности раздробления России по народностям с вольною федеративною связью, об уничтожении армии и флота, о восстановлении Польши по Днепр, об уничтожении наследства, семейства, детей и священников».

Тут даже Степан Трофимович не выдержал. Он стал опровергать нигилистические взгляды молодёжи на искусство. Над ним лишь посмеивались. Тогда на последнем чтении своём он задумал подействовать гражданским красноречием, воображая тронуть сердца молодёжи и рассчитывая на её почтение. Он согласился с бесполезностью и комичностью слова «отечество». Он одобрил мысль о вреде религии. Но в финале речи «громко и твёрдо заявил, что сапоги ниже Пушкина и даже гораздо. Его безжалостно освистали, так что он тут же, публично, не сойдя с эстрады, расплакался». Оставалось одно – бежать в провинцию. «Мы выехали как одурелые», – сокрушённо рассказывал об этом инциденте старый идеалист.

В романе выведен бывший приятель Степана Трофимовича, а теперь прославленный в «западнических» кругах русский писатель Кармазинов. Это птица высокого полёта. Он является в город со своим последним сочинением «Мерси». Так кокетливо он демонстрирует своё пренебрежение к неблагодарным читателям. Довольно! Я больше не буду писать для вас ничего!

Кармазинов – злая карикатура на Тургенева, особенно возмутившего Достоевского своей повестью «Довольно» и последним романом «Дым». Кармазинов, этот «великий писатель», «болезненно трепетал перед новейшею революционною молодёжью и, воображая по незнанию дела, что в руках её ключи русской будущности, унизительно к ним подлизывался, главное потому, что они не обращали на него никакого внимания».

В отличие от Кармазинова, Степан Трофимович освещается в романе более мягким светом. Это большой ребёнок, русский Дон Кихот, совершенно оторванный от живой жизни, целиком погружённый в свой мечтательный и далеко не безобидный идеализм. Обращаясь к провинциальным ученикам, Степан Трофимович «вещает», что русская национальность, если она и впрямь зародилась, ещё сидит в немецкой школе, за немецкою книжкой и твердит свой вечный немецкий урок, а немец-учитель ставит её на колени, когда потребуется.

Этот старый либерал-идеалист так декларирует свою «веру» в Бога: «Не понимаю, почему меня все здесь выставляют безбожником? – говаривал он иногда, – я в бога верую <…> как в существо, себя лишь во мне сознающее… Что же касается до христианства, то, при всём моём искреннем к нему уважении, я – не христианин. Я скорее древний язычник, как великий Гёте или как древний грек». И в подтверждение своей правоты он ссылается на «Письмо Белинского к Гоголю», а о самом Белинском говорит: «…Вот были люди! Сумели же они любить свой народ, сумели же пострадать за него, сумели же пожертвовать для него всем и сумели же в то же время не сходиться с ним, когда надо, не потворствовать ему в известных понятиях».

Молодой посетитель его «салона» Шатов отвечает на это резким возражением, в котором чувствуется голос самого Достоевского: «Никогда эти ваши люди не любили народа, не страдали за него и ничем для него не пожертвовали, как бы ни воображали это сами, себе в утеху! … Нельзя любить то, чего не знаешь, а они ничего в русском народе не смыслили! Все они, и вы вместе с ними, просмотрели русский народ сквозь пальцы, а Белинский особенно; уж из того самого письма его к Гоголю это видно. А у кого нет народа, у того нет и Бога! Знайте наверно, что все те, которые перестают понимать свой народ и теряют с ним свои связи, тотчас же, по мере того, теряют и веру отеческую, становятся или атеистами, или равнодушными».

Воспитанник Степана Трофимовича Николай Ставрогин – духовный сын своего учителя. С юных лет оторванный от родной почвы, от русских корней и национальных святынь, он обладает безмерным диапазоном интеллектуальной восприимчивости и столь же безмерной широтой овладевающих им страстей. Ставрогин – отголосок уже деградирующей дворянской культуры, последний тип «лишнего человека» в ней. Как отмечал в своё время Некрасов в поэме «Саша», такой человек подобен степной травке перекати-поле. Лишённый веры, свободный от национальной укоренённости, он на каждом шагу вступает в противоречие с самим собой: сегодня проповедует одно, а завтра – совсем другое: «Что ему книга последняя скажет, / То на душе его сверху и ляжет:/ Верить, не верить – ему всё равно, / Лишь бы доказано было умно».

Николай Ставрогин совмещает в своём характере умственную распущенность будущего Ивана Карамазова с разгулом неуправляемых страстей его брата Дмитрия. На его совести лежит страшный грех надругательства над девочкой Матрёшей, которая не выдержала позора и покончила собой. Потеряв всякую чувствительность к добру и злу, в порыве удушающей скуки и равнодушия, Ставрогин женится на слабоумной хромой девушке Марии Лебядкиной, обольщает воспитанницу Варвары Петровны Дашу Шатову, потом жену своего ученика Шатова Марию и, наконец, Лизу Тушину.

Столь же безмерен Ставрогин в своих интеллектуальных шатаниях. Этот «премудрый змий» породил разных духовных детей: Шатова, Кириллова, Петра Верховенского. Все они воплощают изменчивые капризы его интеллектуальных игр, и все они несут в своих характерах типичную для своего духовного отца раздвоенность.

От скуки Ставрогин ввязывается в социальную борьбу. Но она его не удовлетворяет надолго. Ивану Шатову, вошедшему в подпольную организацию, Ставрогин внушает идею, близкую к «почвенническим» убеждениям Достоевского. Эта идея побуждает Шатова выйти из революционной пятёрки Петра Верховенского. Но, согласно сочинённому Ставрогиным же «катехизису революционера», Шатов подлежит за это смертной казни. И вот Ставрогин поздним вечером навещает своего ученика, чтобы предупредить о вынесенном ему приговоре.

Шатов произносит перед учителем вдохновенный монолог о русском народе-Богоносце и наталкивается на холодный вопрос Ставрогина: «Я хотел лишь узнать: верите ли вы сами в Бога или нет?» В ответ он слышит захлёбывающиеся от страстного напора слова ученика: «Я верую в Россию, я верую в её православие. Я верую в Тело Христово… Я верую, что новое Пришествие совершится в России… Я верую…» – «А в Бога? В Бога?» – «Я… я буду веровать в Бога». Здесь – главное отличие убеждений Шатова от «почвеннических» воззрений Достоевского, основанных в первую очередь на вере в Бога, на сердечном чувстве Христа. Трагедия Шатова, носителя русской мессианской идеи, заключается в том, что он не верит в Бога! Мучительное раздвоение между верой и неверием обрекает его на постоянные шатания, отмеченные говорящей его фамилией. По характеристике Достоевского, Шатов – «одно из тех русских идеальных существ, которых вдруг поразит какая-нибудь сильная идея и тут же разом придавит их собой, иногда даже навеки. Справиться с нею они никогда не в силах, а уверуют страстно, и вот вся жизнь их проходит потом как бы в последних корчах под свалившимся на них и наполовину уже совсем раздавившим их камнем».

Трагедия другого ученика Ставрогина, инженера Кириллова, параллельна и контрастна трагедии Шатова. Четыре года Кириллов провёл за границей, попал под идейное влияние Ставрогина и замкнулся во внушённой ему идее, как в неприступной крепости. В Кириллове идёт напряжённая борьба между умом и сердцем. Сердцем Кириллов любит жизнь и божественную основу её вплоть до утверждения, что эта жизнь и есть рай. А умом он утверждает, что жизнь есть боль и страх смерти. Этому страху своему человек и дал имя – «Бог». «Человек только и делал, что выдумывал Бога, чтобы жить, не убивая себя». Нужно победить страх смерти – и тогда идея Бога погаснет в человечестве и сам человек станет человекобогом. Актом «идейного» самоубийства, демонстративным проявлением высочайшего своеволия Кириллов хочет произвести переворот в истории человечества. «Только это одно спасёт всех людей и в следующем же поколении переродит физически; ибо в теперешнем физическом виде, сколько я думаю, нельзя быть человеку без прежнего Бога никак…»

Человек, убивающий Бога, претендует сам стать на Его место. «Если нет Бога, то я бог… Если Бог есть, то вся воля Его, и без воли Его я не могу. Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие… Я обязан себя застрелить, потому что самый полный пункт моего своеволия – это убить себя самому… Я один во всемирной истории не захотел в первый раз выдумывать Бога».

Шатов и Кириллов – два момента в духовных скитаниях их учителя. Шатов говорит Ставрогину: «В то же самое время, когда вы насаждали в моём сердце Бога и родину, в то же самое время, даже, может быть, в те же самые дни, вы отравили сердце этого несчастного, этого маньяка Кириллова, ядом… Вы утверждали в нём ложь и клевету и довели разум его до исступления».

Третьим, наиболее жутким исчадьем Ставрогина является Пётр Верховенский – энтузиаст революционного своеволия. Если Кириллов, чтобы утвердить своеволие, убивает себя, то Верховенский – других. Внешний вид его напоминает «мелкого беса»: «Голова удлинена к затылку и как бы сплюснута с боков, так что лицо его кажется вострым. Лоб его высок и узок, но черты лица мелки; глаз вострый, носик маленький и востренький, губы длинные и тонкие… Говорит он скоро, торопливо… Вам как-то начинает представляться, что язык у него во рту, должно быть, какой-нибудь особенной формы, какой-нибудь необыкновенно длинный и тонкий, ужасно красный и с чрезвычайно вострым, беспрерывно и невольно вертящимся кончиком».

В главе «Иван-царевич» Пётр Верховенский признаётся своему учителю Ставрогину: «Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их Богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают!»

Союз губернатора Лембке и его супруги Юлии Михайловны с Петром Верховенским изображается в романе как явление естественное. Консервативная дворянская верхушка и бюрократическая администрация тоже смотрят на Россию с позиций, близких к нигилистическим. Крайние «западники», они разделяют германо-романские воззрения, согласно которым православные славяне относятся к числу «пассивных», «женственных» наций, обязанных немцам культурой и цивилизацией. Лембке и Блюм – представители российской бюрократии, навязанной стране Петром I, бюрократии, страшно далёкой от народа и одержимой тупым «административным восторгом».

Предвосхищая легенду о Великом инквизиторе, сочинённую Иваном Карамазовым, Пётр Верховенский мечтает после революционной смуты посадить на русское царство не «помазанника Божия», а самозванца. Он готовит к этой роли Николая Ставрогина.

А проект будущего устройства общества на обломках старого мира предлагает в романе почитаемый Верховенским радикальный идеолог Шигалёв. Он делит человечество на две неравные части: одна десятая часть получает у него свободу личности и безграничное право распоряжаться остальными девятью десятыми, которые должны потерять личность и превратиться в послушное революционной элите стадо. В этом стаде «каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное – равенство.

Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями… Рабы должны быть равны: без деспотизма ещё не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство…»

Шатова, Кириллова, Петра Верховенского, Шигалёва порождает безмерно широкая личность главного беса – Николая Ставрогина. Уже первое появление Ставрогина в губернском городе поражает обывателей странной наружностью: «…волосы его были что-то уж очень черны, светлые глаза его что-то уж очень спокойны и ясны, цвет лица что-то уж очень нежен и бел, румянец что-то уж слишком ярок и чист, зубы как жемчужины, губы как коралловые, – казалось бы, писаный красавец, а в то же время как будто и отвратителен. Говорили, что лицо его напоминает маску…» Перед нами мёртвая личина без лица, маска, за которой, как в Гадаринском бесноватом, спрятался целый легион бесов – тех самых идеологических «трихинов», которые обладают способностью порабощать людей. Достоевский говорил о них в финале «Преступления и наказания».

В то же время Николай Ставрогин страдает от своей расхристанности. Сверхчеловеческая сила оборачивается абсолютным бессилием: «Я не знаю и не чувствую зла и добра…» Композиционным центром романа Достоевский считал заключавшую вторую часть девятую главу «У Тихона», в которой Ставрогин являлся на исповедь к находящемуся в монастыре на покое архиерею. Тихон мыслился автором как «положительно прекрасный человек», прототипом которого являлся святитель Тихон Задонский. Образ русского святого был призван композиционно уравновесить роман, погружавшийся во мрак нигилистической бесовщины. В исповеди Ставрогин открывал Тихону своё мерзкое преступление, совершённое над девочкой. Но Тихон почувствовал, что это не исповедь, а скорее превозношение. В словах Ставрогина отсутствовал покаянный мотив. Тихон напомнил такому «исповеднику» слова из третьей главы Апокалипсиса: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». Тихон сказал: «Совершенный атеист стоит на предпоследней верхней ступени до совершеннейшей веры (там перешагнёт ли её, нет ли), а равнодушный никакой веры не имеет, кроме дурного страха».

Тихон замечал, что его «исповедник» является жертвой своего равнодушия, что «если он верует, то не верит, что он верует, а если не верует, то не верит, что он не верует». Если Бога нет, то любая мораль относительна, «всё позволено» и нет оснований каяться, нет повода судить себя. Тихон пророчески предсказывал Ставрогину грядущие, ещё более страшные преступления. Яростная реплика убегающего Ставрогина: «Проклятый психолог!» – свидетельствовала о глубокой проницательности Тихона.

Однако глава «У Тихона» встретила решительные возражения редактора «Русского вестника» Каткова. Он счёл невозможным опубликовать столь неприличную исповедь Ставрогина, в которой шла речь о надругательстве над девочкой. Достоевский специально приезжал в Москву для объяснения с Катковым, после которого приступил к переработке этой главы. Но и новая редакция была забракована редактором журнала. В «Русском вестнике» роман вышел в свет без неё. Достоевский смирился и не включал её потом и в последующие издания.

Открывает и завершает действие романа, замыкая его кольцевую композицию, образ Степана Трофимовича Верховенского. Отец мелкого беса и воспитатель главного «демона» произносит в финале «гражданскую речь» на литературном вечере, противопоставляя нигилистической бездуховности идеал вечной красоты. После того как эту речь освистали, Степан Трофимович покидает губернский город «навеки», отправляясь по большой дороге, «не зная куда».

Его «путешествие», в чём-то предвосхищающее будущий уход Льва Толстого, сопровождается полным крахом порядка во взбаламученном нигилистами городе. Развязываются все губительные страсти, пылают подожжённые городские кварталы. Федька-каторжный, из крепостных, проигранных когда-то Степаном Трофимовичем в карты, по приказу Петра Верховенского и при явном попустительстве Николая Ставрогина убивает хромоножку вместе с её братом, капитаном Лебядкиным, и поджигает их дом. В наступившей смуте сходит с ума незадачливый губернатор Лембке, мечется одураченная Петром Верховенским его жена Юлия Михайловна. Обольщённая Николаем Ставрогиным Лиза Тушина убеждается в душевной мертвенности этого человека, бежит от него и гибнет от рук обезумевшей толпы на пепелище догорающего дома Лебядкиных.

По пути «в никуда», на большой дороге Степану Трофимовичу попадается простая женщина Софья Матвеевна – книгоноша, распространяющая в народе Евангелие. Он просит её прочесть то место из Евангелия от Луки, которое смутно запомнилось ему с детства. Он не открывал Евангелие, по крайней мере, лет тридцать и только разве семь лет назад припомнил из него капельку, и то лишь по книге Ренана «Жизнь Иисуса»[18]. «О свиньях, – лепечет Степан Трофимович, – я помню, бесы вошли в свиней и все потонули…»

Софья Матвеевна читает ему эпизод из Евангелия от Луки о бесноватом в стране Гадаринской. И в сознании старого либерала-западника, идеалиста 40-х годов, происходит роковое для него прозрение: «… Видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, – это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века!.. Но великая мысль и великая воля осенят её свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности… и сами будут проситься войти в свиней. Да и вошли уже, может быть! Это мы, мы и те, и Петруша… и другие вместе с ним, и я, может быть, первый, во главе, и мы бросимся, безумные и взбесившиеся, со скалы в море и все потонем, и туда нам дорога, потому что нас только на это ведь и хватит. Но больной исцелится: и “сядет у ног Иисусовых”… и будут все глядеть с изумлением…»

В душе умирающего Степана Трофимовича совершается переворот. Он исповедуется и причащается довольно охотно. А по свершении таинства произносит слова, близкие к вере в Бога и в бессмертие души человеческой. «В самом ли деле он уверовал, или величественная церемония совершённого таинства потрясла его и возбудила художественную восприимчивость его натуры, но он твёрдо и, говорят, с большим чувством произнёс несколько слов прямо вразрез многому из его прежних убеждений: “Моё бессмертие уже потому необходимо, что Бог не захочет сделать неправды и погасить совсем огонь раз возгоревшейся к Нему любви в моём сердце. И что дороже любви? Любовь выше бытия, любовь венец бытия, и как же возможно, чтобы бытие было ей неподклонно? Если я полюбил Его и обрадовался любви моей – возможно ли, чтоб Он погасил и меня и радость мою и обратил нас в нуль? Если есть Бог, то и я бессмертен!.. Одна уже всегдашняя мысль о том, что существует нечто безмерно справедливейшее и счастливейшее, чем я, уже наполняет и меня всего безмерным умилением и – славой, – о, кто бы я ни был, что бы ни сделал! Человеку гораздо необходимее собственного счастья знать и каждое мгновение веровать в то, что есть где-то уже совершенное и спокойное счастье, для всех и для всего… Весь закон бытия человеческого лишь в том, чтобы человек всегда мог преклониться перед безмерно великим. Если лишить людей безмерно великого, то не станут они жить и умрут в отчаянии».

С этими словами умирает Степан Трофимович. А его ученик кончает жизнь самоубийством: «На столике лежал клочок бумаги со словами карандашом: “Никого не винить, я сам”. Тут же на столике лежал и молоток, кусок мыла и большой гвоздь, очевидно припасённый про запас. Крепкий шелковый снурок, очевидно заранее припасённый и выбранный, на котором повесился Николай Всеволодович, был жирно намылен. Всё означало преднамеренность и сознание до последней минуты».

Роман Достоевского вызвал живую полемику в прессе. Среди критических статей о нём следует назвать отклик Н. К. Михайловского. Идеолог русского народничества осуждал Достоевского за то, что для обличения радикальной молодёжи он избрал нечаевское дело – явную аномалию в революционном движении. Гораздо логичнее было бы искать «бесов» не в революционной среде, а в буржуазном мире: «Как! Россия, этот бесноватый больной, вами изображаемый, перепоясывается железными дорогами, усыпается фабриками и банками, – и в вашем романе нет ни одной черты из этого мира! Вы сосредоточиваете своё внимание на ничтожной горсти безумцев и негодяев! В вашем романе нет беса национального богатства, беса самого распространённого и менее всякого другого знающего границы добра и зла. Свиньи, одолеваемые этим бесом, не бросятся, конечно, со скалы в море, нет, они будут похитрее ваших любимых героев. Если бы вы их заметили, они составили бы украшение вашего романа. Вы не за тех бесов ухватились!»

Роман «Подросток»

Достоевский откликнулся на эту критику. Он показал, что обратной стороной нигилистической шигалёвщины является общественный порядок, основанный «ротшильдовской идее», на власти денег. Эти мысли находят отражение в «Дневнике писателя», который Достоевский начинает вести в журнале князя Мещерского «Гражданин», исполняя с конца 1873 до 1874 года обязанности его редактора.

«Хуже того, что есть, никогда ещё не было. В это царствование от реформ пропала общая идея и всякая общая связь». Общество «химически разлагается», распадается на атомы: сословие противостоит сословию, богатство – бедности. Распад проникает в семью, рвутся родственные нити, дети отворачиваются от своих отцов. С развитием в России буржуазных отношений распад и расслоение проникает в народную среду, в крестьянскую общину. Подтачивается фундамент почвеннических воззрений Достоевского. Он начинает переоценивать теперь роль интеллигенции, тонкого культурного слоя русского общества. Она должна объединиться и помочь народу осознать свою православную веру. К этому призваны «все наши передовые умы, наши литераторы, наши социалисты, наше духовенство».

Обратим внимание, что, в отличие от романа «Бесы», Достоевский замечает теперь благотворные перемены в участниках революционного движения. Не разделяя их целей, Достоевский признаёт этическую высоту нового поколения русских народников, проявляющих самый живой интерес к великим истинам Евангелия. Именно потому Достоевский считает теперь возможным возобновить дружеские связи с Некрасовым и даже опубликовать свой новый роман «Подросток» в журнале «Отечественные записки» (1875, № 1–12).

Рассчитывая на активную роль интеллигенции в преодолении всероссийской смуты и общественного распада, Достоевский вкладывает в уста Версилова из романа «Подросток» следующие слова: «У нас создался веками какой-то ещё нигде не виданный высший культурный тип, которого нет в целом мире, – тип всемирного боления за всех. Это – тип русский, но так как он взят в высшем культурном слое народа русского, то, стало быть, я имею честь принадлежать к нему. Он хранит в себе будущее России. Нас, может быть, всего только тысяча человек – может, более, может, менее, – но вся Россия жила лишь пока для того, чтобы произвести эту тысячу. Скажут – мало, вознегодуют, что на тысячу человек истрачено столько веков и столько миллионов народу. По-моему, не мало». В этих словах слышны отголоски народнических идей П. Л. Лаврова и Н. К. Михайловского.

«Подросток» задуман как художественная антитеза романам Л. Н. Толстого. В его финале это прямо высказано бывшим воспитателем подростка Николаем Семёновичем, за которым скрывается сам Достоевский: «Если бы я был русским романистом и имел талант, то непременно брал бы героев моих из русского родового дворянства, потому что лишь в одном этом типе культурных русских людей возможен хоть вид красивого порядка и красивого впечатления, столь необходимого в романе для изящного воздействия на читателя…» Однако родовое дворянство в современной смуте теряет благообразие. Этого не может не чувствовать Толстой. И вот автор «Войны и мира» обращается к истории, потому что только «в историческом роде возможно изобразить множество ещё чрезвычайно приятных и отрадных подробностей. Можно даже до того увлечь читателя, что он примет историческую картину за возможную ещё и в настоящем». Но в этом случае перед нами будет уже художественно законченная картина русского миража, потому что в современной действительности таких завершённых и благообразных типов русских людей из родовитого дворянства уже не существует. «Взгляните, например, на оба семейства господина Версилова… Во-первых, про самого Андрея Петровича я не распространяюсь; но, однако, он – всё же из родоначальников. Это – дворянин древнейшего рода и в то же время парижский коммунар. Он истинный поэт и любит Россию, но зато и отрицает её вполне. Он без всякой религии, но готов почти умереть за что-то неопределённое, чего и назвать не умеет, но во что страстно верует, по примеру множества русских европейских цивилизаторов петербургского периода русской истории». Посмотрим далее на его семейство – «уже множество таких, несомненно родовых, семейств русских с неудержимою силою переходят массами в семейства случайные и сливаются с теми в общем беспорядке и хаосе». И главный герой, Аркадий Долгорукий, – тоже «член случайного семейства, в противоположность ещё недавним родовым нашим типам», которые, если вспомнить трилогию Толстого («Детство», «Отрочество», «Юность»), имели столь различные от Аркадия детство и отрочество.

Достоевский, верный художественной правде, вынужден обращаться к жизни, лишённой красивых и завершённых форм. Герои типа Аркадия Долгорукова и его отца Версилова – люди далеко не сформировавшиеся, находящиеся в состоянии духовной ломки, хаотического движения. Они не могут и в литературе обрести эстетическую законченность. Писатель, обращающийся к изображению таких не определившихся характеров, рискует ошибиться, впасть в преувеличение или допустить существенные недосмотры. Слишком многое в этих неустановившихся типах ему приходится угадывать. «Но что делать, однако ж, писателю, не желающему писать лишь в одном историческом роде и одержимому тоской по текущему? Угадывать и… ошибаться».

Эпиграфом к роману «Подросток» можно поставить слова Гамлета из одноимённой трагедии Шекспира: «Распалась связь времён». Теряя веру в Бога, человечество остаётся одиноким на этой земле. Вместе с утратой веры распадается идея всеединства. Все обособляются друг от друга. Братское общение сменила вражда, гармонию – беспорядок. Погоня за материальными благами вытеснила из сознания людей высшие духовные запросы. Может ли человечество устроиться на земле без Бога? Ответ на этот вопрос определяет композицию романа «Подросток».

Кризис общения показан в той органической ячейке, из которой вырастает общество, – в семье. Отталкиваясь от «мысли семейной», идеализированной Толстым, Достоевский изображает распад современного русского семейства. У Версилова две семьи. Двое законных детей и двое незаконных. Он живёт с гражданской женой, дворовой женщиной Софьей Андреевной, которую продолжает посещать её законный муж – крестьянин Макар с княжеской фамилией Долгорукий. В то же время Версилов собирается жениться на дочери генерала Ахмакова, в жену которого страстно влюблён.

Роман написан в форме автобиографии двадцатилетнего юноши Аркадия Долгорукова, незаконного сына Версилова. Это история первых его шагов на жизненном поприще: «Я был как выброшенный и чуть не с самого рождения помещён в чужих людях». Как в насмешку, его отдают в аристократическое учебное заведение – пансион француза Тушара, где воспитываются «князья и сенаторские дети». Источником постоянных унижений Аркадия становится здесь его фамилия. Услыхав, что он Долгорукий, все ученики непременно спрашивают: «Князь Долгорукий?» И каждый раз ему приходится объяснять: «Нет, просто Долгорукий».

Горькие страницы романа посвящены свиданию Аркадия со своей «простонародной» мамой. «Да, у меня, безродного, вдруг очутилась гостья – в первый раз с того времени, как я у Тушара. Я тотчас узнал эту гостью, как только она вошла: это была мама, хотя с того времени, как она меня причащала в деревенском храме и голубок пролетел через купол, я не видал уж её ни разу. Мы сидели вдвоём, и я странно к ней приглядывался. <…> С ней был узелок, и она развязала его: в нём оказалось шесть апельсинов, несколько пряников и два обыкновенных французских хлеба. Я обиделся на французские хлебы и с ущемлённым видом ответил, что здесь у нас “пища” очень хорошая и нам каждый день дают к чаю по целой французской булке.

– Всё равно, голубчик, я ведь так по простоте подумала: “Может, их там, в школе-то, худо кормят”, не взыщи, родной. <…>

Я послушно спустился за мамой; мы вышли на крыльцо. Я знал, что они все там смотрят теперь из окошка. Мама повернулась к церкви и три раза глубоко на неё перекрестилась, губы её вздрагивали, густой колокол звучно и мерно гудел с колокольни. Она повернулась ко мне и – не выдержала, положила мне обе руки на голову и заплакала над моей головой. <…>

– Ну, Господи… ну, Господь с тобой… ну, храни тебя ангелы небесные, Пречестная Мать, Николай-угодник… Господи, Господи! – скороговоркой повторяла она, всё крестя меня, всё стараясь чаще и побольше положить крестов, – голубчик ты мой, милый ты мой! Да постой, голубчик…

Она поспешно сунула руку в карман и вынула платочек, синенький клетчатый платочек с крепко завязанным на кончике узелочком и стала развязывать узелок… но он не развязывался…

– Ну, всё равно, возьми и с платочком, чистенький, пригодится, может, четыре двугривенных тут, может, понадобятся, прости, голубчик, больше-то как раз сама не имею… прости, голубчик. <…>

В десять часов мы легли спать; я завернулся с головой в одеяло и из-под подушки вытянул синенький платочек: я для чего-то опять сходил, час тому назад, за ним в ящик и, только что постлали наши постели, сунул его под подушку. Я тотчас прижал его к моему лицу и вдруг стал его целовать. “Мама, мама”, – шептал я, вспоминая, и всю грудь мою сжимало, как в тисках. Я закрывал глаза и видел её лицо с дрожащими губами, когда она крестилась на церковь, крестила потом меня, а я говорил ей: “Стыдно, смотрят”. “Мамочка, мама, раз-то в жизни была ты у меня… Мамочка, где ты теперь, гостья ты моя далёкая? Помнишь ли ты теперь своего бедного мальчика, к которому приходила… Покажись ты мне хоть разочек теперь, приснись ты мне хоть во сне только, чтоб только я сказал тебе, как люблю тебя, только чтоб обнять мне тебя и поцеловать твои синенькие глазки, сказать тебе, что я совсем тебя уж теперь не стыжусь, и что я тебя и тогда любил, и что сердце мое ныло тогда, а я только сидел как лакей. Не узнаешь ты, мама, никогда, как я тебя тогда любил! Мамочка, где ты теперь, слышишь ли ты меня? Мама, мама, а помнишь голубочка в деревне?..”»

За незаконнорождённого Аркадия Тушар требует от Версилова повышенную плату. Ему отказывают. Тогда он вымещает досаду на своём воспитаннике: «Твоё место не здесь, а там, – говорит он, указывая на крошечную лакейскую комнату. – Ты не смеешь сидеть с благородными детьми, ты подлого происхождения и всё равно что лакей!»

Тушар бьёт Аркадия и поощряет издевательства над ним воспитанников пансиона. Беззащитный мальчик пытается обезоружить настоятеля полным смирением. «Бил он меня каких-нибудь месяца два. Я, помню, всё хотел его чем-то обезоружить, бросался целовать его руки и целовал их и всё плакал, плакал».

Постепенно мальчик начинает упиваться своим унижением. «А, вы меня унижаете? Что ж! Я сам унижу себя ещё больше. Смотрите, удивляйтесь, восхищайтесь! Тушар бил меня и хотел доказать, что я лакей, а не сын сенатора, и я тотчас вошёл в кожу лакея. Вы хотели, чтоб я был лакеем? Что ж! Вот я и стал лакеем, подлым, и я и есть подлец…»

Гордый вызов обидчикам, пренебрежение к их издевательствам приводит к тому, что Аркадий перестаёт любить людей, становится угрюмым и необщительным, а в глубине души непомерно гордым. Ему хочется уйти от общества, замкнуться в себе. И чем больше он страдает от обид, тем пуще разгорается мечта о будущем уединённом могуществе.

Так его сознанием овладевает «ротшильдовская» идея. Она искушает воображение подростка соблазнами власти: «Мне нравилось ужасно, – признаётся Аркадий, – представлять себе существо бесталанное и серединное, стоящее над миром и говорящее ему с улыбкой: вы, Галилеи и Коперники, Карлы Великие и Наполеоны, вы, фельдмаршалы и гофмаршалы, а вот я – бездарность и незаконность, и всё-таки выше вас, потому что вы сами этому подчинились». Подняться на вершину богатства он хочет ради могущества и спокойного сознания силы: «Будь я Ротшильд, я ходил бы в стареньком пальто и с зонтиком». А пресытившись могуществом, можно и раздать своё состояние. «Довольно одного сознания, что у меня были миллионы и я бросил их в грязь». Только богатый может делать всё, что пожелает.

Богатство освобождает человека и от морали, признанной «дрожащими тварями». Подобно Раскольникову, Аркадий соблазняется мечтой о сверхчеловеке. Богатство для него тем ценнее, чем дороже оно приобретается. Он с презрением относится к сестре Анне Андреевне, которая продаёт себя, пытаясь выйти замуж за выживающего из ума генерала. Он не будет, подобно Стебелькову, подделывать ценные бумаги или, подобно Ламберту и Тришатову, прибегать к шантажу. Подросток хочет сколотить капитал честными способами, копейку за копейкой. Он готов, как подвижник, сидеть годами на хлебе и воде. Он сократил наполовину свои карманные расходы и аскетическим воздержанием скопил за два года 75 рублей.

Но живая жизнь оказывается сильнее «идеи» подростка. В Москве Николаю Семёновичу, у которого живёт Аркадий, подкидывают младенца. Эту девочку по имени Риночка хотят отдать в приют. Но Аркадий нанимает кормилицу, берёт на себя все расходы. Половина сбережений истрачена к тому моменту, когда Риночка внезапно умирает. «Из истории с Риночкой выходило обратное, что никакая “идея” не в силах увлечь (по крайней мере меня) до того, чтоб я не остановился вдруг перед каким-нибудь подавляющим фактом и не пожертвовал ему разом всем тем, что уже годами труда сделал для “идеи”».

И всё же ради осуществления своей «идеи» Аркадий решает не поступать в университет. В Петербург он едет с одним желанием увидеть отца, поразившего его воображение во время единственного визита в Москву. Тогда состоялось и краткое свидание с отцом в богатом доме, а потом на любительском спектакле, где Версилов играл роль Чацкого.

Вспыхнувшая внезапно любовь к отцу была тут же горько поругана. После этого свидания, за отказ Версилова в дополнительной плате Тушару, начались злоключения Аркадия. Теперь он хочет встретить отца, чтобы судить его. Обиженный и гордый юноша носит в сердце незаживающую рану. Сплетни и двусмысленные отзывы о Версилове приводят его к мысли, что отец недостоин любви. Но постепенно ему открывается настоящий Версилов, способный на благородные поступки, на чуткое и отзывчивое отношение к своему незаконнорождённому сыну.

В минуту откровения Версилов делится с Аркадием выстраданными мыслями. Он рассказывает о своём путешествии по Западной Европе в период Франко-прусской войны и Парижской коммуны 1871 года. Кровавые события войны двух цивилизованных народов, а потом восстание парижских рабочих, поджог Тюильри коммунарами, временное торжество восставших и беспощадное их поражение, – всё это внушило Версилову горькую мысль о закате Европы.

Во время вынужденной остановки в провинциальной немецкой гостинице он видит пророческий сон. Ему снится увиденная три дня назад в Дрезденской галерее картина Клода Лоррена «Асис и Галатея», которую он назвал для себя «Золотым веком» европейского человечества. Во сне эта картина оживает: уголок Греческого архипелага, голубые, ласковые волны, острова и скалы, цветущее прибрежье, волшебная панорама вдали, заходящее солнце… Такова генетическая память европейского человечества о своей колыбели, о земном рае… «О, тут жили прекрасные люди! – говорит Версилов. – Они вставали и засыпали счастливые и невинные; луга и рощи наполнялись их песнями и веселыми криками; великий избыток непочатых сил уходил в любовь и в простодушную радость. Солнце обливало их теплом и светом, радуясь на своих прекрасных детей… Чудный сон, высокое заблуждение человечества! Золотой век – мечта самая невероятная из всех, какие были, но за которую люди отдавали всю жизнь свою и все свои силы, для которой умирали и убивались пророки, без которой народы не хотят жить и не могут даже и умереть!»

Когда Версилов проснулся, в окно его комнаты «прорывался пук косых лучей» заходящего солнца. И в его сознании возникла невольно символическая параллель: заходящее солнце первого дня европейского человечества, которое он видел во сне, обратилось после его пробуждения в заходящее солнце последнего дня европейского человечества.

Заходящее солнце Европы! Мысль о закате Европы возникла у Версилова не случайно. «Тогда особенно слышался над Европой как бы звон похоронного колокола, – замечает он. – Там была брань и логика; там француз был всего только французом, а немец всего только немцем, и это с наибольшим напряжением, чем во всю их историю; стало быть, никогда француз не повредил столько Франции, а немец своей Германии, как в то именно время! Тогда во всей Европе не было ни одного европейца! Только я один, между всеми петролейщиками, мог сказать им в глаза, что их Тюильри – ошибка; и только я один, между всеми консерваторами-отмстителями, мог сказать отмстителям, что Тюильри – хоть и преступление, но всё же логика. И это потому, мой мальчик, что один я, как русский, был тогда в Европе единственным европейцем».

Версилов утверждает мысли, в чём-то близкие самому Достоевскому. Это мысли об особом призвании России в христианском мире. Он говорит о «всечеловечности», о «всемирной отзывчивости» русского человека, не замкнутого в своём национальном эгоизме, как отчуждены друг от друга в Европе немец, итальянец, испанец, англичанин, француз. Сердечное чувство Христа наделяет русского человека талантом сострадания, дающим ему возможность понимать относительную правду всех национальностей и объединять их частичные правды в одну, более широкую, более ёмкую.

«Заметь себе, друг мой, странность: всякий француз может служить не только своей Франции, но даже и человечеству, единственно под тем лишь условием, что останется наиболее французом; равно – англичанин и немец, – говорит Версилов. – Один лишь русский, даже в наше время, то есть гораздо ещё раньше, чем будет подведён всеобщий итог, получил уже способность становиться наиболее русским именно лишь тогда, когда он наиболее европеец. Это и есть самое существенное национальное различие наше от всех, и у нас на этот счёт – как нигде. Я во Франции – француз, с немцем – немец, с древним греком – грек и тем самым наиболее русский. Тем самым я – настоящий русский и наиболее служу для России, ибо выставляю её главную мысль. Я – пионер этой мысли».

Европейцам «ещё долго суждено драться, потому что они – ещё слишком немцы и слишком французы и не кончили своё дело ещё в этих ролях». Версилову жаль разрушений, которые несёт с собою европейский раздор, потому что ему, как русскому человеку, «дороги эти старые чужие камни, эти чудеса старого Божьего мира, эти осколки святых чудес». Они ему дороже, чем современным европейцам, которые «перестали дорожить старыми камнями». Там идёт борьба за существование, междоусобная война за своё «право на кусок». Одна Россия вот уже почти столетие живёт не для себя, а для одной лишь Европы!

Версилов не считает, что «если Бога нет, то всё позволено». Он утверждает мысль о возможном примирении осиротевших, утративших веру людей. В неизбежности этой утраты Версилов не сомневается: к жизни без Бога европейское человечество стремится давно, такова логика его истории. Что же будет с осиротевшим человечеством, когда «после проклятий, комьев и грязи» настанет затишье и люди поймут, что они остались одни, как желали?

Версилов рисует такую картину: «…Великая прежняя идея оставила их; великий источник сил, до сих пор питавший и гревший их, отходил, как то величавое зовущее солнце в картине Клода Лоррена, но это был уже как бы последний день человечества. И люди вдруг поняли, что они остались совсем одни, и разом почувствовали великое сиротство. Милый мой мальчик, я никогда не мог вообразить себе людей неблагодарными и оглупевшими. Осиротевшие люди тотчас же стали бы прижиматься друг к другу теснее и любовнее; они схватились бы за руки, понимая, что теперь лишь они одни составляют всё друг для друга. Исчезла бы великая идея бессмертия, и приходилось бы заменить её; и весь великий избыток прежней любви к Тому, Который и был бессмертие, обратился бы у всех на природу, на мир, на людей, на всякую былинку. Они возлюбили бы землю и жизнь неудержимо и в той мере, в какой постепенно сознавали бы свою преходимость и конечность, и уже особенною, уже не прежнею любовью. Они стали бы замечать и открыли бы в природе такие явления и тайны, каких и не предполагали прежде, ибо смотрели бы на природу новыми глазами, взглядом любовника на возлюбленную. Они просыпались бы и спешили бы целовать друг друга, торопясь любить, сознавая, что дни коротки, что это – всё, что у них остаётся. Они работали бы друг на друга, и каждый отдавал бы всем всё своё и тем одним был бы счастлив. Каждый ребенок знал бы и чувствовал, что всякий на земле – ему как отец и мать. “Пусть завтра последний день мой, – думал бы каждый, смотря на заходящее солнце, – но всё равно, я умру, но останутся все они, а после них дети их” – и эта мысль, что они останутся, всё так же любя и трепеща друг за друга, заменила бы мысль о загробной встрече. О, они торопились бы любить, чтоб затушить великую грусть в своих сердцах. Они были бы горды и смелы за себя, но сделались бы робкими друг за друга; каждый трепетал бы за жизнь и за счастие каждого. Они стали бы нежны друг к другу и не стыдились бы того, как теперь, и ласкали бы друг друга, как дети. Встречаясь, смотрели бы друг на друга глубоким и осмысленным взглядом, и во взглядах их была бы любовь и грусть…»

Обратим внимание, что представленная Версиловым картина мирной жизни безбожного человечества, окрашена в тона глубокой грусти, тоски, неизбывного сиротства. И это не случайно. Любовь осиротевших людей друг к другу, к красоте природы говорит о том, что сердца их всё же тянутся и не могут не тянуться к Богу. Ведь любовь к этой жизни у человека инстинктивно питается верой в Бога и в бессмертие.

Вместе с тем, в утопии «золотого века» среди потерявших веру людей скрывается прекраснодушная вера просветителей в добрую природу человека. Слишком уж беспорочными выглядят в воображении Версилова люди, потерявшие веру. Аркадий спрашивает Версилова: «Вы раз говорили про “женевские идеи”; я не понял, что такое “женевские идеи”» – «Женевские идеи – это добродетель без Христа, мой друг, теперешние идеи или, лучше сказать, идея всей теперешней цивилизации».

Однако, Версилов, как русский человек, воспитанный в православии, «женевскими идеями» не может удовлетвориться: «Милый мой, – прервал он вдруг с улыбкой, – всё это – фантазия, даже самая невероятная; но я слишком уж часто представлял её себе, потому что всю жизнь мою не мог жить без этого и не думать об этом. Я не про веру мою говорю: вера моя невелика, я – деист, философский деист[19], как вся наша тысяча, так я полагаю, но… но замечательно, что я всегда кончал картинку мою видением, как у Гейне, “Христа на Балтийском море”. Я не мог обойтись без Него, не мог не вообразить Его, наконец, посреди осиротевших людей. Он приходил к ним, простирал к ним руки и говорил: “Как могли вы забыть Его?” И тут как бы пелена упадала со всех глаз, и раздавался бы великий восторженный гимн нового и последнего воскресения…»

Версилов убеждён, что европейские революции, освобождая людей, оставляли их без скрепляющей мысли, без христианской веры. Версилов хочет надеяться, что Россия эту скрепляющую людей веру сохранит и убережёт. «Хранителем чести, света, науки и высшей идеи» в России призван быть тонкий культурный слой общества. Но для этого ему нужно преодолеть «кастовость», оторванность от народа.

В набросках к роману Версилов говорит: «Спасёт Россию Христос, ибо это всё, что осталось ей народного; в сущности, всё, что было в ней народного, есть Христос. Кончится вера во Христа, кончится и русский народ».

«Скитающийся» по Европе «душою и телом», Версилов возвращается в Россию, чтобы пустить корни в родную землю, послужить своему народу. В черновом автографе романа Версилов поясняет, какой смысл он вкладывает в понятие «русский дворянин». Принадлежность к дворянству определяется не социальным положением, не происхождением, а «идеей» всеобщего единения людей. Каждый человек, осознавший великую мысль общечеловеческого примирения, имеет право называться дворянином, даже если по рождению он принадлежит к низшим сословиям. По этому признаку Версилов и Макара Ивановича Долгорукова считает дворянином. Он говорит: «…Верую, что недалеко то время, когда таким же дворянином, как и я, и сознателем своей высшей идеи станет весь народ русский».

Однако сам Версилов ещё находится в духовной смуте. Он лишён благообразия и твёрдой веры. Своей тоски по высшему смыслу жизни он не может утолить, путешествуя по Западной Европе. Надежда обрести этот смысл появляется у него лишь в России. Эту надежду даёт ему смиренная любовь его жены Софии и христианская правда странника Макара. Заходящему солнцу Запада противостоит в романе Достоевского восходящий «Свет с Востока». Языческому идеалу «Золотого века» – христианское чаяние «Нового Неба и Новой Земли». И не случайно Версилов, рисуя «осиротевших людей», прижимающихся друг к другу под холодеющими лучами заката, заканчивает свою картину явлением Христа – воплощённого Солнца правды. Именно так прославляется Христос в тропаре праздника Рождества Христова: «Тебе кланятися, Солнцу Правды, и Тебе ведети с высоты Востока».

Европейскому цивилизатору Версилову, так и не преодолевшему муки раздвоения, противостоит в романе простой человек из народа с княжеской фамилией – Макар Долгорукий. С этим героем связано завершение религиозного и художественного замысла романа. Макар Долгорукий во внешнем и внутреннем, духовном своём облике воплощает то благообразие, которое утрачено высшим сословием и по которому так томится душа подростка. Образ Макара – очередное воплощение мечты Достоевского о «положительно прекрасном человеке». Генетически этот образ связан с любимым Достоевским стихотворением Некрасова «Влас». Влас – странник, бродящий по России, собирающий дары на церковь Божию. Макар – тоже странник и, подобно некрасовскому Власу, «смуглолиц, высок и прям».

Удивительна душа этого человека – весёлая, безгрешная. Она вся выражается в его беззлобном, радостном смехе. Таково христианство Достоевского. Все праведники его имеют «весёлое сердце». Жизнь в Боге для них – великая радость. На всё в мире Божием они взирают с радостным умилением. Здесь Достоевский верен народному идеалу святости. Макар паломничает по монастырям, славословит мать-пустыню. Богословие народных святых у Достоевского, включая и последнего из них – старца Зосиму из «Братьев Карамазовых», – это богословие, ограниченное тайною земного мира. Святые Достоевского славословят Бога в Божьем творении, чувствуют и благоговейно чтут Божественную основу земного мира. Чистому сердцу их открывается рай на этой земле. «Тайна что? – спрашивает Макар. – Всё есть тайна, друг, во всём тайна Божия. В каждом дереве, в каждой былинке эта самая тайна заключается. Птичка ли малая поёт, али звёзды всем сонмом на небе блещут в ночи – всё одна эта тайна, одинаковая…»

Обращаясь к Аркадию, Макар Иванович рассказывает: «Летом же, в июле месяце, поспешали мы в Богородский монастырь к празднику… Заночевали, брате, мы в поле, и проснулся я заутра рано, ещё все спали, и даже солнышко из-за леса не выглянуло. Восклонился я, милый, главой, обвёл кругом взор и вздохнул: красота везде неизреченная! Тихо всё, воздух лёгкий; травка растёт – расти, травка Божия, птичка поёт – пой, птичка Божия, ребёночек у женщины на руках пискнул – Господь с тобой, маленький человечек, расти на счастье, младенчик! И вот точно я в первый раз тогда, с самой жизни моей, всё сие в себе заключил… Склонился я опять, заснул таково легко. Хорошо на свете, милый! Я вот, кабы полегчало, опять бы по весне пошёл. А что тайна, то оно тем даже и лучше; страшно оно сердцу и дивно; и страх сей к веселию сердца: “Всё в Тебе, Господи, и я сам в Тебе и приими меня!” Не ропщи, вьюнош: тем ещё прекрасней оно, что тайна…»

Мир открывается Макару в первозданной красоте, таким, каким был он в первый день творения – до грехопадения людей. Праведники Достоевского, замечает Мочульский, не знают ни греха, ни зла: они видят в мире сияние Фаворского света, и это сияние закрывает от них Голгофу. О смерти Макар говорит торжественно: «…старцу надо отходить благолепно. Опять, оно если с ропотом али с недовольством встречаешь смерть, то сие есть великий грех. Ну а если от веселия духовного жизнь возлюбил, то, полагаю, и Бог простит, хоша бы и старцу. Трудно человеку знать про всякий грех, что грешно, а что нет: тайна тут, превосходящая ум человеческий. Старец же должен быть доволен во всякое время, а умирать должен в полном цвете ума своего, блаженно и благолепно, насытившись днями, воздыхая на последний час свой и радуясь, отходя, как колос к снопу, и восполнивши тайну свою… Всё равно и по смерти любовь!»

Макар, духовный отец подростка, внушает ему евангельскую мысль нестяжательства: «Богатство – грех перед Богом», «богатому чёрт деньги куёт». «Деньги хоть не Бог, а всё же полбога – великое искушение; а тут и женский пол; а тут и самомнение и зависть. Вот дело-то великое и забудут, а займутся маленьким». «Друг! Да и что в мире? – воскликнул он с чрезмерным чувством. – Не одна ли токмо мечта? Возьми песочку да посей на камушке; когда жёлт песочек у тебя на камушке том взойдёт, тогда и мечта твоя в мире сбудется, – вот как у нас говорится. То ли у Христа: “Поди и раздай твоё богатство и стань всем слуга”. И станешь богат паче прежнего в бессчётно раз; ибо не пищею только, не платьями ценными, не гордостью и не завистью счастлив будешь, а умножившеюся бессчётно любовью». Эти слова Макара Ивановича помогают подростку изжить его навязчивую «ротшильдовскую идею».

Именно в русском народе, по Достоевскому, жива та незамутнённая вера, о которой тоскует сердце русского бездомного скитальца Версилова. Макар любит навещать семью изменившей ему жены Софьи Андреевны. Он отечески любит детей Версилова, носящих его фамилию. Чувство личной обиды ему непонятно, потому что он живёт во всех и для всех. Все ему родные, и поэтому «жажда сообщительности» была у него «болезненная». Русская идея «всеединства» явлена тут в живом художественном образе.

После смерти Макара сердце Версилова достигает последней муки раздвоения. Он любит Софью Андреевну любовью-жалостью и одновременно страдает от любви-страсти к Екатерине Николаевне Ахмаковой. Со смертью Макара, казалось бы, исчезают все препятствия на пути к законному браку с матерью своих детей. Умирая, Макар оставляет Версилову икону, благословляя его на будущий брак. Торжественно, с победоносно счастливым лицом Версилов говорит о любви к Софье Андреевне и целует её портрет.

Но после этого озарения внезапно наступает помрачение. На похороны Макара Ивановича он не приходит. А потом является на квартиру Софьи Андреевны с мрачным сообщением о том, что он весь «точно раздваивается». И вслед за этим Версилов берёт завещанную Макаром Ивановичем икону и раскалывает её об угол изразцовой печи ровно на два куска…

Лишь в эпилоге романа появляется надежда на исцеление Версилова. Аркадий сообщает: «Теперь, когда я пишу эти строки, – на дворе весна, половина мая, день прелестный, и у нас отворены окна. Мама сидит около него; он гладит рукой её щёки и волосы и с умилением засматривает ей в глаза. О, это – только половина прежнего Версилова; от мамы он уже не отходит и уж никогда не отойдёт более». На такой оптимистической ноте, с надеждой и верой в грядущие судьбы России заканчивает Достоевский свой роман.

Роман «Братья Карамазовы»

Синтезом художественно-философских исканий Достоевского 1870-х годов явился роман «Братья Карамазовы». Действие его происходит в глухой провинции, в дворянской семье Карамазовых. Русские писатели издавна искали и находили там цельные характеры, чистые страсти, духовные связи между людьми («ростовская» тема Толстого, «Обломовка» Гончарова). Но времена изменились. Не таков городок Скотопригоньевск под пером Достоевского. Духовный распад, начавшийся в столицах, проник уже и в патриархальную глушь.

По сравнению с предшествующими романами, в «Братьях Карамазовых» набирает силу разобщение, рвутся связи между людьми. «Всякий-то теперь стремится отделить своё лицо наиболее, хочет испытать в себе самом полноту жизни, а между тем выходит изо всех его усилий вместо полноты жизни полное самоубийство, – так определяет состояние русского общества 70-х годов близкий автору герой романа, старец Зосима. – Провозгласил мир свободу, в последнее время особенно, и что же видим в этой свободе ихней: одно лишь рабство и самоубийство! Ибо мир говорит: “Имеешь потребности, а потому насыщай их, ибо имеешь права такие же, как и у знатнейших и богатейших людей. Не бойся насыщать их, но даже приумножай”, – вот нынешнее учение мира. В этом и видят свободу. И что же выходит из сего права на приумножение потребностей? У богатых уединение и духовное самоубийство, а у бедных – зависть и убийство, ибо права-то дали, а средств насытить потребности ещё не указали. Уверяют, что мир чем далее, тем более единится, слагается в братское общение, тем что сокращает расстояния, передает по воздуху мысли. Увы, не верьте таковому единению людей. Понимая свободу, как приумножение и скорое утоление потребностей, искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок. Живут лишь для зависти друг к другу, для плотоугодия и чванства. Иметь обеды, выезды, экипажи, чины и рабов-прислужников считается уже такою необходимостью, для которой жертвуют даже жизнью, честью и человеколюбием, чтоб утолить эту необходимость, и даже убивают себя, если не могут утолить её. У тех, которые не богаты, то же самое видим, а у бедных неутоление потребностей и зависть пока заглушаются пьянством. Но вскоре вместо вина упьются и кровью, к тому их ведут. <…> И не дивно, что вместо свободы впали в рабство, а вместо служения братолюбию и человеческому единению впали напротив в отъединение и уединение. <…> А потому в мире всё более и более угасает мысль о служении человечеству, о братстве и целостности людей и воистину встречается мысль сия даже уже с насмешкой, ибо как отстать от привычек своих, куда пойдет сей невольник, если столь привык утолять бесчисленные потребности свои, которые сам же навыдумал? В уединении он, и какое ему дело до целого. И достигли того, что вещей накопили больше, а радости стало меньше».

Семья Карамазовых под пером Достоевского – это Россия в миниатюре: она лишена родственных уз. Глухая вражда царит между отцом семейства Фёдором Павловичем Карамазовым и его сыновьями: старшим Дмитрием, человеком распущенных страстей, Иваном – пленником распущенного ума, незаконнорожденным Смердяковым – лакеем по должности и по духу, и послушником монастыря Алёшей, тщетно пытающимся примирить враждебные столкновения, которые завершаются страшным преступлением – отцеубийством. Достоевский показывает, что все участники этой драмы разделяют ответственность за случившееся и в первую очередь – сам отец с профилем римлянина времён упадка, символом разложения и распада человеческой личности.

Современное общество заражено тяжёлой духовной болезнью – «карамазовщиной». Суть её заключается в доходящем до исступления отрицании всех святынь. «Я всю Россию ненавижу, Марья Кондратьевна, – признаётся Смердяков. – В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского… и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с».

«Смердяковщина» – лакейский, примитивный вариант «карамазовщины» – наглядно обнажает суть этой болезни: извращённую любовь к унижению, к надругательству над самыми светлыми ценностями жизни. Как говорится в романе, «любит современный человек падение праведника и позор его».

Главным носителем «карамазовщины» является Фёдор Павлович, испытывающий сладострастное наслаждение от постоянного унижения истины, добра и красоты. Его плотская связь с дурочкой Лизаветой Смердящей, плодом которой является лакей Смердяков, – циничное надругательство над святыней любви. Сладострастие Фёдора Павловича – чувство отнюдь не животное и далеко не безотчётное. Это сладострастие с идеею, головное, сознательное, в его основе – полемика с добром.

Карамазов вполне сознаёт всю низость своих поступков, получая циничное наслаждение от унижения добра. Его всё время тянет плевать в святом месте. Он устраивает сознательно скандал в келье старца Зосимы, а потом с теми же целями идёт на обед к игумену: «Ему захотелось всем отомстить за свои собственные пакости. “Ведь уж теперь себя не реабилитируешь, так давай-ка я им ещё наплюю до бесстыдства: не стыжусь, дескать, вас, да и только!”»

Достоевский устами Ивана Карамазова говорит об особой жестокости, на которую решается человек в своей полемике с добром. «В самом деле, выражаются иногда про “зверскую” жестокость человека, но это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистически, так художественно жесток. Тигр просто грызёт, рвёт, и только это и умеет. Ему и в голову не вошло бы прибивать людей за уши на ночь гвоздями, если б он даже и мог это сделать».

«Карамазовщина» охватила современное общество в верхних его слоях и проникает в лакейское окружение. Иван предрекает Смердяковым большое будущее на случай, когда в России «ракета загорится» – начнётся революция: «Передовое мясо, впрочем, когда срок наступит…» Отличительным свойством «карамазовщины» является циничное отношение к кормильцу нации – мужику: «Русский народ надо пороть-с…», – говорит Смердяков.

В карамазовской психологии во имя исступленного самоутверждения попираются все святыни. В монастыре рядом со старцем Зосимой подвизается отец Ферапонт. Внешне он стремится к абсолютной «праведности», ведёт аскетический образ жизни, истощает себя постами и молитвами. Но каков побудительный мотив «праведности» Ферапонта? Оказывается – ревность к старцу Зосиме, стремление возвыситься над ним.

И в миру то же самое. Катерина Ивановна как будто бы добра к своему обидчику Мите. Но за видимостью доброты – затаённая ненависть к нему, уязвлённая гордость. Добродетели превращаются в исступленную форму самоутверждения, в «великодушие» эгоизма. С таким же презрительным «великодушием» «любит» человечество Великий инквизитор в сочинённой Иваном легенде.

В мире Карамазовых все связи извращаются, принимают преступный характер, так как каждый здесь стремится превратить окружающих в «подножие», в пьедестал для своего эгоистического «я». Мир Карамазовых един, но «единство» это удерживается не добром, а взаимной ненавистью, злорадством, тщеславием. Это мир, по которому неизбежно пробегает цепная реакция преступности.

Кто из сыновей убил отца? Иван не убивал, однако мысль о допустимости отцеубийства впервые сформулировал он. Дмитрий не убивал, но в порывах ненависти к отцу не раз стоял на грани преступления. Убил отца Смердяков, но лишь доводя до логического конца мысли, брошенные Иваном, и страсти, бушующие в озлобленной душе Дмитрия.

В мире Карамазовых принципиально не восстановимы чёткие моральные границы преступления: все в той или иной мере виноваты в случившемся, потенциальная преступность царит в общей атмосфере взаимной ненависти и ожесточения. Виновен каждый человек в отдельности и все вместе, или, как говорит старец Зосима, «воистину каждый перед всеми за всех и за всё виноват, помимо грехов своих».

«Карамазовщина», по Достоевскому, – это русский вариант болезни, поразившей всё европейское человечество, болезни христианской цивилизации. Причины её заключаются в атеизме, в поругании христианских святынь, в грехе «самообожествления». Вся верхушка русского общества, вслед за «передовой» частью западноевропейского, обожествляет своё «я» и разлагается. Наступает кризис гуманизма, который в русских условиях принимает формы откровенные и вызывающие: «Если вы желаете знать, – цинично рассуждает Смердяков, – то по разврату и тамошние, и наши все похожи. Все шельмы-с, но с тем, что тамошний в лакированных сапогах ходит, а наш подлец в нищете смердит и ничего в этом дурного не находит».

Истоки западноевропейской и русской «карамазовщины» Достоевский видит в духовном кризисе современного христианского общества. В главе «Pro и contra» Иван Карамазов считает несовместимыми с нравственным достоинством человека три опорные точки христианской религии (акт грехопадения, акт искупления и акт вечного возмездия за добро и зло).

Согласно христианским догматам, всё человечество ответственно за грех родоначальников своих, Адама и Евы, изгнанных Богом из рая. Поэтому земная жизнь является искуплением первородного повреждения, юдолью страдания, духовных и физических испытаний и невзгод. Христианин должен терпеть и смиренно переносить это, уповая на Страшный суд в загробной жизни, где каждому будет воздано Высшим Судьей за добро и зло.

В фундаменте христианского миросозерцания, считает Иван, есть соблазн пассивного приятия всех унижений и обид в этом мире, соблазн самоустранения от господствующего на земле зла. Иван, зная этот соблазн и опираясь на него, предлагает Алёше неопровержимые, по его мнению, аргументы, направленные против «мира Божия»:

«Это было в самое мрачное время крепостного права, ещё в начале столетия, и да здравствует освободитель народа! Был тогда в начале столетия один генерал, генерал со связями большими и богатейший помещик, но из таких (правда, и тогда уже, кажется, очень немногих), которые, удаляясь на покой со службы, чуть-чуть не бывали уверены, что выслужили себе право на жизнь и смерть своих подданных. Такие тогда бывали. Ну вот живет генерал в своём поместье в две тысячи душ, чванится, третирует мелких соседей как приживальщиков и шутов своих. Псарня с сотнями собак и чуть не сотня псарей, все в мундирах, все на конях. И вот дворовый мальчик, маленький мальчик, всего восьми лет, пустил как-то, играя, камнем и зашиб ногу любимой генеральской гончей. “Почему собака моя любимая охромела?” Докладывают ему, что вот, дескать, этот самый мальчик камнем в неё пустил и ногу ей зашиб. “А, это ты, – оглядел его генерал, – взять его!” Взяли его, взяли у матери, всю ночь просидел в кутузке, наутро чем свет выезжает генерал во всём параде на охоту, сел на коня, кругом его приживальщики, собаки, псари, ловчие, все на конях. Вокруг собрана дворня для назидания, а впереди всех мать виновного мальчика. Выводят мальчика из кутузки. Мрачный, холодный, туманный осенний день, знатный для охоты. Мальчика генерал велит раздеть, ребёночка раздевают всего донага, он дрожит, обезумел от страха, не смеет пикнуть… “Гони его!” – командует генерал. “Беги, беги!” – кричат ему псари, мальчик бежит… “Ату его!” – вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Затравил в глазах матери, и псы растерзали ребёнка в клочки!.. Генерала, кажется, в опеку взяли».

Предлагая брату Алёше потрясающие душу рассказы о страданиях детей, Иван задаёт ему вопрос о цене будущего Небесного Града, о том, стоит ли он хотя бы одной слезинки ребёнка. Может быть, есть Бог, есть вечная жизнь и есть будущая гармония в царстве Его, но Иван не хочет быть в числе избранников и «билет» на вход в Царство Божие почтительно возвращает Творцу.

Факты страдания детей, которые приводит Иван, и впрямь настолько вопиющи, что требуют немедленного отклика, живой, активной реакции. И даже «смиренный послушник» Алёша не выдерживает предложенного Иваном искушения и в гневе шепчет: «Расстрелять». Расстрелять того генерала, который по жуткой прихоти затравил псами на глазах у матери её сынишку. Не может сердце человеческое при виде детских слёз и мольбы к Боженьке успокоиться на том, что они необходимы в этом мире во искупление грехов человеческих. Не может слабый человек оправдать детские страдания упованиями на будущую гармонию и райскую жизнь. Слишком дорогая цена, думает он, для вечного блаженства! Не стоит оно, будущее райское блаженство, и одной слезинки невинного ребёнка!

Иван действительно указывает христианину на вопросы трудно разрешимые. Их положительному решению противится сердце человеческое, забывающее о великой Жертве, принесённой Самим Богом во искупление первородного повреждения людей. Бог не может не страдать, видя, как созданная им живая тварь бедствует. Вздохи и стоны её восходят к Его престолу. И Бог нисходит в мир! Он посылает Сына Своего! Сын принимает тварный образ, плоть и кровь, страдание и смертную муку. Так Он показывает человечеству путь избавительного, очистительного страдания. Бог становится человеком, чтобы возвратить человека к Богу.

В то же время, с аргументами Ивана в чём-то солидарен и сам Достоевский. Видно, что в известной мере писатель разделяет бунтарский пафос Ивана. В какой мере и почему? Достоевский вслед за Иваном выступает против самоустранения человека от прямого участия в жизнестроительстве более совершенного «мира сего». Вслед за Иваном он настаивает на необходимости живой реакции на зло, на страдания ближнего. Писатель критически относится к оправданию страданий актом грехопадения, с одной стороны, и будущим Страшным судом, с другой. Человек, по Достоевскому, призван быть активным строителем и преобразователем этого мира. Поэтому писателя не устраивает в бунте Ивана не протест против страданий детей, а то, во имя чего этот протест Иваном осуществляется и к чему он его приводит.

Нельзя не заметить в логике Ивана существенный и типично «карамазовский» изъян. Приводя факты страдания детей, Иван приходит к умозаключению: вот он каков, мир Божий. Но действительно ли в своём богоборческом бунте Иван воссоздаёт объективную картину мира? Нет! Это не та картина, где добро борется со злом. За мир Божий выдаётся коллекция с карамазовским злорадством подобранных фактов страданий детей на одном полюсе и жестокости взрослых на другом. Иван упрощённо и предвзято судит о мире Божием, он слишком тенденциозен и, подобно Раскольникову, несправедлив.

Исследователи Достоевского заметили, что суд Ивана над «миром Божиим» перекликается в романе с тем судом, который следователь и прокурор ведут над Дмитрием Карамазовым и приходят к ложному заключению, что он – отцеубийца. Эта связь в самом методе следствия. Как фабрикуется ложное обвинение Дмитрия в преступлении? Путем тенденциозного (предвзятого) подбора фактов: следователь и прокурор записывают в протокол лишь то, что служит обвинению, и пропускают мимо всё, что ему противостоит. К душе Мити слуги закона относятся так же несправедливо и безжалостно, как Иван к душе мира. Обращаясь к следователю, Митя говорит: «…Слезы ли чьи, мать ли моя умолила Бога, Дух ли Светлый облобызал меня в то мгновение – не знаю, но чёрт был побежден». Однако Светлому Духу, который удержал Митю на пороге преступления, следователь не поверил и в протокол это не внёс.

В обоих случаях обвинительный приговор строится на упрощённых представлениях о мире и душе, об их внутренних возможностях. Согласно таким упрощённым представлениям, душа взрослого может исчерпываться безобразием и злодейством. И для Ивана Митя – только «изверг» и «гад». Но вот суждение о Мите другого, близкого к нему человека: «Вы у нас, сударь, всё одно как малый ребёнок… И хоть гневливы вы, сударь, но за простодушие ваше простит Господь».

Оказывается, ребёнок есть и во взрослом человеке. Неслучайно неправедно осуждённый Дмитрий говорит: «“Есть малые дети и большие дети. Все – дитё”. И чувствует он ещё, что подымается в сердце его какое-то никогда ещё не бывалое в нём умиление, что плакать ему хочется, что хочет он всем сделать что-то такое, чтобы не плакало больше дитё, не плакала бы и чёрная иссохшая мать дити, чтоб не было вовсе слёз от сей минуты ни у кого и чтобы сейчас же, сейчас же это сделать, не отлагая и несмотря ни на что, со всем безудержем карамазовским». В мире нет детей самих по себе и взрослых самих по себе, а есть живая цепь человеческая, где «в одном месте тронешь, в другом конце мира отдаётся». И если ты действительно любишь детей, то должен любить и взрослых.

Наконец, к страданиям взрослых, которых Иван обрекает на муки с равнодушием и затаённой злобой, неравнодушны именно дети. Смерть Илюшечки Снегирёва – результат душевных переживаний мальчика за своего отца, униженного и оскорблённого Митей Карамазовым.

Достоевский не принимает бунта Ивана в той мере, в какой этот бунт индивидуалистичен. Начиная с любви к детям, Иван заканчивает презрением к человеку, а значит, и к детям в том числе. Это презрение к духовным возможностям мира человеческого последовательно реализуется в сочиненной Иваном поэме о Великом инквизиторе.

Действие поэмы совершается в католической Испании во времена инквизиции. В самый разгул преследований и казней еретиков Испанию посещает Христос. «Он появился тихо, незаметно, и вот все – странно это – узнают Его. <…> Солнце любви горит в Его сердце, лучи Света, Просвещения и Силы текут из очей Его и, изливаясь на людей, сотрясают их сердца ответною любовью. Он простирает к ним руки, благословляет их, и от прикосновения к Нему, даже лишь к одеждам Его, исходит целящая сила. <…> Он останавливается на паперти Севильского собора в ту самую минуту, когда во храм вносят с плачем детский открытый белый гробик: в нём семилетняя девочка, единственная дочь одного знатного гражданина. Мёртвый ребенок лежит весь в цветах. “Он воскресит твоё дитя”, – кричат из толпы плачущей матери. Вышедший навстречу гроба соборный патер смотрит в недоумении и хмурит брови. Но вот раздается вопль матери умершего ребенка. Она повергается к ногам Его: “Если это Ты, то воскреси дитя моё!” – восклицает она, простирая к Нему руки. Процессия останавливается, гробик опускают на паперть к ногам Его. Он глядит с состраданием, и уста Его тихо и ещё раз произносят: “Талифакуми” – “и восста девица”. Девочка подымается в гробе, садится и смотрит, улыбаясь, удивленными раскрытыми глазками кругом. В руках её букет белых роз, с которым она лежала в гробу».

В народе смятение, крики, рыдания, и вот, в эту самую минуту, вдруг проходит мимо собора по площади сам кардинал, Великий инквизитор, и отдаёт приказ арестовать Христа. Его арестуют. А потом в одиночной камере инквизитор посещает Богочеловека и вступает с ним в спор. Он упрекает Христа в том, что тот совершил ошибку, когда не прислушался к искушениям дьявола и отверг в качестве сил, объединяющих человечество, хлеб земной, чудо и силу земного вождя. Заявив дьяволу, что «не хлебом единым жив человек», Христос не учёл слабости человеческие. Массы всегда предпочтут «хлебу духовному», внутренней свободе, хлеб земной. Человек слаб и склонен верить чуду более, чем возможности свободного вероисповедания. И наконец, культ вождя, страх перед государственной властью, преклонение перед земными кумирами всегда были присущи слабому человечеству.

Отвергнув советы дьявола, Христос, по мнению инквизитора, слишком переоценил силы и возможности человеческие. Поэтому инквизитор решил исправить «ошибки» Христа и дать людям мир, достойный их слабой природы, основанный на «хлебе земном, чуде, тайне и авторитете». Царству духа Великий инквизитор противопоставил царство кесаря, возглавившего человеческий муравейник, стадо обезличенных, покорных власти людей. Царство Великого инквизитора – государственная система, ориентирующаяся на посредственность, на то, что человек слаб, жалок и мал.

Однако, доводя логику Великого инквизитора до парадокса, автор легенды обнаружил её внутреннюю слабость. Вспомним, как Христос отвечает на исповедь инквизитора: «Он вдруг молча приближается к нему и тихо целует его в бескровные девяностолетние уста». Что значит этот поцелуй?

Заметим, что на протяжении всей исповеди Христос молчит, и это молчание тревожит инквизитора. Тревожит, потому что сердце инквизитора не в ладу с умом, сердце страдает от его безбожных убеждений. Неслучайно он развивает свои идеи как-то неуверенно, и настроение его становится всё более подавленным и грустным. А чуткий Христос подмечает этот внутренний разлад.

На словах инквизитор невысокого мнения о возможностях человека. Но в самой ожесточённости бичевания «жалких человеческих существ» есть тайное ощущение слабости собственной логики, сердечное знание более высоких и идеальных стремлений. Лишь разумом инквизитор заодно с дьяволом, сердцем же он, как все Карамазовы, – с Христом! Поцелуй Христа – поцелуй сострадания!

Но такого же христианского сострадания достоин и сам Иван, творец легенды. Ведь и в его отрицаниях под корою карамазовского презрения теплится скрытая любовь к миру и мука раздвоения. Ведь суть Карамазовых как раз и заключается в полемике с добром, тайно живущим в сердце любого из них, даже самого отчаянного отрицателя. Иван, сообщивший «Легенду» Алёше, твердит в исступлении: «“От формулы “всё позволено” я не отрекусь, ну и что же, за это ты от меня отречёшься, да, да?” Алеша встал, подошёл к нему, молча и тихо поцеловал его в губы. “Литературное воровство! – вскричал Иван, приходя вдруг в какой-то восторг, – это ты украл из моей поэмы!”»

Духовное раздвоение приводит Ивана на грань сумасшествия. В болезненном пароксизме к нему является чёрт: «“Друг мой, я знаю одного прелестнейшего и милейшего русского барчонка: молодого мыслителя и большого любителя литературы и изящных вещей, автора поэмы <…> “Великий инквизитор” <…> О, я люблю мечты пылких, молодых, трепещущих жаждой жизни друзей моих! “Там новые люди, – решил ты ещё прошлою весной, сюда собираясь, – они полагают разрушить всё и начать с антропофагии[20]. Глупцы, меня не спросились! По-моему, и разрушать ничего не надо, а надо всего только разрушить в человечестве идею о Боге, вот с чего надо приняться за дело! С этого, с этого надобно начинать – о слепцы, ничего не понимающие! Раз человечество отречётся поголовно от Бога (а я верю, что этот период – параллель геологическим периодам – совершится), то само собою, без антропофагии, падет всё прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит всё новое. Люди совокупятся, чтобы взять от жизни всё, что она может дать, но непременно для счастия и радости в одном только здешнем мире. Человек возвеличится духом божеской, титанической гордости и явится человеко-бог. Ежечасно побеждая уже без границ природу, волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как бог. Он из гордости поймёт, что ему нечего роптать за то, что жизнь есть мгновение, и возлюбит брата своего уже безо всякой мзды. Любовь будет удовлетворять лишь мгновению жизни, но одно уже сознание её мгновенности усилит огонь её настолько, насколько прежде расплывалась она в упованиях на любовь загробную и бесконечную”… ну и прочее, и прочее в том же роде. Премило!

Иван сидел, зажав себе уши руками и смотря в землю, но начал дрожать всем телом. Голос продолжал:

– Вопрос теперь в том, думал мой юный мыслитель: возможно ли, чтобы такой период наступил когда-нибудь или нет? Если наступит, то всё решено, и человечество устроится окончательно. Но так как, ввиду закоренелой глупости человеческой, это, пожалуй, ещё и в тысячу лет не устроится, то всякому, сознающему уже и теперь истину, позволительно устроиться совершенно как ему угодно, на новых началах. В этом смысле ему “всё позволено”. Мало того: если даже период этот и никогда не наступит, но так как Бога и бессмертия всё-таки нет, то новому человеку позволительно стать человеко-богом, даже хотя бы одному в целом мире, и, уж конечно, в новом чине, с лёгким сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную преграду прежнего раба-человека, если оно понадобится. Для Бога не существует закона! Где станет Бог – там уже место Божие! Где стану я, там сейчас же будет первое место… “всё дозволено”, и шабаш! Всё это очень мило; только если захотел мошенничать, зачем бы ещё, кажется, санкция истины? Но уж таков наш русский современный человечек: без санкции и смошенничать не решится, до того уж истину возлюбил…

Гость говорил, очевидно увлекаясь своим красноречием, всё более и более возвышая голос и насмешливо поглядывая на хозяина; но ему не удалось докончить: Иван вдруг схватил со стола стакан и с размаху пустил в оратора».

Стихии распада и разложения в романе противостоит могучая жизнеутверждающая сила, которая есть в каждом, но с наибольшей последовательностью и чистотой она воплощается в старце Зосиме и его ученике Алёше. «Всё как океан, всё течёт и соприкасается, в одном месте тронешь, в другом конце мира отдаётся», – утверждает Зосима. Мир говорит человеку о родственной, тесной, интимной зависимости всего друг от друга. Человек жив ощущением этой родственной связи. Бессознательно, от Бога, он этим чувством наделён, оно религиозно по своей внутренней сути: «Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад свой, и взошло всё, что могло взойти, но взращённое живёт и живо лишь чувством соприкосновения своего таинственным мирам иным; если ослабевает или уничтожается в тебе сие чувство, то умирает и взращённое в тебе. Тогда станешь к жизни равнодушен и даже возненавидишь её».

Так Достоевский утверждает новую картину мира, противоположную средневековому дуализму земли и неба. Средние века в истории христианства говорили об их роковой раздвоенности. Достоевский утверждает, напротив, изначальную связь земного и небесного. Эта связь существует объективно. Она не зависит от внутреннего состояния нашего «я». Неважно, сознаёт или не сознаёт человек эту связь. Она объективна, а не субъективна. Она онтологична, а не психологична. Она действительна, а не иллюзорна. И если человек не будет сознавать эту связь, если ослабевает в нём ощущение этой связи, то истончается и опустошается сам человек, становится «к жизни равнодушен» и может даже возненавидеть её.

Земля не отвержена, по Достоевскому. В её живительном лоне прорастают «семена из миров иных». На этой земле воплотился Христос. Земля несёт на себе отблеск будущего её преображения. Небо сошло на землю. Лик Небесный отразился в лике земном.

Карамазовский распад, по Достоевскому, – прямое следствие утраты современным человечеством чувства вселенской связи с миром горним и высшим, превосходящим животные потребности его земной природы. Отречение от высших духовных ценностей ведёт человека к равнодушию, одиночеству и ненависти к жизни. Именно по такому пути идут в романе Иван и Великий инквизитор.

Другой идеал утверждает в романе старец Зосима и стоящий за ним Достоевский. Религиозный подвижник здесь тянется в мир, чтобы родственно сопережить вместе с людьми их грехи. Доброта подвижников Достоевского питается верой в божественное происхождение каждого человека. Нет на земле такого злодея, который бы тайно не чувствовал великую силу добра. Ведь и сладострастие Фёдора Павловича Карамазова вторично: его исток в полемике с добром и святыней, тайно присущими душе даже такого пакостника.

Именно потому, что образ Божий запечатлён в каждом из людей, доброта подвижников Достоевского безгранична: «Всё пойми и всё прости. Чтобы переделать мир по-новому, надо, чтобы люди сами психически повернулись на другую дорогу. Раньше, чем не сделаешься в самом деле всякому братом, не наступит братства».

Достоевский утверждает, что даже отрёкшиеся от Христа люди, бунтующие против Него в существе своём того же самого Христова облика. «Да и греха такого нет, и не может быть на всей земле, какого бы не простил Господь воистину кающемуся».

Именно любовь к жизни, единство которой держится на христианских началах, опровергает тот бунт против мира Божия, который вершит Иван. Обращаясь к Алёше, Иван говорит: «Я спрашивал себя много раз: есть ли в мире такое отчаяние, чтобы победило во мне эту исступленную и неприличную, может быть, жажду жизни, и решил, что, кажется, нет такого <…> Жить хочется, и я живу, хотя бы и вопреки логике. Пусть я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек…»

Отсюда идёт поэтизация Достоевским святости этой земной жизни. Алёша уверяет Ивана: «Ты уже наполовину спасён, если жизнь любишь». Отсюда же – культ «священной Матери – сырой земли»: «Не проклято, а благословенно всё на земле». Через восхищение красотою земного мира пролегает путь к Богопознанию. Зосима говорит: «Любите всё создание Божие, и целое и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч Божий любите. Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь любить всякую вещь, и тайну Божию постигнешь в вещах. <…> Животных любите: им Бог дал начало мысли и радость безмятежную. Не возмущайте же её, не мучьте их, не отнимайте у них радости, не противьтесь мысли Божией. Человек, не возносись над животными: они безгрешны, а ты со своим величием гноишь землю своим появлением на ней и след свой гнойный оставляешь после себя, – увы, почти всяк из нас! – Деток любите особенно, ибо они тоже безгрешны, яко ангелы, и живут для умиления нашего, для очищения сердец наших и как некое указание нам. Горе оскорбившему младенца».

Бог постигается через опыт «деятельной любви». «Постарайтесь любить ваших ближних деятельно и неустанно. По мере того, как будете преуспевать в любви, будете убеждаться и в бытии Бога, и в бессмертии души вашей». Вера не утверждается голой теорией. Первый прочный камень её в душе человека закладывает маленькое доброе дело.

Человек призван быть соработником Творца в деле преображения мира в Царство Божие. Отказ от этого уводит цивилизацию на антихристианские, злые пути. Отказ от этого равносилен онтологической катастрофе. Человечество, не исполнившее своего назначения, истребит не только себя. Оно погубит и жизнь природы. Человек призван Богом быть мироустроителем природы.

Достоевский чутко всматривается в тварный мир. И он замечает в нём неизбывную грусть. Жалость вызывает природа, плачет лошадь с «кроткими глазами». Плачет и просит прощения у птичек брат старца Зосимы. «Пусть безумие у птичек прощения просить, но ведь и птичкам было бы легче, и ребёнку, и всякому животному около тебя, если бы ты сам был благолепнее, чем ты теперь, хоть на одну каплю, да было бы».

Призвание человека в этом мире – обратиться душой ко всему творению, возлюбить его и открыть тайну Божию в вещах. Человек ответственен за всю природу, за всю тварь, которая «стенает и мучается доныне» и с надеждой ожидает преображения от сынов Божиих.

Человек не выкидыш или «недоносок»[21]. От его доброделания, от его подвига веры и деятельной любви зависит восстановление на земле тысячелетнего рая. И потому человек на земле – существо переходное. Если атеисты считают человеческую природу вечной, идеализируя её, то верующие христиане призваны Богом духовно просветлять, совершенствовать и себя, и мир вокруг. Они – помощники Бога в строительстве Божьего Царства.

Такая вероучительная мысль далека от суровых византийских догматов, согласно которым мир, во зле лежит, а идеал жизни христианина – отрешённая от мира святость. В отступлении от этих догматов упрекал Достоевского русский религиозный мыслитель Константин Николаевич Леонтьев. Он говорил: «Все эти надежды на земную любовь и на мир земной можно найти и в песнях Беранже, и ещё больше у Жорж Занд». Всё это далеко, очень далеко от истинного православия, которое считает «горе, страдания, обиды» – «посещением Божиим». Достоевский же «хочет стереть с лица земли эти полезные обиды». Мир и благоденствие человечества на земле, по Леонтьеву, вообще невозможны: «Христос нам этого не обещал».

Но ведь та «всемирная гармония», о которой говорит Достоевский, бесконечно далека от утилитарного идеала материального благополучия слабых и смертных, людей на грешной земле, который провозглашали социалисты. Упрёк Леонтьева тут не по адресу. Достоевский никогда не считал возможным достижение Царства Божия усилиями современного, повреждённого грехом человечества, и его «мировая гармония» предполагала благодатное перерождение и этой земли, и этого человечества, вместившего в себя божественное «я» Христа и перешедшего за пределы земной истории в сферы вечного богочеловеческого совершенства.

Но Достоевский не принимал того мироотречного уклона, который наметился у некоторых деятелей современной ему Православной Церкви, относившихся с религиозным отрицанием ко всей земной жизни, как царству греха. В лице монаха Ферапонта писатель ярко представил этот гордый соблазн: отвернуться с презрением от «земной юдоли плача» и бестрепетно отдать в руки антихриста всю историческую жизнь человечества, не желая «марать рук о дела мира сего».

Достоевский противопоставил мрачной ереси Ферапонта светлый лик православного старца Зосимы, который не пренебрегает исполнением исконной заповеди христианина «в поте лица возделывать землю» и отправляет своего ученика Алёшу Карамазова в мир на благородный труд очищения жизни от «терний», вооружаясь ничем не ограниченным долготерпением.

Достоевский был решительным критиком социалистов, которые ограничивали цели исторического прогресса социальным благополучием общества. О каком благополучии можно говорить там, где в обществе царствуют болезни и смерти? Антиподом этих социалистических идей была концепция неудачи и краха истории. В России её утверждали К. Н. Леонтьев и Н. Н. Страхов. «Прогресс – предрассудок!» – говорили они. Ни к какому раю на земле история привести не способна. Дурная бесконечность истории в конце времён будет прервана вмешательством Высшей силы. Всякие попытки гармонического земного устроения лишь умножают зло.

Леонтьев упрекал Достоевского в проповеди «мировой гармонии». Эта проповедь, по Леонтьеву, противна духу христианства. Человек должен отказаться от цели созидания рая на земле. Он должен мужественно примириться с неисправимостью земной жизни. «Терпите! Всем лучше никогда не будет. Одним будет лучше, другим станет хуже. Такое состояние, такие колебания горести и боли – вот единственно возможная на земле гармония! Одно только несомненно – это то, что всё здешнее должно погибнуть. И потому на что эта лихорадочная забота о земном благе грядущих поколений? На что эти младенчески-болезненные мечты и восторги!»

Достоевский выступил против таких историософских утверждений Леонтьева очень резко. Он заметил, что пессимистический взгляд на историю пробуждает в человеке антихристианские чувства. В своих черновых заметках Достоевский записывает: «Леонтьеву (не стоит добра желать миру, ибо сказано, что он погибнет). В этой идее есть нечто безрассудное и нечестивое. Сверх того, чрезвычайно удобная идея для домашнего обихода: уж коли все обречены, так чего стараться, чего любить, чего добро делать? Живи в своё пузо!»

Достоевский считал, что концепция неудавшейся истории ведёт к отрицанию всякой активности, обессмысливает все общественные формы человеческого бытия: политику, культуру, государственное строительство. Абсолютной признаётся лишь идея личного спасения в одиночестве пустынного бытия в монастырской келье.

Заметим, что концепция неудавшейся истории у Леонтьева и Страхова связана с аналогичными Достоевскому антропологическими воззрениями. Как и Достоевский, они отталкивались от гуманистических и просветительских теорий, основанных на обожествлении человека, провозглашённого «мерой всех вещей».

Но их недоверие к человеку как «мере всех вещей» обернулось неверием в человека, носящего в своей душе образ Божий, в его возможность побороть свою греховность. Леонтьев утверждал: «И под конец не только не настанет всемирного братства, но именно тогда-то оскудеет любовь, когда будет преподано Евангелие во всех концах земли».

Иначе считал Достоевский. Сознавая противоречивость человека, он сохранял веру в неистребимость в нём «образа Божия». Он верил, что просвещённый светом христианской истины человек способен восстать «из низости душою». В черновиках к роману «Бесы» Достоевский написал: «Да Христос и приходил затем, чтоб человечество узнало, что земная природа духа человеческого может явиться в таком небесном блеске, в самом деле и во плоти, а не только в одной мечте и в идеале, что это и естественно, и возможно». Достоевский напоминал слова Спасителя: «Будьте совершенны, как Отец ваш небесный совершен» (Мф. 5: 48). «Верующий в меня, дела, которые Я творю, и он сотворит и больше сих сотворит» (Ин. 14: 12).

Достоевский прибегал и к особой трактовке Апокалипсиса. В противовес концепции эсхатологического пессимизма и катастрофизма он утверждал эсхатологию спасения. Если Леонтьев основывал своё виденье истории на тех образах Откровения, которые указывали на всё большее оскудение любви и веры, на усиление зла в мире, то Достоевский обращал внимание на другой ряд образов этой священной книги, образов созидательных, жизнетворческих. И прежде всего он опирался на обещание тысячелетнего Царства Христова в 20 главе Откровения Иоанна Богослова:

«И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей.

Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет,

И низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится тысяча лет; после же сего ему должно быть освобождённым на малое время.

И увидел я престолы и сидящих на них, которым дано было судить, и души обезглавленных за свидетельство Иисуса и за слово Божие, которые не поклонились зверю, ни образу его, и не приняли начертания на чело своё и на руку свою. Они ожили и царствовали со Христом тысячу лет.

Прочие же из умерших не ожили, доколе не окончится тысяча лет. Это – первое воскресение.

Блажен и свят имеющий участие в воскресении первом: над ними смерть вторая не имеет власти, но они будут священниками Бога и Христа и будут царствовать с Ним тысячу лет».

Тысячелетнее царство! Эти хилиастические[22] чаяния были соблазном для многих ересей, вносивших в это царство черты ветхозаветного идеала – обетованного, земного «Царства Израиля». На таком идеале утверждался иудаизм. Ради такого идеала народ Божий отверг учение Христа. Это царство понималось им чувственно, как царство земных радостей и удовольствий.

Христианские же чаяния «тысячелетнего Царства» заключались в другом. Они доверяли трактовке 20 главы Откровения христианскими апологетами: Папием Иерапольским, Иустином-мучеником, Иринеем Лионским. Эти святители понимали Царство Божие на земле как состояние райского блаженства и совершенства, как невозмутимое пребывание с Христом всей общины святых, достигших с помощью Божией бессмертия и безгреховности. Святитель второго века Ириней Лионский, который общался с учениками Иоанна Богослова, так комментировал 20 главу Откровения:

«Когда антихрист опустошит всё в этом мире, поцарствует три года и шесть месяцев, сидя в храме Иерусалимском, тогда придёт Господь с неба на облаках и в славе Отца. И антихриста, и повинующихся ему пошлёт Он в озеро огненное, а праведным даст времена царства. И обновится лицо земли. Она будет плодоносить сторицей. И все животные будут жить в мире и согласии между собою и в совершенной покорности людям. И будет свет луны, как свет солнца, и свет солнца будет в семь раз ярче. Это и будет первое воскресение праведных и наследие их в царстве земном».

Ириней Лионский утверждал, что Бог, создав мир, непрерывно осуществляет надзор над ним до настоящего времени. Этот надзор является частью истории спасения, сутью которой является «духовное возрастание или созревание» человечества. Ириней считал, что Бог творит историю, чтобы Его творение приобрело Божие подобие.

При этом тысячелетнее Царство праведников не отменяет Небесного града Иерусалима, того «нового неба и новой земли», о которых идёт речь в 21 главе Откровения. Оно служит связующим звеном между временным и вечным, между землёй и небом. Оно понимается как приуготовительная ступень к переходу от временной к вечной жизни. Путь к этому царству осуществлялся через долгий и сложный процесс обожения как отдельного человека, так и социума в целом.

После Пушкинской речи не только Константин Леонтьев, но и профессор права А. Д. Градовский упрекнул Достоевского в искажении христианского вероучения. Градовский задал Достоевскому вопрос: «Зачем же приходить антихристу, если мы изречём слово окончательной гармонии?» Достоевский ответил: «Ужасно остроумно, только тут вы передёрнули. Вы, верно, не дочитали Апокалипсис, г-н Градовский. Там именно сказано, что во время самых сильных несогласий не антихрист, а придёт Христос и устроит царство своё на земле (слышите, на земле) на 1000 лет. Тут же прибавлено: блажен, кто участвует в воскрешении первом, то есть в этом царстве. Ну, вот в это время, может быть, мы и изречём то слово окончательной гармонии, о котором я говорю в моей речи».

Кстати, опровержение крайнего негативизма в отношении к истории мы находим у Достоевского уже в «Преступлении и наказании». Раскольников говорит: «И да здравствует вечная война до “Нового Иерусалима”!» Выходит, что Раскольников в Новый Иерусалим верует. Но как же тогда согласовать эту веру с его делами? Почему он так беспощаден к этой земле, признавая кровь и преступления нормой?

За этим скрывается та же антихристианская позиция краха и неудачи истории. Ведь история безблагодатна, ведь жизнь на земле отвратительна. И прав тот, кто ставит поперёк улицы хорошую батарею… Всё вокруг мерзость. И лучшего от истории ждать не приходится. Бог и мир – как гений и злодейство – две вещи несовместные. В этом мире, оставленном Богом, Наполеонам руки развязаны.

Христианский идеал Достоевского отрицает концепцию краха и неудачи истории. Но он не принимает и социалистической утопии «земного рая». В этой утопии прогресс совершается только в сфере социальной и не предполагает никакого онтологического совершенствования мира и человека. Для Достоевского же христианский идеал предполагает преображение всей земли и всей природы человека. Пока совершается над миром и человеком действие слепых законов природы, пока дух не управляет материей, всякие попытки организации всеобщего счастья – прекраснодушная утопия.

Достоевский говорит: «Мы на земле существа переходные, и существование наше есть беспрерывное существование куколки, переходящее в бабочку». Мировая гармония, которую утверждает писатель, предполагает всецелое перерождение человека, преображение его физического естества. «Не женятся и не посягают, а живут, как ангелы Божии». И это будет уже в миллениуме. Изменится плоть наша. Здесь – чёткий водораздел между хилиазмом Достоевского и языческими воззрениями еретических сект. У Достоевского в миллениуме человек обретает тело духовное. Ведь рай с недовоплощёнными людьми невозможен. Мировая гармония Достоевского предполагает телесно-духовное преображение самого человека:

«Смерть! где твое жало?! Ад! где твоя победа?! Воскрес Христос, и ты низвержен! Воскрес Христос, и пали демоны! Воскрес Христос, и радуются ангелы! Воскрес Христос, и торжествует жизнь! Воскрес Христос, и никто не мертв во гробе! Ибо Христос, восстав из гроба, – первенец из умерших. Ему слава и держава во веки веков! Аминь». («Огласительное слово св. Иоанна Златоуста на Пасху»).

