Роман Суржиков

Люди и боги

Свидетель-1

20–22 мая 1775 г. от Сошествия

Руайльд, Земли Короны

Когда людям предлагается принять что-либо на веру, они поступают одним из двух путей. Первые легко верят сказанному даже при отсутствии доводов. Вторые требуют аргументов и спорят тем сильнее, чем больше доказательств приводится. Так случилось и теперь. В полном согласии со своими характерами, Дороти верила, а Карен жаждала аргументов.

«Белая пантера» пришла в Руайльд, опередив преследователей где-то на три часа. «На три с половиной», — утверждал капитан Лу-Арамон, «На три ноль семь», — возражал Нави. Так или иначе, три часа в запасе точно имелись, и беглецы распорядились ими следующим образом. Наняв извозчика из порта, как можно быстрее доехали до рельсовой станции и купили билеты на ближайший поезд (он следовал в Арден). Беглецы запомнились извозчику тем, что дали целых две агатки сверху, а кассиру на станции — небольшим скандалом, который с душою исполнила Дороти. За пять минут до прибытия поезда беглецы растворились в толпе и покинули станцию через боковой выход. Пешком миновав три перекрестка, они очутились в ткацком квартале. Там, в лавке ношеного платья, они приобрели кое-какую одежду, затем взяли экипаж до храма Елены-Путешественницы, откуда прошли еще квартал — и снова оказались в порту. Беглецы сняли комнату в гостинице «Свежий бриз», расположенной прямо на набережной, и через окно наблюдали за тем, как швартуется к пирсу шхуна преследователей. Первыми с нее сошли на берег майор Бэкфилд и лекарь Финджер. Несколько раз они терялись из виду, но в конце концов обнаружились среди экипажей, ожидающих седоков. Опросив нескольких извозчиков, они прыгнули в коляску и умчались — надо полагать, на рельсовую станцию. Нави прикинул: за час майор узнает, что беглецы взяли билеты до Ардена, и еще час спустя сядет в почтовый дилижанс (поскольку следующий арденский поезд пойдет только завтра). Таким образом, через два часа преследователи покинут город — и наступит безопасность. Но до тех пор лучше не покидать гостиницы, так что можно заказать ужин в комнату, или…

— Значит, ты родился в подземном царстве?! — выпалила Дороти.

Нави удивленно воззрился на нее:

— Неужели тебе понадобилось больше суток на такой простой логический вывод?

— Я захотела спросить сразу, едва ты сказал. И не только об этом! Но остерегалась говорить на корабле — мало ли, сколько там ушей. А теперь-то можно!

— Ах, вот что… Знаешь, не совсем верно называть наше царство подземным. Но да, я родился в мире богов.

— А к нам ты пришел с Севера, как Праматери? Через Запределье, да?

— Нет. Я воспользовался, как бы это сказать, магическим порталом. Вошел в своем мире, а вышел — в вашем.

— Подумать только!.. А ты бог чего? Математики, да?

— Вовсе нет.

— Как — нет?! Ты считаешь быстрее всех на свете!

— Поверь, в сравнении с богами математики мои способности к вычислениям довольно скромны. Я — бог навигации.

Дороти просияла:

— Это была моя вторая догадка! Значит, ты можешь проложить любой маршрут? Откуда угодно — куда угодно?

— Разумеется. При условии, что буду знать координаты пункта назначения.

— И маршрут в подземное царство?

— Конечно.

— И даже… — Дороти собралась с духом, — в мир Темного Идо?!

Улыбка Нави слегка померкла:

— К сожалению, да. Туда попасть проще, чем ты думаешь.

— Уфф!

Дороти встряхнула головой, будто хотела высыпать переполнявшие вопросы.

— А скажи, ты сразу родился богом навигации? То есть, ну, с самого детства все знал?

— Нет, конечно. Богам тоже нужно учиться, а кроме того — инициироваться.

— Это как?

— Хм… сложно объяснить. Ну, войти в сферу, стать светлым или темным, или казуалом… Прости, я не знаю, как сказать проще.

— Ничего себе! Ладно, в этом я потом разберусь. А правда, что ты бессмертный?

Нави помедлил:

— Не совсем. Я не могу… вернее, не планирую умереть от старости или болезней. Но существуют способы убить меня. Прости, я не хотел бы их называть.

— Конечно, конечно! Но ты не стареешь, да?

— Старею лишь когда чувствую в том потребность. Если хочу, могу сколько угодно оставаться в одном возрасте.

— Значит… тебе не шестнадцать?

— Боюсь, что нет.

— А сколько?

Нави нахмурился:

— Послушай… вообще-то, в нашем мире такие вопросы считаются бестактными.

— Ой!..

Дороти покраснела, прижав ладони к губам.

— Прости, я слишком увлеклась… Тьма меня сожри! Наверное, все мои вопросы были ужасны, а ты просто терпел! Извини, пожалуйста!

— Да нет, ничего.

— Не подобает же так говорить с богом! Я должна сначала поблагодарить тебя. Потом исповедаться и помолиться, да? Но только я не знаю молитвы богу навигации! Можешь мне подсказать?..

— Не нужно мне молиться, пожалуйста! Ты меня только засмущаешь. Если хочешь о чем-то попросить — проси нормально, обычными словами.

— Но я точно должна поблагодарить! Спасибо тебе, боже, что спас меня из заточения в клинике и помог обрести себя, и указал мне мое число — семь. Без тебя я бы погибла во тьме. Ты дал мне так много, что я не знаю, чем… Хочешь, я внесу подаяние в твой храм? Только скажи, где он!

— Насколько я знаю, в Поларисе нет моего храма.

— Святые боги, это нужно исправить! Я начну сбор пожертвований!

— Нет, пожалуйста, это совсем ни к чему.

— Как — ни к чему? Храм должен быть, я займусь этим!

— Право, не стоит!

— Я почти уверена, что знакома кое-с-кем из высшего духовенства. Как только вспомню имя этого человека, сразу же пойду к нему с требованием. Пусть выделит средства на строительство собора! А кроме того, надо подумать о создании монашеского ордена.

— Не-ет!

Нави схватил Дороти за плечи:

— Пожалуйста, будь так добра, говори со мной просто! Как с обычным человеком, твоим другом. Если будешь молиться и строить храмы, я убегу обратно в клинику!

— Но ты же — бог!

— Тьма сожри, я не бог статуса или эгоизма, или мужского самомнения! Мне ни к чему все эти почести. Я люблю вычислять, строить маршруты и общаться с людьми — больше ничего!

— Но ведь…

— Нет!

— Ладно.

Ущемленная в своем благом порыве, Дороти на время умолкла. И тогда слово взяла Карен:

— Сударь, взгляните: вон там здание портового управления. На его крыше имеется башенка, а на ней — часы. Они показывали половину шестого, когда мы причалили.

— Вернее, пять — двадцать восемь.

— А когда причалила шхуна майора, стрелки указывали восемь пятьдесят.

— Вероятно, так и было. Я не обратил внимания.

— А я обратила, сударь. Мне думается — хоть я и не мастер в вычислениях — что майор отстал от нас на три часа двадцать две минуты, и это заметно ближе к прогнозу капитана, чем к вашему.