Всем содержанием своих романов и повестей Достоевский отстаивал активную, просветляющую и одухотворяющую мир благодатную силу христианского жизнестроительства. Он считал, что православие призвано духовно направлять и облагораживать как частную, так и общественную жизнь людей. И в этом утверждении действенной, созидательной роли христианства Достоевский опережал своё время, вступая в область «предведений и предчувствий». По словам одного из русских религиозных мыслителей начала XX века, «незаконченный образ Алёши Карамазова, раннего и румяного человеколюбца, посланного монастырём в мир, ещё ждёт своего воплощения».

Наследуя от князя Мышкина детскую тему, Алёша Карамазов окружён детьми, с которыми дружит и которых примиряет с умирающим в чахотке Илюшечкой. «Все вы, господа, милы мне отныне, – говорит мальчикам Алёша, – всех я заключу в моё сердце, а вас прошу заключить и меня в ваше сердце! Ну, а кто нас соединил в этом добром чувстве… кто как не Илюшечка, добрый мальчик, милый мальчик, дорогой для нас на веки веков! Не забудем же его никогда, вечная и хорошая память в наших сердцах, отныне и во веки веков!»

«“Карамазов! – крикнул Коля, – неужели и вправду религия говорит, что все мы встанем из мёртвых, и оживём, и увидим опять друг друга, и всех, и Илюшечку?” – “Непременно восстанем, непременно увидим и весело, радостно расскажем друг другу всё, что было”, – полусмеясь, полу в восторге ответил Алёша». Этим торжественным исповеданием веры в христианское братство людей и в их бессмертие заканчивается роман «Братья Карамазовы».

Вопросы и задания

1. Подготовьте сообщение об основных событиях и впечатлениях детских и юношеских лет, оказавших влияние на миросозерцание Достоевского.

2. Сопоставьте «Шинель» Гоголя с «Бедными людьми» Достоевского и покажите, что нового внёс Достоевский в изображение «маленького человека», какие глубокие противоречия открыл он в его внутреннем мире, какой философско-полемический подтекст заключён в финале романа.

3. Подумайте над вопросом: как мог примирить Достоевский свою глубокую религиозность с увлечениями утопическим социализмом? Охарактеризуйте эволюцию малой прозы Достоевского от изображения среды, от анализа социальных обстоятельств, накладывающих свою печать на характер «маленького человека», к исследованию противоречий человеческой природы («Двойник», «Господин Прохарчин», «Слабое сердце», «Белые ночи», «Записки из подполья»).

4. Подготовьте рассказ о тех переменах, которые произошли с Достоевским на каторге, используя материал учебника и автобиографические мотивы в «Записках из Мертвого дома». Попытайтесь кратко сформулировать основные положения «почвеннической» программы Достоевского, включая анализ его очерков «Зимние заметки о летних впечатлениях».

5. Объясните, какие события в общественной жизни конца 1860-х годов повлияли на возникновение замысла романа «Преступление и наказание».

6. Из разных высказываний Раскольникова в романе проясните суть той идеи, которая взяла в плен сознание героя. Проследите по тексту романа, что толкает Раскольникова на убийство старухи-процентщицы.

7. Покажите на конкретных примерах, что душа Раскольникова всегда остаётся богаче и шире поработившей её бесчеловечной идеи.

8. Раскройте суть отношений Раскольникова со следователем Порфирием Петровичем. Как в поведении и во внутреннем состоянии героя сбываются пророческие слова Порфирия: «Солгал-то он бесподобно, а на натуру-то и не сумел рассчитать»?

9. Покажите с привлечением текста романа, как христианская душа Сонечки опровергает «самозаконодательство» Раскольникова.

10. Обратите внимание на сон Раскольникова в финале романа. Какие общественные болезни и эпидемии, угрожающие человечеству, пророчески угадал в этом сне Достоевский?

11. Почему Достоевский называет героя романа «Идиот» «положительно прекрасным человеком»? Проанализируйте сцены общения Мышкина с Рогожиным, с лакеем в доме генерала Епанчина, с семейством Епанчиных, с Ганечкой Иволгиным и покажите на конкретных эпизодах особые качества души этого героя, резко отличающиеся от всех окружающих. Почему в рукописи он называется иногда «князем Христом»?

12. Проследите историю отношений Мышкина с Настасьей Филипповной и объясните, почему доброта князя, христиански сострадательная любовь его обостряют и доводят до катастрофы свойственные душе героини противоречия.

13. Подготовьте ответ на вопрос: можно ли видеть в финале романа полный крах миссии князя Мышкина, призванного исцелять больные души людей? Вашу точку зрения подтвердите анализом текста романа.

14. Осветите спор Достоевского с нигилизмом в романе «Бесы».

15. Почему роман «Подросток» является художественной антитезой романам Л. Н. Толстого? Как раскрывается тема «случайного семейства» в романе?

16. Как «ротшильдовская идея» Аркадия опровергается Макаром Долгоруким, носителем идеала русской святости?

17. В чём суть «карамазовщины» и «смердяковщииы», каковы их духовные истоки?

18. Покажите главную ошибку Ивана в его суде над миром Божиим: как этот суд перекликается в романе с другим судом, который следователь и прокурор ведут над Митей?

19. В чём «жалость» Ивана к детям в его богоборческом бунте перекликается е «жалостью» Великого инквизитора к человечеству? Почему такая «жалость» заканчивается презрением к человеку и стремлением к казарменному мироустройству в царстве Великого инквизитора?

20. Вчитайтесь в поучения старца Зосимы и попытайтесь показать их актуальный смысл для современного человечества.

21. Согласны ли вы с критикой К. Леонтьевым религиозных убеждений Достоевского?

Лев Николаевич Толстой (1828–1910)

«Довольно мне знать, что если всё то, чем я живу, сложилось из жизни живших прежде меня и давно умерших людей и что поэтому всякий человек, исполнявший закон жизни, подчинивший свою животную личность разуму и проявивший силу любви, жил и живёт после исчезновения своего плотского существования в других людях, – чтобы нелепое и ужасное суеверие смерти уже никогда более не мучило меня». Так противоречиво отвечал Л. Н. Толстой на вопрос о смысле человеческого существования в трактате «О жизни» (1888), который он считал одной из главных своих книг. Толстой был глубоко убеждён, что «жизнь умерших людей не прекращается в этом мире» и что «особенное моё “я” лежит в особенностях моих родителей и условий, влиявших на них», «и в особенности всех моих предков…»

Родовое гнездо

Лев Николаевич Толстой родился 28 августа (9 сентября) 1828 года в имении Ясная Поляна Крапивенского уезда Тульской губернии в дворянской семье. Род Толстых существовал в России шестьсот лет. По преданию, и фамилию свою он получил от великого князя Василия Васильевича Тёмного, давшего одному из пращуров писателя Андрею Харитоновичу прозвище «Толстой». Прадед Льва Толстого Андрей Иванович был внуком Петра Андреевича Толстого, одного из главных зачинщиков стрелецкого бунта при царевне Софье. Падение Софьи заставило его перейти на сторону Петра, который долгое время не доверял Толстому, а на весёлых пирах частенько срывал с него парик и, ударяя по плеши, приговаривал: «Головушка, головушка, если бы ты не была так умна, то давно бы с телом разлучена была».

Однако участник Азовского похода 1696 года, знаток морского дела, изучивший его в период двухгодичной командировки в Италию, человек европейски образованный, П. А. Толстой в 1701 году, в период резкого обострения русско-турецких отношений, был назначен Петром I на ответственный пост посланника в Константинополе. Ему дважды приходилось сидеть в Семибашенном замке, изображённом на фамильном гербе Толстых в честь особых заслуг знатного предка. В 1717 году П. А. Толстой оказал царю важную услугу, склонив царевича Алексея к возвращению в Россию из Неаполя. За участие в следствии, суде и казни непокорного царевича П. А. Толстой был награждён поместьями и поставлен во главе Тайной правительственной канцелярии.

Дед писателя, Илья Андреевич Толстой, был человеком весёлым, доверчивым, но безалаберным, ничего от своих предков не унаследовавшим. Он промотал своё состояние и вынужден был с помощью влиятельных родственников выхлопотать должность губернатора в Казани. Помогла протекция всесильного военного министра Николая Ивановича Горчакова, на дочери которого, Пелагее Николаевне, он был женат. Как старшая в роду Горчаковых, бабушка Льва Николаевича пользовалась их особым уважением и почётом. Этим воспользуется и сам Толстой во время Крымской войны, добившись должности адъютанта при главнокомандующем Южной армии, князе Михаиле Дмитриевиче Горчакове.

В семье Толстых жила воспитанница, дальняя родственница П. Н. Горчаковой Татьяна Александровна Ергольская, и была тайно влюблена в его сына Николая Ильича. В 1812 году Николай Ильич семнадцатилетним юношей, несмотря на ужас, страх и бесполезные уговоры родителей (подобно Пете Ростову в «Войне и мире»), ушёл на фронт, участвовал в славных военных походах 1813–1814 годов, попал в плен к французам и в 1815 году был освобождён нашими войсками, вступившими в Париж.

После Отечественной войны он вышел в отставку, приехал в Казань, но смерть отца оставила его нищим со старой, привыкшей к роскоши матерью, сестрой и кузиной Татьяной Ергольской на руках. Тогда-то на семейном совете Пелагея Николаевна благословила сына на брак с богатой и знатной княжной Марией Николаевной Волконской, а кузина (как Соня в «Войне и мире») с христианским смирением приняла это решение.

Волконские вели свой род от Рюрика и от святого князя Михаила Черниговского, замученного татарами в 1246 году за гордый отказ принять басурманские обычаи. Потомок святого Михаила, князь Иван Юрьевич, в XIII веке получил удел по речке Волконе, протекавшей в Калужской и Тульской губерниях. От него и пошла фамилия Волконских. Сын его, Фёдор Иванович, геройски погиб на Куликовом поле в 1380 году.

С прадедом Толстого Сергеем Фёдоровичем Волконским была связана особая семейная легенда. Генерал-майором он участвовал в Семилетней войне (1756–1763). Тоскующей жене его некий голос повелел во сне послать мужу нательную икону. Через фельдмаршала Апраксина эту икону жена ему доставила. И вот в сражении пуля попадает Сергею Фёдоровичу в грудь, но икона спасает ему жизнь.

Эта священная реликвия хранилась у деда Толстого, Николая Сергеевича. Писатель воспользуется семейным преданием в «Войне и мире». Княжна Марья упрашивает Андрея, уходящего на войну, надеть образок Матери Божией: «Что хочешь думай, – говорит она, – но для меня это сделай. Сделай, пожалуйста! Его ещё отец моего отца, наш дедушка, носил во всех войнах…»

Николай Сергеевич Волконский был государственным человеком, приближённым императрицы Екатерины II. Но, столкнувшись с её фаворитом Г. А. Потёмкиным, гордый князь поплатился придворной карьерой. Выйдя в отставку, он женился на княжне Екатерине Дмитриевне Трубецкой и поселился в усадьбе Ясная Поляна. Екатерина Дмитриевна рано умерла, оставив ему единственную дочь Марию. С любимой дочерью и её компаньонкой-француженкой опальный князь прожил в Ясной Поляне до 1821 года и был погребён в Троице-Сергиевой лавре.

В 1822 году осиротевшая Ясная Поляна ожила, в ней поселился новый хозяин Николай Ильич Толстой. Семейная жизнь сначала сложилась у него счастливо. В 1823 году появился на свет первенец Николай, потом Сергей (1826), Дмитрий (1827), Лев и, наконец, долгожданная дочь Мария (1830). Однако рождение дочери обернулось для Н. И. Толстого неутешным горем: во время родов скончалась Мария Николаевна, и семейство Толстых осиротело.

Детство

Л. Н. Толстому не было тогда ещё и двух лет, но ангельский облик матери сохранился навсегда в его памяти. «Онa представлялась мне таким высоким, чистым, духовным существом, что часто я молился её душе, прося помочь мне, и молитва всегда помогала». На мать был очень похож любимый брат Толстого Николенька. Одна черта особенно привлекала Толстого в дорогих ему людях: они никогда никого не осуждали. Однажды в «Житиях святых» Димитрия Ростовского Толстой прочёл о монахе, который по смерти оказался среди святых именно за это качество.

Мать заменила детям тётушка Татьяна Александровна Ергольская, которая, по словам Л. Толстого, по-прежнему любила отца, «но не пошла за него потому, что не хотела портить своих чистых, поэтических отношений с ним и с нами». Именно она научила Толстого «духовному наслаждению любви»: «Я видел, чувствовал, как хорошо ей было любить, и понял счастье любви».

До пяти лет Лёвушка воспитывался с девочками – сестрой Машей и приёмной дочерью Толстых Дунечкой. У детей была любимая игра в «милашку». «Милашкой», исполнявшим роль ребёнка, почти всегда был впечатлительный и чувствительный Лёва-рева. Девочки его ласкали, лечили, укладывали спать, а он безропотно подчинялся. Когда мальчику исполнилось пять лет, его перевели в детскую, к братьям.

Детство Толстого овеяно воспоминаниями об Отечественной войне 1812 года, об изгнании Наполеона, о восстании декабристов. Кузеном матери был Сергей Григорьевич Волконский. Он участвовал в кампании 12-го года, затем вступил в Южное общество. После 14 декабря его сослали в Восточную Сибирь, где он и оставался 30 лет, сначала на каторжных работах, потом на поселении. Подвигу С. Г. Волконского и его жены Некрасов посвятил поэмы «Дедушка» и «Княгиня Волконская».

Брат его, Николай Григорьевич, в битве под Аустерлицем участвовал в атаке кавалергардского полка, описанной в «Войне и мире», был ранен в голову и попал во французский госпиталь. Наполеон, узнав о его неустрашимости, предложил освободить всех пленных офицеров, если он откажется воевать в течение двух лет. Николай Григорьевич ответил, что «присягнул служить своему государю до последней капли крови и потому такого предложения принять не может».

С детских лет Лев Толстой ощутил кровную причастность к историческим судьбам России, к мечтам лучших её сынов о мире и благополучии. Талантливый и чуткий брат его Николенька придумал детскую игру в «муравейных братьев». Однажды он объявил о «тайне», «посредством которой, когда она откроется, все люди сделаются счастливыми, не будет ни болезни, никаких неприятностей, никто ни на кого не будет сердиться, и все будут любить друг друга, все сделаются муравейными братьями (вероятно, это были моравские братья, о которых он слышал или читал…). И я помню, – говорил Толстой, – что слово “муравейные” особенно нравилось, напоминая муравьёв в кочке… Но главная тайна была, как он нам говорил, написана им на зелёной палочке и палочка эта зарыта у дороги, на краю оврага старого Заказа, в том месте, в котором я просил в память Николеньки закопать меня…» Эту тайну искал Толстой всю жизнь, её разрешению он посвятил своё творчество.

В детстве Толстого окружала тёплая, семейная атмосфера, исполненная религиозного благочестия. В доме охотно давали приют странникам, богомольцам, юродивым. «…Я рад, – писал Толстой, – что с детства бессознательно научился понимать высоту их подвига». А главное, эти люди входили в семью Толстых как неотъемлемая часть её, раздвигая тесные семейные границы и распространяя родственные чувства детей не только на «близких», но и на «дальних» – на весь мир.

Помнились Толстому святочные забавы, в которых участвовали господа и дворовые вместе – и всем было очень весело. «Помню, как казались мне красивы некоторые ряженые и как хороша была особенно Маша-турчанка. Иногда тётенька наряжала и нас». В святки наезжали в Ясную Поляну и нежданные гости, друзья отца. Так, однажды нагрянули всем семейством Исленевы – отец с тремя сыновьями и тремя дочерьми. Скакали сорок вёрст на тройках по заснеженным равнинам, тайно переоделись у мужиков в деревне и явились ряжеными в яснополянский дом.

С детства вызревала в душе Толстого «мысль народная». «…Все окружавшие моё детство лица – от отца до кучеров – представляются мне исключительно хорошими людьми, – говорил Толстой. – Вероятно, моё чистое, любовное чувство, как яркий луч, открывало мне в людях (они всегда есть) лучшие их качества и то, что все люди эти казались мне исключительно хорошими, было гораздо ближе к правде, чем то, когда я видел одни их недостатки».

Отрочество и юность

В январе 1837 года семейство Толстых отправилось в Москву: пришла пора готовить старшего сына Николеньку к поступлению в университет. В сознании Толстого эти перемены совпали с трагическим событием: 21 июня 1837 года скоропостижно скончался в Туле уехавший туда по личным делам отец. Его похоронили в Ясной Поляне сестра Александра Ильинична и старший брат Николай.

Девятилетний Лёвушка впервые испытал чувство ужаса перед загадкою жизни и смерти. Отец умер не дома, и мальчик долго не мог поверить, что его нет. Он искал отца во время прогулок среди незнакомых людей в Москве и часто обманывался, встречая родное лицо в потоке прохожих. Детское ощущение непоправимой утраты вскоре переросло в чувство надежды и неверия в смерть. Бабушка не могла смириться со случившимся. По вечерам она отворяла дверь в соседнюю комнату и уверяла всех, что видит его. Но, убедившись в иллюзорности своих галлюцинаций, впадала в истерику, мучила и себя, и окружающих, особенно детей, и, спустя девять месяцев, не выдержала обрушившегося на неё несчастья и умерла. «Круглые сироты, – сокрушались сердобольные знакомые при встречах с братьями Толстыми, – недавно отец умер, а теперь и бабушка».

Осиротевших детей разлучили: старшие остались в Москве, младшие вместе с Лёвушкой вернулись в Ясную Поляну под опеку Т. А. Ергольской и Александры Ильиничны, а также немца-гувернёра Фёдора Ивановича Росселя, почти родного человека в добром русском семействе.

Летом 1841 года скоропостижно скончалась во время паломничества в Оптину пустынь Александра Ильинична. Старший Николенька обратился за помощью к родной тётке Пелагее Ильиничне Юшковой, которая жила в Казани. Та незамедлительно приехала, собрала в Ясной Поляне необходимое имущество и, прихватив детей, увезла их в Казань.

В Казанский университет из Московского перевелся на второй курс математического отделения философского факультета и Николенька – второй после тётки опекун осиротевшей семьи. Тяжело переживала разлуку с детьми Ергольская, оставшись хранительницей внезапно опустевшего яснополянского гнезда. Скучал о ней и Лёвушка: единственным утешением были летние месяцы, когда Пелагея Ильинична привозила детей в деревню на каникулы.

В 1843 году Сергей и Дмитрий поступили вслед за Николенькой на математическое отделение философского факультета Казанского университета. А Лёвушка не любил математику. В 1842–1844 годах он упорно готовился на факультет восточных языков. В 1844 году он не без труда выдержал строгие вступительные экзамены и был зачислен студентом «восточного» факультета, но к занятиям в университете относился безответственно.

В это время он сдружился с детьми казанских аристократов, стал завсегдатаем балов, самодеятельных увеселений казанского «высшего» общества и исповедовал идеалы «комильфо» – светского молодого человека, презирающего «некомильфотных» людей. Впоследствии Толстой со стыдом вспоминал об этих увлечениях, которые привели его к провалу на экзаменах за первый курс.

По протекции тётушки, дочери бывшего казанского губернатора, ему удалось перевестись на юридический факультет университета. Здесь на одарённого юношу обратил внимание профессор Д. И. Мейер. Он предложил ему работу по сравнительному изучению знаменитого «Наказа» Екатерины II и трактата французского философа и писателя Монтескьё «О духе законов». Со страстью и упорством, вообще ему свойственными, Толстой отдаётся этому исследованию. С Монтескьё его внимание переключается на сочинения Руссо, которые настолько увлекли юношу, что, по недолгом размышлении, он «бросил университет именно потому, что захотел заниматься».

Он покидает Казань, уезжает в Ясную Поляну, которая досталась ему после того, как юные Толстые по-братски поделили между собой богатое наследство князей Волконских. Толстой изучает все двадцать томов сочинений Руссо и приходит к идее исправления окружающего мира через духовное усовершенствование. Руссо убеждает молодого мыслителя в том, что не бытие определяет сознание, а сознание формирует бытие. Главный стимул изменения жизни – самоанализ, преобразование каждым своей собственной личности.

Толстого увлекает идея нравственного возрождения человечества, которое он начинает с себя: ведёт дневник, где, вслед за Руссо, анализирует отрицательные стороны своего характера с предельной искренностью и прямотой. Юноша не щадит себя, он преследует не только постыдные свои поступки, но и недостойные нравственного человека помыслы. Так начинается беспримерный душевный труд, которым Толстой будет заниматься всю жизнь. Дневники Толстого – своего рода черновики его писательских замыслов: в них изо дня в день осуществляется упорное самопознание и самоанализ, копится материал для художественных произведений.

Дневники Толстого нужно уметь читать и понимать правильно. В них писатель обращает главное внимание на пороки и недостатки не только действительные, но подчас и мнимые. В дневниках осуществляется мучительная душевная работа по самоочищению: как и Руссо, Толстой убеждён, что осмысление своих слабостей является одновременно и освобождением от них, постоянным над ними возвышением. Известно, что живой человеческий характер Толстой представлял в виде дроби, в числителе которой были нравственные качества личности, а в знаменателе её самооценка. Чем выше знаменатель, тем меньше дробь, и наоборот. Чтобы становиться совершеннее, нравственно чище, человек должен постоянно увеличивать, наращивать числитель и всячески укорачивать знаменатель.

При этом с самого начала между Толстым и Руссо намечается существенное различие, на которое не обращает внимания современное литературоведение. Руссо всё время думает о себе, носится со своими пороками и, в конце концов, становится невольным пленником своего «я». Самоанализ Толстого, напротив, открыт навстречу другим. Юноша помнит, что в его распоряжении находится 530 душ крепостных крестьян. «Не грех ли покидать их на произвол грубых старост и управляющих из-за планов наслаждения и честолюбия… Я чувствую себя способным быть хорошим хозяином; а для того, чтобы быть им, как я разумею это слово, не нужно ни кандидатского диплома, ни чинов…»

И Толстой действительно пытается в меру своих ещё наивных представлений о крестьянине как-то изменить к лучшему народную жизнь. Неудачи на этом пути найдут отражение в неоконченной повести «Утро помещика». Но для нас важен не столько результат, сколько направление поиска. В отличие от Руссо, Толстой убеждается, что на пути бесконечных возможностей духовного роста, данных человеку от Бога, «положен ужасный тормоз – любовь к себе или, скорее, память о себе, которая производит бессилие. Но как только человек вырвется из этого тормоза, он получает всемогущество».

Преодолеть, изжить этот «ужасный тормоз» в юношеские годы было очень трудно. Толстой мечется, впадает в крайности. Потерпев неудачу в хозяйственных преобразованиях, он едет в Петербург, успешно сдаёт два кандидатских экзамена на юридическом факультете университета, но бросает начатое. В 1850 году он определяется на службу в канцелярию Тульского губернского правления, но служба тоже не удовлетворяет его.

Молодость на Кавказе

Летом 1851 года приезжает в отпуск с офицерской службы на Кавказе Николенька и решает разом избавить брата от душевного смятения, круто переменив его жизнь. Он берёт его с собою на Кавказ. «Кто в пору молодости не бросал вдруг неудавшейся жизни, не стирал все старые ошибки, не выплакивал их слезами раскаяния, любви и, свежий, сильный и чистый, как голубь, не бросался в новую жизнь, вот-вот ожидая найти удовлетворение всего, что кипело в душе», – так вспоминал Толстой об этом важном периоде своей жизни.

Братья прибыли в станицу Старогладковскую, где Толстой впервые столкнулся с миром вольного казачества, заворожившим и покорившим его. Казачья станица, не знавшая крепостного права, жила полнокровной общинной жизнью, напоминавшей Толстому его детский идеал «муравейного братства». Он восхищался гордыми и независимыми характерами казаков, тесно сошёлся с одним из них – Епишкой, страстным охотником и по-крестьянски мудрым человеком. Временами его охватывало желаниe бросить всё и жить, как они, простой, естественной жизнью. Но какая-то преграда стояла на пути этого единения. Казаки смотрели на молодого юнкера как на человека из чуждого им мира «господ» и относились к нему насторожённо. Епишка снисходительно выслушивал рассуждения Толстого о нравственном самоусовершенствовании, видя в них господскую блажь и ненужную для простой жизни «умственность». О том, что, вопреки учению Руссо, невозможно человеку цивилизации вернуться вспять, в патриархальную простоту, Толстой поведал впоследствии читателям в повести «Казаки», замысел которой возник и созрел на Кавказе.

Здесь Толстой впервые почувствовал бессмысленную, разрушительную сторону войны, принимая участие в опустошительных набегах на чеченские аулы. Пришлось ему испытать и болезненные уколы самолюбия: в своём кругу он был лишь волонтёром, вольноопределяющимся, и тщеславная офицерская верхушка с лёгким презрением смотрела на него. Тем более отогревалась душа в общении с простыми солдатами, умевшими, когда нужно, жертвовать собой без блеска и треска, храбрых, в отличие от офицеров, не театральной, не показной, а скромной и естественной «русской храбростью».

Об этом написал потом Толстой в рассказах «Набег» и «Рубка леса». «Дух русского солдата не основан так, как храбрость южных народов, на скоро воспламеняемом и остывающем энтузиазме: его так же трудно разжечь, как и заставить упасть духом, – писал Толстой в “Рубке леса”. – Для него не нужны эффекты, речи, воинственные крики, песни и барабаны: для него нужны, напротив, спокойствие, порядок и отсутствие всего натянутого. В русском, настоящем русском солдате никогда не заметите хвастовства, ухарства, желания отуманиться, разгорячиться во время опасности: напротив, скромность, простота и способность видеть в опасности совсем другое, чем опасность, составляют отличительные черты его характера».

Диалектика трёх эпох развития человека в трилогии Толстого

Обостренный анализ себя и окружающего вышел, наконец, за пределы дневника в художественное творчество. Толстой задумал книгу о разных возрастах в жизни человека и написал первую её часть – «Детство». Не без робости он послал рукопись в журнал «Современник» и вскоре получил от Некрасова восторженное письмо. «Детство» было опубликовано в сентябрьском номере «Современника» за 1852 год и явилось началом трилогии, которую продолжили «Отрочество» (1854) и «Юность» (1857).

Трилогия имела такой шумный успех, что имя Толстого сразу попало в ряд лучших русских писателей. Успех, конечно, был не случайным. Подобно Достоевскому, молодой Толстой вступил в тяжбу с литературной традицией. Писатели 1840-х годов обращали преимущественное внимание на то, как несправедливые общественные отношения уродуют человеческий характер. Но уже к концу 40-х годов литература на этом пути зашла в тупик. Если «дурные» обстоятельства порождают новых и новых дурных людей, то где же выход, где искать источники спасения и обновления человека?

Главный герой трилогии Толстого Николай Иртеньев остро чувствует свои недостатки и слабости. Он недоволен собой, своим характером, теми «итогами», к которым подвела его жизнь. В состоянии душевной потерянности он пытается переоценить пройденный жизненный путь, обращается к воспоминаниям. В форме воспоминаний о детстве, отрочестве и юности строилось повествование в «Исповеди» Руссо, в романе «Дэвид Копперфилд» Диккенса, в «Капитанской дочке» Пушкина. Но предшественники Толстого освещали прошлое с позиции взрослого человека, и в поле их зрения попадало в прошлом лишь то, что интересно взрослому в свете сегодняшнего дня. Герой Толстого, напротив, сегодняшним днём недоволен. А потому и вспоминает он прошлое не так, как его предшественники.

Почему об убитой над кроватью мухе Николенька сообщает как о великом историческом событии? С позиции взрослого человека это пустяк. Но с точки зрения Николеньки-ребёнка – совсем наоборот. Муха, убитая над его кроватью неловким Карлом Ивановичем «12 августа 18…», впервые пробудила в детском сознании мысли о несправедливости. «Отчего он не бьёт мух около Володиной постели? вон их сколько? Нет, Володя старше меня, а я меньше всех: оттого он меня и мучит. Только о том и думает всю жизнь, – прошептал я, – как бы мне делать неприятности. Он очень хорошо видит, что разбудил и испугал меня, но выказывает, как будто не замечает… противный человек! И халат, и шапочка, и кисточка – какие противные!»

Николенька не просто вспоминает о прошлом. Он восстанавливает в своей взрослой душе прошедший опыт детского отношения к миру. До Толстого литература считала, что человек развивается от простого к сложному, что каждый последующий этап духовного опыта отменяет предыдущий: мы вырастаем из детства, и детство навсегда покидает нас. Толстой в трилогии решительно опровергает такой упрощённый взгляд. Он указывает на тот источник, опираясь на который, человек способен изменять себя, расти, духовно совершенствоваться. И этот источник находится не в среде, не в обстоятельствах жизни, окружающих человека, а в самом человеке, в глубине его души, в тех внутренних резервах роста и изменения, которыми эта душа обладает.

До Толстого единицей измерения личности героя был его сложившийся характер. Толстой решительно опроверг подобный взгляд. В дневнике за 1904 год он написал: «Если спросишь, как можно без времени познать себя ребёнком, молодым, старым, то я скажу: “Я, совмещающий в себе ребёнка, юношу, старика и ещё что-то, бывшее прежде ребёнка, и есть этот ответ”».

Оказывается, что ребёнок живет в душе взрослого человека. Более того, в критические минуты жизни просыпающийся во взрослом опыт детского отношения к миру, как надежный компас, указывает меру отклонения от правильного жизненного пути. «Детскость» во взрослом стоит на страже экологического равновесия человеческой души, уберегая её от катастроф.

Характер не исчерпывает всей глубины человеческой личности. Личность шире характера, и в душе взрослого Иртеньева открываются такие подробности чувств, которые его характеру противостоят, которые способны его изменить. Обращаясь к невостребованным резервам детского душевного опыта, взрослый Иртеньев стремится идти вперёд, стать чище и лучше, освободиться от своих недостатков и слабостей.

Такова особенность жанра толстовской трилогии. Современники не сразу поняли её. Некрасов, публикуя первую часть в своём журнале, изменил авторское название «Детство» на «История моего детства», что вызвало решительное несогласие и даже возмущение Толстого. Дело в том, что традиционный жанр автобиографического повествования, удержавшийся в русской литературе вплоть до романов Гарина-Михайловского, Короленко и Горького, показывал историю становления характера главного героя. Толстовская трилогия имеет иную целевую установку. Писателя интересует не история формирования человека, а то, что этому формированию в прошлом душевном опыте не соответствовало, что в его характер не вошло. Взрослый Иртеньев ищет в своих воспоминаниях крупицы такого жизненного опыта, которые не укладываются в его характер, сложившийся на данный момент. Поэтому «мелочи» и «подробности чувств» в воспоминаниях Николеньки не мотивируются характером, «выпадают» из него.

Впервые на это обратил внимание К. С. Аксаков в «Обозрении современной литературы» (1857), а потом об этом же писал советский исследователь Б. М. Эйхенбаум в книге «Молодой Толстой» (1922): «Не только сюжетология, но и типология Толстого не интересует, – считает Эйхенбаум. – Его фигуры крайне индивидуальны – это, в художественном смысле, означает, что они, в сущности, не личности, а только носители отдельных человеческих качеств, большей частью парадоксально скомбинированных. Личности эти текучи, границы между ними очерчены не резко, но резко выступают конкретные детали. Отсюда – особые приёмы характеристики у Толстого: образ не даётся в слитном, синтетическом виде, но расщеплён и разложен на мелкие чёрточки. Получается ощущение необыкновенной живости, хотя с другой стороны общей характеристики нет».

Эйхенбаум не прав в одном. Расщепляется не личность героя. Она-то как раз сохраняет свою многосложность и многосоставность. Расщепляется характер как застывшая и определившаяся величина, как устойчивый тип, к изображению которого была столь пристрастна «натуральная школа». Ищутся духовные опоры для обновления такого характера, для его постоянного роста, для его непрерывного изменения.

В толстовской трилогии ключевая роль в «самостоянии» человека отводится детству. Взрослый Николай Иртеньев открывает два драгоценных свойства детской души: непосредственную чистоту нравственного чувства и способность легко восстанавливать гармонию во взаимоотношениях с миром.

Ребёнок не может подолгу сосредоточиваться на одном жизненном впечатлении, его всё время отвлекает, уводит от такой односторонности живое многообразие бытия. На охоте Николеньке поручают ответственное дело: он должен сидеть с собакой на опушке леса, не спуская с неё глаз, и освободить собаку от поводка при появлении зайца. Но детская натура не может долго оставаться в таком неестественном напряжении. И вот мальчик увлекается красивой бабочкой, с интересом наблюдает муравьёв и совсем забывает об охоте.

Точно так же легко и естественно преодолеваются в душе ребёнка и сердитые чувства. Тучи набегают на душу человека и в детстве, периодически нарушая её безмятежность. Николенька видит в maman ранее неизвестную ему нотку задумчивости и печали. Он замечает разногласия между отцом и Карлом Ивановичем. Однако как в природе солнце и тепло одолевают непогоду, так и в душе ребёнка побеждает вера в добро.

Не может укорениться надолго в детской душе и обида на Карла Ивановича: «“Какой он добрый и как нас любит, а я мог так дурно о нём думать!”… Мне было совестно, и я не понимал, как за минуту перед тем я мог не любить Карла Иваныча и находить противными его халат, шапочку и кисточку…»

Причём оказывается, что детский опыт в душе человека не умирает никогда. Детские воспоминания излечивают душу в трудные минуты жизни, помогают ей выйти из кризиса. Обращаясь к невостребованным резервам детского душевного опыта, взрослый Иртеньев идёт вперёд, становится чище и лучше, освобождается от своих недостатков и слабостей, лечит душу воспоминаниями.

Но взрослый мир всё время искушает детскую чистоту и непосредственность, особенно когда дети оказываются в Москве и попадают «в свет». Светское общество живет фальшивой жизнью, основанной на тщеславии, сотканной из внешнего блеска, приличий и условностей. На первых порах Николеньке кажется, что все здесь играют в какую-то фальшивую игру. Но незаметно для себя ребенок втягивается в этот омут, и нравственное чувство начинает изменять ему. О пагубном влиянии на Николеньку светской фальши свидетельствует эпизод с именинами бабушки.

К этому событию мальчик готовится по-детски серьёзно и даже сочиняет бабушке стихи. Казалось бы, стихи вышли недурные, однако последнее двустишие как-то странно оскорбляет детский слух.

Стараться будем утешать

И любим, как родную мать, —

написал Николенька и вдруг чувство стыда от сказанной неправды охватывает его. «Зачем я написал: как родную мать? её ведь здесь нет, так не нужно было и поминать её; правда, я бабушку люблю, уважаю, но всё она не то… зачем я написал это, зачем солгал?»

Но переделывать стихи уже некогда, и Николенька идёт к бабушке в страхе, что взрослые справедливо обвинят его в бесчувственности, а отец щёлкнет по носу и скажет: «Дрянной мальчишка, не забывай мать… вот тебе за это!»

Но, к удивлению ребёнка, ничего не случается, отец остаётся спокоен, а бабушка, выслушав стихи, произносит: «Charmant» и целует Николеньку в лоб. Этим поцелуем и этой похвалой нравственно глуховатый мир взрослых людей как бы отменяет всю глубину и нешуточность детских сомнений Николеньки.

Финал «Детства» – смерть матери, разлука с мирными хранителями детской непосредственности и чистоты Карлом Ивановичем и Натальей Савишной. У гроба матери мы уже не узнаем Николеньку: перед нами отрок, относящийся к жизни недоверчиво, подозрительно, с обострённым самоанализом, принимающим болезненный оттенок эгоизма и тщеславия. Мальчик замечает, что в окружении других людей он не столько переживает горе непосредственно, сколько заботится о том, какое впечатление производит на окружающих. Стараясь показать, что он убит горем больше всех, Николенька презирает себя за то, что в стремлении «казаться» он теряет способность глубокого искреннего чувства.

Совершенно не так переживает горе Наталья Савишна: «впалые влажные глаза её» выражают «великую, но спокойную печаль». Она твёрдо надеется, «что Бог ненадолго разлучил её с тою, на которой столько лет была сосредоточена вся сила её любви». Толстой показывает православно-христианский источник исцеляющего влияния её на душу осиротевшего мальчика: «Беседы с Натальей Савишной повторялись каждый день; её тихие слёзы и спокойные набожные речи доставляли мне отраду и облегчение»:

«– Да, батюшка, вашу маменьку вам забывать нельзя; это не человек был, а ангел небесный. Когда её душа будет в Царствии Небесном, она и там будет вас любить и там будет на вас радоваться.

– Отчего же вы говорите, Наталья Савишна, когда будет в Царствии Небесном? – спросил я, – ведь она, я думаю, и теперь уже там.

– Нет, батюшка, – сказала Наталья Савишна, понизив голос и усаживаясь ближе ко мне на постели, – теперь её душа здесь.

И она указывала вверх. Она говорила почти шёпотом и с таким чувством и убеждением, что я невольно поднял глаза кверху, смотрел на карнизы и искал чего-то.

– Прежде чем душа праведника в рай идёт – она ещё сорок мытарств проходит, мой батюшка, сорок дней, и может ещё в своём доме быть…

Долго ещё говорила она в том же роде, и говорила с такою простотою и уверенностью, как будто рассказывала вещи самые обыкновенные, которые сама видала и насчет которых никому в голову не могло прийти ни малейшего сомнения. Я слушал её, притаив дыхание, и, хотя не понимал хорошенько того, что она говорила, верил ей совершенно».

По контрасту с Натальей Савишной Николенька вспоминает о том, как переживала смерть дочери родная его бабушка, живущая в Москве: «Иногда, сидя одна в комнате, на своём кресле, она вдруг начинала смеяться, потом рыдать без слёз, с ней делались конвульсии, и она кричала неистовым голосом бессмысленные или ужасные слова. <…> В голову никому не могло прийти, глядя на печаль бабушки, чтобы она преувеличивала её, и выражения этой печали были сильны и трогательны; но не знаю почему, я больше сочувствовал Наталье Савишне и до сих пор убеждён, что никто так искренно и чисто не любил и не сожалел о maman, как это простодушное и любящее созданье».

«Детство» заканчивается описанием смерти Наталии Савишны, где Толстой подхватывает мотивы рассказа Тургенева «Смерть», с его рефреном – «удивительно умирают русские люди!» «Наталья Савишна два месяца страдала от своей болезни и переносила страдания с истинно христианским терпением: не ворчала, не жаловалась, а только, по своей привычке, беспрестанно поминала Бога. За час перед смертью она с тихою радостью исповедалась, причастилась и соборовалась маслом.

У всех домашних она просила прощенья за обиды, которые могла причинить им, и просила духовника своего, отца Василья, передать всем нам, что не знает, как благодарить нас за наши милости, и просит нас простить её, если по глупости своей огорчила кого-нибудь, “но воровкой никогда не была и могу сказать, что барской ниткой не поживилась”. Это было одно качество, которое она ценила в себе.

Надев приготовленный капот и чепчик и облокотившись на подушки, она до самого конца не переставала разговаривать со священником, вспомнила, что ничего не оставила бедным, достала десять рублей и просила его раздать их в приходе; потом перекрестилась, легла и в последний раз вздохнула, с радостной улыбкой, произнося имя Божие.

Она оставляла жизнь без сожаления, не боялась смерти и приняла её как благо. Часто это говорят, но как редко действительно бывает! Наталья Савишна могла не бояться смерти, потому что она умирала с непоколебимою верою и исполнив закон Евангелия. Вся жизнь её была чистая, бескорыстная любовь и самоотвержение».

Уходят из жизни Николеньки те, кто способен на чистую, бескорыстную любовь и самоотвержение, а приходят на смену люди, пробуждающие в нём игру самолюбивых, тщеславных чувств. С первой главой «Отрочества» «Поездка на долгих» в книгу вторгается мотив необратимых перемен. После смерти матери дети возвращаются в Москву, в мир светских, «фальшивых» отношений. В пути их застаёт гроза – первое трагическое ощущение отроком, утратившим полноту детского восприятия, вопиющей дисгармонии в мире природы и в душах людей. Громовой удар совпадает с появлением страшного нищего, внезапно оказавшегося перед бричкой, в которой едет Николенька.

Катастрофа обнаруживается и во внутреннем мире героя. В главе «Новый взгляд» из уст дочери гувернантки Катеньки Николенька слышит горькие слова о том, что им скоро придётся расстаться: «Вы богаты – у вас есть Петровское, а мы бедные – у маменьки ничего нет».

Отрок пытается по-детски разрешить эту несправедливость. «Что ж такое, что мы богаты, а они бедны? – думал я, – и каким образом из этого вытекает необходимость разлуки? Отчего ж нам не разделить поровну того, что имеем?» Но теперь этот детский порыв внутренне обессилен «взрослым» самоанализом. Далеко не детский «практический инстинкт» уже подсказывает Николеньке, что девочка права и неуместно было бы объяснять ей свою мысль.

Отрочество – чрезвычайно болезненный этап в жизни человека. Душа мальчика потрясена распадом: утрачена непосредственная чистота нравственного чувства, а вслед за ним и счастливая способность легко и свободно восстанавливать гармонию в общении с людьми. Лишённый охраняющей защиты, внутренний мир отрока открыт для восприятия лишь отрицательных эмоций, усугубляющих душевную катастрофу, переживаемую им. Отрок мучительно самолюбив и слишком сосредоточен на своих чувствах, детское доверие к миру он потерял.

В этой ситуации особенно губительным для его незащищённой души оказывается влияние светских отношений. Вместо ласковых, умеющих прощать обиды Карла Ивановича и Натальи Савишны Николеньку окружают в отрочестве люди, занятые самими собой: своими печалями и болезнями, как бабушка, своими удовольствиями, как отец. На смену добродушному Карлу Ивановичу приходят равнодушные к отроку педагоги «со злодейскими полуулыбками», как будто специально задающиеся целью унижать и травмировать детей.

Однако нравственное чувство не угасает даже в этих неблагоприятных условиях; в отрочестве зреет юность. Первый симптом её – пробуждение дружбы Николеньки к Дмитрию Нехлюдову, которая выводит героя на свет из мрака отроческих лет. Неслучайно второй главой «Юности» является «Весна». Юность сродни возрождению и обновлению весенней природы, это своеобразное возвращение к детству, только более зрелое, прошедшее через острое осознание драматизма жизни, открывшегося для отроческих лет.

В юности возникает «новый взгляд» на мир, суть которого в сознательном желании восстановить утраченное в отрочестве чувство единения с людьми. Для Николеньки Иртеньева это пора осуществления программы нравственного самоусовершенствования, которой он радостно делится с Нехлюдовым. Друзья мечтают с помощью этой программы устранить несправедливость и зло в своих душах и в жизни окружающих людей.

Однако на пути осуществления программы герои сталкиваются с разными препятствиями. Николенька чувствует, что в его стремлении стать лучше есть доля безотчётного самолюбования, особенно бросающаяся в глаза людям из народа, от природы наделённым теми качествами души, которые пытается воспитать в себе юноша из господ. Очень ярко это самолюбование проявляется в восьмой главе «Юности» «Вторая исповедь»:

«Я чувствовал, что наслаждаюсь чувством умиления, и, боясь чем-нибудь разогнать его, торопливо простился с духовником, и <…> уже думал о том, как теперь духовник, верно, думает, что такой прекрасной души молодого человека, как я, он никогда не встречал в жизни, да и не встретит, что даже и не бывает подобных. Я в этом был убежден; и это убеждение произвело во мне чувство веселья такого рода, которое требовало того, чтобы кому-нибудь сообщить его.

Мне ужасно хотелось поговорить с кем-нибудь; но так как никого под рукой не было, кроме извозчика, я обратился к нему. <…>

И я рассказал ему всё и описал все свои прекрасные чувства. Я даже теперь краснею при этом воспоминании.

– Так-с, – сказал извозчик недоверчиво.

И долго после этого молчал и сидел недвижно, только изредка поправляя полу армяка, которая всё выбивалась из-под его полосатой ноги, прыгавшей в большом сапоге на подножке калибера. Я уже думал, что и он думает про меня то же, что духовник, – то есть, что такого прекрасного молодого человека, как я, другого нет на свете; но он вдруг обратился ко мне:

– А что, барин, ваше дело господское.

– Что? – спросил я.

– Дело-то, дело господское, – повторил он, шамкая беззубыми губами.

“Нет, он меня не понял”, – подумал я, но уже больше не говорил с ним до самого дома».

На самом деле извозчик всё понял. Он тонко почувствовал в Николеньке чрезмерное самолюбование, типично барское, эгоистическое начало.

Есть изъян и в самой программе нравственного самоусовершенствования, составленной друзьями. В ней слишком много головного, а не сердечного: она рассудочна и рациональна.

И наконец, в своей душе Иртеньев обнаруживает раздвоение: он разрывается между суровыми требованиями программы и светскими развлечениями – его прельщает идеал «комильфо».

«Юность» заканчивается главою «Я проваливаюсь»: это и провал на экзаменах за первый курс университета, и сознание внешних и внутренних противоречий, встающих на пути духовного возрождения героя.

Толстой – участник Крымской войны

В 1853 году началась русско-турецкая война. Поводом к ней послужила передача правительством Турции ключей от Вифлеемского храма (церковь Яслей Господних) и Иерусалимского храма (церковь Гроба Господня) от православных христиан католикам. Начиная эту войну, Николай I, решил вернуть России «святые места», а также освободить болгар, сербов и румын от турецкого ига и обеспечить России свободный выход через проливы из Чёрного моря в Средиземное. Война началась морским боем под Синопом, в котором адмирал Нахимов полностью разгромил турецкий флот. Главнокомандующим Южной армией был назначен тогда дальний родственник Толстого, князь М. Д. Горчаков, занявший Дунайские княжества, перешедший за Дунай и приступивший к осаде турецкой крепости Силистрия.

Охваченный патриотическими чувствами, Толстой обращается с просьбой к брату М. Д. Горчакова Сергею Дмитриевичу о переводе в действующую армию. Его просьба удовлетворена, и в начале 1854 года Толстой определён в Дунайскую армию и произведён в прапорщики. Он едет на войну с воодушевлением: наконец-то судьба вверила ему дело, достойное праправнука Петра Толстого, знаменитого посла в Константинополе. Предки начинали, а на его долю выпало завершать затянувшийся спор России с Востоком.

Свой идеал Толстой ищет не «внизу», не в облике простого солдата, а там, где, по его мнению, творится история, решаются судьбы народов и государств. Он мечтает о подвиге, о славе. Аристократы, адъютанты при штабе армии, возбуждают в нём зависть. Толстой испытывает «сильнейшее желание» стать адъютантом главнокомандующего, М. Д. Горчакова, приходившегося ему троюродным дядей.

Но в июне 1854 года неожиданно для Николая I, терпит полный крах русская дипломатия. Австрия отказывается от нейтралитета, Франция и Англия вступают в войну на стороне Турции, высаживают войска на Крымский полуостров и наносят сокрушительное поражение русским в Инкерманском сражении.

М. Д. Горчаков вынужден снять осаду Силистрии и отступить за Дунай. Толстой оставляет Южную армию и отправляется в осаждённый Севастополь, куда прибывает 7 ноября 1854 года. Артиллерийский офицер, он находится в резерве, на Бельбеке. Наши военные неудачи глубоко волнуют его.

Наступает болезненный и сложный этап в жизни Толстого. Теперь ему бросаются в глаза лишь бесчинства и вопиющие беспорядки. Он пишет «Проект переформирования армии», в котором, вскрывая пороки военной системы, ещё не видит «скрытой теплоты патриотизма» матросов и солдат. Солдат в «Проекте» – «существо, движимое одними телесными страданиями». Он дерётся с врагом «только под влиянием духа толпы, но не патриотизма». Ему кажется, что «человек, у которого ноги мокры и вши ходят по телу, не сделает блестящего подвига».

Через два месяца Толстой посмеётся над самим собой, над этими словами. В рассказе «Севастополь в мае» они прозвучат в устах аристократа-туриста, князя Гальцина, к которому автор относится с презрением. «Вот этого я не понимаю и, признаюсь, не могу верить, – сказал Гальцин, – чтобы люди в грязном белье, во вшах и с неумытыми руками могли бы быть храбры».

В дневнике под 4 марта 1855 года Толстой записывает: «Нынче я причащался. Вчера разговор о божественном и вере навёл меня на великую, громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. Мысль эта – основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей блаженства на небе, но дающей блаженство на земле. Привести эту мысль в исполнение я понимаю, что могут только поколения, сознательно работающие к этой цели. Одно поколение будет завещать мысль эту следующему, и когда-нибудь фанатизм или разум приведут её в исполнение. Действовать сознательно к соединению людей с религией, вот основание мысли, которая, надеюсь, увлечёт меня».

Здесь уже видна горделивая претензия Толстого «реформировать» православную веру. Но заметим, что претензия эта вызвана глубоким разочарованием молодого офицера во всём строе мыслей и чувств военной верхушки. Его отталкивает показной патриотизм и связанная с ним казённая, формальная религиозность.

Примечательно и другое: кризис, переживаемый Толстым в ноябре 1854 – марте 1855 годов, окажется лишь этапом на пути к новому духовному подъёму. Он произойдёт в апреле 1855 года, когда Толстой попадёт из резерва на Язоновский редут четвертого бастиона Севастополя в период одного из самых мощных и длительных бомбардирований, продолжавшегося с 28 марта по 8 апреля 1855 года.

Всё убеждало, что неприятель готовится к штурму севастопольских твердынь. Основной артиллерийский удар он наносил тогда по четвёртому бастиону. И «только при необыкновенном соревновании его защитников можно было сохранить оборону этого укрепления, которому более других пунктов угрожала опасность штурма». «В продолжение этого бомбардирования на бастионе большая часть офицеров и старой опытной прислуги была перебита».

Но как бы вопреки всем ужасам войны дневниковые записи Толстого дышат радостным чувством полноты жизни: «Какой славный дух у матросов! Как много выше они наших солдат! Солдатики мои тоже милы, и мне весело с ними… Постоянная прелесть опасности, наблюдения над солдатами, с которыми живу, моряками и самым образом войны так приятны, что мне не хочется уходить отсюда, тем более что хотелось бы быть при штурме, ежели он будет». «Боже! благодарю Тебя, за Твоё постоянное покровительство мне. Как верно ведёшь Ты меня к добру. И каким бы я был ничтожным созданием, ежели бы Ты оставил меня. Не остави меня, Боже! напутствуй мне и не для удовлетворения моих ничтожных стремлений, а для достижения вечной и великой, неведомой, но осознаваемой мной цели бытия».

Общаясь с солдатами и матросами в боевой обстановке, Толстой убеждается в том, что истинный патриотизм, глубокую любовь к родине следует искать не там, где он их искал, не в высших сферах, не у адъютантов и штабных офицеров, а в кругу простых людей, на плечи которых падает основная тяжесть войны. На Язоновском редуте укрепляется вера Толстого в духовные силы народа и совершается перелом во взглядах, аналогичный тому, какой переживут в ходе Отечественной войны 1812 года Пьер Безухов и Андрей Болконский – герои будущего романа-эпопеи «Война и мир».

После уроков апрельских дней 1855 года резко изменяется в дневниках и письмах Толстого круг его симпатий и антипатий. Появляется презрительное отношение к адъютантам, офицерам-аристократам: «был у адъютантов, которые невыносимо глупы»; «заехал к штабным, которые более и более мне становятся противны». Характерные в начале Крымской кампании честолюбивые мечты кажутся теперь Толстому эгоистичными. Начиная с апреля 1855 года, он с фанатическим упорством преследует в себе это чувство: «тщеславился перед офицерами», «был тщеславен с батарейными командирами», «тщеславился ужасно перед Столыпиным». Существенно изменяется его представление о храбрости: «Есть люди, по своей храбрости похожие на заводских жеребцов, которые ужасно страшны на выводке и коровы под седлом». Показная, офицерская храбрость вызывает теперь у Толстого ничем не прикрытое нравственное отвращение.

Глазами крестьянина (матроса и солдата) смотрит теперь молодой офицер на происходящие события и на военные планы верховного командования. Народный склад ума обнаруживается, например, в сатирических песнях, сочиненных тогда Толстым. В «Песне про сражение на речке Чёрной 4 августа 1855 года» с неподдельным юмором рассказывается об «искусстве» военного командования, составляющего на бумаге умозрительные «диспозиции»:

Долго думали, гадали,

Топографы всё писали

На большом листу.

Гладко вписано в бумаги,

Да забыли про овраги,

А по ним ходить…

Горький опыт Крымской кампании дал автору «Войны и мира» большой материал для обличения генералов-теоретиков (Вейротера, Пфуля и др.), «которые так любят свою теорию, что забывают цель теории – приложение её к практике…» С другой стороны, единение лучших людей из господ с простыми солдатами, пережитое самим Толстым на четвертом бастионе, способствовало утверждению в его творчестве «мысли народной».

«Севастопольские рассказы»

Испытав тяготы Севастопольской осады с июня 1854 года по апрель 1855 года, Толстой решил показать Крымскую войну в движении, в необратимых и трагических переменах. Возник замысел изображения «Севастополя в различных фазах», воплотившийся в трёх взаимосвязанных рассказах.

«Севастополь в декабре месяце» – ключевой очерк севастопольской трилогии Толстого. В нём формируется тот общенациональный взгляд на мир, с высоты которого освещаются дальнейшие этапы обороны. Рассказ напоминает диалог двух разных людей. Один – новичок, впервые вступающий на землю осажденного города. Другой – человек, умудрённый опытом. Первый – это и воображаемый автором читатель, ещё не искушённый, представляющий войну по официальным газетным описаниям. Второй – сам автор, который руководит нашим восприятием, учит «жить Севастополем».

Вначале он показывает «фурштатского солдатика, который ведёт поить какую-то гнедую тройку… так же спокойно, и самоуверенно, и равнодушно, как бы всё это происходило где-нибудь в Туле или в Саранске». Затем проявление этого неброского, народного в своих истоках героизма Толстой подмечает в лице этого офицера, который в безукоризненно белых перчатках проходит мимо, и в лице матроса, который курит, сидя на баррикаде, и в лицах рабочих, солдат, с носилками дожидающихся на крыльце бывшего Собрания, превращённого в госпиталь.

Чем питается этот будничный, повседневный героизм защитников города? Толстой не торопится с объяснением, заставляет всмотреться в то, что творится вокруг. Вот он предлагает войти в госпиталь: «Не верьте чувству, которое удерживает вас на пороге залы, – это дурное чувство, – идите вперёд, не стыдитесь того, что вы как будто пришли смотреть на страдальцев, не стыдитесь подойти и поговорить с ними…»

О каком дурном чувстве стыда говорит Толстой? Это чувство из мира, где сочувствие унижает, а сострадание оскорбляет болезненно развитое самолюбие человека, это чувство дворянских аристократических салонов, совершенно не уместное здесь. Автор призывает собеседника к открытому, сердечному общению, которое пробуждает в участниках обороны атмосфера народной войны. Здесь исхудалый солдат следит за нами «добродушным взглядом и как будто приглашает подойти к себе». Есть что-то семейное в стиле тех отношений, которые установились в декабрьском Севастополе. И по мере того как герой входит в эту «семью», он освобождается от эгоизма и тщеславия и приходит к пониманию причины героизма участников обороны: «…Эта причина есть чувство, редко проявляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого, – любовь к родине».

«Севастополь в декабре», подобно «Детству» в предшествующей трилогии, является зерном «Севастопольских рассказов»: в нём схвачен тот идеал, с высоты которого оцениваются события последующих двух. Сюжетные мотивы «Севастополя в декабре» неоднократно повторяются в Севастополе в мае» и «Севастополе в августе». Рассказ «Севастополь в мае» знаменует новую фазу войны, не оправдавшей надежд на единство нации. Тщеславие, а не патриотизм оказалось решающим стимулом поведения в кругу людей, стоящих у власти, подвизающихся в штабах армий и полков. И Толстой беспощадно осуждает такую войну, которая ради крестиков-наград, ради повышений по службе требует новых и новых жертв.

В «Севастопольских рассказах» впервые в творчестве Толстого возникает «наполеоновская тема». Писатель показывает, что офицерская элита не выдерживает испытания войной, что в поведении офицеров-аристократов эгоистические, кастовые мотивы к маю 1855 года взяли верх над иными, патриотическими. Вместо сплочения нации целая группа людей, возглавлявших армию, обособилась от высших ценностей жизни миром, хранителем которых был простой солдат.

Героями «Севастополя в августе 1855 года» не случайно оказываются люди не родовитые, принадлежащие к мелкому и среднему дворянству: к августу бегство аристократов и штабных офицеров из Севастополя под любыми предлогами стало явлением массовым. Время перед последним неприятельским штурмом севастопольских твердынь по-своему рассортировало людей. В критические для России минуты между разными группами внутри офицерского круга растёт взаимная отчуждённость. Если штабс-капитан Михайлов ещё тянулся к аристократам, то Михаилу Козельцову они глубоко несимпатичны.

Ход событий заставляет Михаила Козельцова отречься от офицерской верхушки, принять народную точку зрения на жизнь, прислушаться к мнению рядовых участников обороны. Севастополь пал, но русский народ вышел из него не побеждённым духовно. «Почти каждый солдат, взглянув с Северной стороны на оставленный Севастополь, с невыразимою горечью в сердце вздыхал и грозился врагам».

Чернышевский о «диалектике души» Толстого

В конце 1855 года Толстой вернулся в Петербург и был принят в редакции журнала «Современник» как севастопольский герой и уже знаменитый писатель. Н. Г. Чернышевский в восьмом номере «Современника» за 1856 год посвятил ему статью «“Детство” и “Отрочество”. Военные рассказы графа Л. Н. Толстого». В ней он обратил внимание на особенности психологического анализа Толстого: «…Большинство поэтов заботятся преимущественно о результатах проявления внутренней жизни, а не о таинственном процессе, посредством которого вырабатывается мысль или чувство… Особенность таланта графа Толстого состоит в том, что он не ограничивается изображением результатов психического процесса: его интересует самый процесс… его формы, законы, диалектика души, чтобы выразиться определительным термином».

С тех пор «определительный термин» – «диалектика души» – прочно закрепился за творчеством Толстого, ибо Чернышевский уловил самую суть толстовского дарования. Предшественники Толстого, изображая внутренний мир человека, использовали слова, точно называющие душевное переживание: «волнение», «угрызение совести», «гнев», «презрение», «злоба». Толстой был этим не удовлетворён: «Говорить про человека: он человек оригинальный, добрый, умный, глупый» – это значит произносить слова, «которые не дают никакого понятия о человеке» и «только сбивают с толку». Толстой не ограничивается называнием тех или иных психических состояний. Он идёт дальше и глубже. Он «наводит микроскоп» на тайны человеческой души и схватывает изображением сам процесс зарождения и оформления чувства ещё до того, как оно созрело и обрело завершённость. Он рисует картину душевной жизни, показывая приблизительность и неточность любых готовых определений. Вот как, например, передаёт Толстой переживания смертельно раненного офицера Праскухина в рассказе «Севастополь в мае»:

«“Слава Богу! Я только контужен”, – было его первою мыслью, и он хотел руками дотронуться до груди, – но руки его казались привязанными, и какие-то тиски сдавливали голову. В глазах его мелькали солдаты – и он бессознательно считал их: “Один, два, три солдата, а вот в подвёрнутой шинели офицер”, – думал он; потом молния блеснула в его глазах, и он думал, из чего это выстрелили: из мортиры или из пушки? Должно быть, из пушки; а вот ещё выстрелили, а вот ещё солдаты – пять, шесть, семь солдат, идут все мимо. Ему вдруг стало страшно, что они раздавят его; он хотел крикнуть, что он контужен, но рот был так сух, что язык прилип к нёбу, и ужасная жажда мучила его. Он чувствовал, как мокро было у него около груди, – это ощущение мокроты напоминало ему о воде, и ему хотелось бы даже выпить то, чем это было мокро. “Верно, я в кровь разбился, как упал”, – подумал он, и, всё более и более начиная поддаваться страху, что солдаты, которые продолжали мелькать мимо, раздавят его, он собрал все силы и хотел закричать: “Возьмите меня”, – но вместо этого застонал так ужасно, что ему страшно стало, слушая себя. Потом какие-то красные огни запрыгали у него в глазах, – и ему показалось, что солдаты кладут на него камни; огни всё прыгали реже и реже, камни, которые на него накладывали, давили его больше и больше. Он сделал усилие, чтобы раздвинуть камни, вытянулся и уже больше не видел, не слышал, не думал и не чувствовал. Он был убит на месте осколком в середину груди».

Толстой создаёт иллюзию «подслушанных мыслей», он воспроизводит «внутреннюю речь» героя, схватывая художественным изображением не итог, а сам процесс течения душевной жизни. Как отмечал Чернышевский, «внимание графа Толстого более всего обращено на то, как одни чувства и мысли развиваются из других; ему интересно наблюдать, как чувство, непосредственно возникшее из данного положения или впечатления, переходит в другие чувства, опять возвращается к прежней исходной точке и опять и опять странствует».

От «диалектики души» – к «диалектике характера»

Открывая «диалектику души», Толстой идёт к новому пониманию человеческого характера. Мы уже видели, как в повести «Детство» «мелочи» и «подробности» детского восприятия размывают и расшатывают устойчивые границы в характере взрослого Николая Иртеньева. То же самое наблюдается и в «Севастопольских рассказах». В отличие от простых солдат, у адъютанта Калугина, например, очевидна показная, «нерусская» храбрость. Тщеславное позерство типично в той или иной мере для всех офицеров-аристократов, это их сословная черта. Но с помощью «диалектики души», вникая в подробности душевного состояния Калугина, когда он идёт на передний край обороны, Толстой подмечает вдруг в этом человеке такие переживания и чувства, которые никак не укладываются в офицерский кодекс и ему противостоят. Калугину «вдруг сделалось страшно: он рысью пробежал шагов пять и упал на землю…» Страх смерти, который Калугин презирает в других и не допускает в себе, неожиданно овладевает его душой.

В рассказе «Севастополь в августе» солдаты, укрывшись в блиндаже, читают по букварю: «Страх смерти – врождённое чувствие человеку». Они не стыдятся этого простого и так понятного всем чувства. Более того, это чувство оберегает их от поспешных и неосторожных шагов. Наведя на внутренний мир Калугина свой «художественный микроскоп», Толстой обнаружил в аристократе душевные переживания, сближающие его с простыми солдатами. Оказывается, и в этом человеке живут более широкие возможности, чем те, что привиты ему социальным положением, офицерской средой.

Тургенев, упрекавший Толстого в чрезмерной «мелочности» и дотошности психологического анализа, сказал, что художник должен быть психологом, но тайным, а не явным: он должен показывать лишь итоги, лишь результаты психического процесса. Толстой же именно процессу уделяет основное внимание, но не ради него самого. «Диалектика души» играет в его творчестве большую содержательную роль. Последуй Толстой совету Тургенева, ничего нового в аристократе Калугине он бы не обнаружил. Ведь естественное чувство страха смерти в Калугине не вошло в его характер, в психологический «результат»: «Вдруг чьи-то шаги послышались впереди его. Он быстро разогнулся, поднял голову и, бодро побрякивая саблей, пошёл уже не такими скорыми шагами, как прежде». Однако «диалектика души» открыла Калугину перспективы перемен, перспективы нравственного роста.

Эстетическая значимость подробностей поведения Калугина осознаётся лишь в контексте предыдущего рассказа. Именно этот контекст наглядно проясняет, что храбрость Калугина театральна, нуждается в зрителях, что ей необходимо постоянно демонстрировать себя. А потому она является безрассудной и внутренне бесплодной. Повинуясь лишь голосу тщеславия, Калугин не ложится, например, при виде падающей рядом бомбы, и только случай спасает его от бессмысленной смерти.

Но в аналогичном положении смерть настигает в рассказе другого героя – Праскухина. Эпизод с Праскухиным и Михайловым в рассказе «Севастополь в мае» является кульминационным. Отнюдь не простая игра случайностей спасает одного и губит другого героя. Писатель показывает, что в критический момент у них возникает в душе различный поток мыслей и чувств и различная в принципе «диалектика поведения», которая по-разному решает их судьбу.

Роковая бомба упала рядом с Праскухиным и Михайловым, когда они вышли на менее опасное место и Праскухин «стал оживать понемногу». Но «оживать» для Праскухина – это значит тщеславиться. В отличие от него, не очень тщеславный Михайлов, «трус» по аристократическому кодексу, тотчас упал на живот, когда чей-то голос крикнул: «Ложись!» Демократизм Михайлова, его инстинктивная привычка жить вместе с простыми солдатами одерживают верх над тщеславными его чувствами. Военный опыт говорит солдатам, что в момент взрыва бомба подскакивает на полметра от земли, и осколки не задевают прижавшегося к земле человека.

Праскухин, заметив падающую бомбу, лишь «невольно согнулся до самой земли», а спустя секунду «испугался, не напрасно ли он струсил». Открыв глаза, верный себе Праскухин сначала «с самолюбивым удовольствием» увидел не бомбу, а то, что Михайлов «около самых ног его лежал» на земле. Когда же наконец Праскухин всего на аршин от себя заметил волчком крутящуюся бомбу и «ужас, исключающий все другие мысли и чувства», охватил его, тщеславие, ставшее второй натурой, сыграло с ним последнюю злую шутку. Он не лег пластом, не прижался к земле, а упал на колени и закрыл лицо руками.

Беспощадный аналитик, Толстой показывает далее, что самолюбие определяет и предсмертную вспышку душевной жизни Праскухина. Первой мыслью, всплывшей в его охваченном ужасом сознании, был вопрос: «Кого убьёт – меня или Михайлова?»

Эпизод с Праскухиным и Михайловым наглядно показывает, как уже в севастопольский период Толстой в мелочах и подробностях чувств своих героев учится ловить скрытый ход истории. Смерть Праскухина сродни самоубийству, нравственной подоплекой которого является тщеславие.

Эпизод смерти Праскухина в какой-то мере перекликается с эпизодом смертельного ранения князя Андрея в Бородинском сражении. Перекличка с «Севастопольскими рассказами» здесь ощутима вплоть до мельчайших деталей: «“Берегись!” – послышался испуганный крик солдата, и, как свистящая на быстром полёте, приседающая на землю птичка, в двух шагах от князя Андрея, подле лошади батальонного командира, негромко шлёпнулась граната. Лошадь первая, не спрашивая того, хорошо или дурно было выказывать страх, фыркнула, взвилась, чуть не сронив майора, и отскакала в сторону. Ужас лошади сообщился людям. (Показателен здесь в самом начале намеченный Толстым критерий естественности, природной непосредственности. – Ю. Л.) – “Ложись!” – крикнул голос адъютанта, прилёгшего к земле (ср. с поведением Михайлова. – Ю. Л.).

Князь Андрей стоял в нерешительности. Граната, как волчок, дымясь, вертелась между ним и лежащим адъютантом, на краю пашни и луга, подле куста полыни.

“Неужели это смерть? – думал князь Андрей, совершенно новым, завистливым взглядом глядя на траву, на полынь и на струйку дыма, вьющуюся от вертящегося чёрного мячика. – Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух…” – Он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смотрят (ср. с поведением Калугина и Праскухина. – Ю. Л.).

– Стыдно, господин офицер! – сказал он адъютанту, – какой…

Он не договорил. В одно и то же время послышался взрыв, свист осколков как бы разбитой рамы, душный запах пороха – и князь Андрей рванулся в сторону и, приподняв кверху руку, упал на грудь».

Князь Андрей, как и Праскухин, не ложится при виде падающей гранаты, хотя ситуация с естественной необходимостью требует этого. Правда, в поведении Андрея Болконского, в сравнении с Праскухиным, мотивы тщеславия приглушены. На первом плане здесь другое – высокое чувство гордости командира полка, на которого устремлены сотни глаз подчинённых ему людей. К тому же перед нами не рядовой военный эпизод, а историческое сражение, где решается судьба России. Да и сами герои – князь Андрей и Праскухин – явно несоизмеримы. Тем не менее, и князь Андрей, пусть с иными, благородными побуждениями, тоже готовит в романе свою судьбу. Ему, с его высоким аристократическим героизмом, суждено умереть согласно той философии жизни, которую утверждает в «Войне и мире» Толстой. По верному замечанию П. Громова, подробно анализирующего этот эпизод, «духовная драма князя Андрея для Толстого-художника исторична: постигая в своём времени многое, далеко выходящее за его границы, герой в то же время сам как человек не способен привести понятое им в соответствие, в согласованность со своим непосредственным жизненным поведением. Так, остается для него в итоге непроходимой черта между ним и другими людьми, есть в нём резкая, определённая сословность, и его человеческая, индивидуальная гордыня облекается в сословные одежды. Аристократичность – существенная черта не только внешнего, но и внутреннего облика князя Андрея»[23].

Историзм толстовского художественного мышления во втором рассказе севастопольского цикла проявился как в изображении отдельных его героев, так и в создании целостного образа русской армии. Рассказ «Севастополь в мае» знаменует новую фазу войны, не оправдавшей надежд на единство нации. Толстой здесь тот же, что и в первом рассказе, он не изменился, не отбросил дорогие для него убеждения, закалённые под апрельским огнём неприятеля на четвертом бастионе. Изменился характер войны. Тщеславие, а не патриотизм оказалось решающим стимулом поведения в кругу людей, стоящих у власти, подвизающихся в штабах армий и полков. Поэтому страницы «Севастополя в мае», посвящённые беспощадному осуждению войны, далеки от пацифизма. Имевшая патриотический смысл в первый период обороны, война всё более и более этот смысл теряла, по мере того как на первый план в ней выдвигались карьеристские соображения и тщеславные побуждения «маленьких наполеонов».

Психологический анализ Толстого вскрывает в человеке бесконечно богатые возможности обновления. Социальные обстоятельства очень часто эти возможности ограничивают и подавляют, но уничтожить их вообще они не в состоянии. Человек – более сложное существо, чем те формы, в которые подчас загоняет его жизнь. В человеке всегда есть резерв, есть душевный ресурс обновления и освобождения. Чувства, только что пережитые Калугиным, пока ещё не вошли в результат, не привели к перемене его характера. Но сам факт их проявления говорит о возможности человека изменить свой характер, если отдаться им до конца. Таким образом, «диалектика души» у Толстого устремлена к перерастанию в «диалектику характера».

“Люди как реки”, “человек текуч” – вот что лежит в основе взглядов Толстого на человека. Одним из ценнейших свойств человека писатель считал способность к внутреннему изменению, стремление к самосовершенствованию, к нравственному поиску. Любимые герои Толстого меняются, нелюбимые – статичны. «Текучесть человека», способность его к крутым и решительным переменам находится постоянно в центре внимания Толстого. Ведущим мотивом его творчества является испытание героя на изменчивость.

Способность человека обновляться, подвижность и гибкость его духовного мира является для Толстого показателем нравственной чуткости, одарённости и жизнеспособности. Ведь важнейший мотив биографии и творчества писателя – духовный рост, самоусовершенствование. Окажись невозможными в человеке эти перемены – рухнул бы взгляд Толстого на мир, уничтожились бы его надежды. Толстой видел в этом основной и единственный путь преобразования мира. Он скептически относился к революционным и реформаторским попыткам улучшать человеческую жизнь, а потому вскоре ушёл из редакции «Современника». Ему казалось, что революционная или реформаторская перестройка внешних, социальных условий существования – дело трудное и бесплодное. Нравственное же усовершенствование – дело ясное и простое, дело свободного выбора каждого человека. Прежде чем делать добро, надо самому стать добрым: с духовного обновления нужно начинать любые преобразования жизни.

Творчество Толстого начала 1860-х годов

В 1863 году Толстой завершил работу над повестью «Казаки», замысел которой возник у него ещё на Кавказе. В основе этой повести, как в пушкинских «Цыганах», – опровержение любимого Толстым Руссо, который питал иллюзию о возможности и благотворности возврата современного цивилизованного человека в естественное состояние. Эти иллюзии в какой-то мере разделял в юности и сам Толстой. В повести «Казаки» он с ними расстаётся. О возврате в «естественное состояние» мечтает Дмитрий Оленин. Всё здесь даётся сквозь призму сознания этого героя, над которым Толстой, безусловно, возвышается, окрашивая повествование лёгким авторским юмором.

Уже начало повести отсылает читателя к роману Пушкина «Евгений Онегин», герой которого живёт противоестественно, «утро в полночь обратя»:

Что ж мой Онегин? Полусонный

В постелю с бала едет он:

А Петербург неугомонный

Уж барабаном пробуждён.

Встаёт купец, идёт разносчик,

На биржу тянется извозчик,

С кувшином охтенка спешит,

Под ней снег утренний хрустит.

И у Толстого: «В окнах огней уже нет, и фонари потухли. От церквей разносятся звуки колоколов и, колыхаясь над спящим городом, поминают об утре. На улицах пусто. Редко где промесит узкими полозьями песок с снегом ночной извозчик и, перебравшись на другой угол, заснёт, дожидаясь седока. Пройдёт старушка в церковь, где уж, отражаясь на золотых окладах, красно и редко горят несимметрично расставленные восковые свечи. Рабочий народ уж поднимается после долгой зимней ночи и идёт на работы. А у господ ещё вечер».

Утро жизни простых людей совпадает с утром природы, с естественным течением мировой жизни. На этом фоне жизнь господ «противузаконна», она уже не удовлетворяет лучших людей из господского круга. Прямо с «вечера», затянувшегося в ресторане Шевалье до утра, уезжает на Кавказ Дмитрий Оленин.

Обращаясь в своей повести к традиционной в романтической литературе ситуации, Толстой изнутри перестраивает её. Оленин покидает Москву по своей воле. Он никем, в отличие от героев романтических поэм, не гоним. Его влечёт на Кавказ не жажда эгоистического утверждения личности, а нечто иное, прямо противоположное – жажда полнокровной жизни вместе с людьми.

Однако Оленин оказывается чуждым простым казакам не только как барин, но главным образом как христианин и человек цивилизованный. «Самое ужасное и самое сладкое в моём положении то, что я чувствую, что я понимаю её, а она никогда не поймёт меня, – думает Оленин о казачке Марьяне. – Она не поймёт не потому, что она ниже меня, напротив, она не должна понимать меня. Она счастлива; она, как природа, ровна, спокойна и сама в себе».

Для казака Лукашки, соперника Оленина, невнятна христианская доброта молодого юнкера. Когда Оленин дарит ему коня, Лукашка, конечно, рад этому подарку, но зачем он был сделан, казак «не мог понять и потому не испытывал ни малейшего чувства благодарности. Напротив, в голове его бродили неясные подозрения в дурных умыслах юнкера».

Символическим олицетворением природности казачьего мира является в повести дед Ерошка. Ему чужды мысли Оленина о душе и смысле жизни. Он живёт по законам, «которые положила природа солнцу, траве, зверю и дереву». Тот голос духовного «я», который руководит и движет поступками Оленина, совершенно ему чужд. Убить кабана и убить человека для Ерошки одинаково жалко и одинаково просто. «Отцу и сыну!..» – выстрел из фузеи, – и нет абрека, как нет кабана.

«Всё Бог сделал на радость человеку. Ни в чём греха нет. Хоть с зверя пример возьми. Он и в татарском камыше и в нашем живёт. Куда придёт, там и дом. Что Бог дал, то и лопает. А наши говорят, что за это будем сковороды лизать. Я так думаю, что всё одна фальшь, – прибавил он, помолчав. <…> У нас, отец мой, в Червлёной, войсковой старшина – кунак мне был. Молодец был, как и я, такой же. Убили его в Чечнях. Так он говорил, что это всё уставщики из своей головы выдумывают. Сдохнешь, говорит, трава вырастет на могилке, вот и всё. (Старик засмеялся.)»

Оленину-христианину не избавиться от раздумий о душе, не вернуться в «естественное состояние». «Его удерживало смутное сознание, что он не может жить вполне жизнью Ерошки и Лукашки, потому что у него есть другое счастие, – его удерживала мысль о том, что счастие состоит в самоотвержении».

В финале повести казачий мир равнодушно отвернулся от Оленина, покидающего станицу навсегда: «Оленин оглянулся. Дядя Ерошка разговаривал с Марьянкой, видимо, о своих делах, и ни старик, ни девка не смотрели на него».

На чьей же стороне в этой повести автор? Конечно, на стороне казачьего мира, живущего в единстве с природой, – считают многие знатоки творчества Толстого. Д. С. Мережковский так соблазнился яркими картинами природы и народа Кавказа, что назвал в своё время Толстого язычником, «ясновидцем плоти»[24]. Но ведь в действительности всё гораздо мудрее и сложнее.

Через повесть проходит мотив ностальгической тоски современного человека по утраченному «золотому веку». Но упорно утверждается рядом с ним мотив иной – возврат к языческой простоте невозможен. Порыв к нему Руссо объясним, понятен для Толстого, но столь же очевидно ему и другое: такой порыв бесплоден, иллюзорен, недостижим. И хотя Оленин в приступах любовной лихорадки казнит себя за свой интеллект, отказаться от раздумий о душе, о смысле жизни он не может.

Спасение от душевной дряблости, по Толстому, надо искать не на путях возврата к «естественному состоянию», а на путях возрождения в современном человеке христианских, духовных забот. Это ясно из рассказа «Люцерн. Из записок князя Нехлюдова» (1857), написанного по живым впечатлениям от первого заграничного путешествия Толстого в Западную Европу.

Случай, описанный в «Люцерне», произошёл на глазах у писателя. В рассказе он выделен курсивом: «Седьмого июля 1857 года в Люцерне перед отелем Швейцергофом, в котором останавливаются самые богатые люди, странствующий нищий певец в продолжение получаса пел песни и играл на гитаре. Около ста человек слушало его. Певец три раза просил всех дать ему что-нибудь. Ни один человек не дал ему ничего, и многие смеялись над ним».

«Вот событие, которое историки нашего времени должны записать огненными неизгладимыми буквами. <…> Отчего этот бесчеловечный факт, невозможный ни в какой деревне, немецкой, французской или итальянской, возможен здесь, где цивилизация, свобода и равенство доведены до высшей степени, где собираются путешествующие, самые цивилизованные люди самых цивилизованных наций?» Наблюдая за поведением этих людей, собравшихся за общим обеденным столом и совершенно равнодушных друг к другу, Толстой пишет: «Странно подумать, сколько тут друзей и любовников, самых счастливых друзей и любовников, сидят рядом, может быть, не зная этого. И Бог знает, отчего никогда не узнают этого и никогда не дадут друг другу того счастья, которое так легко могут дать и которого им так хочется». В чём же видит Толстой причину этой душевной анемии, этого человеческого бесчувствия? В том, что человек цивилизации потерял живой контакт с источником жизни. «Один, только один есть у нас непогрешимый руководитель, Всемирный Дух, проникающий нас всех вместе и каждого, как единицу, влагающий в каждого стремление к тому, что должно; тот самый дух, который в дереве велит ему расти к солнцу, в цветке велит ему бросить себя к осени и в нас велит нам бессознательно жаться друг к другу. И этот-то один непогрешимый блаженный голос заглушает шумное, торопливое развитие цивилизации».

Не возврат к первобытной, языческой простоте утверждает здесь, как и в повести «Казаки», Толстой, а возрождение утраченной цивилизованным миром религиозной веры, основанной на чувстве живой любви человека к Богу и ближнему, на «потребности инстинктивной и любовной ассоциации». «Меня сравнивают с Руссо, – записал Толстой в «Дневнике» 6 июня 1905 года – Я много обязан Руссо и люблю его, но есть большая разница. Разница та, что Руссо отрицает всякую цивилизацию, я же отрицаю лжехристианскую. То, что называют цивилизацией, есть рост человечества. Рост необходим, нельзя про него говорить, хорошо ли это, или дурно. Это есть, – в нём жизнь. Как рост дерева». Далее Толстой говорит: «Если русский народ – нецивилизованные варвары, то у нас есть будущность. Западные же народы – цивилизованные варвары, и им уже нечего ждать. Нам подражать западным народам всё равно, как здоровому, работящему, неиспорченному малому завидовать парижскому плешивому молодому богачу, сидящему в своём отеле. “Ах, как я бешусь от скуки!”» «Западные народы далеко впереди нас, но впереди нас на ложном пути. Для того чтобы им идти по настоящему пути, им надо пройти длинный путь назад. Нам же нужно только немного свернуть с того ложного пути, на который мы только что вступили и по которому нам навстречу возвращаются западные народы».

Толстой верит в созидательную, преобразующую мир силу художественного слова. Он пишет с убеждением, что его искусство просветляет человеческие души, учит «полюблять жизнь». Подобно Чернышевскому, он считает литературу «учебником жизни». Он приравнивает писание романов к конкретному практическому делу, которому часто отдаёт предпочтение в сравнении с литературным трудом.

Общественная и педагогическая деятельность Толстого

В начале 1860-х годов Толстой с головой уходит в общественную работу. Приветствуя крестьянскую реформу 1861 года, он становится «мировым посредником» и отстаивает интересы крестьян в ходе составления «уставных грамот» – «полюбовных» соглашений между крестьянами и помещиками о размежевании их земель.

Толстой увлекается педагогической деятельностью, дважды ездит за границу изучать постановку народного образования в Западной Европе. Он заводит народные школы в Ясной Поляне и её окрестностях, издаёт специальный педагогический журнал. «Я чувствую себя довольным и счастливым, как никогда, – пишет Толстой, – и только оттого, что работаю с утра до вечера, и работа та самая, которую я люблю».

Однако последовательная защита крестьянских интересов вызывает крайнее неудовольствие тульского дворянства. Толстому грозят расправой, жалуются на него властям, требуют устранения от посреднических дел. Толстой упорствует, горячо и умело отстаивает правду, не жалея сил и не щадя самолюбия своих противников. Тогда его недруги строчат тайный донос на яснополянских студентов-учителей, привлечённых писателем к работе в школе. В доносе говорится о революционных настроениях молодых людей и о существовании в Ясной Поляне подпольной типографии.

Воспользовавшись отсутствием Толстого, полиция совершает «набег» на его семейное гнездо. В поисках типографского станка и шрифта она переворачивает вверх дном весь яснополянский дом и его окрестности. Возмущенный Толстой обращается с письмом к Александру II. Обыск нанёс глубокое оскорбление его чести и разом перечеркнул многолетние труды по организации народных школ.

«Школы не будет, народ посмеивается, дворяне торжествуют, а мы волей-неволей, при каждом колокольчике, думаем, что едут вести куда-нибудь. У меня в комнате заряжены пистолеты, и я жду минуты, когда всё это разрешится чем-нибудь», – сообщает Толстой своей родственнице в Петербург.

Александр II не удостоил графа личным ответом, но через тульского губернатора просил передать ему, что «Его Величеству благоугодно, чтобы помянутая мера не имела собственно для графа Толстого никаких последствий».

Однако «помянутая мера» поставила под сомнение дорогие для Толстого убеждения о единении дворянства с народом в ходе практического осуществления реформ 1860-х годов. Он мечтал о национальном мире, о гармонии народных интересов с интересами господ. Казалось, идеал этот так близок, так понятен, а пути его достижения так очевидны и просты для исполнения… И вдруг вместо ожидаемого мира и согласия в жизнь Толстого вторгается грубый и жестокий разлад.

Возможно ли вообще такое примирение, не утопичны ли его надежды? Толстой вспоминал осаждённый Севастополь в декабре 1854 года и убеждал себя ещё раз, что возможно: ведь тогда севастопольский гарнизон действительно представлял сплочённый в одно целое мир офицеров, матросов и солдат. А декабристы, отдавшие свои жизни за народные интересы, а Отечественная война 1812 года…

Творческая история «Войны и мира»

Вскоре у Толстого возникает замысел большого романа о декабристе, возвращающемся из ссылки в 1856 году белым, как лунь, стариком и «примеряющем свой строгий и несколько идеальный взгляд к новой России». Толстой садится за письменный стол и начинает писательскую работу. Её успеху благоприятствуют счастливые семейные обстоятельства: судьба посылает ему глубокую и сильную любовь. В 1862 году он женится на дочери известного московского врача Софье Андреевне Берс. «Я теперь писатель всеми силами своей души, и пишу и обдумываю, как я ещё никогда не писал и не обдумывал».

Замысел романа о декабристе растёт, движется, видоизменяется: «Невольно от настоящего я перешёл к 1825 году, эпохе заблуждений и несчастий моего героя… Но и в 1825 году герой мой был уже возмужалым, семейным человеком. Чтобы понять его, мне нужно было перенестись к его молодости, и молодость его совпадала с славной для России эпохой 1812 года. Я другой раз бросил начатое и стал писать со времени 1812 года, которого ещё запах и звук слышны и милы нам…В третий раз я вернулся назад по чувству, которое, может быть, покажется странным… Мне совестно было писать о нашем торжестве в борьбе с бонапартовской Францией, не описав наших неудач и нашего срама…»

Почему, углубляясь всё более и более в толщу времён, Толстой остановился, наконец, на 1805 годе? Год русских неудач, год поражения наших войск в борьбе с наполеоновской Францией под Аустерлицем перекликался в сознании Толстого с «нашим срамом» и поражением в Крымской войне. Погружаясь в прошлое, замысел «Войны и мира» приближался к современности. Обдумывая причины неудач крестьянской реформы, Толстой искал более верные дороги, ведущие к единству дворян с народом. Писателя интересовал не только результат общенационального единения в Отечественной войне, но и сложный, драматический путь к нему от неудач 1805-го к торжеству и русской славе 1812 года. Историей Толстой высвечивал современность. Обращаясь к прошлому, его художественная мысль прогнозировала будущее, а в истории открывались ценности непреходящие, значение которых современно во все эпохи и все времена.

Работа над «Войной и миром» продолжалась шесть лет (1863–1869). Толстой не преувеличивал, когда писал: «Везде, где в моём романе говорят и действуют исторические лица, я не выдумывал, а пользовался материалами, из которых у меня во время моей работы образовалась целая библиотека книг, заглавия которых я не нахожу надобности выписывать здесь, но на которые всегда могу сослаться».

Это были исторические труды русских и французских учёных, воспоминания современников, участников Отечественной войны, биографии исторических лиц, документы той эпохи, исторические романы и мемуары предшественников – М. Н. Загоскина, Ф. Н. Глинки, И. И. Лажечникова. Много помогли Толстому семейные воспоминания и легенды об участии в войне 1812 года графов Толстых, князей Волконских и Горчаковых. Писатель беседовал с ветеранами, встречался с вернувшимися в 1856 году из Сибири декабристами, ездил на Бородинское поле.

«Война и мир» как роман-эпопея

Произведение, явившееся, по словам самого Толстого, результатом «безумного авторского усилия», увидело свет на страницах журнала «Русский вестник» в 1868–1869 годах. Успех «Войны и мира» был необыкновенный. Н. Н. Страхов писал: «В таких великих произведениях, как “Война и мир”, всего яснее открывается истинная сущность и важность искусства. Поэтому “Война и мир” есть также превосходный пробный камень всякого критического и эстетического понимания, а вместе и жестокий камень преткновения для всякой глупости и всякого нахальства. Кажется, легко понять, что не “Войну и мир” будут ценить по вашим словам и мнениям, а вас будут судить по тому, что вы скажете о “Войне и мире”».

Вскоре книгу Толстого перевели на европейские языки. Классик французской литературы Г. Флобер, познакомившись с нею, писал Тургеневу: «Спасибо, что заставили меня прочитать роман Толстого. Это первоклассно. Какой живописец и какой психолог!.. Мне кажется, порой в нём есть нечто шекспировское». Позднее французский писатель Ромен Роллан в книге «Жизнь Толстого» увидел в «Войне и мире» «обширнейшую эпопею нашего времени, современную “Илиаду”». «Это действительно неслыханное явление – эпопея в современных формах искусства», – отмечал Н. Н. Страхов.

Обратим внимание, что русские и западноевропейские мастера и знатоки литературы в один голос говорят о необычности жанра «Войны и мира». Они чувствуют, что произведение Толстого не укладывается в привычные формы и границы классического европейского романа.

Это понимал и сам Толстой. В послесловии к «Войне и миру» он писал: «Что такое “Война и мир”? Это не роман, ещё менее поэма, ещё менее историческая хроника. “Война и мир” есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось. Такое заявление о пренебрежении автора к условным формам прозаического художественного произведения могло бы показаться самонадеянностью, ежели бы оно было умышленно и ежели бы оно не имело примеров. История русской литературы со времени Пушкина не только представляет много примеров такого отступления от европейской формы, но не даёт даже ни одного примера противного. Начиная от “Мёртвых душ” Гоголя и до “Мёртвого дома” Достоевского, в новом периоде русской литературы нет ни одного художественного прозаического произведения, немного выходящего из посредственности, которое бы вполне укладывалось в форму романа, поэмы или повести».

Что же отличает «Войну и мир» от классического романа? Для западноевропейского читателя она не случайно представлялась возрождением древнего героического эпоса, современной «Илиадой». Ведь попытки великих писателей Франции Бальзака и Золя осуществить масштабные эпические замыслы неумолимо приводили их к созданию серии романов.

Бальзак разделил «Человеческую комедию» на три части: «Этюды о нравах», «Философские этюды», «Аналитические этюды». В свою очередь, «Этюды о нравах» членились на «Сцены частной, провинциальной, парижской, политической и деревенской жизни».

«Ругон-Маккары» Золя состоят из двадцати романов, последовательно воссоздающих картины жизни из разных, обособленных друг от друга сфер французского общества: военный роман, роман об искусстве, о судебном мире, рабочий роман, роман из высшего света.

Общество здесь напоминает пчелиные соты, состоящие из множества изолированных друг от друга ячеек: и вот писатель рисует одну ячейку за другой. Каждой из таких ячеек отводится отдельный роман. Связи между этими замкнутыми в себе романами достаточно искусственны и условны. И «Человеческая комедия», и «Ругон-Маккары» воссоздают картину мира, в котором целое распалось на множество мельчайших частиц. Герои романов Бальзака и Золя – «частные» люди: их кругозор не выходит за пределы узкого круга жизни, к которому они принадлежат.

Иначе у Толстого. Обратим внимание на душевное состояние Пьера, покидающего московский свет, чтобы участвовать в решающем сражении под Москвой. В трагический для России час Пьер осознаёт сословную ограниченность своей жизни и жизни всего светского общества. Эта жизнь в его сознании вдруг теряет ценность, и Пьер отбрасывает её, новым взглядом всматриваясь в другую – в жизнь солдат, ополченцев. Он понимает скрытый смысл воодушевления, которое царит в войсках, и одобрительно кивает головой в ответ на слова солдата: «Всем народом навалиться хотят, одно слово – Москва».

Постепенно и сам Пьер входит в эту общую жизнь «всем народом», всем «миром», испытывая острое желание «быть как они», как простые солдаты. В плену он душою породнится с мудрым русским мужиком, Платоном Каратаевым и с радостью ощутит себя человеком, которому принадлежит весь мир.

«Высоко в светлом небе стоял полный месяц. Леса и поля, невидные прежде вне расположения лагеря, открывались теперь вдали. И ещё дальше этих лесов и полей виднелась светлая, колеблющаяся, зовущая в себя бесконечная даль. Пьер взглянул в небо, в глубь уходящих, играющих звёзд. “И всё это моё, и всё это во мне, и всё это я! – думал Пьер. – И всё это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками!” Он улыбнулся и пошёл укладываться спать к своим товарищам».

«Заборы», которые в европейском романе строго отделяют одну сферу жизни от другой, рушатся в сознании Пьера. Человек у Толстого не прикреплён наглухо к своему сословию, к окружающей среде, не замкнут в своём собственном внутреннем мире, открыт к принятию всей полноты бытия.

Классический западноевропейский роман немецкий философ Гегель в своей «Эстетике» назвал продуктом распада эпоса. Он был прав, потому что в этом романе главный конфликт заключался в столкновении «частного человека» с общим ходом истории. Толстой в «Войне и мире» сполна использует открытия такого романа. Его герои тоже находятся в конфликте с окружающей средой. Но Толстой придаёт этому конфликту диалектический характер: частное и историческое у него взаимодействуют друг с другом. В сложной борьбе с обществом и самими собой, проходя через драматические духовные кризисы и переломы, герои «Войны и мира» движутся к постижению смысла жизни «миром», к правде народной, за которой стоит высшая Правда – христианская. Одновременно с ними, подвергаясь суровым историческим испытаниям, обогащается этой высшей Правдой и сама народная жизнь. Конфликт личности и общества, героя и народа преодолевается, жанровые рамки западноевропейского романа раздвигаются и обретают утраченные эпические горизонты.

Классик немецкой литературы начала ХХ века Томас Манн писал: «Лев Толстой также был романистом новейшего времени и, без сомнения, наиболее могущественным. Это один из тех случаев, которые вводят нас в искушение опрокинуть соотношение между романом и эпосом, утверждаемое школьной эстетикой, и не роман рассматривать как продукт распада эпоса, а эпос – как примитивный прообраз романа».

Французский историк Альбер Сорель, выступивший в 1888 году с лекцией о «Войне и мире», сравнил произведение Толстого с романом Стендаля «Пармский монастырь». Он сопоставил поведение Фабрицио в битве при Ватерлоо с самочувствием толстовского Николая Ростова в битве при Аустерлице: «Какое большое нравственное различие между двумя персонажами и двумя концепциями войны! У Фабрицио – лишь увлечение внешним блеском войны, простое стремление к славе. После того как мы вместе с ним прошли через ряд искусно показанных эпизодов, мы невольно приходим к заключению: как, это Ватерлоо, только и всего? Это – Наполеон, только и всего? Когда же мы следуем за Ростовым под Аустерлицем, мы вместе с ним испытываем щемящее чувство громадного национального разочарования, мы разделяем его волнение…» Альбер Сорель заметил, что герой Толстого, в отличие от героя Стендаля, входит в общую жизнь людей, ощущает национальный масштаб совершающегося события.

Сам Толстой, сознавая известное сходство «Войны и мира» с героическим эпосом прошлого, в то же время настаивал на принципиальном отличии: «Древние оставили нам образцы героических поэм, в которых герои составляют весь интерес истории, и мы всё ещё не можем привыкнуть к тому, что для нашего человеческого времени история такого рода не имеет смысла». Толстой изображает в своём произведении не героев-богатырей, а частного человека, он осваивает опыт романа. Но его роман обретает эпическое дыхание, это роман, по-новому возрождающий традиции героического эпоса прошлого, – роман-эпопея.

«Как бы мы ни понимали героическую жизнь, – прояснял позицию Толстого Н. Н. Страхов, – требуется определить отношение к ней обыкновенной жизни, и в этом заключается даже главное дело. Что такое обыкновенный человек – в сравнении с героем? Что такое частный человек – в отношении к истории?» Иначе говоря, Толстого интересует не только результат проявления героического в поступках и характерах людей, но и тот таинственный процесс рождения его в повседневной жизни, те глубокие, сокрытые от поверхностного взгляда корни, которые его питают.

Толстой решительно разрушает традиционное деление жизни на «частную» и «историческую». У него Николай Ростов, играя в карты с Долоховым, «молится Богу, как он молился на поле сражения на Амштеттенском мосту», а в бою под Островно скачет «наперерез расстроенным рядам французских драгун» «с чувством, с которым он нёсся наперерез волку». Так в повседневном быту Ростов переживает чувства, аналогичные тем, какие одолевали его в первом историческом сражении, а в бою под Островно его воинский дух питает и поддерживает охотничье чутьё, рожденное в забавах жизни мирной. Смертельно раненный князь Андрей в героическую минуту «вспомнил Наташу такою, какою он видел её в первый раз на бале 1810 года, с тонкой шеей и тонкими руками, с готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом, и любовь и нежность к ней, ещё живее и сильнее, чем когда-либо, проснулись в его душе».

Вся полнота впечатлений мирной жизни не только не оставляет героев Толстого в исторических обстоятельствах, но с ещё большей силой оживает, воскрешается в их душе. Опора на эти мирные ценности жизни духовно укрепляет Андрея Болконского и Николая Ростова, является источником их мужества и силы.

Не все современники Толстого осознали глубину совершаемого им открытия. Сказывалась инерция деления жизни на «историческую» и «частную», привычка видеть в одной из них «высокий» и «поэтический» а в другой – «низкий», «прозаический», жанр. П. А. Вяземский, который, как Пьер Безухов, штатским человеком участвовал в Бородинском сражении, в статье «Воспоминания о 1812 годе» писал о «Войне и мире» так: «Начнём с того, что в упомянутой книге трудно решить и даже догадываться, где кончается история и где начинается роман, и обратно. Это переплетение или, скорее, перепутывание истории и романа, без сомнения, вредит первой и… не возвышает истинного достоинства последнего, то есть романа». П. В. Анненков тоже считал, что сплетение частных судеб и событий исторических не позволяет в «Войне и мире» двигаться надлежащим образом «колесу романической машины». И даже русские писатели-демократы в лице Д. Д. Минаева, пародируя эту особенность «Войны и мира», печатали такие стихи:

Нам Бонапарт грозил сурово,

А мы кутили образцово,

Влюблялись в барышень Ростова,

Сводили их с ума…

Безухой прочь прогнал супругу,

Послал картельный вызов другу

И, друга ранивши, с испугу

Едва совсем не спился с кругу…

Но вот пришла зима.

В мироощущении современников Толстого «сказывалась инерция восприятия частного как чего-то непреодолимо иного по сравнению с историческим – отмечал исследователь “Войны и мира” Я. С. Билинкис. – Толстой слишком решительно разрушал границы между частным и историческим, опережая свою эпоху»[25]. Он показал, что историческая жизнь – лишь часть того огромного материка, который мы называем жизнью человеческой. «Жизнь между тем, настоящая жизнь людей с своими существенными интересами здоровья, болезни, труда, отдыха, с своими интересами мысли, науки, поэзии, музыки, любви, дружбы, ненависти, страстей шла, как и всегда, независимо и вне политической близости или вражды с Наполеоном Бонапарте, и вне всех возможных преобразований», – пишет Толстой.

В сущности, Толстой решительно и круто меняет привычный угол зрения на историю. Если современники утверждали примат исторического над частным и смотрели на частную жизнь сверху вниз, то автор «Войны и мира» смотрит на историю снизу вверх, полагая, что повседневная жизнь людей, во-первых, шире и богаче жизни исторической, а во-вторых, она является той первоосновой, той почвой, из которой историческая жизнь вырастает и которой она питается. А. А. Фет проницательно заметил: Толстой рассматривает историческое событие «с сорочки, то есть с рубахи, которая к телу ближе».

И вот при Бородине, в этот решающий для России час, на батарее Раевского, куда попадает Пьер, чувствуется «общее всем, как бы семейное оживление». Когда же чувство «недоброжелательного недоумения» к Пьеру у солдат прошло, «солдаты эти сейчас же мысленно приняли Пьера в свою семью, присвоили себе и дали ему прозвище. “Наш барин” прозвали его и про него ласково смеялись между собой».

Толстой безгранично расширяет само понимание исторического, включая в него всю полноту «частной» жизни людей. Он добивается, по словам французского критика Мельхиора де Вогюэ, «единственного сочетания великого эпического веяния с бесконечными малыми анализа». История оживает у Толстого повсюду, в любом, обычном, «частном», «рядовом» человеке своего времени, она проявляется в характере связи между людьми.

Ситуация национального раздора и разобщения скажется, например, в 1805 году и поражением русских войск в Аустерлицком сражении, и чувством потерянности, которое переживают главные герои романа. И наоборот, 1812 год в истории России даст живое ощущение общенационального единства, ядром которого окажется народная жизнь. «Мир» Отечественной войны сведёт вновь Наташу и князя Андрея. Через кажущуюся случайность их встречи проявляется необходимость. Русская жизнь в 1812 году дала Андрею и Наташе тот новый уровень человечности, на котором эта встреча и оказалась возможной. Не будь в Наташе патриотического чувства, не распространись её любовное отношение к людям с семьи на весь русский мир, не совершила бы она решительного поступка, не убедила бы родителей снять с подвод домашний скарб и отдать их под раненых. И тогда не состоялась бы её встреча с Андреем.

Композиция «Войны и мира»

«Война и мир» запоминается читателю как цепь ярких жизненных картин: охота и святки, первый бал Наташи, лунная ночь в Отрадном, пляска Наташи в имении дядюшки, Шенграбенское, Аустерлицкое и Бородинское сражения, гибель Пети Ростова… Эти «несравненные картины жизни» всплывают в сознании, когда пытаемся осмыслить «Войну и мир». Толстой-повествователь не торопится, не пытается свести многообразие жизни к какому-то одному итогу. Напротив, он хочет, чтобы читатели его романа-эпопеи учились «любить жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых её проявлениях».

Но при всей автономности «картины жизни» связываются в единое художественное полотно, причём природа этой связи иная, чем в классическом романе, где всё объединяется сквозным действием, в котором участвуют герои. У Толстого романические связи есть, но они вторичны, им отводится служебная роль. Основная связь осуществляется поверх движения фабулы. Через роман-эпопею пробегает, как ток по электрическому проводу, одна и та же конфликтная ситуация, в процессе которой нарушается обыденное течение жизни и высвобождаются такие ценности её, которые вечны. Подлинным хранителем этих вечных ценностей является народ и близкая к нему часть русского дворянства. Это христианские ценности «простоты, добра и правды». Они пробуждаются в героях «Войны и мира» всякий раз, когда жизнь их выходит из привычных берегов и угрожает им гибелью или катастрофой. В них-то и заключена дорогая Толстому «мысль народная», составляющая душу его романа-эпопеи и сводящая к единству далеко отстоящие друг от друга проявления бытия.

Вспомним, как вернувшийся в отпуск из своего полка Николай Ростов позволил себе расслабиться и проиграть в карты Долохову значительную часть семейного состояния. Он возвращается домой «повергнутым в пучину» страшного несчастья. Ему странно видеть счастливые, улыбающиеся лица родных, слышать смех и весёлые голоса молодёжи. «У них всё то же! Они ничего не знают! Куда мне деваться?» – думает Николай. Но вот начинает петь Наташа, и вдруг Ростов испытывает радостный подъём душевных сил: «“Что ж это такое? – подумал Николай, услыхав её голос и широко раскрывая глаза. – Что с ней сделалось? Как она поёт нынче?” – подумал он. И вдруг весь мир для него сосредоточился в ожидании следующей ноты, следующей фразы, и всё в мире сделалось разделённым на три темпа… “Эх, жизнь наша дурацкая! – думал Николай. – Всё это, и несчастье, и деньги, и Долохов, и злоба, и честь, – всё это вздор… а вот оно – настоящее…”» В минуту потрясения внешние условности спали с души Ростова, как ненужная шелуха, и обнажилась сокровенная глубина ростовской породы, способность жить, подчиняясь простоте, добру и правде.

Но ведь чувство, пережитое Николаем Ростовым во время этого личного потрясения, сродни тому, какое испытывал Пьер Безухов, отправляясь к Бородинскому полю, – «приятное чувство сознания того, что всё то, что составляет счастье людей, удобства жизни, богатство, даже самая жизнь, есть вздор, который приятно откинуть в сравнении с чем-то…».

Проигрыш в карты и Бородинское сражение… Казалось бы, что общего может быть между этими разными, несоизмеримыми по масштабам явлениями бытия? Но Толстой верен себе, он не отделяет историю от повседневности. Как замечает исследователь «Войны и мира» С. Г. Бочаров, «существует, по Толстому, единая жизнь людей, её простое и общее содержание, коренная для неё ситуация, которая может раскрыться так же глубоко в событии бытовом и семейном, как и в событии, которое называется историческим»[26].

И вот мы видим, как пожар в Смоленске освещает «оживлённо радостные и измученные лица людей». Источник этой «радости» наглядно проступает в поведении купца Ферапонтова. В кризисную для России минуту он забывает о богатстве, о накопительстве. Этот «вздор» теперь ему «приятно откинуть» в сравнении с тем общим патриотическим чувством, которое роднит купца со всеми русскими людьми: «Когда Алпатыч выезжал из ворот, он увидал, как в отпертой лавке Ферапонтова человек десять солдат с громким говором насыпали мешки и ранцы пшеничной мукой и подсолнухами. В то же время, возвращаясь с улицы в лавку, вошел Ферапонтов. Увидав солдат, он хотел крикнуть что-то, но вдруг остановился и, схватившись за волоса, захохотал рыдающим хохотом.

– Тащи всё, ребята! Не доставайся дьяволам! – закричал он, сам хватая мешки и выкидывая их на улицу. Некоторые солдаты, испугавшись, выбежали, некоторые продолжали насыпать. Увидав Алпатыча, Ферапонтов обратился к нему.

– Решилась! Расея! – крикнул он. – Алпатыч! Решилась! Сам запалю. Решилась… – Ферапонтов побежал на двор».

То же самое переживает и Москва накануне сдачи её неприятелю: «Чувствовалось, что всё вдруг должно разорваться и измениться… Москва невольно продолжала свою обычную жизнь, хотя знала, что близко то время погибели, когда разорвутся все те условные отношения жизни, которым привыкли покоряться». Патриотический поступок Наташи Ростовой, перекликающийся с действиями купца Ферапонтова в Смоленске, является утверждением новых отношений между людьми, освобожденных от всего условного и сословного перед лицом общенациональной опасности.

Примечательно, что эту возможность духовного единения на новых народных основах хранит у Толстого мирный быт семейства Ростовых. Картина охоты в «Войне и мире» как в капле воды отражает основную конфликтную ситуацию романа-эпопеи. Казалось бы, охота – всего лишь развлечение, игра, праздное занятие. Но под пером Толстого эта «игра» приобретает серьёзный смысл.

Охота – это разрыв с привычной и повседневной жизнью, где люди разобщены, где отсутствует объединяющая и одушевляющая всех общая цель. Граф Илья Андреевич Ростов здесь господин, а его крепостной Данило – послушный раб.

Но по мере того как разгорается охота, рушится вся привычная социальная иерархия, и крепостной Данило, превращаясь в героя охоты, бранит неудачника-графа и грозит ему арапником, в котором предчувствуется будущая «дубина народной войны».

Отечественная война так же переместит ценности жизни. Оказавшийся плохим полководцем государь вынужден будет покинуть армию, а на смену ему придёт нелюбимый царём, но угодный народу Кутузов. Война обнаружит человеческую и государственную несостоятельность верхов. Настоящим хозяином положения в стране окажется народ, а подлинно творческой силой истории воодушевлённая христианскими святынями народная сила.

«Народ» и «толпа», Наполеон и Кутузов

В художественном мире романа-эпопеи сталкиваются и спорят друг с другом два состояния общей жизни: народ как целостное единство, скреплённое христианскими традициями жизни «миром», и людская толпа, наполовину утратившая человеческий облик, одержимая агрессивными, животными инстинктами. Толпой является светская чернь во главе с князем Василием Курагиным. В толпу превращаются люди из низов в эпизоде зверской расправы с Верещагиным. Такой же воинственно настроенной толпой оказывается в эпоху революционных потрясений значительная часть французского народа.

Народ, по Толстому, собирается в толпу и теряет чувство христианской «простоты, добра и правды», когда он лишается исторической памяти, отрешается «от всех устоявшихся преданий и привычек», теряет веру в национальные святыни и в слепом самообожествлении становится рабом самых низких побуждений своей греховной, распущенной природы: «Для того чтобы народы Запада могли совершить то воинственное движение до Москвы, которое они совершили, необходимо было: 1) чтобы они сложились в воинственную группу такой величины, которая была бы в состоянии вынести столкновение с воинственной группой Востока; 2) чтобы они отрешились от всех установившихся преданий и привычек и 3) чтобы, совершая своё воинственное движение, они имели во главе своей человека, который, и для себя и для них, мог бы оправдывать имеющие свершиться обманы, грабежи и убийства, которые сопутствовали этому движению.

И начиная с французской революции разрушается старая, недостаточно великая группа; уничтожаются старые привычки и предания; вырабатывается шаг за шагом группа новых размеров, новые привычки и предания, и приготовляется тот человек, который должен стоять во главе будущего движения и нести на себе всю ответственность имеющего совершиться.

Человек без убеждений, без привычек, без преданий, без имени, даже не француз, самыми кажется странными случайностями продвигается между всеми волнующими Францию партиями и, не приставая ни к одной из них, выносится на заметное место». Именно героем толпы оказывается у Толстого Наполеон.

Толстой поэтизирует в «Войне и мире» народ как целостное духовное единство людей, основанное на прочных, вековых культурных традициях, и беспощадно обличает толпу, единство которой держится на агрессивных, индивидуалистических инстинктах. Человек, возглавляющий толпу, лишается у Толстого права считать себя героем. Величие человека определяется глубиною его связей с органической жизнью народа.

В романе-эпопее «Война и мир» Толстой даёт русскую формулу героического. Он создаёт два символических характера, между которыми располагаются в различной близости к тому или иному полюсу все остальные. На одном полюсе – тщеславный Наполеон, а на другом – по-народному мудрый Кутузов. Два эти героя представляют соответственно стихию эгоистического обособления («войну») и духовные ценности «мира», единения людей.

«Простая, скромная и потому истинно величественная фигура» Кутузова не укладывается «в ту лживую форму европейского героя, мнимо управляющего людьми, которую придумала история». Толстой спорит здесь с распространенным в России и за рубежом культом выдающейся исторической личности. Этот культ в значительной степени опирался на учение немецкого философа Гегеля.

По Гегелю, ближайшими проводниками Мирового Разума, который определяет судьбы народов и государств, являются великие люди, которые первыми угадывают то, что дано понять только им и не дано понять людской массе. Великие люди у Гегеля всегда опережают своё время, а потому оказываются гениальными одиночками, вынужденными деспотически подчинять себе косное и инертное большинство.

Толстому чуждо гегелевское возвышение «великих личностей» и их освобождение от нравственного контроля и оценки. Толстой считает безобразным «признание величия, неизмеримого мерою хорошего и дурного». Именно в таком самодовольно-эгоистическом величии предстаёт перед читателями Наполеон.

Толстовская философия истории органически связана с русскими духовными традициями, рождёнными в глубинах не западной, католической и протестантской, а православной, христианской. Есть основания предполагать, что в процессе работы над «Войной и миром» Толстой находился под влиянием работ А. С. Хомякова. «Никто из русских, – говорил он, – не имел на меня, для моего духовного направления, такого влияния, как славянофилы, весь строй их мыслей, взгляд на народ».

Ещё 15 апреля 1857 года Толстой помечает в дневнике, что занят чтением «гордых и ловких» брошюр Хомякова, его полемикой с католиками. Толстой схватывает самую суть мировоззрения Хомякова – его учение о «соборности», перерастающее в «мысль народную» романа-эпопеи «Война и мир». В «Анне Карениной» Левин читает богословские сочинения Хомякова и поражается в них учением о Церкви. «Его поразила сначала мысль о том, что постижение божественных истин не дано человеку, но дано совокупности людей, соединённых любовью…»

У Толстого Провидение осеняет связанный любовью и верой русский народ. Вспомним молитву Наташи Ростовой в домашней церкви Разумовских перед вторжением в Москву полчищ Наполеона: «Миром – все вместе, без различий сословий, без вражды, а соединённые братской любовью – будем молиться, – думала Наташа».

У Толстого не исключительная личность, а народная жизнь в целом оказывается наиболее чутким организмом, откликающимся на скрытый смысл исторического движения. Божественное Провидение действует в истории только через верующий народ, связанный в единый организм христианской любовью. Народ в «Войне и мире» удерживается в этом соборном состоянии Силой более высокой, чем он сам. Толстой верен здесь духу русской пословицы: «Глас народа – глас Божий».

«Источник необычайной силы» и особой русской мудрости Кутузова Толстой видит в «том народном чувстве, которое он несёт в себе во всей чистоте и силе его». Перед Бородинским сражением как верный сын святой Руси он вместе с солдатами поклоняется чудотворной иконе Смоленской Богоматери, внимая словам дьячков: «Спаси от бед рабы Твоя, Богородице», и кланяется в землю, и прикладывается к народной святыне. В толпе ополченцев и солдат, перед ликом этой святыни, он такой же, как все. Не случайно лишь высшие чины обращают на него внимание, а «ополченцы и солдаты, не глядя на него», продолжают молиться. И когда звучат слова: «Яко вси по Бозе к Тебе прибегаем, яко Нерушимой Стене и предстательству», – на всех лицах вспыхивает «выражение сознания торжественности наступающей минуты».

Для постижения не мнимых, а подлинных творческих сил истории, считает Толстой, нужно совершенно изменить предмет наблюдения: «оставить в покое царей, министров и генералов, а изучать однородные, бесконечно малые элементы, которые руководят массами». Настоящая историческая личность должна обладать талантом отречения от личных, эгоистических желаний и страстей во имя самоотверженного проникновения в «дух народа», в промыслительный акт совершающихся через него событий.

Чем больше видит князь Андрей отсутствие всего личного в Кутузове, тем более успокаивается «за то, что всё будет так, как должно быть». «У него не будет ничего своего. Он ничего не придумает, ничего не предпримет, но он всё выслушает, всё запомнит, всё поставит на своё место, ничему полезному не помешает и ничего вредного не позволит. Он понимает, что есть что-то сильнее и значительнее его воли…» Это загадочное «что-то» заключалось в том «народном чувстве, которое он носил в себе во всей чистоте и силе его». Как и у Платона Каратаева, жизнь Кутузова «не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал».

Провидение, действуя невидимым образом в бесчисленных проявлениях народной жизни, ведёт Россию к торжеству, к победному финалу «народной войны». Уловить волю Провидения, опираясь на свои «гениальные» мысли, государственному человеку не дано. Он может приблизиться к пониманию Божественной воли, отрекаясь от своих личных умозрений и целиком отдаваясь интуитивному проникновению в таинственный ход истории, в скрытые ритмы народной жизни.

Кутузов у Толстого принадлежит к числу тех русских полководцев, «которые, постигая волю Провидения, подчиняют ей свою личную волю» и руководят «духом войска». Более всех героев «Войны и мира» Кутузов свободен от действий и поступков, диктуемых личными соображениями, тщеславными целями, индивидуалистическим произволом. Он весь проникнут чувством общей необходимости и наделен талантом «жизни миром» с многотысячным, «соборным» единством вверенных ему людей. Мудрость Кутузова заключается в умении принять «необходимость покорности общему ходу дел», в таланте прислушиваться к «отголоску общего события» и в готовности «жертвовать своими личными чувствами для общего дела».

Это только кажется, что Кутузов в романе-эпопее Толстого – пассивная личность. Да, Кутузов дремлет на военных советах под Аустерлицем и в Филях, а в ходе Бородинского сражения одобряет или порицает то, что делается без его участия. Но во всех этих случаях внешняя пассивность Кутузова – форма проявления его мудрой активности. Кутузовская инертность – это вызов тем общественным деятелям, которые мнят себя персонажами героической поэмы и воображают, что их произвольные соображения определяют ход исторических событий.

Во время Бородинского сражения Кутузов «бездействует» лишь с точки зрения тех представлений о призвании гениальной исторической личности, которые свойственны «формуле» европейского героя. Нет, Кутузов не бездействует, но он действует подчёркнуто иначе, чем Наполеон. Кутузов «не делал никаких распоряжений, а только соглашался или не соглашался на то, что предлагали ему», то есть делал выбор и своим согласием или несогласием направлял события в нужное русло в меру тех сил и возможностей, которые отпущены на земле смертному человеку. Духовный облик и даже внешний вид Кутузова-полководца – прямой протест против тщеславного прожектёрства и личного произвола в любых его формах.

Народное чувство определяет и нравственные качества Кутузова, «ту высшую человеческую высоту, с которой он, главнокомандующий, направлял все силы не на то, чтоб убивать и истреблять людей, а на то, чтобы спасать и жалеть их». Он один утверждает, что русские одержали над французами победу в Бородинском сражении, и он же отдаёт непонятный его генералитету приказ об отступлении и сдаче Москвы. Где же логика? Формальной логики тут действительно нет, тем более что Кутузов решительный противник любых умозрительных схем и правильных построений. В своих поступках он руководствуется не логическими умозаключениями, а безошибочным охотничьим чутьём. Это чутьё подсказывает ему, что французское войско при Бородине получило смертельный удар, неизлечимую рану. А любой охотник знает, что смертельно раненный медведь, пробежав ещё вперед и отлежавшись в укрытии, по инстинкту самосохранения уходит умирать домой, в свою берлогу. Жалея своих солдат, свою обескровленную в Бородинском сражении армию, Кутузов решает уступить Москву.

Он ждёт и сдерживает порывы молодых генералов: «Они должны понять, что мы только можем проиграть, действуя наступательно, терпение и время, вот мои воины-богатыри!» «И какие искусные маневры предлагают мне все эти! Им кажется, что, когда они выдумали две-три случайности (он вспомнил об общем плане из Петербурга), они выдумали их все. А им всем нет числа!» Как старый многоопытный человек и мудрый полководец, Кутузов видел таких случайностей «не две и три, а тысячи»: «чем дальше он думал, тем больше их представлялось». И понимание реальной сложности жизни предостерегало его от поспешных действий, от скоропалительных решений.

Он ждал и дождался своего торжества. Выслушав доклад Болховитинова о бегстве французов из Москвы, Кутузов «повернулся в противную сторону, к красному углу избы, черневшему от образов. “Господи, Создатель мой! Внял Ты молитве нашей… – дрожащим голосом сказал он, сложив руки. – Спасена Россия. Благодарю Тебя, Господи!” – И он заплакал».

И вот теперь, когда враг покинул Москву, Кутузов прилагает максимум усилий, чтобы сдержать «воинский пыл» своих генералов, вызывая всеобщую ненависть в военных верхах, упрекающих его в старческом слабоумии и едва ли не в сумасшествии. Однако в наступательной пассивности Кутузова проявляется его глубокая человечность и доброта: «Кутузов знал не умом или наукой, а всем русским существом своим знал и чувствовал то, что чувствовал каждый русский солдат, что французы побеждены, что враги бегут и надо выпроводить их, но вместе с тем он чувствовал, заодно с солдатами, тяжесть этого, неслыханного по быстроте и времени года, похода».

Триумфом Кутузова, главнокомандующего и человека, является его речь перед солдатами Преображенского полка в местечке с символическим названием Доброе: «А вот что, братцы. Я знаю, трудно вам, да что же делать! Потерпите; недолго осталось. Выпроводим гостей, отдохнём тогда. За службу вашу вас царь не забудет. Вам трудно, да всё же вы дома; а они – видите, до чего они дошли, – сказал он, указывая на пленных. – Хуже нищих последних. Пока они были сильны, мы себя не жалели, а теперь их и пожалеть можно. Тоже и они люди. Так, ребята?» И «сердечный смысл этой речи не только был понят, но то самое, то самое чувство величественного торжества в соединении с жалостью к врагам и сознанием своей правоты… лежало в душе каждого солдата и выразилось радостным, долго не умолкавшим криком».

Вслед за Достоевским Толстой считает безобразным «признание величия, неизмеримого мерой хорошего и дурного». Такое величие «есть только признание своей ничтожности и неизмеримой малости». Ничтожным в своём эгоистическом «величии» предстаёт перед читателями «Войны и мира» Наполеон. «Не столько сам Наполеон приготовляет себя для исполнения своей роли, сколько всё окружающее готовит его к принятию на себя всей ответственности того, что совершается и имеет совершиться. Нет поступка, нет злодеяния или мелочного обмана, который бы он совершил и который тотчас же в устах его окружающих не отразился бы в форме великого деяния». Агрессивной толпе нужен идол, нужен культ Наполеона для оправдания своих преступлений против человечества.

Но русским, выдержавшим это нашествие и освободившим от наполеоновского ига всю Европу, нет никакой необходимости поддерживать западноевропейский «гипноз». «Для нас, – говорит Толстой, – с данной нам Христом мерой хорошего и дурного, нет неизмеримого. И нет величия там, где нет простоты, добра и правды».

Жизненные искания Андрея Болконского и Пьера Безухова

«Война» и «мир» у Толстого – это два универсальных состояния человеческого бытия. В ситуации «войны» люди теряют историческую память и общую цель, живут сегодняшним днём. Общество распадается на атомы, превращается в толпу, и жизнью начинает править эгоистический произвол. Такова наполеоновская Франция, но такова и Россия придворных кругов и светских гостиных.

В 1805 году именно эта Россия определяет во многом жизнь всей страны. Великосветская чернь – это царство интриги, где идёт взаимная борьба за личные блага, за место под солнцем. Суть её олицетворяет возня Курагиных с мозаиковым портфелем у постели умирающего графа Безухова. Семейка Курагиных несёт беды и несчастья в мирные «гнёзда» Ростовых и Болконских. Те же самые «маленькие наполеоны» в генеральских эполетах приносят России поражение за поражением и доводят её до позора Аустерлица.

Мучительно переживают состояние хаоса и распада лучшие герои романа. Пьер Безухов невольно оказывается игрушкой в руках ловких светских хищников и интриганов, претендующих на его богатое наследство. Пьера женят на Элен, а потом втягивают в нелепую дуэль с Долоховым. И все попытки героя решить вопрос о смысле жизни заходят в тупик.

«О чём бы он ни начинал думать, он возвращался к одним и тем же вопросам, которых он не мог разрешить и не мог перестать задавать себе. Как будто в голове его свернулся тот главный винт, на котором держалась вся его жизнь». Пьер перебирает одно за другим противоречивые впечатления бытия, пытаясь понять, «кто прав, кто виноват, какая сила управляет всем». Он видит причины отдельных фактов и событий, но никак не может уловить общую связь между ними, так как эта связь отсутствует в самой жизни, которая его окружает. «Всё в нём самом и вокруг него представлялось ему запутанным, бессмысленным и отвратительным».

Самочувствие героя решительно изменяет 1812 год. В ситуации «мира» жизнь обнаруживает скрытый смысл и разумную целесообразность. Это общая жизнь людей, согретая теплом высшей нравственной истины, приводящая личный интерес в гармоническое согласие с общими интересами всех людей. Именно такой «мир» возникает в ходе войны 1812 года. Ядром его окажется народная жизнь, в которую войдут лучшие люди из господ.

Неверно думать, конечно, будто бы «все люди от мала до велика были заняты только тем, чтобы жертвовать собою, спасать отечество или плакать над его погибелью». Но теперь в личную жизнь каждого вошло новое чувство, которое Толстой называет «скрытой теплотой патриотизма» и которое невольно объединяет всех честных русских людей в «мир», в большую дружную семью.

Это новое состояние русской жизни по-новому отзывается и в душевном самочувствии героев Толстого. «Главный винт» в голове Пьера теперь «попадает в резьбу». Противоречивые впечатления бытия начинают связываться друг с другом по мере того, как Пьер входит в общую жизнь накануне и в решающий день Бородинского сражения. На вопросы «кто прав, кто виноват и какая сила управляет всем?» теперь находятся ясные и простые ответы.

Жизненный путь главных героев «Войны и мира» Андрея Болконского и Пьера Безухова – это мучительный поиск вместе с Россией выхода из личного и общественного разлада к «миру», к разумной и гармоничной общей жизни людей. Андрея и Пьера не удовлетворяют мелкие эгоистические интересы, светские интриги, пустые словопрения в салоне Анны Павловны Шерер.

Но при известном сходстве между героями есть и существенное различие, чрезвычайно важное для автора, имеющее прямое отношение к главному содержанию романа-эпопеи. Далеко не случайно, что Андрею суждено умереть на героическом взлёте русской жизни, а Пьеру пережить его; далеко не случайно, что Наташа Ростова останется для Андрея лишь невестой, а для Пьера будет женой.

Уже при первом знакомстве с героями замечаешь, что Андрей слишком собран, решителен и целеустремлён, а Пьер чересчур податлив, мягок и склонен к сомнениям. Пьер легко отдаётся жизни, попадая под её влияние, предаваясь разгулам и светским кутежам. Понимая никчёмность такой жизни, он всё-таки ведом ею; требуется толчок, резкое потрясение, чтобы выйти из её разрушительной колеи. Иной Андрей: он не любит плыть по течению и скорее готов подчинить себе жизнь, чем довериться ей.

Толстой показывает, что самонадеянность князя – родовая черта Болконских, связанная с вольтерьянством и атеизмом эпохи XVIII века. О равнодушии князя Андрея к национальной святыне говорит следующий эпизод в самом начале романа-эпопеи. Княжна Марья, обращаясь к уходящему на войну Андрею, говорит: «Ты всем хорош, Andre, но у тебя есть какая-то гордость мысли… и это большой грех … Andre, – сказала она робко после минуты молчания, – у меня к тебе есть большая просьба.

– Что, мой друг?

– Нет, обещай мне, что ты не откажешь. Это тебе не будет стоить никакого труда, и ничего недостойного тебя в этом не будет. Только ты меня утешишь. Обещай, Андрюша, – сказала она, сунув руку в ридикюль и в нём держа что-то, но ещё не показывая, как будто то, что она держала, и составляло предмет просьбы и будто прежде получения обещания в исполнении просьбы она не могла вынуть из ридикюля это что-то.

Она робко, умоляющим взглядом смотрела на брата.

– Ежели бы это и стоило мне большого труда… – как будто догадываясь, в чём было дело, отвечал князь Андрей.

– Ты что хочешь думай! Я знаю, ты такой же, как и mon père. Что хочешь думай, но для меня это сделай. Сделай, пожалуйста! Его ещё отец моего отца, наш дедушка носил во всех войнах… – Она всё ещё не доставала того, что держала, из ридикюля. – Так ты обещаешь мне?

– Конечно, в чём дело?

– Andre, я тебя благословлю образом, и ты обещай мне, что никогда его не будешь снимать… Обещаешь?

– Ежели он не в два пуда и шеи не оттянет… Чтобы тебе сделать удовольствие… – сказал князь Андрей, но в ту же секунду, заметив огорчённое выражение, которое приняло лицо сестры при этой шутке, он раскаялся. – Очень рад, право, очень рад, мой друг, – прибавил он.

– Против твоей воли Он спасёт и помилует тебя и обратит тебя к Себе, потому что в Нём одном и истина и успокоение, – сказала она дрожащим от волнения голосом, с торжественным жестом держа в обеих руках перед братом овальный старинный образок Спасителя с чёрным ликом, в серебряной ризе, на серебряной цепочке мелкой работы.

Она перекрестилась, поцеловала образок и подала его Андрею.

– Пожалуйста, Andre, для меня…

Из больших глаз её светились лучи доброго и робкого света. Глаза эти освещали всё болезненное, худое лицо и делали его прекрасным. Брат хотел взять образок, но она остановила его. Андрей понял, перекрестился и поцеловал образок. Лицо его в одно и то же время было нежно (он был тронут) и насмешливо».

В самом начале романа Андрей предстаёт перед нами человеком самодовольным, чётко знающим свою цель и верящим в свою звезду. Его кумиром является Наполеон. Мечтая о славе, он подчёркнуто обособляет себя от мира простых людей. Ему кажется, что история творится в армейских штабах, что её определяет деятельность высших сфер. Его героический настрой требует, как пьедестала, гордой обособленности.

В душевном мире князя Андрея на протяжении всей кампании 1805 года назревает разрыв между высоким полётом его мечты и реальными буднями воинской жизни. Тушин спас армию в Шенграбенском сражении, логически князь это понимает. Но сердечным своим существом он не может признать в Тушине героя: очень уж невзрачен и прост этот «капитан без сапог», спотыкающийся о древко взятого в плен у французов знамени.

Вот князь едет в штаб, окрылённый своим проектом спасения армии. Но в глаза ему бросается беспорядок и неразбериха, царящие в войсках, бесконечно далёкие от его идеального настроя. К нему обращается лекарская жена с просьбой защитить её от притеснений обозного офицера. Он вступается, восстанавливает справедливость, но испытывает при этом оскорбительное для себя чувство: едет спасать армию, а спасает лекарскую жену. Этот контраст настолько мучителен, что князь с озлоблением смотрит на солдатскую жизнь: «Это толпа мерзавцев, а не войско».

И когда в начале Аустерлицкого сражения наступает торжественно-радостная минута, он с благоговением смотрит на знамёна, официальные символы воинской славы, а потом бежит к своей мечте, к своему «Тулону» впереди всех со знаменем в руках.

Но и эта героическая минута наполняется впечатлениями, далёкими от высоких полётов его мечты. Поверженный, с древком знамени в руках, он увидит над собой небо, «неизмеримо высокое, с тихо ползущими по нём серыми облаками». «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, – подумал князь Андрей, – не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, – совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба».

С высоты неба, куда устремилась его душа, мелкими и наивными показались недавние мечты. И когда, обходя поле боя, перед князем Андреем остановился Наполеон, по достоинству оценивший его героический порыв, былой кумир вдруг поблёк и съёжился, стал маленьким и тщедушным. «Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял…»

В душе Андрея совершается переворот. Он вспомнил княжну Марью, взглянув на образок, «который с таким чувством и благоговением навесила на него сестра». И «тихая жизнь, и спокойноe семейное счастие в Лысых Горах представлялись ему. Он уже наслаждался этим счастием, когда вдруг являлся маленький Наполеон с своим безучастным, ограниченным и счастливым от несчастия других взглядом…». Он вспомнил о жене, «маленькой княгине», и понял, что в своём пренебрежительном отношении к ней часто был несправедлив. Честолюбивые мечты сменились тягой к простой и тихой семейной жизни.

Именно таким, неузнаваемо подобревшим и смягчённым возвращается князь Андрей из плена в родное гнездо. Но жизнь мстит ему за его гордость, за высокомерие и самонадеянность. В момент приезда умирает от родов жена, и князь Андрей читает на её застывшем лице вечный укор: «Он вошёл в комнату жены. Она мёртвая лежала в том же положении, в котором он видел её пять минут тому назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щёк, было на этом прелестном, детском личике с губкой, покрытой чёрными волосиками. “Я вас всех люблю и никому дурного не делала, и что вы со мной сделали?” говорило её прелестное, жалкое, мёртвое лицо».

Всеми силами души князь пытается теперь овладеть простой жизнью, наполненной заботами о хозяйстве, о родных, об осиротевшем маленьком сыне. Есть трогательная человечность в опростившемся Андрее, когда он, сидя на стуле, капает капли в рюмку у постели больного ребёнка. И в то же время чувствуешь, что эта простота даётся ему с трудом. Князю кажется, что жизнь его кончена в тридцать один год, что сама сущность жизни жалка и ничтожна, что человек беззащитен и одинок.

Из тяжёлого душевного состояния выводит Андрея Пьер. Он навещает друга в счастливую пору своей жизни. Пьер в зените увлечения новым вероучением, он нашёл смысл жизни в религиозной истине. Пьер убеждает князя Андрея, что его суждения безотрадны и грустны, так как ограничены только земным миром и земным опытом. «Вы говорите, что не можете видеть царства добра и правды на земле. И я не видал его; и его нельзя видеть, ежели смотреть на нашу жизнь как на конец всего. На земле, именно на этой земле (Пьер указал в поле), нет правды – всё ложь и зло; но в мире, во всём мире есть царство правды, и мы теперь дети земли, а вечно – дети всего мира. Разве я не чувствую в своей душе, что я составляю часть этого огромного, гармонического целого? Разве я не чувствую, что я в этом бесчисленном количестве существ, в которых проявляется Божество, – Высшая Сила, – как хотите, – что я составляю одно звено, одну ступень, от низших существ к высшим? Ежели я вижу, ясно вижу эту лестницу, которая ведёт от растения к человеку… отчего же я предположу, что эта лестница прерывается со мною, а не ведёт всё дальше и дальше до высших существ. Я чувствую, что я не только не могу исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что я всегда буду и всегда был».

«Ежели есть Бог и есть будущая жизнь, то есть истина, есть добродетель; и высшее счастье человека состоит в том, чтобы стремиться к достижению их. Надо жить, надо любить, надо верить, – говорил Пьер, – что живём не нынче только на этом клочке земли, а жили и будем жить вечно там, во всём (он указал на небо)».

Андрей слушает эти восторженные и сбивчивые доказательства Пьера и спорит с ними. Но происходит парадоксальная вещь. Взгляд его оживляется тем более, чем безнадёжнее становятся его суждения. Логический смысл слов и фраз князя начинает расходиться с тем внутренним состоянием, которое он переживает. Упорно доказывая Пьеру, что разобщённость между людьми неизбежна, Андрей самим фактом высказывания этих мыслей опровергает их правоту. Логически расходясь с Пьером в этом споре, душевно князь всё более и более сближается с ним. Поверх логики спора между друзьями происходит живое общение. И когда в разгаре спора Пьер восклицает: «Вы не должны так думать!» – «Про что я думаю?» – неожиданно спрашивает Андрей. Он живёт уже не тем, что выражают его слова.

«Князь Андрей не отвечал. Коляска и лошади уже давно были выведены на другой берег и заложены, и уж солнце скрылось до половины, и вечерний мороз покрывал звёздами лужи у перевоза, а Пьер и Андрей, к удивлению лакеев, кучеров и перевозчиков, ещё стояли на пароме и говорили».

А «выходя с парома», Андрей «поглядел на небо, на которое указал ему Пьер, и в первый раз после Аустерлица он увидал то высокое, вечное небо, которое он видел, лежа на Аустерлицком поле, и что-то давно заснувшее, что-то лучшее, что было в нём, вдруг радостно и молодо проснулось в его душе».

И когда Андрей заезжает потом в Отрадное по своим делам, он лишь внешне тот же, разочарованный и одинокий. По пути в Отрадное князь видит старый дуб, оголённый, корявый посреди свежей весенней зелени. «Таков и я», – думает он, глубоко ошибаясь: и дуб уже напитан изнутри живыми весенними соками, и Андрей пробуждён к возрождению свиданием с Пьером.

Довершает обновление встреча с Наташей и негласное общение с нею лунной ночью в Отрадном. На обратном пути князь с трудом узнаёт старый дуб, позеленевший и помолодевший, и новое ощущение жизни охватывает его: «Нет, жизнь не кончена в тридцать один год, – вдруг окончательно, беспременно решил князь Андрей. – Мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так, как эта девочка, независимо от моей жизни, чтобы на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!»

Обратим внимание, в каких усложнённых синтаксических формах передаёт Толстой зарождение в душе Андрея нового взгляда на жизнь, как сопротивляется гордое существо героя трудному появлению его на свет. Сама мысль князя тут «корява», как ветви дуба с пробивающейся на них молодой зелёной листвой. Толстого часто упрекали в синтаксической «неряшливости». А. В. Дружинин, например, советовал ему сокращать громоздкие сложные предложения. Но Толстой не внял советам эстетически изысканных друзей. Ведь сейчас ему важно уловить изображением не готовую, а формирующуюся мысль, показать сам процесс её рождения. Синтаксическая усложнённость повествования у Толстого содержательна, она несёт в себе глубокий художественный смысл.

Что же нового появилось теперь в гордом характере Болконского? Если раньше, под небом Аустерлица, он мечтал жить для других, отделяя себя от них, то теперь в нём проснулось желание жить вместе с другими. Прежнее стремление к общей пользе принимает у князя Андрея качественно иное содержание. В нём нарастает потребность в общении, жажда жить среди людей в мире с ними.

И князь покидает деревенское уединение, уезжает в Петербург, попадает в круг Сперанского, принимает участие в разработке проекта отмены крепостного права в России. Жизнь зовёт его к себе с новой силой, но, верный своему характеру, Андрей вновь увлечён деятельностью высших сфер, где планы, проекты и программы бесконечно далеки от живой жизни. Вначале Андрей не ощущает искусственности тех интересов, которыми одержим кружок Сперанского, он боготворит этого человека. Но является Наташа на первый свой бал. Встреча с нею освежает и очищает душу князя, проясняет призрачность и фальшь Сперанского и его кабинетных, бюрократических реформ. Андрей «приложил права лиц, которые распределял по параграфам», к своим мужикам, к Дрону-старосте, и ему «стало удивительно, как он мог так долго заниматься такой праздной работой».

В Отрадном князь Андрей решил жить «вместе со всеми». Теперь он влюблён и, казалось бы, близок к счастью. Но сразу же предчувствуется и невозможность его. Простота, доверчивость, открытость – все эти качества не под силу его гордому характеру. Не только Наташе загадочен Андрей, но и для Андрея Наташа – загадка. Полное непонимание её он сразу же обнаруживает, отсрочив свадьбу на один год. Какую пытку придумал он для девушки, у которой живой любовью должно быть наполнено каждое мгновение! Своей отсрочкой он спровоцировал катастрофу.

Верный своему гордому характеру, он не смог потом и простить Наташе ошибку. Князь и в мыслях не допускал, что у его любимой невесты могла быть своя, независимая от его расчётов и не похожая на его интеллектуальные замеры жизнь. Князь вообще не обладает даром, которым щедро наделён Пьер, – чувствовать чужое «я», проникаться заботами и душевными переживаниями другого человека. Это видно не только в общении его с Наташей, но и во взаимоотношениях с любимой сестрой Марией. Князь не щадит религиозные чувства сестры и часто бывает с нею грубоват и неловок.

Мы видим, что 1812 год многое изменяет в Андрее. В разграбленных Лысых Горах он сталкивается с крестьянскими девочками, набравшими в подолы зелёных слив из барской оранжереи. «Князь Андрей испуганно-поспешно отвернулся от них, боясь дать заметить им, что он их видел. <….> Новое, отрадное и успокоительное чувство охватило его, когда он, глядя на этих девочек, понял существование других, совершенно чуждых ему, но столь же законных человеческих интересов, как и те, которые занимали его» (Курсив мой. – Ю. Л.). Вспомним ещё раз древнюю индусскую мудрость: «Эгоист, – гласит она, – всему внешнему для своей личности, всему, что не он, брезгливо говорит: “Это не я, это не я”; тот же, кто сострадает, во всей природе слышит тысячекратный призыв: “Это ты, это тоже ты”».

Русский философ Владимир Соловьёв говорил: «Смысл человеческой любви вообще есть оправдание и спасение индивидуальности чрез жертву эгоизма. Смысл и достоинство любви как чувства состоит в том, что она заставляет нас действительно всем нашим существом признать за другим то безусловное центральное значение, которое, в силу эгоизма, мы ощущаем только в самих себе. Любовь важна не как одно из наших чувств, а как перенесение всего нашего жизненного интереса из себя в другое, как перестановка самого центра нашей личной жизни».

Князь пытается преодолеть свой эгоизм. В разговоре с Пьером накануне Бородинского сражения он глубоко осознаёт народный характер этой войны. «“Поверь мне, – говорит он Пьеру, – что ежели бы что зависело от распоряжений штабов, то я бы был там и делал бы распоряжения, а вместо того я имею честь служить здесь, в полку вот с этими господами, и считаю, что от нас действительно будет зависеть завтрашний день, а не от них… Успех никогда не зависел и не будет зависеть ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа; а уж меньше всего от позиции”. – “А от чего же?” – “От того чувства, которое есть во мне, в нём, – он указал на Тимохина, – в каждом солдате”».

Далеко ушёл князь Андрей от своих былых представлений о творческих силах истории. Если под небом Аустерлица он служил в штабе армии, принимал участие в составлении планов и диспозиций, то теперь он становится боевым офицером, считая, что исход сражения зависит от духа войск, от настроения простых солдат.

Накануне Бородинского сражения Кутузов предлагает Андрею занять должность его адъютанта:

«– Благодарю вашу светлость, – отвечал князь Андрей, – но я боюсь, что не гожусь больше для штабов, – сказал он с улыбкой, которую Кутузов заметил. Кутузов вопросительно посмотрел на него. – А главное, – прибавил князь Андрей, – я привык к полку, полюбил офицеров, и люди меня, кажется, полюбили. Мне бы жалко было оставить полк. Ежели я отказываюсь от чести быть при вас, то поверьте… Умное, доброе и вместе с тем тонко-насмешливое выражение светилось на пухлом лице Кутузова. Он перебил Болконского:

– Жалею, ты бы мне нужен был; но ты прав, ты прав. Нам не сюда люди нужны. Советчиков всегда много, а людей нет».

Однако породниться душою с простыми солдатами князю Андрею не суждено. Не случайно разговору его с Пьером предпослан такой эпизод: в разграбленных Лысых Горах, в жаркий день, князь остановился на плотине пруда. «Ему захотелось в воду – какая бы грязная она ни была». Но, увидев голые, барахтавшиеся в пруду солдатские тела, князь брезгливо морщится. И напрасно Тимохин зовёт его в воду: «То-то хорошо, ваше сиятельство, вы бы изволили!.. Мы сейчас очистим вам». Солдаты, узнав, что «наш князь» хочет купаться, заторопились из воды. Но Андрей поспешил их успокоить: он придумал лучше облиться в сарае, «вздрагивая не столько от холода, сколько от самому ему непонятного отвращения и ужаса при виде этого огромного количества тел, полоскавшихся в грязном пруде».

В роковую минуту смертельного ранения князь Андрей испытывает последний, страстный и мучительный порыв к жизни земной: «совершенно новым завистливым взглядом» он смотрит «на траву и полынь». И потом, уже на носилках, он подумает: «Отчего мне так жалко было расставаться с жизнью? Что-то было в этой жизни, чего я не понимал и не понимаю».

Толстой подводит князя Андрея к открытию религиозного смысла жизни, которого он не понимал. Смертельно раненный, он находит радостную и неожиданную способность простить своего обидчика, узнав «в несчастном, рыдающем, обессилевшем человеке, которому только что отняли ногу», Анатоля Курагина.

«В чём состоит связь этого человека с моим детством, с моею жизнью? – спрашивал он себя, не находя ответа. И вдруг новое, неожиданное воспоминание из мира детского, чистого и любовного, представилось князю Андрею. Он вспомнил Наташу такою, какою он видел её в первый раз на бале 1810 года, с тонкой шеей и тонкими руками, с готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом, и любовь и нежность к ней, ещё живее и сильнее, чем когда-либо, проснулись в его душе. Он вспомнил теперь ту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слёзы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил всё, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.

Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями.

“Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, любовь к врагам – да, та любовь, которую проповедовал Бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот отчего мне жалко было жизни, вот оно то, что ещё оставалось мне, ежели бы я был жив. Но теперь уже поздно. Я знаю это!”» (Здесь и далее курсив мой. – Ю. Л.).

В полубреду князь Андрей просит у доктора достать ему книгу. «Какую книгу?» – «Евангелие! У меня нет». «Он всё говорил о том, чтобы ему достали поскорее эту книгу и подложили бы её туда. – “И что это вам стоит! – говорил он. – У меня её нет, – достаньте, пожалуйста, подложите на минуточку”, – говорил он жалким голосом».

Подчиняясь проснувшемуся в нём спасительному чувству духовной любви к Богу и людям, князь Андрей впервые почувствовал свою жестокость по отношению к Наташе: «“Любя человеческой любовью, можно от любви перейти к ненависти; но божеская любовь не может измениться. Ничто, ни смерть, ничто не может разрушить её. Она есть сущность души. А сколь многих людей я ненавидел в своей жизни. И из всех людей никого больше не любил я и не ненавидел, как её”. И он живо представил себе Наташу не так, как он представлял себе её прежде, с одною её прелестью, радостной для себя; но в первый раз представил себе её душу. И он понял её чувство, её страданья, стыд, раскаянье. Он теперь в первый раз понял всю жестокость своего отказа, видел жестокость своего разрыва с нею. “Ежели бы мне было возможно только ещё один раз увидать её. Один раз, глядя в эти глаза, сказать…”

И пити-пити-пити и ти-ти, и пити-пити – бум, ударилась муха… И внимание его вдруг перенеслось в другой мир действительности и бреда, в котором что-то происходило особенное. Всё так же в этом мире всё воздвигалось, не разрушаясь, здание, всё так же тянулось что-то, так же с красным кругом горела свечка, та же рубашка-сфинкс лежала у двери; но, кроме всего этого, что-то скрипнуло, пахнуло свежим ветром, и новый белый сфинкс, стоячий, явился пред дверью. И в голове этого сфинкса было бледное лицо и блестящие глаза той самой Наташи, о которой он сейчас думал. “О, как тяжел этот неперестающий бред!” – подумал князь Андрей, стараясь изгнать это лицо из своего воображения. Но лицо это стояло пред ним с силою действительности, и лицо это приближалось. Князь Андрей хотел вернуться к прежнему миру чистой мысли, но он не мог, и бред втягивал его в свою область. Тихий шепчущий голос продолжал свой мерный лепет, что-то давило, тянулось, и странное лицо стояло перед ним. Князь Андрей собрал все свои силы, чтобы опомниться; он пошевелился, и вдруг в ушах его зазвенело, в глазах помутилось, и он, как человек, окунувшийся в воду, потерял сознание. Когда он очнулся, Наташа, та самая живая Наташа, которую изо всех людей в мире ему более всего хотелось любить той новой, чистой божеской любовью, которая была теперь открыта ему, стояла перед ним на коленях».

Но духовная любовь князю в руки не даётся. Как только Наташа появляется перед ним, пробуждается ревность к сопернику Анатолю. Князь Андрей чувствует, что не в силах простить его. Глубоко символично, что под Аустерлицем князю открылось отрешенное от жизни голубое небо, а под Бородином – близкая, но не дающаяся ему в руки земля, завистливый взгляд на траву и полынь.

С победой духовной любви, душа князя Андрея улетает в небо. Земля, к которой он потянулся в роковую минуту, так и не далась ему в руки, уплыла, оставив в его душе чувство тревожного недоумения, неразгаданной тайны. Восторжествовало величественное, отрешённое от земной жизни небо, и вместе с ним наступила смерть. Князь Андрей умер не только от раны. Смерть вызвана особенностями его характера и положения в мире людей. Его поманили, позвали к себе, но ускользнули, оставшись недосягаемыми, те духовные ценности, которые разбудил в русских людях 1812 год.

Эти ценности окажутся доступными Пьеру. Он не только понимает законность народной правды, но и принимает её в себя, роднится душою с простыми солдатами. После батареи Раевского, где солдаты приняли Пьера в свою семью, после ужасов смерти и разрушения он не может выйти «из тех страшных впечатлений, в которых он жил этот день». Пьер падает на землю и теряет ощущение времени. Между тем солдаты, притащив сучья, помещаются возле него и разводят костёр. Жизнь не уничтожена, она продолжается; мирными хранителями её вечных основ оказываются не господа, а люди из народа. «“Что ж, поешь, коли хочешь, кавардачку!” – сказал солдат и подал Пьеру, облизав её, деревянную ложку. Пьер подсел к огню и стал есть кавардачок, то кушанье, которое было в котелке и которое ему казалось самым вкусным из всех кушаний, которые он когда-либо ел».

Этот эпизод перекликается с неудачной попыткой князя Андрея искупаться с солдатами в грязном пруду. Тот рубеж в сближении с народом, на котором остановился князь, совершенно спокойно, «облизнув» солдатскую ложку, перешагнул Пьер. Именно Пьеру открылся спасительный путь в глубину жизни народа: «“О, как ужасен страх и как позорно я отдался ему! А они… они все время, до конца были тверды, спокойны…” – подумал он. Они, в понятии Пьера, были солдаты – те, которые были на батарее, и те, которые кормили его, и те, которые молились на икону. Они – эти странные, неведомые ему доселе они, ясно и резко отделялись в его мыслях от всех других людей.

“Солдатом быть, просто солдатом! – думал Пьер, засыпая. – Войти в эту общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими”».

Довершают духовное перерождение Пьера плен и встреча с Платоном Каратаевым. Пьер попадает в плен после очередного испытания: он видит расстрел французами ни в чём не повинных людей. Всё рушится в его душе и превращается в кучу бессмысленного сора, уничтожается «вера и в благоустройство мира, и в человеческую, и в свою душу, и в Бога». «Мир завалился в его глазах и остались одни бессмысленные развалины. Он чувствовал, что возвратиться к вере в жизнь – не в его власти».

Но вновь на пути Пьера встает простой русский солдат как бессмертное, ничем не уничтожимое воплощение «всего русского, всего, круглого». Что-то приятное и успокоительное чувствует Пьер в его размеренных «круглых» движениях, в его обстоятельной крестьянской домовитости, в его умении свить себе гнездо при любых обстоятельствах жизни. Но главное, что покоряет Пьера, – это любовное отношение к миру: «“А много нужды увидали, барин? А?” – сказал вдруг маленький человек. И такое выражение ласки и простоты было в певучем голосе человека, что Пьер хотел отвечать, но у него задрожала челюсть, и он почувствовал слёзы».

Исцеляющее влияние Каратаева на израненную душу Пьера скрыто в особом даре любви. Эта любовь без примеси эгоистического чувства, любовь духовная: «Э, соколик, не тужи, – сказал он с той нежно-певучей лаской, с которой говорят старые бабы. – Не тужи, дружок: час терпеть, а век жить!» Каратаев – символическое воплощение мирных, охранительных свойств коренного крестьянского характера, «непостижимое, круглое и вечное олицетворение духа простоты и правды».

Каратаев «любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком – не с известным каким-нибудь человеком, а с теми людьми, которые были у него перед глазами». И «жизнь его, как он сам смотрел на неё, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал».

Примечательна легенда Каратаева о купце, безвинно пострадавшем и скончавшемся на каторге. Купец принимает незаслуженное по человеческим понятиям наказание с христианским смирением. «История эта была о старом купце, благообразно и богобоязненно жившем с семьёй и поехавшем однажды с товарищем, богатым купцом, к Макарью.

Остановившись на постоялом дворе, оба купца заснули, и на другой день товарищ купца был найден зарезанным и ограбленным. Окровавленный нож найден был под подушкой старого купца. Купца судили, наказали кнутом и, выдернув ноздри, – как следует по порядку, говорил Каратаев, – сослали на каторгу.

– И вот, братец ты мой (на этом месте Пьер застал рассказ Каратаева), проходит тому делу годов десять или больше того. Живёт старичок на каторге. Как следовает, покоряется, худого не делает. Только у Бога смерти просит. – Хорошо. И соберись они, ночным делом, каторжные-то, так же вот как мы с тобой, и старичок с ними. И зашёл разговор, кто за что страдает, в чём Богу виноват. Стали сказывать, тот душу загубил, тот две, тот поджёг, тот беглый, так ни за что. Стали старичка спрашивать: ты за что, мол, дедушка, страдаешь? Я, братцы мои миленькие, говорит, за свои да за людские грехи страдаю. А я ни душ не губил, ни чужого не брал, акромя что нищую братию оделял. Я, братцы мои миленькие, купец; и богатство большое имел. Так и так, говорит. И рассказал им, значит, как всё дело было, по порядку. Я, говорит, о себе не тужу. Меня, значит, Бог сыскал. Одно, говорит, мне свою старуху и деток жаль. И так-то заплакал старичок. Случись в их компании тот самый человек, значит, что купца убил. Где, говорит, дедушка, было? Когда, в каком месяце? всё расспросил. Заболело у него сердце. Подходит таким манером к старичку – хлоп в ноги. За меня ты, говорит, старичок, пропадаешь. Правда истинная; безвинно напрасно, говорит, ребятушки, человек этот мучится. Я, говорит, то самое дело сделал и нож тебе под головá сонному подложил. Прости, говорит, дедушка, меня ты ради Христа.

Каратаев замолчал, радостно улыбаясь, глядя на огонь, и поправил поленья.

– Старичок и говорит: Бог, мол, тебя простит, а мы все, говорит, Богу грешны, я за свои грехи страдаю. Сам заплакал горючьими слезьми. Что же думаешь, соколик, – всё светлее и светлее сияя восторженной улыбкой, говорил Каратаев, как будто в том, что он имел теперь рассказать, заключалась главная прелесть и всё значение рассказа, – что же думаешь, соколик, объявился этот убийца самый по начальству. Я, говорит, шесть душ загубил (большой злодей был), но всего мне жальче старичка этого. Пускай же он на меня не плачется. Объявился: списали, послали бумагу, как следовает. Место дальнее, пока суд да дело, пока все бумаги списали как должно, по начальствам, значит. До царя доходило. Пока что, пришёл царский указ: выпустить купца, дать ему награждения, сколько там присудили. Пришла бумага, стали старичка разыскивать. Где такой старичок безвинно напрасно страдал? От царя бумага вышла. Стали искать. – Нижняя челюсть Каратаева дрогнула. – А его уж Бог простил – помер. Так-то, соколик, – закончил Каратаев и долго, молча улыбаясь, смотрел перед собой.

Не самый рассказ этот, но таинственный смысл его, та восторженная радость, которая сияла в лице Каратаева при этом рассказе, таинственное значение этой радости, это-то смутно и радостно наполняло теперь душу Пьера».

Повествование в «Войне и мире» идёт так, что описание последних дней князя Андрея перекликается с духовным переломом в Пьере, с жизнелюбивой сущностью духовной любви Платона Каратаева. И вот переживание последних минут жизни у князя Андрея и Каратаева. Умирающий князь чувствует полную отчуждённость от окружающих его людей. «В глубоком, не из себя, но в себя смотревшем взгляде была почти враждебность, когда он медленно оглянул сестру и Наташу. <…> В словах, в тоне его, в особенности во взгляде этом – холодном, почти враждебном взгляде – чувствовалась страшная для живого человека отчуждённость от всего мирского».

Совершенно иное чувство переполняет умирающего православного мужика Платона. «Каратаев в своей шинельке сидел, прислонившись к берёзе. В лице его, кроме выражения вчерашнего радостного умиления при рассказе о безвинном страдании купца, светилось ещё выражение тихой торжественности. Каратаев смотрел на Пьера своими добрыми, круглыми глазами, подёрнутыми теперь слезою, и, видимо, подзывал его к себе, хотел сказать что-то».

Наташа Ростова

В чём секрет освежающего и обновляющего влияния Наташи Ростовой на интеллектуальных героев «Войны и мира»? Кто такая Наташа? Пьер отказывается дать точный ответ на этот вопрос: «Я решительно не знаю, что это за девушка, я никак не могу анализировать её». В отличие от Андрея и Пьера, Наташа никогда не задумывается над смыслом жизни, но этот смысл раскрывается в том, как она живёт. По отношению к Наташе оказываются бессильными всякие общие определения: нельзя ответить, умна она или глупа. Пьер говорит: «…не удостоивает быть умной». «Не удостоивает» – потому что выше и сложнее понятий «глупости» и «ума».

В чём источник обновляющей силы Наташи? Почему общение с ней и даже воспоминание, «представление её» делают ненужными размышления о смысле жизни: она сама и есть этот смысл?

Прежде всего, Наташа более чем кто-либо из людей дворянского круга, непосредственна. Она чувствует живую жизнь по-своему, не анализируя её. Она познаёт мир, обходя рациональный, логический путь, прямо и целостно, как человек искусства. В ней воплощаются лучшие свойства женского существа: гармония духовного и телесного, естественного и нравственного, природного и человеческого. Она обладает высшим даром женской интуиции – прямым, нерассудочным ощущением правды.

Вспомним характерный эпизод из жизни Наташи. Однажды она обращается к Соне с вопросом, помнит ли та Николая. Для Сони странен этот вопрос, и в ответ на её недоумённую улыбку Наташа поясняет: «“Нет, Соня, ты помнишь ли его так, чтобы хорошо помнить, чтобы всё помнить… И я помню Николеньку, я помню, – сказала она. – А Бориса не помню. Совсем не помню…” – “Как? Не помнишь Бориса?” – спросила Соня с удивлением. “Не то что не помню, – я знаю, какой он, но не так помню, как Николеньку. Его я закрою глаза и помню, а Бориса нет (она закрыла глаза), так, нет – ничего!”»

Вопросы Наташи при всей кажущейся их нелепости полны серьёзного смысла. У неё особая память, образная, живая и по-своему мудрая. Борис живёт в памяти Наташи в общих чертах, размытых и не прояснённых, а Николай – в ярких жизненных красках. Эта разная память о разных людях несёт в себе ощутимую, но не сформулированную их оценку. Борис Наташе плохо помнится, потому что он примитивнее и однолинейнее живого и сложного Николая. Именно живым и непосредственным ощущением ценностей жизни Наташа обновляет общающихся с нею людей.

Она живёт свободно и раскованно, однако все её поступки согреты изнутри скрытой теплотою нравственного чувства, глубокой религиозностью, которую она с рождения впитала из русской атмосферы ростовского дома. Народное в Наташе превращается в инстинктивно-безотчётную силу всего её существа, и проявляется оно легко, непринуждённо.

Вспомним русскую пляску Наташи в имении дядюшки: «Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала, – эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, – этот дух, откуда взяла она эти приёмы, которые pasdechale давно должны были вытеснить? Но дух и приёмы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые, русские, которых и ждал от неё дядюшка…

Она сделала то самое и так вполне точно это сделала, что Анисья Фёдоровна, которая тотчас подала ей необходимый для её дела платок, сквозь смех прослезилась, глядя на эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей, в шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять всё то, что было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тётке, и в матери, и во всяком русском человеке». В мирной жизни Наташа Ростова пробуждает нравственные ценности, которые спасут Россию. «Мирок», который формируется вокруг неё, является прообразом большого «мира» 1812 года.

Во всех своих поступках и душевных проявлениях Наташа безотчетно следует законам простоты, добра и правды. В неё влюбился Борис. И раз о браке с ним не может быть и речи, мать говорит Наташе, что Борису неприлично ездить в ростовский дом. «Отчего же не надо, коли ему хочется, – возражает Наташа. – Пусть ездит. Не замуж, а так». В ответе Наташи – отрицание тех признанных в дворянском кругу сословных ограничений, которые отпадут между русскими людьми в ходе Отечественной войны.

Однако Толстой показывает и внутренний драматизм той человечности, которую несёт в себе жизнелюбивая и непосредственная героиня. Пьер никак не может понять и уяснить для себя, почему невеста князя Андрея, так сильно любимая и милая Наташа, променяла Болконского на «дурака» Анатоля? Однако Толстой считал это событие «самым важным местом романа», его «узлом». Почему?

Заметим, что такая неожиданность угрожает не только Наташе. Когда Курагины приезжают в Лысые Горы сватать Анатоля к княжне Марье, старик Болконский даже в мыслях не допускает, чтобы этот пустой человек как-то поколебал семейный порядок. Но он ошибается. Княжна Марья попадает под власть бесстыжих глаз. В их нагло-свободном взгляде есть притягательная, соблазняющая сила, враждебная строго регламентированному гнезду Болконских. Миры Ростовых и Болконских олицетворяют собою семейные уклады, в которых живы сословные традиции. Третье семейное объединение Курагиных таких традиций совершенно лишено. И вот когда эгоистическое курагинское начало вторгается в мир этих патриархальных семей, в нём происходит кризис.

Что притягательно в Анатоле для Марьи и Наташи? Свобода и независимость. Ведь княжна Марья и Наташа тоже хотят жить свободно, без принятых в их семьях условностей. Иначе откуда бы взялось Наташино «не замуж, а так»? Графиня смотрит на своеволие Наташи как на ребячество. Но в этом своеволии есть стремление освободиться от власти внешних, навязанных свыше сословных норм. Поступок Наташи – из ряда вон выходящее событие. Марья Дмитриевна Ахросимова говорит: «Пятьдесят восемь лет прожила на белом свете, а такого сраму не видела».

Случайно ли сближение Наташи именно с Курагиным? Нет ли сходства в стиле жизни Наташи и Анатоля? По-видимому, не случайно, и такие общие точки между Наташей и Анатолем есть. Толстой так характеризует Анатоля: «Он не был в состоянии обдумать ни того, как его поступки могут отозваться на других, ни того, что может выйти из такого или такого его поступка». Анатоль безгранично свободен в своём эгоизме. Он живёт стихийно, легко и уверенно. Но и Наташа повинуется чувству полной душевной раскованности. Для неё тоже не существует мучительный вопрос «зачем?». Конечно есть существенное различие между «всё можно» Анатоля и раскрепощённостью Наташи, в которой присутствует нравственный инстинкт. Но в моменты полной душевной открытости человек, живущий сердечными инстинктами, не застрахован от ошибок и катастроф. Свободный инстинкт Наташи переступает грани нравственного чувства и смыкается на мгновение с эгоизмом Курагина. В стихийном чувстве правды и добра есть красота и обаяние, но есть и внутренняя слабость. Драматичен избыток интеллекта, приглушающий в душе человека непосредственные ощущения жизни; драматична и стихийная сила жизненности, не контролируемая сознанием, не управляемая им.

Толстой открывает здесь те неизбывные противоречия человеческой природы, на которые указал апостол Павел в своём послании к Римлянам:

«Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, продан греху.

Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю.

Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр, а потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех.

Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе, потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу.

Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю.

Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех.

Итак, я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое.

Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием;

но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих.

Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?

Благодарю Бога моего Иисусом Христом, Господом нашим. Итак, тот же самый я умом моим служу закону Божию, а плотию закону греха» (Рим. 7: 14–25).

Вместе с тем ошибка Наташи спровоцирована ещё Андреем и Анатолем. Это люди совершенно противоположные, но известно, что крайности сходятся. Князь Андрей – отвлечённая духовность, Анатоль – плотская бездуховность. Идеал – где-то посередине. Для того чтобы жить полноценной жизнью, Наташе надо преодолеть эти крайности: и полностью лишённую духовности чувственность Анатоля, и отрешённую духовность князя Андрея, не умеющего ценить непосредственную силу чувств. Наташа выше каждого из них потому, что она стихийно ищет равновесия, единства чувственно-земных и духовных начал. Из стремления преодолеть эти крайности возникает странное на первый взгляд желание Наташи совместить свои две любви в одну.

Катастрофа с Анатолем и измена Андрею повергают Наташу в состояние мучительного кризиса, из которого её выводит тревожное известие об угрозе французов, приближающихся к Москве. Примечательно, что в «Войне и мире» существует параллель между Анатолем Курагиным и Наполеоном. Для того и другого «не то хорошо, что хорошо, а то хорошо, что пришло ему в голову». Полное отсутствие нравственных ограничений, разрушительная сила эгоизма, сеющая несчастья в семьи Болконских и Ростовых, угрожает теперь всей России наполеоновским нашествием.

На молитве в домовой церкви Разумовских Наташа интуитивно ищет выхода из душевного одиночества, ищет сближения с людьми. Когда дьякон с амвона торжественно провозглашает: «Миром Господу помолимся», Наташа, по-своему разъясняя для себя смысл этих слов, определяет суть того единства, которое спасёт Россию: «Миром, – все вместе, без различия сословий, без вражды, а соединённые братской любовью – будем молиться». Общенациональная беда заставляет Наташу забыть о себе, о своём несчастье. Органично живущее в ней русское начало проявляется в патриотическом порыве при отъезде из Москвы.

В эти трудные для России дни духовная любовь Наташи к людям достигает вершины – полного забвения своего «я» для других. Княжна Марья, приехавшая к умирающему брату, замечает: «На взволнованном лице её, когда она вбежала в комнату, было только одно выражение – выражение любви, беспредельной любви к нему, к ней, ко всему тому, что было близко любимому человеку, выраженье жалости, страданья за других и страстного желанья отдать себя всю, для того, чтобы помочь им. Видно было, что в эту минуту ни одной мысли о себе, о своих отношениях к нему не было в душе Наташи».

Переход Наташи в зрелый возраст кажется на первый взгляд чем-то неожиданным: «Она пополнела и поширела, так что трудно было узнать в этой сильной матери прежнюю тонкую, подвижную Наташу…». В грубоватой резкости портрета чувствуешь желание Толстого подразнить определённый круг читателей. Эпилог романа явно полемичен. Он направлен против дурно понятых идей эмансипации и у нас в России, и за рубежом. Иронически рассказывает Толстой об «умных людях», полагающих, что женщина должна блюсти девичье кокетство и «прельщать мужа так же, как она прежде прельщала не мужа». Это развращённый взгляд людей, «которые в браке видят одно удовольствие, получаемое супругами друг от друга, то есть одно начало брака, а не всё его значение, состоящее в семье». Для людей, привыкших брать от жизни только чувственные наслаждения, женщина как мать вообще не существует.

В материнстве Толстой видит высшее призвание и назначение женщины. И его Наташа – идеальное воплощение женственности – в зрелом возрасте остаётся верной сама себе. Все природные богатства её натуры, вся полнота её жизнелюбивого существа уходят в материнство и семью. Как жена и мать, Наташа по-прежнему прекрасна. И когда возвращался Пьер, выздоравливал ребёнок, «прежний огонь зажигался в её развившемся красивом теле» и «она бывала ещё более привлекательна, чем прежде», «яркий, радостный свет лился потоками из её преобразившегося лица».

Одухотворенная чувственность Наташи торжествует в семейной жизни с Пьером. Отношения между ними глубоко человечны и чисты. Пьер не может не ценить в Наташе её женскую интуицию, с которой она угадывает малейшие его желания, и любуется непосредственной чистотою её чувств. Пусть она не очень разбирается в существе политических помыслов Пьера, но зато она всегда улавливает добрую основу его души. Интеллектуальному, размышляющему, анализирующему жизнь Пьеру как воздух нужна Наташа с её обостренным чувством правды и фальши, настоящего и мнимого, живого и мёртвого. Через общение с нею очищается и обновляется его душа: «После семи лет супружества Пьер чувствовал радостное, твёрдое сознание того, что он не дурной человек, и чувствовал он это потому, что он видел себя отражённым в своей жене. В себе он чувствовал всё хорошее и дурное смешанным и затемнявшим одно другое. Но на жене его отражалось только то, что было истинно хорошо: всё не совсем хорошее было откинуто. И отражение это произошло не путём логической мысли, а другим – таинственным, непосредственным отражением».

Княжна Марья

В финале «Войны и мира» звучит гимн Толстого духовным основам семейственности как высшей форме единения между людьми. В семье как бы преодолеваются противоположности между супругами, в общении между ними «снимается» ограниченность любящих душ. Такова семья Марьи Болконской и Николая Ростова, где соединяются в высшем синтезе столь противоположные начала Ростовых и Болконских. Прекрасно чувство любви Николая к графине Марье, основанное на обожании, на удивлении «перед её душевностью, перед тем, почти недоступным» для него, «возвышенным, нравственным миром, в котором всегда жила его жена». И трогательна покорная, нежная любовь Марьи «к этому человеку, который никогда не поймёт всего того, что она понимает, и как бы от этого она ещё сильнее, с оттенком страстной нежности, любила его».

Перечитывая «Войну и мир», Н. Н. Страхов сказал Толстому 27 июля 1887 года: «Если бы я теперь писал свои статьи о Вас, то написал бы иначе. <…> Вы вывели на сцену целую толпу людей религиозных, Вы показали, как растёт и живёт в душе религия, и какую силу она даёт людям. Несравненная книга!»

И среди всех верующих героев «Войны и мира» первое место принадлежит, разумеется, княжне Марье. Вот толстовская характеристика её надежд и желаний, её внутреннего мира: «…у княжны Марьи была в самой глубокой тайне её души скрытая мечта и надежда, доставлявшая ей главное утешение в её жизни. Утешительную мечту и надежду эту дали ей Божьи люди – юродивые и странники, посещавшие её тайно от князя. Чем больше жила княжна Марья, чем больше испытывала она жизнь и наблюдала её, тем более удивляла её близорукость людей, ищущих здесь, на земле, наслаждений и счастья; трудящихся, страдающих, борющихся и делающих зло друг другу для достижения этого невозможного, призрачного и порочного счастия. “Князь Андрей любил жену, она умерла, ему мало этого, он хочет связать своё счастие с другой женщиной. Отец не хочет этого, потому что желает для Андрея более знатного и богатого супружества. И все они борются, и страдают, и мучают, и портят свою душу, свою вечную душу, для достижения благ, которым срок есть мгновенье. Мало того, что мы сами знаем это, – Христос, Сын Бога, сошёл на землю и сказал нам, что эта жизнь есть мгновенная жизнь, испытание, а мы всё держимся за неё и думаем в ней найти счастье. Как никто не понял этого? – думала княжна Марья. – Никто, кроме этих презренных Божьих людей, которые с сумками за плечами приходят ко мне с заднего крыльца, боясь попасться на глаза князю, и не для того, чтобы не пострадать от него, а для того, чтобы его не ввести в грех. Оставить семью, родину, все заботы о мирских благах для того, чтобы, не прилепляясь ни к чему, ходить в посконном рубище, под чужим именем с места на место, не делая вреда людям и молясь за них, молясь и за тех, которые гонят, и за тех, которые покровительствуют: выше этой истины и жизни нет истины и жизни!”

Была одна странница, Федосьюшка, пятидесятилетняя маленькая, тихонькая, рябая женщина, ходившая уже более тридцати лет босиком и в веригах. Её особенно любила княжна Марья. Однажды, когда в тёмной комнате, при свете одной лампадки, Федосьюшка рассказывала о своей жизни, княжне Марье вдруг с такой силой пришла мысль о том, что Федосьюшка одна нашла верный путь жизни, что она решилась сама пойти странствовать. Когда Федосьюшка ушла спать, княжна Марья долго думала над этим и, наконец, решила, что, как ни странно это было, ей надо было идти странствовать. Она поверила своё намерение только одному духовнику-монаху, отцу Акинфию, и духовник одобрил её намерение. Под предлогом подарка странницам, княжна Марья припасла себе полное одеяние странницы: рубашку, лапти, кафтан и чёрный платок. Часто, подходя к заветному комоду, княжна Марья останавливалась в нерешительности о том, не наступило ли уже время для приведения в исполнение её намерения.

Часто, слушая рассказы странниц, она возбуждалась их простыми, для них механическими, а для неё полными глубокого смысла речами, так что она была несколько раз готова бросить всё и бежать из дому. В воображении своём она уже видела себя с Федосьюшкой в грубом рубище, шагающей с палочкой и котомочкой по пыльной дороге, направляя своё странствие без зависти, без любви человеческой, без желаний, от угодников к угодникам, и в конце концов туда, где нет ни печали, ни воздыхания, а вечная радость и блаженство.

“Приду к одному месту, помолюсь; не успею привыкнуть, полюбить – пойду дальше. И буду идти до тех пор, пока ноги подкосятся, и лягу и умру где-нибудь, и приду, наконец, в ту вечную, тихую пристань, где нет ни печали, ни воздыхания!..” – думала княжна Марья.

Но потом, увидав отца и особенно маленького Коко, она ослабевала в своём намерении, потихоньку плакала и чувствовала, что она грешница: любила отца и племянника больше, чем Бога».

Эпилог

В эпилоге «Войны и мира» под крышей лысогорского дома собирается новая семья, соединяющая в прошлом разнородные ростовские, болконские, а через Пьера Безухова ещё и каратаевские начала. «Как в каждой настоящей семье, – пишет Толстой, – в лысогорском доме жило вместе несколько совершенно различных миров, которые, каждый удерживая свою особенность и делая уступки один другому, сливались в одно гармоническое целое. Каждое событие, случавшееся в доме, было одинаково – радостно или печально – важно для всех этих миров; но каждый мир имел совершенно свои, независимые от других, причины радоваться или печалиться какому-либо событию».

Это новое семейство возникло не случайно. Оно явилось результатом общенационального единения людей, рожденного Отечественной войной. Так по-новому утверждается в эпилоге связь общего хода истории с индивидуальными, интимными отношениями между людьми. 1812 год, давший России новый, более высокий уровень человеческого общения, снявший многие сословные преграды и ограничения, привёл к возникновению более сложных и широких семейных миров. Каратаевское умение жить в мире и гармонии со всеми присутствует в финале романа-эпопеи. В разговоре с Наташей Пьер замечает, что Каратаев, будь он жив сейчас, одобрил бы их семейную жизнь.

Как во всякой семье, в большом лысогорском семействе возникают порою конфликты и споры. Но они носят мирный характер и лишь укрепляют прочность семейных основ. Хранителями семейных устоев оказываются женщины – Наташа и Марья. Между ними есть прочный духовный союз. «Мари, это такая прелесть! – говорит Наташа. – Как она умеет понимать детей. Она как будто только душу их видит». «Да, я знаю, – перебивает графиня Марья рассказ Николая о декабристских увлечениях Пьера. – Мне Наташа рассказала». Когда между Николаем и Пьером возникает спор, едва не переходящий в ссору, именно женщины гасят его, переводят в мирное русло. «А я нынче скверно себя вёл, – делится случившимся Николай Ростов. – Мы заспорили с Пьером, и я погорячился». – «По-моему, ты совершенно прав. Я так и сказала Наташе. Пьер говорит, что все страдают, мучатся, развращаются и что наш долг помочь своим ближним. Разумеется, он прав, – говорила графиня Марья, – но он забывает, что у нас есть другие обязанности, ближе, которые Сам Бог указал нам, и что мы можем рисковать собой, но не детьми».

«У Николеньки есть эта слабость, что если что не принято всеми, он ни за что не согласится», – успокаивает Пьера Наташа.

Так женские сердца, охраняя гармонию семейной жизни, урезонивают разгорячившихся мужчин и смягчают домашние конфликты. Первоначально Толстой даже хотел назвать свой роман «Всё хорошо, что хорошо кончается». Эпилог как будто бы подтверждал мысль писателя о счастливом итоге жизни героев в новом, благополучном семействе.

Однако, поразмыслив, Толстой всё же пришёл к другому названию – «Война и мир». Дело в том, что внутри счастливого семейства Толстой обнаружил зерно таких противоречий, которые ставили под сомнение возникший в ходе войны 1812 года гармоничный мир с народными нравственными традициями в его основе.

В конце четвёртого тома, пройдя через испытания, приняв каратаевский взгляд, Пьер обретает душевное спокойствие и гармонию: «Прежде разрушавший все его умственные постройки страшный вопрос: зачем? – теперь для него не существовал».

Но в эпилоге мы видим иное: потребность мысли, анализа, сомнения вновь вернулась к Пьеру. Он занят политической борьбой, критикует правительство и охвачен идеей организации тайного общества из числа свободомыслящих людей его круга. Замыслы его высоки и честолюбивы: «Ему казалось в эту минуту, что он был призван дать новое направление всему русскому обществу и всему миру». И когда Наташа спрашивает Пьера, одобрил ли бы его Платон Каратаев, она слышит в ответ: «Нет, не одобрил бы».

Политические увлечения Пьера – и это чувствуют Наташа и Марья – ставят под сомнение спокойствие вновь созданной семьи. Раздражённый от спора с Пьером Николай Ростов произносит пророческие слова: «И вели мне сейчас Аракчеев идти на вас с эскадроном и рубить – ни на секунду не задумаюсь и пойду. А там суди как хочешь». И хотя спор этот пока не привёл к драматическим последствиям, в нём есть предчувствие будущих общественных потрясений.

Не случайно в финале «Войны и мира» возрождается память о князе Андрее. Сын его, Николенька, оказывается невольным свидетелем ссоры дяди Николая с Пьером. Мальчик боготворит Пьера, любит Наташу и чуждается Николая Ростова. «Когда все поднялись к ужину, Николенька Болконский подошёл к Пьеру, бледный, с блестящими, лучистыми глазами. «“Дядя Пьер… вы… нет… ежели бы папа был жив… он бы согласен был с вами?” – спросил он… “Я думаю, что да”, – ответил Пьер».

А потом Николеньке снится сон, который и завершает великую книгу. В этом сне мальчик видит себя и Пьера в касках, идущих во главе огромного войска. А впереди у них – слава. Вдруг дядя Николай вырастает перед ними в грозной и строгой позе. «“Я любил вас, но Аракчеев велел мне, и я убью первого, кто двинется вперёд”. – Николенька оглянулся на Пьера, но Пьера уже не было. Пьер был отец – князь Андрей… “Отец! Отец! Да, я сделаю то, чем бы даже он был доволен”»…

Всё, что было снято и развенчано жизнью в ходе войны 1812 года – и гордые мечты о славе, и высокое небо Болконского, и мучительный самоанализ, – всё это вновь возвращается в финале романа-эпопеи на круги своя. Пьер Безухов, открывший в испытаниях Отечественной войны вселенский смысл народной правды, уходит от него к гордым мечтам, сомнениям и тревогам. Слава вновь зовёт к себе юного Болконского, мечтающего идти по стопам отца. И только верные себе Наташа и Марья остаются хранительницами тех ценностей народной жизни, которые наверняка одобрил бы Платон Каратаев и которые временно ушли в мирный быт, чтобы в эпоху новых потрясений вспыхнуть пламенем и осветить великие дела.

«Анна Каренина»

После завершения работы над «Войной и миром» Толстой задумал большой исторический роман об эпохе Петра I, изучал документы, собирал материал. В дневнике от 4 апреля 1870 года появляется характерная запись: «Читаю историю Соловьёва. Всё, по истории этой, было безобразие в допетровской России: жестокость, грабёж, правёж, грубость, глупость, неуменье ничего сделать. Правительство стало исправлять. И правительство это такое же безобразное до нашего времени. Читаешь эту историю и невольно приходишь к заключению, что рядом безобразий совершилась история России.

Но как же так ряд безобразий произвели великое, единое государство? Уже это одно доказывает, что не правительство производило историю. Но кроме того, читая о том, как грабили, правили, воевали, разоряли (только об этом и речь в истории), невольно приходишь к вопросу: что грабили и разоряли? А от этого вопроса к другому: кто производил то, что разоряли?.. Кто делал парчи, сукна, платья, камки, в которых щеголяли цари и бояре? Кто ловил чёрных лисиц и соболей, которыми дарили послов, кто добывал золото и железо, кто выводил лошадей, быков, баранов, кто строил дома, дворцы, церкви, кто перевозил товары? Кто воспитывал и рожал этих людей единого корня? Кто блюл святыню религиозную, поэзию народную, кто сделал, что Богдан Хмельницкий предался России, а не Турции и Польше?»

Обращаясь к прошлому, Толстой по-прежнему хотел писать «историю народа». Одновременно с обдумыванием исторического романа он работал над учебной книгой для детей – «Азбукой», для которой написал множество маленьких рассказов, в том числе «Акула», «Прыжок», «Косточка», «Кавказский пленник».

В 1873 году Толстой оставил исторические замыслы, обратился к современности и сделал первые наброски к «Анне Карениной». Однако работа над этим романом продолжалась долго: он был завершен в 1877 году и опубликован, за исключением последней части, в журнале М. Н. Каткова «Русский вестник».

«Чтобы произведение было хорошо, надо любить в нём главную, основную мысль, – говорил Толстой. – Так, в “Анне Карениной” я люблю мысль семейную, в “Войне и мире” любил мысль народную, вследствие войны 12-го года…» Но ведь семейная тема пронизывает от начала до конца и «Войну и мир». Существенную роль здесь играет поэзия семейных гнёзд Ростовых и Болконских, торжеством семейных начал завершается эпилог. Говоря о ключевой роли «мысли семейной» в «Анне Карениной», Толстой, очевидно, имел в виду какое-то новое звучание её в этом романе.

Лучшие герои «Войны и мира» хранят в семейных отношениях такие нравственные ценности, которые в минуту общенациональной опасности спасают Россию. Вспомним атмосферу родственного, «как бы семейного» единения, в которой оказался Пьер на батарее Раевского, вспомним русскую пляску Наташи и общее всем – дворовым и господам – чувство, вызванное ею. «Семейное» тут входит в «народное», сливается с ним, является глубинной основой «мысли народной», за которой скрывается «мысль христианская».

В «Анне Карениной» всё иначе. Роман открывается фразой о «счастливых семьях», которые «похожи друг на друга». Но интерес Толстого теперь в другом: «каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Всё смешалось в доме Облонских». Не в родственном единении между людьми пафос нового романа, а в разобщении между ними, в распаде семьи. Семейная драма между супругами Облонскими – Стивой и Долли – отзывается на судьбах многих людей, живущих под крышей их дома. Исчезли духовные связи, скреплявшие семью, и все люди Облонских почувствовали себя как «на постоялом дворе».

Что же является причиной семейной драмы? Вспомним сон Облонского на третий день после его ссоры с женой: «“Да, да, как это было? – думал он, вспоминая сон. – Да, как это было? Да! Алабин давал обед в Дармштадте; нет, не в Дармштадте, а что-то американское. Да, но там Дармштадт был в Америке. Да, Алабин давал обед на стеклянных столах, да, – и столы пели: Ilmiotesoro[27] и не Ilmiotesoro, а что-то лучше, и какие-то маленькие графинчики, и они же женщины”, – вспоминал он.

Глаза Степана Аркадьича весело заблестели, и он задумался, улыбаясь. “Да, хорошо было, очень хорошо. Много ещё что-то там было отличного, да не скажешь словами и мыслями даже наяву не выразишь”».

Женщины в этом сне приравнены к маленьким графинчикам, отношения с ними исчерпываются чувственными наслаждениями. Взгляды Стивы на семью отличаются скептицизмом, обычным в глазах либерально мыслящих людей его круга: «Либеральная партия говорила, что брак есть отжившее учреждение и что необходимо перестроить его, и действительно, семейная жизнь доставляла мало удовольствия Степану Аркадьичу и принуждала его лгать и притворяться, что было так противно его натуре.