Нави свел брови:

— Ты права, но говоришь об этом так, будто хочешь меня обидеть.

— О нет, сударь, и в мыслях не имела подобного. Я лишь стремлюсь прояснить для себя кое-что. Прежде мне думалось, что божественное знание является непогрешимым. Если бог говорит, что шхуна придет через три часа семь минут, то она прибудет именно тогда — ни минутой раньше или позже.

— Карен, в чем ты меня обвиняешь? Я сделал прогноз исходя из имевшихся данных, и он был довольно точен. Но формулы включали в себя переменные, носившие случайный характер, из-за чего результат расчетов содержал погрешность.

— Сударь, каюсь, я не многое поняла из вашего объяснения. Но одно уловила: вы способны допустить ошибку в вычислениях.

— И снова ты говоришь как-то обидно. Если бы ты хорошо знала математику, то понимала бы: любой действительно сложный расчет всегда содержит погрешность. Вычислитель стремится лишь к тому, чтобы погрешность была минимальна. Неужели это так удивительно?

— Нет, не это. Меня удивляет тот факт, что вы вообще производите расчеты.

Нави выпучил глаза:

— А как же их не производить?! Как можно жить без вычислений?!

— Но если вы, сударь, являетесь богом, то способны обратиться к высшему знанию и мгновенно выяснить все, что нужно. Любой смертный мог взять камни, инструменты, замесить раствор, попотеть несколько месяцев и сложить мост. Праматерь Янмэй прославилась тем, что построила мост, не прикасаясь к нему руками. Так же любой смертный может взять карандаш и счетную таблицу, перемножить числа в столбик и получить результат. Нужно ли быть богом, чтобы сделать это?

Нави ответил, поджав губы:

— Ни один смертный не способен произвести такие расчеты, как я, тем более — в уме!

— Однако отличие лишь в скорости вычислений. Это количественная разница, а не качественная. В юности я тоже имела талант: запоминала стихотворения быстрее любой моей сверстницы. Но дает ли это право зваться богиней поэзии?..

Тут Дороти вступилась за друга:

— Миледи, ваше недоверие унижает не только Нави, но и вас саму!

— Отчего же? Праматерь Агата учила людей мыслить критически. Я привела бы полдюжины цитат, но Нави и сам их знает, поскольку переписывал «Мгновения» вместе со мною.

— Однако ваши вопросы оскорбительны!

— Миледи, этот молодой человек в течение десяти лет изводил вопросами и меня, и всех соседей по цеху. Думается, я заслужила право спросить его о чем угодно.

Нави указал на позднее время и на необходимость позаботиться об ужине. Карен снисходительно улыбнулась: мол, я все понимаю, сударь, бояться расспросов — это так божественно! Он сказал:

— Ладно, на один ответ еще хватит времени.

— На один? Премного благодарю за щедрость! Будьте так добры, скажите: что вы делали в царстве богов?

— Извини, это было давненько, я уже мало помню… В основном, делал то, что полагается: строил маршруты, водил корабли.

— То бишь, служили штурманом? Ох, прошу прощения, божественным штурманом.

— Ну, да.

— А вы летали бесплотной тенью в подлунный мир? Дарили поларийским ученым вдохновение на открытия, мореплавателям — смелость для дальних путешествий? Вы создавали океанские течения, что помогают судам ходить быстрее? Или усмиряли штормы, рвущие снасти? Или разгоняли облака, мешающие капитанам видеть путеводную Звезду?

— Ммм… я уже сказал, что плохо помню юность… но, вроде бы, ничего такого.

— Тогда, быть может, у вас имелся любимец? Легендарный герой, полный отваги и дерзости, прославленный среди людей, но смиренный пред лицом богов? Вы полюбили его и взяли под свое покровительство, оберегали от причуд судьбы. С вашей помощью этот герой достиг таких вершин, что прежде не снились смертным. Например, маркиза Фарадея часто называли любимцем морских богов. Не ваша ли ладонь лежала на его плече?

— Насколько помню, я таким не занимался. У нас вообще не приветствуется фаворитизм, считается правильным давать всем равные возможности.

— Стало быть, вы просто водили суда? То есть, простите, священные суда, озаренные высшей благодатью?

— Карен, это уже не первый вопрос, и даже не третий.

— Приношу извинения, о божественный лоцман. Не смею дольше занимать ваше время, тем более, что ответ и так ясен.

Беседа сильно удручила Нави. Дороти, как могла, утешила его. Принесла из харчевни любимую им куриную ножку, услала Карен за горячей водой, чтобы больше не мучила расспросами. Когда доставили воду, позволила Нави первому принять ванну, а на ночь уступила ему лучшую, господскую кровать. Их номер состоял из двух комнат: в господской имелось просторное ложе под балдахином, а в клетушке для слуг — узкая двухъярусная койка. Нави роскошно устроился на мягком и вскоре засопел, а Карен и Дороти кое-как улеглись на нарах. Впрочем, Дороти без труда уснула бы и там — в лечебнице привыкла к любому неудобству, — но возмущение прогнало сон. Она поворочалась так и этак, поискала в себе душевных сил, чтобы извинить Карен, но не нашла их — и тычком снизу разбудила соседку.

— Миледи, неужели вам не совестно?

— Я старше вас двоих и выше родом, но сплю на самом неудобном месте. Совестно должно быть вам.

— Я не об этом, тьма сожри! Вы обижаете Нави! Мы обязаны ему свободой и жизнью, а вы вместо благодарности подвергли его допросу!

Карен промолчала у себя на верхней койке. Дороти пнула ее снизу:

— Не смейте игнорировать меня!

— Я просто жду, миледи, когда вы выскажете все обвинения. Хочу ответить на них скопом.

— Тьма сожри, одного уже достаточно, чтобы вы сгорели от стыда! Но пожалуйста, вот еще: вы не верите ему! Открыто сомневаетесь в нем, хотя Нави не раз и не два доказывал свои невероятные таланты!

— Услышала вас. Что-нибудь еще?

— О, да! Нави юн и раним, вы могли это заметить! У каждого из нас свои недостатки. Я потеряла память, вы — ленивая грязнуля, у Нави — тонкая душа. Нужно быть снисходительными друг к другу, а не бить по больному!

— Как это мило с вашей стороны… Желаете еще добавить?

— Главное, миледи! Он — бог! Вы что, идова еретичка, чтобы так говорить с богом? Желаете на костер?! Я это легко устрою, раз уж сплю под вашими ягодицами!

— Миледи, я напугана. Позвольте мне теперь ответить.

— Уж будьте добры! Имеете ли хоть какое-то оправдание вашим поступкам?

— Да, и вы его прекрасно знаете.

— Ума не приложу!

— Подумайте.

Дороти пнула верхнюю койку с такой силой, что скрипнули доски. Карен перегнулась через край:

— Леди Дороти, попробуйте окончить мою реплику. Я так обращаюсь с Нави потому, что он… далее идет одно слово, угадайте его.

— Он бог, а вы еретичка!

— Это пять слов, а нужно одно.

Дороти выбросила руку и ловко поймала Карен за волосы:

— Еще одна насмешка, и я сдерну вас оттуда.

— Безумец!

— Что?..