Либеральная партия говорила, или, лучше, подразумевала, что религия есть только узда для варварской части населения, и действительно, Степан Аркадьич не мог вынести без боли в ногах даже короткого молебна и не мог понять, к чему все эти страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом жить было бы очень весело».

В отличие от Стивы его сестра Анна не чуждается «высокопарных» слов, но толку от них нет никакого: «Она постоянно повторяла “Боже мой! Боже мой!” Но ни “Боже”, ни “мой” не имели для неё никакого смысла. Мысль искать своему положению помощи в религии была для неё, несмотря на то, что она никогда не сомневалась в религии, в которой была воспитана, так же чужда, как искать помощи у самого Алексея Александровича. Она знала вперёд, что помощь религии возможна только под условием отречения от того, что составляло для неё весь смысл жизни».

Алексей Вронский тоже «никогда не знал семейной жизни. Мать его была в молодости блестящая светская женщина, имевшая во время замужества, и в особенности после, много романов, известных всему свету. Отца своего он почти не помнил и был воспитан в Пажеском корпусе».

«В его петербургском мире все люди разделялись на два совершенно противоположные сорта. Один низший сорт: пошлые, глупые и, главное, смешные люди, которые веруют в то, что одному мужу надо жить с одною женой, с которою он обвенчан, что девушке надо быть невинною, женщине стыдливою, мужчине мужественным, воздержным и твёрдым, что надо воспитывать детей, зарабатывать свой хлеб, платить долги, – и разные тому подобные глупости. Это был сорт людей старомодных и смешных. Но был другой сорт людей, настоящих, к которому они все принадлежали, в котором надо быть, главное, элегантным, красивым, великодушным, смелым, весёлым, отдаваться всякой страсти не краснея и над всем остальным смеяться».

Мир, в котором живёт Анна, сравнивается Толстым с эпохой Рима времён упадка. Заражённый страстью к зрелищам и чувственным удовольствиям, он ненасытно требует для себя новых и новых острых ощущений. Таким жестоким зрелищем являются скачки, на которых присутствуют «государь» и «весь двор» – возбуждённая предстоящим торжеством праздная толпа. Во время скачек из семнадцати человек попадало и разбилось более половины. Одна из светских дам произносит при этом знаменательную фразу: «Волнует, но нельзя оторваться. Если б я была римлянка, я бы не пропустила ни одного цирка». Скачки с их соперничеством и катастрофическим движением по замкнутому кругу – символ современной цивилизации, сползающей в своей безумной круговерти на бездуховные, плотские пути.

Левин говорит Стиве Облонскому за обедом в фешенебельном ресторане: «Мы, деревенские жители, стараемся поскорее наесться, чтобы быть в состоянии делать своё дело, а мы с тобой стараемся как можно дольше не наесться и для этого едим устрицы… “Ну, разумеется, – подхватил Степан Аркадьич. – Но в этом-то и цель образования: изо всего сделать наслаждение”». Погоня за наслаждениями с жадными, голодными глазами, дурная бесконечность увеличения количества этих наслаждений – вот смысл жизни светского общества, к которому принадлежит Анна.

В «Дневнике писателя» за 1877 год Достоевский, вторя Толстому, напишет: «Все как на постоялом дворе, как будто завтра собираются вон из России». Ощущение непрочности человеческих связей – весьма характерная и знаменательная особенность эпохи 1870-х годов, времени развития буржуазных отношений. От дома Облонских, в котором «всё смешалось», мысль Толстого обращается к России, в которой «всё переворотилось и только ещё укладывается». «Развод» и «сиротство», крушение некогда устойчивых духовных связей – ведущая тема «Анны Карениной». На смену эпосу «Войны и мира» в русский роман 1870-х годов настойчиво вторгаются драматические, трагедийные начала.

Драматизм проникает и в построение романа, который состоит как бы из двух произведений, развивающихся параллельно друг другу: история семейной жизни светской женщины Анны Карениной и судьба дворянина Константина Левина, живущего в деревне, занимающегося усовершенствованием своего хозяйства, своих отношений с крестьянами. Пути этих героев не пересекаются друг с другом на протяжении всего романа: одна-единственная встреча Левина с Анной в финале ничего не меняет в жизни героев. В литературной критике даже возникло мнение об отсутствии художественного единства в романе, говорили о его распаде на две не связанные друг с другом темы.

Толстого очень удручала такая критическая глухота, и в специальном объяснении он показал, что «Анна Каренина» – цельное произведение, но «связь постройки сделана не на фабуле и не на отношениях лиц, а на внутренней связи». Для чего Толстому потребовалось включить рассказ о жизни двух разных героев в один роман? В чём заключается «внутренняя связь» между судьбою Анны Карениной и жизнью Левина?

Истории жизни Анны и Левина воспринимаются как обособленные друг от друга лишь при поверхностном чтении романа. В действительности между чередующимися попеременно эпизодами из жизни героев существует напряженный художественный диалог. Например, скачки в кругу Анны сменяются косьбою в кругу Левина; Анна, играющая в крокет, и Левин, охотящийся в русских лесах и болотах… Нельзя не заметить некоторой искусственности во всех ситуациях, связанных с Анной, и жизнь Левина эту искусственность оттеняет. В романе нет прямого суда над Анной и людьми светского круга, но косвенно, через композиционную связь эпизодов, осуществляется суд над героями, который вершит не автор, а живая жизнь.

В сравнении с «Войной и миром» в «Анне Карениной» изменяется многое. Даже в толстовской фразе сокращаются сложные синтаксические периоды, она становится короче, энергичнее. Художественная мысль писателя движется напряжённо и упруго. И эта сдержанность содержательна: создаётся ощущение драматической замкнутости, взаимной отчуждённости героев. Свёртывается «диалектика души» – качество, характеризующее щедрых, чутких к живой жизни героев. В «Анне Карениной» такая душевная открытость и доверчивость уже невозможна: она оборачивается теперь неизбежным драматизмом. Герои нового романа Толстого – люди сдержанные, скованные, замкнутые. И даже наиболее живая и открытая миру Анна далека от Наташи Ростовой. При первой встрече с нею на железнодорожном вокзале в Москве мы видим как будто бы тот же преизбыток жизненных сил, рвущихся наружу, ту же искренность и непосредственность, какие переполняли жизнелюбивую Наташу. Но порывы Анны не получают отзвука, гаснут в пустоте остывающего мира, лишённого человеческой чуткости и теплоты. Мы видим «сдержанную оживлённость, которая играет в её лице», видим, что она «потушила умышленно свет в глазах». Анна вынуждена постоянно сдерживать себя, подавлять рвущиеся на свободу жизненные силы. Но они не хотят подчиняться ей, они вырываются из-под контроля неуправляемые, «против её воли», «мимо её воли».

Анна замужняя женщина, у неё семья, маленький сын Серёжа и авторитетный, но нелюбимый муж, крупный государственный чиновник Каренин. Она долгое время терпеливо сносила жизнь в безлюбовной семье. Но настал момент, когда страсть к другому человеку прорвалась сквозь все преграды. И сразу же счастье любви омрачилось чувством её трагической обречённости.

В чем источник этого трагизма?

Анна столкнулась с тем, что светское общество поощряет тайные измены, но не прощает открытые. К тому же, уходя от государственного чиновника Каренина, принимающего за жизнь лишь бледные отражения её, Анна сталкивается с человеческой нечуткостью аристократа Вронского, остающегося дилетантом и в живописи, и в хозяйственных начинаниях, и в любви.

Однако дело не только в этих внешних обстоятельствах, подавляющих живое чувство Анны. Само это чувство изнутри разрушительно и обречено. Уже в момент своего пробуждения оно принимает стихийный, демонический характер. «Какая-то сверхъестественная сила притягивала глаза Кити к лицу Анны. Она была прелестна в своём простом чёрном платье, прелестны были её полные руки с браслетами, прелестна твёрдая шея с ниткой жемчуга, прелестны вьющиеся волосы расстроившейся прически, прелестны грациозные лёгкие движения маленьких ног и рук, прелестно это красивое лицо в своём оживлении; но было что-то ужасное и жестокое в её прелести. “Да, что-то ужасное, бесовское и прелестное есть в ней”, – сказала себе Кити». Совершенно очевидно, что Толстой в соответствии с православным вероучением говорит здесь о мнимой красоте, о высшей и очень тонкой форме лести самому себе, о самообмане, мечтательности, гордыне…

Неслучайно первое объяснение Вронского с Анной сопровождается разрушительной метельной стихией в Бологом. «Страшная буря рвалась и свистела между колесами вагонов по столбам из-за угла станции. Вагоны, столбы, люди, всё, что было видно, – было занесено с одной стороны снегом и заносилось всё больше и больше. На мгновенье буря затихала, но потом опять налетала такими порывами, что, казалось, нельзя было противостоять ей. Между тем какие-то люди бегали, весело переговариваясь, скрипя по доскам платформы и беспрестанно отворяя и затворяя большие двери. Согнутая тень человека проскользнула под её ногами, и послышались стуки молотка по железу. “Депешу дай!” – раздался сердитый голос с другой стороны из бурного мрака. “Сюда пожалуйте! № 28!” – кричали ещё разные голоса, и, занесённые снегом, пробегали обвязанные люди. Какие-то два господина с огнём папирос во рту прошли мимо её. Она вздохнула ещё раз, чтобы надышаться, и уже вынула руку из муфты, чтобы взяться за столбик и войти в вагон, как ещё человек в военном пальто подле неё самой заслонил ей колеблющийся свет фонаря. Она оглянулась и в ту же минуту узнала лицо Вронского. <…>

– Я не знала, что вы едете. Зачем вы едете? – сказала она, опустив руку, которою взялась было за столбик. И неудержимая радость и оживление сияли на её лице.

– Зачем я еду? – повторил он, глядя ей прямо в глаза. – Вы знаете, я еду для того, чтобы быть там, где вы, – сказал он, – я не могу иначе.

И в это же время, как бы одолев препятствия, ветер засыпал снег с крыши вагона, затрепал каким-то железным оторванным листом, и впереди плачевно и мрачно заревел густой свисток паровоза. Весь ужас метели показался ей ещё более прекрасен теперь».

Любовь Анны уже в самом начале напоминает сжигающую всё высокое её содержание чувственную страсть. «Анна шла, опустив голову и играя кистями башлыка. Лицо её блестело ярким блеском; но блеск этот был не веселый – он напоминал страшный блеск пожара среди тёмной ночи. Увидав мужа, Анна подняла голову и, как будто просыпаясь, улыбнулась.<…> Она чувствовала себя одетою в непроницаемую броню лжи. Она чувствовала, что какая-то невидимая сила помогала ей и поддерживала её». Эта невидимая сила определяется Толстым как дьявольский «дух лжи и обмана», который овладел Анной с первых шагов её неверности мужу.

Купаясь в лихорадочно-жадной, испепеляющей страсти к Вронскому, Анна оставляет с Серёжей свои материнские чувства. В отношения с Вронским не входит добрая половина её души, остающаяся в прошлом, в бывшей семье Анны и Каренина. «Горе её было тем сильнее, – пишет Толстой, – что оно было одиноко. Она не могла и не хотела поделиться им с Вронским. Она знала, что для него, несмотря на то, что он был главною причиной её несчастья, вопрос о свидании её с сыном покажется самою неважною вещью. Она знала, что никогда он не будет в силах понять всей глубины её страданья; она знала, что за его холодный тон при упоминании об этом она возненавидит его. И она боялась этого больше всего на свете и потому скрывала от него всё, что касалось сына».

В критике часто высказывалась мысль о жестокости Каренина, его называли грубым тираном, на каждом шагу оскорбляющим свою жену. При этом ссылались на слова Анны о Каренине как «министерской машине». Но ведь во всех упрёках, бросаемых Анной своему мужу, есть субъективное раздражение. Это раздражение настолько сильно, что чуткая Анна изменяет самой себе: ослеплённая любовной страстью к Вронскому, она не замечает всей глубины переживаний Каренина.

Раздражительность Анны говорит и о каких-то добрых чувствах к брошенному мужу. В преувеличенно резких суждениях о нём есть попытка тайного самооправдания. В полубреду, на пороге смерти Анна проговаривается о теплящемся в глубине её души сочувствии к Каренину: «Его глаза, надо знать, – говорит она, обращаясь к Вронскому, – у Серёжи точно такие, и я их видеть не могу от этого…»

В материнское чувство Анны входит не только любовь к Серёже, но и духовное влечение к Каренину как отцу любимого сына. Ложь её в отношениях с Карениным и в том, что она живёт с ним без женской любви, и в том, что, порывая с ним, не может быть совсем равнодушной к нему, как мать к отцу своего ребёнка.

Душа Анны трагически раздваивается между Карениным и Вронским. «Не удивляйся на меня. Я всё та же… – говорит Анна в горячечном бреду, обращаясь к Каренину. – Но во мне есть другая, я её боюсь – она полюбила того, и я хотела возненавидеть тебя и не могла забыть про ту, которая была прежде».

Страшный сон Анны, в котором Вронский и Каренин одновременно ласкают её, является драматическим последствием неестественных попыток «соединить в одно любовника и отца своего ребёнка… то, что должно быть и не может не быть одним, но что у неё было два»[28].

Всем содержанием романа Толстой доказывает великую правду евангельского завета о таинстве Брака, о святости брачных уз. Драматична безлюбовная семья, где приглушены или вообще отсутствуют чувственные связи между супругами. Но не менее драматичен и разрыв семьи. Для чуткого человека он неизбежно влечёт за собой возмездие. Вот почему в любви к Вронскому Анна испытывает нарастающее ощущение непростительности своего «счастья». Жизнь с неумолимой логикой приводит героев к уродливой однобокости их чувств.

Эта однобокость особо оттеняется отношениями Левина и Кити: «Когда они пошли пешком вперёд других и вышли из виду дома на накатанную, пыльную и усыпанную ржаными колосьями и зернами дорогу, она крепче оперлась на его руку и прижала её к себе». И Левин «наедине с нею испытывал теперь, когда мысль о её беременности ни на минуту не покидала его, то, ещё новое для него и радостное, совершенно чистое от чувственности наслаждение близости к любимой женщине» (Курсив мой. – Ю. Л.).

Именно такого, свободного от чувственности, духовного единения нет между Анной и Вронским. Но без него невозможна ни дружная семья, ни супружеская любовь. Желание Вронского иметь детей Анна начинает объяснять тем, что «он не дорожил её красотой». В беседе с Долли Анна цинично заявляет: «…“Чем я поддержу его любовь? Вот этим?” Она вытянула белые руки перед животом».

В конце романа читатель уже не узнаёт прежней Анны. Пытаясь всеми силами удержать угасающую страсть Вронского, она поддразнивает его ревнивые чувства: «Бессознательно в это последнее время в отношении ко всем молодым мужчинам Анна делала всё возможное, чтобы возбудить в них чувство любви к себе». Отношения Анны и Вронского неумолимо катятся к трагическому концу.

Перед смертью она произносит приговор своему чувству: «Если бы я могла быть чем-нибудь, кроме любовницы, страстно любящей одни его ласки; но я не могу и не хочу быть ничем другим». «Ну, я получу развод и буду женой Вронского. Что же, Кити перестанет так смотреть на меня, как она смотрела нынче? Нет. А Серёжа перестанет спрашивать или думать о моих двух мужьях? А между мной и Вронским какое же я придумаю новое чувство? Возможно ли какое-нибудь не счастье уже, а только не мученье? Нет и нет! – ответила она себе теперь без малейшего колебания. – Невозможно! Мы жизнью расходимся, и я делаю его несчастье, он моё, и переделать ни его, ни меня нельзя».

В высшем свете, где живёт Анна, да и в самой Анне, ценности, связывающие людей глубокой общностью, расшатаны. А без них спасти личность от разрушения не может ничто, даже любовь, которая в холодеющем мире вырождается в губительную чувственную страсть. На потребу неутолимому чувственному голоду здесь бросается всё: «Вронский между тем, несмотря на полное осуществление того, чего он желал так долго, не был вполне счастлив… Это осуществление показало ему ту вечную ошибку, которую делают люди, представляя себе счастие осуществлением желания… Он скоро почувствовал, что в душе его поднялись желания желаний, тоска. Независимо от своей воли, он стал хвататься за каждый мимолётный каприз, принимая его за желание и цель… И как голодное животное хватает всякий попадающийся предмет, надеясь найти в нём пищу, так и Вронский совершенно бессознательно хватался то за политику, то за новые книги, то за картины».

Не случайно грозным предостережением Анне и Вронскому является им во сне русский мужик, копающийся в куче железа и бормочущий французские фразы. Вронский «проснулся в темноте, дрожа от страха, и поспешно зажёг свечу. “Что такое? Что? Что такое страшное я видел во сне? Да, да. Мужик-обкладчик, кажется, маленький, грязный, со взъерошенной бородкой, что-то делал нагнувшись и вдруг заговорил по-французски какие-то странные слова. Да, больше ничего не было во сне, – сказал он себе. – Но отчего же это было так ужасно?” Он живо вспомнил опять мужика и те непонятные французские слова, которые произносил этот мужик, и ужас пробежал холодом по его спине».

И сразу же вслед за этим кошмаром Анна говорит Вронскому:

«– …Я видела сон.

– Сон? – повторил Вронский и мгновенно вспомнил своего мужика во сне.

– Да, сон, – сказала она. – Давно уж я видела этот сон. Я видела, что я вбежала в свою спальню, что мне нужно там взять что-то, узнать что-то; ты знаешь, как это бывает во сне, – говорила она, с ужасом широко открывая глаза, – и в спальне, в углу, стоит что-то. <…> И это что-то повернулось, и я вижу, что это мужик маленький с взъерошенною бородой и страшный. Я хотела бежать, но он нагнулся над мешком и руками что-то копошится там…Она представила, как он копошится в мешке. Ужас был на её лице. И Вронский, вспоминая свой сон, чувствовал такой же ужас, наполнявший его душу.

– Он копошится и приговаривает по-французски, скоро-скоро и, знаешь, грассирует: “Ilfautlebattrelefer, lebroyer, lepétrir…”[29] И я от страха захотела проснуться, проснулась… но я проснулась во сне. И стала спрашивать себя, что это значит. И Корней мне говорит: “Родами, родами умрёте, родами, матушка…” И я проснулась…

– Какой вздор, какой вздор! – говорил Вронский, но он сам чувствовал, что не было никакой убедительности в его голосе».

Народная жизнь и христианская нравственность чужды в основах своих образу жизни «верхов». Мужик, бормочущий французские фразы, – страшный символ этого разрыва. Неспроста и кучеру Левина «скучно что-то показалось» в роскошном имении Анны и Вронского. Гибель Анны – следствие глубокого распада духовных связей, следствие тупика, в который заходит современная цивилизация.

Поиском иных, высоких и спасительных ценностей жизни занят второй герой романа, Константин Левин. Он предан деревне, земледельческому труду как первооснове существования. Взгляд Левина-земледельца остро схватывает извращённость потребностей и искусственность образа жизни дворянских верхов. Спасение от лжи современной цивилизации Левин видит не в реформах, не в революциях, а в нравственном возрождении человечества, которое должно повернуть жизнь с языческих на истинно христианские пути.

Первое семя такого возрождения забросил в душу Левина старичок-священник, у которого он перед венчанием был на исповеди:

«– Я во всём сомневаюсь. Я сомневаюсь иногда даже в существовании Бога, – невольно сказал Левин и ужаснулся неприличию того, что он говорил. Но на священника слова Левина не произвели, как казалось, впечатления.

– Какие же могут быть сомнения в существовании Бога? – с чуть заметною улыбкой поспешно сказал он.

Левин молчал.

– Какое же вы можете иметь сомнение о Творце, когда вы воззрите на творения Его? – продолжал священник быстрым, привычным говором. – Кто же украсил светилами свод небесный? Кто облёк землю в красоту её? Как же без Творца? – сказал он, вопросительно взглянув на Левина. <…>

– Вы собираетесь вступить в брак, и Бог, может быть, наградит вас потомством, не так ли? Что же, какое воспитание вы можете дать вашим малюткам, если не победите в себе искушение дьявола, влекущего вас к неверию? – сказал он с кроткою укоризной. – Если вы любите своё чадо, то вы, как добрый отец, не одного богатства, роскоши, почести будете желать своему детищу; вы будете желать его спасения, его духовного просвещения светом истины. Не так ли? Что же вы ответите ему, когда невинный малютка спросит у вас: “Папаша! кто сотворил всё, что прельщает меня в этом мире, – землю, воды, солнце, цветы, травы?” Неужели вы скажете ему: “Я не знаю”? Вы не можете не знать, когда Господь Бог по великой милости Своей открыл вам это. Или дитя ваше спросит вас: “Что ждёт меня в загробной жизни?” Что вы скажете ему, когда вы ничего не знаете? Как же вы будете отвечать ему? Предоставите его прелести мира и дьявола? Это нехорошо! – сказал он и остановился, склонив голову набок и глядя на Левина добрыми, кроткими глазами. <…>

Вернувшись в этот день домой, Левин испытывал радостное чувство того, что неловкое положение кончилось, и кончилось так, что ему не пришлось лгать. Кроме того, у него осталось неясное воспоминание о том, что то, что говорил этот добрый и милый старичок, было совсем не так глупо, как ему показалось сначала, и что тут что-то есть такое, что нужно уяснить.

“Разумеется, не теперь, – думал Левин, – но когда-нибудь после”. Левин, больше чем прежде, чувствовал теперь, что в душе у него что-то неясно и нечисто и что в отношении к религии он находится в том же самом положении, которое он так ясно видел и не любил в других…»

Во время посещения старца Амвросия в Оптиной пустыни Толстой не без гордости сообщал одному из знакомых: «…А вот сегодня мне отец Амвросий рассказал, что у него был какой-то человек и просил его принять в монастырь. На него, говорил этот человек, очень сильное впечатление произвёл мой рассказ об этой исповеди. Отец Амвросий, конечно, сам не читал “Анны Карениной” и спрашивал меня, где это я так хорошо написал про исповедь. Я в самом деле думаю, что написал хорошо».

Левин долго бьётся над загадкой гармонической уравновешенности и одухотворенной красоты трудящегося на земле крестьянина. Он долго не понимает, почему все его хозяйственные начинания встречаются мужиками с недоверием и терпят крах. И только в конце романа Левин совершает радостное открытие: его неудачи, оказывается, были связаны с тем, что он не учитывал духовные побуждения, которыми вдохновляется крестьянский быт и крестьянский труд. Общение Левина с подавальщиком Фёдором, беседа с ним завершают мировоззренческий переворот в душе героя: «Проработав до обеда мужицкого, до которого уже оставалось недолго, он вместе с подавальщиком вышел из риги и разговорился, остановившись подле сложенного на току для семян аккуратного жёлтого скирда жатой ржи.

Подавальщик был из дальней деревни, из той, в которой Левин прежде отдавал землю на артельном начале. Теперь она была отдана дворнику внаймы.

Левин разговорился с подавальщиком Фёдором об этой земле и спросил, не возьмет ли землю на будущий год Платон, богатый и хороший мужик той же деревни.

– Цена дорога, Платону не выручить, Константин Дмитрич, – отвечал мужик, выбирая колосья из потной пазухи.

– Да как же Кириллов выручает?

– Митюхе (так презрительно назвал мужик дворника), Константин Дмитрич, как не выручить! Этот нажмёт, да своё выберет. Он хрестьянина не пожалеет. А дядя Фоканыч (так он звал старика Платона) разве станет драть шкуру с человека? Где в долг, где и спустит. Ан и не доберёт. Тоже человеком.

– Да зачем же он будет спускать?

– Да так, значит – люди разные; один человек только для нужды своей живёт, хоть бы Митюха, только брюхо набивает, а Фоканыч – правдивый старик. Он для души живёт. Бога помнит.

– Как Бога помнит? Как для души живёт? – почти вскрикнул Левин.

– Известно как, по правде, по-Божью. Ведь люди разные. Вот хоть вас взять, тоже не обидите человека…»

Слова Фёдора пробуждают целую бурю в душе Левина: «Он сказал, что не надо жить для своих нужд, то есть что не надо жить для того, что мы понимаем, к чему нас влечёт, чего нам хочется, а надо жить для чего-то непонятного, для Бога, Которого никто ни понять, ни определить не может. И что же? Я не понял этих бессмысленных слов Фёдора? А поняв, усумнился в их справедливости? Нашёл их глупыми, неясными, неточными?

Нет, я понял его и совершенно так, как он понимает, понял вполне и яснее, чем я понимаю что-нибудь в жизни, и никогда в жизни не сомневался и не могу усумниться в этом. И не я один, а все, весь мир одно это вполне понимают и в одном этом не сомневаются и всегда согласны… Я ничего не открыл. Я только узнал то, что я знаю. Я понял ту силу, которая не в одном прошедшем дала мне жизнь, но теперь даёт мне жизнь. Я освободился от обмана, я узнал хозяина».

Толстой и «толстовство»

Вместе с Левиными сам Толстой принимает, как ему кажется, «народную веру». Именно после «Анны Карениной» он создает целую серию философско-религиозных работ, в которых излагает парадоксально понятое им христианское вероучение – «Исповедь», «Так что же нам делать?», «Критика догматического богословия», «Царство Божие внутри вас», «В чем моя вера?», «О жизни», «Не могу молчать» и др.

Толстой берёт из Евангелия только нравственные заповеди Спасителя, считая воскресение и вознесение Христа мифом и вымыслом древних народов. Но если Христос не Богочеловек, то и Церковь с её таинствами теряет всякий смысл. И Толстой приходит к полному отрицанию Церкви, вызывая в 1901 году решение Святейшего Синода об его отлучении. Учение Толстого превращается в ересь, близкую к ереси духоборов и других народных сект.

Религиозное самоуправство Толстого встречает умного оппонента в лице фрейлины императорского двора, воспитательницы царских детей Александры Андреевны Толстой. Дочь Андрея Андреевича Толстого, младшего брата толстовского дедушки, приходилась Льву Николаевичу двоюродной тёткой. Толстой очень её любил, к её мнениям прислушивался.

«Вы любите Христа, вы хотите следовать за Ним (в этом я убедилась с радостью), и, однако, мы не можем вполне понимать друг друга, потому что Вы упорствуете видеть в Нём только величайшего проповедника нравственных законов, не признавая Его Божественности, – утверждала Александра Андреевна. – Но я бессильна делать добро, лишать себя имущества и даже любить, не будучи предварительно соединена со Спасителем той таинственной, но вполне действительной связью, которая выше всяких умствований, или, проще сказать, не имеет с ними ничего общего, так как это есть откровение и сила, не зависящая от нас.

Что представляет собой человек без этой силы? Апостол Павел говорит о нём: “Добра, которого хочу, не делаю, а делаю зло, которого не хочу” (Рим. 7: 19). Это противоречие повторяется в душе всякого разумного существа. Да, я хочу добра, а моя греховная природа противится этому желанию на каждом шагу моей жизни. Кто же поможет мне победить эту двойственность? – Только Благодать Святого Духа, которую Христос велит призывать и которую обещает ниспослать всем, просящим её горячо и неотступно. Без этой помощи я впала бы, несомненно, в совершенное бессилие, между тем как Вы считаете возможным выполнение учения Христова силой собственной воли… Отняв у людей Божественную помощь, Вы создаёте путников голодных и алчущих, лишённых пищи и воды. Хватит ли у них силы донести до конца тяготу обязанностей, лежащих на них? “Без Меня, – говорит Господь, – не можете творити ничесоже”».

Толстой не берёт в расчёт, что христианин обладает не только естественными, но и благодатными силами. Он не хочет замечать, что без поддержки благодатных сил человек остаётся пленником своей отуманенной грехом природы. Изменить её лишь своими усилиями человек не может. Св. Феофан Затворник утверждает: «Кто творит по самонадеянности, со смелостью до дерзости, в самоугодие или человекоугодие, тот, хотя и в правых делах, образует в себе злой дух самоправедности, кичения и фарисейства».

Однако впавший в ересь Толстой не перестаёт быть великим художником, способным к постоянному духовному росту и неожиданным переменам. Своё вероучение он не возводит в непреложный догмат, как это делают его многочисленные ученики. И. А. Бунин в книге «Освобождение Толстого» приводит характерный эпизод разговора с Ильёй Львовичем, сыном писателя:

«– Ты знаешь, – говорил он мне во время великой войны, – ты, верно, удивишься, что я тебе скажу, а я всё-таки думаю, что отец, если бы он был жив теперь, был бы в глубине души горячим патриотом, желал бы нашей победы над немцами, раз уж начата эта война. Проклинал бы её, а всё-таки со страстью следил бы за ней. Ведь у него всегда было семь пятниц на неделе, его никогда нельзя было понять до конца.

– Ты, как все, тоже хочешь сказать, что он был так переменчив, неустойчив?

– Да нет, не то. Я хочу сказать, что его и до сих пор не понимают, как следует. Ведь он состоял из Наташи Ростовой и Ерошки, из князя Андрея и Пьера, из старика Болконского и Каратаева, из княжны Марьи и Холстомера… Ты знаешь, конечно, что сказал ему Тургенев, прочитав “Холстомера”? “Лев Николаевич, теперь я вполне убежден, что вы были лошадью!” – Одним словом, его всегда надо было понимать как-то очень сложно…»

Даже в романе «Воскресение» Толстой как художник оказывается крайне неоднозначным. С одной стороны, он даёт кощунственное описание богослужения в тюремной церкви, а с другой, создаёт поэтическую картину пасхальной службы: «Мужики крестились и кланялись, встряхивая волосами; женщины, особенно старушки, уставив выцветшие глаза на одну икону с свечами, крепко прижимали сложенные персты к платку на лбу, плечам и животу и, шепча что-то, перегибались стоя или падали на колени. Дети, подражая большим, старательно молились, когда на них смотрели. Золотой иконостас горел свечами, со всех сторон окружавшими обвитые золотом большие свечи. Паникадило было уставлено свечами, с клиросов слышались развесёлые напевы добровольцев-певчих с ревущими басами и тонкими дискантами мальчиков…

Всё было празднично, торжественно, весело и прекрасно: и священники в светлых серебряных с золотыми крестами ризах, и дьякон, и дьячки в праздничных серебряных и золотых стихарях, и нарядные добровольцы-певчие с маслеными волосами, и весёлые плясовые напевы праздничных песен, и непрестанное благословение народа священниками тройными, убранными цветами свечами, с всё повторяемыми возгласами: “Христос воскресе! Христос воскресе!”»

Толстой никогда не переставал любить жизнь высокой духовной любовью. И когда он воспринимал мир глазами художника, влюблённого в жизнь, многие религиозные умствования отступали или подвергались невольному сомнению. Вот характерное признание его в письме к С. А. Толстой от 6 мая 1898 года: «Назад ехал через лес тургеневского Спасского вечерней зарёй: свежая зелень в лесу и под ногами, звёзды в небе, запахи цветущей ракиты, вянущего берёзового листа, звуки соловья, гул жуков, кукушка и уединение, и приятное под тобой бодрое движение лошади, и физическое и душевное здоровье. И я думал, как думаю беспрестанно, о смерти. И так мне ясно было, что так же хорошо, хотя и по-другому, будет на той стороне смерти … <…> Я постарался вызвать в себе сомнение в той жизни, как бывало прежде, и не мог, как прежде, вызвать в себе уверенность».

В художественных произведениях Толстой часто и непроизвольно выходил за пределы своего «толстовства». Н. Н. Страхов писал ему в ноябре 1875 года: «Вы не моралист, Вы истинный художник; но нравственное миросозерцание всегда отзывается в художественных произведениях, и я с изумлением и радостью вникаю в Ваши образы, следя за этим миросозерцанием. Может быть, я скажу Вам то, что Вы сами не осознаёте. Отвлечённые нравственные правила всегда узки и односторонни, и в Ваших созданиях выражается гораздо больше, чем кто-нибудь, даже Вы сами, сможете формулировать отвлечённым языком».

Когда после духовного перелома Толстой обратился к религиозно-философским писаниям, он на собственном опыте пережил непреодолимый конфликт между литературной, художественной, и отвлечённой, философской, мыслью. 2 марта 1891 года Софья Андреевна Толстая записала в своём дневнике: «…Лёвочка грустен, я спросила: “Почему?” Он говорит: “Не идёт писание…” – “О чём?” – “О непротивлении”. Ещё бы шло! Этот вопрос всем и ему самому оскомину набил, и перевёрнут и обсуждён он уже со всех сторон. Ему хочется художественной работы, а приступить трудно. Там резонёрство уже не годится. Как попрёт из него поток правдивого, художественного творчества, – он его уже не остановит, а там вдруг непротивление окажется неудобным, а остановить поток невозможно, вот и страшно его пустить, а душа тоскует!»

Не религиозно-философские трактаты Толстого, а его художественное мироощущение в своём радостном жизнелюбии идёт навстречу Православию. Это тонко почувствовал в своё время В. С. Соловьёв. В специальном письме, обращённом к Толстому 2 августа 1894 года, он убеждал, что все произведения писателя доказывают непреложную истину Христова воскресения:

«1) Вы допускаете, что наш мир прогрессивно видоизменяется, переходя от низших форм и степеней бытия к высшим или более совершенным. 2) Вы признаёте взаимодействие между внутренней, духовною жизнью и низшею, физическою, и 3) на почве этого взаимодействия вы признаёте, что совершенство духовного существа выражается в том, что его собственная духовная жизнь подчиняет себе его физическую жизнь, овладевает ею.

Исходя из этих трех пунктов, я думаю, необходимо придти к истине воскресения. Дело в том, что духовная сила по отношению к материальному существованию не есть величина постоянная, а возрастающая. В мире животном она вообще находится лишь в скрытом, потенциальном состоянии; в человечестве она освобождается и становится явной. Но это освобождение совершается сначала лишь идеально в форме разумного сознания: я различаю себя от своей животной природы, сознаю свою внутреннюю независимость от неё и превосходство перед нею. Но может ли это сознание перейти в дело. Не только может, но отчасти и переходит. Как в мире животном мы находим некоторые зачатки или проблески разумной жизни, так в человечестве несомненно существуют зачатки того высшего совершенного состояния, в котором дух действительно, фактически овладевает материальною жизнью. Он борется с тёмными стремлениями материальной природы и покоряет их себе (а не различает только себя от них). От степени внутреннего духовного совершенства зависит бóльшая или меньшая полнота этой победы. Крайнее торжество враждебного материального начала есть смерть, то есть освобождение хаотической жизни материальных частей с разрушением их разумной, целесообразной связи. Смерть есть явная победа бессмыслия над смыслом, хаоса над космосом. Особенно это ясно относительно живых существ высшего порядка. Смерть человека есть уничтожение совершенного организма, то есть целесообразной формы и орудия высшей разумной жизни. Такая победа низшего над высшим, такое обезоружение духовного начала показывает, очевидно, недостаточность его силы. Но ведь эта сила возрастает. Для человека бессмертие есть то же, что для животного – разум; смысл животного царства есть животное разумное, то есть человек. Смысл человечества есть бессмертный, то есть Христос. Как животный мир тяготеет к разуму, так человечество тяготеет к бессмертию».

В. С. Соловьёв проницательно почувствовал, что искусство Толстого, вопреки его религиозно-философским постулатам, нисколько не враждебно христианству, а, напротив, исподволь служит ему и утверждает его.

О своеобразии реализма позднего Толстого

Вся безмерная широта толстовской личности выливалась в художественное творчество. В 1897 году Толстой записал в своём «Дневнике»: «Литература была белый лист, а теперь он весь исписан. Надо перевернуть или достать другой». И Толстой пытается перевернуть этот лист, отступая в позднем творчестве от своих собственных реалистических традиций. Классический реализм ХIХ века был сосредоточен на изображении сложных связей человека со средой от «голых» повестей Пушкина до психологически и живописно детализированных романов Толстого «Война и мир» и «Анна Каренина». Характер этих связей по мере развития реализма всё более совершенствовался и дифференцировался. Но к концу ХIХ века против такой дифференциации и детализации восстал сам Толстой.

В 1853 году он писал в «Дневнике»: «Я читал “Капитанскую дочку”, и увы! должен сознаться, что теперь уже проза Пушкина стара – не слогом, – но манерой изложения. Теперь справедливо – в новом направлении интерес подробностей чувства заменяет интерес самых событий. Повести Пушкина голы как-то». Но уже в «Анне Карениной» повествование у Толстого начинает тяготеть к пушкинской афористичности. Даже самое начало романа возникает, по его признанию, под влиянием незаконченного пушкинского отрывка «Гости съезжались на дачу».

В современной литературе Толстого не устраивает изобразительное начало, которое становится всё более изощрённым и самодовлеющим. Рассуждая о рассказе Б. (имелся в виду И. А. Бунин), Толстой сказал: «Сначала превосходное описание природы – идёт дождик – и так написано, что и Тургенев не написал бы так, а уж обо мне и говорить нечего. А потом девица – мечтает о нём. И всё это (девица и дождик) – для того только, чтобы Б. написал рассказ. Как обыкновенно, когда не о чём говорить, говорят о погоде, так и писатели… Я думаю, что всё это в литературе должно кончиться. Ведь просто читать более невозможно».

В предвестии надвигающихся на Россию грозных революционных потрясений появилась потребность в более активной и действенной позиции художника. На смену изобразительной функции языка искусства приходит функция выразительная, экспрессивная. Появляется тяга к максимальной прямоте художественного высказывания. И вот картина жизни в позднем творчестве Толстого как бы «упрощается» и обобщается.

Эта особенность реализма позднего Толстого, по мнению Е. Б. Тагера[30], сказалась со всей очевидностью в повести «Смерть Ивана Ильича» (1884–1886). В смертельной болезни Иван Ильич вспоминает школьный силлогизм из учебника логики: «Кай – человек, люди смертны, потому Кай смертен». Иван Ильич всё время считал, что этот силлогизм к нему не относится. «То был Кай-человек, вообще человек, и это было совершенно справедливо; но он был не Кай и не вообще человек, а он всегда был совсем, совсем особенное от всех других существо… Разве для Кая был тот запах кожаного полосками мячика, который так любил Ваня?»

Раньше Толстой сосредоточивал своё внимание на изображении «особенного существа» человека. Вспомним, например, его повесть «Детство». Теперь по методу художественного изображения Иван Ильич именно «Кай», а не «совсем особенное существо». И кожаный мячик со своим запахом в повести лишь назван, но не изображён. Внимание Толстого сосредоточивается не на индивидуальном, сложном и неповторимом характере, а на типовом, общехарактерном в нём, начиная с поэтики имён, нарочито безличных, массовых – Иван Ильич, Пётр Иванович.

В повести даётся суммарная характеристика жизни Ивана Ильича как «самой простой», «самой обыкновенной» и этим-то как раз и «самой ужасной». Лейтмотивом через всё повествование проходят фразы – «как всегда», «как все», «то же самое, что у всех». Если у раннего Толстого акцент делался на том, что «люди как реки», если разлив многообразных индивидуальностей наполнял безмерное пространство его романов, то теперь Толстой делает акцент на том, что многообразие относительно – «вода одинаковая во всех».

Это распространяется даже на описание Ильи Ильича на смертном одре: «Мертвец лежал, как всегда лежат мертвецы, особенно тяжело, по-мертвецки, утонувши окоченевшими членами в подстилке гроба, с навсегда согнувшеюся головой на подушке, и выставлял, как всегда выставляют мертвецы, свой жёлтый восковой лоб с взлизами на ввалившихся висках».

Как это описание отличается от изображения умершей маленькой княгини, жены князя Андрея, с её неповторимым, лишь ей свойственным выражением упрёка, застывшем на её лице! «Она мёртвая лежала в том же положении, в котором он видел её пять минут тому назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щёк, было на этом прелестном детском робком личике, с губкой, покрытой чёрными волосиками. “Я вас всех любила и никому дурного не делала и что вы со мной сделали? Ах, что вы со мной сделали?” – говорило её прелестное, жалкое, мёртвое лицо».

В творчестве Толстого до его религиозного перелома торжествует пафос отдельного, личного, ни на что не похожего. Писателя увлекает капризная прелесть неповторимого выражения лиц. Теперь же господствует пафос общего. Судьба Ивана Ильича как бы переадресуется каждому, всем. Это придаёт широкую масштабность замыслу повести. Толстой как будто бы хочет сказать, что нельзя жить так, как жил Иван Ильич, как живёшь ты, как живём мы все.

По точному замечанию И. А. Бунина, «наиболее заветной художественной идеей» Толстого было следующее: «взять человека на его высшей мирской ступени (или возвести его на такую ступень) и, поставив его перед лицом смерти или какого-либо великого несчастия, показать ему ничтожество всего земного, разоблачить его собственную мнимую высоту, его гордыню, самоуверенность… Отсюда и “постоянное стремление его видеть и развенчивать то, что таится в душе человека под всеми формами блестящей внешности”. Почему так преклонялся он перед “народом”? Потому, что видел его простоту, смирение; потому что миллионы его, этого простого, вечно работающего народа, жили и живут смиренной, нерассуждающей верой в Хозяина, пославшего их в мир с целью, недоступной нашему пониманию»[31].

Именно в простом деревенском парне Герасиме находит умирающий Иван Ильич ту правду, которая так нужна ему, уходящему из этого мира, ту правду, которой нет в окружающих его друзьях и даже в родных и близких: «Один только Герасим понимал это положение и жалел его. И потому Ивану Ильичу хорошо было только с Герасимом. Ему хорошо было, когда Герасим, иногда целые ночи напролёт, держал его ноги и не хотел уходить спать, говоря: “Вы не извольте беспокоиться, Иван Ильич, высплюсь ещё”; или когда он вдруг, переходя на “ты”, прибавлял: “Кабы ты не больной, а то отчего же не послужить?” Один Герасим не лгал, по всему видно было, что он один понимал, в чём дело, и не считал нужным скрывать этого, и просто жалел исчахшего, слабого барина».

Другим направлением в искусстве позднего Толстого стал цикл «народных рассказов» («Чем люди живы», «Ильяс», «Где любовь, там и Бог», «Упустишь огонь – не потушишь», «Много ли человеку земли нужно» и др.). В 1884 году Толстой вместе со своими помощниками организовал издательство «Посредник», печатавшее книги для народного чтения. «Народные рассказы» Толстого публиковались в этом издательстве. Главная их цель – нравственная проповедь, душеполезное чтение. Толстой опирался в них на традиции устного народного творчества и на легенды старинных Патериков, Прологов, из книги Четьи-Минеи. Он разъяснял в них народу, как нужно жить по-христиански, по-божески.

«В щемяще-человеческом говоре их слышится столь несвойственный Толстому голос странника, хлебнувшего из обманчивой чаши бытия и обретшего, наконец, покой от преходящих обольщений света, – писал об этих рассказах Л. М. Леонов. – Остаётся впечатление, что при помощи этих маленьких, на один глоток, сказаний Толстой стремился утолить извечную человеческую жажду правды и тем самым начертать подобие религиозно-нравственного кодекса, способного разрешить все социальные, семейные, международные, и прочие, на века вперёд, невзгоды, скопившиеся в людском обиходе от длительного нарушения ими Божественной правды».

Драматургия Толстого

В конце XIX века Толстой создаёт три драматических произведения, составившие целую эпоху в истории русского и даже западноевропейского театра. Своеобразие драматургии Толстого определяется целевыми установками, которые он ставил перед собой: «Для того чтобы точно определить искусство, надо прежде всего перестать смотреть на него как на средство наслаждения, а рассматривать искусство как одно из условий человеческой жизни. Рассматривая же так искусство, мы не можем не увидеть, что искусство есть одно из средств общения людей между собой». Толстой считал, что истинная драматургия должна побуждать человека к нравственному совершенствованию и обращаться к широким слоям народа.

Первую завершённую пьесу «Власть тьмы» (1886) Толстой и задумывает как религиозную народную драму. Полное её название – «Власть тьмы, или Коготок увяз, всей птичке пропасть». Первая часть названия восходит к Евангелию от Луки (Лк. 22: 53). Иисус Христос, обращаясь к арестующим Его стражникам, говорит: «теперь ваше время и власть тьмы».

Вторая часть – пословица, к которым в это время часто прибегал Толстой, создавая серию назидательных рассказов для народа. По точному замечанию Е. И. Поляковой, «современную трагедию он видит пьесой-проповедью, пьесой-притчей о великом грешнике. Это уже не простенькая притча о вреде пьянства, но именно трагедия, воплощение судьбы человека, погубившего свою жизнь. Она предназначена народному театру… Зрителям этого театра адресуется поучение и назидание, всем понятное, обозначенное в полном названии».

Понятие «тьмы» – понятие нравственное. Это «власть диких, слепых, звериных инстинктов над человеком, не находящим в себе сил для противостояния, потому что тьма эта наступает на него не только из внешнего мира, но и из внутреннего, захваченного в плен дьяволом. Эта трагедия распавшихся устоев, вековых традиций нравственной (а значит – естественной) жизни, и понятие “греха” предстает во “Власти тьмы” многозначно и, главное, “заразительно”, завораживающе. Грех для Толстого не есть некий безнравственный поступок. Грех для него – затягивающий в свое нутро процесс, который разрастается, подобно диким зарослям, охватывая всё большее и большее пространство душ человеческих. Это тяжкая цепь, это безысходность…», – отмечает исследователь творчества Толстого А. М. Зверев[32].

В то же время «Власть тьмы» – это трагедия нравственного просветления. Смысл её не сводится к социальному обличению буржуазных отношений, проникающих в народный мир. Сами эти отношения Толстой считает следствием глубокого религиозно-нравственного кризиса, охватившего в конце века всю Россию от верхов до народных глубин, М. Бахтин справедливо отмечал, что «Толстой имеет в виду вечную власть зла над индивидуальною душою, которая однажды согрешила… И победить эту тьму может только свет индивидуальной совести». В основе народной драмы лежит мысль о необходимости религиозного возрождения человека, потому что лишь в Слове Божием «была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин. 1: 3–5).

Поэтому во «Власти тьмы» появляются «характеры чистые, светлые: Аким, Анютка, Марина… Они ничего не в силах изменить в окружающей реальности, они вынуждены страдать, храня свою чистоту в охватившем всё вокруг пожаре греха, но они, в сущности, и есть идеал Толстого – те робкие светлячки, что разрывают беспросветность мрака…» (А. М. Зверев).

В комедии «Плоды просвещения» (1889) Толстой обращается к изображению «власти тьмы» в культурном слое русского общества – всеобщего увлечения спиритизмом и организацией бессмысленных обществ велосипедистов или поощрения борзых собак. Просвещённая «тьма» сталкивается в этой комедии с трезвой правдой крестьянской жизни. Народная реакция на происходящее в барском доме Звездинцевых даётся от лица пришедших к барину ходоков с просьбой спасти их от земельного утеснения.

В основу драмы «Живой труп» (1900 год, опубликована в 1911 году) Толстой положил основанную на реальных фактах психологическую коллизию. В «Дневнике» от 9 февраля 1894 года он записал: «Ясно пришла в голову мысль повести, в которой выставить бы двух человек: одного – распутного, запутавшегося, павшего до презрения только от доброты; другого – внешне чистого, почтенного, уважаемого от холодности, не любви». В основе драмы – любовный треугольник, в котором сталкиваются друг с другом запутавшийся Фёдор Протасов, разлюбивший свою жену Лизу, и Виктор Каренин, влюблённый в неё, внешне порядочный и преуспевающий, но внутренне холодный и нечуткий.

Драма Фёдора Протасова не замыкается в семейной жизни. Распад его семьи – результат всеобщей лжи и фальши, царящей в мире господ, к которому он принадлежит: «Всем ведь в нашем круге, в том, в котором я родился, три выбора – только три: служить, наживать деньги, увеличивать ту пакость, в которой живёшь. Это мне было противно, может быть не умел, но, главное, было противно. Второй – разрушать эту пакость; для этого надо быть героем, а я не герой. Или третье: забыться – пить, гулять, петь. Это самое я и делал. И вот допелся».

Искренний и честный, Фёдор принёс себя в жертву жене и её возлюбленному, устраивая, как Лопухов в «Что делать?», фиктивное самоубийство. Лиза получает свободу и венчается с Карениным. Однако спустя некоторое время собутыльник Фёдора узнаёт его историю и строчит донос. Известие о том, что Фёдор жив, вносит страшное смятение в семью Карениных и проясняет невысокую меру их человечности. «Лиза: Он жив. Боже мой! Когда он освободит меня!» – Каренин: «Это ужасно… И она двоемужница, и я преступник». – Лиза: «О, как я ненавижу его!»

В финале драмы привлекают к суду не только Федю Протасова, но и его жену как «двоемужницу». В сцене допроса Протасов произносит обличительную речь: «Живут три человека: я, он, она. Между ними сложные отношения – борьба добра со злом, такая духовная борьба, о которой вы понятия не имеете… И вы, получая двадцатого числа по двугривенному за пакость, надеваете мундир и с лёгким духом куражитесь над нами, над людьми, которых вы мизинца не стоите, которые вас к себе в переднюю не пустят. Но вы добрались и рады». Не видя теперь никакого выхода, Фёдор кончает жизнь самоубийством. Его смерть успокаивает и устраивает холодных и эгоистичных Карениных.

Роман «Воскресение»

В 1887 году известный юрист А. Ф. Кони поведал Толстому случай из своей практики – историю бедной девушки и её соблазнителя. В роли присяжного заседателя соблазнитель оказался участником суда над нею. Чтобы искупить свою вину, он решил жениться, но скоропостижная смерть девушки оборвала эти намерения.

История настолько заинтересовала Толстого, что он начал работать над «Коневской повестью». Первая редакция её относится к декабрю 1889 года. Рассказ в ней ведётся в хронологической последовательности – обольщение, суд и раскаяние.

Но в 1891 году Толстой оставил работу над повестью. Он пишет публицистические и социально-философские статьи – в том числе «Царство Божие внутри вас», – принимает участие в помощи голодающим. Завершив трактат «О жизни», в марте 1895 года Толстой возвращается к «Коневской повести». Теперь её замысел расширяется до романа под названием «Воскресение». Размышления Толстого над истинной и ложной жизнью в трактате «О жизни» включаются в текст этой редакции.

Объясняя поступок Нехлюдова, Толстой говорит, что в каждом человеке есть два душевных центра, два «я» – животное и духовное. Животное тянет к «стадному» существованию. Человек в его власти близорук. Жизнерадостный сластолюбец, бездумно отдающийся своим страстям, он во всём ищет наслаждения.

Но в человеке есть и другое существо, разумное, духовное. Оно стремится к нравственному совершенству, к чистой и бескорыстной любви. В истории Нехлюдова с Катюшей Масловой ужасна не любовь, а безответственное отношение к ней Нехлюдова, – результат торжества животной жизни. Первая редакция романа завершается соединением главных героев, «воскресших» к новой жизни.

Однако таким благополучным концом романа Толстой недоволен. С ним согласны и первые слушатели. 24 октября 1895 года Толстой записывает в «Дневнике»: «Брался за “Воскресение” и убедился, что это всё скверно, что центр тяжести не там, где должен быть… Думаю, что брошу. И если буду писать, то начну сначала». «Центр тяжести» романа в первой редакции падал на Нехлюдова, Катюша в нём – «мёртвая женщина». И только женитьба на Нехлюдове открывала перспективу её пробуждения. 5 ноября 1895 появляется в «Дневнике» Толстого новая запись: «Сейчас ходил гулять и ясно понял, отчего у меня не идёт «Воскресение». Ложно начато… Надо начать с неё».

И Толстой приступает к работе заново. К февралю 1896 года складывается вторая редакция, в которой повествование начинается с Катюши Масловой. В сопровождении конвоиров она отправляется в суд, а затем идёт рассказ о её прошлом. Однако от «натянутого» окончания Толстой ещё не отказался, а потому итогом проделанной работы он по-прежнему не удовлетворён. Появляется мысль оставить этот замысел, и Толстой переключается на повести «Отец Сергий» и «Хаджи Мурат», на трактат «Что такое искусство?».

Лишь через два с половиной года он вновь возвращается к отложенному замыслу. В новой, третьей редакции Толстой отказывается от благополучного конца. Катюша выходит замуж не за Нехлюдова, а за политического каторжника. В этой редакции Толстой высказывает мысль, которая определит всю дальнейшую работу над романом: «Чем больше Нехлюдов углублялся в мир каторги, тем больше центр тяжести его интереса он переносил из Масловой к общему вопросу и ко всем этим страдающим и развращающим людям». То есть внимание Толстого переключается от «воскресения» Нехлюдова и Катюши к более широкой социальной проблематике. В роман включаются картины жизни светского и чиновного Петербурга, каторжников и заключённых, деревенской жизни, взаимоотношений господ с народом. В роман входят образы русских революционных народников 1870–1880-х годов.

Так возникают последовательно 4, 5 и 6-я редакции романа. Особое место в них отводится новым главам, рисующим путь ссыльных и каторжных в Сибирь, сближение Катюши с политическими ссыльными. Нравственные проблемы о конфликте в человеке «духовной» и «животной» жизни погружаются теперь в контекст социальных вопросов о земле, собственности, о «выгодах» господ и интересах народа. Противоречия личного плана находят себе объяснение в противоречиях социальной жизни, которые нельзя решить личным воскресением двух главных героев романа. Об этом говорит Нехлюдову Катюша в прощальной сцене: «Что считаться? Наши счёты Бог сведёт…» Начав повествование «с неё», Толстой изменил не только сюжет, но и замысел всего произведения. На первый план выдвинулась судьба человека из народа и потянула за собой целый клубок общественных проблем. Катюша Маслова обретала при этом свой собственный путь, во многом расходящийся с путём Нехлюдова. А судьба Нехлюдова теряла самодовлеющий интерес и становилась всё более зависимой от судьбы Масловой – «человека из народа».

Роман печатался в популярном журнале «Нива» в 1899 году, на самом рубеже двух веков, и современники Толстого увидели в этом нечто символическое. «И вот на таких-то созданиях кончается век девятнадцатый и наступает двадцатый», – писал художественный критик В. В. Стасов. «Воскресение» – это, прежде всего, итог всего творчества Толстого и своеобразный синтез позднего его периода, вобравший в себя и сплавивший воедино лирическую страстность исповеди, пророческий пафос религиозно-философского трактата, простоту народного рассказа, социальную и психологическую проблематику повести. Но одновременно роман Толстого – итог всего искусства ХIХ века и начало искусства нового, получившего продолжение и развитие в литературе ХХ века.

Роман открывается описанием городской весны: «Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц, – весна была весною даже и в городе. Солнце грело, трава, оживая, росла и зеленела везде, где только не соскребли её, не только на газонах бульваров, но и между плитами камней, и берёзы, тополи, черёмуха распускали свои клейкие и пахучие листья, липы надували лопавшиеся почки; галки, воробьи и голуби по-весеннему радостно готовили уже гнёзда, и мухи жужжали у стен, пригретые солнцем. Веселы были и растения, и птицы, и насекомые, и дети. Но люди – большие, взрослые люди – не переставали обманывать и мучить себя и друг друга. Люди считали, что священно и важно не это весеннее утро, не эта красота мира Божия, данная для блага всех существ, – красота, располагающая к миру, согласию и любви, а священно и важно то, что они сами выдумали, чтобы властвовать друг над другом».

Как изменился голос Толстого! Это голос судьи и пророка, голос человека, познавшего истину и ощущающего за плечами сочувствие многомиллионного деревенского люда, глазами которого он видит и оценивает городскую жизнь. Картина весны символична: это суд над цивилизацией, мертвящей всё живое, загоняющей в бездушные, стандартные формы живую жизнь, угрожающей уничтожением природе и человеку.

В чём видит Толстой главные беды этой цивилизации? Прежде всего в чувстве стадности, в утрате человеческой личностью духовных забот. Почему князь Дмитрий Нехлюдов соблазнил воспитанницу в доме своих тёток, Катюшу Маслову, а потом её бросил? Потому, что «он перестал верить себе, а стал верить другим. Перестал же он верить себе, а стал верить другим потому, что жить, веря себе, было слишком трудно: веря себе, всякий вопрос надо решать всегда не в пользу своего животного “я”, ищущего лёгких радостей, а почти всегда против него; веря же другим, решать нечего было, всё уже было решено, и решено было всегда против духовного и в пользу животного “я”».

Пророческий гений Толстого предчувствует железную поступь приближающегося XX века, века борьбы сословий и классов, века массовых общественных движений, в которых захлебнётся индивидуальность и некогда сильный голос её стает «тоньше писка». Эту надвигающуюся на живую жизнь власть стандарта, обезличивающую людей, Толстой схватывает буквально во всём, от описания природы до портрета человека.

Вспомним, как рассказывает Толстой об утре Нехлюдова: «В то время когда Маслова, измученная длинным переходом, проходила с своими конвойными к зданию окружного суда, тот самый племянник её воспитательниц, князь Дмитрий Иванович Нехлюдов, который соблазнил её, лежал ещё на своей высокой, пружинной с пуховым тюфяком, смятой постели и, расстегнув ворот голландской чистой ночной рубашки с заутюженными складочками на груди, курил папиросу». Какую роль играют в описании подробности обстановки и внешнего вида Нехлюдова? О чём говорят эти «гладкие белые ноги», «полные плечи», «отпущенные ногти», «толстая шея», «мускулистое, обложившееся жиром белое тело»? Все штрихи к портрету Нехлюдова подчеркивают принадлежность героя к касте господ. Личности нет: она расплылась, растворилась в теле целого барского сословия. Если в «Войне и мире» Толстой искал в человеке индивидуальные, неповторимые признаки «особого существа», отличающегося от других, то теперь ему бросаются в глаза иные, стадные черты. В «Воскресении» проходят перед читателем генералы, министры, судьи, адвокаты, но Толстой с тревогой замечает, что все они являются «подробностями» одного бездуховного и обезличенного существа, жадного, грубого, эгоистичного.

Духовная смерть Нехлюдова связана с отказом от себя, от внутреннего чувства стыда и совести и с принятием образа жизни, типичного в господском кругу: «Но что же делать? Всегда так. Так это было с Шенбоком и гувернанткой, про которую он рассказывал, так это было с дядей Гришей, так это было с отцом… А если все так делают, то, стало быть, так и надо».

А то, что по его воле случилось с Катюшей, было так бесчеловечно и горько, что Катюша «о своём детстве и молодости, а в особенности о любви к Нехлюдову, никогда не вспоминала. Это было слишком больно. Эти воспоминания где-то далеко нетронутыми лежали в её душе. Даже во сне никогда не видала Нехлюдова. <…> Похоронила она все воспоминания о своём прошедшем с ним в ту ужасную тёмную ночь, когда он приезжал из армии и не заехал к тётушкам.

До этой ночи, пока она надеялась на то, что он заедет, она не только не тяготилась ребёнком, которого носила под сердцем, но часто удивлённо умилялась на его мягкие, а иногда порывистые движения в себе. Но с этой ночи всё стало другое. И будущий ребёнок стал только одной помехой.

Тётушки ждали Нехлюдова, просили его заехать, но он телеграфировал, что не может, потому что должен быть в Петербурге к сроку. Когда Катюша узнала это, она решила пойти на станцию, чтобы увидать его. Поезд проходил ночью, в два часа. Катюша уложила спать барышень и, подговорив с собою девочку, кухаркину дочь Машку, надела старые ботинки, накрылась платком, подобралась и побежала на станцию.

Была тёмная осенняя, дождливая, ветреная ночь. Дождь то начинал хлестать тёплыми крупными каплями, то переставал. В поле, под ногами, не было видно дороги, а в лесу было черно, как в печи, и Катюша, хотя и знала хорошо дорогу, сбилась с неё в лесу и дошла до маленькой станции, на которой поезд стоял три минуты, не загодя, как она надеялась, а после второго звонка. Выбежав на платформу, Катюша тотчас же в окне вагона первого класса увидала его. В вагоне этом был особенно яркий свет. На бархатных креслах сидели друг против друга два офицера без сюртуков и играли в карты. На столике у окна горели отекшие толстые свечи. Он в обтянутых рейтузах и белой рубашке сидел на ручке кресла, облокотившись на его спинку, и чему-то смеялся. Как только она узнала его, она стукнула в окно зазябшей рукой. Но в это самое время ударил третий звонок, и поезд медленно тронулся, сначала назад, а потом один за другим стали подвигаться вперёд толчками сдвигаемые вагоны. Один из играющих встал с картами в руках и стал глядеть в окно. Она стукнула ещё раз и приложила лицо к стеклу. В это время дёрнулся и тот вагон, у которого она стояла, и пошёл. Она пошла за ним, смотря в окно. Офицер хотел опустить окно, но никак не мог. Нехлюдов встал и, оттолкнув того офицера, стал спускать. Поезд прибавил хода. Она шла быстрым шагом, не отставая, но поезд всё прибавлял и прибавлял хода, и в ту самую минуту, как окно спустилось, кондуктор оттолкнул её и вскочил в вагон. Катюша отстала, но всё бежала по мокрым доскам платформы; потом платформа кончилась, и она насилу удержалась, чтобы не упасть, сбегая по ступенькам на землю. Она бежала, но вагон первого класса был далеко впереди. Мимо неё бежали уже вагоны второго класса, потом ещё быстрее побежали вагоны третьего класса, но она всё-таки бежала. Когда пробежал последний вагон с фонарём сзади, она была за водокачкой, вне защиты, и ветер набросился на неё, срывая с головы её платок и облепляя с одной стороны платьем её ноги. Платок снесло с неё ветром, но она всё бежала.

– Тетенька, Михайловна! – кричала девочка, едва поспевая за нею. – Платок потеряли!

“Он в освещённом вагоне, на бархатном кресле сидит, шутит, пьёт, а я вот здесь, в грязи, в темноте, под дождём и ветром – стою и плачу”, – подумала Катюша, остановилась и, закинув голову назад и схватившись за неё руками, зарыдала.

– Уехал! – закричала она.

Девочка испугалась и обняла её за мокрое платье.

– Тётенька, домой пойдём.

‘‘Пройдёт поезд – под вагон и кончено’’, – думала между тем Катюша, не отвечая девочке.

Она решила, что сделает так. Но тут же, как это и всегда бывает в первую минуту затишья после волнения, он, ребёнок – его ребёнок, который был в ней, вдруг вздрогнул, стукнулся и плавно потянулся и опять стал толкаться чем-то тонким, нежным и острым. И вдруг всё то, что за минуту так мучало её, что, казалось, нельзя было жить, вся злоба на него и желание отомстить ему хоть своей смертью, – всё это вдруг отдалилось. Она успокоилась, оправилась, закуталась платком и поспешно пошла домой.

Измученная, мокрая, грязная, она вернулась домой, и с этого дня в ней начался тот душевный переворот, вследствие которого она сделалась тем, чем была теперь. С этой страшной ночи она перестала верить в добро. Она прежде сама верила в добро и в то, что люди верят в него, но с этой ночи убедилась, что никто не верит в это и что всё, что говорят про Бога и добро, всё это делают только для того, чтобы обманывать людей».

Александр Блок, потрясённый этой трагической сценой, написал в 1910 году стихи под названием «На железной дороге»:

Под насыпью, во рву некошенном,

Лежит и смотрит, как живая,

В цветном платке, на косы брошенном,

Красивая и молодая.

Бывало, шла походкой чинною

На шум и свист за ближним лесом.

Всю обойдя платформу длинную,

Ждала, волнуясь, под навесом.

Три ярких глаза набегающих —

Нежней румянец, круче локон:

Быть может, кто из проезжающих

Посмотрит пристальней из окон…

Вагоны шли привычной линией,

Подрагивали и скрипели;

Молчали жёлтые и синие;

В зелёных плакали и пели.

Вставали сонные за стёклами

И обводили ровным взглядом

Платформу, сад с кустами блёклыми,

Её, жандарма с нею рядом…

Лишь раз гусар, рукой небрежною

Облокотясь на бархат алый,

Скользнул по ней улыбкой нежною…

Скользнул – и поезд в даль умчало.

Так мчалась юность бесполезная,

В пустых мечтах изнемогая…

Тоска дорожная, железная

Свистела, сердце разрывая…

Да что – давно уж сердце вынуто!

Так много отдано поклонов,

Так много жадных взоров кинуто

В пустынные глаза вагонов…

Не подходите к ней с вопросами,

Вам всё равно, а ей – довольно:

Любовью, грязью иль колёсами

Она раздавлена – всё больно.

Встреча с Катюшей Масловой на суде пробуждает в Нехлюдове давно спавшее в нём духовное существо. Ему становится «гадко и стыдно». Нехлюдов решает искупить свою вину перед обманутой им, опозоренной и падшей женщиной: «Женюсь на ней, если это нужно». «На глазах его были слёзы, когда он говорил себе это, и хорошие и дурные слёзы: хорошие слёзы потому, что это были слёзы радости пробуждения в себе того духовного существа, которое все эти годы спало в нём, и дурные потому, что они были слезы умиления над самим собою, над своей добродетелью».

Толстой теперь не самоустраняется, не прячется в герое, как это было в «Войне и мире». Он смело вторгается во внутренние переживания Нехлюдова, оценивает их от себя, вершит над ними суд. В первоначальном решении Нехлюдова есть нехорошее чувство господского эгоизма: ему приятно облагодетельствовать падшую женщину с высоты своего положения, он явно любуется своим благородным самопожертвованием, подавляя чувство стыда. Этот господский самовлюбленный взгляд глубоко оскорбляет Катюшу Маслову, пробуждает в ней полузабытое чувство личного достоинства, душевный протест: «Уйди от меня. Я каторжная, а ты князь, и нечего тебе тут быть… Ты мной в этой жизни услаждался, мной же хочешь и на том свете спастись! Противен ты мне, и очки твои, и жирная, поганая вся рожа твоя. Уйди, уйди ты!»

Получив первый урок, Нехлюдов задумывается о своём положении, и чувство стыда перед Катюшей осложняется стыдом перед всеми подвластными ему крестьянами. Он едет в деревню и мечтает о том, как обрадуются и растают от умиления и благодарности его мужики, когда он предложит им землю за невысокую цену. Увы! На лицах мужиков Нехлюдов читает не восторг, а скрытое презрение, недоверие и недовольство. Подобно Катюше, народ не даёт барину удовольствия почувствовать себя благодетелем.

Постепенно личный стыд перед Катюшей превращается у Нехлюдова в стыд перед массой безвинно осуждаемых и угнетаемых людей. Стыд за себя перерастает в стыд за всю касту господ, к которой он принадлежит. В романе даётся беспримерная критика государственного бюрократического аппарата, суда, церкви, экономического неравенства. Толстой подводит читателя к выводу о неизбежности коренного преобразования всей русской жизни.

Однако в споре о путях грядущего обновления зашедшей в тупик цивилизации Толстой отвечал революционерам решительным «нет!». Не случайно и в «Воскресении» революционеры – духовно ограниченные люди. В финале романа утверждается мечта Толстого о бескровной и ненасильственной «революции» на путях нравственного воскресения нации, духовного прозрения её. В Сибири Нехлюдов открывает Евангелие и читает пять спасительных заповедей из Нагорной проповеди Иисуса Христа.

Вместе с тем роман Толстого содержит в себе глубокое противоречие. Толстой думал, что человек собственными усилиями может изменить к лучшему себя и окружающий мир. Считая человека творением Божиим, близким к совершенству, он полагал, что морально-нравственный закон Христа люди могут исполнять сознательно, не нуждаясь в благодати и таинстве Евхаристии. Толстому казалось, что люди способны преодолеть социальную дисгармонию разумным исполнением христианских заповедей. И хотя Толстого сближает с Достоевским вера в возможность установления гармонии путём преображения человека, суть этого преображения, равно как и движущие силы его, писатели понимают по-разному.

Надежды Достоевского связаны с трактовкой 20-й главы Апокалипсиса. Он уповает на будущий миллениум – тысячелетнее Царство Иисуса Христа на земле. Достоевский возлагает надежду на Божественное вмешательство в судьбы человечества, полагая, что люди нуждаются в благодатной поддержке. Мировая гармония, о которой мечтает Достоевский, в корне отличается от исторического оптимизма Толстого и предполагает не моральное самоусовершенствование, а телесно-духовное преображение человека, обретающего с благодатной помощью Божией вечную жизнь и бессмертие.

Толстой убеждён, что Нехлюдов не нуждается в такой помощи, потому что Божественное начало присуще природе человека, потому что Царство Божие внутри нас: «Он молился, просил Бога помочь ему, вселиться в него и очистить его, а между тем то, о чём он просил, уже совершилось. Бог, живший в нём, проснулся в его сознании. Он почувствовал себя им и потому почувствовал не только свободу, бодрость и радость жизни, но почувствовал всё могущество добра. Всё, всё самое лучшее, что только мог сделать человек, он чувствовал себя теперь способным сделать».

Казалось бы, в душе Нехлюдова, почувствовавшего себя богом, устанавливается торжество духовных начал и его самоусовершенствование движется к оптимистическому финалу. Однако художественная реальность требует от автора жизненной правды, и Толстой, великий писатель-реалист, изменить этой правде не может.

Вот Нехлюдов в Кузминском решает отдать всю землю по недорогой цене крестьянам. Но даже с Богом в душе, «ему вдруг жалко стало и дома, который развалится, и сада, который запустится, и лесов, которые вырубятся, и всех тех скотных дворов, конюшен, инструментных сараев, машин, лошадей, коров, которые хотя и не им, но – он знал – заводились и поддерживались с такими усилиями. Прежде ему казалось легко отказаться от всего этого, но теперь ему жалко стало не только этого, но и земли и половины дохода, который мог так понадобиться теперь. И тотчас к его услугам явились рассуждения, по которым выходило, что неблагоразумно и не следует отдавать землю крестьянам и уничтожать своё хозяйство».

Вот Нехлюдов, решивший порвать со светской жизнью и отправиться по этапу вслед за Катюшей, после общения в Петербурге с аристократической знакомой Maiette, испытывает глубокие сомнения в правомерности своих решений: «В эту ночь, когда Нехлюдов, оставшись один в своей комнате, лёг в постель и потушил свечу, он долго не мог заснуть. Вспоминая о Масловой, о решении сената и о том, что он всё-таки решил ехать за нею, о своём отказе от права на землю, ему вдруг, как ответ на эти вопросы, представилось лицо Maiette, её вздох и взгляд, когда она сказала: “Когда я вас увижу опять?”, и её улыбка, – с такою ясностью, что он как будто видел её, и сам улыбнулся. “Хорошо ли я сделаю, уехав в Сибирь? И хорошо ли сделаю, лишив себя богатства?” – спросил он себя.

И ответы на эти вопросы в эту светлую петербургскую ночь, видневшуюся сквозь неплотно опущенную штору, были неопределённые. Всё спуталось в его голове. Он вызвал в себе прежнее настроение и вспомнил прежний ход мыслей; но мысли эти уже не имели прежней силы убедительности.

“А вдруг всё это я выдумал и не буду в силах жить этим: раскаюсь в том, что я поступил хорошо”, – сказал он себе, и, не в силах ответить на эти вопросы, он испытал такое чувство тоски и отчаяния, какого он давно не испытывал. Не в силах разобраться в этих вопросах, он заснул тем тяжёлым сном, которым он, бывало, засыпал после большого карточного проигрыша».

В финале романа Нехлюдов получает известие о помиловании Катюши. «Известие было радостное и важное: случилось всё то, чего Нехлюдов мог желать для Катюши, да и для себя самого». Но это известие почему-то не приносит герою радости и счастья. Он едет в острог сообщить Катюше о помиловании «с тяжёлым чувством исполнения неприятного долга».

И тут же, на обеде у генерала, «Нехлюдов весь отдался удовольствию красивой обстановки, вкусной пищи и лёгкости и приятности отношений с благовоспитанными людьми своего привычного круга, как будто всё то, среди чего он жил в последнее время, был сон, от которого он проснулся к настоящей действительности».

Получается, что Нехлюдов, почувствовав в себе Бога и себя богом, «самосовершенствуется» у Толстого в течение всего романа, но так и не достигает желанного «воскресения» в его конце. Толстой демонстрирует в финале его бессилие. Так великий художник вольно или невольно торжествует над религиозным ересиархом. Его религиозная доктрина не получает органического воплощения в художественном мире романа, обнаруживая свою ограниченность и нежизнеспособность.

Толстовцы абсолютизировали религиозно-философские статьи своего кумира, превратив его в основателя новой веры. Но Толстой, по справедливому замечанию С. Н. Булгакова, – не основатель, он – религиозный искатель и этим силён. Ему было дано знать тревогу исканий гораздо больше, нежели покой и радость религиозной жизни: «Величие религиозной личности Толстого, но вместе и её противоречивость и незавершённость, именно и выражается в том, что он сам никогда не смог успокоиться и установиться на своём учении, но постоянно выходил за его узкие рамки. Сам Толстой не вмещался в толстовство, в которое хотели загнать его прямолинейные фанатики его доктрины. Оно было для него временной формой успокоения, камнем под изголовьем, условным символом веры, сам же он продолжал жить во всю ширь своей личности и со всеми его противоречиями, как Толстой, а не как толстовец. Никогда не надо забывать, что в нём, кроме догматического вероучителя, жил прозорливец искусства, томился огненный дух, вечно мечущийся, вечно вопрошающий. И эту для нас наиболее драгоценную черту души Толстого, эту неумолчную тревогу исканий с ослепительной яркостью символизировали его последние дни»[33].

Толстой чувствовал приближение кровавой, страшной, разрушительной революции. Вероятно, его учение о «непротивлении злу насилием» было отчаянной попыткой предотвратить её. В 1910 году он написал очерк «Три дня в деревне», в котором, ссылаясь на американского мыслителя Генри Джорджа, пророчески утверждал: «“Сколь устойчивой ни казалась бы нам наша цивилизация, – говорит Генри Джордж, – а в ней развиваются уже разрушительные силы. Не в пустынях и лесах, а в городских трущобах и на больших дорогах воспитываются те варвары, которые сделают с нашей цивилизацией то же, что сделали гунны и вандалы с древней”.

Да, то, что лет двадцать тому назад предсказывал Генри Джордж, совершается теперь на наших глазах везде и с особенной яркостью у нас в России, благодаря удивительному ослеплению правительства, старательно подкапывающего ту основу, на которой стоит и может стоять какое бы то ни было общественное благоустройство.

Вандалы, предсказанные Джорджем, уже вполне готовы у нас в России. И они, эти вандалы, эти отпетые люди, особенно ужасны у нас, среди нашего, как это ни странно кажется, глубоко религиозного народа. Вандалы эти особенно ужасны у нас именно потому, что у нас нет того сдерживающего начала, следования приличию, общественному мнению, которое так сильно среди европейских народов. У нас либо истинное, глубоко религиозное чувство, либо полное отсутствие всяких, каких-либо сдерживающих начал: Стенька Разин, Пугачёв… И, страшно сказать, эта армия Стеньки и Емельки всё больше и больше разрастается благодаря таким же, как и пугачёвские, деяниям нашего правительства последнего времени с его ужасами полицейских насилий, безумных ссылок, тюрем, каторги, крепостей, ежедневных казней.

Такая деятельность освобождает Стенек Разиных от последних остатков нравственных стеснений. “Уже если учёные господа так делают, то нам-то и Бог велел”, – говорят и думают они.

Я часто получаю письма от этого разряда людей, преимущественно ссыльных. Они знают, что я что-то такое писал о том, что не надо противиться злу насилием, и большею частью, хоть и безграмотно, но с большим жаром возражают мне, говоря, что на всё то, что делают с народом власти и богатые, можно и нужно отвечать только одним: мстить, мстить и мстить».

Уход и смерть Л. Н. Толстого

В последние годы жизни Толстой нёс тяжкий крест напряженной духовной работы. Сознавая, что «вера без дела мертва», он пытался согласовать своё учение с тем образом жизни, который вёл. Он сознавал, какие неприятности родным и близким доставит его уход из Ясной Поляны, и ради любви к жене и детям, не вполне разделявшим его вероучение, Толстой смирялся, жертвовал личными побуждениями и желаниями. Именно самоотвержение заставляло его терпеливо сносить тот яснополянский быт, который во многом расходился с его убеждениями. Надо отдать должное и жене Толстого Софье Андреевне, которая с пониманием и терпением старалась относиться к его духовным исканиям и, в меру своих сил, пыталась смягчить остроту его переживаний.

Но чем быстрее шли к закату его дни, тем мучительнее сознавал он всю несправедливость, весь грех барской жизни среди окружавшей Ясную Поляну бедности. Он страдал от сознания фальшивого положения перед крестьянами, в которое ставили его внешние условия жизни. Он знал, что большинство его учеников и последователей с осуждением относились к «барскому» образу жизни своего учителя.

21 октября 1910 года Толстой сказал своему другу, крестьянину М. П. Новикову: «Я ведь от вас никогда не скрывал, что я в этом доме киплю, как в аду, и всегда думал и желал уйти куда-нибудь в лес, в сторожку, или на деревню к бобылю, где мы помогали бы друг другу. Но Бог не давал мне силы порвать с семьей, моя слабость, может быть, грех, но я для своего личного удовольствия не мог заставить страдать других, хотя бы и семейных».

От всякой собственности лично для себя Толстой отказался ещё в 1894 году, поступив так, как будто он умер, и предоставил владение всей собственностью жене и детям. Теперь его мучил вопрос, не совершил ли он ошибку, передав землю наследникам, а не местным крестьянам. Современники вспоминали, как горько рыдал Толстой, случайно наткнувшись на конного объездчика, тащившего застигнутого в господском лесу яснополянского старика-крестьянина, которого он хорошо знал и уважал.

Отношения Льва Николаевича с домашними особенно обострились, когда писатель официально отказался от гонораров за все свои сочинения, написанные им после духовного перелома. Всё это заставляло Толстого всё более и более склоняться к тому, чтобы уйти. Наконец, в ночь с 27 на 28 октября 1910 года он тайно покинул Ясную Поляну в сопровождении преданной ему дочери Александры Львовны и доктора Душана Маковицкого.

Что привело его сперва к скитским воротам Оптиной пустыни, войти в которые он не решился? Почему он захотел обосноваться рядом с Оптиной, в Шамордине, и снять комнатку неподалёку от кельи своей сестры Марии Николаевны, монахини женского монастыря? На эти вопросы мы не найдём ответа. На вопрос Марии Николаевны, почему он не побывал у старцев, Толстой ответил: «Да разве, ты думаешь, они меня примут? Ты не забудь, что истинно православные, крестясь, отходят от меня; ты забыла, что я отлучён, что я тот Толстой, о котором можно… да что, сестра!..»

Пришла весть, что в доме знают о месте его нахождения, и Толстой решил бежать далее. Он бежал ото всех: ему хотелось вырваться из того облака, который он сам создал и которое его окружало. Но тут, очевидно, Бог сжалился и прекратил его страдания. В дороге он заболел воспалением лёгких. Пришлось сойти с поезда и остановиться на станции Астапово Рязанской железной дороги.

Прибывшие в Астапово «толстовцы» прекратили доступ к писателю всех, кто не разделял основы их учения. Толстой умер без покаяния. «Хотя он и Лев был, но не мог разорвать кольца той цепи, которою сковал его сатана», – сказал о нем старец Варсонофий, который приехал на станцию Астапово, но не был допущен к умирающему писателю. А сам факт его пребывания в Астапове толстовцы скрыли ото Льва Николаевича. Даже Софье Андреевне под благовидным предлогом не разрешали свидания с умирающим мужем. «Все эти дни она металась между вагоном и домом, заглядывала в окна, пыталась силой прорваться к больному мужу, – вспоминали очевидцы. – Её впустили к нему только 7 ноября в пять часов утра, когда Толстой был уже без сознания».

Давний антагонист Толстого И. С. Тургенев в повести «Переписка» говорил: «Как облака сперва слагаются из паров земли, восстают из недр её, потом отделяются, отчуждаются от неё и несут ей, наконец, благодать или гибель, так около каждого из нас и из нас же самих образуется… как бы это сказать? образуется род стихии, которая потом разрушительно или спасительно действует на нас же. Эту-то стихию я называю судьбой… Другими словами и говоря просто: каждый делает свою судьбу, и каждого она делает…»

Окружившее Толстого облако ему прорвать не удалось. В ответ на хлопоты толстовцев умирающий произнес: «Нет, нет. Только одно советую помнить, что на свете есть много людей, кроме Льва Толстого, а вы смотрите на одного Льва».

«Истина… Я люблю много… как они…» – это были последние слова писателя, сказанные перед его кончиной 7 (20) ноября 1910 года.

Вопросы и задания

1. Пользуясь учебником, подготовьте рассказ о детстве, отрочестве и юности Льва Толстого.

2. Подготовьте сообщение «Счастливая, невозвратимая пора детства» по первой части трилогии Толстого «Детство», «Отрочество», «Юность». Постарайтесь при этом ответить на следующие вопросы: К каким открытиям в строении душевной жизни человека пришёл Толстой в повести «Детство»? В чём видит писатель преимущество детского мировосприятия? Какие перемены совершаются с душой человека при переходе в отроческий, а затем и в юношеский возраст?

3. Расскажите об участии Толстого в Крымской войне и обороне Севастополя, о «Севастопольских рассказах» как итоге этого периода в жизни и творчестве писателя. При подготовке обратите внимание на следующие вопросы: Как изменились взгляды Толстого в период Крымской войны? Почему «Севастопольские рассказы» можно считать вступлением к «Войне и миру»? Что такое «диалектика души» и как она переходит в «диалектику характера»? Как связана «диалектика души» с основами христианских убеждений Толстого?

4. Дайте характеристику прозы Толстого начала 1860-х годов («Казаки» и «Люцерн»). Обратите внимание на опровержение любимого Толстым Руссо, который питал иллюзию о возможности и благотворности возврата современного цивилизованного человека в естественное состояние. Прочитайте рассказ «Люцерн», утверждающий, что спасение от душевной анемии надо искать не на путях возврата к «естественному состоянию», а на путях возрождения в современном человеке христианских, духовных забот.

5. Используя материал учебника и дополнительную литературу, составьте план ответа на вопрос о творческой истории романа-эпопеи «Война и мир». Объясните, почему Толстой начал повествование с 1856 года, а затем перенёс действие к 1805 году? Какие современные проблемы волновали Толстого в период работы над «Войной и миром»?

6. Продумайте сообщение о жанровом своеобразии «Войны и мира», ответив в нём на такие вопросы: Что отличает «Войну и мир» от эпических замыслов западноевропейских писателей? Чем не похож характер человека в романе-эпопее Толстого на характеры героев классических западноевропейских романов? Какова особенность связи «частного» и «исторического» в романе-эпопее?

7. Подготовьте выступление на тему «Композиция романа-эпопеи “Война и мир”». Как осуществляются внефабульные художественные связи в романе-эпопее? Приведите примеры этих связей, указанные в учебнике и подмеченные вами при чтении «Войны и мира».

8. Расскажите о полемике Толстого с официальной исторической наукой его времени и о диаметрально противоположном этой науке взгляде Толстого на движущие силы истории. Покажите, опираясь на примеры из текста, два состояния общей жизни людей, проходящие через все произведение Толстого, – жизнь «миром», «всем народом», в согласии с тысячелетними христианскими ценностями, и жизнь ничем не контролируемым эгоистическим инстинктом, стадом, толпой.

9. Проанализируйте поведение Кутузова и поведение Наполеона в ходе военных событий. Объясните, почему Кутузова можно назвать слугой народа, а Наполеона – вождем толпы?

10. Какую роль в «мысли народной» играют у Толстого семейные и христианские мотивы?

11. Какие ценности Толстой считает незыблемой и вечной мерой измерения хорошего и дурного, отвергающей всякие претензии великой личности на неизмеримость её дел и поступков?

12. Проведите сопоставительный анализ жизненных путей Андрея Болконского и Пьера Безухова. Чем близки и чем далеки друг от друга эти герои?

13. Как изменяется характер князя Андрея от Аустерлица до Бородинского сражения и что в личности героя остаётся при этом неизменным?

14. Почему трагически обречена любовь Наташи к князю Андрею?

15. Какую роль в судьбе Пьера играет участие в Бородинском сражении и общение в плену с Платоном Каратаевым?

16. Подготовьте рассказ о Наташе Ростовой, отобрав связанные с ней ключевые эпизоды романа-эпопеи. В ходе рассказа попытайтесь ответить на такие вопросы: Что отличает Наташу Ростову от интеллектуальных героев романа-эпопеи? В чём источник её обновляющей жизненной силы, неизменно действующей на Андрея и Пьера?

17. Каков смысл эпилога «Войны и мира»?

18. Как изменился художественный метод Толстого в «Анне Карениной» и с чем связаны эти перемены?

19. Какое новое звучание получает в «Анне Карениной» в сравнении с «Войной и миром» семейная тема?

20. Как достигается в романе единство двух сюжетных линий – Анны и Левина?

21. В чём суть трагедии Анны Карениной, почему её любовь к Вронскому неумолимо вырождается в бездуховную, чувственную связь? Как соотносится в романе трагическая судьба Анны с тупиковыми путями, по которым в бешеной скачке несётся современная цивилизация?

22. Какой путь спасения от неминуемой катастрофы предлагает Толстой, характеризуя душевное состояние Левина в финале романа? Проанализируйте итог этих исканий – приход Левина к религиозному миросозерцанию через открытие нравственных христианских ценностей, живущих в народе (беседа Левина с крестьянином Фёдором о старике Фоканыче, который «для души живёт, Бога помнит»).

23. Подготовьте сообщение о религиозной ереси Толстого, используя материалы учебника.

24. Какие перемены происходят в реализме позднего Толстого при описании духовной смерти и воскресения Нехлюдова в романе «Воскресение»?

25. Подготовьте рассказ о последних днях жизни Толстого.

Николай Семёнович Лесков (1831–1895)

Художественный мир писателя

«Я люблю литературу как средство, которое даёт мне возможность высказать всё то, что я считаю за истину и благо; если я не могу этого сделать, я литературы уже не ценю: смотреть на неё как на искусство не моя точка зрения», – утверждал Н. С. Лесков. Он был убеждён, что литература призвана поднимать дух человеческий, что «цели евангельские» для нее дороже всех иных. Подобно Достоевскому и Толстому, Лесков ценил в христианстве практическую нравственность, устремленность к деятельному добру. В 1882 году он резко выступил против книги К. Н. Леонтьева «Наши “новые христиане”. Ф. М. Достоевский и граф Лев Толстой», в которой автор называл христианство этих писателей «розовым» и утверждал, что благоденствия на земле Христос не обещал, призывая терпеть зло и неправду как неизбежные и неустранимые.

«Вселенная когда-нибудь разрушится, каждый из нас умрёт ещё ранее, но, пока мы живём и мир стоит, мы можем и должны всеми зависящими от нас средствами увеличивать сумму добра в себе и кругом себя, – ответил Леонтьеву Лесков. – До идеала мы не достигнем, но если постараемся быть добрее и жить хорошо, то что-нибудь сделаем. Опыт показывает, что сумма добра и зла, радости и горя, правды и неправды в человеческом обществе может то увеличиваться, то уменьшаться, – и в этом увеличении или уменьшении, конечно, не последним фактором служит усилие отдельных лиц. Само христианство было бы тщетным и бесполезным, если бы оно не содействовало умножению в людях добра, правды и мира. Если так, то любвеобильные мечты Достоевского, хотя бы, в конце концов, они оказались иллюзиями, всё-таки имеют более практического смысла, чем зубовный скрежет г. Леонтьева».

В 1862 году Лесков вступил в полемику с публицистами журнала «Современник»: «Есть люди, уверенные, что русский народ по преимуществу материалист… Нам, напротив, кажется, что русский народ любит жить в сфере чудесного и живёт в области идей, ищет разрешения духовных задач, поставленных его внутренним миром. Он постоянно стремится к Богопознанию и уяснению себе истин господствующего вероучения». Поэтому «содействовать народному развитию» – значит «помогать народу сделаться христианином, ибо он этого хочет и это ему полезно».

Лесков уверенно на этом настаивал, потому что, в отличие от петербургских литераторов, обладал богатым жизненным опытом. «Мне не приходилось пробиваться сквозь книги и готовые понятия к народу и его быту, – говорил он. – Книги были добрыми мне помощниками, но коренником был я… Я не изучал народ по разговорам с петербургскими извозчиками, а я вырос в народе на Гостомельском выгоне… Я с народом был свой человек… Публицистических рацей о том, что народ надо изучать, я не понимал и не понимаю. Народ просто надо знать, как саму нашу жизнь, не штудируя её, а живучи ею».

Художественный мир Лескова обладает ярким своеобразием. Этого писателя не спутаешь ни с кем. Голос Лескова неповторим, его дарование самобытно. Прежде всего отметим чётко выраженную установку писателя на документализм, его недоверие к вымыслу, к игре воображения и творческой фантазии: «Знаете: когда читаешь в повести или романе какое-нибудь чрезвычайное событие, всегда невольно думаешь: “Эх, любезный автор, не слишком ли вы широко открыли клапан для вашей фантазии?” А в жизни, особенно у нас на Руси, происходят иногда вещи гораздо мудренее всякого вымысла – и между тем такие странности часто остаются незамеченными».

Очарованность красотою и многообразием мира – характерная особенность поэтики Лескова. «Жизнь очень нередко строит такие комбинации, каких самый казуистический ум в кабинете не выдумает», – говорил он. Поэтому в произведениях Лескова наряду с событиями, включёнными в цепочку причинно-следственных связей, есть события как бы беспричинные, внезапные. Царство случайного – это стихия непознанного и непознаваемого в жизни и судьбе человека, и Лесков-художник действует в согласии, в союзе с нею. Он говорит, что человеку – и писателю! – «даровано благодетельное неведение грядущего». И потому живая жизнь включает в себя огромное количество всяческих «вдруг»: над цепочкой событий, охваченных человеческим пониманием, выстраивается цепочка событий, вызывающих вопрос и удивление. В случае открывается «одно из проявлений Промысла Божия среди полнейшей немощи человеческой». Поэтому в пристрастии Лескова к изображению случайностей – не игра, не стремление заинтриговать читателя, а характерная особенность его художественного мироощущения. Писатель в своих произведениях не должен претендовать на полное объяснение всего происходящего в творении Божием.

Отсюда вытекает существенный признак таланта Лескова, который можно назвать «стыдливостью художественной формы». Классическим жанрам рассказа, повести или романа Лесков противопоставляет свой, менее стесняющий живую жизнь хроникальный способ повествования, сущность которого он объясняет так: «Я буду рассказывать не так, как рассказывается в романах, – и это, мне кажется, может составить некоторый интерес, и даже, пожалуй, новость, и даже назидание. Я не стану усекать одних и раздувать значение других событий: меня к этому не вынуждает искусственная и неестественная форма романа, требующая закругления фабулы и сосредоточения всего около главного центра. Жизнь человека идёт как развивающаяся со скалки хартия, и я её так просто и буду развивать лентою в предлагаемых мною записках».

Какой содержательный смысл имеет в творчестве Лескова это, странное на первый взгляд, недоверие к эстетике формы, к художественной завершённости, закруглённости, отточенности классических жанров романа, повести или рассказа? В самом совершенстве художественной формы ему видится деспотическая, как ложе Прокруста, претензия завершить не завершаемое, закруглить не округляющееся, остановить бесконечно растущую, изменяющуюся, находящуюся в процессе вечного творческого движения жизнь. Лесков-художник влюблён в русскую «ширь», в «безмерность», в богатые возможности своей страны и своего народа. Он бросает вызов «направленским мастерам», которые любят затягивать жизнь в готовые идеи или в отточенные жанровые формы, как в узкие мундиры. Но русская жизнь рвёт их по швам, выбивается наружу, торчит из образовавшихся прорех. Эстетические каноны классического романа волей-неволей сглаживают, отсекают, выдавливают за пределы готовой формы цветущую многосложность и пестроту русской жизни, её непредсказуемую случайность. За скобками остаются причудливые стечения жизненных обстоятельств, странные поступки героев. И вот Лесков находит для русской жизни более просторные и свободные жанровые формы, которые способны удержать её капризное и прихотливое многообразие.

Характерной приметой художественного мира Лескова является анекдотизм, обилие неожиданных поворотов и казусов в движении жизни, в структуре повествования. Анекдот – проявление энергии, таящейся в бытовой повседневности, он свидетельствует о том, что формы жизни ещё не застыли и не закаменели, что в ней возможны перемены, открыто движение в самые разные стороны. Анекдотизм – формообразующее начало в повествовательной прозе Лескова, заменяющее то, что в классическом романе, повести или рассказе выполняют композиционные событийные узлы – кульминации, к которым стянуты и которым подчинены, в конечном счёте, все взаимоотношения между героями.

У Лескова этих завязей или «узлов» великое множество, они растянуты по всей линии повествования. Они дают почувствовать неисчерпаемую сложность жизни, её богатые творческие возможности. Если в кульминационном событии романа реализуются все силы героя, то в хроникальном повествовании герои застрахованы от такого целеустремленного и однонаправленного движения, но потому и внутреннее содержание их характеров выявляется более полно и многогранно. Хроника – это как бы подготовка или пролог к будущему роману, который жизнью ещё не выявлен. Но зато жизнь обнаружила всю полноту своих возможностей, свой разлив, и ещё не видно пока, в какое русло она потом соберётся. Предмет повествования – цепь происшествий, ни одно из которых не претендует на единственность и всеохватность, не желает и не может подчинить себе другие, равновеликие и равноправные. Анекдоты, происшествия, конфликты ещё не сливаются в единое русло, не организуются между собою иерархически в единый фабульный ряд с завязкой, кульминацией и развязкой. Искусство Лескова движется против течения: если обычно писатель стремится к максимальной отточенности и завершённости художественной формы, то Лесков умышленно сдерживает и как бы размагничивает её. Совершая попятное движение, он с изумлением обнаруживает, какое богатое жизненное содержание ускользало от зрелых форм художественности, какая жизненная полнота скрывалась под ними.

Ослабленность сюжетно-композиционного единства произведения, рыхловатость внешней его организации компенсируется у Лескова единством внутренним, которое концентрируется в ярком образе рассказчика. Потому читать Лескова и понимать глубинный смысл его произведений нужно по-особому, вникая не только в ход событий, но и в саму манеру рассказа о них. В прозе Лескова существенно не только то, о чём рассказывается, но и то, как ведётся рассказ, какова личность рассказчика. Писатель ясно и отчётливо осознавал эту свою особенность, резко отличающую его повествовательную манеру от предшественников и современников. «Постановка голоса у писателя, – говорил он, – заключается в умении овладеть голосом и языком своего героя и не сбиваться с альтов на басы.

Когда я пишу, я боюсь сбиться: поэтому мои мещане говорят по-мещански, а шепеляво-картавые аристократы – по-своему. Вот это – постановка дарования в писателе. А разработка его не только дело таланта, но и особого труда. Человек живёт словами, и надо знать, в какие минуты жизни и у кого из нас какие найдутся слова. Изучить речи каждого представителя многочисленных социальных и личных положений – довольно трудно. Вот этот народный, вульгарный и вычурный язык, которым написаны многие страницы моих работ, сочинён не мною, а подслушан у мужика, у полуинтеллигента, у краснобаев, у юродивых и святош».

Обратим внимание, что в этом высказывании Лескова ощущается скрытая досада на то, что современники плохо понимают своеобразие его письма. Так оно и было. Лескова постоянно упрекали в излишней меткости и колоритности языка, пресыщенного русской солью, отягощённого курьёзами. Сетовали, что в нём нет «строгой, почти религиозной простоты стиля Лермонтова и Пушкина», «изящной и утончённой простоты гончаровского и тургеневского письма».

Ф. М. Достоевский утверждал, что Лесков говорит «эссенциями», перенасыщая речь своих персонажей «характерными словечками», подслушанными в жизни и собранными писателем в специальную тетрадь. Достоевский схватывает действительно существующее в искусстве Лескова явление, но даёт ему неверную интерпретацию. Ведь не только Лесков, но и сам Достоевский, как и любой другой писатель, не пассивно фотографирует жизнь в процессе творчества, а отбирает, типизирует, отсевая случайное и оставляя существенное, характерное. Только у Лескова, который «пишет не пластически, а – рассказывая», на первый план выступает типизация языка, художественно концентрированное изображение речи рассказчика. С этой целью он и прибегает к искусству речевой индивидуализации: фраза у него направлена не только на то, о чём рассказывается, но и на того, кто рассказывает. Фраза характеризует, прежде всего, самого рассказчика. «Сюжеты, характеры, положения» у Лескова вторичны, а первичен образ сказителя с его манерой рассказывания.

Излюбленная Лесковым форма сказа делает его повествования более свободными от жанровых, композиционных и иных литературных канонов. Поскольку единство, центр произведения сфокусирован на рассказчике, Лесков свободно обращается с сюжетом, перебивает нить повествования отступлениями, рассуждениями «по поводу» и «кстати». «Композиция сказа, – отмечает исследователь Л. Озеров, – динамична, подвижна, она как бы “на шарнирах”, может раздвигаться и сужаться, лишь бы не ослабевало внимание слушателей».

Россия Лескова пестра, горласта, многоголоса. Но всех рассказчиков объединяет общая родовая черта: они – русские люди, исповедующие православно-христианский идеал деятельного добра. Вместе с самим автором они «любят добро просто для самого добра и не ожидают никаких наград от него, где бы то ни было». Как православные люди, они чувствуют себя в этом мире странниками и не привязываются к земным, материальным благам. Всем им свойственно бескорыстно-созерцательное отношение к жизни, позволяющее остро ощущать её красоту. Сказители Лескова – люди художественно одарённые, устремлённые к спасению ближнего. Всем им свойственна «евангельская беззаботливость о себе».

Детство

Николай Семёнович Лесков родился 4 (16) февраля 1831 года в селе Горохове Орловского уезда в богатом имении дворянина М. А. Страхова, у которого служил управляющим дед писателя по матери – обедневший во время пожара Москвы в 1812 году дворянин Пётр Алферьев. Замужем за Страховым была его дочь, родная тётка Лескова. До восьми лет мальчик воспитывался в этом доме под присмотром бабушки Александры Васильевны Алферьевой, происходившей из рода московских купцов Колобовых, добродушной, любящей и религиозной женщины. С ней мальчик совершал путешествия по орловским монастырям на богомолья. «Едем, бывало, рысцой; кругом так хорошо; воздух ароматный, галки прячутся в зеленях, люди встречаются, кланяются нам, и мы им кланяемся. По лесу, бывало, идём пешком; бабушка мне рассказывает о двенадцатом годе, о можайских дворянах, о своём побеге из Москвы, о том, как гордо подходили французы, и о том, как их потом безжалостно морозили и били».

В доме Страхова вместе со своими двоюродными братьями Лесков получил основы светского воспитания и образования, усвоив приличные дворянину манеры и знание иностранных языков. Здесь же ему пришлось пережить и первые уколы самолюбия: мальчик обладал незаурядными способностями и своими успехами в учёбе опережал детей Страхова, за что и был неожиданно и грубо посрамлён. За отличные успехи и примерное поведение ему вручили однажды на семейном совете «награду» – обёртку от какого-то лекарства… «Сладок будешь – расклюют, горек будешь – расплюют», – говаривала не раз бабушка, как бы предчувствуя, что её внуку мудрость этой пословицы пригодится на всю жизнь.

Имение Страховых было оставлено. На смену ему пришел дом в Орле, «при отце, человеке очень умном, много начитанном, знатоке богословия, и при матери, очень богобоязненной и богомольной». «В Орле, в этом странном “прогорелом” городе, который вспоил на своих мелких водах столько русских литераторов, сколько не поставил их на пользу родины никакой другой», Лесковы жили на Третьей Дворянской улице, над самой речкой Орликом, рядом с глубоким оврагом, за которым располагался выгон с казёнными магазинами. Здесь летом учились солдаты. «Я всякий день смотрел, как их учили и как их били, – вспоминал Лесков. – Тогда это было в употреблении, но я так и не мог к этому привыкнуть и всегда о них плакал».

Неподалёку от дома была «монастырская слободка», где мальчик встречался с «многострадальными духовенными», которые его очень интересовали. «Они располагали меня к себе их жалкою приниженностью и сословной оригинальностью, в которой мне чудилось несравненно более жизни, чем в тех так называемых хороших манерах, внушением коих томил меня претенциозный круг моих орловских родственников. И за эту привязанность к орловскому духовенству я был щедро вознаграждён: единственно благодаря ей я с детства моего не разделял презрительных взглядов и отношений “культурных” людей моей родины к бедному сельскому духовенству». В отцовском доме будущий писатель «научился религии» у лучшего и в своё время известнейшего законоучителя Е. А. Остромысленского: «Это был орловский священник – хороший друг моего отца и друг всех нас, детей, которых он умел научить любить правду и милосердие».

Отец писателя Семён Дмитриевич Лесков был выходцем из потомственного духовенства Орловской губернии: «Мой дед, священник Дмитрий Лесков, и его отец, дед и прадед, все были священниками в селе Лесках, которое находилось в Карачёвском уезде Орловской губернии. От этого села “Лески” и вышла наша родовая фамилия – Лесковы». Дослужившись до чина коллежского асессора, отец Лескова получил звание дворянина, был избран заседателем в уголовную палату, но своим умом и твёрдостью убеждений нажил, как водится, много врагов и репутацию «крутого человека», которую и оправдал, вступив в конфликт с орловским губернатором.

Выйдя в отставку, отец продал дом вместе со всем имуществом в Орле и купил в Кромском уезде маленький хутор Панино при водяной мельнице с толчеёю, саде, двух дворах крепостных крестьян и около сорока десятин земли. «Восторг мой не знал пределов, – вспоминал об этом событии Лесков. – Тем же летом мы переехали из большого городского дома в очень уютный, но маленький деревянный дом с балконом, под соломенною крышею». «В деревне я жил на полной свободе, которой пользовался, как хотел. Простонародный быт я знал до мельчайших подробностей и до мельчайших же оттенков понимал, как к нему относятся из большого барского дома, из нашего “мелкопоместного курничка”, из постоялого двора и с поповки. А потому, когда мне привелось впервые прочесть “Записки охотника” И. С. Тургенева, я весь задрожал от правды представлений и сразу понял, что называется искусством. Всё же прочее, кроме ещё одного Островского, – мне казалось деланным и неверным».

Вскоре родители определили Лескова в Орловскую классическую гимназию, но учение в ней будущему писателю «не задалось». В 1846 году он отказался от переэкзаменовки в четвертый класс и был уволен вопреки желанию родителей. Так был положен «предел правильному продолжению учёности», о чём Лесков не раз потом пожалеет. Отец пристроил своенравного недоросля в уголовную палату вольнонаёмным служителем – писцом: в углу, за шкафом, на табуретке, с гусиным пером за ухом и помадной банкой вместо чернильницы.

Юность

Орловский период жизни Лескова оборвался внезапно. В мае 1848 года страшный пожар уничтожил значительную часть деревянного Орла, в июле того же года скоропостижно скончался в Панине от холеры отец. Осиротевшее семейство пригласил на жительство в Киев состоятельный дядюшка Лескова по матери Сергей Петрович Алферьев, профессор, декан медицинского факультета университета св. Владимира. 28 сентября 1849 года Лесков подал прошение в Киевскую казённую палату, а 31 декабря был зачислен в её штат и определён помощником столоначальника по рекрутскому столу ревизского отделения.

Суровую жизненную школу прошёл Лесков в рекрутской канцелярии, где «каждый кирпич, наверно, можно было бы размочить в пролившихся здесь родительских и детских слезах», море которых хлынуло в годы Крымской войны. Это была служба «более чем неприятная: обычаи и предания в области рекрутских операций были глубоко порочны, борьба с ними трудна, картины, проходившие перед глазами, полны ужаса и трагизма». Лесков поведал об этом своим читателям в рассказе «Владычный суд».

В мае 1857 года Лесков оставил канцелярию и покинул Киев. Его пригласил на службу Александр Яковлевич Шкотт, обрусевший англичанин, женатый на родной тётке писателя. Некоторое время Шкотт был управляющим богатейших имений графа Перовского, и Лесков занимался переселением орловских и курских крестьян в Волжское Понизовье. Затем в Пензенской губернии дядюшка основал штаб-квартиру английской компании, в которой Лесков занимался «хождением по делам». Дела свои компания вела чуть не по всей России, и Лесков в течение трёх лет в качестве доверенного от фирмы объездил всю страну – «от Чёрного моря до Белого и от Брод до Красного Яру». Когда потом Лескова спрашивали, откуда у него такое неистощимое знание своей страны, писатель постукивал по лбу и отвечал: «Всё из этого “сундука”. Прожив изрядное количество лет и много перечитав и много переглядев во всех концах России, я порою чувствую себя как Микула Селянинович, которого “тяготила тяга” знания родной земли, и нет тогда терпения сносить в молчании то, что подчас городят пишущие люди, оглядывающие Русь не с извозчичьего “передка”, а “летком летя”, из вагона экстренного поезда. Всё у них мимолётом – и наблюдения, и опыты, и заметки».

Вхождение в литературу

Разъезжая по Руси, Лесков давал в контору компании подробные письменные отчёты, которые попали однажды на глаза сведущих в литературе людей, обративших внимание на искромётный талант их автора. Появились первые его публикации в киевских газетах. А Лескову уже тридцать – редкий из русских писателей начинал так поздно своё вхождение в литературу. Но оно даётся Лескову легко в силу того богатого, можно сказать, исключительного жизненного опыта, который ему довелось приобрести.

Графиня Е. В. Сальяс, приступая к изданию газеты «Русская речь», через киевских знакомых приглашает Лескова в Москву. В начале января 1861 года он уже в качестве корреспондента «Русской речи» приезжает в Петербург и с головой погружается в литературное море, снискав на первых порах репутацию талантливого публициста и общественного деятеля. Темпераментный Лесков во всеоружии своего жизненного опыта вступает в непримиримую борьбу с питерскими «теоретиками». Сторонник нравственного совершенствования, проповедник духовного прогресса, Лесков решительно спорит как с либералами, так и с революционными демократами «Современника» и «Русского слова». Спор он ведёт на страницах газеты «Северная пчела». С 1862 года Лесков – ведущий сотрудник этого издания.

Писательская драма Лескова

Здесь-то именно его и подстерегает очередной «сюрприз» – страшный удар, с первых шагов подорвавший его литературную репутацию. На Духов день 28 мая 1862 года в Петербурге начались пожары. В народе возникли слухи, что это поджоги, осуществляемые врагами отечества, поляками и нигилистами. На страницах «Северной пчелы» Лесков выступает с передовой статьёй, в которой требует от правительства выяснить, «насколько основательны все эти подозрения в народе и насколько уместны опасения, что поджоги имеют связь с ниспровергателями всего гражданского строя нашего общества».

В кругах русских радикалов эта статья вызвала бурю гнева и возмущения. Лескова обвинили в том, что его статья – сознательная провокация, подталкивающая правительство к расправе над левыми силами. Писателя запугивали анонимными угрозами, пытались вызвать на дуэль. «Такой уж мы народ, – горько шутил Лесков. – Гнём – не парим, сломим – не тужим». Сломать Лескова, к счастью, не удалось. В полемике со своими противниками из революционно-демократического лагеря он создаёт серию романов: «Некуда» (1864), «Обойдённые» (1865), «На ножах» (1872).

Тогда Д. И. Писарев в статье «Прогулка по садам российской словесности» выносит Лескову, писавшему под псевдонимом Стебницкий, беспощадный приговор: «Меня очень интересуют два вопроса: 1) найдётся ли теперь в России… хоть один журнал, который осмелился бы напечатать на своих страницах что-нибудь выходящее из-под пера Стебницкого и подписанное его фамилией? 2) Найдётся ли в России хоть один честный писатель, который будет настолько неосторожен и равнодушен к своей репутации, что согласится работать в журнале, украшающем себя повестями и романами Стебницкого?»

Для писательской судьбы Лескова эта статья имела горькие последствия. Перед ним захлопнулись двери редакций большинства русских журналов: «Меня считали “зачумлённым” и “агентом III отделения”… При такой репутации я бился пятнадцать лет и много раз чуть не умирал от голода. Не имея никаких пороков по формуляру, я не мог себе устроить и службы, потому что либеральные директоры департаментов “стеснялись мнениями литературы”… Вору и разбойнику было легче найти место, чем мне… Я измучился неудачами и, озлобясь, дал зарок никогда не вступаться в защиту начал, где людей изводят измором. Но так поступали не одни нигилисты, а даже и охранители».

«Леди Макбет Мценского уезда»

Пробуждающийся в пореформенное время народ, по глубокому убеждению Лескова, нуждался в проповеди православно-христианских ценностей. Без них свобода могла оказаться в плену тёмных и разрушительных страстей. Эта тема трагически звучит у Лескова в повести «Леди Макбет Мценского уезда» (1865). Тематически произведение перекликается с драмой Островского «Гроза»: и там и тут – судьба молодой купчихи из бедной семьи, отданной за богатого, но немилого человека. Перекликаются даже имена: у Островского Катерина Кабанова, у Лескова – Катерина Измайлова. Но если в «Грозе» – трагический раскол христианских верований, то в «Леди Макбет Мценского уезда» – драма губительной языческой страсти.

В любви Катерины Львовны Измайловой к молодому приказчику Сергею отсутствует духовный мотив. В отличие от христианского райского сада, в котором молилась утреннему солнцу юная Катерина Островского, Катерина Измайлова переживает в своём саду не воздушные мечты, не духовные окрыления: тут «дышало чем-то томящим, располагающим к лени и к тёмным желаниям». «Посмотри, Серёжа, рай-то какой!» – восклицает Катерина «золотой ночью» под «полным погожим месяцем», когда она плещется в лунном свете и, покатываясь по мягкому ковру, резвится и играет с молодым мужниным приказчиком.

Своеволие безрассудной страсти, развернувшейся в Катерине Львовне «во всю ширь» её натуры, оборачивается двумя убийствами – свёкра и мужа, – совершающимися с какой-то хладнокровной жестокостью. Кульминации эта страсть достигает в сцене убийства ребёнка, где языческий мир сталкивается с миром христианским, от которого душа героини бесконечно далека.

В дом, где Катерина Измайлова чувствует себя полновластной хозяйкой, бабушка привозит маленького Федю, племянника убитого мужа и, как оказалось, его наследника. Преступление совершается в повечерии к великому празднику Введения во храм Пресвятой Богородицы. Уходя на службу, бабушка просит Катерину Львовну присмотреть за больным мальчиком: «Потрудись, Катеринушка, – ты мать, сама человек грузный, сама суда Божьего ждёшь: потрудись».

Уже обречённый Федя, ничего не подозревая, с детским простодушием говорит тётеньке о том, что он ждёт от бабушки «благословенного хлебца от всенощной», и предлагает ей прочесть житие его ангела, святого Феодора Стратилата: «Вот, угождал Богу-то». Речь идёт о великомученике, принявшем страдания и смерть за христианскую проповедь и разрушение языческих идолов.

Но «тётенька» со своим любовником душат беззащитного мальчика. Свидетелями страшного преступления оказываются прихожане, которые возвращаются от всенощной и заглядывают в окна дома Измайловых. Их крики и стук подобны Божьей каре за свершённое: «Стены тихого дома, сокрывшего столько преступлений, затряслись от оглушительных ударов: окна дребезжали, полы качались, цепочки висячих лампад вздрагивали и блуждали по стенам фантастическими тенями… Казалось, неземные силы колыхали грешный дом до основания».

С этого момента наступает возмездие. Сначала Катерина Львовна и Сергей судятся земным судом, терпят тяжкое физическое наказание и отправляются по этапу на каторгу. А потом приходит суд иной: те бесовские силы, которым отдавалась и служила Катерина Измайлова, восстают против неё (как «Бирнамский лес» в трагедии Шекспира, движущийся на Макбета, чтобы поглотить его). Служба страстному идолу приводит к тому, что этот идол карает Катерину Львовну. Её страсть, жуткая и губительная, столь же гнусно втаптывается в грязь ногами её соперницы, «девочки» Сонетки, новой полюбовницы Сергея.

Трагический финал повести не несёт в себе христианского просветления. Перед тем как увлечь свою обидчицу-соперницу в холодную, свинцовую Волгу, Катерина Измайлова хочет припомнить молитву, но шепчет слова: «Как мы с тобой погуливали, осенние долги ночи просиживали, лютой смертью с бела света людей спроваживали». Повинуясь им, как языческому заклинанию, «она вдруг вся закачалась, не сводя глаз с тёмной волны, нагнулась, схватила Сонетку за ноги и одним махом перекинулась с нею за борт парома». А когда Сонетка, вынырнув, вскинула руками, «из другой волны почти по пояс поднялась над водой Катерина Львовна, бросилась на Сонетку, как сильная щука на мягкопёрую плотицу, и обе более уже не показались».

Катерине Измайловой не откажешь в силе характера, в природной мощи её натуры. Преступления свои она совершает с какой-то наивной бесстыжестью. Языческий разгул страстей пугает Лескова: таким страстям в эпоху становления русской буржуазности даётся полный простор. «Всё истинно честное и благородное сникло: оно вредно и отстраняется, – люди, достойные одного презрения, идут в гору… Бедная родина! С кем она встретит испытания, если они суждены ей?» И вот Лесков «идёт искать тех праведников», без которых, по народному поверию, «не стоит ни один город, ни одно село». Этот поиск открывается циклом хроник «Старые годы в селе Плодомасове» (1869), «Соборяне» (1872), «Захудалый род» (1873–74).

«Соборяне» – шедевр и вершина зрелого творчества Лескова

Не случайно писатель открыл этой книгой первое и единственное прижизненное издание своих сочинений. Начиная с «Соборян», главным героем произведений писателя 1870–80-х годов окажется «праведник», человек, верящий в спасительную, преобразующую мир силу деятельного добра. Действие хроники протекает в вымышленном провинциальном городе Старгороде, главными её героями оказываются люди из духовенства – протопоп Савелий Туберозов, священник Захарий Бенефактов и дьякон Ахилла Десницын.

Лесков вводит в классическую литературу жизнь духовного сословия, игравшего ключевую роль в судьбах отечества, но обойдённого вниманием русских писателей XIX века. Имея в виду Н. Г. Помяловского с его «Очерками бурсы» да И. С. Никитина с «Дневником семинариста», Лесков говорит: «Мы не берём своих длиннополых героев от дня рождения их, и не будем рассказывать, много или мало секли их в семинарии. Это всё уже со всякой полнотою описано другими людьми, более нас искусными в подобных описаниях, – людьми, евшими хлебы, собираемые с приходов их отцами, и воздвигнувшими пяту свою на крохоборных кормильцев. Мы просто хотим представить людей старгородской поповки, с сокровенными помыслами тех из них, у кого были помыслы, и с наиболее выступающими слабостями, которые имели все они, зане все они были люди, и всё человеческое им было не чуждо».

Повествование в хронике ведёт автор-рассказчик, который родственно принимает в себя миросозерцание героев, становится на их точку зрения, пытается их глазами увидеть мир. Он находит средство заглянуть в их души, как смотрят в стеклянный улей, наблюдая, «как пчела строит свой дивный сот, с воском на освещение лица Божия, с мёдом на усладу человека». Сам склад речи духовного сословия здесь принят автором в свой внутренний мир, подобно тому, как это делает Некрасов в поэтическом «многоголосье» своей лирики. Форма сказа позволяет писателю высветить внутренний мир героев старгородской поповки изнутри, глубоко проникнуть в их психологию.

С этой же целью Лесков вводит в повествование дневник протопопа Савелия Туберозова, знакомит читателя с заметками «нотатками», которые он на протяжении долгой жизни своей заносил в «демикотонову»[34] книгу. Из дневника, записи которого охватывают период с 1830-х до 1860-х годов, мы узнаём о жизненной драме человека, пытавшегося в период кризиса духовных устоев русского общества отстоять и утвердить в людях созидательные ценности жизни, на которые Россия может и должна опереться в своём движении вперёд. Мы с горечью убеждаемся вместе с героями хроники, что эти ценности гаснут невостребованными. В хронике поставлен точный диагноз той болезни, катастрофические последствия которой переживает современная Лескову Россия 1870–80-х годов.

Мир старгородской поповки представлен Лесковым как Россия в миниатюре и как модель нормального, органического её развития. Дьякон Ахилла Десницын – это стихия народная, бурная, неуёмная, ещё не вошедшая в ровные жизненные берега. Захарий Бенефактов – священник, олицетворяющий Православие историческое с его кротостью и смирением, с его отрешённостью от грешной земли. Наконец, протопоп Савелий Туберозов – носитель близкого Лескову воинствующего Православия. Он устремлён к одухотворению земного мира, исполнен христианской воли, энергии и силы. Есть в характере отца Савелия что-то от непокорного, огнепального протопопа Аввакума. Пережив шестой десяток, он сохранил в себе «пыл сердца и всю энергию молодости». В коричневых, больших, смелых и ясных глазах его видны «и блеск радостного восторга, и туманы скорби, и слёзы умиления, и искры гнева – гнева не суетного, не сварливого, а гнева большого человека». Это идеал совершенного христианина, в котором достигнуто единство ума и сердца, духа и плоти, а всё разнообразие человеческих эмоций одухотворено изнутри верующим разумом.

Когда одна из читательниц высказала Лескову своё восхищение образом Ахиллы Десницына, писатель ответил ей с недоумением: «Рад и не рад, что Вам так понравился мой Ахилла. Вы должны были остановиться на ином лице… Ахилла добряк, прекрасного сердца и огромной личной преданности. Он написан хорошо, но он более забавен, чем возвышен. Задача художника в этом состоять не может. Это лицо не поднимает духа или только трогает его. Там есть поп Савелий, лицо цельное, сильное, поэтическое и вместе с тем вдохновенно гражданственное, человек разума, нежной любви, идеала и живой веры. Написав его, я почувствовал, что я имел высокое счастие что-то сделать, что может поднимать человека выше дел своекорыстия и плоти… Это олицетворение “благоволения в человецех”, с которым 1800 лет назад род человеческий в лице Вифлеемских пастухов получил поздравление от ангелов, певших под небом. Всё, что не поднимает духа человеческого, не есть искусство в том священном значении, какое понимал Фидий, изваивая своего олимпийского Зевса, и которое ещё более высоко разумеют художники-христиане. Сместите, пожалуйста, Ахиллу ступенями пятью пониже и полюбите тех, кто смирнее его, но во всём выше».

Ясно, что в Ахилле Десницыне представлена Россия, как она есть сейчас, а в Савелии Туберозове – чем она должна стать в процессе трудного исторического роста. В его характере собирается в ёмкий синтез всё ценное и жизнеспособное, что проглядывает стихийно и неупорядоченно в других героях хроники, в поэтической атмосфере жизни Старгорода.

Как русский человек, Савелий Туберозов – натура живая, поэтически одарённая, чуткая к красоте окружающего мира. Глазами художника описывает он эпизод из жизни бедняка Пизонского, взявшего на воспитание брошенного младенца. О благородном поступке этого человека все позабыли. «Но утром днесь поглядываю свысока на землю сего Пизонского да думаю о делах своих, как вдруг начинаю замечать, что эта свежевзоранная земля, чёрная, даже как бы синеватая земля необыкновенно как красиво нежится под утренним солнцем и ходят по ней бороздами в блестящем пере тощие чёрные птицы и свежим червём подкрепляют голодное тело. Сам же старый Пизонский, весь с лысой головы своей озарённый солнцем, стоял на лестнице у утверждённого на столбах рассадника и, имея в одной руке чашу с семенами, другою погружал зёрна, кладя их щепотью крестообразно, и, глядя на небо, с опущением каждого зерна, взывал по одному слову: “Боже! Устрой, и умножь, и взрасти на всякую долю человека голодного и сирого, хотящего, просящего и произволящего, благословляющего и неблагодарного”, и едва он сие кончил, как вдруг все ходившие по пашне чёрные глянцевитые птицы вскричали, закудахтали куры, и запел, громко захлопав крыльями, горластый петух, а с рогожи сдвинулся тот, принятый чудаком, мальчик, сын дурочки Насти; он детски отрадно засмеялся, руками всплескал и, смеясь, пополз по мягкой земле. Было мне всё это точно видение».

Мир увиден здесь глазами христианина-поэта. Труд сеятеля, в согласии с идеалами православного народа, вдохновляется молитвенным предстоянием труженика перед Богом, бескорыстным служением голодным и сирым, просящим, произволящим, благословляющим и неблагодарным. Весеннее пробуждение – Божий дар человеку. Красота трудового, жизнетворческого начала здесь нераздельна с красотой животворящей природы, с благодатью Творца, стоящего за нею.

Глазами одухотворённого протопопа рисует Лесков в шестой и седьмой главках хроники овеянную воздухом северной саги картину утреннего пробуждения Старгорода, когда «светозарный Феб быстро выкатил на своей огненной колеснице ещё выше на небо» и «в этом ярком и могучем освещении, весь облитый лучами солнца, в волнах реки показался нагой богатырь с буйною гривой чёрных волос на большой голове. Он плыл против течения воды, сидя на достойном его могучем красном коне, который мощно рассекал широкою грудью волну и сердито храпел тёмно-огненными ноздрями». В мире старгородской жизни скрыты могучие, начиная с дохристианской античности, потенциальные силы, подпитывающие дух отца Савелия, дающие ему жизненную опору.

Вдохновенным христианским поэтом-проповедником предстаёт отец Савелий и перед своими прихожанами, когда в художественной импровизации он указывает им на стоящего у двери Пизонского и рисует его образ жизни как образец для «именитых сограждан»: «Хотя я по имени его и не назвал, но сказал о нём как о некоем посреди нас стоящем, который, придя к нам нагий и всеми глупцами осмеянный за своё убожество, не только сам не погиб, но и величайшее из дел человеческих сделал, спасая и воспитывая неоперённых птенцов. Я сказал, сколь сие сладко – согревать беззащитное тело детей и насаждать в души их семена добра. Выговорив это, я сам почувствовал мои ресницы омоченными и увидал, что и многие из слушателей стали отирать глаза свои и искать очами по церкви <…>

“Нет его, нет, братия, меж нами! ибо ему не нужно это слабое слово моё, потому что слово любве давно огненным перстом Божиим начертано в смиренном его сердце. Прошу вас, – сказал я с поклоном, – все вы, здесь собравшиеся достопочтенные и именитые сограждане, простите мне, что не стратига превознесенного вспомнил я вам в нашей беседе в образ силы и в подражание, но единого от малых, и если что смутит вас от сего, то отнесите сие к моей малости, зане грешный поп ваш Савелий, назирая сего малого, не раз чувствует, что сам он перед ним не иерей Бога Вышнего, а в ризах сих, покрывающих моё недостоинство, – гроб повапленный. Аминь”». До глубины сердец доходят такие проповеди, и не одна слеза падает на руку протопопа, когда он подаёт прихожанам крест при отпусте.

Но Туберозов-поэт неугоден сильным мира сего. Поступает донос в консисторию о том, что отец Савелий проповедует импровизацией с указанием на лица и конкретные факты из жизни. Праведника вызывают в город на объяснение. Тридцать шесть дней держат его в строгом посте, на ухе без рыбы, а потом объявляют запрет на проповедь без цензуры консисторского чиновника Троадия.

«Но этого никогда не будет, – возмущается протопоп, – я буду нем, как рыба. Прости, Вседержитель, мою гордыню, но я не могу с холодностию бесстрастною совершать дело проповеди. Я ощущаю порой нечто на меня сходящее, когда любимый дар мой ищет действия; мною тогда овладевает некое, позволю себе сказать, священное беспокойство; душа трепещет и горит, и слово падает, как угль горящий». Как пушкинский пророк, он чувствует призвание «глаголом жечь сердца людей». Но светское и духовное начальство накладывает запрет, запирает живые уста протопопа: «Молчи!».

Его заступничество за бедное сельское духовенство консисторские чиновники обращают в шутку, заявляя, что «бедному удобнее в Царство Божие внити». Да ещё вспоминают анекдот об академическом студенте, ставшем знаменитым святителем: на вопрос владыки, имеет ли он состояние, студент ответил, что имеет: движимое – дом, который от ветра качается, и недвижимое – матушку да коровку бурую, кои обе ног не двигают».

С тревогой замечает протопоп на лицах людей, облачённых властью, выражение какой-то глумливой весёлости в обстоятельствах более печальных и трагических, нежели смешных. В шутку обращают они всё, что требует отношения серьёзного, государственного. В разговоре с губернатором из немцев вступается отец Савелий за несчастных крепостных, работающих на помещика по воскресным дням и даже в двунадесятые праздники, сетует на великую от этой пагубы бедность народную: по целым сёлам нет ни у кого ни ржи, ни овса. А сановник, зло отшучиваясь, кричит: «Да что вы ко мне с овсом пристали!.. Я-де не Николай Угодник, я-де овсом не торгую!» А попытки вразумить губернатора кончаются тем, что протопопа лишают благочиния.

Сопоставляя нравственное состояние современного общества с трудами отцов Восточной Церкви, отец Савелий приходит к печальному заключению, что «христианство на Руси ещё не проповедано»: «Да, сие бесспорно, что мы во Христа крестимся, но ещё во Христа не облекаемся». А власти, светские и духовные, с какой-то злоехидной шутливостью делают всё возможное и невозможное, чтобы эту проповедь прекратить.

Наблюдательный ум протопопа, томящийся в вынужденном бездействии, замечает, что против духовных устоев России действуют не только доморощенные нигилисты типа Варнавы Препотенского. Даже самые высокие сановники, наделённые государственной властью, исподволь подрывают эту власть заодно с нигилистами: «Вижу, что нечто дивное на Руси зреет и готовится систематически; народу то потворствуют и мирволят в его дурных склонностях, то внезапно начинают сборы податей и поступают тогда беспощадно, говоря при сем, что сие “по царскому указу”. Дивно, что всего сего как бы никто не замечает, к чему это клонит».

На глазах у протопопа вырастает поколение «без идеала, без веры, без почтения к деяниям предков великих». А люди просвещённые, призванные душою болеть за отечество, относятся к этому с каким-то преступным попустительством. Местный предводитель дворянства Туганов раздражённо говорит отцу Савелию: «Да что же ты ко всем лезешь, ко всем пристаёшь: “идеал”, “вера”? Нечего, брат, делать, когда этому всему, видно, время прошло».

Обстоятельствами русской жизни протопоп ставится в положение «лишнего человека», которого окружающая среда превращает в «умную ненужность». Его заступничество за бедное духовенство консисторские чиновники обращают в шутку. Его проповеди в защиту нравственного достоинства малых и слабых местные чиновники квалифицируют как бунт. Опасность перерождения, отказа от высокого призвания пастыря остро осознаёт протопоп: «Ах, в чём проходит жизнь! Ах, в чём уже прошла она! … Есть что-то, чего нельзя мне не оплакивать, когда вздумаю молодые свои широкие планы и посравню с продолженною мною жизнию моею! … Нужусь я, скорблю и страдаю без деятельности…»

Но, по сравнению с лишним человеком, у героя Лескова есть одно и немалое преимущество. Это характер цельный, лишённый раздвоенности, противоречия между словом и делом. Источник его силы – глубокая вера в Бога, дающая ему возможность выстоять при любых обстоятельствах. Эта вера помогает ему быть снисходительным к человеческим слабостям, прощать людям их непостоянство и легковерие.

Эта вера, наконец, спасает отца Савелия от одиночества. Когда засыпает от утомления даже самый верный друг, жена протопопа Наталия Николаевна, которая не в силах понять слабым женским умом его сокровенные мысли, отец Савелий остаётся в духовном общении с Тем, Кто никогда не изменит и даст руку помощи в любых обстоятельствах.

Непокорный протопоп решает, вопреки воле начальства, выступить в храме с обличительной речью «в духе крепком, в дыхании бурном, чтобы сами гасильники загорелись». Он верит в духоносную силу слова, вышедшего из уст верующего человека. Готовясь к этой проповеди, Савелий укрепляет свой дух, обращаясь к древним легендам о русских праведниках. Он верит в чудесную силу этих легенд, сравнивает их с живоносными источниками: «Живите, государи мои, люди русские, в ладу со своею старою сказкой. Чудная вещь старая сказка! Горе тому, у кого её не будет под старость! …О, как бы я желал умереть в мире с моею старою сказкой».

Есть в окрестностях Старгорода святое место: под горой у лесной опушки бьёт из-под земли источник: «Тут будто некогда, разумеется, очень давно, пал изнемогший в бою русский витязь, а его одного отвсюду облегла несметная сила неверных. Погибель была неизбежна; и витязь взмолился Христу, чтобы Спаситель избавил его от позорного плена, и предание гласит, что в то же мгновение из-под чистого неба вниз сверкнула стрела и взвилась опять кверху, и грянул удар, и кони татарские пали на колени и сбросили своих всадников, а когда те поднялись и встали, то витязя уже не было, и на том месте, где он стоял, гремя и сверкая алмазною пеной, бил вверх ключ высокою струёй студеной воды, сердито рвал рёбра оврага и сребристым ручьём разбегался вдали по зелёному лугу».

С тех пор «родник почитают чудесным, и поверье гласит, что в воде его кроется чудотворная сила, которую будто бы знают даже звери и птицы. Это всем ведомо, про это все знают, потому что тут всегдашнее таинственное присутствие ратая веры. Здесь вера творит чудеса, и оттого всё здесь так сильно и крепко, от вершины столетнего дуба до гриба, который ютится при его корне».

Накануне проповеди-подвига отец Савелий, объезжая храмы, входящие в его благочиние, останавливается у святого источника на отдых. И тут свершается чудо: старая сказка оживает. Набегает на чистое небо грозная туча. «И вдруг, в тёмно-свинцовой массе воды, внезапно сверкнуло и разлилось кровавое пламя. Это удар молнии, но что это за странный удар! Стрелой в два зигзага он упал сверху вниз и, отражённый в воде, в то же мгновение, таким же зигзагом взвился на небо. Точно небо с землёю переслалось огнями; грянул трескучий удар, как от массы брошенных с кровли железных полос, и из родника вверх целым фонтаном взвилось облако брызг».

В этом происшествии отец Савелий видит Божье благословение на свою обличительную проповедь, которую он произносит в храме. Протопоп говорит в ней о безмерном нашем умствовании, порабощающем разум, о неточности наших сведений о душе, о непонимании натуры человека и проистекающем отсюда бесстрастном равнодушии к добру и злу. Он говорит о великой утрате заботы о благе родины. Он призывает народ молиться о том, чтоб сердце государя было не в руках человеческих, но в руках Божиих. Он горько сетует, что народ небрежёт этой заботою, что даже в праздничные дни храм Божий остаётся пустым. Он порицает «молитвенников», слуг лукавых и ленивых, молитва которых – не молитва, а торговля в храме. Следуя примеру Иисуса Христа, он порицает и осуждает торговлю совестью:

«Церкви противна сия наёмничья молитва. Может быть, довлело бы мне взять в руки вервие и выгнать им вон торгующих ныне в храме сем, да не блазнится о лукавстве их верное сердце. Да будет слово моё им вместо вервия. Пусть лучше будет празден храм, я не смущуся сего: я изнесу на главе моей тело и кровь Господа Моего в пустыню и там пред дикими камнями в затрапезной ризе запою: “Боже, суд Твой цареви даждь и правду Твою сыну цареву”, да соблюдется до века Русь, ей же благодеял еси! Не положи её, Творче и Создателю, в посмеяние народам чужим, ради лукавства слуг её злосовестливых и недоброслужащих».

Громовой проповедью протопопа под сводами старгородского храма завершилась жизнь праведника, и открылось его житие. Отца Савелия увозят в губернский город и заключают в монастырскую тюрьму. Тяжкие мытарства проходит герой Лескова, прежде чем получает освобождение без права церковной службы. Но и в предсмертной исповеди отец Савелий остаётся не сломленным воином. Покидая этот мир, он говорит о своих недругах: «Как христианин, я прощаю им моё перед всеми поругание, но то, что, букву мёртвую блюдя, они здесь живое дело губят, ту скорбь я к престолу Владыки Царей положу и сам в том свидетелем стану…»

Рядом с отцом Савелием в хронике выведен яркий образ дьякона Ахиллы Десницына. По утверждению И. В. Столяровой[35], «Ахилла и Савелий – это русский национальный характер на разных стадиях развития». В отличие от завершённой и цельной личности протопопа, образ дьякона представлен в движении. Ахилла Десницын – это герой, олицетворяющий крещёную православную Русь в её трудном духовном восхождении к свету Христовой истины. В самом начале хроники Ахилла – воплощение младенческой, ещё не укрощенной духоносным разумом, стихийной силы и мощи. «Дитя великовозрастное, – говорит о нём с улыбкой отец Савелий. – Не осуждай его… тяжело ему сонную дрёму весть, когда в нём одном тысяча жизней горит». Эмоции в душе этого богатыря преобладают над разумом, он не способен к отвлечённому мышлению и не в состоянии овладеть премудростями богословской науки. Инспектор духовного училища назвал его «дубиной, протяжённо сложенной», а отец-ректор, глядя на этого славянского богатыря и удивляясь его силе и бестолковости, резонно возражал: «Недостаточно, думаю, будет тебя и дубиной назвать, поелику в моих глазах ты по малости целый воз дров».

Регент архиерейского хора, много помучившийся над обработкой голоса этого богатыря, назвал его «непомерным»: «Бас у тебя хороший, точно пушка стреляет; но непомерен ты до страсти, так что через эту непомерность я даже не знаю, как с тобой по достоинству обходиться».

Богатые возможности русского народа ещё не получили, по мысли Лескова, должного оформления и организации, а потому он всё принимает «горячо и с аффектацией, с пересолом». С самой юности Ахилла оказался человеком безмерно увлекающимся. На всенощной, например, он никогда не мог удержаться, чтобы трижды не пропеть «Свят Господь Бог наш», вырывался и пел это один-одинёшенек четырежды. Эта непомерность и сыграла с Ахиллой злую шутку, послужившую поводом к изгнанию его из архиерейского хора и ссылке в Старгород.

Во время праздничной службы поручили ему басовое соло на словах «и скорбьми уязвлен». Тщетно пытались все остановить Ахиллу от произвольных повторений. Когда служба была окончена, в «увлекающейся» голове Ахиллы она всё ещё продолжалась, и среди тихих приветствий, произносимых владыке подходившей к его благословению губернской аристократией, словно трубный глас с неба, с клироса раздалось: «Уяз-влен, уй-яз-влен, уй-я-з-в-л-е-н». С тех пор за ним закрепилось ещё одно прозвище – Уязвленный, данное самим архиереем.

Образ Ахиллы Десницына окружён былинными и сказочными мотивами. Томясь в вынужденном бездействии старгородской жизни, он пробует свою непомерную силушку в поединке с заезжим немецким циркачом, подобно разыгравшемуся Ваське Буслаеву: «то сей гнётся, то оный одолевает, и так несколько минут; но, наконец, Ахилла сего гордого немца сломал и, закрутив ему ноги узлом», взял десять пудов «да вдобавок самого силача и начал со всем этим коробом ходить перед публикой, громко кричавшей ему “браво”».

Когда увозят протопопа под арест в губернский город, сердце Ахиллы в тревоге, а разума в голове – как помочь – нет. И мечтает богатырь о ковре-самолёте или шапке-невидимке. Отправляясь с незначащим письмом к губернскому прокурору, он «пустил коню повода, стиснул его в коленях и не поскакал, а точно полетел, махая по тёмно-синему фону ночного неба своими кудрями, своими необъятными полами и рукавами нанковой рясы и хвостом и разметистою гривой своего коня».

Рядом со сказкой при описании подвигов дьякона возникают мотивы гомеровского эпоса: гнев Ахиллы на нигилиста-учителя Препотенского заставляет вспомнить о гневе Ахиллеса в «Илиаде». По замыслу Лескова, его Ахилла, подобно герою Гомера, представляет младенческий период национального развития. Есть что-то по-детски наивное в том, как этот богатырь, преображаясь в Ахиллу-воина, гоняется, словно мальчишка, за несчастным Варнавкой по улицам городка. С глупым вольномыслием герой Лескова борется так же, по-глупому. И порою этот «сон разума» при непомерной силе и безудержной эмоциональности приобретает далеко не безобидные размеры: «Перебью вас, еретики! – взревел Ахилла и сгрёб в обе руки лежавший у фундамента большой булыжный камень с непременным намерением бросить эту шестипудовую бомбу в своих оскорбителей, но в это самое время, как он, сверкая глазами, готов был вергнуть поднятую глыбу, его сзади кто-то сжал за руку, и знакомый голос повелительно произнёс: “Брось!” Это был голос Туберозова… Ахилла сверкнул от ярости глазами … и бросил в сторону камень с такою силой, что он ушёл на целый вершок в землю».

Склонность к эмоциональным преувеличениям, к бесконтрольно разыгрывающейся фантазии часто приводит к тому, что герой путает воображение с явью. Подобно Хлестакову, он увлекается и верит искренно в правду своей бесконтрольной лжи: «Ну, я зато, братцы мои, смерть люблю пьяненький хвастать. Ей-право! И не то чтоб я это делал изнарочно, а так, верно, по природе. Начну такое на себя сочинять, что после сам не надивлюсь, откуда только у меня эта брехня в то время берётся».

Легковерие героя, основанное на не контролируемой разумом эмоциональной возбудимости, приводит к тому, что он слепо поддаётся чужим влияниям. Вернувшись из Питера, Ахилла обрушивает на отца Савелия целый поток «откровений»: «Бог знает, что он рассказывал: это всё выходило пестро, громадно и нескладно, но всего более в его рассказах удивляло отца Савелия то, что Ахилла кстати и некстати немилосердно уснащал свою речь самыми странными словами, каких до поездки в Петербург не только не употреблял, но, вероятно, и не знал!» Добро, если б всё упиралось лишь в новые слова. Гораздо сильнее и страшнее, что Ахилла может с лёгкостью и беззаботностью отречься от предмета вчерашнего поклонения и даже от тысячелетних народных святынь. Почти пророческий смысл в «Соборянах» имеет следующий диалог Ахиллы со своим духовным отцом:

«Ну да ведь, отец Савелий, нельзя же всё так строго. Ведь если докажут, так деться некуда». – «Что докажут? Что ты это? Что тебе доказали? Не то ли, что Бога нет?» – «Это-то, батя, доказали…» – «Что ты врёшь, Ахилла! Ты добрый мужик и христианин: перекрестись! Что ты это сказал?» – «Что же делать? Я ведь, голубчик, и сам этому не рад, но против хвакта не попрёшь». – «Что за “хвакт” ещё? Что за факты ты открыл?» – «Да это, отец Савелий, зачем вас смущать? Вы себе… веруйте в своей простоте, как и прежде сего веровали… А там я с литератами, знаешь, сел, полчаса посидел, ну и вижу, что религия, как она есть, так её и нет…»

Только присутствие рядом человека огромной духовной силы, подвигнувшей маловера на покаянную молитву, спасает Ахиллу от далеко идущего соблазна. Под влиянием протопопа совершается святая работа, и немудрый Ахилла становится мудр. Он ещё сомневается в силе проснувшегося в нём разума, жалуясь протопопу, что в рассуждениях сбивчив, и слышит в ответ: «На сердце своё надейся, оно у тебя бьётся верно». И отец Савелий помогает Ахилле ввести разум в сердце, одухотворить и очеловечить сердечный инстинкт.

Смерть отца Савелия, ночи, проведённые в божественном чтении у гроба усопшего учителя, чудесное видение, в котором протопоп предстал перед Десницыным воскресшим, довершают перемены, случившиеся с героем. В нём замолкают тёмные инстинкты и страсти, его вечная лёгкость и размётанность сменяются «тяжеловесностью неотвязчивой мысли и глубокой погружённостью в себя». Прощаясь с отцом Савелием у раскрытой могилы, Ахилла произносит мудрые слова о трагической судьбе своего друга: «В мире бе и мир его не позна… Но воззрят нань его же прободоша». «Это дух Савелиев говорит в нём», – замечает отец Захарий.

До преображения Ахиллы Десницына в Савелия Туберозова, разумеется, ещё далеко. «Непомерность» героя осталась при нём и ещё раз проявилась в строительстве монумента на могиле своего духовного отца. В губернском городе дьякон обошёл всех известных монументщиков-немцев, но остановился на самом худшем, русском жерновщике Попыгине, который размерял пропорции будущего памятника по-русски, шагами. «Вот этак-то лучше, без мачтаба, – говорил Ахилла, – как хотим, так и строим». Русский мастер Ахиллу поддерживал – и вышло у них нечто несообразное: «широчайшая расплюснутая пирамида, с крестом наверху и с большими вызолоченными деревянными херувимами по углам».

А с наступлением весны пришла беда, предчувствиями которой жило сердце усопшего протопопа. Из голодавших зимой деревень сбились толпы оборванных мужиков наниматься в бурлаки. Нанятых счастливчиков подпускали к пище при специальных надсмотрщиках, которые должны были вовремя отгонять проголодавшихся мужиков от котла. Когда «жадники» объедались, они умирали. Рядом с «жадниками» появились «черти», которые бесчинствовали по ночам. Поселившись на кладбище, один из них таскал медные кресты, складни, лампады, а однажды осквернил могилу протопопа.

Поединок Десницына с «чёртом» завершает хронику Лескова. Выдержав испытание, просидев всю ночь в ледяной воде канавы, куда он провалился, держа пойманного «чёрта» на спине, Ахилла доставлен со своим трофеем в канцелярию. Весь город сбежался смотреть на чудо. В народе возникло подозрение, что полиция возьмёт с чёрта взятку и выпустит его обратно. Началось волнение. Предлагали высадить двери правления и насильно взять чёрта из рук законной власти.

В критический момент очнулся Ахилла, сбросил шубы, которыми был накрыт, и крикнул чёрту: «Раздевайся!» Одно мгновение – и чёрта как не бывало, а перед удивлённым дьяконом валялся в ногах несчастный мещанин Данилка. И когда осмелевшие полицейские переодели этого «чёрта» в сухую арестантскую свиту, когда угомонилось на улице волнение горожан, дьякон обратился к властям с требованием освободить бедного мужика: «Ну, отпустите же его теперь, довольно вам его мучить! … Ну, какой там ещё святотатец? Это он с голоду. Ей-Богу отпустите! Пусть он домой идёт».

Здесь дьякон Ахилла вступает в такой же конфликт со светскими и духовными властями, какой пережил его учитель, отец Савелий. «Да что вы это? – строго обратился к Ахилле новоприбывший законоучитель Грацианский, – вы социалист, что ли?» – «Ну, какой там “социалист”! Святые апостолы, говорю вам, проходя полем, класы исторгали и ели. Вы, разумеется, городские иерейские дети, этого не знаете, а мы, дети дьячковские, в училище, бывало, сами съестное часто воровали. Нет, отпустите его, Христа ради, а то я его всё равно вам не дам».

Этих последних слов дьякону не простили, завели дело «О дерзостном буйстве, произведённом в присутствии старгородского полицейского правления соборным дьяконом Ахиллом Десницыным». Только дьякон ничего об этом уже не знал: он лежал в смертельной горячке. Гибелью ученика вслед за учителем завершает Лесков свою хронику. Попытка ввести в жизнь евангельские заповеди любви потерпела неудачу. Но трагический финал не гасит веры и надежды, «ибо не умрёт свет твой, хотя бы ты уже умер. Праведник отходит, а свет его остаётся», – говорит в романе «Братья Карамазовы» старец Зосима.

«Очарованный странник» (1873)

Повесть-хроника Лескова продолжает и развивает тему народной судьбы, поставленную в «Соборянах». Ахиллу Десницына сменяет в ней крестьянин Иван Северьянович Флягин. Судьба этого героя более драматична, потому что он бесправный крепостной человек и потому что он лишён умного наставника, каким для Ахиллы был отец Савелий. Но и Флягин чувствует некую предопределённость всего, что случается с ним: будто кто-то за ним следит и направляет его жизнь сквозь все непредсказуемые случайности и зигзаги судьбы. Одиночество героя не безусловно: это странник не простой, а «очарованный». В «очарованности» Ивана скрыт христианский смысл. От рождения герой принадлежит не самому себе. Это обещанный Богу ребёнок, вымоленный у Бога матерью Ивана.

В душу Флягина заложен христианский «генетический» код, ограничивающий свободу его действий и поступков. Жизнь Ивана выстраивается по известному православному канону, заключённому в молитве «О плавающих и путешествующих, в недугах страждущих и плененных». По образу жизни своей – это странник, ни к чему земному, материальному не прикипевший. Он прошёл через жестокое пленение, через страшные русские недуги и, избавившись «от всякия скорби, гнева и нужды», обратил свою жизнь на служение Богу и народу.

По художественному заданию повести за очарованным странником стоит вся Россия, национальный облик которой определён её православно-христианской верой. Через частную судьбу Ивана Флягина Лесков выводит повествование хроники на всероссийский простор. Жизнь героя – это цепь злоключений, да таких, что из каждого мог бы выйти целый роман. Чего стоит реестр профессиональных превращений Ивана: он форейтор, разбойник, беглый холоп, нянька, пленник, конэсер, укротитель лошадей, ходатай по торговым делам, солдат, чиновник, актёр, монах! Столь же размашист географический масштаб его скитаний – Орловщина, Подмосковье, Карачов, Николаев, Пенза, Каспий, Астрахань, Курск, Кавказ, Петербург, Корела, Соловки…

Общенациональное звучание образа Ивана Флягина во всех перипетиях его жизни очень важно почувствовать и удержать в процессе чтения повести Лескова. Автор постоянно, иногда прямо, а чаще косвенно, настраивает читателя на эту волну. Внешний облик героя напоминает русского богатыря Илью Муромца. Да и главные профессии Флягина – форейтор и конэсер – не случайно связаны с лошадьми. Богатырь в старорусских былинах немыслим без надёжного друга – верного, хотя порой и строптивого, коня. И если Иван Северьянович приговаривает: «Стой, собачье мясо, пёсья снедь», – то невольно вспоминается гнев Ильи Муромца на богатырского коня: «Ах ты, волчья сыть да травяной мешок».

Неуёмная жизненная сила Флягина, требующая выхода и прорывающаяся иногда в безрассудных поступках, сродни былинному Святогору, которому не с кем силушкой померяться: «А и сила-то по жилочкам так живчиком и переливается, / Грозно от силушки, как от тяжкого бремени». Эта силушка играет у героя повести в истории с монахом, в поединке с молодцеватым офицером, в битве с богатырём-татарином – «на перепор». Проявляющееся в ней далеко не безопасное озорство сближает Ивана Флягина и с другим героем богатырского эпоса – Василием Буслаевым: «Ударил он старца во колокол / А и той-то осью тележною – / Качается старец, не шевельнется».

В русской критике конца XIX – начала XX века упрекали Лескова в нарушении эстетической меры, в пренебрежении жанровыми формами литературы, в отсутствии единства его произведений. Н. К. Михайловский, например, писал в 1897 году по поводу «Очарованного странника»: «В смысле богатства фабулы это, может быть, самое замечательное из произведений Лескова, но в нём особенно бросается в глаза отсутствие какого бы то ни было центра, так что и фабулы в нём, собственно говоря, нет, а есть целый ряд фабул, нанизанных как бусы на нитку, и каждая бусинка сама по себе и может быть очень удобно вынута и заменена другою, а можно и ещё сколько угодно бусин нанизать на ту же нитку».

Попробуем внести в суждения Михайловского необходимые уточнения и поправки. Ключевую роль в повествовании у Лескова играет образ самого рассказчика – человека яркого, эмоционального и увлекающегося, в котором, как в Ахилле Десницыне, «тысяча жизней горит». Перед глазами читателя проходит вся панорама жизни Флягина. За её хаотической пестротой стоит рассказчик, русский человек, не знающий меры, всё принимающий с «пересолом», во всём хватающий через край.

В самом начале исповеди Лесков подчёркивает несколько раз простодушие героя, лишённого тщеславия и не озабоченного тем, как он выглядит в глазах окружающих. Он стремится лишь «обнять» всю «обширную протёкшую жизненность», отдаваясь воспоминаниям, заново переживая пройденный путь. Удивляет его бескорыстие, способность отдаваться всем впечатлениям бытия. В характере Флягина-рассказчика проступают знакомые нам черты народного сказителя с присущим эпическому мироощущению своеобразием.

Вспомним определение рассказчика в эпосе, данное Г. Д. Гачевым: исследователь сравнивает повествователя с ребёнком, шествующим по кунсткамере мироздания, очарованным полнотою и многообразием бытия. Ради этой полноты и красоты мира Божия Флягин жертвует целеустремлённостью. Он увлекается, допускает всевозможные уклонения и отступления от главного к второстепенному. Мир в его рассказе выглядит неупорядоченным и неожиданным, полным всяческих сюрпризов, лишённым прямолинейного движения. Полагают, что ключевой темой повести является эволюция героя-повествователя, его неуклонный рост и становление. Однако содержание произведения этой темой никак не исчерпывается, так как Флягин-рассказчик не хочет и не может отделить свою судьбу от «всей протёкшей жизненности», которая его пленит и увлекает. Характер Ивана Флягина не вмещается в границы «частной» индивидуальности, «частного человека», героя повествования в классической форме повести или романа. Исповедь Ивана всё время вырывается за эти узкие для неё рамки и границы, ибо в его характере проступает ярко и отчетливо общенациональная судьба.

Флягин – русский национальный характер, представленный Лесковым в процессе его незавершённого движения и развития, изображённый не только в его относительных итогах, но ещё и в не развернувшихся потенциальных возможностях. Неспособность Флягина обнять свою «обширную жизненность» свидетельствует о богатстве этих возможностей, ещё не схваченных характером героя, ещё не вызревших и не вошедших в итог и результат. Наблюдая становление характера Флягина в повести, всё время чувствуешь, как Лесков уводит твоё внимание в сторону, сбивает повествование с прямых на окольные пути. Так писатель даёт нам почувствовать полноту живой жизни героя, далеко превосходящую в своих возможностях то, что в ней на сегодня оформилось, вызрело до цветка и плода.

Ключом к разгадке тайны русского национального характера является художественная одарённость Ивана Флягина. Он воспринимает мир как поэт, в целостных и живых образах. Он не способен анализировать себя, свои поступки, ему чуждо отвлечённое теоретизирование. Ответ на вопрос о смысле человеческого бытия Флягин даёт не в отвлечённой формуле, а в образной, художественной притче, в талантливо рассказанной истории своей жизни.

Художественная одарённость Флягина вытекает из его православно-христианского мироощущения. Он искренне верует в бессмертие души и в земной жизни человека видит лишь пролог к жизни вечной. У него отсутствует привязанность к земным благам: «Я нигде места под собой не согрею». Если целью странствий Одиссея является земной дом, то конечной пристанью Флягина оказывается монастырь – дом Божий. Православная вера позволяет Флягину смотреть на жизнь бескорыстно. Она воспитывает в нем дар созерцания, являющийся основой эстетического восприятия. Взгляд героя на жизнь широк и полнокровен, так как не ограничен ничем узкопрагматическим и утилитарным. Флягин чувствует красоту в единстве с добром и правдой. В его любовном приятии жизни совершенно отсутствует эгоизм, затемняющий чистые источники любви, – потому картина жизни, развёрнутая им в рассказе, как Божий дар, полнокровна, ярка, празднично прекрасна.

С православием связана и другая особенность внутреннего мира Флягина: во всех своих действиях и поступках герой руководствуется не головой, а сердцем, эмоциональным побуждением. Как русский сказочный Иванушка, Флягин обладает мудростью сердца, он одарён особой нравственной интуицией, которая оказывается порой «умнее» хладного рассудка и трезвого расчёта. В этом смысл торжества Ивана Флягина над дрессировщиком и укротителем животных англичанином Рареем. У Ивана нет ни специальных стальных щитков, ни надлежащего костюма, ни научной методики, в соответствии с которой предпринимаются действия по укрощению дикого коня. Он садится на норовистое животное верхом в простых шароварах, держа в одной руке татарскую нагайку, а в другой – горшок с жидким тестом. Разбивая горшок о лошадиную голову, замазывая тестом глаза, Иван Флягин озадачивает своенравную глупость животного – и одерживает победу. Наделённый художественной интуицией, Иван проникает в душу непокорного животного, понимает сердцем его крутой нрав, ощущает причину его преждевременной гибели: «Гордая очень тварь был, поведением смирился, но характера своего, видно, не смог преодолеть».

С юных лет влюблён Иван в жизнь животных, в красоту природы. Всё вокруг он воспринимает с радостным изумлением, эмоциональной возбудимостью. Но Лесков не скрывает, что могучая сила жизненности, не контролируемая сознанием, приводит героя к ошибкам, имеющим тяжёлые последствия. Что явилось побудительной причиной убийства ни в чём не повинного монаха? Острое чувство красоты, освежающего и бодрящего душу простора: «А у монахов к пустыне дорожка в чистоте, разметена вся и подчищена, и по краям саженными берёзами обросла, и от тех берёз такая зелень и дух, а вдаль полевой вид обширный… Словом сказать – столь хорошо, что вот так бы при всём этом и вскрикнул, а кричать, разумеется, без пути нельзя, так я держусь, скачу…» Тут-то именно монах и подвернулся, и дал повод выходу переполнивших душу героя жизнерадостных чувств, выплеснувшихся целиком в нерасчетливое форейторское озорство, в рискованное ухарство.

Лескову дорого в народе живое чувство веры, но, оставаясь только на интуитивном уровне, оно непрочно, не застраховано от опасных срывов в бездну тёмных разрушительных страстей. Таковы запои Флягина, его периодические «выходы» и безумные погружения в хмельной угар. Это слабости, ставшие, по Лескову, русским национальным бедствием. Вспомним, по каким приметам убежавший из татарского плена Флягин узнаёт своих людей: «Я лёг для опаски в траву и высматриваю: что за народ такой?.. Гляжу, крестятся и водку пьют, – ну, значит, русские!»

Эмоциональная избыточность, ускользая от контроля разума, очень часто уводит Флягина в тёмный лес фантазии, и герой начинает блуждать в нём, путая воображение с реальностью. Он так и не может определить, например, состоялось ли его последнее свидание с Грушей в действительности или вся эта история – плод его разгорячённого воображения: «Тут я даже и сам мыслями растерялся: точно ли я спихнул Грушу в воду, или это мне тогда всё от страшной по ней тоски сильное воображение было?»

«Сердце – корень, а если корень свят, то и ветви святы», – говорит отец Восточной Церкви Исаак Сирин. Сердце у Ивана золотое, корень его свят, а вот ветви предстоит ещё наращивать. Русскому национальному характеру в изображении Лескова явно не хватает мысли, воли и организации. Оставаясь при интуитивно-эмоциональных истоках, он излишне «переменчив», внушаем, легковерен, склонен поддаваться эмоциональным воздействиям и влияниям. Его вера на уровне не просветлённого мыслью сердечного инстинкта от грядущих испытаний не охранена, от губительных уклонов не застрахована.

У героя есть здоровое «зерно», плодотворная первооснова для живого развития. Это зерно – православие, посеянное в душу Ивана в самом начале его жизненного пути матерью, пошедшее в рост с пробуждением совести в образе являющегося к нему, пострадавшего от его озорства монаха. Но зерно в нём пока ещё только прорастает, и характер Ивана на этой основе ещё только складывается в ходе трудного роста, искушений и испытаний. Определяет этот рост артистическая натура Ивана, называющего себя «восхищённым человеком». Не рассудок, а инстинкт красоты движет и ведёт его по жизни.

Сначала эта эстетическая одарённость проявляется в его пристрастии к коням, в бескорыстном любовании их красотой и совершенством. Причём Иван не только поэт в душе, но и одарённый рассказчик, талантливо передающий свои восхищения образным, поэтическим словом. Вот его рассказ о кобылице Дидоне: «Дивная была красавица: головка хорошенькая, глазки пригожие, ноздерки субтильные и открытенькие, как хочет, так и дышит; гривка лёгкая; грудь меж плеч ловко, как кораблик, сидит, а в поясу гибкая, и ножки в белых чулочках лёгких, и она их мечет, как играет».

В татарском плену это чувство красоты укрепляется в тоске по родимому краю, принимает ярко выраженные христианские черты: «Эх, а дома-то у нас теперь в деревне к празднику уток, мол, и гусей щипят… и отец Илья, наш священник, добрый-предобрый старичок, теперь скоро пойдёт он Христа славить… Ах, судари, как это всё с детства памятное житье пойдёт вспоминаться, и понапрёт на душу, и станет вдруг загнетать на печенях, что где-то ты пропадаешь, ото всего этого счастия отлучён и столько лет на духу не был, и живёшь невенчаный и умрёшь неотпетый, и охватит тебя тоска, и… дождёшься ночи, выползешь потихоньку за ставку, чтобы ни жёны, ни дети и никто бы тебя из поганых не видел, и начнёшь молиться… и молишься… так молишься, что даже снег инда под коленами протает и где слёзы падали – утром травку увидишь».

Никакого зла на татар Иван не держит, понимает и оправдывает их даже и тогда, когда они его «подщетинили». Но войти в чужую жизнь, слиться с ней, позабыть о православной Руси, о своей христианской вере Иван не может. Он душой не прирастает ни к татарским жёнам, ни к детишкам и не почитает их своими: «Да что же их считать, когда они некрещёные-с и миром не мазаны». И жалеть-то их Ивану некогда: «Зришь сам не знаешь куда, и вдруг перед тобой отколь ни возьмётся обозначается монастырь или храм, и вспомнишь крещёную землю и заплачешь».

Испытания плена одухотворяют строй мыслей и чувств Ивана новой формой бескорыстной любви к России, которую не могут поколебать никакие обиды от своих земляков: ни равнодушие к его судьбе заехавших однажды в степь православных миссионеров, ни жестокое решение батюшки Ильи отрешить его от Святого Причастия, ни приказ графа отодрать плетьми на конюшне.

После бегства из плена, возвращения на родину поворотным событием в жизни героя станет встреча с высшим типом человеческой красоты, открывшейся ему в цыганке Груше: «Вот она, – думаю, – где настоящая-то красота, что природы совершенство называется… это совсем не то, что в лошади, в продажном звере».

Давно было замечено, что вся история взаимоотношений князя и его слуги Ивана с цыганкой Грушей напоминает историю любви Печорина к красавице Бэле в пересказе Максима Максимыча из романа Лермонтова «Герой нашего времени». Но внешнее сходство ситуаций допускается Лесковым специально, чтобы подчеркнуть их глубокое различие. Максим Максимыч у Лермонтова – добродушный и жалостливый человек, сочувствующий Бэле и совершенно не понимающий сложного характера Печорина. У Лескова же всё наоборот. Иван Флягин видит князя, своего хозяина, насквозь. С самого начала любовного романа князя с Грушей Иван чувствует неизбежность драматического конца: «Видите, мой князь был человек души доброй, но переменчивой. Чего он захочет, то ему сейчас во что бы то ни стало вынь да положи – иначе он с ума сойдёт, и в те поры ничего он на свете за это не пожалеет, а потом, когда получит, не дорожит счастьем. Так это у него и с этой цыганкой вышло… Знавши все эти его привычки, я много хорошего от него не ожидал и для Груши, и так на моё и вышло».

В отличие от Максима Максимыча Иван Северьянович сам глубоко уязвлён красотой Груши. Причем его любовь бесконечно одухотворённее, светлее и чище, чем поверхностное увлечение князя, пленённого внешней красотой цыганки и совершенно глухого и равнодушного к её душе. Быстро пережив своё внешнее увлечение, капризно-чувственное, а потому и не постоянное, сам князь, обращаясь к Ивану, признаёт его духовное превосходство над собой: «Ты артист, ты не такой, как я, свистун, а ты настоящий, высокой степени артист, и оттого ты с нею как-то умеешь так говорить, что вам обоим весело». Иван любит Грушу духовной любовью – братской, чистой и самоотверженной. Понимая это, Груша тянется к нему, как сестра, за поддержкой и опорой в трудную минуту своей жизни.

Трагическая судьба Груши всего Ивана «зачеркнула». Исчезло озорство и бездумное своеволие, появилась ответственность за свои поступки: «Думаю только одно, что Грушина душа теперь погибшая и моя обязанность за неё отстрадать». Любовь к Груше духовно подняла и пробудила Ивана, открыла перед ним красоту самоотвержения, сострадания. Испытав глубокое сочувствие к горю старичков, вынужденных отдавать в рекруты единственного сына, Иван берёт на себя его имя и уходит за него в солдатскую службу.

С этих пор смыслом жизни Ивана становится желание помочь страдающему человеку, попавшему в беду. Его начинает мучить совесть за бездумно прожитые годы. Даже совершив героический поступок, Иван Флягин, отвечая на похвалу командира, говорит: «Я, ваше благородие, не молодец, а большой грешник, и меня ни земля, ни вода принимать не хочет. Я на своём веку много неповинных душ погубил».

В монастырском уединении русский богатырь очищает свою душу духовными подвигами. Со свойственным его натуре артистизмом и художественной жилкой он даже невидимый мир бестелесных духов переводит в зримые образы, а затем вступает с ними в беспощадную борьбу. Пройдя через аскетическое самоочищение, Флягин, в духе того же народного православия, как его понимает Лесков, обретает дар пророчества, отзывающего богатыря за монастырские стены на подвиг самоотверженной любви.

Читая житие святителя Тихона Задонского, Иван Флягин сердцем откликается на слова апостола Павла, явившегося к св. Тихону в тонком сне: «Егда все рекут мир и утверждение, тогда нападет на них внезапу всегубительство». А из русских газет праведник узнаёт, что «постоянно и у нас и в чужих краях неумолчными усты везде утверждается повсеместный мир». Раз сбывается пророчество апостола – Флягин испытывает страх за народ русский: «И даны были мне слёзы, дивно обильные!.. всё я о родине плакал».

Предчувствуя великие испытания, которые суждено пережить народу России, Флягин слышит внутренний голос: «Ополчайтесь!» «Разве вы и сами собираетесь идти воевать?» – спрашивают Флягина слушатели его долгой исповеди. – «А как же-с? – отвечает герой. – Непременно-с: мне за народ очень помереть хочется».

Творчество Лескова второй половины 1870-х – начала 1890-х годов

К концу 1870-х годов в умонастроении Лескова нарастают критические ноты. Всё большую тревогу писателя вызывает кризис официальной Церкви и падение нравственности в русском обществе. «Справедливо, что Церковь наша в настоящее время не отличается жизнедеятельностью, справедливо и то, что в обществе нашем пали идеалы и оно всё более и более погружается в меркантилизм и становится и глухо и немо ко всяким высшим вопросам».

В «Мелочах архиерейской жизни» (1878) писатель замечает коснение Русской Церкви под тяжёлою пятою государства, в зависимость от которого она попала в Синодальный, послепетровский период отечественной истории. «Мертвящая пышность наших архиереев, с тех пор как они стали считать её принадлежностью своего сана, не создала им народного почтения, – утверждает Лесков. – Народная память хранит имена святителей ‘‘простых и препростых’’, а не пышных и важных. Вообще ‘‘непростых’’ наш народ никогда не считал ни праведными, ни богоугодными. Русский народ любит глядеть на пышность, но уважает простоту, и кто этого не понимает или небрежёт его уважением, тем он платит неуважением же». Но тот же самый народ, которому будто бы столь нужна пышность, узнав о таком «простом владыке», как живший в Задонске Тихон, ещё при жизни этого превосходного человека оценил его дух и назвал его святым. Этот самый народ жаждал слова Тихона и слушался этого слова более, чем всяких иных словес владык пышных».

Лесков считал, что человек лучше всего познаётся в мелочах. Поэтому в своей книге он снимает с архиереев пышные покровы, рисует их как обыкновенных людей в повседневной жизни, в недомоганиях и болезнях, в бюрократической волоките. «Я никогда не осмеивал сана духовного, но я рисовал его носителей здраво и реально, и в этом не числю за собою вины», – говорил Лесков.

Однако «Мелочи архиерейской жизни» были встречены резко отрицательно в кругах высшего духовенства. Епископ Уфимский Никанор писал, что эта книга, «составленная по преимуществу из сплетен низшего разбора», «без застенчивости забрасывает грязью и клеветой досточтимых представителей Русской Церкви». И. С. Аксаков в письме к Лескову сказал: «…В последнее время Вы совсем опохабили Вашу Музу и обратили её в простую кухарку… Мерзостей в нашей церковной жизни творится страшно, до ужаса, много. Разоблачать следует. Но в русской песне поётся:

То же бы слово

Не так бы молвил.

Это раз. Есть ещё способ обличения на манер Хама, потешавшегося над наготою отца. Восчувствуйте это, почтеннейший Николай Семёнович».

Такая резкая оценка затронула Лескова. В своём «Авторском признании» он замечал, что «в книге ‘‘Мелочи архиерейской жизни’’ есть пленительно добрый Филарет Амфитеатров, умный Иоанн Соловьёв, крепкий Неофит и множество добрых черт в других персонажах. Мне жаль, что это обыкновенно опускается».

Неприятие книги в синодальных кругах только усилило назревавший в мировоззрении Лескова разлад с официальной церковностью. Подобно многим своим современникам писатель считал, что главным в христианском учении является заповедь деятельной любви и что вера без дел мертва. Важно помнить Бога и молиться Ему, но этого недостаточно, если не будешь любить ближних и не будешь готовым на помощь всякому требующему помощи. Без добрых дел и молитва не поможет.

Благолепие Божьего храма, конечно, должно возбуждать дух, и украшение его немаловажно. Однако первая обязанность христианина заключается в том, чтобы не забыть чашу студёной воды, которую надо подать алчущему. «Стыдно на мёртвые тела серебряные раки делать, когда живые голодом гибнут».

Поэтому Лесков в конце 1870-х годов обращается к поиску праведников не в среде духовенства, а в широких кругах народа. Писатель замечает, что «кое-где по местам светлеют дивные своею высотою и величием характеры и яркие признаки неодолимой веры народа в свою способность совершать своё высокое историческое призвание. Доброй силы на семена у нас ещё хватит, а малая горсть дрожжей большую опару поднимает».

Один за другим появляются лесковские рассказы о праведниках: «Пигмей» (1876), «Однодум» (1879), «Кадетский монастырь» (1880), «Несмертельный Голован» (1880), «Человек на часах» (1887), «Инженеры-бессребреники» (1887). К ним примыкает цикл святочных рассказов: «Христос в гостях у мужика» (1881), «Штопальщик» (1882), «Привидение в Инженерном замке» (1882), «Пугало» (1885) и др.

В конце 1880-х – начале 1990-х годов Лесков проявляет самый живой интерес к этической проповеди Л. Н. Толстого, хотя к «толстовству» как вероучению относится критически. Он создаёт в это время серию религиозных сказаний по мотивам жизнеописаний святых подвижников и христианских праведников из эпохи раннего христианства, используя в качестве источников «Жития святых» и «Пролог». К этой серии относятся «Сказание о Феодоре-христианине и Абраме-жидовине» (1886), «Скоморох Памфалон» (1887), «Лев старца Герасима» (1888), «Прекрасная Аза» (1888), «Гора» (1890) и другие.

Есть общие черты, роднящие лесковских праведников между собой. Всем им свойственна «евангельская беззаботливость о себе», дорог христианский идеал деятельного добра как верный путь к будущему спасению и вечной жизни. Все они понимают христианское вероучение не в его отвлечённых, богословских тонкостях, а в практическом добротолюбии и доброделании. С этим связан и социально-гражданский характер их праведности: почтение к делам великих предков, стремление жить в ладу со «старой сказкой». Эти люди не озабочены собой, им просто некогда подумать о себе, так как их энергия уходит в заботу о ближних. Скоморох Памфалон, обращаясь к столпнику и аскету Ермию, говорит: «Я не могу о себе думать, когда есть кто-нибудь, кому надо помочь». Они терпеливы и несуетны, готовы на уступки, если прямой путь к правде закрыт или вызовет расколы и рознь. Праведники не любят нетерпеливцев и предпочитают конфликту постепенное водворение правды и справедливости, действуя «кроткими речами», «тихим делом». Не случайно Лесков, читая труды английского философа Томаса Карлейля, выделил у него такую мысль: «Кротко сияющий луч спокойно совершает то, что не в состоянии сделать свирепая буря».

Праведникам чужда гордыня, они не озабочены чужим мнением о себе и равнодушны к мирской славе. Праведники не стремятся к тому, чтобы их добрые дела были отмечены окружающими. Они любят добро для самого добра. По словам В. О. Ключевского, «они слишком скромны и слишком уважают дело, чтобы заявлять о себе человечеству, тыкать в глаза каждому своим делом». Они страдают более от того, что их бескорыстие не принимается миром, что их праведность недостаточно действенна. Лесков писал: «У нас не перевелись и не переведутся праведные. Их только не замечают, а если стать присматриваться, то они есть».

Но, уходя в безвестность, они не бесполезны. В конечном счете, именно на них держится жизнь. Праведников русских, по словам Лескова, «как зажжённую свечу, нельзя оставлять под спудом, а надо утверждать на высоком свешнике – да светят людям. Бодрый, мужественный пример часто служит на пользу ослабевающим и изнемогающим в житейской борьбе. Это своего рода маяки. Воодушевить угнетённого человека, сообщив душе бодрость – почти во всех случаях жизни, – значит спасти его, а это значит более, чем выиграть самое кровопролитное дело. Это стоит того, чтобы родиться, жить, глядя на “смысла поруганье”, и умереть с отрадою, имея впереди себя праведника, который умер “за люди”, оживив изветшавшую лицемерную мораль бодрым примером своего высокого человеколюбия». Такие люди, считал Лесков, находясь в стороне от главного исторического движения, «сильнее других делают историю».

Праведники Лескова, отмечал современник писателя М. О. Меньшиков, ищут тех же идеалов справедливости, как и прежние реформаторы, «но начинают с преобразования мельчайшей клеточки этого общества, с самого человека. “Нельзя из кривых и гнилых брёвен построить хорошего дома” – вот основная мысль этого настроения. Усовершенствуйте людей, развейте их сознание, возмутите их спящую совесть, зажгите сердце состраданием и любовью, сделайте несклонными ко злу – и зло рухнет, в каких бы сложных и отдалённых формax оно ни осуществлялось – в общественных, экономических, государственных, международных». Что важнее в деле прогресса – учреждения или люди? «При хороших учреждениях возможны дурные, даже безобразные нравы: примеры слишком общеизвестны, – тогда как при хороших нравах дурные учреждения немыслимы: истинно доброе и просвещённое общество сейчас же создаёт и соответствующие порядки, тогда как при развращённом обществе самые идеальные установления сменяются самыми грубыми».

К рассказам о праведниках примыкают созданные в 1880-е годы произведения, в которых Лесков говорит о трагической судьбе талантливого человека в России. Наиболее яркие и широко известные рассказы на эту тему – «Левша» (1882) и «Тупейный художник» (1883). «Левшу» Лесков хотел опубликовать отдельной книгой вместе с «Очарованным странником» под общим заглавием «Молодцы». В обоих произведениях – судьба одарённого, талантливого человека из народа. Но в «Левше» она складывается трагически. Лесков предупреждает русское общество, что варварское отношение к таланту неминуемо влечёт за собою тяжкие для страны последствия. Брошенный в простонародную больницу, Левша с расколотым о парат[36] черепом выговаривает в качестве завещания: «Скажите государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят: пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни Бог войны, они стрелять не годятся». За таким завещанием слышится горький упрёк народного умельца столпам государства, бросающим лучшие национальные силы на изобретение потешных диковинок и оставляющим в небрежении насущные потребности страны.

«Левша» написан в сказовой манере, где автору отводится роль собирателя, записавшего легенду из уст «старого оружейника». Современники, прочитав «Левшу», поверили в эту литературную мистификацию. В действительности легенда сочинена Лесковым лишь на основе одного народного присловья – «Туляки блоху подковали». Автор здесь имитирует распространённую в устном народном творчестве сюжетную ситуацию соперничества между разными народами, отстаивающими честь своей нации.

Восхищение Лескова искусством русских мастеров, подковавших английскую блоху, сопровождается одновременно мягкой и грустной иронией: подкованная «на глазок» блоха не может больше «дансе танцевать». «Левша сметлив, переимчив, даже искусен, – говорит Лесков, – но он ‘‘расчёт силы’’ не знает, потому что в науках не зашёлся и вместо четырёх правил сложения из арифметики всё бредёт ещё по псалтырю да по полусоннику. Он видит, как в Англии тому, кто трудится, – все абсолютные обстоятельства в жизни лучше открыты, но сам всё-таки стремится к родине и всё хочет два слова сказать государю о том, что не так делается, как надо, но это Левше не удаётся, потому что его на парат роняют. В этом всё дело».

Искусство сказа в «Левше» писатель доводит до совершенства. Здесь широко используется приём авторской стилизации «народной этимологии», когда непонятные и, как правило, иностранные слова народ переосмысливает на свой лад: «мелкоскоп» (вместо «микроскоп»), «Аболонполведерский» (вместо «Аполлон Бельведерский»), «безрассудок» (вместо «предрассудок»), «тугамент» (вместо «документ»), граф «Кисельвроде» (вместо «Нессельроде»), «клеветон» (вместо «фельетон»), «долбица умножения» (вместо «таблица умножения»), «буреметр» (вместо «барометр») и т. д. Используя этот приём, Лесков поднимается над мироощущением наивного рассказчика, вводит в повествование потаённую авторскую усмешку.

В последних произведениях Лескова («Заячий ремиз», 1894; «Зимний день», 1894; «Загон», 1893) появляются не свойственные в целом писателю резкие сатирические тона. В «Полуночниках» (1891) Лесков показывает, например, как вокруг святого праведного Иоанна Кронштадтского собирается целая шайка мошенников, распоряжающаяся допуском паломников к душеспасительным беседам и открывающая настоящую «торговлю святостью».

Перемены эти были связаны отчасти с драматическими обстоятельствами в жизни Лескова. В 1874 году он поступил на государственную службу членом учебного отдела учёного комитета Министерства народного просвещения. В 1877 году императрица Мария Александровна, прочитав «Соборян», пришла в восхищение от этой книги и в разговоре с министром государственных имуществ П. А. Валуевым посоветовала привлечь писателя к службе по его ведомству. В тот же день Валуев назначил Лескова членом учебного отдела своего министерства. Хотя писателю и тут и там платили мало, всё-таки материальное положение его заметно укрепилось.

Но публикация «Мелочей архиерейской жизни» привела к тому, что Лесков вынужден был оставить Министерство государственных имуществ, а в 1883 году министр народного просвещения И. Д. Делянов предложил Лескову подать личное прошение об отставке. Писатель наотрез отказался, а в ответ на недоумённый вопрос министра, зачем ему это нужно, сказал: «Нужно! Для некролога… моего и вашего!»

Вслед за первыми двумя последовал третий, сокрушительный удар. Шестой том первого и единственного прижизненного собрания сочинений Лескова, включавший в свой состав «Мелочи архиерейской жизни», был «арестован» и в ноябре 1893 года сожжён по распоряжению духовной цензуры. Об аресте тома писатель узнал в августе 1893 года, поднимаясь по лестнице суворинской типографии, и пережил первый тяжёлый приступ сердечной болезни, которая вскоре свела его в могилу.

18 февраля 1894 года, в Прощёное воскресенье, когда православным людям положено каяться друг перед другом во взаимных грехах, горничная доложила Лескову, что его просит принять Тертий Филиппов, запретивший публикацию шестого тома…

Он упал перед писателем на колени, Лесков – тоже. «Так и стоим друг перед другом, два старика. А потом вдруг обнялись и расплакались… Оживился я, когда вспомнил, что ведь другие этого не сделают: не придут мириться ко мне. Врагов у меня всюду много, а вот только один понял меня и пришёл утешить. Много ли даже в литературе-то найдётся лиц, перечитывающих меня в настоящее время, чтобы судить более правильно обо мне и придти ко мне с миром? Много ли?..»

А жизнь шла к закату… Незадолго до смерти Лесков сказал: «На похоронах моих прошу никаких речей обо мне не говорить. Я знаю, что во мне было очень много дурного и что я никаких похвал и сожалений не заслуживаю. Кто хочет порицать меня, тот должен знать, что я сам себя порицал».

Николай Семёнович Лесков скончался 21 февраля (5 марта) 1895 года. Его предали земле в Петербурге на Волковом кладбище при завещанном им молчании родных и друзей, провожавших писателя в последний путь.

Вопросы и задания

1. Подготовьте рассказ о детстве, юности и молодости Лескова. Покажите, какие жизненные впечатления нашли отражение в прочитанных вами произведениях писателя.

2. Можно ли согласиться с приведённой в учебнике негативной оценкой Достоевским языка Лескова? Объясните содержательный смысл хроникальной манеры повествования в прозе Лескова.

3. Объясните причины конфликта писателя с петербургскими литераторами. Покажите, в чём судьба Лескова перекликается с судьбой Тургенева после публикации «Отцов и детей».

4. Сопоставьте проблематику повести Лескова «Леди Макбет Мценского уезда» с драмой А. Н. Островского «Гроза». В чём своеобразие общественной позиции Лескова?

5. Подготовьте целостный анализ хроники «Соборяне», покажите, что Ахилла и Савелий – русский национальный характер на разных стадиях его развития.

6. Определите литературные и фольклорные мотивы в тексте «Очарованного странника» и объясните их роль в произведении.

7. Можно ли согласиться с тем, что пишет Лесков в «Мелочах архиерейской жизни» о коснении Русской Церкви под пятою государства в Синодальный период её истории?

8. Оцените религиозные сказания Лескова по мотивам жизнеописаний святых подвижников из эпохи раннего христианства («Сказание о Феодоре-христианине и Абраме-жидовине», «Скоморох Памфалон», «Лев старца Герасима», «Прекрасная Аза», «Гора»).

9. Дайте развёрнутую характеристику цикла лесковских рассказов о праведниках: «Запечатлённый ангел», «Пигмей», «Однодум», «Кадетский монастырь», «Несмертельный Голован», «Человек на часах», «Инженеры-бессребреники» и цикла святочных рассказов: «Христос в гостях у мужика», «Штопальщик», «Привидение в Инженерном замке, «Пугало».

10. Рассказы Лескова о трагической судьбе талантливого человека в России: «Левша» и «Тупейный художник». Дайте оценку приёмам авторской стилизации и «народной этимологии».

Николай Николаевич Златовратский (1845–1911)

Центральным произведением Златовратского был роман «Устои. История одной деревни», опубликованный в «Отечественных записках» в 1878–1883 годах. Распад деревенской общины изображается в нём на истории одной крестьянской семьи. Её родоначальником был мужик Мосей, старый крестьянин-общинник. Он задался целью выкупить у помещика полюбившийся ему участок земли. Ему пришлось ехать в город, чтобы нажить деньги на эту покупку. Между своим «отходом» и «наживой» Мосей постоянно проводил разграничительную черту: «Достигнув исполнения “идеи”», скопив нужную сумму, Мосей остановился и вернулся в деревню. «Наживу» Мосей считал грехом, потому что ей «нельзя положить конца-краю». И приобретённую землю Мосей считает не своей, а Божьей. Поэтому он охотно принимает на неё бедных и убогих крестьян: «Селитесь, селитесь…» Так постепенно на хуторе Мосея вырастает мирный общинный посёлок, между членами которого царит дух семейного единства.

Но приходят новые времена. Внук Мосея Пётр возвращается в посёлок из Москвы c небольшим капиталом. Как и дед, он совершает у разоряющегося соседа-помещика покупку, правда, уже не участка земли, а целой усадьбы. Замечательно, что в своих мечтах и делах он хочет показать старым общинникам новый путь хозяйствования на земле. Возникает вопрос: не идёт ли Пётр по стопам дедушки Мосея?

Златовратский, сознательно включая в роман такую параллель, отвечает на этот вопрос отрицательно. Мы видим, что в действиях Петра отсутствует главное – сострадание и любовь. Хозяйство, им организованное, живёт по законам «наживы». Душа Петра разъедена сухостью и чёрствостью, отталкивающей от него не только чужих, но даже родных и близких людей. Он вносит непоправимый разлад в жизнь посёлка, решая выделить из общины свой надел в личную собственность. Против Петра восстают старые общинники, однако сила остаётся на стороне Петра. Почему же деревенский мир терпит поражение?

В «Устоях» писатель совершает не замеченное его критиками и литературоведами открытие. Теоретики народнического движения были позитивистами. Они видели источник социалистических инстинктов крестьянских характеров в экономической организации деревенской жизни. Духовное начало они ставили в прямую зависимость от материального. А потому «устои» народной жизни для них исчерпывались общинной организацией труда.

Златовратский же видел эти «устои» в другом. Экономическая организация общинной жизни находится у него в прямой зависимости от духовных основ, её питающих. Кризис духовных устоев неотвратимо ведёт за собою распад традиционных устоев «мирских». Община экономическая держится общиной духовной, питается ею.