— Сумасшедший! Вот недостающее слово. Нави — блаженный. Малахольный. Мозги набекрень. Клопы в голове. Мамкино горе. Выпал из колыбельки, стукнулся темечком. Желаете еще метафор?..

Дороти отпустила соседку и удивленно разинула рот:

— Вы все еще верите…

— В его безумие? А что должно было разрушить мою веру?

— Я здорова, и вы здоровы! Нас запихнули в лечебницу силой!

— Нас — да. Но Пэмми в полнолуние бьется о стену головой — либо чужой, либо своею, коль чужой не имеется. Бикус жрет экскременты — трижды был пойман. Сара Сандерс слышит голоса умерших. Причем они звучат в ее животе, Сара сгибается ухом к пупку, чтобы лучше расслышать. А Вильгельм из Мейпла верит, что он — Праотец Вильгельм. Одно время повадился постреливать Перстом в тех, кто ему не нравился. Выставит указательный палец и орет: «Фшух — ты горишь! Пламя, пламя!» Однажды сильно взбесил медбратьев, и палец ему сломали. С тех пор Вильгельм не стреляет, а пишет священный труд. Только он безграмотен, потому вместо букв рисует крестики.

— Миледи, сколько бы ни было на свете безумцев, Нави — не из их числа! Он — гений с ясным и чистым умом!

— Конечно. Именно поэтому он зовет себя богом, не может вспомнить собственное детство и плачет от самых простых вопросов. Я уж молчу об одержимости числами.

Дороти замешкалась. Она верила в Нави нерушимо и свято, но все же фанатичкой не была и могла понять: рациональные доводы — на стороне Карен. Дороти стала искать аргументы, но сразу не нашла, а Карен тем временем нанесла еще один удар:

— Миледи, я признаю, что Нави весьма одарен, и в вопросах навигации почти гениален. Потому я вполне понимаю ваш восторг. Но и вы должны понимать: одаренность не исключает сумасшествия, а часто даже наоборот, сопутствует ему. Гениальность и безумство ходят рука об руку — неужто вы не слыхали этого?

Дороти тяжко вздохнула:

— Ладно уж, спите. Сегодня я слишком утомлена, чтобы переспорить вас.

— Э, нет, миледи, теперь мой черед. Вы свои претензии высказали.

Дороти поперхнулась словами:

— Пф-что?! Я вытащила вас из лечебницы, где вы гнили заживо! Я гребла в шлюпке всю ночь, пока вы упражнялись в остроумии! Вам хватает наглости…

— Он все еще любит меня. Он все еще меня любит! Миледи, вы же солгали об этом?!

— Я вас спасла!

— Тьма! Умоляю, наслаждайтесь своим милосердием, гордитесь собою сколько угодно, впишите великодушие в родовой герб и передайте его потомкам. Но сейчас я требую правды. Вы солгали — стало быть, знаете, что он меня не любит?

— Ммм… Нет.

— Вы ничего о нем не знаете?

— Уффф… Да, ничего. Я просто угадала. Подумала, давняя любовь еще может расшевелить вас.

— Вы не знаете судьбы моего любимого?

— Нет.

— И даже не понимаете, кто он?

— Нет, миледи.

Карен сделала паузу, чтобы спуститься с верхней койки. Обулась, встала во весь рост над соседкой, откинула волосы с лица.

— Миледи, именем Праматери Елены я возлагаю на вас ответственность. Вы извлекли меня из лечебницы и вытащили в большой, враждебный, забытый мною мир, где я имею лишь одну цель: найти любимого. Вы обязаны помочь мне.

Тогда Дороти тоже поднялась на ноги.

— Вы знаете, миледи: я должна найти дочь.

— Вне сомнений. И я буду помогать вам по мере сил. Но, найдя дочку, вы не посмеете бросить меня. Мы будем вместе, пока я не узнаю судьбу моего мужа.

— И пока я не найду Глорию.

Будучи на борту «Белой пантеры», Нави продал капитану еще два навигационных секрета, так что деньги у беглецов имелись. Также они придумали способ передвигаться, не запоминаясь свидетелям. Всякий, кто увидит лорда или леди со слугами, сохранит в памяти вельможу, но упустит число и возраст слуг. Рассказывая потом о событии, свидетель может и вовсе не упомянуть слуг, ведь зачем о них говорить — и так понятно, что при вельможе имелась какая-то свита. Потому беглецы обзавелись каждый двумя комплектами платья (господским и холопским), и решили во всяком новом месте сменять «господина». Роль вельможи будет исполнять то Карен, то Дороти, то Нави, так что в памяти свидетелей будет всегда оставаться лишь один человек, притом разный. Правда, добыть господскую одежду оказалось нелегко. Платья горничных, передники, чепцы, скромные серые плащи имелись в лавках готовой и ношенной одежды; но где найдешь наряд, достойный леди, еще и по фигуре? Карен и Дороти, переодевшись служанками, оббегали полгорода без успеха. Но затем в порт удачно зашло шиммерийское судно с грузом шелков — и, как водится у южан, с дюжиной готовых платьев, для иллюстрации достоинств ткани. Там беглецы раздобыли искомое.

Гораздо хуже, чем с деньгами и одеждою, дело обстояло с планами. У каждого из троицы имелась своя цель, и цели противоречили друг другу.

Дороти мечтала найти дочь. Она вспомнила и внешность дочки, и манеры, и голос, и, конечно, имя — Глория. Но не могла оживить в памяти, что и когда разлучило их, а предполагала так: дочь, подобно матери, попала в немилость к янмэйцам и очутилась в какой-либо темнице. Однако темницы есть в каждом замке, замков в Поларисе — сколько рыбы в воде, и десятая часть из них принадлежит янмэйцам. Где искать, у кого спрашивать, как самой не попасться в ходе этих расспросов?..

Карен искала мужа. Но, раскрыв ложь Дороти, преисполнилась пессимизма и начала думать, что супруг мертв. Собственно, так же она думала и в лечебнице. Теперь, выбравшись, она должна разыскать могилу любимого и узнать, как он умер. Муж, по словам Карен, был весьма знатен, но искать его в фамильном склепе вряд ли стоит. При том, как относились к нему родичи, тело могли отдать собакам или выкинуть в реку. Но если уж начинать поиски от места последней встречи, то таковая случилась в Фаунтерре.

Визит в столицу горячо поддержал Нави: он, как и прежде, мечтал встретить императрицу с лордом-канцлером и задать ряд вопросов. А раз уж Карен такая знатная — ведь ты же знатная, да, правда же? — то не составит труда войти во дворец! Но как быть с Дороти? Ее-то в Фаунтерре наверняка арестуют.

Логичным решением казалось — разделиться, оставить Дороти в провинции и поехать в Фаунтерру вдвоем. Но это никому не пришлось по душе. Карен боялась остаться наедине с безумцем; Дороти горевала от разлуки с другом; Нави заявил, что в больших городах его частенько хотят побить, и Дороти сможет защитить его, а Карен — нет. Нави сказал:

— Для решения этой задачи требуется собрать больше данных, — и пошел в городскую библиотеку.

Карен предупредила:

— Сударь, читайте медленно! Если увидят, как вы глотаете книгу за пять минут, то завтра о нас узнает весь город.