Напор буржуазных начал в жизни русской деревни Златовратский связывает с религиозным кризисом, который охватывает не только высшее сословие общества, но и пореформенную крестьянскую Русь. В романе есть символический образ, на который не обращали внимания исследователи «Устоев». Это образ часовни, у которой в старые времена мужики собирались для решения мирских дел. «Далёкою стариной веет от этой покосившейся часовенки… А если посмотреть с этого пункта кругом, то невольно является мысль, что эти руины имеют многознаменательный смысл… Стоя на этой вершине, близ дряхлой часовни, в виду открывшейся перспективы деревень и полей, невольно чувствуешь, как что-то далёкое, эпически величавое охватывает душу. А если вместе стоит здесь дряхлый старожил, то он двумя-тремя штрихами вызовет в воображении целую картину: кажется, что вот от всех этих деревень, как по радиусам к центру, тянутся к этой часовне мужицкие фигуры, в поярковых шляпах гречневиком; как на этой вершине мало-помалу толпа нарастает всё больше и больше; как становится шумнее и говорливее, когда начинается выбор ‘‘мерщиков’’; как, наконец, приступает эта толпа пахарей к дележу и равнению общего достояния; как перед вынутием жеребьёв толпа обнажает головы и, в виду этой часовни, призывает Бога в свидетели правоты предстоящего дела; как вся она падает на колена в подкрепление своей веры в прочность и ненарушимость совершающегося акта… А в это время вся вершина холма горит в золотистых лучах заходящего солнца…

Но старый “дух мира”, призывавший сюда толпы пахарей, давно отлетел из дряхлого остова часовни, и целые десятилетия она одиноко и равнодушно смотрит на давно забывшие её поколения…» Носителем забытой общинниками христианской правды является в романе старый приятель и соперник «хозяйственного мужика» Пимана Мин Афанасьевич. Если Пиман своей практической хваткой напоминает тургеневского Хоря, то Мин, человек широкой души и верующего сердца, – сродни тургеневскому Калинычу. В единстве двух этих героев Тургенев видел залог прочности и гармонии крестьянской жизни. Но теперь это единство распалось. Пиман к словам Мина Афанасьевича не прислушивается, подчиняя свою трудовую жизнь законам «наживы».

Крестьяне типа Мина Афанасьевича вносят в народную жизнь, по Златовратскому, христианский идеал, смягчая в ней тёмные эгоистические инстинкты. Погружаясь в море сурового труда, они дают крестьянину поэзию и веру. Они «в трудовой сельскохозяйственной общине силятся создать общину духовную, посредством её придать округлость, цельность и смысл миллионам человеческих существований, умерить действие почти непосильного сурового закона борьбы за существование».

Когда «община духовная» теряет власть над душою крестьянина, разлагается и община «мирская». Это видно в романе на примере трудовой семейной артели Пиманов. Союз их с Петром, скреплённый семейным родством – женитьбой Петра на дочери Пимана Аннушке, – свидетельствует о переходе деревенской общины на путь буржуазного хозяйствования. Мин говорит: «И в труде жадность есть!.. Есть, милая, есть!.. А жадность – всему погибель… И труд должен быть в меру. Тогда и Бог его любит… Всё в меру, без жадности, без алчбы: вовремя потрудись, вовремя песню спой (песня для души нужна, чтобы на душе тяжести не было), вовремя на народ сходи (на народ сходишь, всё равно что в церковь: и уму есть занятие, и душе пища, потому что наша душа только на других и жива)… Тогда и будет в твоей душе довольство!.. А ежели ты и к труду жаден, так довольства не будет; будет у тебя на сердце тоска, истома, зависть, к другим ты будешь строг и сурьёзен… Хорошие люди Пиманы, точно, – а и Пиманам скажу: надоть бы им в труде поостепениться… И в труде жадность к добру не доведёт… Ежели в труде жадность – довольства в себе нет».

Вопросы и задания

1. Покажите, какое открытие, не замеченное критиками и литературоведами, совершает Златовратский в романе «Устои».

2. В чём заключается отличие его взглядов на крестьянскую общину от русских революционных народников?

Глеб Иванович Успенский (1843–1902)

Соперник Златовратского, Г. И. Успенский не покушался на создание больших эпических полотен, ограничиваясь в своём литературном труде многочисленными циклами очерков. Точно так же и характеры героев в его очерках выглядят незавершёнными: его интересуют не устойчивые типы, а вновь нарождающиеся общественные явления.

Во второй половине 1870-х годов, во время поездки за границу, Успенский сближается с революционной народнической интеллигенцией, знакомится с Лавровым и Германом Лопатиным. Большое влияние на писателя оказывают статьи Михайловского, публикуемые в «Отечественных записках». В конце 1870-х – начале 1880-х годов Успенский целиком отдаётся изучению крестьянской жизни, поселяясь на жительство сначала в Самарской, а потом в Новгородской губернии. Он хочет исследовать влияние земледельческого труда на весь строй жизни и на характер русского крестьянина.

В цикле очерков «Крестьянин и крестьянский труд» (1880) Успенский, наблюдая за жизнью новгородского мужика Ивана Ермолаевича, с недоумением говорит: «Что именно даёт Ивану Ермолаевичу силу переносить своё труженическое существование? Что держит его на свете, и из каких лакомых приправ сварена та чечевичная похлёбка, за которую он явно продаёт своё первородство? Что за удовольствие биться всю жизнь только из-за хлеба? Неужели же такое существование можно назвать жизнью?» Смысл крестьянского существования для Успенского остаётся тайной за семью печатями.

И вдруг случается история, приоткрывшая разгадку этой тайны. Однажды автор-интеллигент наблюдал за тем, как Иван Ермолаевич поил молоком слабого телёнка, и его поразило почти драматическое выражение голоса крестьянина: «Вот он! Посмотрите на него, на проклятущего, и смотреть-то на него, на проклятущего, тошно!..»

Это напомнило повествователю о том, как летом 1876 года приятель художник повёл его в Лувр смотреть Венеру Милосскую. Всю дорогу он готовил его предстоящему зрелищу. И вдруг, подойдя к прославленной статуе, художник остановился, как-то беспомощно опустил руки и проговорил «точь-в-точь таким же драматическим тоном, как и Иван Ермолаевич: “Ну, скажите, пожалуйста, на что это похоже? Посмотрите-ко, что они наделали…”» Оказалось, что администрация Лувра решила укрепить ветхие места на крошащемся мраморе статуи, в результате чего «нос у Венеры Милосской походил на утиный… Этот-то утиный нос, оказавшийся там, где должно было быть совсем другое, до того потряс художника, так его ошеломил, что он, за минуту назад до крайности взволнованный, возбуждённый, как бы мгновенно устал, обессилел и ушёл вон совершенно расстроенный».

Как это ни странным может показаться, но то же душевное оскорбление, та же нравственная обида слышалась в голосе Ивана Ермолаевича, когда он, указывая на телёнка, говорил: «Вот поглядите на него, на проклятущего!» «Оказалось, что Иван Ермолаевич был огорчён почти так же, как и художник, то есть именно оскорблён телёнком в глубине своих художественных требований». Эпизод с телёнком воскрешает в памяти рассказчика множество такого же рода случаев, которые занимали Ивана Ермолаевича, а интеллигент пропускал мимо ушей, как вещи не «стоящие» и ровно ничего не значащие. Припомнилась «история» с уткой, за которой Иван Ермолаевич долго наблюдал, а потом назвал её «остроумной». Припомнился эпизод с «забывчивой» свиньёй или разговор Ивана Ермолаевича о каких-то «камнях», в которые он «просто влюбился», припомнились выражения «загляделся на жеребёнка», «залюбовался овсом».

Внутри бессмысленного с виду круговорота крестьянской жизни открылись Успенскому сокровища высокой поэзии земледельческого труда. Оказалось, что жизнь крестьянина на земле – отнюдь не механический труд только ради куска хлеба насущного, что она несёт в себе высокое духовное содержание. Мужик, связанный с землёй-кормилицей, – цельный человек. Труд на земле удовлетворяет сполна его эстетические потребности. Имея дело с рождением живого организма, его ростом и созреванием, проходя вместе с природой шаг за шагом весь круг жизненного цикла, крестьянин радуется прорастанию зерна, ревниво следит за формированием стебля и колоса, волнуется, мучается, старается помочь природе как соучастник и творец великого таинства возникновения жизни. И в этом смысле он подобен соработнику Бога, художнику и поэту.

В цикле очерков «Власть земли» (1882) Успенский разгадывает тайну исторической выносливости русского крестьянина, которую, с его точки зрения, безуспешно пытался решить Герцен. «А тайна эта поистине огромная и, думаю я, заключается в том, что огромнейшая масса русского народа до тех пор и терпелива и могуча в несчастиях, до тех пор молода душою, мужественно-сильна и детски-кротка – словом, народ, который держит на своих плечах всех и вся, – народ, который мы любим, к которому идём за исцелением душевных мук, – до тех пор сохраняет свой могучий и кроткий тип, покуда над ним царит власть земли, покуда в самом корне его существования лежит невозможность ослушания её повелений, покуда они властвуют над его умом, совестью, покуда они наполняют всё его существование».

«Оторвите крестьянина от земли, от тех забот, которые она налагает на него, от тех интересов, которыми она волнует крестьянина, – добейтесь, чтоб он забыл “крестьянство”, – и нет этого народа, нет народного миросозерцания, нет тепла, которое идёт от него. Остаётся один пустой аппарат пустого человеческого организма. Настаёт душевная пустота, “полная воля”, то есть неведомая пустая даль, безграничная пустая ширь, страшное “иди, куда хошь”…»

О живительной власти земли над душою крестьянина говорит, по Успенскому, старинная былина о Святогоре и Микуле Селяниновиче. Вот выехал Святогор во чисто поле гулять, силой с кем-нибудь помериться. И встречается ему на пути «прохожий» мужичок с сумочкой за плечами. «Едет Святогор рысью, а прохожий всё идёт передом. Во всю прыть не может Святогор догнать прохожего. Закричал тут Святогор, да громким голосом: “Гой, прохожий человек! подожди немножечко – не могу догнать тебя я на добром коне”. Прохожий послушался Святогора, остановился, снял из-за плеч сумочку и сложил её на землю. “Наезжает Святогор на эту сумочку; своей плёточкой он сумочку пощупывал: как урослая, та сумочка не тронется. Святогор перстом с коня её потрогивал: не сворохнется та сумка, не шевельнется. Святогор с коня хватал её рукой, потягивал: как урослая, та сумка не поднимается. Слез с коня тут Святогор, взялся за сумочку; он приладился, взялся руками обеими, во всю силу богатырскую натужился, от натуги по белу лицу ала кровь пошла, а поднял суму от земли только на волос, по колена ж сам он в мать сыру землю угряз. Взговорит ли Святогор тут громким голосом: “Ты скажи же мне, прохожий, правду-истину, а и что, скажи ты, в сумочке накладено?” Взговорил ему прохожий да на те слова: “Тяга в сумочке от матери сырой земли”. – “А ты сам кто есть? Как звать тебя по имени?” – “Я Микула есть, мужик, я Селянинович, я Микула – меня любит мать сыра земля”».

В разгадке этой былины таится вся сущность крестьянской жизни. «“Тяга” в этой самой натуральной земле оказывается столь огромной, что с ней не в силах совладать богатырь, которому ничего не стоит разнести в пух и прах, от нечего делать, целую “державу”. Этот богатырь, ухватившись “обеими руками”, из всех сил натужившись, едва-едва мог только на волос поднять мужицкую сумочку – ту ношу, которую народ носит за плечами, и так легко, что богатырю не догнать его на добром коне».

Однако, поэтизируя власть земли, Успенский даёт понять читателю, что этой властью душа крестьянина не должна исчерпываться. Власть «земли» без власти «неба» заводит народ или в дебри зоологического индивидуализма или в пустыни безропотной покорности. Земля учит крестьянина «признавать власть, и притом власть бесконтрольную, своеобразную, капризно-прихотливую и бездушно-жестокую». «Терпи, Иван Ермолаевич! И Иван Ермолаевич умеет терпеть, терпеть, не думая, не объясняя, терпеть беспрекословно».

А с другой стороны, она же «обстоятельно знакомит Ивана Ермолаевича и с удовольствиями власти». «Без малейшей тени сомнения в своём праве», он «стрижёт овцу, стегает и запрягает лошадь, выгребает из куриных кошёлок яйца, доит и отбирает у коровы молоко, телёнка и т. д. до бесконечности. Спрашивается: может ли Иван Ермолаевич, получающий знания непосредственно от природы, иметь хотя малейшую тень сомнения в неизбежности самой абсолютнейшей, самой прихотливой, а главное, ничем не объяснимой власти?» «Из всего этого видно, что “повинуйся” и “повелевай” до такой степени прочно вбиты природою в сознание Ивана Ермолаевича, что их оттуда не вытащишь никакими домкратами».

Таким образом, Успенский считает, что власть земли формирует в народных характерах два типа: на одном полюсе – безропотный, терпеливый Платон Каратаев, на другом – хищник-мироед. И когда над крестьянином безраздельно царит «земля», между этими типами c неизбежностью возникает непримиримая вражда. Тогда весь организм общинной жизни расстраивается, порождая расслоение между богатыми и бедными, взаимную ненависть между ними.

Успенский подводит читателя к тому же выводу, к какому пришёл в романе «Устои» Златовратский. В старой деревенской общине существовал третий тип, третья фигура, которую автор «Власти земли» называет «народной интеллигенцией». «Тип её, – говорит Успенский, – был тип Божия угодника. Но это не тот угодник, который, угождая Богу, заберётся в дебрь или взлезет на столб и стоит на нём тридцать лет. Нет, наш народный угодник хоть и отказывается от мирских забот, но живёт только для мира. Он мирской работник, он постоянно в толпе, в народе, и не разглагольствует, а делает в самом деле дело. Народная легенда о Николае и Касьяне как нельзя лучше рисует этот тип народного интеллигентного человека. Касьяну, как известно, праздник бывает только в четыре года раз (в високос), а Николаю – множество раз в один год. Отчего так? Оттого, разрешает этот вопрос легенда, что когда Николай и Касьян пришли давать Богу отчёт, после того как они были на земле между людьми, то Николай оказался весь испачкан грязью и в изорванном платье, а Касьян пришёл франтом. Вот Бог и решил, что Николай всё время работал, толкался в народе, хлопотал, а Касьян только разговаривал, за это и положил праздновать Касьяну в четыре года раз, а Николаю в год чуть не двадцать раз. Вот такой-то тип и есть тип народной интеллигенции, и дела такого угодного Богу и народу человека как нельзя лучше подходили к общим условиям земледельческого быта: они были нужны, настоятельны, – и такой работник, как мы видим, был».

«Эта интеллигенция “угодников Божиих” внесла в народную русскую массу бездну всевозможной нравственной и физической опрятности (посты, браки в известное время года и т. д.). Но главное-то – они старались «развить эгоистическое сердце человека в сердце всескорбящее…». Воспитанием народной интеллигенции занималась Церковь и старая народная школа. В этой школе учили «строгости» к самому себе и к ближним вопреки той «правде дремучего леса», в которой крестьянин вынужден был жить. «Эта школа учила необходимости в житейских отношениях нести убыток – подавать нищим, убогим, жертвовать на храм». Такую школу «народ почитал за серьёзную, гораздо более серьёзную, чем теперешняя, где можно узнать массу чисто практически полезных сведений об удобрении, навозе». В старой школе «всякий знал, что из рыданий псалмопевца “не сошьёшь шубы”». Тем не менее псалмы «долбили, и плакали, и наказывали за неуменье выдолбить, потому что видели нравственную необходимость глядеть на себя и на окружающих не с одной только точки зрения дремучего леса».

«Вот эту-то божескую правду народ и считал важною в старинной псалтырной и часословной школе. Теперь же, когда времена значительно изменились, когда нет татарина, барина, когда общественные и частные отношения в народной среде осложнились, облеклись в новые формы, – этой высшей точки зрения на окружающее и нет в современной школе. Нет той науки о высшей правде, которая бы дала теперь человеку возможность сказать себе, что справедливо и что нет, что можно и что нельзя, что ведёт к гибели и что спасает от неё».

К числу народных учителей Успенский относит русских православных праведников. Он показывает, что ещё столетие тому назад св. Тихон Задонский мог с церковной кафедры публично, при всём народе, говорить такие слова: «Явное хищение есть то, когда кто чужую вещь насильно отнимает, как то делают: 1) Разбойники, кои насильно другого грабят. 2) Властелины, которые у своих подчинённых, а сильные у немощных отнимают нагло имение, дом, землю и проч. или принуждают их продать себе то, что они продать не хотят, или продать малою ценою… 3) Сему хищению подвержены продавцы, которые в крайней другого нужде, например во время голода, хлеб не продают, разве за несносную цену. Сюда подлежат и те, кои, видя другого нужду, взаём не дают денег, или хлеба, или чего другого, разве требуя неправедной лихвы и росту».

Успенский удивляется, что «сто лет тому назад можно было публично, с кафедры большого губернского города, прямо, открыто и безбоязненно говорить о правде человеческих отношений. Подите-ка пикните теперь об этой правде не только в губернском городе, с кафедры собора, а в деревне – посмотрите, чем отплатят проповеднику за эту смелость волостные старшины…».

«Как же обстоят дела теперь? – подводит итог своим наблюдениям Успенский. – Теперь мы видим только две фигуры – Платона и хищника. Третьей фигуры – человека, который бы мог заикнуться о той правде, которую Бог видит и которую говорит устами людей, – нет и в помине. Напротив, всё на стороне хищника. На стороне его земельное расстройство масс, расстройство душевного удовлетворения их трудом; расстройство это гонит их к хищнику внутренне обессиленными, сознающими своё ничтожество гораздо сильнее, чем сознавал его Каратаев».

Какие же представления о богатстве и собственности распространяли носители православного благочестия, «народные интеллигенты» среди мирян? Люди глубоко просвещённые, они опирались на тексты Священного Писания и Предания, на учение святых отцов нашей Православной Церкви. «Всякое ли богатство и нищета от Бога? – задавали они вопрос православным мирянам и вслед за святителем Иоанном Златоустом отвечали на него так: – Нет, не всякое. Ибо мы видим, что многие собирают великое богатство хищением и другими подобными способами. <…> Приобретающие праведно, получив богатство от Бога, употребляют его согласно с заповедями Божьими; а оскорбляющие Бога в приобретении делают то же и в употреблении, расточая его на блудниц и праздных нахлебников, или закапывая и запирая, а не уделяя ничего бедному»[37].

Так всякая ли собственность «священна и неприкосновенна»? Нет, далеко не всякая. Святитель Иоанн Златоуст говорит, что от пристрастия к деньгам рождаются хищения, вражды, брани и споры. «Корыстолюбцев надлежало бы изгнать из вселенной как губителей и волков. Ибо подобно тому, как противные и сильные ветры, подув на тихое море, до основания его потрясают и чрез сие в глубине находящийся песок смешивают с горними волнами, так и люди, жадные к деньгам, всё приводят в совершенное расстройство. Человек жадный к деньгам не знает ни одного друга. Что я говорю друга? Он не знает даже Самого Бога; ибо, будучи одержим этою страстью, он приходит в неистовство» (2, 67). Сребролюбцами «ниспровергнуто всё, от неистовой любви к деньгам всё погибло. Ибо не знаю кого, кого стану винить; до такой степени cиe зло овладело всеми, – правда, одними в большей, другими в меньшей мере, однако – всеми. И подобно тому, как сильный огонь, будучи брошен в лес, всё ниспровергает и опустошает; так и эта страсть погубляет вселенную: цари, правители, частные люди, нищие, женщины, мужчины, дети, – все в равной мере поработились сему злу. Как будто вследствие того, что какой-то мрак обуял вселенную, никто не выходит из опьянения» (2, 67).

Картина, нарисованная здесь Иоанном Златоустом, жившим в IV веке, удивительно современна. Она, как компас, показывает нам решительное уклонение от христианских начал, охватившее всю современную цивилизацию, имеющую претензию считать себя христианской. Переживаемый ныне всем миром кризис – прямое следствие соскальзывания этой цивилизации с христианских на языческие пути.

«Я не осуждаю тех, которые имеют домы, поля, деньги, слуг; а только хочу, чтобы они владели всем этим осмотрительно и надлежащим образом, – поучает святитель Иоанн Златоуст. – Каким надлежащим образом? – Как следует господам, а не рабам; т. е. владеть богатством, а не так, чтобы оно владело нами, употреблять его, а не злоупотреблять. Деньги для того и существуют, чтобы мы употребляли их на необходимые потребности, а не берегли их: это свойственно рабу, а то – господину. Стеречь – дело раба, а издерживать дело господина, имеющего на то полную власть» (2, 8).

В отличие от Златовратского Успенский надеется, что исправить это положение может русская интеллигенция. Её назначение в России – быть «народной интеллигенцией». Она должна вернуть массам свой «исторический долг», «божескую правду». От лица такого человека, сельского учителя пишет Успенский уже упомянутый нами один из лучших очерков о «народной интеллигенции» – «“Выпрямила” (Отрывок из записок Тяпушкина)» (1885).

Вернувшийся из губернского города в свой неприветливый, с промёрзлыми подоконниками угол, Тяпушкин затопил печку сырыми дровами и почувствовал себя самым несчастнейшим существом. И вдруг что-то горячее вспыхнуло в его душе, что-то связанное с далёким прошлым. Он вспомнил Францию, Париж, посещение Лувра и то впечатление, которое произвела на него статуя Венеры Милосской. По пути в музей он чувствовал себя, как и сейчас, скомканной перчаткой, напоминающей кожаный комок. И вот перед статуей Венеры что-то дунуло в глубину его скомканного существа, как дуют в перчатку, чтобы она выпрямилась и стала похожа на человеческую руку, – и выпрямило его, наполнив грудь свежестью и светом.

В чём же тайна такого воздействия красоты на скомканную человеческую душу? Успенский вступает в полемику со стихотворением Фета «Венера Милосская», в котором поэт увидел в «каменной загадке» апофеоз чувственной женской красоты: «смеющееся тело», «кипение пафосской страсти». И это до такой степени было не то в сравнении с ощущениями Тяпушкина, что ему стало смешно. Успенский воспринимает красоту в единой формуле с истиной и добром. Для него Венера – не образец женской прелести, а идеал совершенного человека. Её созерцание даёт почувствовать скудость современного существования, заставляет задуматься, как худо, плохо и горько жить сейчас человеку на белом свете.

Тяпушкин видит в статуе великое пророчество о человеке будущего. Она открывает перед ним бесконечные перспективы совершенствования, пробуждает желание выпрямить, высвободить теперешнего человека для этого светлого будущего. «Я пойду туда и буду стремиться к тому, чтобы начинающий жить человек-народ не позволил себя унизить до необходимости переносить все эти уродства!»

Так «в глухой, занесённой снегом деревушке, в скверной, неприветливой избе, в темноте и тоске безмолвной томительной зимней ночи – вспомнилась радостная минута и оживила. Бывают же случаи, когда оживают члены, разбитые параличом». Воскрешённый Тяпушкин в финале очерка говорит: «Теперь я употреблю все старания, чтобы мне не утратить проснувшегося ощущения как можно дольше; я куплю себе фотографию, повешу её тут на стене, и когда меня задавит, обессилит тяжкая деревенская жизнь, взгляну на неё, вспомню всё, ободрюсь…»

Однако деятельность «народных интеллигентов», на которую Успенский возлагал надежды в борьбе с хищническими набегами «купонного строя», оказывалась каплей в море разорительного произвола. В рассказе «Не всё коту масленица» (1888) Успенский писал с горькой иронией: «Конечно, Купон будет уничтожен, но не так, чтобы очень скоро. Напротив, в его истории будут ещё небывало блестящие страницы».

Общественная реакция 1880-х годов тяжело повлияла на болезненно-впечатлительную натуру писателя: он заболел неизлечимой душевной болезнью и в 1891 году сошёл с литературного поприща.

Вопросы и задания

1. Покажите, как в цикле очерков «Крестьянин и крестьянский труд» Успенский открывает поэзию земледельческого труда.

2. В чём видит Успенский источник силы и выносливости русского крестьянина в цикле очерков «Власть земли»? Как он увязывает своё открытие с былиной о Святогоре и Микуле Селяниновиче?

3. В чём видит Успенский ограниченность «власти земли» над душою крестьянина? Как он дополняет в своих очерках «власть земли» «властью неба», открывая в крестьянской среде тип «Божия угодника», «народного интеллигента»?

4. В чём видит Успенский задачи «народной школы» и как он связывает их с русским святоотеческим наследием?

5. В чём заключаются, по Успенскому, православно-христианские представления о богатстве и собственности, которые распространяли в народе носители православного благочестия, «народные интеллигенты»?

6. Проанализируйте один из лучших очерков Успенского о «народной интеллигенции» – «“Выпрямила” (Отрывок из записок Тяпушкина)».

Антон Павлович Чехов (1860–1904)

Особенности художественного мироощущения Чехова

Талант Антона Павловича Чехова формировался в эпоху безвременья 1880-х годов, когда миросозерцание русской интеллигенции переживало глубокий кризис. Идеи революционного народничества и противостоящие им либеральные теории, ещё недавно безраздельно царившие в умах семидесятников, вдруг превратились в догмы, лишённые окрыляющего внутреннего содержания. Чехову довелось быть свидетелем горького похмелья на отшумевшем в 1870-е годы жизненном пиру. «Похоже, что все были влюблены, разлюбили и теперь ищут новых увлечений», – с грустной иронией определял Чехов дух своего времени.

Эпоха переоценки ценностей, разочарования в недавних программах спасения и обновления России отозвалась в творчестве Чехова по-своему. «Во всякой религии жизни, – писал современник Чехова М. П. Неведомский, – он как бы заподозревал догму, скептически опасливо сторонился от неё, как бы боясь потерять “свободу личности”, утратить точность и искренность чувства и мысли». С неприязнью относится Чехов к «догме» и «ярлыку», к попыткам людей отчаянно цепляться за «недоконченные» идеи.

Чехов интуитивно чувствовал подстерегавшую европейское человечество тяжёлую общественную болезнь. Суть её была пророчески схвачена ещё Достоевским в финале романа «Преступление и наказание»: «Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одарённые умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали заражённые. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали».

За «религию жизни», от которой отрекался Чехов, его современники принимали овладевающие их умом и волей идеологические «трихины». Этими «трихинами» наша интеллигенция с фанатизмом верующего человека заражалась на протяжении всего XIX века, но особенно истово – в его конце. Один из героев Чехова, правдоискатель Лихарев в рассказе «На пути» (1886), говорит о беспорядочной смене «вер» и «кумиров» на протяжении своей жизни. Сначала он верил в науку, но когда убедился, что «у каждой науки есть начало, но вовсе нет конца», наступило разочарование: «Ну-с, разочарования я не успел пережить, так как скоро мною овладела новая вера. Я ударился в нигилизм с его прокламациями, чёрными переделами и всякими штуками. Ходил я в народ, служил на фабриках, в смазчиках, бурлаках. Потом, когда, шатаясь по Руси, я понюхал русскую жизнь, я обратился в горячего поклонника этой жизни. Я любил русский народ до страдания, любил и веровал в его Бога, в язык, творчество… И так далее, и так далее… В своё время был я славянофилом, надоедал Аксакову письмами, и украйнофилом, и археологом, и собирателем образцов народного творчества… увлекался я идеями, людьми, событиями, местами… увлекался без перерыва! Пять лет тому назад я служил отрицанию собственности; последней моей верой было непротивление злу»…

Теряя веру православно-христианскую, обнимающую жизнь как свод небесный, человек не лишается врождённой потребности верить. И тогда, по Чехову, он начинает обожествлять относительные, преходящие, «усечённые» идеи. Такое обожествление на мгновение воодушевляет, но и страшно ограничивает живого человека. Оно является источником неизбежных разочарований и катастроф.

С. Н. Булгаков в лекции «Чехов как мыслитель» (1904)[38] отметил, что всё его творчество посвящено «исканию правды, Бога, души, смысла жизни». Маша в комедии «Три сестры» размышляет: «Мне кажется, человек должен быть верующим, или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста… Жить и не знать, для чего журавли летят, для чего дети родятся, для чего звёзды на небе… Или знать, для чего живешь, или всё пустяки, трын-трава».

Почти дословно повторяя Достоевского, Лихарев в рассказе «На пути» говорит про русскую интеллигенцию: «Я так понимаю, что вера есть способность духа. Она всё равно что талант: с нею надо родиться. Насколько я могу судить по себе, по тем людям, которых видал на своём веку, по всему тому, что творилось вокруг, эта способность присуща русским людям в высочайшей степени. Русская жизнь представляет из себя непрерывный ряд верований и увлечений, а неверия и отрицания она ещё, ежели желаете знать, и не нюхала. Если русский человек не верит в Бога, то это значит, что он верует во что-нибудь другое».

«В произведениях Чехова, – отмечает С. Н. Булгаков, – ярко отразилось это русское искание веры, тоска по высшем смысле жизни, мятущееся беспокойство русской души и её больная совесть. Большинство сравнительно крупных произведений Чехова, и многие мелкие, посвящено изображению духовного мира людей, охваченных поисками правды жизни и переживающих муки этого искания. Я назову “Скучную историю”, “Мою жизнь”, “По делам службы”, “Случай из практики”, “Рассказ неизвестного человека”, “Палату № 6”, “Дуэль”, “Крыжовник”, “Иванова”, “Дядю Ваню”, “Три сестры”, “Вишнёвый сад”…

Самым ярким и замечательным произведением Чехова, в котором наиболее отразилась указанная особенность его творчества, нам представляется “Скучная история” (1889). Я думаю, у всех в памяти несложная, как всегда у Чехова, фабула этого произведения. Герой её – знаменитый учёный с европейским именем, преданный науке до самозабвения, страстно верящий в её всемогущество и считающий её “высшим проявлением любви”; этот благороднейший человек, с трогательной скромностью и простосердечием рассказывающий о своих слабостях, уже стоя одной ногой в могиле и сознавая это, делает, под влиянием внешнего толчка, данного историей любимой племянницы Кати, страшное и воистину неожиданное открытие, совершенно сломившее учёного специалиста. Вот это открытие: “Сколько бы я ни думал и куда бы ни разбрасывались мои мысли, для меня ясно, что в моих желаниях нет чего-то главного, чего-то очень важного. В моём пристрастии к науке, в моём желании жить, в этом сиденье на чужой кровати и в стремлении познать самого себя, во всех мыслях, чувствах и понятиях, какие я составляю обо всём, нет чего-то общего, что связывало бы всё это в одно целое. Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во всех моих суждениях о науке, театре, литературе, учениках и во всех картинках, которые рисует моё воображение, даже самый искусный аналитик не найдёт того, что называется общей идеей, или богом живого человека. А коли нет этого, то, значит, нет и ничего. При такой бедности достаточно было серьёзного недуга, страха смерти, влияния обстоятельств и людей, чтобы всё то, что я прежде считал своим мировоззрением и в чём видел смысл и радость своей жизни, перевернулось вверх дном и разлетелось в клочья. Ничего же поэтому нет удивительного, что последние месяцы своей жизни я омрачил мыслями и чувствами, достойными раба и варвара, что теперь я равнодушен и не замечаю рассвета… Я побеждён…” Я знаю в мировой литературе мало вещей более потрясающих, нежели эта душевная драма, история религиозного банкротства живой и благородной человеческой души».

Чехов показал, что и в области религиозной веры человек нередко проявляет свойственные его несовершенной природе слабости. И тогда вера вырождается или в мёртвый обряд, или в форму ничем не оправданного, невежественного самодовольства. «Между “есть Бог” и “нет Бога” лежит целое громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец, – заметил Чехов в записной книжке в начале февраля 1897 года. – Русский человек знает какую-либо одну из этих двух крайностей, середина же между ними не интересует его; и потому обыкновенно он не знает ничего или очень мало».

Пророческий смысл творчества Чехова открылся европейскому человечеству не сразу. Лишь во второй половине ХХ века, пройдя через испытания кровавых идеологических битв и фанатических общественных столкновений, оно открыло непреходящую ценность и актуальность его художественного наследия. Чехов жил в эпоху «смены вер» в культурном слое русского общества. Вытесняя народнические доктрины, в умах интеллигенции воцарялся новый «символ веры» – революционный марксизм. Отрекаясь от православной «веры отцов», наша интеллигенция пошла теперь на союз с европейскими интеллектуалами с такой безоглядной смелостью, которая им и не снилась. «Ведь я, сударыня, – заявляет Лихарев у Чехова, – веровал не как немецкий доктор философии, не цирлих-манирлих, не в пустыне я жил, а каждая моя вера гнула меня в дугу, рвала на части моё тело».

Всё творчество Чехова – призыв к духовному освобождению и раскрепощению человека. Проницательные друзья писателя в один голос отмечали внутреннюю свободу как главный признак его характера. М. Горький говорил Чехову: «Вы, кажется, первый свободный и ничему не поклоняющийся человек, которого я видел». Но и второстепенный беллетрист, знакомый Чехова, писал ему: «Между нами Вы – единственно вольный и свободный человек, и душой, и умом, и телом вольный казак. Мы же все в рутине скованы, не вырвемся из ига».

В отличие от писателей-предшественников, Чехов уходит от художественной проповеди. Ему чужда позиция человека, знающего истину или хотя бы претендующего на знание её. Авторский голос в его произведениях скрыт и почти незаметен. «Над рассказами можно плакать и стенать, можно страдать заодно со своими героями, но, полагаю, нужно это делать так, чтобы читатель не заметил. Чем объективнее, тем сильнее выходит впечатление», – говорил Чехов о своей писательской манере. «Когда я пишу, – замечал он, – я вполне рассчитываю на читателя, полагая, что недостающие в рассказе субъективные элементы он подбавит сам».

Но один из критиков начала XX века справедливо писал, что чеховская недоговорённость и сдержанность действуют на читателя сильнее громких слов: «И когда он о чём-либо стыдливо молчал, то молчал так глубоко, содержательно, что как бы выразительно говорил». В отказе от прямого авторского высказывания, в нежелании сковывать свободу читательского восприятия проявлялась вера Чехова в силу художественного слова-образа.

Потеряв доверие к любой отвлечённой теории, Чехов довёл реалистический художественный образ до предельной отточенности и эстетического совершенства. Он достиг исключительного умения схватывать общую картину жизни по мельчайшим её деталям. Реализм Чехова – это искусство воссоздания целого по бесконечно малым его величинам. «В описании природы, – замечал Чехов, – надо хвататься за мелкие частности, группируя их таким образом, чтобы по прочтении, когда закроешь глаза, давалась картина. Например, у тебя получится лунная ночь, если ты напишешь, что на мельничной плотине яркой звёздочкой мелькало стёклышко от разбитой бутылки и покатилась шаром чёрная тень собаки или волка».

Он призывал своих собратьев по перу овладевать умением «коротко говорить о длинных предметах» и сформулировал афоризм, ставший крылатым: «Краткость – сестра таланта». «Знаете, что Вы делаете? – обратился однажды к Чехову Горький. – Убиваете реализм… Дальше Вас никто не может идти по сей стезе, никто не может писать так просто о таких простых вещах, как Вы это умеете. После самого незначительного Вашего рассказа – всё кажется грубым, написанным не пером, а точно поленом».

Путь Чехова к эстетическому совершенству опирался на богатейшие достижения реализма его предшественников. Ведь он обращался в своих коротких рассказах к тем явлениям жизни, развёрнутые изображения которых дали Гончаров, Тургенев, Салтыков-Щедрин, Толстой и Достоевский. Используя открытия русского реализма второй половины XIX века, Чехов, по замечанию Г. А. Бялого, вводит в литературу «повествование с опущенными звеньями»: путь от художественной детали к обобщению у него гораздо короче, чем у его старших предшественников. Он передаёт, например, драму крестьянского существования в повести «Мужики», замечая, что в доме Чикильдеевых живёт кошка, глухая от побоев. Он не распространяется много о невежестве мужика, но расскажет, что в избе старосты Антипа Сидельникова рядом с иконами в красном углу висит портрет болгарского князя Баттенберга.

Шутки Чехова, по замечанию Н. Я. Берковского, тоже построены на сверхобобщениях. Рисуя образ лавочника в рассказе «Панихида», он замечает: «Андрей Андреевич носил солидные калоши, те самые громадные, неуклюжие калоши, которые бывают на ногах только у людей положительных, рассудительных и религиозно убеждённых». В повести «В овраге» волостной старшина и писарь «до такой степени пропитались неправдой, что даже кожа на лице у них была какая-то особенная, мошенническая». А из повести «Степь» мы узнаём, что «все рыжие собаки лают тенором». Юмор Чехова основан на возведении в закон любой мелочи и случайности. Фасон калош говорит о религиозных убеждениях их хозяина, а цвет собачьей шерсти напрямую связывается с особенностями собачьего голоса.

Труд самовоспитания

Напряжённая работа Чехова над искусством слова сопровождалась всю жизнь не менее напряжённым трудом самовоспитания. «Надо себя дрессировать», – заявлял Чехов, а в письме к жене с удовлетворением отмечал благотворные результаты работы над собою: «Должен сказать тебе, что от природы характер у меня резкий, я вспыльчив и проч., и проч., но я привык сдерживать себя, ибо распускать себя порядочному человеку не подобает». Проницательный взгляд большого русского художника И. Е. Репина при первой встрече с Чеховым заметил именно эту особенность его натуры: «Тонкий, неумолимый, чисто русский анализ преобладал в его глазах над всем выражением лица. Враг сантиментов и выспренних увлечений, он, казалось, держал себя в мундштуке холодной иронии и с удовольствием чувствовал на себе кольчугу мужества».

Стремление к свободе и связанная с ним энергия самовоспитания являлись наследственными качествами чеховского характера. «Что писатели-дворяне брали у природы даром, то разночинцы покупают ценою молодости, – говорил Чехов одному из русских писателей. – Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, <…> выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течёт уже не рабская кровь, а настоящая человеческая…» В этом совете Чехова явно проскальзывают автобиографические интонации, суровость нравственного суда, столь характерная для лучшей части русской демократической интеллигенции. Вспомним Базарова: «Всякий человек сам себя воспитать должен – ну, хоть как я, например… А что касается времени – отчего я от него зависеть буду? Пускай же лучше оно зависит от меня».

Антон Павлович Чехов родился 17 (29) января 1860 года в Таганроге в небогатой купеческой семье. Отец и дед его были крепостными крестьянами Воронежской губернии. Они принадлежали помещику Черткову, отцу В. Г. Черткова, ближайшего друга и последователя Л. Н. Толстого. Первый Чехов, поселившийся в этих краях, был выходцем из северных русских губерний. В старину среди мастеров литейного, пушечного и колокольного дела выделялись крестьянские умельцы Чоховы, фамилия которых попала в русские летописи. Не исключено, что род Чеховых вырастал из этого корня, так как в их семье нередко употребляли такое произношение фамилии – Чоховы. К тому же это была художественно одарённая семья. Молодые Чеховы считали, что талантом они обязаны отцу, а душой – матери. Смыслом жизни их отца и деда было неистребимое крестьянское стремление к свободе. Дед Чехова Егор Михайлович ценой напряжённого труда к 1841 году выкупил всю семью из крепостного состояния. А отец, Павел Егорович, завёл в Таганроге собственное торговое дело. Из крепостных мужиков происходило и семейство матери писателя Евгении Яковлевны, таким же образом складывалась и его судьба. Дед Евгении Яковлевны и прадед Чехова Герасим Никитич Морозов, одержимый тягой к личной независимости и наделённый крестьянской энергией и предприимчивостью, ухитрился выкупить всю семью на волю ещё в 1817 году.

Отец Чехова и в купеческом звании сохранял характерные черты крестьянской психологии. Торговля никогда не была для него целью существования. Напротив, с помощью торгового дела он добивался свободы и независимости. Семья Чеховых стремилась к просвещению. Всех детей отец определил в гимназию и даже пытался дать им домашнее образование, обучая французскому языку и музыке: «Отец и мать придавали особенное значение языкам, и когда я только ещё стал себя сознавать, мои старшие два брата, Коля и Саша, уже свободно болтали по-французски. Позднее явился учитель музыки…»

Сам Павел Егорович был личностью незаурядной и талантливой: он увлекался пением, рисовал, играл на скрипке. «Приходил вечером из лавки отец, и начиналось пение хором: отец любил петь по нотам и приучал к этому детей. Кроме того, вместе с сыном Николаем он разыгрывал дуэты на скрипке, причем сестра Маша аккомпанировала на фортепиано», – вспоминал М. П. Чехов.

Павел Егорович придерживался, конечно, домостроевской системы воспитания. На долю детей выпадало многочасовое стояние за прилавком торгового заведения отца с экзотической вывеской: «Чай, сахар, кофе, мыло, колбаса и другие колониальные товары». «Я получил в детстве, – писал Чехов в 1892 году, – религиозное образование и такое же воспитание – с церковным пением, с чтением Апостола и кафизм в церкви, с исправным посещением утрени, с обязанностью помогать в алтаре и звонить на колокольне. И что же? Когда я теперь вспоминаю о своём детстве, то оно представляется мне довольно мрачным; религии у меня теперь нет. Знаете, когда, бывало, я и два мои брата среди церкви пели трио “Да исправится” или же “Архангельский глас”, на нас все смотрели с умилением и завидовали моим родителям, мы же в это время чувствовали себя маленькими каторжниками».

И всё же не будь в жизни Чехова церковного хора и спевок – не было бы и его изумительных рассказов «Художество», «Святой ночью», «Студент» и «Архиерей» с удивительной красотой верующих душ, с проникновенным знанием церковных служб, древнерусской речи. Да и утомительное сидение в лавке не прошло для Чехова бесследно: оно дало ему, по словам И. А. Бунина, «раннее знание людей, сделало его взрослей, так как лавка отца была клубом таганрогских обывателей, окрестных мужиков и афонских монахов».

Запомнились Чехову летние поездки в приазовскую степь, в гости к бабушке и деду, который служил управляющим в усадьбе Княжой, принадлежавшей богатому помещику. Здесь Чехов слушал русские и украинские народные песни, проникался поэзией вольной степной природы. «Донскую степь я люблю и когда-то чувствовал себя в ней, как дома, и знал там каждую бабочку», – писал он. Да и в Таганроге было немало простора для ребяческих игр и развлечений. На берегу моря купались, ловили рыбу, встречали заморские корабли, собирали куски коры для рыбацких поплавков. «Несмотря на сравнительную строгость семейного режима и даже на обычные тогда телесные наказания, мы, мальчики, вне сферы своих прямых обязанностей, пользовались довольно большой свободой, – вспоминал Михаил Павлович. – Прежде всего, сколько помню, мы уходили из дому не спрашиваясь; мы должны были только не опаздывать к обеду и вообще к этапам домашней жизни, и что касается обязанностей, то все мы были к ним очень чутки».

Таганрог как богатый купеческий город славился своим театром. Поступив в гимназию, Чехов стал завзятым театралом. Наделённый от природы артистическими способностями, он вместе с братьями часто устраивал домашние спектакли. Переодевшись зубным врачом, Антон раскладывал на столе молотки и клещи. В комнату со слезливым стоном входил старший брат Александр с перевязанной щекой. Между врачом и пациентом возникал уморительный диалог, прерываемый здоровым хохотом зрителей-домочадцев. Наконец Антон совал в рот Александру щипцы и под дикий рёв «пациента» вытаскивал «зуб» – огромную пробку. Однажды Чехов переоделся нищим, явился к дядюшке Митрофану Егоровичу, который не узнал племянника и подал милостыню в три копейки. Антон гордился этой монетой как первым в жизни гонораром. А когда гимназисты организовали любительский театр, на сцене его ставились пьесы, сочинённые Антоном, а также «Ревизор» Гоголя и даже «Лес» Островского, где Чехов мастерски исполнил роль Несчастливцева.

«Павел Егорович и Евгения Яковлевна не одарили своих детей капиталами… Однако они наделили их подлинным богатством – щедро одарили талантом, – писал биограф Антона Павловича Чехова Г. Бердников. – Старший брат Александр стал профессиональным литератором, поражая всех своей энциклопедической образованностью. К великому сожалению, он не сумел в полной мере проявить своё дарование, безалаберной жизнью загубил свой талант. Ещё в большей степени это относится к Николаю – ярко одаренному художнику, но совершенно бесхарактерному человеку. Отлично рисовала Мария Павловна, хотя и не была профессиональным художником. Михаил Павлович тоже рисовал, писал стихи, сотрудничал в детских журналах. В 1907 году второе издание его “Очерков и рассказов” было удостоено Пушкинской премии Академии наук…

Одарённость характерна и для следующего поколения. Сын Михаила Павловича – художник, а сын Александра Павловича – Михаил Александрович – актёр с мировым именем.

Долго копившаяся душевная энергия и талантливость крепостных мужиков, вырвавшись на простор, щедро заявили о себе в молодом поколении семьи Чеховых».

Но лишь Антон Павлович один из всех своих братьев сумел достойно распорядиться талантом и стал известным всему миру русским писателем. Для этого потребовался неустанный труд самовоспитания, которому Чехов предавался всю жизнь. По воле судьбы он рано почувствовал себя самостоятельным и был поставлен перед необходимостью не только борьбы за собственное существование, но и за жизнь семьи.

В 1876 году Павел Егорович вынужден был признать себя несостоятельным должником и бежать в Москву. Вскоре туда переехала вся семья, а дом, в котором жили Чеховы, купил их постоялец. Оставшийся в Таганроге Чехов с милостивого разрешения нового хозяина три года жил в бывшем своём доме на птичьих правах. Средства к жизни он добывал репетиторством, продажей оставшихся в Таганроге вещей. Из Москвы от матери шли тревожные письма с просьбой о поддержке. Общее несчастье сплотило семью. Забывались детские обиды. «Отец и мать, – говорил Чехов, – единственные для меня люди на всём земном шаре, для которых я ничего никогда не пожалею. Если я буду высоко стоять, то это дела их рук, славные они люди, и одно безграничное их детолюбие ставит их выше всяких похвал».

Чехов упорно борется в эти годы с двумя главными пороками, типичными для таганрогских обывателей: глумлением над слабыми и самоуничижением перед сильными. Следствием первого порока являются грубость, заносчивость, чванство, надменность, высокомерие, зазнайство, самохвальство, спесивость; следствием второго – раболепство, подхалимство, угодничество, самоуничижение и льстивость. От этих пороков не было свободно всё купеческое общество, в том числе и отец, Павел Егорович. Более того, в глазах отца эти пороки выглядели едва ли не достоинствами, на них держался общественный порядок: строгость и сила по отношению к подчиненным и безропотное подчинение по отношению к вышестоящим.

Изживая в себе эти пороки, Чехов постоянно воспитывал и других, близких ему людей. Из Таганрога он пишет в Москву своему брату Михаилу: «Не нравится мне одно: зачем ты величаешь особу свою “ничтожным и незаметным братишкой”. Ничтожество своё сознаёшь? … Ничтожество своё сознавай, знаешь где? Перед Богом… перед умом, красотой, природой, но не перед людьми. Среди людей нужно сознавать своё достоинство. Ведь ты не мошенник, честный человек? Ну и уважай в себе честного малого и знай, что честный малый не ничтожность».

Постепенно растёт авторитет Чехова в семье. Его начинает уважать и прислушиваться к его словам даже отец, Павел Егорович. А с приездом Антона в Москву, по воспоминаниям Михаила, его воля «сделалась доминирующей. В нашей семье появились неизвестные дотоле, резкие отрывочные замечания: «“Это неправда”, “Нужно быть справедливым”, “Не надо лгать” и так далее». Среди писем, в которых Чехов пытался благотворно подействовать на безалаберных своих братьев, особенно выделяется наставление Николаю, в котором Антон развёртывает целую программу нравственного самоусовершенствования: «Воспитанные люди, – пишет он, – должны удовлетворять следующим условиям:

Они уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы… Они сострадательны не к одним только нищим и кошкам. Они болеют душой и от того, чего не увидишь простым глазом… Они чистосердечны и боятся лжи, как огня… Они не болтливы и не лезут с откровенностями, когда их не спрашивают… Из уважения к чужим ушам они чаще молчат… Они не суетны. Их не занимают такие фальшивые бриллианты, как знакомства с знаменитостями… Истинные таланты всегда сидят в потёмках, в толпе, подальше от выставки… Даже Крылов сказал, что пустую бочку слышнее, чем полную…»

В 1879 году Чехов окончил гимназию, которая, по его словам, более походила на исправительный батальон. Но из среды учителей Чехов выделял Ф. П. Покровского, преподавателя Священной истории, который на уроках с любовью говорил о Шекспире, Гёте, Пушкине и особенно о Щедрине, которого он почитал. Заметив в Чехове юмористический талант, Покровский дал ему шутливое прозвище Чехонте, которое стало вскоре псевдонимом начинающего писателя.

Приехав в Москву, Чехов поступил на медицинский факультет Московского университета, который славился профессорами (А. И. Бабухин, В. Ф. Снегирев, А. А. Остроумов, Г. А. Захарьин, К. А. Тимирязев), пробуждавшими у студентов уважение к науке. Под их влиянием Чехов задумывает большое исследование «Врачебное дело в России», тщательно изучает материалы по народной медицине, русские летописи. «Не сомневаюсь, занятия медицинскими науками имели серьёзное влияние на мою литературную деятельность, – говорил Чехов впоследствии. – И анатомия, и изящная словесность имеют одинаково знатное происхождение, одни и те же цели, одного и того же врага – чёрта, и воевать им положительно не из-за чего. Борьбы за существование у них нет. Если человек знает учение о кровообращении, то он богат; если к тому же выучивает ещё историю религии и романс “Я помню чудное мгновенье”, то становится не беднее, а богаче, – стало быть, мы имеем дело только с плюсами. Потому-то гении никогда не воевали, и в Гёте рядом с поэтом прекрасно уживался естественник».

Ранний период творчества

Писать Чехов начал ещё в Таганроге. Он даже издавал собственный рукописный журнал «Зритель», который периодически высылал братьям в Москву. В 1880 году в журнале «Стрекоза» появляются первые публикации его юмористических рассказов. Успех вдохновляет, начинается активное сотрудничество в многочисленных юмористических изданиях – «Зрителе», «Будильнике», «Москве», «Мирском толке», «Свете и тенях», «Новостях дня», «Спутнике», «Русском сатирическом листке», «Развлечении», «Сверчке». Чехов публикует свои юморески под озорными псевдонимами: Балдастов, Брат моего брата, Человек без селезёнки, Антонсон, Антоша Чехонте. В 1882 году на его талант обращает внимание писатель и редактор петербургского юмористического журнала «Осколки» Н. А. Лейкин и приглашает Чехова к постоянному сотрудничеству.

Время начала 80-х годов далеко не благоприятно для развития глубокой сатирической прозы. В стране сгущается правительственная реакция. Разрешается смеяться легко и весело над мелочами повседневной жизни, но не рекомендуется высмеивать ничего всерьёз. Юмористические журналы имеют в основном развлекательный, чисто коммерческий характер, так что связывать рождение большого чеховского таланта с юмористической беллетристикой того времени, по-видимому, нельзя. Корни его уходят в классическую литературу, традиции которой успешно осваивает юный Чехов.

В его рассказах мелькают щедринские образы «торжествующей свиньи», «ежовых рукавиц», «помпадуров», щедринские художественные приёмы зоологического уподобления и гротеска. В «Философских определениях жизни» он уподобляет современный мир безумцу, «ведущему самого себя в квартал и пишущему на себя кляузу». В «Случаях maniagrandiosa» он сообщает об отставном капитане, помешанном на мысли «сборища воспрещены». В борьбе со «сборищами» он вырубил свой лес, перестал обедать с семьёй, пускать на свою землю крестьянское стадо. Здесь же действует отставной урядник, который помешался на пункте «а посиди-ка ты, братец». Он сажает в сундук кошек и собак, держит их взаперти. В бутылках томятся у него тараканы, клопы и пауки. А когда у него заводятся деньги, урядник ходит по селу и нанимает желающих сесть под арест.

Однако гротеск и сатирическая гипербола не становятся определяющими принципами чеховской поэтики. Пройдёт немного времени, и в рассказе «Унтер Пришибеев» гиперболизация сменится лаконизмом, мастерством создания ёмких художественных деталей, придающих образу героя символический смысл. Не нарушая бытовой достоверности типа, Чехов отбирает наиболее существенные его черты, тщательно устраняя всё, что может их затенить или затушевать. Схватывается болезненное явление реакционных эпох – страсть к добровольному сыску и доносу, «пришибеевщина».

Юмор в ранних рассказах Чехова оригинален. Он отличается от классической традиции. В русской литературе, начиная с Гоголя, утвердился «высокий смех», «смех сквозь слёзы». Комическое воодушевление сменялось в нём «чувством грусти и глубокого уныния». У Чехова, напротив, смех весел и беззаботно заразителен: не «смех сквозь слёзы», а смех до слёз. Жизнь в ранних рассказах Чехова дика и первобытна. Её хозяева напоминают рыб, насекомых, животных. В рассказе «Папаша», например, сам папаша «толстый и круглый, как жук», а мамаша – «тонкая, как голландская сельдь». Это люди без морали, без человеческих понятий. В рассказе «За яблочки» так прямо и сказано: «Если бы сей свет не был сим светом, а называл бы вещи настоящим их именем, то Трифона Семёновича звали бы не Трифоном Семёновичем, а иначе: звали бы его так, как зовут вообще лошадей да коров».

Сценка «В вагоне» (1881) напоминает зоологический этюд. В вагоне едут кондукторы, контролёры, зайцы, старый селадон, барыня из породы «само собой разумеется»… Это именно породы человекоподобных существ. «Локомотив свистит, шипит, пыхтит, сопит…» В вагоне «тьма, храп, табачный и сивушный запах, пахнет русским духом». «Жиндаррр!!! Жиндаррр!! – кричит кто-то на плацформе таким голосом, каким во время оно, до потопа, кричали голодные мастодонты, ихтиозавры и плезиозавры…»

Чехов комически обыгрывает традиционные в русской литературе драматические ситуации. По-новому решает он конфликт самодура и жертвы. Начиная со «Станционного смотрителя» Пушкина, через «Шинель» Гоголя к «Бедным людям» Достоевского и далее к творчеству Островского тянется преемственная нить сочувственного отношения к «маленькому человеку». У Чехова «маленький человек» превратился в человека мелкого, утратил свойственные ему гуманные качества. В рассказе «Толстый и тонкий» именно «тонкий» более всего лакействует, хихикая, как китаец: «Хи-хик-с». Чинопочитание лишило его всего живого, всего человеческого. Точно так же в рассказе «Хамелеон» полицейский надзиратель Очумелов и золотых дел мастер Хрюкин «перестраиваются» в своём отношении к собаке в зависимости от того, «генеральская» она или «не генеральская».

В «Смерти чиновника» «маленький человек» Иван Дмитриевич Червяков, будучи в театре, нечаянно чихнул и обрызгал лысину сидевшего впереди генерала Бризжалова. Это событие Червяков переживает, как «потрясение основ». Он никак не может смириться с тем, что генерал не уделяет происшествию должного внимания и как-то легкомысленно прощает его, «посягнувшего» на «святыню» чиновничьей иерархии. В лакейскую душу Червякова забредает подозрение: «Надо бы ему объяснить, что я вовсе не желал… что это закон природы, а то подумает, что я плюнуть хотел. Теперь не подумает, так после подумает!..» Подозрительность разрастается, он идёт просить прощения к генералу и на другой день, и на третий… «“Пошёл вон!!” – гаркнул вдруг посиневший и затрясшийся генерал. “Что-с?” – спросил шёпотом Червяков, млея от ужаса. “Пошёл вон!!” – повторил генерал, затопав ногами.

В животе у Червякова что-то оторвалось. Ничего не видя, ничего не слыша, он попятился к двери, вышел на улицу и поплёлся… Придя машинально домой, не снимая вицмундира, он лёг на диван и… помер». «Жертва» здесь не вызывает сочувствия. «Что-то оторвалось» не в душе, а в животе у Червякова. При всей достоверности в передаче смертельного испуга эта деталь приобретает ещё и символический смысл: души-то в герое и впрямь не оказалось. Живёт не человек, а казенный винтик в бюрократической машине. Потому и умирает он, «не снимая вицмундира».

Мотив превращения человека в персонифицированную профессию широко распространён в раннем творчестве Чехова. Такова его сценка «Не в духе» (1884), комический эффект которой заключается в том, что проигравшийся в карты становой пристав Прачкин «профессионально» реагирует на стихи Пушкина. Он слышит, как за стенкой его сын Ваня учит наизусть отрывок из романа «Евгений Онегин». Будучи не в духе, Прачкин оценивает стихи не человеческой меркой, а с точки зрения станового пристава:

«– “Вот бегает дворовый мальчик… дворовый мальчик, в салазки Жучку посадив… посадив…”

– Стало быть, наелся, коли бегает да балуется… А у родителей нет того в уме, чтоб мальчишку за дело усадить. Чем собаку-то возить, лучше бы дрова колол или Священное Писание читал… И собак тоже развели… ни пройти ни проехать! …

– “Ему и больно и смешно, а мать грозит… а мать грозит ему в окно…”

– Грози, грози… Лень на двор выйти да наказать… Задрала бы ему шубенку да чик-чик! чик-чик! Это лучше, чем пальцем грозить… А то, гляди, выйдет из него пьяница… Кто это сочинил? – спросил громко Прачкин.

– Пушкин, папаша.

– Пушкин? Гм!.. Должно быть, чудак какой-нибудь. Пишут-пишут, а что пишут – и сами не понимают. Лишь бы написать!»

В рассказе «Упразднили!» (1885) отставной прапорщик Вывертов узнаёт от заехавшего к нему в гости землемера, что чин прапорщика упразднили: «“То есть… извините, я вас не совсем понимаю-с… – залепетал Вывертов, бледнея и делая большие глаза. – Кто же меня упразднял?”—“Да разве вы не слыхали? Был такой указ, чтоб прапорщиков вовсе не было …” – “Гм… Кто же я теперь такой есть?” – “А Бог вас знает, кто вы. Вы теперь – ничего, недоумение, эфир! Теперь вы и сами не разберёте, кто вы такой”».

Упразднение чина лишило Вывертова охоты жить. Он не ел, не пил, не спал. Промолчав целую неделю, Вывертов как будто бы заговорил: «Что же ты молчишь, харя? – набросился он внезапно на казачка Илюшку. – Груби! Издевайся! Тыкай на уничтоженного! Торжествуй!» Сказав это, Вывертов заплакал и опять замолчал на неделю.

Его лечили, пускали кровь. Наконец, на другой день после кровопролития Вывертов заявил своей жене: «Я, Арина, этого так не оставлю. Теперь я на всё решился… Чин свой я заслужил, и никто не имеет полного права на него посягать. Я вот что надумал: напишу какому-нибудь высокопоставленному лицу прошение и подпишусь: прапорщик такой-то… пра-пор-щик… Понимаешь? Назло! Пра-пор-щик… Пускай! Назло!»

Целая юмористическая дилогия «Два романа» («Роман доктора», «Роман репортёра»; 1883) – а потом ещё и «Роман адвоката» (1883), – построена у Чехова на том, что вместо людей здесь живут и действуют персонифицированные профессии. Так уже в раннем творчестве появляется тема «человека в футляре», которая будет положена в основу знаменитой «маленькой трилогии» – «Человек в футляре», «Крыжовник», «О любви».

Творчество второй половины 1880-х годов

К середине 1880-х годов в творчестве Чехова намечается перелом. Весёлый смех всё чаще и чаще уступает дорогу драматическим интонациям. В казённом, «вицмундирном» мире появляются проблески живой души, проснувшейся, посмотревшей вокруг и ужаснувшейся. Всё чаще и чаще чуткое ухо и зоркий глаз Чехова ловят в омертвевшей жизни робкие признаки пробуждения.

Прежде всего, появляется цикл рассказов о внезапном прозрении человека под влиянием резкого жизненного толчка – смерти близких, горя, несчастья, неожиданного драматического испытания. В рассказе «Горе» пьяница-токарь везёт в город смертельно больную жену. Горе застало его «врасплох, нежданно-негаданно, и теперь он никак не может очнуться, прийти в себя, сообразить». Его душе, пребывающей в смятении, отвечает природа: разыгрывается метель, «кружатся целые облака снежинок, так что не разберёшь, идёт ли снег с неба, или с земли». В запоздалом раскаянии токарь хочет успокоить старуху, повиниться перед нею за беспутную жизнь: «Да нешто я бил тебя по злобе? Бил так, зря. Я тебя жалею». Но поздно! На лице у старухи не тает снег. «И токарь плачет… Он думает: как на этом свете всё быстро делается!.. Не успел он пожить со старухой, высказать ей, пожалеть её, как она уже умерла».

«Жить бы сызнова…» – думает токарь. Но за одной бедой идёт другая. Сбившись с пути, потеряв сознание, токарь приходит в себя на операционном столе. По инерции он ещё переживает смерть старухи, просит заказать панихиду, хочет вскочить и «бухнуть перед медициною в ноги»… Но вскочить он не может: нет у него ни рук, ни ног.

Трагичен последний порыв токаря догнать, вернуть, исправить нелепо прожитую жизнь: «Лошадь-то чужая, отдать надо… Старуху хоронить… И как на этом свете всё скоро делается! Ваше высокородие! Павел Иваныч! Портсигарик из карельской берёзы наилучший! крокетик выточу… Доктор машет рукой и выходит из палаты. Токарю – аминь!»

Трагизм рассказа оттеняется предельно сжатой, почти протокольной манерой повествования. Автор не обнаруживает себя, сдерживает свои чувства. Но тем сильнее впечатление от краткого рассказа, вместившего в себя не только трагедию токаря, но и трагизм человеческой жизни вообще.

В рассказе «Тоска» Чехов даёт этой же теме новый поворот. Его открывает эпиграф из духовного стиха: «Кому повем печаль мою?» Зимние сумерки. «Крупный мокрый снег лениво кружится около только что зажжённых фонарей и тонким мягким пластом ложится на крыши, лошадиные спины, плечи, шапки». Всё в этом мире окутано холодным одеялом. И когда извозчика Иону выводит из оцепенения крик подоспевших седоков, он видит их «сквозь ресницы, облепленные снегом».

У Ионы умер сын, неделя прошла с тех пор, а поговорить не с кем. «Глаза Ионы тревожно и мученически бегают по толпам, снующим по обе стороны улицы: не найдётся ли из этих тысяч людей хоть один, который выслушал бы его? Но толпы бегут, не замечая ни его, ни тоски… Тоска громадная, не знающая границ. Лопни грудь Ионы и вылейся из неё тоска, так она бы, кажется, весь свет залила, но, тем не менее, её не видно…»

Едва лишь проснулась в Ионе тоска, едва пробудился в извозчике человек, как ему не с кем стало говорить. Иона-человек никому не нужен. Люди привыкли общаться с ним только как седоки. Пробить этот лёд, растопить холодную, непроницаемую пелену Ионе не удаётся. Ему теперь нужны не седоки, а люди, способные откликнуться на его неизбывную боль. Но седоки не желают и не могут стать людьми: «А у меня на этой неделе… тово… сын помер!» – «Все помрём… Ну, погоняй, погоняй!»

Поздно вечером Иона идёт проведать лошадь, и неожиданно изливает ей накопившуюся тоску: «“Таперя, скажем, у тебя жеребёночек, и ты этому жеребёночку родная мать… И вдруг, скажем, этот самый жеребёночек приказал долго жить… Ведь жалко?” Лошаденка жуёт, слушает и дышит на руки своего хозяина… Иона увлекается и рассказывает ей всё…»

Мера человечности в мире, где охолодели людские сердца, оказывается мерою духовного одиночества. Этот мотив незащищённости, бесприютности живых человеческих чувств звучит теперь у Чехова постоянно.

Его рассказы о внезапном пробуждении человека в кризисной ситуации варьируют основную коллизию романа-эпопеи Толстого «Война и мир» (Андрей под небом Аустерлица, Пьер перед Бородинской битвой и т. д.). Но если у Толстого прозрения вели к обновлению человека, то у Чехова они мгновенны, кратковременны и бессильны. Искры человечности гаснут в холодной среде без отзвука. Мир не в состоянии подхватить и поддержать их. Не потому ли и остаётся Чехов в пределах жанра короткого рассказа? В начале творческого пути он пытался создать роман, овладеть большой эпической формой. Но жизнь в России 80-х годов оказалась бесплодной почвой для романа. В эпоху безвременья, идейного бездорожья история «прекратила течение своё». Ход её не ощущался, пульс общественной жизни бился слабо и прослушивался с трудом, человек чувствовал себя одиноким, предоставленным самому себе, вне живой связи с общественным целым. Чеховский герой упорно старается, но никак не может войти в общую жизнь и стать героем романа. Разрыв человеческих связей и его драматические последствия – вот характерная примета времени и ведущая тема чеховского творчества. Мир распался на атомы, жизнь превратилась в мёртвый, казённый ритуал. Общая идея, одушевлявшая людей, распалась на множество частных, «осколочных» истин. О состоянии мира можно судить по мельчайшей клеточке его. Суть современной жизни исчерпывается в жанре короткого рассказа.

Не потому ли другой темой творчества Чехова 1880-х годов станет тема мотыльковой, ускользающей красоты. В «Рассказе госпожи NN» вспоминается мгновение одного летнего дня в разгаре сенокоса. Пётр Сергеевич и героиня рассказа ездили верхом на станцию за письмами. В дороге их застала гроза и тёплый, шальной ливень. Пётр Сергеевич, охваченный порывом радости и счастья, признался в любви. А она «глядела на его вдохновенное лицо, слушала голос, который мешался с шумом дождя, и, как очарованная, не могла шевельнуться». Но кончился дачный сезон. В городе Пётр Сергеевич изредка навещал её, был скован, неловок: он – беден, сын дьякона, она – знатна и богата. Прошло девять лет, а вместе с ними – молодость и счастье…

Чехов дорожит внезапными, непредсказуемыми мгновениями открытого, сердечного общения в обход всего привычного, повседневного, устоявшегося. Он ценит мотыльковые связи не случайно: обветшали, омертвели традиционные связи между людьми. Открываемая в мгновенных проблесках красота капризна и непостоянна. Но всё-таки она существует, посещает порой этот скучный мир, манит надеждой на обновление. В рассказах и повестях Чехова 1890 – начала 1900-х годов такие неожиданные, вторгающиеся откуда-то извне «солнечные зайчики» скрашивают серые будни жизни. Это дало повод исследователям говорить об импрессионизме Чехова. Н. Я. Берковский писал: «Эпизоды импрессионистические, конечно, налицо в прозе Чехова. Тем не менее Чехов был и остаётся великим мастером классического реализма, по общей системе своей далёким от искусства импрессионистов, хотя по частностям у него и встречаются совпадения с ними. Начались они ещё в ту пору, когда, по всей вероятности, импрессионизм не был известен Чехову даже по имени. Импрессионизм тоже есть красота “мотыльковая”, если говорить языком самого Чехова. Главный признак импрессионистической красоты, полагаем мы, тот, что она не рождается изнутри явления, из его недр, а приходит извне, из постороннего источника. Реалист Жюль Ренар написал в своём дневнике: “Чего только солнце не может сделать со старой облезлой стеной” (запись от 15 марта 1905 года). Не из старой облезлой стены родилась красота в эту минуту, а от счастливых случайностей освещения. …Импрессионизм забывает о старой облезлой стене и видит перед собой одно – что сделало с нею освещение. Импрессионизм либо вовсе отходит от качеств предмета как он есть, либо воспринимает их, но ослабленно, а для реалиста этическая природа предмета, внутри присущая ему характерность всегда и всюду будут обязательны и вполне отчётливы. Если художник-реалист широк, подобно Чехову, то он не станет пренебрегать игрою света на изображаемых им вещах по той причине, что свет идёт извне. Ведь и солнце светит нам извне, а солнце – величайшая надежда, и пусть безотрадны сами по себе предметы, всё же человек бывает счастлив, когда оно прогуливается по их поверхности. … У реалиста Чехова вырисован сполна весь трудный, некрасивый мир, который опустили бы импрессионисты, но Чехов не забудет и о том, что свет и солнце посещают этот мир и ведут с ним время от времени свой весёлый разговор».

Третье направление поиска живых душ в творчестве Чехова – обращение к теме народа. Создаётся группа рассказов, которую иногда называют чеховскими «Записками охотника». Влияние Тургенева здесь несомненно. В рассказах «Он понял», «Егерь», «Художество», «Свирель» героями, как у Тургенева, являются не прикреплённые к земле мужики, а вольные, бездомные люди – пастухи, охотники, деревенские умельцы. Это люди свободные, артистически изящные, по-своему мудрые и даже учёные. Только учились они «не по книгам, а в поле, в лесу, на берегу реки. Учили их сами птицы, когда пели песни, солнце, когда, заходя, оставляло после себя багровую зарю, сами деревья и травы». В мире простых людей, живущих на просторе вольной природы, находит Чехов живые силы, будущее России, материал для грядущего воскрешения человеческих душ.

Старый пастух в рассказе «Свирель» – настоящий крестьянский философ. Он говорит о грозных приметах оскудения природы. Исчезли на глазах гуси, утки, журавли и тетерева. Обмелели, обезрыбели реки, поредели леса. «И рубят их, и горят они, и сохнут, а новое не растёт». Природным чутьем ощущает пастух надвигающуюся на мир катастрофу: «Ежели одно дерево высохнет или, скажем, одна корова падёт, и то жалость берёт, а каково, добрый человек, глядеть, коли весь мир идёт прахом? Сколько добра, Господи Иисусе! И солнце, и небо, и леса, и реки, и твари – всё ведь это сотворено, приспособлено, друг к дружке прилажено. Всякое до дела доведено и своё место знает. И всему этому пропадать надо!» А виною всему – нравственная порча человека. Стал он умней, но зато и подлей. «Нынешний барин всё превзошёл, такое знает, чего бы и знать не надо, а что толку?.. Нет у него, сердешного, ни места, ни дела, и не разберёшь, что ему надо… Так и живёт пустяком… А всё отчего? Грешим много, Бога забыли… и такое, значит, время подошло, чтобы всему конец».

Тревожной любовью к умирающей природе и духовно оскудевшему человеку наполнен звук пастушеской свирели. И когда самая высокая нота его «пронеслась протяжно в воздухе и задрожала, как голос плачущего человека… стало чрезвычайно горько и обидно на непорядок, который замечался в природе. Высокая нотка задрожала, оборвалась, и свирель смолкла».

Особо выделяется в творчестве Чехова второй половины 80-х годов детская тема, развивающая традиции Толстого. Детское сознание дорого Чехову непосредственной чистотою нравственного чувства, не замутнённого прозой и лживой условностью житейского опыта. Взгляд ребёнка своей мудрой наивностью обнажает ложь и фальшь условного мира взрослых. В рассказе «Дома» жизнь делится на две сферы: в одной – отвердевшие схемы, принципы, правила. Это официальная жизнь справедливого и умного, но по-взрослому ограниченного прокурора, отца маленького Серёжи. В другой – изящный, сложный, живой мир ребёнка.

Прокурор узнает от гувернантки, что его семилетний сын курил: «Когда я стала его усовещивать, то он, по обыкновению, заткнул уши и громко запел, чтобы заглушить мой голос». «Усовещивает» сына и отец, мобилизуя для этого весь свой прокурорский опыт, всю силу логических доводов: «Во-первых, ты не имеешь права брать табак, который тебе не принадлежит. Каждый человек имеет право пользоваться только своим собственным добром… У тебя есть лошадки и картинки… Ведь я их не беру?..» – «Возьми, если хочешь! – сказал Серёжа, подняв брови. – Ты, пожалуйста, папа, не стесняйся, бери!» Ребёнку чужда «взрослая» мысль о «священном и неприкосновенном праве собственности». Столь же чужда ему и сухая правда логического ума: «Во-вторых, ты куришь… Это очень нехорошо!.. Вот дядя Игнатий умер от чахотки. Если бы он не курил, то, быть может, жил бы до сегодня…» – «Дядя Игнатий хорошо играл на скрипке! – сказал Серёжа. – Его скрипка теперь у Григорьевых!»

Ни одно из взрослых рассуждений не трогает душевный мир ребёнка, в котором существует какое-то своё течение мыслей, своё представление о важном и не важном в этой жизни. Рассматривая рисунок Серёжи, где нарисован дом и стоящий рядом солдат, прокурор говорит: «Человек не может быть выше дома… Погляди: у тебя крыша приходится по плечо солдату…» – «Нет, папа!.. Если ты нарисуешь солдата маленьким, то у него не будет видно глаз». Ребёнок обладает не логическим, а образным мышлением. По сравнению со схематизмом взрослого, логического восприятия оно имеет неоспоримые преимущества.

Когда умаявшийся прокурор сочиняет заплетающимся языком сказку о старом царе и его наследнике, маленьком принце, хорошем мальчике, который никогда не капризничал, рано ложился спать, но имел один недостаток – он курил, то Серёжа настораживается, а едва заходит речь о смерти принца от курения, глаза мальчика подёргиваются печалью, и он говорит упавшим голосом: «Не буду я больше курить…» Весь рассказ – торжество конкретно-чувственного над абстрактным, образного над логическим, живой полноты бытия над мёртвой схемой и обрядом, искусства над сухой наукой. И прокурор вспомнил «себя самого, почерпавшего житейский смысл не из проповедей и законов, а из басен, романов, стихов…».

Повесть «Степь» как итог творчества Чехова 1880-х годов

В рассказах Чехова о детстве зреет художественная мысль писателя о неисчерпаемых возможностях человеческой природы, остающихся невостребованными в современном мире. Художественным итогом его творчества эпохи 80-х годов явилась повесть «Степь». Внешне это история деловой поездки: купец Кузьмичов и священник, отец Христофор едут по широкой степи в город продавать шерсть. С ними вместе мальчик Егорушка, которого нужно определить в гимназию.

Его взрослые опекуны – деловые, скучноватые люди. Особенно Кузьмичов, которому и во сне снится шерсть, который торгует даже в сновидениях. Коммерческая тема тянется через всю повесть. «Выпив молча стаканов шесть, Кузьмичов расчистил перед собой на столе место, взял мешок… и потряс им. Из мешка посыпались на стол пачки кредитных бумажек». Выросла огромная куча денег, от которой исходил «противный запах гнилых яблок и керосина». Живые природные богатства степи изводятся в пачки противно пахнущих купюр!

В повести нарастает конфликт между живой степью и барышами, между природой и мертвой цифрой, извлекаемой из неё. Активна в этом конфликте природа. Первые страницы передают тоску бездействия, тоску застоявшихся, сдавленных сил. Много говорится о зное, о скуке. Как будто «степь сознаёт, что она одинока, что богатство её и вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные…». Песня женщины, «тихая, тягучая и заунывная, похожая на плач», сливается с жалобой степной природы, «что солнце выжгло её понапрасну», «что ей страстно хочется жить».

Потом тоскливые ноты уступают место грозным и предупреждающим. Степь копит силы, чтобы свергнуть это иго. «Что-то необыкновенно широкое, размашистое и богатырское тянулось по степи вместо дороги… Кто по ней ездит? Кому нужен такой простор? Непонятно и странно. Можно, в самом деле, подумать, что на Руси ещё не перевелись громадные, широко шагающие люди, вроде Ильи Муромца… И как бы эти фигуры были к лицу степи и дороге, если бы они существовали!»

Степь отторгает от своих просторов мелких, суетных людей. А за степным простором встает образ «прекрасной и суровой родины». Вероятно, и она, как природа, умеет выходить из застоя? Разражается гроза – самоочищение, бунт степи против ига, под которым она находилась. Трепетно переживает грозу детское сердце Егорушки: «Трах! тах! тах!» – понеслось над его головой, упало под воз и разорвалось – «Ррра!». Глаза мальчика нечаянно открылись, и он увидел, что «за возом шли три громадных великана с длинными пиками. Молния блеснула на остриях их пик и очень явственно осветила их фигуры. То были люди громадных размеров, с закрытыми лицами, поникшими головами и с тяжёлой поступью… – “Дед, великаны!” – крикнул Егорушка, плача».

Так на грозовом распаде перед Егорушкой великанами предстали русские мужики, державшие на плечах железные вилы. Между степью и людьми из народа возникает художественная связь. Озорной и диковатый мужик Дымов, восклицающий на весь степной простор: «Скушно мне!» – сродни природе, которая «как будто что-то предчувствовала и томилась», сродни «оборванной и разлохмаченной туче», имеющей «какое-то пьяное, озорническое выражение».

К жизни степи глух Кузьмичов. Но её тонко чувствуют люди из народа и близкое к ним детское сознание Егорушки. Душа народа и душа ребёнка столь же полны и богаты возможностями, столь же широки и неисчерпаемы, как и вольная степь, как и стоящая за нею Россия. В повести торжествует чеховский оптимизм, вера в естественный ход жизни, который приведёт людей к торжеству правды, добра и красоты. Предчувствие перемен, таинственное ожидание счастья – мотивы, которые получат развитие в творчестве Чехова 1890-х – начала 900-х годов.

Путешествие Чехова на остров Сахалин

В 1888 году, в связи со смертью Н. М. Пржевальского, Чехов в специальной заметке заговорил о «людях подвига»: «В наше больное время, когда европейскими обществами обуяли лень, скука жизни и неверие, когда всюду в странной взаимной комбинации царят нелюбовь к жизни и страх смерти, когда даже лучшие люди сидят, сложа руки, оправдывая свою лень и свой разврат отсутствием определённой цели в жизни, подвижники нужны, как солнце». В апреле 1890 года через Казань, Пермь, Тюмень и Томск он отправился в изнурительную поездку к берегам Тихого океана. Уже больной чахоткой, в весеннюю распутицу Чехов проехал на лошадях четыре с половиной тысячи вёрст и лишь в конце июля прибыл на Сахалин. Здесь в течение трёх месяцев он объездил остров, провёл поголовную перепись всех сахалинских жителей и составил около 10 тысяч статистических карточек, охватывающих всё население острова.

«Боже мой, как богата Россия хорошими людьми!» – вот итог беспримерного путешествия, покрывающий впечатления жуткие и тяжёлые, связанные с жизнью каторжных и ссыльных, с административным произволом властей. «На этом берегу Красноярск, самый лучший и красивейший из всех сибирских городов… – Я стоял и думал: какая полная, умная и смелая жизнь осветит со временем эти берега!» Путешествие на Сахалин явилось важным этапом на пути гражданского возмужания чеховского таланта. Была написана книга очерков «Остров Сахалин», которой писатель не без основания гордился, утверждая, что в его «литературном гардеробе» появился «жёсткий арестантский халат».

Люди, претендующие на знание настоящей правды

Вскоре после поездки, в 1892 году, Чехов поселился под Москвой в усадьбе Мелихово. Попечитель сельского училища, он на свои средства построил школу, боролся с холерной эпидемией, помогал голодающим. После Сахалина изменилось его творчество. Всё решительнее обращается Чехов к общественным вопросам, но делает это так, что постоянно слышит от критиков упрёки в аполитичности. Он вступает в борьбу с политическими «ярлыками», которые донашивали на исходе XIX века его современники. Популярные среди интеллигенции 90-х годов общественные идеи не удовлетворяют Чехова своей узостью и догматичностью, несоответствием усложнившейся жизни. Чехов ищет общую идею «от противного», отбрасывая одно за другим мнимые решения.

В повести «Дуэль», написанной сразу же после путешествия, Чехов заявляет, что в России «никто не знает настоящей правды», а всякие претензии на знание её оборачиваются злой нетерпимостью. Драма героев повести заключена в убеждённости, что их идеи верны и непогрешимы.

Дворянин Лаевский превратил в догму свою разочарованность и неудовлетворённость. В позе разочарованного человека он застыл настолько, что утратил непосредственное чувство живой жизни. Он не живёт, а выдумывает себя, играя роли полюбившихся ему литературных героев: «Я должен обобщать каждый свой поступок, я должен находить объяснение и оправдание своей нелепой жизни в чьих-нибудь теориях, в литературных типах, в том, например, что мы, дворяне, вырождаемся, и прочее… В прошлую ночь, например, я утешал себя тем, что всё время думал: ах, как прав Толстой, безжалостно прав!» Каждый поступок, каждое душевное движение Лаевский подгоняет под готовый литературный трафарет: «Своею нерешительностью я напоминаю Гамлета, – думал Лаевский дорогой. – Как верно Шекспир подметил! Ах, как верно!»

И даже отношения с любимой женщиной лишаются у него сердечной непосредственности, приобретают отражённый, «литературный» характер: «Ha этот раз Лаевскому больше всего не понравилась у Надежды Фёдоровны её белая, открытая шея и завитушки волос на затылке, и он вспомнил, что Анне Карениной, когда она разлюбила мужа, не понравились прежде всего его уши, и подумал: “Как это верно! как верно!”»

Противник Лаевского фон Корен тоже живёт «отражённою жизнью»: он пленник социального дарвинизма. Он верит, что открытый Дарвином в кругу животных и растений закон борьбы за существование действует и в отношениях между людьми, где сильный с полным правом торжествует над слабым. «Самосозерцание доставляло ему едва ли не большее удовольствие, чем осмотр фотографий или пистолета в дорогой оправе. Он был очень доволен и своим лицом, и красиво подстриженной бородкой, и широкими плечами, которые служили очевидным доказательством его хорошего здоровья и крепкого сложения».

В глазах «дарвиниста» фон Корена «разочарованный» Лаевский – слизняк, существо неполноценное. «Первобытное человечество было охраняемо от таких, как Лаевский, борьбой за существование и подбором; теперь же наша культура значительно ослабила борьбу и подбор, и мы должны сами позаботиться об уничтожении хилых и негодных, иначе, когда Лаевские размножатся, цивилизация погибнет, и человечество выродится совершенно. Мы будем виноваты.

– Если людей топить и вешать, – сказал Самойленко, – то к чёрту твою цивилизацию, к чёрту человечество! К чёрту! Вот что я тебе скажу: ты учёнейший, величайшего ума человек и гордость отечества, но тебя немцы испортили. Да, немцы! Немцы!»

Убеждённость Лаевского и фон Корена в безупречности собственных догм порождает отчуждение и ненависть, разбивает жизни, сеет вокруг несчастья. Осуждая догматиков, глухих к сложности жизни, Чехов поэтизирует людей интуитивной духовности, воспринимающих жизнь не книжно, а непосредственно, всею полнотою человеческих чувств. Это нравственно чистые, бескорыстные простаки – доктор Самойленко, дьякон Победов.

«“Славная голова! – думал дьякон, растягиваясь на соломе и вспоминая о фон Корене. – Хорошая голова, дай Бог здоровья. Только в нём жестокость есть…”

За что он ненавидит Лаевского, а тот его? За что они будут драться на дуэли? Если бы они с детства знали такую нужду, как дьякон, если бы они воспитывались в среде невежественных, чёрствых сердцем, алчных до наживы, попрекающих куском хлеба, грубых и неотёсанных в обращении, плюющих на пол и отрыгивающих за обедом и во время молитвы, если бы они с детства не были избалованы хорошей обстановкой жизни и избранным кругом людей, то как бы они ухватились друг за друга, как бы охотно прощали взаимно недостатки и ценили бы то, что есть в каждом из них. Ведь даже внешне порядочных людей так мало на свете! <…> Вместо того, чтобы от скуки и по какому-то недоразумению искать друг в друге вырождения, вымирания, наследственности и прочего, что мало понятно, не лучше ли им спуститься пониже и направить ненависть и гнев туда, где стоном гудят целые улицы от грубого невежества, алчности, попрёков, нечистоты, ругани, женского визга…»

И вот, обращаясь к фон Корену, дьякон увещевает самодовольного зоолога: «Вы говорите – у вас вера. Какая это вера? А вот у меня есть дядька-поп, так тот так верит, что когда в засуху идёт в поле дождя просить, то берёт с собой дождевой зонтик и кожаное пальто, чтобы его на обратном пути дождик не промочил. Вот это вера! Когда он говорит о Христе, так от него сияние идёт и все бабы и мужики навзрыд плачут. Он бы и тучу эту остановил и всякую бы вашу силу обратил в бегство. Да… Вера горами двигает.

Дьякон засмеялся и похлопал зоолога по плечу.

– Так-то… – продолжал он. – Вот вы всё учите, постигаете пучину моря, разбираете слабых да сильных, книжки пишете и на дуэли вызываете – и всё это остаётся на своём месте, а глядите, какой-нибудь слабенький старец Святым Духом пролепечет одно только слово или из Аравии прискачет на коне новый Магомет с шашкой, и полетит у вас всё вверх тормашкой, и в Европе камня на камне не останется. …Вера без дела мертва есть, а дела без веры – ещё хуже, одна только трата времени и больше ничего».

Именно благодаря таким нравственно чистым, глубоко верующим людям, за голосами которых скрывается автор, расстраивается дуэль, и антагонисты духовно прозревают, побеждая «величайшего из врагов человеческих – гордость». «Вся внутренняя направленность “Дуэли”, – заметил русский писатель серебряного века Б. К. Зайцев, – глубоко христианская. Радостно удивляет тут в Чехове оптимизм, совершенно евангельский: “в едином часе” может человеческая душа спастись, повернув на сто восемьдесят градусов. Радует и то, как убедительно он решил труднейшую артистическую задачу – без малейшей натяжки и неестественности».

«Да, никто не знает настоящей правды… – думал Лаевский, с тоскою глядя на беспокойное тёмное море, по которому плыла лодка с отъезжавшим в другую жизнь фон Кореном. – Лодку бросает назад, – думал он, – делает она два шага вперёд и шаг назад, но гребцы упрямы, машут неутомимо вёслами и не боятся высоких волн. Лодка идёт всё вперёд и вперёд, вот уже её и не видно, а пройдёт с полчаса, и гребцы ясно увидят пароходные огни, а через час будут уже у пароходного трапа. Так и в жизни… В поисках за правдой люди делают два шага вперёд, шаг назад. Страдания, ошибки и скука жизни бросают их назад, но жажда правды и упрямая воля гонят вперёд и вперёд. И кто знает? Быть может, доплывут до настоящей правды…»

Необоснованные претензии на знание высшей правды свойственны не только образованному кругу. В рассказе «Бабы» (1891) мещанин Матвей Савич тоже думает, что знает в жизни всё. Он человек «умственный» и поступает не иначе как по строгим принципам христианской морали – «по Писанию». Он субъективно честен, но объективно жесток. Рассказ Матвея Савича о своей незаконной близости к солдатке Маше страшен безысходной человеческой тупостью. Когда возвращается к Маше её муж Василий, Матвей Савич действует строго по Писанию:

«Слава Богу, теперь, говорю, значит, ты опять будешь мужняя жена”. А она мне: “Не стану я с ним жить.” – “Да ведь он тебе муж?” – говорю. – “Легко ли… Я его никогда не любила и неволей за него пошла. Мать велела.” – “Да ты, говорю, не отвиливай, дура, ты скажи: венчалась ты с ним в церкви или нет?” – “Венчалась, говорит, но я тебя люблю и буду жить с тобой до самой смерти. Пускай люди смеются… Я без внимания…” – “Ты, говорю, богомольная и читала Писание, что там написано? … Жена и муж едина плоть. Погрешили, говорю, мы с тобой и будет, надо совесть иметь и Бога бояться. Повинимся, говорю, перед Васей, он человек смирный, робкий – не убьёт. Да и лучше, говорю, на этом свете муки от законного мужа претерпеть, чем на Страшном судилище зубами скрежетать”. Не слушает баба, упёрлась на своём и хоть ты что! “Тебя люблю” – и больше ничего». И далее с сознанием собственной правоты, подкрепляемой ссылками на Священное Писание, Матвей Савич рассказывает о том, как он погубил Машу и упёк её в Сибирь.

Его рассказ внезапно прерывается звучащей где-то за церковью «великолепной печальной песней»: «Нельзя было разобрать слов, и слышались одни только голоса: два тенора и бас. Оттого, что все прислушались, во дворе стало тихо-тихо… Два голоса вдруг оборвали песню раскатистым смехом, а третий, тенор, продолжал петь и взял такую высокую ноту, что все невольно посмотрели вверх, как будто голос в высоте своей достигал самого неба. Варвара вышла из дому и, заслонив глаза рукою, как от солнца, поглядела на церковь.

– Это поповичи с учителем, – сказала она».

Песня выводит на мгновение читателя из паучьего мирка Матвея Савича, и становится очевидным, что этот мирок не всесилен, что есть живая жизнь за его пределами. Игра света на облезлой стене! И когда заканчивается бесстрастный и злой его рассказ, над мальчиком, приёмышем Матвея Савича, склоняется жалостное лицо старухи Софии. Мальчик видит её глаза, полные участия, а за ними – бездонное небо.

И тут же вечером, когда засыпают душители жизни, тупые и чёрствые моралисты, из лунной тени появляется молодая Варвара. Она гуляет с поповичем, когда все дома спят. «Грех», – робко возражает София. «А пускай, – отвечает Варвара. – Чего жалеть? Грех так грех, а лучше пускай гром убьёт, чем такая жизнь. Я молодая, здоровая, а муж у меня горбатый, постылый, хуже Дюди проклятого».

И как бы вторя душе Варвары, ночью, где-то за церковью «опять запели печальную песню те же самые голоса: два тенора и бас.

– Полуношники, – засмеялась Варвара.

И она стала рассказывать шёпотом, как она по ночам гуляет с поповичем, и что он ей говорит, и какие у него товарищи, и как она с проезжими чиновниками и купцами гуляла. От печальной песни потянуло свободной жизнью, Софья стала смеяться, ей было и грешно, и страшно, и сладко слушать, и завидовала она, и жалко ей было, что она сама не грешила, когда была молода и красива…».

Но как всегда у Чехова, и этой греховной крайности даётся в рассказе предостерегающий противовес. Продолжающийся разговор Софьи и Варвары ставит под сомнение ту «свободную жизнь», которой они склонны отдаваться: «Когда Софья засыпала, Варвара прижалась к ней и шепнула на ухо:

– Давай Дюдю и Алёшку изведём!

Софья вздрогнула и ничего не сказала, потом открыла глаза и долго, не мигая, глядела на небо.

– Люди узнают, – сказала она.

– Не узнают. Дюдя уже старый, ему помирать пора, а Алёшка, скажут, от пьянства издох.

– Страшно… Бог убьёт.

– А пускай…

Обе не спали и молча думали.

– Холодно, – сказала Софья, начиная дрожать всем телом. – Должно, утро скоро… Ты спишь?

– Нет… Ты меня не слушай, голубка, – зашептала Варвара. – Злоблюсь на них, проклятых, и сама не знаю, что говорю. Спи, а то уж заря занимается… Спи…

Обе замолчали, успокоились и скоро уснули».