— Я — простой человек, да, Карен? Никаких отличий от смертного! — мстительно буркнул Нави и ушел.

Дамы впервые за долгое время оказались предоставлены себе. Это изрядно сбило их с толку.

— Наверное, надо пойти порасспрашивать… — без уверенности сказала Дороти.

— Только осторожно, — добавила Карен.

Они подумали, что люди больше будут откровенничать с одинокой женщиной, и разошлись каждая в свою сторону. Вечером встретились в гостинице, чтобы поделиться успехами.

Дороти по какой-то неведомой причине оказалась весьма привлекательна для моряков. Прямо как магнит для железа или мед для медведя! Она получила дюжину предложений отправиться вместе в разные порты мира, в том числе на Фольту. Последний морской офицер так ловко ее заболтал, что она спохватилась уже в кубрике бригантины и чудом вырвалась на свободу. Дальше Дороти предпочла вести расспросы подальше от порта — но и тут встретила трудности. О чем, собственно, спрашивать? «Вы не знаете, в какой темнице моя дочь?» Ясно, что не знают. Нужно задавать такие вопросы, что простые люди, не агенты протекции, могут знать ответы. Но таковые не приходили на ум Дороти. Она с горя выпила вина в пяти разных кабаках, завела три десятка знакомств, выиграла на петушиных боях, проиграла в кости, трижды спела «Леди и медведя» — раз на спор, два на бис, — с кем-то поцеловалась, кому-то другому влепила затрещину, и наконец убралась восвояси, провожаемая половиной квартала.

Карен вышла на улицу с намерением расспросить каждую собаку. Идя по набережной, она увлеклась необычным чувством: свободою. Вокруг было множество людей, но никто ее не знал и не замечал. Не было ни лекарей, ни медбратьев, ни чокнутых; никто не требовал вернуться в цех и взяться за перо; никто не грозил процедурами. Можно идти, куда захочешь, смотреть на что вздумается. Можно остановиться и стоять на месте, глядя на море, слушая скрип снастей и крики чаек, — и никто не заорет: «Чего стоишь без дела! Труд — основа терапии!» Можно подойти к булочной и вдохнуть аромат корицы, тянущийся от двери, — никто не упрекнет: «Жажда запахов — происки болезни. Получишь у меня процедуру!» Можно зайти внутрь и купить булочку. Купить! За деньги! Ощутить в пальцах прохладную гладкость серебра, щелкнуть монетой о прилавок — как двадцать лет назад, как в прошлой жизни! Сказать: «Не нужно сдачи», услышать: «Ох, спасибо, сударыня, вы так щедры!» Получить булочку, завернутую в бумагу. Ее завернули потому, что ты можешь взять ее с собой и съесть когда угодно. Святые боги, когда угодно и где угодно! Карен думала скормить булочку чайкам, ведь купила ее только ради удовольствия совершить покупку, но внезапно почувствовала этот… она и слово-то почти забыла: аппетит! Уселась на пирсе и стала жевать, глядя, как швартуется красавец-галеон торгового флота. До чего же было… так… так!..

До вечера леди Карен гуляла, ела, пила чай и кофе. Прошла общим счетом больше пяти миль, посетила почти десяток булочных, чайных, кофейных, закусочных. Кроме продавцов, она не говорила ни с одним человеком, поскольку имела такое право — не говорить ни с кем. Одновременно с Дороти она вернулась в номер, пьяная от свободы.

Уроженец подземного царства пришел часом позже и застал дам, распевающих дуэтом рыцарские баллады.

— Простите мне бестактный вопрос: вы свихнулись?!

Естественным путем разгорелась дискуссия. Нави обвинил спутниц в безделье и праздности. Они возразили, что бездельем тут и не пахнет, они провели день с огромною пользой и обрели ужасно ценную штуку: ощущение свободы. Нави сказал, что всякие эмоции и чувства — это абстрактные явления, их нельзя считать добычей. Дамы ответили, что он попросту эмоционально глух, что ставит под сильное сомнение его божественную природу. Истинный бог велик во всем, в том числе и в чувствах! Оскорбленный до глубины души, Нави ушел спать в комнатенку для прислуги.

Утром Дороти терзалась виной: и от того, что обидела друга, и потому, что так явно согрешила на глазах у бога, ведь всякий знает: праздность — зло. Она долго искала способа подступиться к Нави, загладить свой проступок, но никакой хорошей идеи не приходило на ум, она злилась на саму себя и угрюмо молчала. А Нави, как ни в чем не бывало, повел длинный рассказ о новостях — и даже не вспомнил проступок подруги! Этим он проявил столько великодушия, что Дороти испытала прилив восторга и веры.

Любопытно: в том же самом действии Карен увидела противоположный смысл. Нави избегает обсуждения конфликта потому, что не уверен в себе, а сомнение в своих силах — черта смертных, не богов.

Поведал же Нави вот что. Много лет назад первым человеком в Полари, кто помог ему, стал добрый библиотекарь города Уэймара. С тех пор Нави питал симпатию к людям этой профессии, полагая: мир книг возвышеннее мира реального, кто живет в книгах, тот менее испорчен душою. Вчера Нави разговорился с местным библиотекарем — и не ошибся: тот оказался милейшим человеком. Нави блеснул начитанностью, вызвал доверие книжника и стал выспрашивать новости. А когда библиотекарь отвлекался, Нави читал разные выпуски «Голоса Короны» — нарочно втрое медленней своей обычной скорости, потому дело растянулось на весь день. «Голос Короны» не доходил до острова Фарадея-Райли, и новостей, неизвестных беглецам, накопилось изрядное множество. Нави начал рассказ с восстания Подснежников, а окончил самыми свежими событиями: войною в Шиммери и судом в Фаунтерре. О последнем Нави отозвался с пренебрежением:

— Право, этот суд сильно переоценен. Протоколы заседаний печатают в каждом выпуске «Голоса», но на мой взгляд, все это — показуха. Во-первых, подсудимый обвиняется в том, что зарезал владыку Адриана — которого Палата уже признала преступником и деспотом. Тогда зачем судить? Могли бы благодарность выписать, что избавил мир от злодея. А во-вторых, сам подсудимый довольно мелок: придворный шут, зависимый от наркотического снадобья, прежде уже судимый за какой-то заговор. Разумеется, всякий заслуживает правосудия, но зачем трубить повсюду о столь незначительном человеке? Я думаю, ответ один: владычица Минерва хочет подчеркнуть свою справедливость и делает из процесса показательное представление.

Дороти согласилась с Нави и не проявила к суду интереса. Взамен расспросила о новостях Нортвуда — давеча Нави предположил, что она оттуда родом, и это походило на правду. Слова о Севере отзывались теплом в душе Дороти. Однако Нортвуд теперь не радовал процветанием. Он оказался под властью Крейга Нортвуда — старшего из сыновей графа, — а тот покинул родную землю и прочно засел в столице. Там он пировал за счет военных трофеев и наслаждался званием главнокомандующего, которое пожаловала ему Минерва; графство Нортвуд тем временем погружалось в смуту. Армия Крейга в ходе войны сожрала немалую долю бюджета, земля обеднела, мужики и бароны объединились в своем недовольстве — а успокоить их некому. Средний сын графа, Хорас Нортвуд, сидит наместником в Клыке Медведя, но не пользуется большим уважением. Один бунт уже вспыхнул в марте, Хорас не без труда подавил его. Следующий может стать фатальным. В нескольких днях плаванья находится Беломорье, тамошний граф Флеминг уже восстал против герцога Ориджина. Он может поддержать мятежных баронов Нортвуда, чтобы впоследствии получить ответную помощь. Словом, в северных землях назревает хаос.