В повести «Убийство» (1895) речь идёт о двоюродных братьях Матвее и Якове Тереховых, фанатически, но по-разному верующих людях: Матвей склонен к церковному обряду, Яков – к сектантскому. Однако и у того и другого вера вырождается в злорадное изуверство. Матвей любит «леригию», но не любит весну. Это символическая деталь: люди, для которых вера превращается в мёртвый обряд, не любят весны, равнодушны к живой жизни. В основе такой веры лежит не любовь к Богу, а любовь к себе, которая приводит к взаимной ненависти, заканчивающейся жестоким и бессмысленным убийством.

Люди у Чехова часто склоняются к обожествлению ценностей мнимых, к сотворению лживых кумиров. «Идея гениальной одержимости, “божественной болезни” распространилась на рубеже веков широко, но преимущественно в декадентских кругах, в кружке Мережковских, среди утончённой и модной публики, зачитывавшейся Ницше», – отмечает М. П. Громов[39].

Культ «гениев», «творцов» превращается в смысл жизни Ольги Ивановны Дымовой, героини рассказа «Попрыгунья». Выйдя замуж за скромного врача Осипа Степаныча Дымова, она превратила свою квартиру в модный салон для приёма знаменитостей. Весь смысл существования свёлся у неё к тому, чтобы искать и коротко сходиться с необыкновенными людьми. «Стоило кому-нибудь прославиться хоть немножко и заставить о себе говорить, как она уж знакомилась с ним, в тот же день дружилась и приглашала к себе. Всякое новое знакомство было для неё сущим праздником. Она боготворила знаменитых людей, гордилась ими и каждую ночь видела их во сне».

В кругу этой самовлюблённой молодёжи, «вспоминавшей о существовании каких-то докторов только во время болезни», «имя Дымов звучало так же безразлично, как Сидоров или Тарасов». Дымов им казался «чужим, лишним и маленьким, хотя был высок ростом и широк в плечах». Когда собирался вместе кружок «гениев», Дымова в гостиную не приглашали, никто не вспоминал об его существовании, включая и жену. «В самом деле: что Дымов? почему Дымов? какое ей дело до Дымова? Да существует ли он в природе и не сон ли он только? Для него, простого и обыкновенного человека, достаточно и того счастья, которое он уже получил».

«Счастье» Дымова заключалось в том, что каждую ночь, «ровно в половине двенадцатого отворялась дверь, ведущая в столовую, показывался он со своею добродушною кроткою улыбкой и говорил, потирая руки: “Пожалуйте, господа, закусить”». Этими лакейскими обязанностями скромного доктора «гениальные» люди были вполне удовлетворены.

В погоне за «гениями», Ольга Ивановна влюбляется в молодого художника Рябовского, который ведёт себя, как бог, считая, что ему всё позволено: «Что Дымов? Почему Дымов? Какое мне дело до Дымова? Волга, луна, красота, моя любовь, мой восторг, а никакого нет Дымова…» Этот «гений» усвоил томное выражение лица, демонстрирующее брезгливость, и капризную фразу, повторяемую всякий раз, когда ему хотелось подчеркнуть своё величие: «Я устал».

Роман Ольги Ивановны с Рябовским длится одно мгновение и завершается высокомерным отчуждением «гениальной натуры»: «Рябовский вернулся домой, когда заходило солнце. Он бросил на стол фуражку и, бледный, замученный, в грязных сапогах, опустился на лавку и закрыл глаза. – “Я устал…” – сказал он и задвигал бровями, силясь поднять веки. Чтобы приласкаться к нему и показать, что она не сердится, Ольга Ивановна подошла к нему, молча поцеловала и провела гребёнкой по его белокурым волосам… – “Что такое? – спросил он, вздрогнув, точно к нему прикоснулись чем-то холодным, и открыл глаза. – Что такое? Оставьте меня в покое, прошу вас”».

С таким же высокомерным пренебрежением относится Рябовский к живописным этюдам Ольги Ивановны, так что она чувствует себя «не художницей, а маленькой козявкой»: «Я устал… – томно проговорил Рябовский, глядя на её этюд и встряхивая головой, чтобы побороть дремоту. – Это мило, конечно, но и сегодня этюд, и в прошлом году этюд, и через месяц будет этюд… Как вам не наскучит? … Однако, знаете, как я устал!»

Недалеко ушла от Рябовского и сама Ольга Ивановна в своих отношениях с Дымовым. Мимо её «величия» проходит самое важное и радостное событие в жизни мужа. «Однажды вечером, когда она, собираясь в театр, стояла перед трюмо, в спальню вошёл Дымов во фраке и в белом галстуке. Он кротко улыбался и, как прежде, радостно смотрел жене прямо в глаза. Лицо его сияло. “Я сейчас диссертацию защищал”, – сказал он, садясь и поглаживая колена. – “Защитил?” – спросила Ольга Ивановна. – “Ого!” – засмеялся он и вытянул шею, чтобы увидеть в зеркало лицо жены, которая продолжала стоять к нему спиной и поправлять причёску. – “Ого! – повторил он. – Знаешь, очень возможно, что мне предложат приват-доцентуру по общей патологии. Этим пахнет”. Видно было по его блаженному, сияющему лицу, что если бы Ольга Ивановна разделила с ним его радость и торжество, то он простил бы ей всё, и настоящее и будущее, и всё бы забыл, но она не понимала, что значит приват-доцентура и общая патология, к тому же боялась опоздать в театр и ничего не сказала. Он посидел две минуты, виновато улыбнулся и вышел».

В финале рассказа Дымов умирает. Человек самоотверженный, он заразился, высасывая через трубку дифтеритные плёнки у больного мальчика. «“Что же это такое? – подумала Ольга Ивановна, холодея от ужаса. – Ведь это опасно!” Без всякой надобности она взяла свечу и пошла к себе в спальню, и тут, соображая, что ей нужно делать, нечаянно поглядела на себя в трюмо». И тут она впервые почувствовала всю ложь и фальшь своей игры в исключительность: «С бледным, испуганным лицом, в жакете с высокими рукавами, с жёлтыми воланами на груди и с необыкновенным направлением полос на юбке, она показалась себе страшной и гадкой».

Создавая образ Дымова, скромного труженика науки, Чехов продолжает традицию Толстого, который в «Войне и мире» утверждал, что «нет величия там, где нет простоты, добра и правды». Одновременно писатель опирается на тысячелетнюю традицию житийного жанра в древнерусской литературе. По замечанию Н. В. Капустина, Дымов – «воплощение смирения, доброты и кротости. Неоднократно повторяющееся наречие “кротко”, относящееся к улыбке Дымова и его манере говорить, содержит явную “отсылку” к агиографии: кротость – одно из показательнейших качеств житийного героя. То же самое можно сказать и о смирении, с каким чеховский герой принимает указания жены или её знакомых. Оно сопоставимо, например, со смирением Алексея Божьего человека, терпеливо переносящего издевательства слуг в отцовском доме».

Откровением для «попрыгуньи» является оценка Дымова его другом доктором Коростелёвым: «Какая потеря для науки! – сказал он с горечью. – Это, если всех нас сравнить с ним, был великий, необыкновенный человек! Какие дарования! Какие надежды он подавал нам всем!»

Только теперь «Ольга Ивановна вспомнила всю свою жизнь с ним, от начала до конца, со всеми подробностями, и вдруг поняла, что это был в самом деле необыкновенный, редкий и, в сравнении с теми, кого она знала, великий человек. И вспомнив, как к нему относились её покойный отец и все товарищи-врачи, она поняла, что все они видели в нём будущую знаменитость. Стены, потолок, лампа и ковёр на полу замигали ей насмешливо, как бы желая сказать: “Прозевала! прозевала!”».

«‘‘Обыкновенный человек’’ для Чехова, – отмечает исследователь его творчества В. Е. Хализев, – отнюдь не существо заурядное и посредственное. Это человек, который свою вовлечённость в повседневную жизнь воспринимает как норму, не стремится выделиться на фоне большинства, избегает репутации личности особой и избранной. Считая человеческую “обыкновенность” достоинством, Чехов отнюдь не умалял значения яркой индивидуальности и таланта. Но он решительно не принимал отношений между людьми, основанных на поклонении гению, не подчёркивал и не преувеличивал различий между личностями выдающимися и невыдающимися. Писателем утверждалась личность, полностью свободная от претензий возвыситься над окружающими, от установки на первенство и лидерство. Незаурядное и человечески значительное в формах “обыкновенного” – такова одна из эстетических аксиом Чехова, враждебного как элитарности, так и опрощению».

В то же время Дымов далёк от безукоризненной святости житийного героя. В рассказе писателя-реалиста ощутима лёгкая ирония и над Дымовым, доброта и любовь которого по отношению к жене доходят до бесхарактерности, а терпимость к «гениальным натурам» – до равнодушия к ним: «Ты, Дымов, умный, благородный человек, – говорила жена, – но у тебя есть один очень важный недостаток. Ты совсем не интересуешься искусством. Ты отрицаешь и музыку, и живопись». – «Я не понимаю их, – говорил он кротко. – Я всю жизнь занимался естественными науками и медициной, и мне некогда было интересоваться искусствами». Поглощённый своей наукой до самозабвения, Дымов тоже не свободен от усечённого взгляда на мир. Его терпимость к жене и её окружению настолько безраздельна, что граничит с равнодушием, балансирует на грани попустительства.

Эта тема продолжается Чеховым под новым и более широким углом зрения в поэтическом рассказе «Чёрный монах» (1894). В нём сталкиваются два мира – мир одарённого садовода-труженика Егора Семёновича Песоцкого с его дочерью Таней и мир воспитанника Песоцкого, молодого магистра философии Коврина, человека нервного, целиком отдающегося научной работе, потерявшего сон и, наконец, заболевающего манией величия.

Разгорячённому воображению Коврина является двойник, чёрный монах, укрепляющий героя в мысли о своей богоизбранности: «Да. Ты один из тех немногих, которые по справедливости называются избранниками Божиими. Ты служишь вечной правде. Твои мысли, намерения, твоя удивительная наука и вся твоя жизнь носят на себе Божественную, небесную печать, так как посвящены они разумному и прекрасному, то есть тому, что вечно. …

Вас, людей, ожидает великая, блестящая будущность. И чем больше на земле таких, как ты, тем скорее осуществится это будущее. Без вас, служителей высшему началу, живущих сознательно и свободно, человечество было бы ничтожно; развиваясь естественным порядком, оно долго бы ещё ждало конца своей земной истории. Вы же на несколько тысяч лет раньше введёте его в царство вечной правды – и в этом ваша высокая заслуга. Вы воплощаете собой благословение Божие, которое почило на людях».

Коврин догадывается, что он психически болен, но чёрный монах его успокаивает: «Хотя бы и так. Что смущаться? Ты болен, потому что работал через силу и утомился, а это значит, что своё здоровье ты принёс в жертву идее и близко время, когда ты отдашь ей и самую жизнь. Чего лучше? Это – то, к чему стремятся все вообще одарённые свыше благородные натуры. … А почему ты знаешь, что гениальные люди, которым верит весь свет, тоже не видели призраков? Говорят же теперь учёные, что гений сродни умопомешательству. Друг мой, здоровы и нормальны только заурядные, стадные люди».

В ответ на слова Коврина о римлянах, которые утверждали, что «в здоровом теле здоровый дух», чёрный монах возражает: «He всё то правда, что говорили римляне или греки. Повышенное настроение, возбуждение, экстаз – всё то, что отличает пророков, поэтов, мучеников за идею от обыкновенных людей, противно животной стороне человека, то есть его физическому здоровью. Повторяю: если хочешь быть здоров и нормален, иди в стадо».

Ощущение богоизбранности усиливается в Коврине и тем обожанием, которым окружают его Егор Семёнович и Таня. Ведь в их глазах он тоже «необыкновенный». «Мы люди маленькие, – говорит Коврину Таня, – а вы великий человек».

Восторженное настроение Коврина подпитывает звучащая по вечерам музыка. Это серенада итальянского композитора Гаэтано Брага. В этой серенаде «девушка, больная воображением, слышит ночью в саду какие-то таинственные звуки, до такой степени прекрасные и странные, что должна была признать их гармонией священной, которая нам, смертным, непонятна и потому обратно улетает в небеса».

Вот строки этой серенады:

– Ах, что за звуки слышу я,

Сердце они пленяют

И на крыльях зефира к нам сюда

Как бы с небес долетают…

В упоении красотою сада, неземной музыкой, мыслями о своей богоизбранности Коврин признаётся Тане в любви и получает ответный отклик. Старик Песоцкий рад, что сбылись его мечты. Теперь у его сада появился надёжный наследник, а не чужой человек.

Однако начало семейной жизни Коврина и Тани оборачивается катастрофой. Всё рушится. Открывается, что Коврин тяжело болен. Лечение идёт успешно. Однако оно превращает Коврина в обыкновенного человека. Выздоровление сводит его с небес на землю. В своих трудах Коврин видит теперь «ни на чём не основанные претензии, легкомысленные задор, дерзость, манию величия». Он рвёт свою диссертацию и бросает в окно. Мелкие клочки её, как дым, «летая по ветру, цепляются за деревья и цветы».

Красота сада тоже меркнет в его глазах. Он говорит с тоской своей жене и тестю: «Зачем, зачем вы меня лечили? Бромистые препараты, праздность, тёплые ванны, надзор, малодушный страх за каждый глоток, за каждый шаг – всё это в конце концов доведёт меня до идиотизма. Я сходил с ума, у меня была мания величия, но зато я был весел, бодр и даже счастлив, я был интересен и оригинален. Теперь я стал рассудительнее и солиднее, но зато я такой, как все: я – посредственность, мне скучно жить… О, как вы жестоко поступили со мной! Я видел галлюцинации, но кому это мешало? Я спрашиваю: кому это мешало?»

«Как счастливы Будда и Магомет или Шекспир, что добрые родственники и доктора не лечили их от экстаза и вдохновения! … Если бы Магомет принимал от нервов бромистый калий, работал только два часа в сутки и пил молоко, то после этого замечательного человека осталось бы так же мало, как после его собаки. Доктора и добрые родственники в конце концов сделают то, что человечество отупеет, посредственность будет считаться гением и цивилизация погибнет».

И Коврин покидает имение Песоцких. Он расстаётся с Таней. Он живёт с другой женщиной, Варварой Николаевной. Но, избавившись от сумасшествия, Коврин заболевает скоротечной чахоткой. По пути на лечение в Ялту, в Севастополе, в приморской гостинице, Коврин получает жёсткое письмо от Тани: «Сейчас умер мой отец. Этим я обязана тебе, так как ты убил его. Наш сад погибает, в нём хозяйничают уже чужие, то есть происходит то самое, чего так боялся бедный отец. Этим я обязана тоже тебе. Я ненавижу тебя всею моею душой и желаю, чтобы ты скорее погиб. О, как я страдаю! Мою душу жжёт невыносимая боль… Будь ты проклят. Я приняла тебя за необыкновенного человека, за гения, я полюбила тебя, но ты оказался сумасшедшим…»

Письмо выводит Коврина из душевного равновесия. Рассудок у него помутился. И как только он сходит с ума, к нему возвращается чувство красоты. Бухта, как живая, глядит на него множеством голубых, синих, бирюзовых и огненных глаз. А внизу под балконом звучит скрипка и два женских голоса поют серенаду Брага. Чёрный монах с укоризной говорит герою: «Если бы ты поверил мне тогда, что ты гений, то эти два года ты провёл бы не так печально и скудно».

Коврин вновь чувствует себя «избранником Божьим и гением», но кровь уже течёт у него из горла прямо на грудь… И вот, в предсмертной агонии, он зовёт Таню, большой сад с роскошными цветами, обрызганными росой, парк, сосны с мохнатыми корнями, ржаное поле, свою чудесную науку, свою молодость, смелость, радость, зовёт жизнь, которая была так прекрасна. Когда Варвара Николаевна проснулась и вышла из-за ширм, «Коврин был уже мёртв, и на лице его застыла блаженная улыбка».

До сих пор в интерпретации этого рассказа существуют две точки зрения. Одни считают, что автор на стороне труженика Песоцкого и его дочери Тани, насадивших сад в 1862 году – первом году пореформенной эпохи. «Это не сад, – говорит с преувеличенной гордостью Песоцкий, – а целое учреждение, имеющее высокую государственную важность, потому что это, так сказать, ступень в новую эру русского хозяйства и русской промышленности».

Полагают, что Чехов поэтизирует созидательный, вдохновенный труд, что сад – символ прекрасной жизни, а Песоцкий – идеал честного труженика, который любит дело больше, чем самого себя.

Коврин же, с точки зрения этих читателей, – отрицательный герой. Он относится к людям, как к стаду. Это «ставит его по ту сторону добра и зла», делает «человеком жестоким и страшным». Уйдя в мир видений, где он царствует и возвышается над нормальными, “посредственными” людьми, Коврин изменяет жизни, изменяет Тане, своей молодости, всему тому реальному, здоровому, обыкновенному, что он от себя отринул. Коврин, по мнению этих читателей, – обличаемый герой, за которым скрываются нелюбимые Чеховым декаденты.

Другие читатели склонны идеализировать ту поэзию, которая связана с юностью Коврина, с его дерзкими замыслами и вдохновенными экстазами. Именно сумасшествие, считают они, спасает Коврина от пошло-обыденного существования. Ненормален в рассказе не Коврин, а состояние мира, когда величие уходит из жизни и остаётся только в мечтах маньяков, когда экстаз становится уделом психически больных.

Чехов действительно сказал о «Чёрном монахе»: «Это рассказ медицинский, historiamorbi» (история болезни); «изображение одного молодого человека, страдавшего манией величия». «“Чёрного монаха” я писал без всяких унылых мыслей, по холодном размышлении».

Но «медицинскую» тему рассказа почему-то связывают лишь с образом Коврина. На самом же деле «медицинская» точка зрения касается здесь всех героев и всех образов, не исключая и садовника Песоцкого.

Чехов специально подчёркивает эксцентричность «гениального» садовника, извращающего нерукотворный образ Божьего мира: «Каких только тут не было причуд, изысканных уродств и издевательств над природой! Тут были шпалеры из фруктовых деревьев, груша, имевшая форму пирамидального тополя, шаровидные дубы и липы, зонт из яблони, арки, вензеля, канделябры и даже 1862 из слив – цифра, означавшая год, когда Песоцкий впервые занялся садоводством. Попадались тут и красивые стройные деревца с прямыми и крепкими, как у пальм, стволами, и, только пристально всмотревшись, можно было узнать в этих деревцах крыжовник или смородину».

По контрасту с декоративной частью сада не менее изощрённой выглядит его доходная часть. Деревья в ней несут следы аракчеевских замашек своего хозяина: «Деревья тут стояли в шашечном порядке, ряды их были прямы и правильны, точно шеренги солдат, и эта строгая педантическая правильность и то, что все деревья были одного роста и имели совершенно одинаковые кроны и стволы, делали картину однообразной и даже скучной».

В маниакальной заботе о своём саде Песоцкий часто сбивается на «отчаянный душераздирающий крик», дважды повторяемый в рассказе: «Боже мой! Боже мой! Перепортили, перемерзили, пересквернили, перепакостили! Пропал сад! Погиб сад! Боже мой!» Рабочие, оберегающие его сад, выглядят ничтожными насекомыми. Они, «как муравьи», копошатся с тачками, мотыгами, лейками около деревьев, кустов, на аллеях и клумбах от раннего утра до вечера.

Таким же нездоровым пристрастием дышат опубликованные Песоцким научные статьи, в которых бьёт «целый фонтан разных ядовитых слов по адресу ‘‘учёного невежества наших патентованных гг. садоводов’’ и проскальзывает сожаление, что ‘‘мужиков, ворующих фрукты и ломающих при этом деревья, уже нельзя драть розгами’’».

Во всём этом поражает Коврина «неспокойный, неровный тон», «нервный, почти болезненный задор». «Дело красивое, милое, здоровое, но и тут страсти и война, – подумал Коврин. – Должно быть, везде и на всех поприщах идейные люди нервны и отличаются повышенной чувствительностью. Вероятно, это так нужно».

Сам Песоцкий находится в плену постоянного нервного перевозбуждения: он имеет «крайне озабоченный вид», всё куда-то торопится «и с таким выражением, как будто опоздай он хоть на одну минуту, то всё погибло». Выражение лица у него часто «изнеможённое, оскорблённое», говорит он «плачущим голосом».

Характерны и плоды садоводческой деятельности Песоцкого, приносящие ему ежегодно несколько тысяч чистого дохода. Это персики и сливы. «Упаковка и отправка в Москву этого нежного и прихотливого груза» требует «много внимания, труда и забот». И Песоцкий вне себя от ярости, что именно в этот момент наступают у крестьян полевые работы, отнимающие у сада больше половины рабочих. «Егор Семёнович, сильно загоревший, замученный, злой, скакал то в сад, то в поле и кричал, что его разрывают на части и что он пустит себе пулю в лоб». Вспомним, что всё это неистовство совершается в стране, где раз в пять лет народ умирает от повальных неурожаев и страшного голода…

Он любит сад такой эгоистической любовью, что когда ему помогают, он ревнует и раздражается до грубости. То есть в сфере деловой, повседневной жизни Песоцкий обнаруживает признаки той же самой болезни, которая довела Коврина до сумасшествия.

«Нервная и беспокойная жизнь» характерна и для дочери Песоцкого Татьяны. Она маленькая, слабая, но многоречивая. У неё, как и у чёрного монаха, бледное и худое лицо. Она часто плачет, падает в обмороки, неадекватно переживает мелкие ссоры с отцом, «как будто её в самом деле постигло страшное несчастье». Горе у неё несерьёзное, а страдает она глубоко.

«Полубольным, издёрганным нервам» Коврина, «как железо магниту, отвечают нервы этой плачущей, вздрагивающей девушки. Он никогда бы уж не мог полюбить здоровую, крепкую, краснощёкую женщину, – замечает Чехов, – но бледная, слабая, несчастная Таня ему нравилась».

«Как она хороша!» – восклицает Коврин в момент признания Тане в любви. «Я счастлив! Счастлив!» Но беспристрастный взгляд Чехова замечает: «Она была ошеломлена, согнулась, съёжилась и точно состарилась сразу на десять лет, а он находил её прекрасной…»

Чехов говорил, что если на сцене висит ружьё, оно обязательно должно выстрелить. Ни одна деталь в его прозе не бывает случайной. Каждая мелочь стремится подняться до символа. И вот ключевая деталь в этом рассказе! «Старинный парк», который тянется от дома Песоцкого чуть ли не на целую версту, оканчивается «обрывистым, крутым глинистым берегом, на котором растут сосны с обнажившимися корнями, похожими на мохнатые лапы…» Образ этих сосен, корни которых не уходят в почву, а странно и противоестественно болтаются в воздухе, проходит через весь рассказ: сквозь эти провисшие корни пролетает чёрный монах и исчезает как дым. Когда исцелившийся от мании величия Коврин возвратился в деревню, «угрюмые сосны с мохнатыми корнями, которые в прошлом году видели его здесь таким молодым, радостным и бодрым, теперь не шептались, а стояли неподвижные и немые, точно не узнавали его». И в предсмертном видении Коврина снова промелькнут эти сосны, обнажатся их «мохнатые корни».

«Медицинский» взгляд Чехова ловит признаки вырождения тонкой культурной прослойки русского общества, из которой Чехов не исключает и себя самого. Корни старого мира, вырванные из почвы, лишаются питательных веществ. Смерть Коврина так написана, что невольно ловишь себя на ощущении глубоко лирического и пророчески грустного взгляда писателя не только на судьбу интеллигентов декадентского склада, но и на свою собственную жизнь.

Конфликт «прозы» и «поэзии», мира Песоцких и мира Коврина в рассказе Чехова – мнимый, напоминающий столкновение Войницкого с Серебряковым в лирической комедии «Дядя Ваня». Письмо Татьяны с резкими выпадами по адресу Коврина сродни выстрелу-промаху Войницкого в профессора Серебрякова. Старый парк русской культуры повис над обрывом. Жизнь ускользает от всех – и от философствующих Ковриных, и от хозяйствующих Песоцких. Таков центральный конфликт рассказа, где завязывается узел противоречий, которые лягут в основу «новой чеховской драмы».

Главными врагами в творчестве зрелого Чехова являются человеческое самодовольство, близорукая удовлетворённость враждебными реальной полноте жизни кумирами или общественными идеями и теориями. Тогда, в эпоху духовного бездорожья, в России стали особенно популярными идеи либерального народничества. Некогда радикальное, революционное, это общественное течение сошло на мелкий реформизм, исповедуя теорию «малых дел». Ничего плохого в этом не было, и 80–90-е годы стали временем беззаветного труда целого поколения русской интеллигенции по благоустройству провинциальной, уездной Руси.

В теории «малых дел» самому Чехову была дорога глубокая вера в плодотворность созидательной работы на селе, было дорого стремление насаждать блага культуры в самых глухих уголках родной земли. Чехов был другом и даже, в известном смысле, певцом этих скромных российских интеллигентов, мечтающих превратить страну в цветущий сад. Он глубоко сочувствовал гордым словам провинциального врача Астрова, героя пьесы «Дядя Ваня»: «Когда я прохожу мимо крестьянских лесов, которые я спас от порубки, или когда я слышу, как шумит мой молодой лес, посаженный моими руками, я сознаю, что климат немножко и в моей власти и что если через тысячу лет человек будет счастлив, то в этом немножко буду виноват и я». Сам Чехов, поселившись с 1898 года по настоянию врачей в Ялте, с нескрываемой гордостью говорил А. И. Куприну: «Ведь тут был пустырь и нелепые овраги… А я вот пришел и сделал из этой дичи красивое культурное место».

Тем не менее в повести «Дом с мезонином» Чехов показал, что при известных обстоятельствах может быть ущербной и теория «малых дел». Её исповедует Лида Волчанинова, девушка благородная, самоотверженная. Главная беда героини заключается в стремлении обожествить свою идею, не считаясь с тем, что любая истина человеческая не может быть абсолютно совершенной, так как не совершенен и сам человек.

В повести сталкиваются друг с другом две общественные позиции. Одну утверждает художник, другую – беззаветная труженица Лида. С точки зрения художника, деятельность Лиды бессмысленна, ибо либеральные полумеры – это штопанье тришкина кафтана: коренных противоречий народной жизни с их помощью не разрешить: «По-моему, медицинские пункты, школы, библиотечки, аптечки, при существующих условиях, служат только порабощению. Народ опутан цепью великой, и вы не рубите этой цепи, а лишь прибавляете новые звенья – вот вам моё убеждение».

Ответ Лиды как будто бы справедлив: «Я спорить с вами не стану… Я уже это слышала. Скажу вам только одно: нельзя сидеть сложа руки. Правда, мы не спасаем человечества и, быть может, во многом ошибаемся, но мы делаем то, что можем, и мы – правы». Правда есть и в словах художника, и в ответе Лиды, обе стороны до известной степени правы. Но беда заключается в том, что каждая из сторон претендует на монопольное владение истиной, а потому плохо слышит другую, с раздражением принимает любое возражение.

Разве можно признать за полную истину те рецепты спасения, которые в споре с Лидой предлагает художник? «Если бы все мы, городские и деревенские жители, все без исключения, согласились поделить между собою труд, который затрачивается вообще человечеством на удовлетворение физических потребностей, то на каждого из нас, быть может, пришлось бы не более двух-трёх часов в день». Слов нет, мысли эти благородны, но лишь в качестве необходимой человеку мечты – «золотых снов человечества». Ведь прежде чем развернуть в деревнях университеты, надо научить сельских ребятишек читать и писать.

Отстаивая право на мечту, верную спутницу искусства, художник слишком нетерпим к повседневному труду. А такая нетерпимость провоцирует и Лиду на крайние высказывания: «Перестанем же спорить, мы никогда не споёмся, так как самую несовершенную из всех библиотечек и аптечек, о которых вы только что отзывались так презрительно, я ставлю выше всех пейзажей в свете».

Нарастающая между героями нетерпимость угрожает хрупкому веществу жизненной правды не только в них самих; она несёт беду и окружающим. В мире самодовольных полуправд не находится места для чистой любви героя к младшей сестре Лиды. В гибели этой любви повинна не только Лида, но и сам художник. Любовь покидает мир, в котором люди одержимы претензиями на монопольное владение истиной. В подтексте повести скрывается мудрая, предостерегающая от самодовольства чеховская мысль: «никто не знает настоящей правды».

Трагедия доктора Рагина

В 90-е годы Чехова тревожит не только догматическое отношение человека к истине, которое может причинить России много бед. Оборотной стороной фанатической активности является общественная пассивность. На эту тему написан рассказ «Палата № 6», который по праву считается вершиной чеховского реализма. Палата № 6 – это флигель для умалишённых в провинциальной больнице. Но его описание у Чехова как бы раздваивается: то ли это сумасшедший дом, то ли тюрьма. Реализм на грани символа ощутим и в портретах служителей палаты. Сторож Никита: «суровое, испитое лицо, нависшие брови, придающие лицу выражение степной овчарки», – лицо-символ, лицо, типичное и в больнице для умалишённых, и в тюрьме, и в полицейской будке. Символический смысл чеховского рассказа почувствовали многие современники. Н. С. Лесков писал: «Всюду палата № 6. Это – Россия… Чехов сам не думал того, что написал (он мне говорил это), а между тем это так. Палата – это Русь!»

Столь же символичны характеры центральных героев повести. Вот больной Громов, русский интеллигент, страдающий манией преследования: «Достаточно малейшего шороха в сенях или крика на дворе, чтобы он поднял голову и стал прислушиваться: не за ним ли это идут? Не его ли ищут?» – вековой недуг русской интеллигенции, вековая судьба преследуемой, объявляемой вне закона и здравого смысла, но живой и упорной русской мысли!

Символичен тут и другой мотив: в заведомо извращённом мире, живущем бездумно, по инерции, нормальным оказывается сумасшедший человек. Громов, пожалуй, самая честная и благородная личность в рассказе. Он один наделён острой реакцией на зло и неправду. Он один протестует против насилия, попирающего истину. Он один верит в прекрасную жизнь, которая со временем воцарится на земле.

Антипод Громова – доктор Рагин – убеждён, что общественные перемены бесполезны: зло неискоренимо, его сумма пребывает в мире неизменной, а потому нет смысла бороться с ним. «А вы не верите в бессмертие души?» – спрашивает Рагина его приятель. – «Нет, уважаемый Михаил Аверьяныч, не верю и не имею основания верить».

«Всё зависит от случая, – утверждает Рагин в беседе с Громовым. – Кого посадили, тот сидит, а кого не посадили, тот гуляет, вот и всё. В том, что я доктор, а вы душевнобольной, нет ни нравственности, ни логики, а одна только пустая случайность». Представим ваше «светлое будущее»: «Тюрем и сумасшедших домов не будет, и правда, как вы изволили выразиться, восторжествует, но ведь сущность вещей не изменится, законы природы останутся всё те же. Люди будут болеть, стариться и умирать так же, как и теперь. Какая бы великолепная заря ни освещала вашу жизнь, всё же в конце концов вас заколотят в гроб и бросят в яму». На вопрос Громова: «А бессмертие?» Рагин отмахивается: «Э, полноте!»

Безверие Рагина доводит его до безразличия к страданиям человеческим. Для неверующего человека он видит один возможный выход – уйти в себя, в свой внутренний мир. Свободное мышление – и презрение к суете мирской!

Громов спорит с Рагиным. Он возмущён: «Удобная философия… и совесть чиста, и мудрецом себя чувствуешь». «Страдания презираете, а небось прищеми вам дверью палец, так заорёте во все горло!»

И жизнь действительно опровергает доктора, как только он оказывается в палате № 6. Его споры с Громовым подслушивает сослуживец Рагина и строчит донос. А поскольку политическая неблагонадёжность искони считалась в России сумасшествием (вспомним судьбу Чаадаева в жизни и Чацкого в литературе), Рагина сажают в палату № 6.

Наступает возмездие за его «удобную» философию. Герой теряет спокойствие, бунтует, хочет убить сторожа Никиту, бежать, восстановить справедливость. Он «кричит во всё горло». Но с протестом Рагин опоздал. Он умирает от железных кулаков Никиты и сердечного удара.

Чехов обличает в рассказе безверие и пассивность русской интеллигенции. Он считает, что человеку присуща живая реакция на зло. Эта реакция необходима даже и в том случае, если ясные средства борьбы с общественным злом ещё не найдены, если она безотчётна и стихийна.

В 1890-х годах художественная мысль Чехова приходит к открытию бессмысленности, неправильности всего строя жизненных отношений в России. В рассказе «Скрипка Ротшильда» (1894) гробовщик Яков Бронза всё подчиняет меркантильным расчётам. Даже болезнь жены он воспринимает с точки зрения «убытка» или «пользы». Умирающей старухе кажется, что «если она ляжет, то Яков будет говорить об убытках и бранить её за то, что она всё лежит и не хочет работать». И когда она умирает, Яков, чтобы не платить лишнего дьячку, сам читает псалтырь, и испытывает чувство довольства, что всё обошлось «благопристойно и дёшево».

«Но когда он возвращался с кладбища, его взяла сильная тоска… Вспомнилось опять, что за всю свою жизнь он ни разу не пожалел Марфы, не приласкал. Пятьдесят два года, пока они жили в одной избе, тянулись долго-долго, но как-то так вышло, что за всё это время он ни разу не подумал о ней, не обратил внимания, как будто она была кошка или собака».

И, по мере пробуждения совести и жалости, в душе Бронзы происходит переосмысление привычных понятий о «пользе» и «убытках». Они всё более и более смещаются в область смысла, далёкого от меркантильных соображений героя: «…Жизнь прошла без пользы, без всякого удовольствия, пропала зря, ни за понюшку табаку; впереди уже ничего не осталось, а посмотришь назад – там ничего, кроме убытков, и таких страшных, что даже озноб берёт. И почему человек не может жить так, чтобы не было этих потерь и убытков? Спрашивается, зачем срубили березняк и сосновый бор? Зачем даром гуляет выгон? Зачем люди делают всегда именно не то, что нужно? Зачем Яков всю свою жизнь бранился, рычал, бросался с кулаками, обижал свою жену и, спрашивается, для какой надобности давеча напугал и оскорбил жида? Зачем вообще люди мешают жить друг другу? Ведь от этого какие убытки! Какие страшные убытки! Если бы не было ненависти и злобы, люди имели бы друг от друга громадную пользу».

Здесь проявляется в полной мере своеобразие чеховского повествования. Автор постоянно склоняет свою точку зрения к миросозерцанию Якова Бронзы, как будто бы следуя традиции Достоевского. Вспомним особенности повествования в романе «Преступление и наказание». Однако Достоевский не нарушает при этом границы кругозора Раскольникова. Чехов действует несколько иначе. В отличие от Достоевского, он деликатно выводит повествование за пределы поля зрения своего героя, продолжает мысли Якова, расширяет их. В результате судьба Бронзы, не теряя конкретности и бытового колорита, становится типичной судьбою любого человека в убыточном, потерявшем смысл мире.

Большое место в творчестве Чехова 1890—1900-х годов занимают рассказы, посвящённые обличению русской буржуазности. В критике буржуазного мира Чехов тоже оригинален и не похож на своих предшественников. Он сдержан, объективен, и не прибегает к прямому обличению, как это делал, например, Г. И. Успенский. В рассказе «Бабье царство» (1894) изображается один из праздничных дней молодой владелицы фабрики. Она хороша собой, в расцвете сил и молодости. Но жизнь её лишена смысла. На каждом шагу героине бьёт в глаза неловкость и фальшь её связей с людьми. Всё в её жизни складывается не так, как хотелось бы. Фабричная жизнь тянется, как серая, никому не нужная канитель. От её нелепости в равной мере страдают как хозяева, так и рабочие.

Знатоки творчества Чехова справедливо отмечают, что тема капитализма не становится у него специальной, а переходит в более общую и широкую. Бессмысленны и неправильны сами основы жизни. Капитализм – лишь одно из проявлений нелепого жизненного устройства, разобщающего людей. Этой теме посвящены рассказы Чехова «Три года» (1895), «Случай из практики» (1898), «Новая дача» (1899) и др. Все эти рассказы включены в более широкую чеховскую тему 1890-х годов о бессмысленности и неправильности всего строя жизненных отношений в России.

Вместе с уставшими чеховскими героями устарели сами основы жизни: они нуждаются в коренном обновлении. В современной России Чехова пугают не вопиющие картины зла и несправедливости, а сытое, бескрылое, тупое благополучие людей. В рассказе «Страх» (1892) герой начинает бояться своих обыденных, житейских мыслей. Страшны не душевные потрясения, страшно их отсутствие, ужасна пошлая и безмятежная жизнь: «Мне всё страшно, – говорит герой рассказа, сельский хозяин Дмитрий Петрович. – Я человек от природы не глубокий и мало интересуюсь такими вопросами, как загробный мир, судьбы человечества, и вообще редко уношусь в высь поднебесную. Мне страшна главным образом обыдёнщина, от которой никто из нас не может спрятаться. Я неспособен различать, что в моих поступках правда и что ложь, и они тревожат меня; я сознаю, что условия жизни и воспитание заключили меня в тесный круг лжи, что вся моя жизнь есть не что иное, как ежедневная забота о том, чтобы обманывать себя и людей и не замечать этого, и мне страшно от мысли, что я до самой смерти не выберусь из этой лжи. Сегодня я делаю что-нибудь, а завтра уже не понимаю, зачем я это сделал».

Деревенская тема. Повести «Мужики» и «В овраге»

Тема неблагополучия и распада коренных основ русской жизни пронизывает творчество зрелого Чехова. Она касается даже изображения русской деревни. К народу русские писатели подходили с особой меркой, крестьянская тема была заповедной для нашей литературы. Деревня с общинным владением землёй питала веру Герцена и Чернышевского в социалистические инстинкты русского крестьянина. На поклон к мужику шли Толстой и Достоевский, Тургенев и Некрасов. Правда, в поздней драме «Власть тьмы» Толстой уже показал распад патриархальной нравственности в деревне. Но среди невежества и духовной тьмы он всё-таки нашёл праведного Акима, помнящего о душе. Из деревни ещё пробивался у Толстого свет морального очищения и спасения.

Чехов, обратившись к крестьянской теме в повести «Мужики», не увидел в жизни крестьянина ничего обнадёживающего. Всероссийская неустроенность здесь более наглядна и откровенна. Царящее в России пустословие в деревне вырождается в сквернословие. Всеобщее недовольство жизнью превращается в пьянство. А невежество принимает удручающие формы. Мужики любят Священное Писание как загадочную «умственность», «образованность»: слово «дондеже» вызывает у них умиление и всеобщие слёзы.

Земельное утеснение и нищета сопровождаются духовным оскудением народа. «В переднем углу, возле икон, были наклеены бутылочные ярлыки и обрывки газетной бумаги – это вместо картин». «По случаю гостей поставили самовар. От чая пахло рыбой, сахар был огрызанный и серый, по хлебу и посуде сновали тараканы; было противно пить, и разговор был противный – всё о нужде да о болезнях».

Но и этот погрузившийся во тьму материального и духовного обнищания мир изредка посещают светлые видения. «Это было в августе, когда по всему уезду, из деревни в деревню, носили Живоносную. В тот день, когда её ожидали, в Жукове, было тихо и пасмурно. Девушки ещё с утра отправились навстречу иконе в своих ярких нарядных платьях и принесли её под вечер, с крестным ходом, с пением, и в это время за рекой трезвонили. Громадная толпа своих и чужих запрудила улицу; шум, пыль, давка… И старик, и бабка, и Кирьяк – все протягивали руки к иконе, жадно глядели на неё и говорили, плача: “Заступница, Матушка! Заступница!” Все как будто вдруг поняли, что между землей и небом не пусто, что не всё ещё захватили богатые и сильные, что есть ещё защита от обид, от рабской неволи, от тяжкой невыносимой нужды, от страшной водки. – “Заступница, Матушка! – рыдала Марья. – Матушка!”»

Как ни сурова, как ни длинна была зима, она всё-таки кончилась. Потекли ручьи, запели птицы. «Весенний закат, пламенный, с пышными облаками, каждый вечер давал что-нибудь необыкновенное, новое, невероятное, именно то самое, чему не веришь потом, когда эти же краски и эти же облака видишь на картине.

Журавли летели быстро-быстро и кричали грустно, будто звали с собою. Стоя на краю обрыва, Ольга подолгу смотрела на разлив, на солнце, на светлую, точно помолодевшую церковь, и слёзы текли у неё, и дыхание захватывало оттого, что страстно хотелось уйти куда-нибудь, куда глаза глядят, хоть на край света».

Повесть «В овраге» переносит действие в село Уклеево, «то самое, где дьячок на похоронах всю икру съел». «Жизнь ли была так бедна здесь, или люди не умели подметить ничего, кроме этого неважного события, происшедшего десять лет назад, а только про село Уклеево ничего другого не рассказывали».

Духовное оскудение народа осложняется проникающим в сельскую жизнь буржуазным хищничеством, которое превращается здесь в какое-то дремучее, бесстыдное варварство. «От кожевенной фабрики вода в речке часто становилась вонючей; отбросы заражали луг, крестьянский скот страдал от сибирской язвы, и фабрику приказано было закрыть. Она считалась закрытой, но работала тайно с ведома станового пристава и уездного врача, которым владелец платил по десяти рублей в месяц».

Отравляющий обман как норма существования проникает в семью сельского лавочника Цыбукина. Старший сын его Анисим, служащий в полиции, присылает письма, написанные чужим почерком и полные выражений, каких Анисим никогда в разговоре не употреблял: «Любезные папаша и мамаша, посылаю вам фунт цветочного чаю для удовлетворения вашей физической потребности».

За фальшивыми словами следуют фальшивые деньги, которые привозит Анисим в дом Цыбукиных, и вот уже старик отец не может различить, какие у него деньги настоящие, а какие фальшивые. «И кажется, что все они фальшивые». Фальшь пропитала в этом семействе всё. Мать сетует на всеобщий обман и опасается грядущего наказания. Сын Анисим отвечает: «Бога-то ведь всё равно нет, мамаша. Чего уж там разбирать!»

Так в повести возникает связь с романом Достоевского «Братья Карамазовы». Пробуждается память об известном афоризме Ивана: «Если Бога нет – то всё позволено», и возникает предчувствие катастрофы, приближающегося возмездия. Даже самовар в семье Цыбукиных кипит и гудит на кухне, «предсказывая что-то недоброе».

Ядовитым хищничеством пропитана старшая невестка хозяина Аксинья. Её «серые наивные глаза редко мигали, и на лице постоянно играла наивная улыбка. И в этих немигающих глазах, и в маленькой голове на длинной шее, и в её стройности было что-то змеиное; зелёная, с жёлтой грудью, с улыбкой, она глядела, как весной из молодой ржи глядит на прохожего гадюка, вытянувшись и подняв голову». И злодейства свои она творит с бесстыдной жестокостью.

Старик Цыбукин завещает часть наследства Никифору, грудному сыну младшей невестки Липы. И тут змеиная природа Аксиньи проявляется во всём своём ужасе: «“Взяла мою землю, так вот же тебе!” Сказавши это, Аксинья схватила ковш с кипятком и плеснула на Никифора. После этого послышался крик, какого ещё никогда не слыхали в Уклееве, и не верилось, что небольшое, слабое существо, как Липа, может кричать так. И на дворе вдруг стало тихо. Аксинья прошла в дом, молча, со своей прежней наивной улыбкой».

Но и здесь Чехов замечает нечто похожее на проблески человечности. Вдруг покажется, что «кто-то смотрит с высоты неба, из синевы, оттуда, где звёзды, видит всё, что происходит в Уклееве, сторожит. И как ни велико зло, всё же ночь тиха и прекрасна, и всё же в Божьем мире правда есть и будет, такая же тихая и прекрасная, и всё на земле только ждёт, чтобы слиться с правдой, как лунный свет сливается с ночью».

В кульминации повести смиренная Липа возвращается из земской больницы с мёртвым ребёночком на руках. Появляются нотки трогательной веры в добро, мотивы грустной сказки. Кругом «было только поле, небо со звёздами, да шумели птицы, мешая друг другу спать. И коростель кричал, казалось, на том самом месте, где был костёр. Но прошла минута, и опять были видны и подводы, и старик, и длинный Вавила. Телеги скрипели, выезжая на дорогу. – “Вы святые?” – спросила Липа у старика. – “Нет. Мы из Фирсанова”».

Наивный вопрос Липы не вызывает у мужиков и тени смущения: они не святые, они из Фирсанова: явление святых в дольнем мире крестьянском допускается как будничный, никакого удивления не вызывающий факт.

Чеховский оптимизм торжествует и далее, когда Липа задаёт попутному мужику вопрос, перекликающийся со знаменитым вопросом Ивана Карамазова о причинах страданий детей: «“И скажи мне, дедушка, зачем маленькому перед смертью мучиться? Когда мучается большой человек, мужик или женщина, то грехи прощаются, а зачем маленькому, когда у него нет грехов? Зачем?” – “А кто ж его знает!” – ответил старик. Проехали с полчаса молча. – “Всего знать нельзя, зачем да как, – сказал старик. – Птице положено не четыре крыла, а два, потому что и на двух лететь способно; так и человеку положено знать не всё, а только половину или четверть. Сколько надо ему знать, чтоб прожить, столько и знает… Твоё горе с полгоря. Жизнь долгая – будет ещё и хорошего, и дурного, всего будет. Велика матушка Россия!” – сказал он и поглядел в обе стороны…»

Мудрый старик указывает на пределы человеческого разума, неспособного охватить в жизни всё. За этими пределами – царство тайны, недоступное человеку. Но в тайне мира и заключается красота, и скрываются многообещающие загадки. Старик говорит о богатстве и многообразии жизни, вмещающей в себя не только зло, но и добро. И судить о ней правильно можно лишь тогда, когда ощущаешь её бескрайность, полноту, неисчерпаемость.

Чем шире раздвигались в поэтическом сознании Чехова просторы «великой матушки России», тем беспощаднее становился суд писателя над людьми с усечёнными жизненными горизонтами, равнодушными к богатству и красоте мира Божия, ограничившими себя кругом мелких, обывательских интересов.

Рассказ «Студент» Чехов считал одним из самых удачных. И. А. Бунин вспоминал: «“Читали, Антон Павлович?” – скажешь ему, увидев где-нибудь статью о нём. А он только покосится поверх пенсне: “Покорно вас благодарю! Напишут о ком-нибудь тысячу строк, а внизу прибавят: “а то вот ещё есть писатель Чехов; нытик…” А какой я нытик? Какой я “хмурый человек”, какая я “холодная кровь”, как называют меня критики? Какой я “пессимист’’? Ведь из моих вещей самый любимый мой рассказ “Студент”…»

Как и в других поздних вещах писателя, здесь ощутим прорыв, выход мировоззрения героя за пределы тусклой обыдённости. Студент духовной академии Иван Великопольский, в страстную пятницу на вечерней заре отправляется вместо церковной службы в лес с ружьём за вальдшнепами. Ясно, что это человек, как все чеховские герои, духовно не определившийся. И сама природа в эти великие для каждого христианина дни откликается на его маловерие ненастьем и холодом, хмурится и скорбит. Она сперва была хорошая, тихая. «Кричали дрозды, и по соседству в болотах что-то живое жалобно гудело, точно дуло в пустую бутылку. Протянул один вальдшнеп, и выстрел по нём прозвучал в весеннем воздухе раскатисто и весело. Но когда стемнело в лесу, некстати подул с востока холодный пронизывающий ветер, всё смолкло. По лужам протянулись ледяные иглы, и стало в лесу неуютно, глухо и нелюдимо. Запахло зимой».

Грех уныния, неверия в высокий смысл жизни овладевает всем существом студента. Ему кажется, что всё в этом мире – суета сует, во всём лишь видимость перемен, лишь иллюзия движения, что бессильное добро тонет в море зла: «…Пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре, и что при них была точно такая же лютая бедность, голод, такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнёта, – все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдёт ещё тысяча лет, жизнь не станет лучше».

Но вот среди душевного и природного мóрока «на вдовьих огородах около реки» студент видит спасительный огонь костра. К нему он и устремляется. Огороды эти содержали две вдовы – Василиса и Лукерья. У костра он напоминает вдовам близкий его душевному состоянию эпизод из общения Спасителя с маловерным, хоть и преданным ему учеником, Петром-апостолом. Вчера вечером, в страстной четверг, этот эпизод в ряду многих Страстей Христовых читался на церковной службе.

Соотнося всё, что случилось тогда, с самим собой, студент рассказывает Василисе и Лукерье грустную историю о том, как ослабевший Пётр трижды отрёкся от своего Учителя: «Точно так же в холодную ночь грелся у костра апостол Пётр, – сказал студент, протягивая к огню руки. – Значит и тогда было холодно. Ах, какая то была страшная ночь, бабушка! До чрезвычайности унылая, длинная ночь!» Христа «связанного вели к первосвященнику и били, а Пётр, изнеможенный, замученный тоской и тревогой, понимаешь ли, не выспавшийся, предчувствуя, что вот-вот на земле произойдёт что-то ужасное, шёл вслед… Он страстно, без памяти любил Иисуса, и теперь видел, как Его били…». Любил, но не выдержал и трижды отрёкся от Христа. И после третьего раза «тотчас же запел петух, и Пётр, взглянув издали на Иисуса, вспомнил слова, которые Он сказал ему на вечери… Вспомнил, очнулся, пошёл со двора и горько-горько заплакал».

И тут в финале рассказа, напоминающего лирическую исповедь, произошло важное, поворотное для душевного состояния студента событие: «…Василиса вдруг всхлипнула, слёзы, крупные изобильные, потекли у неё по щекам», «а Лукерья, глядя неподвижно на студента, покраснела, и выражение у неё стало тяжёлым, напряжённым, как у человека, который сдерживает сильную боль».

Сострадательный отклик простых людей на всё, что случилось с апостолом Петром, на всё, что переживает маловерный студент, вызвал в его внутреннем мире благотворный переворот: «…Если Василиса заплакала, а её дочь смутилась, то, очевидно, то, о чём он только что рассказывал, что происходило девятнадцать веков назад, имеет отношение к настоящему – к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям. Если старуха заплакала, то не потому, что он умеет трогательно рассказывать, а потому, что Пётр ей близок, и потому, что она всем своим существом заинтересована в том, что происходило в душе Петра.

И радость вдруг заволновалась в его душе, и он даже остановился на минуту, чтобы перевести дух. Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой.

А когда он переправлялся на пароме через реку и потом, поднимаясь на гору, глядел на свою родную деревню и на запад, где узкою полосой светилась холодная багровая заря, то думал о том, что правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле; и чувство молодости, здоровья, силы, – ему было только 22 года, – и невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья овладевали им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла».

Примечательна здесь скрытая цитата из «Братьев Карамазовых» Достоевского о том, что в этой жизни всё взаимосвязано, «всё как океан, всё течёт и соприкасается, в одном месте тронешь – в другом конце мира отдаётся». Но в отличие от Достоевского Чехов уклоняется от всего окончательного и определившегося в области веры. Он более терпим к сомнениям, так как во всём завершённом и окончательно определившемся он склонен подозревать «догму» и «ярлык». Потому и прозрение студента не исключает возможности новых сомнений; неспроста, конечно, в финале рассказа есть ссылка на молодость героя, которому было «только 22 года», и неспроста показавшаяся на небе заря холодна и багрова, да и светится она «узкой полосой».

«Маленькая трилогия»

В поздних произведениях Чехова нарастает масштаб художественного обобщения: за бытом проступает бытие, за фактами повседневности – жизнь в её коренных основах. Его проза тяготеет к символическим образам. Эти перемены ощутимы в рассказах 1898 года – «Человек в футляре», «Крыжовник» и «О любви», – связанных между собою и получивших название «маленькой трилогии». Они посвящены исследованию трёх институтов общественной жизни, трёх столпов, на которых она держится: власти – «Человек в футляре», собственности – «Крыжовник» и семьи – «О любви».

Герои рассказа «Человек в футляре» ветеринарный врач Иван Иванович и учитель гимназии Буркин во время охоты расположились на ночлег в сарае сельского старосты. Перед сном они рассказывали друг другу разные истории. «Между прочим говорили о том, что жена старосты, Мавра, женщина здоровая и не глупая, во всю свою жизнь нигде не была дальше своего родного села, никогда не видела ни города, ни железной дороги, а в последние десять лет всё сидела за печью и только но ночам выходила на улицу. “Что же тут удивительного! – сказал Буркин. – Людей, одиноких по натуре, которые, как рак-отшельник или улитка, стараются уйти в свою скорлупу, на этом свете не мало… такие люди, как Мавра, явление не редкое”». И Буркин рассказал историю об учителе гимназии Беликове. «Он был замечателен тем, что всегда, даже в очень хорошую погоду, выходил в калошах и с зонтиком и непременно в тёплом пальто на вате. И зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши, и когда вынимал перочинный нож, чтоб очинить карандаш, то и нож у него был в чехольчике; и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он всё время прятал его в поднятый воротник… Одним словом, у этого человека наблюдалось постоянное и непреодолимое стремление окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний. Действительность раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, своё отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было; и древние языки, которые он преподавал, были для него, в сущности, те же калоши и зонтик, куда он прятался от действительной жизни».

От бытовых вещей, от предметов домашнего обихода образ «футляра» движется, набирает силу, оживотворяется, превращается в «футлярный» тип мышления – и вновь замыкается в финале на калошах и зонтике. Создаётся символический образ «человека в футляре», отгородившегося наглухо от живой жизни.

А далее Чехов покажет, что учитель гимназии Беликов далеко не безобиден. Он давил, угнетал всех – и ему уступали. Учителя боялись его, и директор боялся. «Этот человек, ходивший всегда в калошах и с зонтиком, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет! Да что гимназию? Весь город!» Напрашивается недоговорённое: «Да что город? Всю страну!»

Беликов – олицетворение русской государственности с её ненавистью к свободомыслию и страхом перед ним, с её полицейскими замашками. Боящийся «как бы чего не вышло», он ходит по квартирам «и как будто что-то высматривает. Посидит этак, молча, час-другой и уйдёт. Это называлось у него “поддерживать добрые отношения с товарищами”». Под влиянием таких людей, как Беликов, в городе стали «бояться громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги…». И снова напрашивается параллель: город – вся Россия, Беликов – её власть.

Проникают в город веяния новых времён. Среди учителей гимназии появляются независимые люди: «Не понимаю, – говорит Коваленко, – как вы перевариваете этого фискала, эту мерзкую рожу. Эх, господа, как вы можете тут жить! Атмосфера у вас удушающая, поганая. Разве вы педагоги, учителя? Вы чинодралы, у вас не храм науки, а управа благочиния, и кислятиной воняет, как в полицейской будке». С приходом в гимназию новых людей как будто бы заканчивается век Беликова. Он умирает.

И теперь, «когда он лежал в гробу, выражение у него было кроткое, приятное, даже весёлое, точно он был рад, что наконец его положили в футляр, из которого он уже никогда не выйдет. Да, он достиг своего идеала!».

На чём же держится это ничтожество, стоящее у власти? На силе привычки, на инерции подчинения. «Беликовщина» живёт и в обывателях этого городка, и в читающих Щедрина педагогах. Во время похорон стояла дождливая погода и все учителя гимназии «были в калошах и с зонтами». О многом говорит чеховская деталь!

Умер Беликов, а «беликовщина» осталась в душах людей. «Вернулись мы с кладбища в добром расположении. Но прошло не больше недели, и жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая, утомительная, бестолковая, жизнь, не запрещённая циркулярно, но и не разрешённая вполне; не стало лучше. И в самом деле, Беликова похоронили, а сколько ещё таких человеков в футляре осталось, сколько их ещё будет!»

И как бы в ответ на эти слова «послышались лёгкие шаги: туп, туп… Кто-то ходил недалеко от сарая; пройдёт немного и остановится, а через минуту опять: туп, туп… Собаки заворчали. “Это Мавра ходит”, – сказал Буркин. Шаги затихли».

В финале рассказа звучит гневная тирада Ивана Ивановича: «Видеть и слышать, как лгут и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и всё это из-за куска хлеба, из-за тёплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, – нет, больше жить так невозможно!» Но эти громкие слова сталкиваются с равнодушной репликой учителя Буркина: «Ну, уж это вы из другой оперы, Иван Иваныч… Давайте спать». И минут через десять Буркин уже спал.

И появление Мавры, придающее футлярной теме общенациональное звучание, и равнодушие Буркина в ответ на гневные слова ветеринара, – всё говорит о глубокой укоренённости футлярного существования в русской жизни.

Рассказ «Крыжовник» открывается описанием просторов России, и у героев возникает мысль о том, «как велика и прекрасна эта страна». «Принято говорить, что человеку нужно только три аршина земли. Но ведь три аршина нужны трупу, а не человеку… Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить все свойства и особенности своего свободного духа».

По контрасту звучит рассказ старого ветеринара Ивана Ивановича о судь– бе его брата Николая. Это новый вариант «футлярного» существования, когда все помыслы человека сосредоточиваются на собственности, вся жизнь уходит на приобретение усадьбы с огородом и крыжовником. Николай «недоедал, недопивал, одевался Бог знает как, словно нищий, и всё копил и клал в банк». Он женился на старой вдове только потому, что у неё водились деньжонки, и под старость лет достиг вожделенной цели.

«Вхожу к брату, он сидит в постели, колени покрыты одеялом; постарел, располнел, обрюзг; щеки, нос и губы тянутся вперед, – того и гляди, хрюкнет в одеяло». Новоявленный барин говорит теперь одни только прописные истины, и таким тоном, точно министр: «Образование необходимо, но для народа оно преждевременно», «телесные наказания вообще вредны, но в некоторых случаях они полезны и незаменимы». И при этом он ест кислый, но зато свой собственный крыжовник и всё повторяет: «Как вкусно!.. Ах, как вкусно! Ты попробуй!»

«Я соображал: как, в сущности, много довольных, счастливых людей! Какая это подавляющая сила! …Всё тихо, спокойно, и протестует одна только немая статистика: столько-то с ума сошло, столько-то вёдер выпито, столько-то детей погибло от недоедания… И такой порядок, очевидно, нужен; очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут своё бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно. Это общий гипноз. Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясётся беда – болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других».

«…Не успокаивайтесь, не давайте усыплять себя! Пока молоды, сильны, бодры, не уставайте делать добро! Счастья нет и не должно его быть, а если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чём-то более разумном и великом. Делайте добро!»

Но этот призыв, обращённый рассказчиком к собеседникам, остаётся неразделённым. «Рассказ Ивана Ивановича не удовлетворил ни Буркина, ни Алёхина». «Однако пора спать, – сказал Буркин, поднимаясь. – Позвольте пожелать вам спокойной ночи».

Герои рассказа успокоились, уснули и только «дождь стучал в окна всю ночь»… Обратим внимание, что дождь не просто шёл всю ночь, а упорно «стучал в окна». Так возникает параллель с призывом Ивана Ивановича: «Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные… Но человека с молоточком нет, счастливый живёт себе, и мелкие житейские заботы волнуют его слегка, как ветер осину, – и всё обстоит благополучно».

«Люди ждут какого-то особого знака, стука специального молоточка, – замечает в своей работе о Чехове М. М. Дунаев, – но вот сама природа беспрестанно стучит им в окна, напоминая, что в беспредельном ненастном пространстве – многие беды и несчастья, но напрасно. Люди уютно спят и не желают ничего слышать».

В рассказе «О любви» живое чувство губят сами любящие привычкой к «футлярному» существованию. Они боятся всего, что могло бы открыть их тайну им же самим. Героиня боится нарушить покой безлюбовного семейства, «футляром» которого она дорожит. Герой не может порвать с привычной жизнью помещика, бескрылой и скучной:

«Она пошла бы за мной, но куда? Куда бы я мог увести её? Другое дело, если бы у меня была красивая, интересная жизнь, если б я, например, боролся за освобождение родины или был знаменитым учёным, артистом, художником, а то ведь из одной обычной, будничной обстановки пришлось бы увлечь её в другую такую же или ещё более будничную. И как бы долго продолжалось наше счастье? Что было бы с ней в случае моей болезни, смерти или просто если бы мы разлюбили друг друга?

И она, по-видимому, рассуждала подобным же образом. Она думала о муже, о детях, о своей матери, которая любила её мужа, как сына. Если б она отдалась своему чувству, то пришлось бы лгать или говорить правду, а в её положении то и другое было бы одинаково страшно и неудобно. И её мучил вопрос: принесёт ли мне счастье её любовь, не осложнит ли она моей жизни, и без того тяжёлой, полной всяких несчастий?»

Так и получается, что в мире усечённого существования нет места «великому таинству» любви, потому что «когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе».

Люди в «маленькой трилогии» многое понимают. Они осознали безысходный тупик «футлярной» жизни. Но инерция держит в плену их души, за праведными словами не приходит черёд праведным делам: жизнь никак не меняется, оставаясь «не запрещённой циркулярно, но и не разрешённой вполне». Показывая исчерпанность и несостоятельность старых устоев жизни, Чехов не скрывает и трудностей, которые подстерегают Россию на пути её духовного раскрепощения.

От Старцева к Ионычу

Страшное зло омертвения человеческих душ обнажается Чеховым в рассказе «Ионыч». Семья Туркиных, слывущая в городе С. «самой образованной и талантливой», олицетворяет мир, потерявший красные кровяные шарики, уже обречённый на бесконечное повторение одного и того же, как заигранная граммофонная пластинка. Отец семейства «всё время говорил на своём необыкновенном языке, выработанном долгими упражнениями в остроумии и, очевидно, давно уже вошедшем у него в привычку: большинский, недурственно, покорчило вас благодарю». Призрачная имитация юмора, мёртвый скелет его… Мать, Вера Иосифовна, сочиняющая бездарные опусы о том, чего не бывает в жизни. Дочь, Катерина («Котик»!), упорно играющая на рояле, как бы вколачивая клавиши внутрь инструмента… Изредка залетает в этот фальшивый мир отголосок жизни живой, истинной. Запоёт в саду соловей, но его песню тут же перебьёт стук ножей на кухне. Донесётся порой «Лучинушка» из городского сада и напомнит о том, чего нет в этой семье, нет в романах Веры Иосифовны, но что бывает в жизни, что составляет её подлинную суть.

Не свободен от призрачного существования и молодой гость в семье Туркиных доктор Дмитрий Ионович Старцев. «Прекрасно! превосходно!» – восклицают гости, когда Котик заканчивает греметь, грубо имитируя музыку. «Прекрасно! – скажет и Старцев, поддаваясь общему увлечению. – Вы где учились музыке?.. В консерватории?» Увы, и для Старцева всё происходящее в доме Туркиных кажется «весельем», «сердечной простотой», «культурой». «“Недурственно”, – вспомнил он, засыпая, и засмеялся».

Вялой имитацией живого, молодого чувства становится любовь Старцева к Екатерине Ивановне. Беспомощные порывы её всё время наталкиваются на внешнее и внутреннее сопротивление. Героиня глуха к душе Старцева. «“Что вам угодно?” – спросила Екатерина Ивановна сухо, деловым тоном». Но и Старцев глух к ней, когда видит в избраннице «что-то необыкновенно милое, трогательное своей простотой и наивной грацией».

И вялое чувство, возникающее между молодыми людьми, сопровождается приближением осени. Мотив увядания тут не случаен. Ведь и в самом Старцеве что-то жёсткое, косное и тупое тянет вниз, к обывательскому покою, не даёт взлететь на крыльях любви. Мгновение душевного подъёма, пережитое лунной ночью на кладбище у памятника Деметти, сменяется чувством страшной усталости: «Ох, не надо бы полнеть!» Тревоги первого признания сопровождаются раздумьями иного свойства: «А приданого они дадут, должно быть, немало».

Ни любви, ни искусства в истинном смысле в рассказе нет, но зато в избытке имитация того и другого. Старцев, только что получивший отказ, выходит на улицу, лениво потягивается и говорит: «Сколько хлопот, однако!»

Ёмкие детали передают в рассказе процесс превращения Старцева в Ионы-ча, в заскорузлого собственника, пересчитывающего жёлтые и зелёные бумажки. Сначала он ходит пешком, потом ездит на паре лошадей с собственным кучером. И вот печальный финал: «Прошло ещё несколько лет. Старцев ещё больше пополнел, ожирел, тяжело дышит и уже ходит, откинув назад голову. Когда он, пухлый, красный, едет на тройке с бубенчиками и Пантелеймон, тоже пухлый и красный, с мясистым затылком, сидит на козлах, протянув вперед прямые, точно деревянные руки, и кричит встречным “Прррава держи!”, то картина бывает внушительная, и кажется, что едет не человек, а языческий бог».

И теперь, с глубокого жизненного дна, куда опустился Ионыч, автор вновь бросает взгляд на семейство Туркиных. Нотки грустной жалости к этим людям вдруг окрашивают повествование. Их семья действительно, выделяется на фоне города С., но если они – вершина, то как же низко пала эта нескладная жизнь!

Повесть Чехова «Дама с собачкой»

И всё-таки в позднем творчестве Чехова всё чаще и чаще всепоглощающие будни серой и пошлой повседневности разрываются, как ненастные облака, обнаруживая просветы в иную, более совершенную, одухотворённую и осмысленную жизнь. Это ощутимо в наиболее совершенной повести Чехова этого периода – «Дама с собачкой», – вместившей на нескольких страничках содержание целого романа.

«Даму с собачкой» можно назвать чеховской «Анной Карениной» в миниатюре. Случайная встреча Гурова в Ялте с молодой женщиной, интимная связь с нею, напоминающая банальный «курортный» роман, неожиданно для героев перерастает в глубокое чувство любви, преображающее и одухотворяющее их обоих.

Уже в начале повести из многих штрихов, касающихся предыстории героев, возникают потенциальные предпосылки для выхода их из пошлого и всепоглощающего жизненного потока. Гуров помнит, что по образованию он филолог, что Бог наградил его певческим талантом, что его служба в банке никак не связана с личными пристрастиями и интересами. Примечательна деталь, касающаяся его семейной жизни, – она началась давно, в ранней молодости, причём Гурова «женили»: ранний брак его, очевидно, напоминал коммерческую сделку. Это скрытое чувство неудовлетворённости жизнью, связанное с ощущением нереализованных возможностей, и делало Гурова привлекательным человеком, вызывавшим неизменные симпатии у женщин.

Но герой привык относиться к случайным связям легко и бездумно, защищаясь от всего серьёзного расхожим мнением о том, что все женщины глупы и ограниченны, что все они принадлежат к «низшей расе». Гурову непонятны жгучий стыд и покаянно-исповедальные слова, которые он слышит из уст обольщённой им Анны Сергеевны. Не придавая им серьёзного значения, он пропускает их мимо ушей и ест арбуз.

А из этой исповеди мы узнаём, что Анна Сергеевна тоже изнемогла от тусклой безлюбовной жизни в доме своего мужа, который, как она теперь признаётся, «быть может, честный, хороший человек, но ведь он лакей!» Причины душевной неудовлетворённости Анны Сергеевны Гуров поймёт потом, когда сам увидит человека, который «при каждом шаге покачивал головой и, казалось, постоянно кланялся… И в самом деле, в его длинной фигуре, в бакенах, в небольшой лысине было что-то лакейски-скромное, улыбался он сладко, и в петлице у него блестел какой-то учёный значок, точно лакейский номер».

Сами того не подозревая, герои нашли друг в друге родственные души. И когда они в вечернем одиночестве сидят на берегу моря, природа откликается по-своему на зарождающуюся между ними любовь: «Сидя рядом с молодой женщиной, которая на рассвете казалась такой красивой, упоённый и очарованный в виду этой сказочной обстановки – моря, гор, облаков, широкого неба, Гуров думал о том, как, в сущности, если вдуматься, всё прекрасно на этом свете, всё, кроме того, что мы сами мыслим и делаем, когда забываем о высших целях бытия, о своём человеческом достоинстве».

Но когда они расстались в Ялте, Гуров решил, что вот и закончилось ещё одно его «похождение или приключение». Вернувшись в Москву, он «мало-помалу окунулся в московскую жизнь, уже с жадностью прочитывал по три газеты в день и говорил, что не читает московских газет из принципа. Его уже тянуло в рестораны, клубы, на званые обеды, юбилеи, и уже ему было лестно, что у него бывают известные адвокаты и артисты, и что в докторском клубе он играет в карты с профессором. Уже он мог съесть целую порцию селянки на сковородке…»

Но постепенно стало выясняться, что ялтинская история не прошла бесследно. Воспоминания о ней не гасли, а разгорались всё ярче и ярче. «Доносились ли в вечерней тишине в его кабинет голоса детей, приготовлявших уроки, слышал ли он романс, или орган в ресторане, или завывала в камине метель, как вдруг воскресало в памяти всё… Анна Сергеевна не снилась ему, а шла за ним всюду, как тень, и следила за ним. Закрывши глаза, он видел её, как живую, и она казалась красивее, моложе, нежнее, чем была… Она по вечерам глядела на него из книжного шкафа, из камина, из угла, он слышал её дыхание, ласковый шорох её одежды. На улице он провожал взглядом женщин, искал, нет ли похожей на неё…»

Ему, как Ионе Потапову, от разрывавшего душу горя, захотелось с кем-нибудь поделиться от переполнявшей его сердце любви. И вот на очередном клубном вечере, прощаясь с приятелем, Гуров «не удержался и сказал: “Если б вы знали, с какой очаровательной женщиной я познакомился в Ялте!” – “Дмитрий Дмитрич!” – “Что?” – “А давеча вы были правы: осетрина-то с душком!” Эти слова, такие обычные, почему-то вдруг возмутили Гурова, показались ему унизительными, нечистыми»: «Какие дикие нравы, какие лица! Что за бестолковые ночи, какие неинтересные, незаметные дни! Неистовая игра в карты, обжорство, пьянство, постоянные разговоры всё об одном. Ненужные дела и разговоры всё об одном отхватывают на свою долю лучшую часть времени, лучшие силы, и в конце концов остаётся какая-то куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха, и уйти и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах!»

Гуров, наконец, не выдерживает. Он бежит в город С. на свидание с Анной Сергеевной Но ощущение тюремной замкнутости внутри серой жизни преследует Гурова и здесь. Пол в лучшей гостинице этого города обтянут «серым солдатским сукном», и чернильница на столе «серая от пыли», и постель «покрыта дешёвым серым, точно больничным материалом», а против дома, в котором живёт Анна Сергеевна, «тянулся забор, серый, длинный, с гвоздями». «От такого забора убежишь», – подумал Гуров.

Эта вялая серая жизнь имеет жестокую власть над героем, втягивает его, поглощая лучшие чувства и желания. «Он ходил и всё больше и больше ненавидел серый забор и уже думал с раздражением, что Анна Сергеевна забыла о нём и, быть может, уже развлекается с другим, и это так естественно в положении молодой женщины, которая вынуждена с утра до вечера видеть этот проклятый забор».

Любовный порыв Гурова начинает гаснуть, покрывается серым налётом вялости и бессилия: «Как всё это глупо и беспокойно, – думал он, проснувшись и глядя на тёмные окна; был уже вечер. – Вот и выспался зачем-то. Что же я теперь ночью буду делать? … Вот тебе и дама с собачкой… Вот тебе и приключение… Вот и сиди тут». Почти как у Ионыча – «Сколько хлопот однако!»

«Отчего так велика сила обыдёнщины, сила пошлости? Отчего человека так легко одолевает мертвящая повседневность, будни духа, так что ничтожные бугорки и неровности жизни заслоняют нам вольную даль идеала, и отяжелевшие крылья бессильно опускаются в ответ на призыв: горе´ имеем сердца? – спрашивает себя и читателя русский философ С. Н. Булгаков. – Насколько мы находим у Чехова – не ответ на этот безответный вопрос, – а данные для такового ответа, причину падений и бессилия человеческой личности далеко не всегда можно искать в неодолимости тех внешних сил, с которыми приходится бороться, <…> её приходится видеть во внутренней слабости человеческой личности, в слабости или бессилии голоса добра в человеческой душе, как бы в её прирождённой слепоте и духовной повреждённости. На такие мысли наводит нас Чехов». Вот почему и прозрение, переживаемое Гуровым, окрашивается грустной иронией автора.

Герои Чехова слишком часто видят причины своих неудач в окружающих обстоятельствах, преувеличивая их силу, находя в них оправдание своим собственным слабостям. «Так, печать некоей неясности и даже этической двусмысленности лежит на сочувственно цитируемых суждениях Гурова о “диких нравах” и “куцей, бескрылой жизни”, – замечает В. Е. Хализев. – Ведь слова, которые возмутили героя и “показались ему унизительными, нечистыми”, были лишь повторением его собственного высказывания: “А давеча вы были правы: осетрина-то с душком!” После слов “вы были правы” монолог Гурова, который обычно понимается только как факт его прозрения, естественно воспринять и критически: герой сравнивает собственное “сидение” в ресторанах и клубах с чьим-то пребыванием в сумасшедшем доме или в арестантских ротах, что несообразно и даже, быть может, кощунственно. Ведь даже самые жестокие “тюремные порядки” не способны принудить человека заниматься “неистовой игрой в карты, обжорством, пьянством, постоянными разговорами всё об одном”! Чехов, несомненно, иронизирует над своим не вполне пробудившимся героем. Начиная тяготиться жизнью, которая его окружает, но подчиняясь её инерции, Гуров пока ещё не задумался о возможности перестройки собственной повседневности, изменения своих привычек».

Конечно, и свидание Гурова с Анной Сергеевной в провинциальном театре города С., и последующие встречи героев в Москве, в гостинице «Славянский базар», говорят о пробуждении, о душевно окрыляющем и облагораживающем влиянии любви: «Анна Сергеевна и он любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего он женат, а она замужем; и точно это были две перелётные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках. Они простили друг другу то, чего стыдились в своём прошлом, прощали всё в настоящем и чувствовали, что эта их любовь изменила их обоих».

Но очистить души от серых волокон, от паутины повседневности герои пока ещё не могут. Отсюда – драматически безответный финал чеховской повести: «“Перестань, моя хорошая, – говорил он. – Поплакала – и будет… Теперь давай поговорим, что-нибудь придумаем”.

Потом они долго советовались, говорили о том, как избавить себя от необходимости прятаться, обманывать, жить в разных городах, не видеться подолгу. Как освободиться от этих невыносимых пут?

– Как? Как? – спрашивал он, хватая себя за голову. – Как?

И казалось, что ещё немного – и решение будет найдено, и тогда начнётся новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца ещё далеко-далеко и что самое сложное и трудное только ещё начинается»…

Общая характеристика «новой драмы»

Вопреки традиции и ожиданиям читателей Чехов так и не написал романа. Жанром, синтезирующим все мотивы повестей и рассказов Чехова, стала «новая драма». Её пронизывает атмосфера всеобщего неблагополучия. В ней нет счастливых людей. Героям её, как правило, не везёт ни в большом, ни в малом: все они в той или иной мере оказываются неудачниками. В «Чайке», например, пять историй неудачной любви, в «Вишнёвом саде» Епиходов с его несчастьями – олицетворение общей нелепицы жизни, от которой страдают все.

Всеобщее неблагополучие осложняется и усиливается ощущением всеобщего одиночества. Глухой Фирс в «Вишнёвом саде» – фигура символическая. Впервые появившись перед зрителями в старинной ливрее и в высокой шляпе, он проходит по сцене, что-то говорит сам с собой, но нельзя разобрать ни одного слова. Любовь Андреевна обращается к нему: «Я так рада, что ты ещё жив», а Фирс отвечает: «Позавчера». В сущности, этот диалог – грубая модель общения между всеми героями чеховской драмы. Дуняша в «Вишнёвом саде» делится с приехавшей из Парижа Аней радостным событием: «Конторщик Епиходов после Святой мне предложение сделал», Аня же в ответ: «Я растеряла все шпильки». В драмах Чехова царит атмосфера особой глухоты – психологической. Люди слишком поглощены собой, собственными делами, собственными бедами и неудачами, а потому они плохо слышат друг друга. Общение между ними с трудом переходит в диалог. При взаимной заинтересованности и доброжелательстве они никак не могут пробиться друг к другу, так как больше «разговаривают про себя и для себя».

У Чехова особое ощущение драматизма жизни. Зло в его пьесах как бы измельчается, проникая в будни, растворяясь в повседневности. Поэтому у Чехова очень трудно найти явного виновника, конкретный источник человеческих неудач. Откровенный и прямой носитель общественного зла в его драмах отсутствует. Возникает ощущение, что в нескладице отношений между людьми в той или иной степени повинен каждый герой в отдельности и все вместе. А значит, зло скрывается в самих основах жизни общества, в самом сложении её. Жизнь в тех формах, в каких она существует сейчас, как бы отменяет самоё себя, бросая тень обречённости и неполноценности на всех людей.

Поэтому в пьесах Чехова приглушены конфликты, отсутствует принятое в классической драме чёткое деление героев на положительных и отрицательных. Даже «пророк будущего» Петя Трофимов в «Вишнёвом саде» одновременно и «недотёпа» и «облезлый барин», а выстрел дяди Вани в профессора Серебрякова – промах не только в буквальном, но и в более широком, символическом смысле.

Исторические истоки «новой драмы»

На первый взгляд драматургия Чехова представляет собою какой-то исторический парадокс. И в самом деле, в 1890–900-е годы, в период наступления нового общественного подъёма, когда в обществе назревало предчувствие «здоровой и сильной бури», Чехов создаёт пьесы, в которых отсутствуют яркие героические характеры, сильные человеческие страсти, а люди теряют интерес к взаимным столкновениям, к последовательной и бескомпромиссной борьбе. Возникает вопрос: связана ли вообще драматургия Чехова с этим бурным, стремительным временем, в него ли погружены её исторические корни?

Исследователь драматургии Чехова М. Н. Строева так отвечает на этот вопрос. Драма Чехова отражает характерные признаки начинавшегося на рубеже веков в России общественного пробуждения. Во-первых, это пробуждение становится массовым и вовлекает в себя самые широкие слои русского общества. Недовольство существующей жизнью охватывает всю интеллигенцию от столиц до провинциальных глубин. Во-вторых, это недовольство проявляется в скрытом и глухом брожении, ещё не осознающем ни чётких форм, ни ясных путей борьбы. Тем не менее совершается неуклонное нарастание, сгущение этого недовольства. Оно копится, зреет, хотя до грозы ещё далеко. То здесь, то там видны всполохи бесшумных зарниц, предвестниц грядущего грома. В-третьих, в новую эпоху существенно изменяется само понимание героического: на смену героизму одиночек идёт недовольство всех. Освободительные порывы становятся достоянием не только ярких, исключительных личностей, но и каждого здравомыслящего человека. Процесс духовного раскрепощения и прозрения совершается в душах людей обыкновенных, ничем среди прочих не выдающихся. В-четвертых, неудовлетворенность своим существованием эти люди начинают ощущать не только в исключительные минуты, но ежечасно, ежесекундно, в буднях жизни.

К этому следует лишь добавить, что чеховские герои недовольны не только внешними обстоятельствами жизни, но и самими собой. Они находятся в состоянии глубокого духовного кризиса, связанного с утратой веры. «В произведениях Чехова, – заметил С. Н. Булгаков, – ярко отразилось русское искание веры, тоска о высшем смысле жизни, мятущееся беспокойство русской души, её больная совесть». Один из героев его рассказа «На пути» говорит: «Если русский человек не верит в Бога, то это значит, что он верит во что-нибудь другое». Ему вторит Маша в драме «Три сестры»: «Мне кажется, что человек должен быть верующим или искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста». И Чехов, и его герои тоскуют по общей идее, «Богу живого человека». Потому и в столкновениях с внешними обстоятельствами жизни они действуют нерешительно и вяло: прежде чем действовать, нужно навести порядок в своих собственных душах. Именно на этих общественных дрожжах, на новой исторической почве и вырастает «новая чеховская драма» со своими особенностями поэтики, нарушающими каноны классической драмы.

Особенности поэтики «новой драмы»

Прежде всего, Чехов разрушает «сквозное действие», ключевое событие, организующее сюжетное единство классической драмы. Однако драма при этом не рассыпается, а собирается на основе иного, внутреннего единства. Судьбы героев, при всём их различии, при всей их сюжетной самостоятельности, «рифмуются», перекликаются друг с другом и сливаются в общем «оркестровом звучании». Из множества разных, параллельно развивающихся жизней, из множества голосов различных героев вырастает единая «хоровая судьба», формируется общее всем настроение. Вот почему часто говорят о «полифоничности» чеховских драм и даже называют их «социальными фугами», проводя аналогию с музыкальной формой, где звучат и развиваются одновременно от двух до четырёх музыкальных тем, мелодий.

С исчезновением сквозного действия в пьесах Чехова устраняется и классическая одногеройность, сосредоточенность драматургического сюжета вокруг главного, ведущего персонажа. Уничтожается привычное деление героев на положительных и отрицательных, главных и второстепенных, каждый ведёт свою партию, а целое, как в хоре без солиста, рождается в созвучии множества равноправных голосов и подголосков.

Чехов приходит в своих пьесах к новому раскрытию человеческого характера. В классической драме герой выявлял себя в поступках и действиях, направленных к достижению поставленной цели. Поэтому классическая драма вынуждена была, по словам Белинского, всегда спешить, а затягивание действия превращалось в факт нехудожественный. Чехов открыл в драме новые возможности изображения характера. Он раскрывается не в борьбе за достижение цели, не в поступке, а в переживании противоречий бытия. Пафос действия сменяется пафосом раздумья. Возникает неведомый классической драме чеховский «подтекст», или «подводное течение». Этим драмы Чехова принципиально отличаются от драм Островского, являющегося реалистом-слуховиком, мастером речевой характеристики. Он лепит своих героев с помощью слова, как скульптор. И слово героев Островского резко индивидуализировано, лишено двусмысленности и недоговорённости. У героев Чехова, напротив, смыслы слова размыты, люди никак в слово не умещаются и словом исчерпаться не могут. Здесь важно другое: тот скрытый душевный подтекст, который герои вкладывают в слова. Поэтому призывы трёх сестер «В Москву! В Москву!» отнюдь не означают Москву с её конкретным адресом. Это тщетные, но настойчивые попытки героинь прорваться в иную жизнь с иными отношениями между людьми. То же в «Вишнёвом саде». Второй акт. В глубине сцены идёт «несчастный» Епиходов:

Любовь Андреевна (задумчиво). Епиходов идёт…

Аня (задумчиво). Епиходов идёт…

Гаев. Солнце село, господа.

Трофимов. Да.

Говорят вразнобой об Епиходове и о заходе солнца. Но лишь внешне об этом, а в глубине о другом. В паузы между слов вторгается мотив неустроенности и нескладности всей их жизни. При внешнем разнобое есть внутреннее сближение, на которое и откликается в драме таинственный, посланный свыше звук: «Все сидят, задумались. Тишина. Слышно только, как тихо бормочет Фирс. Вдруг раздаётся отдалённый звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный».

В драме Чехова умышленно стушёвана речевая индивидуализация языка героев. Речь их индивидуализирована лишь настолько, чтобы не выпадать из общей тональности драмы. Поэтому она мелодична, напевна, поэтически одухотворена, смыслы слов становятся многозначными, музыкальными: «Аня. Я спать пойду. Спокойной ночи, мама». Вслушаемся в эту фразу: перед нами ритмически организованная речь, близкая к чистому ямбу. Такую же роль играет в драмах и столь часто встречающийся ритмический повтор: «Но оказалось всё равно, всё равно». Поэтическая приподнятость языка нужна Чехову для создания общего настроения, пронизывающего от начала до конца его драму и сводящего в художественную целостность царящий на поверхности речевой разнобой и абсурд.

Актёры не сразу уловили особенности чеховской поэтики. И потому первая постановка «Чайки» на сцене Александринского театра в 1896 году потерпела провал. Не овладев искусством интонирования, «подводного течения», актёры играли на сцене абсурд, вызвавший шиканье и крики возмущения в зрительном зале.

Только вновь организованный в Москве К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко Художественный театр постиг тайну «новой чеховской драмы» и в 1898 году с триумфом поставил «Чайку». Эта постановка ознаменовала рождение нового театра и появление эмблемы чайки на его занавесе.

В таланте чувствовать потаённый драматизм будней жизни Чехову помог во многом русский классический роман, где жизнь раскрывалась не только в «вершинных» её проявлениях, но и во всей сложности её вседневного, неспешного течения. Чехова тоже интересует не итог, а сам процесс медленного созревания драматических начал в повседневном потоке жизни. Это не значит, конечно, что в его пьесах нет столкновений и событий. И то, и другое есть и даже в большом количестве. Но особенность чеховского мироощущения в том, что столкновения, конфликты отнюдь не разрешают глубинных противоречий жизни и даже не всегда касаются их, а потому и не подводят итогов, не развязывают тугие жизненные узлы. Как бы предчувствуя трагедию российского революционного экстремизма, Чехов не торопится. И когда его герои разыгрывают недозревшую в обществе драму, когда они пытаются торопить к развязке медленно текущую жизнь, Чехов обнажает комическую подоплёку таких поспешных попыток.

С таким ощущением жизни связаны особенности сценического движения чеховских драм. Известный специалист по истории «новой драмы» Т. К. Шах-Азизова так характеризует динамику четырёхактного их построения, напоминающего своеобразную «драматическую симфонию»: «Движение первого акта довольно быстрое, бодрое, с последовательным наращиванием количества происшествий и действующих лиц, так что к концу акта мы уже знаем всех персонажей с их радостями и горестями, карты открыты и никакой “тайны” нет.

Затем второй акт – замедленный, анданте, движение и общая тональность его приглушены, общий характер – лирическое раздумье, даже элегия…

Третьи акты у Чехова обычно кульминационные. В них всегда происходит нечто важное… Движение этого акта вообще оживлено и происходит на фоне захватывающих всех событий…

Последний акт необычен по характеру развязки. Движение замедляется. “Эффект последовательного нарастания заменяется эффектом последовательного спада”. Этот спад возвращает действие после взрыва в обычную колею… Будничное течение жизни продолжается. Чехов бросает взгляд в будущее, развязки как завершения человеческих судеб у него нет… Поэтому первый акт выглядит как эпилог, последний – как пролог ненаписанной драмы».

О жанровом своеобразии комедии Чехова «Вишнёвый сад»

Чехов назвал «Вишнёвый сад» комедией. В своих письмах он неоднократно и специально подчёркивал это. Но современники воспринимали его новую вещь как драму. Станиславский писал: «Для меня “Вишнёвый сад” не комедия, не фарс – а трагедия в первую очередь». И он поставил «Вишнёвый сад» именно в таком драматическом ключе.

Постановка, несмотря на шумный успех в январе 1904 года, не удовлетворила Чехова: «Одно могу сказать: сгубил мне пьесу Станиславский». Как будто бы дело ясное: Станиславский ввёл в комедию драматические и трагедийные ноты и тем самым нарушил чеховский замысел. Но в действительности всё выглядит гораздо сложнее. Попробуем разобраться почему.

Не секрет, что жанр комедии вовсе не исключал у Чехова серьёзного и печального. «Чайку», например, Чехов назвал комедией, но это пьеса с глубоко драматическими судьбами людей. Да и в «Вишнёвом саде» драматург не исключал драматической тональности: он заботился, чтобы звук «лопнувшей струны» был очень печальным, он приветствовал грустный финал четвёртого акта, сцену прощания героев, а в письме к актрисе М. П. Лилиной, исполнявшей роль Ани, одобрил слёзы при словах: «Прощай, дом! Прощай, старая жизнь!»

Но в то же время, когда Станиславский обратил внимание, что в пьесе много плачущих, Чехов сказал: «Часто у меня встречаются ремарки “сквозь слёзы”, но это показывает только настроение лиц, а не слёзы». В декорации второго акта Станиславский хотел ввести кладбище, но Чехов поправил: «Во втором акте кладбища нет, но оно было очень давно. Две, три плиты, лежащие беспорядочно, – вот и всё, что осталось».

Значит, речь шла не о том, чтобы устранить из «Вишнёвого сада» грустный элемент, а о том, чтобы смягчить его оттенки. Чехов подчёркивал, что грусть его героев часто легковесна, что в их слезах подчас скрывается обычная для слабых и нервных людей слезливость. Сгустив драматические краски, Станиславский, очевидно, нарушил чеховскую меру в соотношении драматического с комическим, грустного со смешным. Получилась драма там, где Чехов настаивал на лирической комедии.

А. П. Скафтымов обратил внимание, что все герои чеховской пьесы даются в двойственном освещении. Нельзя не заметить, например, ноток сочувственного отношения автора к Раневской и даже Гаеву. Они настолько очевидны, что некоторые исследователи драматургии Чехова стали говорить о поэтизации автором уходящего дворянства, называли его певцом дворянских гнёзд и даже упрекали в «феодально-дворянской романтике». Но ведь сочувствие Чехова к Раневской не исключает скрытой иронии над её практической беспомощностью, дряблостью характера, инфантилизмом.

Определённые сочувственные ноты есть у Чехова в изображении Лопахина. Он чуток и добр, у него руки интеллигента, он делает всё возможное, чтобы помочь Раневской и Гаеву удержать имение в своих руках. Чехов дал повод другим исследователям говорить о его «буржуазных симпатиях». Но ведь в двойном чеховском освещении Лопахин далеко не идеален: в нём есть прозаическая бескрылость, он не способен увлекаться и любить, в отношениях с Варей Лопахин, подобно Дмитрию Старцеву, комичен и неловок. Наконец, он и сам недоволен своей жизнью и судьбой.

В советское время большинство исследователей и режиссёров усматривали единственные авторские симпатии в освещении молодых героев пьесы – Пети Трофимова и Ани. Появилась даже традиция представлять их «буревестниками революции», людьми будущего, которые насадят новый сад.

Но вот один любопытный эпизод из воспоминаний Гайдебурова. В 1918 году «Вишнёвый сад» шел на сцене Александринского театра. Зал наполняла простая публика. Солдат, сидевший рядом с Гайдебуровым, при словах «Мы насадим новый сад» во весь голос, вступая в диалог с Петей и Аней, сказал: «Не насадите!» Он почувствовал пафос чеховской драмы проницательнее многих.

Таким образом, все герои даются у Чехова в двойном освещении; автор и сочувствует некоторым сторонам их характеров, и выставляет напоказ смешное и дурное – нет абсолютного носителя добра, как нет и абсолютного носителя зла. Добро и зло пребывают в пьесе в разреженном состоянии, они растворены в буднях жизни.