Дороти с болью выслушала это. Но затем мелькнул проблеск надежды:

— Нави, по твоим вычислениям, я — знатная дама из Нортвуда, верно?

— Именно так.

— И моя Праматерь — Сьюзен, как у графов Нортвуд?

— Верно.

— Быть может, я состою с ним в каком-то родстве, хотя бы далеком?

— Вполне вероятно.

— Значит, Крейг Нортвуд может меня знать! А раз меня, то и Глорию! Ты говоришь, он пользуется влиянием в столице. Давай пошлем ему письмо, пускай поможет с поисками!

— Мне думается, это не лучшая идея.

— Отчего же?!

— Во-первых, как видишь, у Крейга масса собственных проблем. Во-вторых, имеется один фактор… он вероятностный, расчет тут не точен, потому я не хочу говорить прямо…

Нави покосился на Карен, а та спросила с невинным выражением:

— Сударь, к чему эти утомительные поиски? Не получить ли вам знания напрямую, из божественного источника?

— Я уже говорил тебе: это невозможно.

— Но, я уверена, существуют боги, которым это доступно. Скажем, бог знания или богиня-покровительница детей точно должны знать, где сейчас Глория. Свяжитесь с ними и спросите!

Нави опустил глаза:

— Я не могу.

— Как же так? Вы прибыли через магический портал. Откройте же новый и пошлите сквозь него почтового голубя!

— Не получится.

— Отчего? Голубь слишком грязен для мира богов? Тогда освятим стрелу с помощью молитв, привяжем к ней письмо, и…

— Нет, говорю же! Не выйдет! Нужна сфера!..

— Сфера — это Священный Предмет?

— Да нет же, почему все путают!.. Светлая Сфера, которая Предмет, — это просто искатель, такая штука, чтобы находить другие Предметы. Глорию им не найдешь и портал тоже не откроешь. А я говорю о сфере, которая… черт… которая везде, в которую входят при инициации, становятся светлыми или темными… Неужели так сложно понять!

Обе женщины разом кивнули.

— Ладно… Скажу проще. Сфера — это такой магический воздух, аура, заполняющая все царство богов. В ней возможно любое волшебство: найти пропавшего, связаться с кем угодно, открыть портал и пройти в любую точку. Но на вашем витке спирали сферы нет! У меня здесь есть только те силы, которые я принес с собой.

Нави щелкнул себя по лбу.

— То есть, — уточнила Карен, — вы способны считать в уме, быстро читать книги и выглядеть молодым. Никаких других талантов от вас ждать не следует.

— Верно.

— Что ж, по крайней мере, вы не разверзнете подо мною бездну, когда снова обидитесь.

Нави залился румянцем:

— Карен, я требую: прекрати свои насмешки! Ты знаешь меня десять лет, и я не постарел ни на день за это время! Разве такого аргумента мало, чтобы поверить в мои силы?!

Карен пожала плечами:

— Колдуны из Дарквотера умеют прикидываться не только юношами, а и деревьями, и даже жабами. Но не считают себя богами.

— Какие же вы невежи! — вскричал Нави. — Навеять гипноз — простейшее дело, если цель не умеет защищаться. А преодолеть старение — это победа над природой, великое торжество разума!

— О, конечно, как же я не учла! То, что делают смертные, — по определению просто. Но все, что творит бог навигации, — плод великого таланта. Дети рыцарей с пяти лет ездят верхом, я научилась в восемь, а вы до сих пор не умеете. Но держаться в седле — это же примитивное дело, богу не к лицу столь простые навыки!

— Чертовы кони — вонючие, опасные, ужасно медленные твари! Десять миль в час — вообще не скорость! Это даже стыдно называть перемещением в пространстве! Зачем нужна кобыла, если в любой момент можно открыть портал и…

Карен усмехнулась:

— Откройте.

Нави издал глухой рык и отвернулся к стене. Дороти бросилась на защиту и осыпала Карен упреками, но та лишь развела руками:

— Вы оба поступаете нелогично. Нави сам признает, что умеет не так уж много, но оскорбляется, если то же самое говорю я. А вы, миледи, считаете его богом, но опекаете так, будто он — младенец.

— Леди Карен, предлагаю вам выйти на прогулку. Вы вчера так наслаждались свободой — ступайте и получите новую порцию счастья. Быть может, это сделает вас добрее.

Карен подняла брови:

— Выгоняете меня, чтобы побыть наедине?! Как пикантно…

Направляясь к двери, она спросила:

— Кстати, о старении. А почему вы решили оставаться юношей? Сами жалуетесь на побои — будь вы крупнее и старше, эта проблема исчезла бы. Впрочем, что это я! Рукопашный бой — столь же низкое ремесло, как езда верхом. Истинный бог берет свое не силой, а умилением.

Она убралась, и Дороти стала утешать друга. Обозвала Карен еретичкой, старой дурой, упрямой козой — и Нави слегка оттаял.

— Вот послушай, я узнал чудесную новость, но из-за этой… личности не успел рассказать. Представь себе достижение науки: банк Фергюсон и Дей внедрил пересылку денег по волне! Передаются не банкноты и не чеки, а шифрованное сообщение: такому-то человеку нужно выдать такую-то сумму. В любой город, где есть волна и отделение банка, можно переслать деньги за минуту. Здесь вносишь на счет, а там адресат получает!

Но мысли Дороти были заняты иным.

— Постой-ка, ты раньше сказал о Предметах, давай вернемся. Говоришь, Светлая Сфера — простая штуковина?

— Ну да, не вижу в ней ничего сложного.

— Стало быть, ты можешь говорить с нею?

— Тоже мне наука.

— А с другими Предметами?

— Конечно, я же бог!

Дороти вдохнула поглубже:

— А… меня научишь?

— Хм… — Он поскреб подбородок. — Прежде, чем учить, тебя нужно инициировать. Технически это несложно, но вот расчеты весьма громоздки.

— Расчеты?..

Нави нежно взял ее за плечи.

— Ты очень хорошая, я дорожу тобой и люблю… ну, в хорошем смысле. Ужасно не хочется причинить тебе зло, потому нужно просчитать все последствия инициации — не пойдет ли какое-то из них тебе во вред? А последствий очень много, и они трудно предсказуемы.

— О чем ты говоришь?..

— Например, о мятеже Ориджина. Несколько инициированных парней применили Персты Вильгельма — и разразилась большая война, император лишился трона, столица попала в руки агатовцев. А это лишь первая волна последствий, грядет вторая — куда более масштабная. Дам тебе силу говорить с Предметами тогда, когда точно высчитаю, что это ничем тебе не грозит.

— А когда ты это высчитаешь?

— Ряд важнейших переменных, нужных мне, известны лишь герцогу Ориджину, и, возможно, владычице. Я должен побеседовать с ними.

— Что ж, ладно… — Дороти вздохнула. — Но сам-то ты уже можешь говорить с Предметами! Давай найдем Предмет, способный разыскать Глорию!

— Насколько я знаю, таких не существует.

— Но Предметы могут все!

— Отнюдь нет. Даже внутри сферы сила Предметов ограничена, а здесь, на вашем витке, они и вовсе слабы. Поначалу я сильно удивлялся, что вы придаете им столько значения.

— Мы — смертные?.. Но как же не придавать значение! Предметы — ваши дары! Вы, боги, шлете их нам в подарок!

Нави почему-то промолчал.

— Эй, постой! Я в чем-то неправа? Предметы — не дар?!

— Как бы тебе сказать…

— Скажи честно! Я все пойму!

— В давнее время, около двух тысячелетий назад, была группа очень… хм… одиозных богов. Впрочем, почему была? Такие и сейчас есть. Словом, эти боги, чьи мотивы мне понять трудно, установили традицию: посылать вам, так сказать, дары.

— А в чем подвох? Почему тебе сложно понять их?

— Дороти, если ты дашь дочери агатку, она купит леденец и будет счастлива. Если дашь эфес, ей придется его разменять, а значит, показать кому-то. После этого дочку могут обокрасть. Если же ты дашь ей искровый арбалет, украшенный золотом и жемчугом, то она совершенно точно будет избита и ограблена, а защититься не сможет, поскольку не умеет стрелять.

— Ты хочешь сказать, боги дают нам слишком много?

— Или слишком мало — как посмотреть. У вас накопилось изрядное количество Предметов, но ужасно недостает знаний.

— Знаний о том, как говорить с Предметами?

— Это — в последнюю очередь. Сперва вам нужно понять те законы мироздания, которые вы еще не открыли. Затем — развить свою мораль, а главное — личную ответственность.

При слове «мораль» Дороти испытала слабость. Показалось, что ее душу тяготит некое давнее преступление, и, может, даже не одно. Беспамятство защищает от мук совести, но рано или поздно она вспомнит все…

Они заказали обед, и за едою Дороти расспросила, что думает Нави о принципах морали? Согласен ли он с учением Праматерей, верно ли они передали людям слова богов, ничего ли не напутали?

Нави ответил, что Праматери — большие умницы, и что редкий знакомый ему бог столь же нравственен, как были они.

Дороти живо заинтересовалась: какие бывают боги, какая у них царит мораль и как они ее нарушают? Может ли бог совершить преступление? Если да, то что с ним делают?

Нави сказал: он знает по меньшей мере одного бога-преступника, и при тех возможностях, которыми владеют боги, один злодей — это уже очень много.

Но развить эту тему он не успел. Дверь распахнулась, и на пороге возникла Карен. Ее глаза блестели от слез, щеки горели лихорадкой.

— Я нашла его!

В голосе звенело столько чувства, что, кажется, воздух заискрился.

— Я нашла, слышите! Он жив!

Меч-1

Ночь на 28 мая 1775 г. от Сошествия

Уэймарский замок

То был дурацкий приказ. Пожалуй, худший из возможных. Граф — мастер интриг и гений финансов — показал себя полным тупицей в тактике.

— Лучники, по кайрам — залп!

Жажда мести аж звенела в голосе Шейланда. В каждой букве: «Умрите, твари! Я хочу видеть, как все вы сдохнете прямо сейчас!» Уж конечно, граф ждал совсем не того, что последовало за приказом.

Северян было тринадцать, не считая Ионы. На них — пластинчатая броня, поножи, наручи, наплечники. Шлемы, конечно, — куда без них. А стрела — не Перст Вильгельма… Из тринадцати легли только трое. Еще несколько получили ранения, но остались на ногах. Один вдох понадобился им, чтобы осознать: граф нарушил слово, а Перст Вильгельма больше не стреляет. Осознав, они схватили Иону под руки и ринулись к воротам — до сих пор раскрытым настежь.

— Стреляйте! — закричал Шейланд, аж дрожа от досады. — Стреляйте, убейте их!

Он даже не уточнил, кого именно бить. Ясное дело, Иону лучше взять живьем, это стоило сказать стрелкам. Но северяне отступали грамотно: коробочкой окружили госпожу, защищая от стрел. Бежали пригнувшись, спрятав головы и шеи, подняв плащи, чтоб усложнить прицел. Двое тяжелых латников со щитами шли в конце, прикрывая спины отряда. Графские лучники осыпали северян стрелами. Тоска, а не стрельба: из десяти воинов упала только пара.

Они почти уже достигли ворот, когда подал голос Мартин Шейланд:

— Эй, надвратная! Кидайте невод!

Джоакин слыхал о таком, но прежде не видел. Что-то открылось в арке ворот, и на головы северян выпала проволочная сеть. Разряд щелкнул кнутом, сверкнуло так, что побелело в глазах. Переднюю тройку накрыло неводом и убило наповал. Еще одного зацепило, он свалился на колени. Иона с остальными замерла от неожиданности, на миг став хорошей мишенью. Последовал залп и убил лишь одного — того, на коленях. Но все прочие получили ранения, даже Иона. Стрела пробила ей ногу ниже колена. Графиня упала, попробовала встать — и не смогла. Воин взял ее на руки, но вдох спустя рухнул, обливаясь кровью. У стрелков имелись-таки арбалеты, болт продырявил шлем и голову кайра. Трое выживших ринулись к госпоже, она приказала что-то, взмахнув рукой — бегите. Они, конечно, не подчинились. Согнулись над ней, чтобы поднять, унести. Тогда она сделала нечто — резкое, быстрое движение, стальной блеск. И обмякла, уронив руки.

— Она что… — начал граф, щурясь в попытке разглядеть.

Трое северян стояли еще миг, а потом бросились бегом. Иона осталась лежать, и теперь Джо видел причину — рукоять ножа, торчащего в груди.

— Она что… убила себя?..

— Да! Так-то! — С неожиданным азартом вскричал лорд Мартин. — Эй, лучники, не зевай! Добейте троих ублюдков!

Спустя лишь несколько секунд раздался ответ:

— Готово, милорд. Все лежат.

Братья Шейланды переглянулись. Мартин встряхнул Виттора за плечи, сверкая глазами от восторга:

— Победа! Мы их сделали!

— Чертов дурак… — выдохнул граф и бессильно обвалился на стену.

Мартин подхватил его, с помощью Джо втащил в комнату, уложил на тахту.

— Вит, что с тобой? Сердце схватило?.. Пошлю за лекарем. Эй, лекаря сюда!..

— Это конец… — простонал Виттор очень тихо, только Джо с Мартином и могли разобрать. — Мы погибли…

Мартин выпучил глаза, разинул рот:

— Брат, ты чего?! Мы всех убили до единого! Даже чертову суку!

— Дурак ты… — с горечью выронил граф. — Поди прочь.

— Куда?..

— Не знаю. Плевать… Порядок в замке наведи, раз такой бодрый.

— Я того… Вит, обидно как-то.

— Пошел! — рявкнул граф. Махнул рукой на Джо: — Этого тоже забери, да и прочих. Оставь Берта с Рейнольдсом… и закатников.