Своеобразие конфликта и его разрешение в «Вишнёвом саде»

На первый взгляд, в «Вишнёвом саде» дана классически чёткая расстановка социальных сил в русском обществе и обозначена перспектива борьбы между ними: уходящее дворянство (Раневская и Гаев), поднимающаяся буржуазия (Лопахин), новые революционные силы, идущие им на смену (Петя и Аня). Социальные, классовые мотивы встречаются и в характерах действующих лиц: барская беспечность Раневской и Гаева, практическая их беспомощность; буржуазная деловитость и предприимчивость Лопахина со свойственной этой прослойке душевной ограниченностью; наконец, революционная окрылённость Пети и Ани, устремленных в «светлое будущее».

Однако центральное с виду событие – борьба за вишнёвый сад – лишено того значения, какое отвела бы ему классическая драма и какого, казалось бы, требует сама логика расстановки в пьесе действующих лиц. Конфликт, основанный на противоборстве социальных сил, у Чехова приглушён. Лопахин, русский буржуа, лишён хищнической хватки и агрессивности по отношению к дворянам Раневской и Гаеву, а дворяне нисколько не сопротивляются ему. Получается так, словно бы имение само плывёт ему в руки, а он как бы нехотя покупает вишнёвый сад.

В чём же главный узел драматического конфликта? Вероятно, не в экономическом банкротстве Раневской и Гаева. Ведь уже в самом начале лирической комедии у них есть прекрасный вариант экономического процветания, по доброте сердечной предложенный тем же Лопахиным: сдать сад в аренду под дачи. Но герои от него отказываются. Почему? Очевидно, потому, что драма их существования более глубока, чем элементарное разорение, глубока настолько, что деньгами её не поправишь и угасающую в героях волю к жизни не вернёшь.

С другой стороны, и покупка вишнёвого сада Лопахиным тоже не устраняет более глубокого конфликта этого человека с миром. Торжество Лопахина кратковременно, оно быстро сменяется чувством уныния и грусти. Этот странный купец обращается к Раневской со словами укора и упрёка: «Отчего же, отчего вы меня не послушали? Бедная моя, хорошая, не вернёшь теперь». И как бы в унисон со всеми героями пьесы Лопахин произносит со слезами знаменательную фразу: «О, скорее бы всё это прошло, скорее бы изменилась как-нибудь наша нескладная, несчастливая жизнь».

Здесь Лопахин впрямую касается скрытого, но главного источника драматизма: он заключён не в борьбе за вишнёвый сад, а в субъективном недовольстве жизнью, в равной мере, хотя и по-разному, переживаемом всеми без исключения героями «Вишнёвого сада». Жизнь идёт нелепо и нескладно, никому не приносит она ни радости, ни ощущения счастья. Не только для основных героев несчастлива эта жизнь, но и для Шарлотты, одинокой и никому не нужной со своими фокусами, и для Епиходова с его постоянными неудачами, и для Симеонова-Пищика с его вечной нуждою в деньгах.

Драма жизни заключается в разладе самых существенных, корневых её основ. И потому у всех героев пьесы есть ощущение временности своего пребывания в мире, чувство постепенного истощения и отмирания тех форм жизни, которые когда-то казались незыблемыми и вечными. Утрата воли к жизни является следствием глубокого духовного кризиса, переживаемого людьми.

В пьесе все живут в ожидании неотвратимо надвигающегося рокового конца. Распадаются старые основы жизни и вне и в душах людей, а новые ещё не нарождаются, в лучшем случае они смутно предчувствуются, причём не только молодыми героями драмы. Тот же Лопахин говорит: «Иной раз, когда не спится, я думаю: Господи, Ты дал нам громадные леса, необъятные поля, глубочайшие горизонты, и, живя тут, мы сами должны бы по-настоящему быть великанами».

Грядущее задаёт людям вопрос, на который они, по своей человеческой слабости, не в состоянии дать ответа. Есть в самочувствии чеховских героев ощущение какой-то обречённости и призрачности их существования. С самого начала перед нами люди, тревожно прислушивающиеся к чему-то неотвратимому, что грядёт впереди. Это дыхание конца вносится в самое начало пьесы. Оно не только в известной всем роковой дате 22 августа, когда вишнёвый сад будет продан за долги. Есть в этой дате и иной, символический смысл – абсолютного конца целого тысячелетнего уклада русской жизни. В свете абсолютного конца призрачны их разговоры, неустойчивы и капризно-переменчивы отношения. Люди как бы выключены на добрую половину своего существования из набирающего темп потока жизни. Они живут и чувствуют вполсилы, они безнадёжно опаздывают, отстают.

Символична и кольцевая композиция пьесы, связанная с мотивом опоздания сначала к приходу, а потом к отходу поезда. Чеховские герои глуховаты по отношению друг к другу не потому, что они эгоисты, а потому, что в их ситуации полнокровное общение оказывается попросту невозможным. Они бы и рады достучаться друг до друга, но что-то постоянно «отзывает» их. Герои слишком погружены в переживание внутренней драмы, с грустью оглядываясь назад и с робкими надеждами всматриваясь вперёд. Настоящее остаётся вне их внимания, а потому и на полную взаимную «прислушливость» им просто не хватает сил.

Русский театральный критик А. Р. Кугель в начале XX века так охарактеризовал основную атмосферу «Вишнёвого сада»: «Все, вздрагивая и со страхом озираясь, чего-то ждут… Звука лопнувшей струны, грубого появления босяка, торгов, на которых продадут вишнёвый сад. Конец идёт, приближается, несмотря на вечера с фокусами Шарлотты Ивановны, танцами под оркестр и декламацией. Оттого смех не смешон, оттого фокусы Шарлотты Ивановны скрывают какую-то внутреннюю пустоту. Когда вы следите за импровизированным балом, устроенным в городишке, то до очевидности знаете, что сейчас придёт кто-нибудь с торгов и объявит о том, что вишнёвый сад продан, – и потому вы не можете отдаться безраздельно во власть веселья. Вот прообраз жизни, как она рисуется Чехову. Непременно придут смерть, ликвидация, грубая, насильственная, неизбежная, и то, что мы считали весельем, отдыхом, радостью, – только антракт в ожидании поднятия занавеса над финальной сценой… Они живут, обитатели «Вишнёвого сада», как в полусне, призрачно, на границе реального и мистического. Хоронят жизнь. Где-то “лопнула струна”. И самые молодые из них, едва расцветающие, как Аня, словно принаряжены во всё белое, с цветами, готовые исчезнуть и умереть».

Перед лицом надвигающихся перемен победа Лопахина – условная победа, как поражение Раневской – условное поражение. Уходит время для тех и других. Есть в «Вишнёвом саде» что-то и от чеховских предчувствий приближающегося рокового конца: «Я чувствую, как здесь я не живу, а засыпаю или всё ухожу, ухожу куда-то без остановки, как воздушный шар». Через всю пьесу тянется этот мотив ускользающего времени. «Когда-то мы с тобой, сестра, спали вот в этой самой комнате, а теперь мне уже пятьдесят один год, как это ни странно», – говорит Гаев. «Да, время идёт», – вторит ему Лопахин.

Время идёт! Но кому суждено быть творцом новой жизни, кто насадит новый сад? Жизнь не даёт пока ответа на этот вопрос. Готовность есть как будто бы у Пети и Ани. И там, где Трофимов говорит о неустроенности жизни старой и зовёт к жизни новой, автор ему определённо сочувствует. Но в рассуждениях Пети нет личной силы, в них много слов, похожих на заклинания, а порой проскальзывает и некая пустопорожняя болтливость, сродни разговорчивости Гаева. К тому же он «вечный студент», «облезлый барин». Не такие люди овладевают жизнью и становятся творцами и хозяевами её. Напротив, жизнь сама Петю изрядно потрепала. Подобно всем недотёпам в пьесе, он нескладен и бессилен перед нею. Молодость, неопытность и жизненная неприспособленность подчеркнуты и в Ане. Не случайно же Чехов предупреждал М. П. Лилину: «Аня прежде всего ребёнок, весёлый, до конца не знающий жизни».

Итак, Россия, как она виделась Чехову на рубеже двух веков, ещё не выработала в себе действенный идеал человека. В ней зреют предчувствия грядущего переворота, но люди пока к нему не готовы. Лучики правды, человечности и красоты есть в каждом из героев «Вишнёвого сада». Но они так разрозненны и раздроблены, что не в силах осветить грядущий день. Добро тайно светит повсюду, но солнца нет – пасмурное, рассеянное освещение, источник света не сфокусирован. В финале пьесы есть ощущение, что жизнь кончается для всех, и это не случайно. Люди «Вишнёвого сада» не поднялись на высоту, которой требует от них предстоящее испытание.

Погружаясь в состояние глубокого религиозного кризиса, они потеряли над жизнью контроль, и она ускользнула от них к смердяковствующим лакеям Яшам, к неудачникам Епиходовым. Насадить новый сад, как и предчувствовал Чехов, им конечно же не удалось. А Чехов писал «Вишнёвый сад» в преддверии революции 1905 года.

Это была его последняя драма. Весной 1904 года здоровье писателя резко ухудшилось, предчувствия не обманули его. По совету врачей он отправился на лечение в курортный немецкий городок Баденвейлер. Здесь 2 (15) июля 1904 года Антон Павлович Чехов скоропостижно скончался на сорок пятом году жизни.

Вопросы и задания

1. На основе раздела учебника «Особенности художественного мироощущения Чехова» подготовьте сообщение о своеобразии его коротких рассказов.

2. Прочтите раздел учебника «Труд самовоспитания». Используя материал этого раздела и дополнительную литературу, составьте рассказ о детстве и юности Чехова.

3. Прочтите раздел учебника «Ранний период творчества Чехова». Используя собственные примеры из прочитанных вами рассказов писателя первой половины 80-х годов, дайте собственную характеристику чеховской юмористической прозы.

4. Подготовьте рассказ «В поисках живой души», опираясь на раздел учебника «Творчество Чехова второй половины 80-х годов».

5. Подготовьте анализ повести «Степь» как итогового произведения в творчестве писателя второй половины 80-х годов.

6. Объясните, почему Чехов предпринял путешествие на остров Сахалин.

7. Какие новые мотивы появляются в зрелом творчестве писателя 1890-х – начала 900-х годов?

8. Прочтите раздел учебника «Рассказы о людях, претендующих на знание настоящей правды» и подготовьте развернутый анализ «Дома с мезонином».

9. Проанализируйте чеховский рассказа «Палата № 6». Обратите внимание на следующие вопросы: образ сторожа Никиты – реальность или символ? В чём причина болезни Громова? В чём смысл противопоставления Рагина и Громова? Как вы прокомментируете оценку чеховского рассказа «Палата № 6», данную Лесковым?

10. Что нового внёс Чехов 90-х годов в изображение народной жизни по сравнению с литературной традицией предшественников?

11. Дайте целостный анализ «маленькой трилогии» Чехова.

12. Как удаётся Чехову историю всей жизни человека, являвшуюся предметом романа, передать в тесных пределах короткого рассказа?

13. Перечитайте раздел учебника «Общая характеристика ‘‘новой драмы’’». Попытайтесь наполнить общие положения этого раздела конкретными примерами из любой пьесы Чехова, прочитанной вами.

14. Составьте план ответа на вопрос об исторических истоках новой драмы Чехова.

15. Назовите основные признаки, отличающие чеховскую драму от классической русской и европейской драмы.

16. Используя материал учебника, подготовьте целостный разбор комедии Чехова «Вишнёвый сад».

Владимир Галактионович Короленко (1853–1921)

О своеобразии художественного мира Короленко

Г. А. Бялый обратил внимание, что в сказке «Приключение с Крамольниковым» Салтыков-Щедрин высказал такой взгляд на природу и назначение литературного творчества, который был чрезвычайно близок Короленко: «Он верил в чудеса и ждал их… Свойство расцветать и ободряться под лучами солнца, как бы ни были они слабы, доказывает, что для всех вообще людей свет представляет нечто желанное. Надо поддерживать в них эту инстинктивную жажду света, надо напоминать, что жизнь есть радование, а не бессрочное страдание, от которого может спасти лишь смерть… Все силы своего ума и сердца он посвятил на то, чтобы восстановлять в душах своих присных представление о свете и правде и поддерживать в их сердцах веру, что свет придёт и мрак его не обнимет. В этом, собственно, заключалась задача всей его деятельности».

«Стремясь противостоять реакционным веяниям эпохи, Короленко утверждал обязанность писателя идти против течения, не поддаваться бездейственному пессимизму, возбуждать чувства “бодрости, веры, призыва”, – замечал далее Г. А. Бялый. – Принцип верного изображения действительности казался ему недостаточным, чрезмерно рационалистическим, сухим и бездейственным. Реализм, который имеет дело только с “плохой действительностью”, может внушить лишь пассивное отвращение к ней, но он не способен помочь человеку “среди тумана сохранить в душе свет и багрянец”. Короленко выдвинул принцип “возможной реальности” и с сочувствием повторял в своём дневнике афоризм Сервантеса: “Лучше хорошая надежда, чем плохая действительность”. Короленко стремился обновить реализм и дополнить принцип художественной правды элементом героизма, который должен выступать хотя бы в форме надежды, предчувствия, субъективного устремления художника… Поэзия “намёков” и предчувствий, символика рассвета и “огоньков”, ощущение “возможной реальности” при изображении реальности действительной – таковы практические задачи, которые ставил перед собой Короленко, стремясь подготовить почву для искусства будущего»[40].

«Наши песни, наши художественные работы, – утверждал Короленко, – это взволнованное чирикание воробьёв во время затмения, и если бы некоторое оживление в этом чирикании могло предвещать скорое наступление света, – то большего честолюбия у нас – “молодых художников” – и быть не может».

Короленко понимал, что в исторических сумерках нового времени классический реализм Толстого и Достоевского для писателей его поколения недостижим. В 1887 году он писал: «Когда я читаю могучие создания наших корифеев, я чувствую, что ни мне и никому ещё из нашего поколения не подняться до этой высоты. И кто знает, роптать ли на это… Исторический процесс, смысл и настоящая окраска которого пока ещё не выступили ясно из-за временнóй мути, – требует жертв в виде отдельных художественных индивидуальностей для создания нового и, – я не сомневаюсь в этом, – лучшего, более высокого типа и жизни, и самого искусства». Пока жизненная реальность покрыта туманом, пока души современников находятся в смятении, призвание настоящего писателя заключается в том, чтобы будить в людях надежду.

Детство, отрочество и юность писателя

Владимир Галактионович Короленко родился 15 (27) июля 1853 года на Украине в губернском городе Житомире. «Отец мой, – заметил писатель в своей автобиографии, – из дворян Полтавской губернии, чиновник. Дед был директором таможни сначала, кажется, в Радзивилове, потом в Бессарабии. Прадед, по рассказам моего отца, – был запорожец, казацкий старшина. Это, впрочем, уже смутное семейное предание, факт состоит, однако, в том, что отец происходил из чисто малорусской семьи, и ещё мой дед, чиновник русской службы, до конца жизни не говорил иначе, как по-малорусски. Мать моя – полька, дочь шляхтича-посессора[41]. Таким образом, семья наша смешанная, одна из типических семей Юго-Западного края, с его разнородным населением, среди которого, как мне кажется, естественное слитие шло в прежнее время свободнее и успешнее, чем в настоящее.

Первоначальное образование (не считая элементарной грамоты) я получил в пансионе В. Рыхлинского, в своё время лучшем заведении этого рода в нашем городе. Затем, поступив во второй класс, пробыл два года в житомирской гимназии. В это время отец, переведённый сначала в г. Дубно, на место уездного судьи, убитого польским фанатиком, затем перешёл на службу в уездный же город Ровно, той же губернии, куда за ним переехала из Житомира вся семья. Я с братьями поступил здесь в реальную гимназию (в третий класс), в которой в 1871 году и окончил курс (с серебряной медалью). Этот небольшой городок, ныне оживившийся после проведения железной дороги, – с полной точностью описан в рассказе моём “В дурном обществе”.

В 1868 году (31 июля) умер отец. Это был человек строгой и редкой по тому времени честности. Получив самое скудное воспитание и проходя службу с низших ступеней среди дореформенных канцелярских порядков и общего взяточничества, – он никогда не позволял себе принимать даже того, что по тому времени называлось “благодарностью”, то есть приношений уже после состоявшегося решения дела. А так как в те годы это было недоступно пониманию среднего обывателя, отец же был чрезвычайно вспыльчив, то я помню много случаев, когда он прогонял из своей квартиры “благодарных людей” палкой, с которой никогда не расставался (он был хром вследствие одностороннего паралича). Понятно поэтому, что семья (вдова и пятеро детей) осталась после его смерти без всяких средств, с одной пенсией. Я был в то время в 6 классе».

Лет до тринадцати-четырнадцати Короленко не мог определить, кто же он по национальности. В письме к украинскому писателю И. М. Хоткевичу от 26 сентября 1902 года он сказал: «Я родился от матери польки, отец мой (в третьем поколении) был русский чиновник. Первый язык, на котором я говорил, был польский, первые впечатления детства – восстание поляков и споры отца с матерью по этому поводу. Поляки, несомненно, боролись за свою свободу и национальную независимость, русские отстаивали своё право завоевания, малороссы мужики живьём закапывали в землю взятых в плен “панов”, жертвовавших жизнью за своё отечество. Я и теперь не могу сказать, на чью сторону я “должен” был стать в этом споре и какая национальность – отца, матери или предков отца являлась для меня обязательной. Полагаю, что всего правильнее то, что вышло: разные национальные начала нейтрализовались во мне, и, после разнообразных романтических увлечений, – я увлёкся глубоко человеческими мотивами русской литературы, той именно, которая оставила в стороне национальные споры и примирила их в общем лозунге: свобода. Свобода от национальных утеснений, свобода от “панов”, как бы они не назывались: Вишневецкие, Меньшиковы или Кочубеи, свобода от всего, что вяжет и народы, и личности. Полагаю, что я прав. Национальность – не цепи. Наша родина там, где сформировалась наша душа, выросло сознание».

Годы учения в ровенской реальной гимназии как раз и были отмечены важным для жизненной судьбы писателя открытием себя и своей родины. Под влиянием учителя русской словесности В. В. Авдиева Короленко увлекается чтением сочинений Добролюбова, Некрасова, Тургенева. «…Поэзия Некрасова и повести Тургенева несли с собой что-то, прямо бравшее нас на том месте, где заставало. Казак Шевченко, его гайдамаки, его мужик и дивчина представлялись для меня, напротив, красивой отвлечённостью. Мужика Некрасова я никогда не видел, но чувствовал его больше. Всегда за непосредственным образом некрасовского “народа” стоял интеллигентный человек, со своей совестью и своими запросами… вернее – с моей совестью и моими запросами… Эта струя литературы того времени, этот особенный двусторонний тон её – взяли к себе мою разноплемённую душу… Я нашёл тогда свою родину, и этой родиной стала прежде всего русская литература» (Курсив мой. – Ю. Л.).

Конечно, родство с духовными устоями русской литературы возникло у Короленко не только на почве её освободительных идей. Галактион Афанасьевич, человек истово религиозный, воспитывал детей в православных традициях, в «благочестии и чистоте»: «В церковь я ходил охотно, только попросил позволения посещать не собор, где ученики стоят рядами под надзором начальства, а ближнюю церковь св. Пантелеймона. Тут, стоя невдалеке от отца, я старался уловить настоящее молитвенное настроение, и это удавалось чаще, чем где бы то ни было впоследствии. Я следил за литургией по маленькому требнику. Молитвенный шелест толпы подхватывал и меня, какое-то широкое общее настроение уносило, баюкая, как плавная река. И я не замечал времени…»

«Детски чистое чувство веры» прочно укоренилось и навсегда осталось в глубине восприимчивой, художественно одарённой души Короленко. Мечтательный, религиозно экзальтированный мальчик ещё в отрочестве дал обет «никогда не перестать верить в то, во что так хорошо верят мой отец, моя мать и я сам». «Эта минута полной уверенности осталась навсегда ярко освещённым островком моей душевной жизни. Многое, что этому предшествовало и что следовало за этим, затянулось глубокими туманами. А островок стоит, далёкий, но яркий…»

Религиозный опыт детства и отрочества Короленко пронёс через всю свою жизнь, несмотря на сомнения, смятения и искания в русле популярного в те годы позитивизма. А поскольку русская литература утверждала православно-христианские нравственные ценности, то уже в отроческие годы произошло чудо открытия того, чего юноша не видел, с чем воочию не встречался, но что, тем не менее, жило подспудно в его душе в форме детского религиозного опыта.

Вот почему Короленко почувствовал и показал в рассказе «Река играет» свою «загадочную» причастность к шаловливой реке Ветлуге, к милому Тюлину, живущему на её берегах, и выразил это рационально не объяснимое родство, теплящееся в подсознании православного человека, стихами А. К. Толстого «По гребле неровной и тряской…»:

Близ мельницы старой и шаткой

Сидят на траве мужики;

Телега с разбитой лошадкой

Лениво подвозит мешки…

Мне кажется всё так знакомо,

Хоть не был я здесь никогда:

И крыша далёкого дома,

И мальчик, и лес, и вода,

И мельницы говор унылый,

И ветхое в поле гумно…

Всё это когда-то уж было,

Но мною забыто давно.

Так точно ступала лошадка,

Такие ж тащила мешки,

Такие ж у мельницы шаткой

Сидели в траве мужики,

И так же шёл жид бородатый,

И так же шумела вода…

Всё это уж было когда-то,

Но только не помню когда!

После смерти отца материальное положение семьи оказалось катастрофическим. Короленко писал в своей автобиографии: «Частию казённому пособию, выданному во внимание к выдающейся служебной честности отца, но ещё более истинному героизму, с которым мать отстаивала будущее нашей семьи среди нужды и лишений, – обязан я тем, что мог окончить курс гимназии и затем в 1871 году – поступить в технологический институт в Петербурге. Здесь почти три года прошли в напрасных попытках соединить учение с необходимостью зарабатывать хлеб. Пособие, с окончанием гимназического курса, прекратилось, и теперь я решительно не мог бы дать отчёта, – как удалось мне прожить первый год в Петербурге и не погибнуть прямо с голоду. <…> В следующем году я нашел работу сначала – раскрашивание ботанических атласов г-на Ж<ивотовского>, потом корректуру.

Видя, однако, что всё это ни к чему не ведёт, я уехал в 1874 году, с десятком заработанных рублей, в Москву, и здесь поступил в Петровскую академию, где у меня были товарищи. Выдержав экзамен на второй курс, я получил стипендию и считал себя окончательно устроившимся, с этих пор началась новая полоса моей жизни».

Эта новая полоса связана с увлечением Короленко теориями идеологов русского народнического движения – М. А. Бакунина, П. Л. Лаврова, Н. К. Михайловского, П. Н. Ткачёва. «Теперь я нашёл то, чего напрасно искал в Петербурге: в наших тайных собраниях мы дружески и просто говорили о том, как нам жить честно и что нам делать».

Весной 1876 года в Петровской земледельческой и лесной академии начались студенческие волнения. За участие в составлении коллективного протеста студентов против администрации академии Короленко был исключён с третьего курса и выслан сначала в Вологодскую губернию, но откуда, с дороги, возвращён в Кронштадт под надзор полиции. Так началась эпопея бесконечных преследований и ссылок, растянувшаяся почти на 10 лет.

В Кронштадте, в минном офицерском классе Короленко служит чертёжником. Осенью 1877 года ему разрешают перебраться в Петербург, где он определяется на должность корректора в редакцию газеты «Новости». Юноша вынашивает радикальные планы изменения своей жизни, связанные с надеждами на переустройство всего общества. С этой целью он занимается изучением сапожного мастерства, а его старший брат заводит небольшую слесарную мастерскую. Так они готовят себя к «хождению в народ».

«Это кончилось бы тем же, чем кончались сотни подобных экскурсий, – писал потом Короленко, – то есть сознанием того, что народная жизнь настоящий океан, управлять движением которого не так легко, как нам казалось. Для меня лично это сопровождалось бы накоплением художественных наблюдений, и, вероятно, я скоро бы понял, что у меня темперамент не активного революционера, а скорее созерцателя, художника».

Но государственное самовластие опередило намеченные планы. 10 мая 1879 года Короленко был арестован по подозрению в «сообществе с главными революционными деятелями» и сослан без суда и следствия в город Глазов Вятской губернии, а оттуда, через несколько месяцев, препровождён в самые дебри Глазовского уезда – в Берёзовские Починки – и поселён в курной избе крестьянина Гаврилы Бисерова.

«То, что я ещё только собирался сделать, будучи в Петербурге, для чего мне приходилось бы менять оболочку интеллигента, то теперь, милостью начальства, было мне предложено на казённый счёт. Здесь я был просто мужик, правда, с дальней стороны, но всё-таки только мужик, равный этим мужикам, а пожалуй, и ниже их положением, как ссыльный», – вспоминал Короленко. Он шутливо сообщал своим близким о том, что «начинает карьеру сапожника», что крестьяне смотрят на него не как на барина, но как на своего брата и называют за его ремесло «мужиком работным».

Но мечты о политической пропаганде при этом рассеиваются, как дым. Он может говорить с крестьянами совершенно свободно о царе и его власти, о необходимости свободы и самоуправления. Но его увещевания для мужиков – «господская сказка», не имеющая никакого отношения к действительности. Короленко с горечью убеждается, что между его интеллигентскими убеждениями и мировоззрением простого крестьянина нет «общего языка».

Берёзовскими Починками не окончились скитания Короленко. В январе 1880 года его ложно обвинили в самовольных отлучках с места ссылки и под конвоем доставили в Вятку, а потом перевели в Вышневолоцкую политическую тюрьму. Отсюда его надумали сослать в Восточную Сибирь, но сняли с этапа в Томске и вернули на поселение в Пермскую губернию. В Перми Короленко жил на положении ссыльного, служил табельщиком, а потом письмоводителем на железной дороге.

1 марта 1881 года был убит народовольцами Александр II. Вступивший на престол Александр III пожелал, чтобы политические ссыльные дали специальную присягу «на верноподданство новому государю». Никто из друзей писателя не придал серьёзного значения этому формальному акту. Но Короленко подписать присягу категорически отказался. В объяснительной записке пермскому губернатору он перечислил факты вопиющего произвола государственной власти и заявил: «Совесть запрещает мне произвести требуемое от меня обещание в существующей форме».

Этот отказ расценили как преступление. Короленко снова арестовали и отправили в Восточную Сибирь. В декабре 1881 года его доставили в слободу Амгу за 300 верст от Якутска и поселили в юрту крестьянина Захара Цыкунова. Здесь Короленко учился пахать землю и с глубоким интересом вникал в жизнь якутского народа. От былых народнических иллюзий не осталось и следа. Рухнула вера в социалистические инстинкты крестьянина. «Народ был ещё весь во власти легенды о непрестанной царской милости», то есть признавал то, против чего боролась интеллигенция.

Только в 1885 году Короленко получил возможность вернуться в Европейскую Россию без права проживания в столицах – Москве и Петербурге. Ему разрешили поселиться в Нижнем Новгороде. Короленко так вспоминал об этом переломном моменте в своей судьбе: «В 1885 году, после долгих скитаний, тёмною и холодною ночью, я подъехал к Нижнему Новгороду, где судьба сулила мне причалить свою скитальческую лодочку после ссылки. Многое, во что я наивно верил в молодые годы, было рассеяно и разбито. Действительность встретила наивную веру нашего поколения горькими разочарованиями. Много пришлось мне передумать в эту ночь и последовавшие за нею дни, чтобы найти, куда бросить якорь и как затем направить свою жизнь. Всё казалось потеряно, рассеяно и разбито. На долгие годы залегла над отечеством тёмная ночь беспросветной реакции. Это было уже ясно.

И после многих горьких мыслей я сказал себе: дело не в близком успехе, дело в честном стремлении. Как ни темно впереди, – есть всё-таки несомненное, незыблемое, вечное, чему стоит и надо служить без вопроса о скором успехе. Эти незыблемые маяки – истина, право, справедливость. Судьба послала мне литературное дарование, я его направлю, хотя бы как отдельный партизан, на служение этим вечным ценностям. И, наряду с образами художника, я отдаю своё перо публицистическому служению справедливости и праву, к кому бы они ни относились, в чьём лице они ни были бы попраны».

Творчество Короленко 1880-х годов

Первый зрелый рассказ Короленко «Чудная» (1880) был написан в Вышневолоцкой пересыльной тюрьме. В центре рассказа – столкновение ссыльной девушки Морозовой, слабой телом, но сильной духом, с жандармом из крестьян, который сопровождает её в далёкую ссылку. В глазах Морозовой жандарм Гаврилов – враг, олицетворение деспотического режима, борьбе с которым она отдала свою жизнь. Войти в его положение, взглянуть на него другими глазами она не может и не желает. Не случайно ссыльный интеллигент Рязанов называет её сектанткой и сравнивает с боярыней Морозовой: «…Сломать её, говорит, можно… Ну, а согнуть, – сам, чай, видел: не гнутся этакие». В сектантской самодостаточности – источник волевой, деятельной силы девушки. Но одновременно в ней же – источник её душевной скудости и замкнутости. В ответ на просьбу Гаврилова о прощении она жёстко бросает ему в лицо: «Простить! вот ещё! Никогда не прощу, и не думайте, никогда! Помру скоро… так и знайте: не простила!»

Жандарму Гаврилову его «командировка», при чётком соблюдении всех инструкций, обещает повышение по службе, о котором он давно мечтает. Морозова для него – преступница, «дворянское отродье», «змеёныш». Но общение с ней смущает Гаврилова. Казённый, жандармский взгляд на преступницу-дворянку отступает перед жалостью к ней. В жандарме просыпается чувство простого человека, вчерашнего крестьянина: «Только выводят её – смотрю: молодая ещё, как есть ребёнком мне показалась. Волосы русые, в одну косу собраны, на щеках румянец. Ну, потом увидел я – бледная совсем, белая во всю дорогу была. И сразу мне её жалко стало… Конечно, думаю… Начальство, извините… зря не накажет… Ну, а всё-таки… жалко, так жалко – просто, ну!»

Встреча с Морозовой выбивает Гаврилова из привычной служебной колеи, заставляет всю дорогу из жалости к больной девушке нарушать инструкции и предписания. Всё, что ещё вчера казалось для него незыблемым и единственно правильным, рушится под влиянием сострадания к загадочному, «чудному» человеку, внёсшему в его сознание неведомую дотоле смуту:

«И всё я эту барышню сердитую забыть не мог, да и теперь то же самое: так и стоит, бывает, перед глазами. Что бы это значило? Кто бы мне объяснил?» Встреча с девушкой из другого мира произвела в душе Гаврилова необратимые изменения: он забыл о жандармской карьере, почувствовал равнодушие к службе и отказ начальника представить его в унтер-офицеры принял со странным спокойствием – «даже нисколько не жалел ничего».

В следующем рассказе «Сон Макара» (1885), принёсшем Короленко всероссийскую известность, писатель показал человека забитого, обиженного, придавленного судьбой. Макар – замухрышный мужичонка, полурусский, полуякут, которого «гоняли всю жизнь старосты и старшины, заседатели и исправники, требуя подати; гоняли попы, требуя ругу[42]; гоняли нужда и голод; гоняли морозы и жары, дожди и засухи; гоняла промёрзшая земля и тайга!..»

Давая своему герою имя Макар, Короленко намекает на Макара, на которого, как известно «все шишки валятся». А кроме того тут ещё и намёк на судьбу самого писателя, сосланного в такую глушь, куда «Макар телят не гонял». И вот, взяв такое забитое, обиженное жизнью существо, Короленко, верный основам своего искусства, показывает, «как слабейшее из всех слабых созданий превращается хотя бы на минуту в героя, лишь только в нём блеснёт сознание достоинства своей личности, сознание силы своего духа».

Это пробуждение случается в момент, когда сон выключает Макара из привычной среды и уносит его душу на небо, ставя её перед судом всемогущего бога Тойона. Макар видит, как чаша весов с грехами начинает стремительно падать вниз, перевешивая его добродетели. Но в этот момент Сын бога Тойона пожалел несчастного мужика. Он отнёсся к нему по-человечески и попросил его сказать несколько слов в своё оправдание.

«Тогда случилось что-то странное. Макар, тот самый Макар, который никогда в жизни не произносил более десяти слов кряду, вдруг ощутил в себе дар слова». Начинается гневная и горькая отповедь Макара, которая выжимает слёзы из глаз старого Тойона, и чаша весов склоняется в пользу героя.

Короленко – последовательный гуманист. Он верит в добрую природу человека. Это ему принадлежат ставшие «крылатыми» слова: «Человек рождён для счастья, как птица для полёта». Макар в своей отповеди Тойону говорит, что «он родился, как другие, – с ясными, открытыми очами, в которых отражались земля и небо, и с чистым сердцем, готовым раскрыться на всё прекрасное в мире…». Зло Короленко находит не в дисгармоничной и противоречивой человеческой природе, а в холоде общественных отношений.

Одного из героев сибирского рассказа «Мороз» (1901) настигает в пути страшный мороз. «Вы помните, вероятно, легендарные рассказы о полярных странах средневековых путешественников. Зимой слова замерзают и лежат мёрзлыми льдинами до тепла. А потом оттаивают и опять становятся словами…» Нечто подобное случилось с героем этого рассказа. Охваченный свирепым якутским морозом, он потерял чувствительность ко всему, кроме стужи, леденящей тело, и безучастно проехал мимо замерзавшего пешехода.

«Вы будете подыскивать оправдания… Совесть замёрзла!.. О, конечно, это всегда так бывает: стоит понизиться на два градуса температуре тела, и совесть замерзает… закон природы… Не замерзает только соображение о своих удобствах и подлое, фарисейское лицемерие… О, какая низость…»

Когда он добрался, наконец, до постоялого двора и чуть-чуть обогрелся, оттаявшая совесть вступила в свои права. И тогда человек не выдержал и ушёл в тайгу искать путника, мимо которого он только что равнодушно проехал. Ушёл и погиб, чтобы не слышать укоров оттаявшей совести.

Рассказ символичен. Человеческая совесть замерзает не только в условиях якутской зимы. Люди живут в холоде социальных отношений, и этот холод сковывает деятельную любовь. «Но измените условия, отогрейте человеческую совесть, и зло, как таковое, исчезнет…»

Короленко считает, что в душе каждого из нас есть неведомые, неподотчётные разуму, таинственные силы, зов которых столь силён, что способен порой сокрушить давление среды. Рассказ «Соколинец» (1885) открывается мотивом одиночества человека в холодеющей юрте, на которую надвигается морозная ночь. «Последние слабые лучи понемногу уходили сквозь льдины окон из небольшой юрты; густая тьма выползала из углов, заволакивала наклонные стены, которые, казалось, всё плотнее сдвигаются над головой… Только в трёх местах тихо мерцали расплывчатые фосфорические пятна; это снаружи сквозь оконные льдины тускло заглядывал в юрту мертвящий якутский мороз».

Фосфорические пятна света напоминают могильные, кладбищенские огни. Холодная тьма надвигается на человека, обволакивает его со всех сторон, стремясь поглотить живую жизнь гробовым безмолвием. Но душа человека лихорадочно сопротивляется. Рассказчик зажигает спасительный огонь в камельке – боге якутской юрты, – и в несколько мгновений всё изменяется в ней до неузнаваемости. «Молчаливая юрта наполнилась вдруг говором и треском. Огонь сотней языков перебегал между поленьями, охватывал их, играл с ними, прыгал, рокотал, шипел и трещал. Что-то яркое, живое, торопливое и неугомонно-болтливое ворвалось в юрту, заглядывая во все её углы и закоулки».

На спасительный огонь является в юрту известный в округе сибирский бродяга Василий. С его приходом прерывается одиночество, и тоскующая по воле душа повествователя жадно слушает рассказ бродяги о далёкой родине, с которой давно его разлучили. Эпопея бегства Василия с Сахалина исполнена страшных подробностей – смерть, кровь, преступления. Но повествователь в его рассказе запоминает другое: «И почему, спрашивал я себя, этот рассказ запечатлевается даже в моём уме – не трудностью пути, не страданиями, даже не “лютою бродяжьей тоской”, а только поэзией вольной волюшки? Почему на меня пахнуло от него только призывом раздолья и простора, моря, тайги и степи?»

Рассказ завершается картиной солнечного утра. «Клубы дыма, дружно поднимаясь изо всех слободских юрт, не стояли прямыми, неподвижными столбами, как бывает обыкновенно в большие морозы, – их гнуло к западу, веял восточный ветер, несущий тепло с Великого океана».

От холода к теплу, от мрака к свету движется всё в этом поэтическом рассказе, который продолжает традиции Тургенева. Композиция «Соколинца» с активным участием природы в движении и развитии сюжета напоминает тургеневский «Бежин луг». Не случайно Чехов обратил внимание на музыкальное построение этого рассказа.

В то же время нельзя не заметить, что полного синтеза «романтических» и «реалистических» начал в «Соколинце» не происходит. «Реалистические» подробности побега группы бродяг с Сахалина остаются в рассказе как бы в тени, на уровне эмпирических фактов, на уровне деталей, подтверждающих документальную правду рассказанного, но не охваченных художественным синтезом «поэмы о вольной волюшке». Потому эти факты и не запоминаются как существенные, не входят в сознание читателя как художественно значимые. Вероятно, мы тут имеем дело с родовыми чертами позднего реализма эпохи 1880–90-х годов.

Ту же самую картину мы видим и в рассказе Короленко «В дурном обществе» (1885). Предвосхищая босяков Горького, писатель показывает жизнь «отбросов» общества, спускается на самое жизненное дно. Он нисколько не идеализирует людей «подземелья», не облагораживает их в духе традиций классического реализма. В «дурном обществе» люди живут дурно: воруют, пьянствуют, развратничают. Но все реалистические детали и подробности, с этим связанные, не являются в рассказе значимыми для основной, романтической темы его.

Сын «пана судьи», случайно сблизившийся с этим «подземным» миром, ничего дурного из него не вынес. Наряду с мраком и ужасом, он встретил в нём ещё и высокие образцы любви, преданности, кротости, сострадания. В центре этого мира, покрывая все его мерзости, стоит образ девочки Маруси с её трогательной беззащитностью и обречённостью на безвременную смерть:

«Это было бледное, крошечное создание, напоминавшее цветок, выросший без лучей солнца. Несмотря на свои четыре года, она ходила ещё плохо, неуверенно ступая кривыми ножками и шатаясь, как былинка; руки её были тонки и прозрачны; головка покачивалась на тонкой шее, как головка полевого колокольчика; глаза смотрели порой так не по-детски грустно, и улыбка так напоминала мне мою мать в последние дни, когда она, бывало, сидела против открытого окна и ветер шевелил её белокурые волосы, что мне становилось самому грустно, и слёзы подступали к глазам».

У мальчика Васи есть, конечно, своя система ценностей и представлений, воспитанная в доме сравнительно богатых и высоконравственных родителей. Когда он узнаёт, что его новые друзья живут воровством, в его душе поднимается презрение. Но по мере того как Вася входит в мир людей отверженных, он получает возможность посмотреть на жизнь их глазами, многое увидеть иначе и многое переоценить. Что же помогает мальчику, с одной стороны, не отвернуться от друзей с презрением, а с другой – не заразиться той нравственной проказой, какой болен мир «подземелья»? Почему всё дурное в жизни «дурного общества» отскакивает от него?

На страже стоит «непосредственная чистота нравственного чувства», в которую, вслед за Л. Н. Толстым, верит Короленко. «Детство, юность, – говорит он, – это великие источники идеализма!» Писатель надеется на охранительную силу детской души, в которой ещё не замутились божественные источники, и он прямо указывает на них в своём рассказе: «Не раз мои глаза широко раскрывались, не раз останавливался я с болезненным испугом перед картинами жизни. Образ за образом, впечатление за впечатлением ложились на душу яркими пятнами; я узнал и увидал много такого, чего не видали дети значительно старше меня, а между тем то неведомое, что подымалось из глубины детской души, по-прежнему звучало в ней несмолкающим, таинственным, подмывающим, вызывающим рокотом».

Писатель убеждён, что движущие мотивы наших действий и поступков не покрываются сферою нашего сознания, что «цель есть не что иное, как сознанное стремление, корень которого – в процессах бессознательных, там, где наша жизнь сливается незаметно с необъятною областью вселенской жизни». Бессознательное лежит в основе того, что сознано, и властно определяет поведение человека.

Может ли человек тосковать по неизведанному? На этот вопрос Короленко даёт ответ в повести «Слепой музыкант» (1886). Главный герой этой повести Пётр Попельский – слепорождённый человек. Но как всякий из нас – он «звено в бесконечной цепи жизней, которая тянется через него из глубины прошедшего к бесконечному будущему». И в качестве звена в этой цепи, он наследует «представления, которые не могли быть приобретены личным опытом». Он тоскует по неизведанному потому, что «всякая способность», присущая человеку, «носит в самой себе стремление к удовлетворению». И потому слепорождённый мальчик будет стремиться видеть, побуждаемый «инстинктами», неясными «толчками природы», «бессознательными желаниями», смутными стремлениями.

Тема рассказа приобретает символический смысл. Сохранится ли в поколении 1880-х годов, пребывающем в состоянии духовного бездорожья, тяга к свободе, свету, гармонии? И Короленко хочет доказать, что стремление это сохранится, что оно заложено природой в генетическую память человечества, что недопустимо примирение с любыми обстоятельствами, угнетающими человека.

В самом начале повести Короленко показывает драматическую ситуацию, когда столкнувшийся с богатством природного мира слепорождённый мальчик тщетно пытается соединить хлынувшие на него звуковые впечатления в единую картину. Такая «задача была не по силам тёмному мозгу ребенка, которому недоставало для этой работы зрительных представлений». «Слепой музыкант» – это повесть о драматически сложном процессе «прозрения» слепорождённого человека.

Постепенно, «из наследственных представлений и из впечатлений, получаемых другими путями», Пётр Попельский «творит в темноте свой собственный мир, грустный, печальный и сумрачный, но не лишённый своеобразной, смутной поэзии». Природная тяга к свету находит выход из «тьмы», заостряя до изощрённости слуховые впечатления человека. Короленко создаёт в своей повести уникальные картины природы, составленные из одних звуковых образов. Ключевое значение в образном мире произведения приобретает музыкальная тема.

Созидательную работу природы подхватывает и продолжает разумное воспитание мальчика его дядей, гарибальдийцем Максимом Яценко. «Прозрение» слепого невозможно, когда он замкнулся в себе, в своём личном горе и начал мстить другим постоянными укорами, эгоистической демонстрацией своего страдания. На помощь Петру тут приходит воспитательная программа гарибальдийца, основанная на принципе – «обездоленный за униженных». Открывается «хождение в народ».

Вместе с нищими, слепыми, «каликами перехожими» Пётр Попельский бродит по русским дорогам, делит с ними тяжести и лишения, поёт горькие песни нужды и невзгоды. Так душа слепого выводится из темноты одиночества, а личная боль поглощается болью за других, за униженных и оскорблённых. Нравственное прозрение слепого музыканта завершается торжеством над слепотой, над эгоистическим страданием, которое претворяется в активное сочувствие слепому и зрячему горю других людей, обездоленных не только природой, но и социальными отношениями.

В то же время Максим Яценко хочет отвлечь мальчика от внушений наследственной «зрительной интуиции» и организовать воспитание так, чтобы он не сознавал своей слепоты и не ощущал потребности в зрении. Обращаясь к матери Петра, он просит её никогда не будить в ребёнке вопросов о свете: «Мальчику остаётся только свыкнуться со своей слепотой, а нам надо стремиться к тому, чтобы он забыл о свете. Я стараюсь, чтобы никакие внешние вызовы не наводили его на бесплодные вопросы, и если б удалось устранить эти вызовы, то мальчик не сознавал бы недостатка в своих чувствах, как и мы, обладающие всеми пятью органами, не грустим о том, что у нас нет шестого».

Но в ответ на эти слова молодая женщина возразила тихо: «Мы грустим… Мы часто грустим о невозможном…» Тут Короленко решительно становится на сторону матери. Он прямо говорит, что Максим ошибался: «заботясь об устранении внешних вызовов», он упускал из виду «те могучие побуждения, которые были заложены в детскую душу самою природою…»

«Читая эти строки, – отмечает Д. Н. Овсянико-Куликовский, – мы невольно вспоминаем объявившуюся в 80-х годах рознь между “детьми” и “отцами”: старшее поколение продолжало – по традиции – отрицать метафизические, религиозные, мистические проблемы, как нечто бесплодное, недостижимое и ненужное, – а младшее поколение, подрастая, обнаруживало явную склонность к ним и импульсивно тянулось, точно к неведомому свету, ко всему метафизическому, непознаваемому, “трансцендентному”, ища новых откровений то в религиозном учении Толстого, то в последнем романе Достоевского, то в статьях и речах Влад. Соловьёва.

Это стихийное движение нельзя было сводить целиком к “поветрию”, “моде”, “внушениям реакции”. Тут обнаруживались (говоря словами Короленко) “полученные по наследству и дремавшие в неясном существовании возможности”. Тысячелетиями выработалась и укрепилась в человечестве психологическая тяга к сверхчувственному, к непознаваемому, – и “возможность” метафизики и мистики уподобляется той “возможности” световых восприятий у слепого, о которой говорит Короленко. В этом отношении человечество можно назвать “слепорождённым”: дана внутренняя, потенциальная “возможность”, дана тяга, но нет органа». А стремление разума проникнуть в сверхчувственный мир, утоляемое религиозной верой, остаётся неистребимым.

Творчество Короленко 1890-х годов

В 1890 году Короленко совершает паломничество на озеро Светлояр в Макарьевском уезде Нижегородской губернии, а потом плывёт по реке Ветлуге. Цель путешествия – познание народной жизни. Озеро Светлояр почитается у раскольников и православных христиан. С ним связана легенда о городе Китеже. Великий князь Георгий Всеволодович построил этот город, изукрасил его церквами, монастырями, богатыми палатами. Когда нависла над страною угроза монгольского нашествия, когда двинулся на Русь поганый Батый, князь вышел навстречу, «дрался с Батыем», но не одолел его. Тогда укрылся Георгий Всеволодович в свой Китеж-град, а при подходе войск Батыя погрузился этот славный город в пучину озера Светлояра до лучших времён. Отныне только благочестивым людям в день почитания чудотворной иконы Владимирской Божией Матери слышатся звоны из глубины вод, открывается видение этого города в его былом величии и славе.

В очерке «Светлояр» (1890) Короленко писал: «Ежегодно “под Владимирскую” (23 июня) из Нижегородской, Владимирской, Вологодской губерний, даже из-за Перми, из-за Урала сходятся на берега Светлояра толпы людей, стремящихся хоть на короткое время отряхнуть с себя обманчивую суету сует и заглянуть за таинственные грани. Здесь, в тени деревьев, под открытым небом день и ночь слышно пение, звучит гнусавое чтение нараспев, кипят споры об истинной вере. А на закатных сумерках и в синей тьме летнего вечера мелькают огни между деревьями, по берегам и на воде. Благочестивые люди на коленях трижды ползут кругом озера, потом пускают на щепках остатки свечей на воду и припадают к земле и слушают».

На берегу озера Светлояра в который уж раз прислушивается Короленко к религиозным толкам, видит в руках мужиков толстые фолианты, вглядывается в возбуждённые лица раскольников. Далека от взглядов современного интеллигента эта книжная премудрость, утомительна для его ума кажущаяся бесполезной и бесплодной религиозная схоластика. Тяжёлые, нерадостные впечатления от ночных бдений мужиков по поводу «невидимого, но страстно взыскуемого града» выносит он с собой на берег вольной реки Ветлуги.

В рассказе «Река играет» (1891) вдруг совершается чудо. Вода прибывает в Ветлуге, и паводок хлынул из тех лесных дебрей, где шли бесконечные народные споры и где копилась до времени живительная влага. Для рассказчика эта связь пока ещё не ясна; она едва-едва брезжит, чуть-чуть просматривается… Грустные мысли, казалось бы, ещё более укрепляются при знакомстве с перевозчиком Тюлиным, человеком по-своему милым и родным, но безалаберным и ленивым, вечно находящимся во власти похмельной тоски. Тупой фанатизм и нетерпимость – с одной стороны, и унылая апатия – с другой… Так думает российский интеллигент о состоянии крестьянской жизни.

Однако последующий ход событий круто меняет его представления. В минуту опасности, когда взыгравшая Ветлуга грозит парому бедой, преображается перевозчик Тюлин. Просветляется его взгляд, в голосе звучит решительность и твёрдость. В безвольном с виду человеке просыпается чувство личной ответственности, умение энергично и смело принимать единственно правильное решение.

Характер Тюлина в рассказе символичен. Горький считал его «убийственно похожим вообще на русского человека – героя на час, – в котором активное отношение к жизни пробуждается только в минуты крайней опасности и на краткий срок». Однако Тюлин символичен у Короленко в такой же мере, в какой символичен широкий разлив играющей реки. А вместе с нею празднует своё освобождение и весёлая артель сплавщиков, зажёгшая огни на крутом берегу. Через общение с Тюлиным прозревает рассказчик: за внешним однообразием народной жизни открывается ему неисчерпаемая сложность, неожиданность, глубина. Взыграла полноводная народная река – и вот уже никто, кроме самого народа, не может справиться с её течением. И мужики-раскольники, наводившие на героя грустные мысли вчера, в лесных дебрях у озера Светлояра, сегодня утром, на берегах разыгравшейся Ветлуги, кажутся ему богатырями.

Летом 1893 года Короленко совершает путешествие в Америку на Всемирную выставку в Чикаго. Он посещает Нью-Йорк, знакомится с еврейской земледельческой колонией Вудбайн, любуется Ниагарским водопадом. Здесь вызревает замысел повести «Без языка» (1895), написанной на американском материале, но отражающей очевидные признаки русского общественного подъёма. Через всю повесть лейтмотивом проходит ключевое слово – «свобода». Как магический зов, оно увлекает крестьян Волынской губернии из родных мест за океан, в Америку. Смыл этого слова мужики не понимают, но «было в этом слове что-то такое, о чём как будто бы знали когда-то в той стороне старые люди, а дети иной раз прикидываются, что и они тоже знают».

Есть скрытая параллель между судьбою этих мужиков и судьбою Петра Попельского в «Слепом музыканте». Инстинктивное, стихийное стремление к свободе, подобно такому же стремлению к свету, заложено в душу человека природой или Богом. Его ничем нельзя искоренить и никому не удастся заглушить. Смутное чувство свободы пробивается в душе Матвея Лозинского, когда на корабле, по пути в далёкую Америку, он вглядывается в таинственную глубину моря.

«После Лозинский сам признавался мне, что у него в то время были такие мысли, которые никогда не заходили в голову ни в Лозищах, когда он шёл за сохой, ни на ярмарке в местечке, ни даже в церкви. Там всё были обыкновенные мысли, какие и должны быть в своём месте и в своё время. А в океане мысли были все особенные и необычные. Они подымались откуда-то, как эти морские огни, и он старался присмотреться к ним поближе, как к этим огням… А как только он начинал их ловить и хотел их рассказать себе словами, – они убегали, а голова начинала болеть и кружиться».

У Матвея, патриархального крестьянина, эти мечты окрашиваются в утопические тона. «Земля обетованная» или «вторая родина» представляется ему такой же, «как и старая, только гораздо лучше»: «Такие же люди, только добрее, такие же мужики, <…> только дети здоровее и все обучены в школе, только земли больше, и земля родит не по-нашему; только лошади крепче и сытее, только плуги берут шире и глубже, только коровы дают по ведру на удой… И такие же сёла, только побольше, да улицы шире и чище, да избы просторнее и светлее, и крыты не соломою, а тёсом… а может быть и соломой, – только новой и свежей… И должно быть, около каждого дома – садик, а на краю села у выезда корчма с приветливым американским жидом, где по вечерам гудит бас, тонко подпевает скрипка и слышен в весенние тёплые вечера топот и песни до ранней зари. <…> Всё такое же, только лучше. И, конечно, такие же начальники в селе, и такой же писарь, только и писарь больше боится Бога и высшего начальства. Потому что и господа в этих местах должны быть добрее и все только думают и смотрят, чтобы простому человеку жилось в деревне как можно лучше…»

И вот с точки зрения патриархального идеала русского крестьянина Короленко судит американскую «свободу» – скупку голосов во время «демократических» выборов агентами Тамани-холла, полицейские насилия под видом «демократической законности», нищету и безработицу, всеобщую продажность и разобщённость людей при развращающем всевластии денег, дьявольскую суету и грохот городской, машинной цивилизации.

Обращаясь к своему другу Дыме, попавшему под влияние агентов, желающих купить его голос, Матвей Лозинский с негодованием говорит: «Слушай ты, Дыма, что тебе скажет Матвей Лозинский. Пусть гром разобьёт твоих приятелей, вместе с этим мерзавцем Таманиголлом, или как там его зовут! Пусть гром разобьёт этот проклятый город и выбранного вами какого-то мэра. Пусть гром разобьёт и эту их медную свободу, там на острове… И пусть их возьмут все черти, вместе с теми, кто продаёт им свою душу…»

Но в этих словах Матвея Лозинского ещё не сказано всей правды об Америке, познать которую пока не может человек «без языка». В бесприютных скитаниях по Нью-Йорку Матвей столкнётся с людьми, ему близкими, примет участие в митинге безработных, почувствует солидарность с людьми труда. А потом судьба сведёт его с человеком, с которым он не смог бы свободно общаться в России.

Это сын помещика, совершивший когда-то на родине странный с точки зрения мужиков поступок. Вместо того чтобы оттягать спорные земли у крестьян, он предложил мужикам скупить у него эту землю с уступками в их пользу «по всем пунктам». Мужики объяснили это легко и просто: «барчук прокутился, наделал долгов и хочет поскорее спустить отцовское наследие».

И вот теперь, в свободной Америке, Матвей встречается с этим помещиком Ниловым. В России он не нашёл с ним «общего языка». В Америке, работая вместе на лесопилке, мужик и барин этот общий язык находят.

В финале повести Матвей обретает и клок земли, и дом, и жену, и свободу. «Но он забыл ещё что-то, и теперь это что-то плачет в его душе… Уехать туда… назад… где его родина, где теперь Нилов с его вечными скитаниями… Он крепко вздохнул и посмотрел в последний раз на океан». А там две чайки снялись с мачт парохода и понеслись по ветру… «туда… назад… к Европе, унося с собой из Нового света тоску по старой родине…»

В письме к жене на пути в Америку Короленко писал: «Но если бы мне всё-таки пришлось воспитывать здесь детей, – я считал бы это большим несчастьем. <…> Мне страшно подумать, что моим детям был бы непонятен мой язык, а за ним и мои понятия, мечты, стремления! Моя любовь к своей бедной природе, к своему чумазому и рабскому, но родному народу, к своей соломенной деревне, к своей стране, которой хорошо ли, плохо ли – служишь сам. В детях – хочется видеть продолжение себя, продолжение того, о чём мечтал и думал с тех пор, как начал мечтать и думать, – и для них хочется своего родного счастия, которое манило самого тебя, а если – горя, то опять такого, какое знаешь, поймёшь и разделишь сам!»

«Бог с ними, с Европами и Америками! Пусть себе процветают на здоровье, а у нас лучше! Когда мы ехали вначале, – все отмечали, что лучше у других народов. А теперь все ищем, что лучше у нас. И много у нас лучше. Лучше русского человека, ей-Богу, нет человека на свете. И за что его, бедного, держат в чёрном теле!»

Об этом же он поведал в другом письме: «И всё-таки, если бы мне лично предложили жить в Америке – или в Якутской области (разумеется, с правом приличного передвижения), – поверите ли Вы, что я бы вероятнее всего – выбрал последнее. Плохо русскому человеку на чужбине. И, пожалуй, хуже всего в Америке. Хороша-то она хороша и похвального много, – да не по-нашему всё. Вот почему там русский человек тоскует больше, чем где бы то ни было, в том числе и такой русский человек, который знавал Якутскую область».

Последний период жизни и творчества

В 1896 году Короленко уехал из Нижнего Новгорода в Петербург и стал редактором журнала «Русское богатство», а затем, в 1900 году, он перебрался в Полтаву, где и прошли последние, может быть, самые тревожные и трагические десятилетия в жизни писателя. В это время творческий дар Короленко ушёл, в основном, в публицистику. Лишь работа над замыслом большого трехтомного романа «История моего современника» отвлекала писателя от насущных общественных забот. Россия начала ХХ века вступала в полосу революционных потрясений. «Русская действительность властно предъявляла свои права. И Короленко не был бы Короленко, если бы он не откликнулся на этот властный призыв. Короленко-беллетрист подчинился и уступил место Короленко-публицисту и Короленко – общественному деятелю», – писали его друзья в книге, изданной в 1922 году и посвящённой светлой его памяти.

В духе лучших традиций русской классической литературы Короленко видел в призвании литератора не только эстетические, но, в единстве с ними, нравственные и общественные задачи – триединство добра, истины и красоты. Когда 16 (29) марта 1918 года в Полтаву вступили немецкие войска и вместе с ними украинские отряды Центральной Рады, в городе начались массовые расстрелы людей, Короленко публикует в газете «Свободная мысль» статью «Грех и стыд». Он пишет в ней, что «борьба людей должна отличаться от звериной свалки», и что «отличие это заключается в давно уже провозглашённом требовании: “Мужество в бою, великодушие к побеждённому противнику”».

После этой статьи Короленко предупредили о готовящемся на него покушении и советовали скрыться. Писатель ответил на это так: «Я останусь здесь даже в том случае, если верны предупреждающие слухи. Смерть? Ну так что же! Жизнь писателя должна быть также литературным произведением».

Одним из самых ярких проявлений публицистики Короленко советского периода стали шесть его писем к А. В. Луначарскому. Диктатуры пролетариата писатель не принял. 11 октября 1920 года он сказал А. Г. Горнфельду: «…Я совершенно искренно и горячо считаю себя социалистом, не считая себя ни большевиком, ни коммунистом, ни даже меньшевиком, ни “народным социалистом”, как наши товарищи. Считаю себя социалистом в том смысле, что признаю одну свободу, без социальной справедливости, неполной и неосуществимой. Но для меня свобода – необходимое условие осуществления социальной справедливости, а не наоборот, как для нынешнего коммунизма».

«Верю, что Россия не погибнет, а расцветёт, хоть мы последнего и не увидим, – писал Короленко 9 апреля 1919 года. – Пережить предстоит, конечно, ещё очень много. Кризис будет тяжёлый и бурный, но Россия – страна не только большая, но и с великими возможностями. У неё мало культуры, в том числе особенно нравственной. Но это дело наживное, а натура у русского человека хорошая…»

В трагических обстоятельствах, на пороге жизни и смерти Короленко остался верен коренным основам своего миросозерцания, о которых он так трогательно писал в стихотворении в прозе «Огоньки» (1900):

«Как-то давно, тёмным осенним вечером, случилось мне плыть по угрюмой сибирской реке. Вдруг на повороте реки, впереди, под тёмными горами мелькнул огонек.

Мелькнул ярко, сильно, совсем близко…

– Ну, слава Богу! – сказал я с радостью, – близко ночлег!

Гребец повернулся, посмотрел через плечо на огонь и опять апатично налёг на весла.

– Далече!

Я не поверил: огонёк так и стоял, выступая вперёд из неопределённой тьмы. Но гребец был прав: оказалось, действительно, далеко.

Свойство этих ночных огней – приближаться, побеждая тьму, и сверкать, и обещать, и манить своею близостью. Кажется, вот-вот ещё два-три удара веслом, – и путь кончен… А между тем – далеко!..

И долго мы ещё плыли по тёмной, как чернила, реке. Ущелья и скалы выплывали, надвигались и уплывали, оставаясь назади и теряясь, казалось, в бесконечной дали, а огонёк всё стоял впереди, переливаясь и маня, – всё так же близко, и всё так же далеко…

Мне часто вспоминается теперь и эта тёмная река, затенённая скалистыми горами, и этот живой огонёк. Много огней и раньше и после манили не одного меня своею близостью. Но жизнь течёт всё в тех же угрюмых берегах, а огни ещё далеко. И опять приходится налегать на вёсла…

Но всё-таки… всё-таки впереди – огни!..»

Короленко умер 25 декабря 1921 года в Полтаве. В августе 1936 года его прах перенесли с кладбища на территорию парка, близ усадьбы, где Короленко жил с 1903 по 1921 год.

Вопросы и задания

1. Раскройте своеобразие художественного мира Короленко, нацеленного на то, чтобы «восстановлять в душах своих присных представление о свете и правде».

2. Почему Короленко стремился в рассказах 1880-х годов обновить реализм и дополнить принцип художественной правды элементами романтизма?

3. Покажите, как проблема неизбывной тоски человека по неизведанному решается в повести «Слепой музыкант», как зарождаются в прозе писателя религиозно-философские вопросы.

4. Какие особенности русского национального характера открывает Короленко в рассказе «Река играет»?

5. Покажите, как в повести «Без языка» раскрывается стремление человека к свободе.

6. Дайте оценку публицистическим статьям Короленко, раскройте причины критического отношения писателя к событиям Октябрьской революции.

Заключение

К концу XIX века русская литература обретает мировую известность и признание. По словам австрийского писателя Стефана Цвейга, в ней видят пророчество «о новом человеке и его рождении из лона русской души». Секрет успеха русской классики заключается в том, что она преодолевает ограниченные горизонты западноевропейского гуманизма, в котором, начиная с эпохи Возрождения, человек осознал себя венцом природы и целью творения, присвоив себе божественные функции.

На раннем этапе гуманистическое сознание сыграло свою прогрессивную роль. Оно способствовало раскрепощению творческих сил человеческой личности и породило «титанов Возрождения». Но постепенно возрожденческий гуманизм стал обнаруживать существенный изъян. Обожествление свободной человеческой личности вело к торжеству индивидуализма. Раскрепощались не только созидательные, но и разрушительные инстинкты человеческой природы. «Люди совершали самые дикие преступления и ни в коей мере в них не каялись, и поступали они так потому, что последним критерием для человеческого поведения считалась тогда сама же изолированно чувствовавшая себя личность», – замечал известный русский учёный А. Ф. Лосев в труде «Эстетика Возрождения».

Русская классическая литература утверждала в европейском сознании идею нового человека и новой человечности. А. Н. Островский ещё на заре 1860-х годов отметил самую существенную особенность русского художественного сознания: «…В иностранных литературах (как нам кажется) произведения, узаконивающие оригинальность типа, то есть личность, стоят всегда на первом плане, а карающие личность – на втором плане и часто в тени; а у нас в России наоборот. Отличительная черта русского народа, отвращение от всего резко определившегося, от всего специального, личного, эгоистически отторгшегося от общечеловеческого, кладёт и на художество особый характер; назовем его характером обличительным. Чем произведение изящнее, чем оно народнее, тем больше в нем этого обличительного элемента».

Жизнь личная, обособленная от жизни народной, с точки зрения русского писателя, чрезвычайно ограниченна и скудна. «Солдатом быть, просто солдатом», – решает Пьер Безухов, ощущая в душе своей «скрытую теплоту патриотизма», которая объединяет русских людей в минуту трагического испытания и сливает капли человеческих индивидуальностей в живой действующий коллектив, в одухотворённое целое, укрупняющее и укрепляющее каждого, кто приобщён к нему.

И наоборот. Всякое стремление обособиться от народной жизни, всякие попытки индивидуалистического самоограничения воспринимаются русским писателем как драматические, угрожающие человеческой личности внутренним распадом. Достоевский показывает, какой катастрофой оборачивается для человека фанатическая сосредоточенность на идее, далёкой от народных нравственных идеалов, враждебной им. Мы видим, как скудеет душа Раскольникова, всё более замыкающаяся в себе, в тесные пределы своей идейной «арифметики», как теряются одна за другой живительные связи с окружающими людьми, как разрушается в сознании героя главное ядро человеческой общности – семейные чувства. «Тюрьмой» и «гробом» становится для Раскольникова его собственная душа, похожая на усыпальницу. Неспроста возникает в романе параллель со смертью и воскрешением евангельского Лазаря из Вифании. Только христианская любовь Сонечки Мармеладовой пробивает брешь в скорлупе раскольниковского одиночества, воскрешает его умирающее «я» к новой жизни, к новому рождению.

Таким образом, понимание личности в русской классической литературе XIX века выходило за пределы ограниченных буржуазных представлений о ценности индивида. В «Преступлении и наказании» Достоевского опровергалась арифметически однолинейная альтернатива, провозглашённая в середине XIX века немецким философом Максом Штирнером: «Победить или покориться – таковы два мыслимых исхода борьбы. Победитель становится властелином, а побеждённый превращается в подвластного; первый осуществляет идею величества и ‘‘права суверенитета’’, а второй почтительно и верноподданно выполняет ‘‘обязанности подданства’’. Проходя через искушение индивидуалистическим своеволием, герои Достоевского приходят к открытию, что ‘‘самовольное, совершенно сознательное и никем не принужденное самопожертвование всего себя в пользу всех есть… признак высочайшего развития личности, высочайшего её могущества, высочайшего самообладания, высочайшей свободы собственной воли’’» (Достоевский Ф. М. «Зимние заметки о летних впечатлениях»).

В поисках «нового человека» русская литература проявляла повышенный интерес к патриархальному народному миру с присущими ему формами общинной жизни, в которых человеческая личность почти полностью растворена. Поэтизация патриархальных форм общности встречается у Гончарова в «Обломове» и «Обрыве», у Толстого в «Казаках» и «Войне и мире», у Достоевского в финале «Преступления и наказания».

Но эта поэтизация не исключала и критического отношения к патриархальности со стороны всех русских писателей второй половины XIX века. Их вдохновлял идеал «третьего пути», снимающего противоречия между элементарным патриархальным общежитием и эгоистическим обособлением, где высокоразвитая личность оставалась предоставленной сама себе. Художественная мысль Гончарова в «Обломове» в равной мере остро ощущает ограниченность «обломовского» и «штольцевского» существования и устремляется к гармонии, преодолевающей крайности двух противоположных жизненных укладов. Поэтизируя «мир» казачьей общины с его природными ритмами в повести «Казаки», Толстой признает за Олениным, а потом, в эпилоге «Войны и мира», и за Пьером Безуховым высокую правду нравственных исканий, раздумий о смысле жизни, о человеческой душе, свойственных развитому интеллекту.

Изображение судьбы человеческой в диалектическом единстве с судьбою народной никогда не оборачивалось в русской литературе принижением личного начала, культом малого в человеке. Наоборот. Именно на высшей стадии своего духовного развития герои «Войны и мира» приходят к правде жизни «миром» с простыми солдатами. Русская литература очень недоверчиво относилась к человеку «касты», «сословия», той или иной социальной раковины. Настойчивое стремление воссоздать полную картину связей героя с миром, конечно, заставляло писателей показывать жизнь человека и в малом кругу его общений, в тёплых узах семейного родства, дружеского братства, сословной среды. Русский писатель был очень чуток к духовному сиротству, а к так называемой ложной общности – к казённому, формальному объединению людей, к толпе, охваченной разрушительными инстинктами, – он был непримирим. «Скрытая теплота патриотизма» у Толстого, сплотившая группу солдат и командиров на батарее Раевского, удерживает в себе и то чувство «семейственности», которое в мирной жизни свято хранили Ростовы. Но с малого начинался отсчёт большого. Поэтизируя «мысль семейную», русский писатель шёл далее: «родственность», «сыновство», «отцовство» в его представлениях расширялись, из первоначальных клеточек человеческого общежития вырастали коллективные миры, обнимающие собою народ, нацию, человечество.

Крестьянская семья в поэме Некрасова «Мороз, Красный нос» – частица всероссийского мира: мысль о Дарье переходит в думу о величавой славянке, усопший Прокл подобен русскому богатырю Микуле Селяниновичу. Да и событие, случившееся в крестьянской семье – смерть кормильца, – как в капле воды отражает не вековые даже, а тысячелетние беды русских матерей, жён и невест. Сквозь крестьянский быт проступает бытие, многовековая история.

Стихии жизни взаимопроникаемы, «всё как океан, всё течёт и соприкасается, – говорит Достоевский устами старца Зосимы, – в одном месте тронешь – в другом конце мира отдаётся». Французский критик Мельхиор де Вогюэ, например, писал о Толстом: «…мы хотим, чтобы романист произвёл отбор, чтобы он выделил человека или факт из хаоса существ и вещей и изучил избранный им предмет изолированно от других. А русский, охваченный чувством взаимозависимости явлений, не решается разрывать бесчисленные нити, связующие человека, поступок, мысль, – с общим ходом мироздания; он никогда не забывает, что всё обусловлено всем».

Широта связей русского героя с миром выходила за пределы узко понимаемого времени и пространства. Мир воспринимался не как самодовлеющая, отрезанная от прошлого жизнь сегодняшнего дня, а как преходящее мгновение, обременённое прошлым и устремлённое в будущее. Отсюда – тургеневская мысль о власти прошлого над настоящим в «Дворянском гнезде», «Отцах и детях», а также часто повторяющийся мотив безмолвного участия мёртвых в делах живых. Отсюда же – апелляция к культурно-историческому опыту в освещении характера литературного героя. Тип Обломова, например, уходит своими корнями в глубину веков. Этот дворянин, обломовская лень которого порождена услугами трёхсот Захаров, некоторыми особенностями своего характера связан с былинным богатырём Ильёй Муромцем, с мудрым сказочным простаком Емелей и одновременно в нём есть что-то от Гамлета и печально смешного Дон Кихота. Герои Достоевского тоже хранят напряжённые связи с мировым духовным опытом: над образом Раскольникова витают тени Наполеона и мессии, за фигурой князя Мышкина угадывается лик Христа.

Поиски русскими писателями второй половины XIX века «мировой гармонии» приводили к непримиримому столкновению с несовершенством окружающей действительности, причём несовершенство это осознавалось не только в социальных отношениях между людьми, но и в дисгармоничности самой человеческой природы, обрекающей каждое индивидуально неповторимое явление, каждую личность на неумолимую смерть. Достоевский утверждал, что «человек на земле – существо только развивающееся, следовательно, не оконченное, а переходное».

Эти вопросы остро переживали герои Достоевского, Тургенева, Толстого. Пьер Безухов говорит, что жизнь может иметь смысл лишь в том случае, если этот смысл не отрицается, не погашается смертью: «Ежели я вижу, ясно вижу эту лестницу, которая ведёт от растения к человеку… отчего же я предположу, что эта лестница… прерывается мною, а не ведёт дальше и дальше до высших существ. Я чувствую, что я не только не могу исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что я всегда буду и всегда был».

«Ненавидеть, – восклицает Евгений Базаров. – Да вот, например, ты сегодня сказал, проходя мимо избы нашего старосты Филиппа, – она такая славная, белая, – вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства, когда у последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из нас должен этому способствовать… А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который мне даже спасибо не скажет… да и на что мне его спасибо? Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну, а дальше?»

Вопрос о смысле человеческого существования здесь поставлен с предельной остротой: речь идёт о трагической сущности прогресса, о цене, которой она окупается. Кто оправдает бесчисленные жертвы, которых требует вера во благо грядущих поколений? Да и смогут ли цвести и блаженствовать будущие поколения, предав забвению то, какой ценой достигнуто их благоденствие? Базаровские сомнения содержат в себе проблемы, над которыми будут биться герои Достоевского от Раскольникова до Ивана Карамазова. И тот идеал «мировой гармонии», к которому идёт Достоевский, включает в свой состав надежду на перерождение самой природы человеческой вплоть до упований на будущую вечную жизнь и всеобщее воскресение.

Русский герой часто пренебрегает личными благами и удобствами, стыдится своего благополучия, если оно вдруг приходит к нему, и предпочитает самоограничение и внутреннюю сдержанность. Так его личность отвечает на острое сознание несовершенства человеческой природы, коренных основ бытия. Он отрицает возможность счастья, купленного ценой забвения ушедших поколений, забвения отцов, дедов и прадедов, он считает такое самодовольное счастье недостойным чуткого, совестливого человека.

Современники часто упрекали Достоевского в отступлении от реализма: «И разве всё это естественно, возможно, реально, разве это бывает в действительной жизни? Где это видано?» Упрёк Достоевскому в беспощадности по отношению к своим героям и в неправдоподобности тех жизненных ситуаций, в которые он этих героев ставил, был распространён среди писателей и читателей 1870–1880-х годов. Он был жёстко сформулирован в известной статье Н. К. Михайловского «Жестокий талант».

Д. С. Мережковский в книге «Л. Толстой и Достоевский» убедительно показал своеобразие психологизма Достоевского, называвшего себя «реалистом в высшем смысле», и ответил на эти упрёки так: «Естествоиспытатель, тоже иногда “в высшем смысле реалист” <…> Так, химик, увеличивая давление атмосфер до степени невозможной в условиях известной нам природы, постепенно сгущает воздух и доводит его от газообразного состояния до жидкого. Не кажется ли “нереальною”, неестественною, сверхъестественною, чудесною эта тёмно-голубая, как самое чистое небо, прозрачная жидкость, испаряющаяся, кипящая и холодная, холоднее льда, холоднее всего, что мы можем себе представить? Жидкого воздуха не бывает, по крайней мере, не бывает в доступной нашему исследованию, земной природе. Он казался нам чудом, – но вот он оказывается самою реальною научною действительностью. Его “не бывает”, но он есть.

Не делает ли чего-то подобного и Достоевский – “реалист в высшем смысле” – в своих опытах с душами человеческими? Он тоже ставит их в редкие, странные, исключительные, искусственные условия, и сам ещё не знает, ждёт и смотрит, что из этого выйдет, что с ними будет. Для того чтобы непроявившиеся стороны, силы, сокрытые в “глубинах души человеческой”, обнаружились, ему необходима такая-то степень давления нравственных атмосфер, которая, в условиях теперешней “реальной” жизни, никогда или почти никогда не встречается – или разреженный, ледяной воздух отвлечённой диалектики, или огонь стихийно-животной страсти, огонь белого каления. В этих опытах иногда получает он состояния души человеческой, столь же новые, кажущиеся невозможными, “неестественными”, сверхъестественными, как жидкость воздуха. Подобного состояния души не бывает; по крайней мере, в доступных нашему исследованию, культурно-исторических и бытовых условиях – не бывает; но оно может быть, потому что мир духовный так же, как вещественный, “полон, по выражению Леонардо да Винчи, неисчислимыми возможностями, которые ещё никогда не воплощались”. Этого не бывает, и, однако, это более, чем естественно, это есть».

Те экстремальные ситуации, в которые ставит Достоевский своих героев для исследования глубин души человеческой, современникам писателя казались из ряда вон выходящими. Однако исторический опыт, через который уже прошло человечество в ХХ веке, многие из этих ситуаций сделал жизненной реальностью. То, что современникам писателя казалось «фантастическим», этот жестокий век сделал правдой. Именно потому всё значение, вся пророческая сила романов Достоевского раскрылась перед читателями в ХХ веке.

В. С. Соловьёв в статьях, посвящённых памяти Достоевского, сформулировал истины, к открытию которых пришла вместе с творцом «Преступления и наказания» русская классическая литература. Она показала прежде всего, что «отдельные лица, хотя бы и лучшие люди, не имеют право насиловать общество во имя своего личного превосходства». Она показала также, что «общественная правда не выдумывается отдельными умами, а коренится во всенародных чувствах».

Глубочайшая народность русской классической литературы заключалась и в особом взгляде на жизнь народа, в особом отношении её к мысли народной. Русские писатели второй половины XIX века, выступая против самообожествления человека, никогда не впадали в крайность обожествления народных масс. Они отличали народ как целостное единство людей, одухотворённое высшим светом христианских истин, от человеческой толпы, охваченной зоологическим инстинктом группового эгоизма. Особенно ясно это противостояние народа и толпы показал Толстой в романе-эпопее «Война и мир». «Требуя от уединившейся личности возвращения к народу», Достоевский, по словам В. С. Соловьёва, «прежде всего имел в виду возвращение к той истинной вере, которая ещё хранится в народе. В том общественном идеале братства или всеобщей солидарности, которому верил Достоевский, главным было его религиозно-нравственное, а не национальное значение».

Уроки русской классической литературы и до сих пор ещё не усвоены и даже не поняты вполне, мы ещё только пробиваемся к их постижению, проходя через горький опыт исторических потрясений XX века. И в этом смысле русская классика всё ещё остается впереди, а не позади нас.

Вопросы и задания

1. Составьте развернутый план заключительной главы учебника. Подтвердите основные положения плана своими собственными примерами из произведений русских писателей второй половины XIX века.

2. При подготовке рассказа о мировом значении русской литературы обратите внимание на следующие вопросы: Почему многие западноевропейские писатели видели в русской литературе пророчество о «новом человеке»? Что нового в понимание человеческой личности внёс русский реализм второй половины XIX века? Как русская классическая литература решала вопрос о смысле человеческого существования? К каким предупреждениям русских писателей не прислушалось человечество эпохи XX века? Какой смысл вкладывали русские классики в понятие «жизни народной» и «мысли народной»?

Примечания

1

Феодор (А. М. Бухарев), архим. О духовных потребностях жизни. М., 1991. – С. 122.

2

Адъюнкт-профессор – одна из должностей дореволюционной системы высшего образования. В его задачи входило исполнение обязанностей профессора, если тот отсутствует или болеет, а также оказание ему помощи. Таким образом, адъюнкт-профессор выполнял обязанности помощника или заместителя профессора.

3

Аннибалова клятва – твёрдая, принципиальная решимость бороться с кем-либо до победного конца. Это крылатое выражение происходит от имени карфагенского полководца Аннибала (или Ганнибала, 247–183 гг. до н. э.), который, по преданию, ещё мальчиком поклялся быть всю жизнь непримиримым врагом Рима. Аннибал сдержал свою клятву: во время Второй Пунической войны (218–210 гг. до н. э.) войска под его командованием нанесли ряд тяжёлых поражений войскам Рима.

4

Околоток – окружающая местность, окрестность (устар.)

5

Локс К. Г. Вера и сомнения Тургенева // Творчество Тургенева. М., 1920. – С. 98–101.

6

См.: Иоанн (Кологривов), иером. Очерки по истории русской святости. Сиракузы, 1991. – С. 410.

7

как канальи (франц.)

8

Жан Пьер Дантáн – французский скульптор-карикатурист.

9

соответствие (франц.).

10

Скатов Н. Н. Поэты некрасовской школы. Л., 1968. – С. 201.

11

См.: Лебедев Ю. В. Ещё раз о деле Клыковых как возможном источнике сюжета «Грозы» А. Н. Островского // Щелыковские чтения 2007. А. Н. Островский в контексте мировой культуры. Сборник статей. Кострома 2007.

12

Ильин И. А. Основы христианской культуры // Ильин И. А. Собр. соч.: В 10 т. – Т. 1. М., 1993. – С. 285–358.

13

Трубецкой Евгений. Мировая бессмыслица и мировой смысл // Вопросы философии и психологии. 1917, кн. 136 (1), январь-февраль. – С. 108–109.

14

Кугель А. Р. Русские драматурги. Очерки театрального критика. М., 1934. – С. 55–56.

15

Трудничество – направление деятельности людей, работающих при православном монастыре или храме на добровольной и бескорыстной основе (во славу Божию).

16

Мочульский Константин Васильевич (1892–1948) – русский критик и литературовед первой волны эмиграции, автор монографии о Достоевском, которая была переведена на многие языки Европы. См.: Мочульский К. В. Гоголь. Соловьёв. Достоевский. М., 1995.

17

Щенников Гурий Константинович (1931–2010) – русский литературовед, крупный специалист по творчеству Ф. М. Достоевского.

18

В этой книге, опубликованной в 1863 году, француз Эрнест Ренан отвергал ключевые христианские догматы. Христос, считал он, не был Богом и Мессией. Ренан отрицал непорочное зачатие Иисуса, Его Воскресение и Вознесение.

19

Деизм (от лат. deus – Бог) – религиозно-философское направление, признающее существование Бога и сотворение Им мира, но полагающее, что Бог после сотворения мира не вмешивается в ход исторических событий.

20

Антропофагия – людоедство.

21

Вспомним стихотворение Баратынского «Недоносок»: «Мир я вижу, как во мгле; / Арф небесных отголосок / Слабо слышу… На земле / Оживил я недоносок».

22

Хилиазм (от греч. χῑλιάς «тысяча»), или милленаризм (от лат. mille «тысяча» + лат. annus «год») – богословское понятие (теория), представления в рамках христианской эсхатологии о «периоде торжества правды Божьей на земле».

23

Громов Павел Петрович (1914–1982) – русский советский литературовед, театровед, поэт и переводчик, автор книги «О стиле Льва Толстого. “Диалектика души” в “Войне и мире”» (Л.,1977)

24

См.: Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский. Вечные спутники. М., 1995.

25

См.: Билинкис Я. С. «Война и мир» Л. Н. Толстого: частная жизнь и история; прошлое и современность / Проблемы жанра в истории русской литературы. Л., 1969.

26

См.: Бочаров С. Г. Роман Л. Толстого «Война и мир». 3-е изд. М., 1978.

27

Моё сокровище (итал.).

28

См.: Вересаев В. В. Живая жизнь. М., 1991.

29

Надо ковать железо, толочь его, мять… (Франц.)

30

См.: Тагер Е. Б. Избранные работы о литературе. М., 1988.

31

Бунин И. А. Освобождение Толстого // Бунин И. А. Собр. соч.: В 9 т. – Т. 9. М., 1967. – С. 31.

32

См.: Зверев А. Драматургия Толстого // Зверев А., Туниманов В. Лев Толстой. ЖЗЛ, М., 2006. – С. 722–753.

33

Булгаков С. Н. На смерть Л. Н. Толстого // О религии Льва Толстого. Сборник второй. М., 1912. – С. 7–9.

34

Демикотон (фр. demi-coton) – плотная и жёсткая двойная хлопчатобумажная ткань атласного переплетения, из которой была сделана обложка этой книги для записей.

35

См.: Столярова И. В. В поисках идеала. Творчество Н. С. Лескова. Л., 1978

36

Парат – вероятно, парадное крыльцо.

37

Св. Иоанн Златоуст. Собрание поучений: В 2 т. – Т. 1. М., 1993. – С. 67, 69. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием тома и страницы.

38

См.: А. П. Чехов: proetcontra / Сост., общая редакция И. Н. Сухих; СПб.: РХГИ, 2002. – С. 537–566.

39

См.: Громов М. П. Книга о Чехове. М., 1989.

40

См.: Бялый Г. А. В. Г. Короленко. М.: Л., 1949.

41

Посессор – арендатор земельного участка.

42

Руга (от греч. rhoga – плата) – выплата духовенству.

Content

Юрий Владимирович Лебедев
Русская литература XIX века: Курс лекций для бакалавриата теологии
Том 2

Русская литература 1840–1860-х годов

Литературный процесс 1840–1860-х годов

Расстановка общественных сил в 1840–1860-е годы

Русская критика 1850–60-х годов

«Реальная критика» революционеров-демократов

Общественные и литературно-критические взгляды нигилистов

«Эстетическая критика» либеральных западников

Литературно-критическая позиция почвенников

Вопросы и задания

Николай Гаврилович Чернышевский (1828–1889)

Гражданская казнь

Детские годы

Саратовская духовная семинария

Петербургский университет

Саратовская гимназия

Подступы к новой эстетике

Литературно-критическая деятельность Чернышевского

Общинное владение землей и теория «крестьянского социализма» Чернышевского

Творческая история романа «Что делать?»

Жанровое своеобразие романа

Диалоги с «проницательным читателем»

Композиция романа

Старые люди

Новые люди

«Особенный человек»

Четвёртый сон Веры Павловны

Каторга и ссылка. Роман «Пролог»

Вопросы и задания

Русская литература и общественное движение 1870–90 годов

Общественные взгляды Петра Лавровича Лаврова (1823–1900)

Общественные взгляды Николая Константиновича Михайловского (1842–1904)

Общественная позиция Михаила Александровича Бакунина (1814–1876)

Общественно-политические взгляды Петра Никитича Ткачёва (1844–1886)

Основные этапы «хождения в народ»

Консервативные взгляды Михаила Никифоровича Каткова (1818–1887)

Историософские воззрения Константина Николаевича Леонтьева (1831–1891)

Консервативная идеология. К. П. Победоносцев

«Философия общего дела» Николая Фёдоровича Фёдорова (1829–1903)

Вопросы и задания

Иван Сергеевич Тургенев (1818–1883)

Преходящее и вечное в художественном мире Тургенева

Общественные взгляды Тургенева

Детство

Юность

Молодость

«Записки охотника»

Поиски «новой манеры» в повестях «Муму» и «Постоялый двор»

Роман «Рудин»

Повести о трагическом смысле любви и природы

«Дворянское гнездо»

Роман «Накануне». Разрыв с «Современником»

Творческая история романа «Отцы и дети»

Трагический характер конфликта в романе

Споры Базарова с Павлом Петровичем

Испытание любовью

Мировоззренческий кризис Базарова

Второй круг жизненных испытаний

Болезнь и смерть Базарова

«Отцы и дети» в русской критике

Идейное бездорожье

Роман «Дым»

Общественный подъем 1870-х годов. Роман «Новь»

Последние годы жизни Тургенева

Вопросы и задания

Александр Николаевич Островский (1823–1886)

Художественный мир драматурга

Детские и юношеские годы

Начало творческого пути

Третий период творчества Островского

Творческая история «Грозы»

«Состояние мира» и расстановка действующих лиц в «Грозе»

О народных истоках характера Катерины

Н. А. Добролюбов и А. А. Григорьев о «Грозе»

Катерина как трагический характер

Драмы Островского второй половины 1860-х годов

Историческая драматургия Островского

Драматургия Островского конца 1860–70-х годов

В мире сказки

Драма «Бесприданница» (1879)

Пьесы жизни

Вопросы и задания

Николай Алексеевич Некрасов (1821–1877)

О народных истоках мироощущения Некрасова

Детство и отрочество Некрасова

«Петербургские мытарства». Встреча с В. Г. Белинским. Некрасов – журналист и издатель

Поэтический сборник Некрасова 1856 года

Некрасов о судьбах русской поэзии

Народ в лирике Некрасова. Поэтическое «многоголосье»

Своеобразие сатирических стихов Некрасова

Поиск героя нового времени в поэме «Саша»

Своеобразие любовной лирики Некрасова

Поэзия Некрасова в преддверии реформы 1861 года

Первый пореформенный год. Поэма «Коробейники»

Период «трудного времени». Поэма «Мороз, Красный нос»

Лирика Некрасова 1860-х годов

Лирика Некрасова 1870-х годов

Историко-героические поэмы

Творческая история «Кому на Руси жить хорошо». Жанр и композиция поэмы-эпопеи

Первоначальные представления странников о счастье

Перелом в направлении поисков

Яким Нагой

Ермил Гирин

Странники и помещик

Матрёна Тимофеевна

Савелий, богатырь святорусский

Народный мир в движении

Творческая история «Пира на весь мир»

«Последние песни»

Вопросы и задания

Афанасий Афанасьевич Фет (1820–1892)

Стихи Фета о назначении поэзии

Место Фета в русской поэзии второй половины XIX века

Характерные особенности лирики Фета

Любовная лирика Фета

Природа в поэзии Фета

Эпитет в лирике Фета

Вопросы и задания

Фёдор Михайлович Достоевский (1821–1881)

Детство

Отрочество в Военно-инженерном училище

Начало литературной деятельности. «Бедные люди»

Кружки Петрашевского и Дурова

Арест. Сибирь и каторга. «Записки из Мёртвого дома»

«Почвенничество» Достоевского

Идеологический роман «Преступление и наказание»

Теория Раскольникова

Мир петербургских углов и его связь с теорией Раскольникова

Идея и натура Раскольникова

«Наказание» Раскольникова

Раскольников и Сонечка

Роман «Преступление и наказание» в русской критике конца 1860-х годов

Жанровое своеобразие романов Достоевского

Роман о «положительно прекрасном» человеке

Спор с нигилизмом. «Бесы»

Роман «Подросток»

Роман «Братья Карамазовы»

Вопросы и задания

Лев Николаевич Толстой (1828–1910)

Родовое гнездо

Детство

Отрочество и юность

Молодость на Кавказе

Диалектика трёх эпох развития человека в трилогии Толстого

Толстой – участник Крымской войны

«Севастопольские рассказы»

Чернышевский о «диалектике души» Толстого

От «диалектики души» – к «диалектике характера»

Творчество Толстого начала 1860-х годов

Общественная и педагогическая деятельность Толстого

Творческая история «Войны и мира»

«Война и мир» как роман-эпопея

Композиция «Войны и мира»

«Народ» и «толпа», Наполеон и Кутузов

Жизненные искания Андрея Болконского и Пьера Безухова

Наташа Ростова

Княжна Марья

Эпилог

«Анна Каренина»

Толстой и «толстовство»

О своеобразии реализма позднего Толстого

Драматургия Толстого

Роман «Воскресение»

Уход и смерть Л. Н. Толстого

Вопросы и задания

Николай Семёнович Лесков (1831–1895)

Художественный мир писателя

Детство

Юность

Вхождение в литературу

Писательская драма Лескова

«Леди Макбет Мценского уезда»

«Соборяне» – шедевр и вершина зрелого творчества Лескова

«Очарованный странник» (1873)

Творчество Лескова второй половины 1870-х – начала 1890-х годов

Вопросы и задания

Николай Николаевич Златовратский (1845–1911)

Глеб Иванович Успенский (1843–1902)

Антон Павлович Чехов (1860–1904)

Особенности художественного мироощущения Чехова

Труд самовоспитания

Ранний период творчества

Творчество второй половины 1880-х годов

Повесть «Степь» как итог творчества Чехова 1880-х годов

Путешествие Чехова на остров Сахалин

Люди, претендующие на знание настоящей правды

Трагедия доктора Рагина

Деревенская тема. Повести «Мужики» и «В овраге»

«Маленькая трилогия»

От Старцева к Ионычу

Повесть Чехова «Дама с собачкой»

Общая характеристика «новой драмы»

Исторические истоки «новой драмы»

Особенности поэтики «новой драмы»

О жанровом своеобразии комедии Чехова «Вишнёвый сад»

Своеобразие конфликта и его разрешение в «Вишнёвом саде»

Вопросы и задания

Владимир Галактионович Короленко (1853–1921)

О своеобразии художественного мира Короленко

Детство, отрочество и юность писателя

Творчество Короленко 1880-х годов

Творчество Короленко 1890-х годов

Последний период жизни и творчества

Вопросы и задания

Заключение

Примечания