Хаш Эйлиш и Лахт Мис были уже рядом, будто предвидели графские слова. Подошли Берт и Рейнольдс — те два рыцаря, что защищали графа в попытке бегства под землей. Мартин обиженно цокнул ртом, отвернулся от брата и хлопнул Джо по плечу:

— Ты кто, помощник Гарри Хога?

— Да, милорд.

— Ну, Гарри помер. Будешь теперь моим помощником. Идем, поможешь прибраться.

Они вышли во двор, сопровождаемые дюжиной рыцарей — тех, что гасили пожар. Вышли, огляделись. Паскудно было во дворе, победой и не пахло. Смердело гарью и кровью, тут и там кто-то стонал или клянчил о помощи. Кто-то рыдал так уныло, что хотелось придушить, но не разобрать было, где он. Люди бродили неприкаянные, шарахаясь от мертвецов. Стрелки торчали на стенах, боясь сойти во двор.

Мартин откашлялся и заговорил так, чтобы слышали даже лучники:

— Эй, люди! Все уши — сюда, слушать меня! Мы победили, ясно вам? Слава графу!

Кто-то откликнулся: «слава» — весьма неуверенно. Мартин продолжил, как ни в чем ни бывало:

— Северная сука предала вашего лорда, моего брата! Клялась быть верной женой — а потом вот, сами видите! Хотела убить мужа, а графство взять себе. Но не на того нарвалась! Моего брата Виттора поцеловали боги! У него есть говорящий Предмет — Перст Вильгельма! Северяне думали, что могут безнаказанно. Но нет, сами боги защитили нас! Теперь им конец, а мы празднуем! Всем вина! Слава графу!

Теперь откликнулись бодрее: «Слава!» Кто-то отважился спросить:

— Милорд, значит, у нашего графа есть Перст Вильгельма?

— И не один. Боги щедро одарили Виттора! Вы служите святому человеку, негодяи! Виттор не хотел пускать в ход оружие богов, но вы же, овцы, ничего не можете. Вот графу и пришлось самому!..

— А это часом была не катапульта?

Мартин выпучил глаза:

— Кто спросил?!

Голос шел из стайки выживших копейщиков. Пред гневом лорда солдаты шустро расступились, обнажив того глупца, который ляпнул про катапульту.

— Чеддер? — узнал Мартин. — Иди сюда, баран.

— Милорд, простите, я не хотел ничего такого…

— Видишь вон того дохлого кайра?

— Вижу, милорд.

— Подойди к нему и нагнись.

Чеддер подошел к трупу, наклонил голову, cкривился так, будто хотел вывернуть желудок.

— От чего он помер?

— У него дыра в груди, милорд. Насквозь прожженная.

— Катапульта делает такое?

— Нет, милорд.

— А стрела?

— Тоже нет, милорд.

— Возьми двух баранов себе в помощь, поднимите этого дохляка и прибейте к воротам замка. Пусть каждый слепой увидит, какое оружие есть у моего брата!

Желающих помочь Чеддеру не нашлось, но милорд послал рыцаря, и тот живо разыскал пару добровольцев. Мартин тем временем накинулся на замковую челядь:

— А вы чего застыли?! У брата сердце схватило от подлости жены. Он лежит у себя и пьет лекарство, а когда выйдет — тут все должно блестеть! Шевелитесь, ну!

Мартин быстро поделил обитателей замка на отряды, каждому назначил дело и придал рыцаря для надзору. Все завертелось. Две дюжины стрелков сносили раненых в казарму и помогали лекарю их бинтовать. Дюжина копейщиков собирала трупы и передавала в ведение похоронного мастера Сайруса, который все больше оживлялся с каждым покойником. Незамужние горничные утешали вдов. Конюхи собирали оружие и обломки, полотеры отмывали двор. Парни из надвратной башни получили награду за ловкий бросок невода и ушли за ворота, чтобы приволочь в замок тела трех последних кайров. Священник и дьякон поясняли всем сомневающимся, что Персты Вильгельма боги дали графу Шейланду за то, как искренне он заботится о своих людях. Старший из рыцарей — он носил прозвище Кулак — сводил учет оставшихся в строю солдат и срочным порядком назначал новых командиров. Рыцарь по имени Айви получил от Мартина приказ:

— Проверь всех северян. Если кто жив — прикончи.

— С удовольствием! — ответил Айви и взялся за дело.

Теперь заняты были все. Лорд Мартин обратил внимание на Джо — последнего, кто остался рядом.

— Ну, парень… Я вижу, ты очень ничего. Хочу, чтобы ты мне служил. По душе мне такие люди.

— Милорд, это обдумать надо.

— Чего тут думать? Заплачу хорошо, будешь как сыр в масле. Если имеешь желания — все получишь. Моим парням все можно!

Джоакин обдумывал не условия найма, а совсем иные материи. Только что, при его живейшем участии, на Звезду улетела леди Ориджин. Рано или поздно герцог узнает о смерти сестры — и, конечно, явится с войском. До того дня нужно выбрать: исчезнуть без следа или остаться с Шейландами, полагаясь на силу Перстов и божью помощь. То был непростой выбор, и не сейчас его делать, когда голова еще гудит от пыла схватки.

— Милорд, позвольте, я до утра подумаю, — сказал Джо и добавил, чтобы сменить тему: — Вы так мастерски раздали приказы. Вижу, вам доводилось командовать войском.

— Неа, — мотнул головой Мартин, — на войне не бывал. Зато охоту люблю, у меня егерей много — тоже, считай, армия.

— На кабана ходите? На волка? Медведя?

— На всех, — ухмыльнулся Шейланд.

К ним подошел сир Айви — тот, кого послали добивать.

— Милорд, нужно уточнить приказ. Графиня еще жива. Ее тоже добить или нет?

Нож вошел под левую грудь Ионы — если не в сердце, то очень близко. Джо назвал бы такую рану смертельной, однако северянка еще дышала: рукоять едва заметно двигалась при вдохе.

— Жива, значит?.. А крови много.

— Это его кровь, — Айви указал на кайра с пробитой головой. — У нее почти не течет.

Верно: из-под лезвия кинжала кровь едва пробивалась наружу. Клинок закрывал собой рану.

Мартин присел на корточки и заглянул Ионе в лицо.

— Ну, ты жива? Слышишь меня?

Она не пошевелилась. Мартин пальцем поднял ей веко:

— А ну-ка, посмотри!

Зрачок закатился под лоб, глаз белел слепым пятном.

— Она без сознания, милорд.

— Жаль, жаль… А если так?

Мартин пошевелил рукоять кинжала. Если это и вызвало боль, то недостаточную, чтобы Иона очнулась.

— Осторожней, милорд, — предупредил Айви. — Вытащите нож — она истечет кровью.

— Думаешь?

Мартин расплылся в ухмылке — не то мстительной, не то жадной. Ухватил нож покрепче, явно готовый потянуть.

— Милорд, не стоит, — сказал Айви. — Она — ценная заложница. Герцог много за нее заплатит.

— Правда?

— Истинная правда, — подтвердил Джо. — Отдаст что угодно.

Странно: эти слова лишь придали Мартину решимости. Казалось, чем выше стоимость Ионы, тем приятнее убивать ее. Шейланд издал радостный смешок и потянул кинжал на себя.

Айви схватил его за руку.

— Милорд, это жена графа. Пусть он решит, как быть.

Мартин моргнул:

— Думаешь, Виттор не простит меня?

Джоакин добавил:

— Она пыталась умереть, чтобы избежать плена. Разве вы хотите исполнить ее желание?

— Пф…

Мартин выпустил нож и поднялся. Поставил ногу на горло Ионы, пару вдохов постоял, наслаждаясь моментом. Сплюнул:

— Ну, ладно.

Шаркнул подошвой сапога по ее шее и приказал Айви с Джоакином:

— Найдите носилки, перетащим к Виту.

Граф Шейланд заперся в кабинете с парой телохранителей и послами Закатного Берега. Он велел открыть лишь после того, как Мартин дважды пояснил, в чем дело. Айви и Джо внесли в кабинет умирающую Иону.

Граф изменился в лице. Сперва мелькнуло нечто вроде надежды, но сменилось злобой, когда он рассмотрел жену поближе.

— У нее нож в сердце, тупицы.

— Но она того, дышит! Сам посмотри. Наверное, промахнулась.

— Ей все равно конец! Выймем клинок — она помрет.

— Послушай, Вит… — Мартин понизил голос, но в тиши кабинета его прекрасно слышали все. — У тебя же есть лечильный Предмет… Помнишь, когда у меня зуб загноился…

— И кто лечил тебя этим Предметом? Цирюльник Гарри? А где он сейчас — помнишь?!

— Разве ты сам не умеешь?..

— Замолкни уже, — рыкнул Виттор на брата и повернулся к послам Закатного Берега.

Лица закатников не выражали удивления. Мартин не выдал никакой тайны, послы прекрасно понимали, что граф владеет разными говорящими Предметами.

— Милорд, — сказала Хаш Эйлиш, — мы только что обсуждали те затруднения, с которыми вы столкнулись. Согласитесь: если леди Иона вернется к жизни, это заметно исправит положение. Например, она сможет собственной рукою написать брату о том, что одолела вас, и чтобы он приезжал в Уэймар праздновать победу. В лучшем случае, вы заманите герцога в ловушку, а в худшем — выиграете массу времени. Герцог нескоро распознает подлог.

Мартин добавил:

— Или отвезем ее в Первую Зиму и обменяем на несколько Предметов. Каких-нибудь сильных, которые нам пригодятся.

Граф помотал головой:

— Будто я не знаю, как применить заложницу. Тьма, я знаю двадцать способов, но заложница нужна живой! А это — труп!

— Неужели сила Предметов…

— Нет! Предмет может заживить рану, но не поднять мертвеца! Вытащим нож, я заживлю кожу, но внутри кровь будет течь. Я не знаю, как добраться туда, и как успеть… Я не хирург, тьма сожри!

Виттор резко отвернулся от Ионы, замкнулся в себе, скрестив руки на груди. Хаш Эйлиш продолжила, как ни в чем ни бывало:

— Между тем, если бы вы проявили способность залечивать столь страшные раны, то показали бы тем самым свое величие и божье благословение, лежащее на вас. Такая сила могла бы склонить в вашу пользу некоторых союзников…

Шейланд глянул на нее исподлобья:

— Вы требуете, чтобы я исцелил Иону? Я не могу этого, смиритесь!

— Очень жаль.

Упала тишина, полная скрытых намеков и тайных угроз, потому неприятная Джоакину. Он отошел в дальний угол, стараясь не думать о скверном. Но некоторые факты были слишком очевидны, чтобы их не осознать.

В столице Закатного Берега, в четырех днях марша, стоит армия генерала Ориса. Она — не ровня батальонам северян, но все же — самая значительная сила на триста миль вокруг. А о том, что случилось в Уэймаре, как проявил себя граф, стоит ли сражаться за него или против — обо всем этом Орис узнает из рассказа своих послов: Хаш Эйлиш и Лахта Миса.

Не приходя в сознание, Иона закашлялась. Звук напоминал бульканье, изо рта брызнули алые капли.

— Время истекает, — отметила Хаш Эйлиш. — Легкие вашей жены наполняются кровью. Ей осталось никак не больше часа.

— Вы должны быть со мною! — прошипел граф Шейланд. — Тьма сожри, на моей стороне — бог! Вы поклонялись ему двадцать лет. Отвернетесь от меня — предадите вашу веру!

Лахт Мис поднял железную руку. Жест вышел внушительным, как взмах меча.

— Не ему, а ей, милорд. Поймите правильно: вы впечатлили нас, но пока не убедили. Мы хотим увидеть вашу полную силу. А также поговорить непосредственно с ним. Решайте, милорд, выбор за вами.

Хаш Эйлиш погладила Иону по щеке, и оба посла вышли прочь. Едва закрылась дверь, братья накинулись друг на друга.

— Вит, не будь дураком! Ты знаешь, я бы первым прикончил ее, но она, того, нужна нам! Думаешь, она случайно зарезалась? Нет, чтобы нам насолить! Без нее будет трудновато!

— Чертов болван, нам в любом случае конец! Очнись, посмотри вокруг! У нас дюжина рыцарей и полсотни косых стрелков. Это все, тьма тебя, больше никого! Пауль за полмира отсюда, вассалы разбегутся, когда Ориджин придет. Союзников не будет — все узнают, как нас выпотрошили сорок северян! Мы так слабы, что никого не будет с нами!

Виттор глянул на жену с ненавистью, поднес руку к кинжалу, как прежде брат. Мартин закричал:

— Ну нет же! Верни ее, есть же способ!

— Оно не стоит того.

— Но закатники…

— Оно того не стоит! Так и так — конец!

На стук обернулись оба Шейланда:

— Какого черта?!

Дверь открылась, на пороге показался Кулак — старший из уцелевших рыцарей. Вид он имел весьма озадаченный.

— Милорды, простите, срочное известие. Боюсь, не очень хорошее. Послали парней за тремя телами кайров, что выбежали в ворота… И нашлось только два трупа. Видимо, третий прикинулся мертвым, чтобы не стреляли, а потом поднялся и ушел.

— Вы послали за ним?

— Куда, милорд?

— В голубятню, болван! Он попытается отправить письмо!

— В которую голубятню? Их в городе больше десятка.

— Пошлите в… — начал Виттор, но схватился за голову и простонал: — Шлите куда угодно, конец один!

— Простите, милорд?..

— Вон. Вон с глаз!

Кулак исчез, и Айви следом за ним. Тяжелый, болезненный, мутный взгляд графа упал на Джоакина, и тот уже подался к двери, ожидая услышать: «Ты тоже — прочь!» Но почему-то прозвучало иное:

— Кайр доползет до голубятни и пошлет письмо. Послезавтра герцог узнает, что мы убили его сестру. Через десять дней здесь будет их авангард. Я прав, а?

Джоакин склонил голову:

— Боюсь, что да, милорд.

— Скажите честно: вы хотите сбежать?

— Ну… я подумывал об этом. Но можно ли убить Ориджина и спрятаться хоть где-нибудь?

Виттор выдохнул:

— Мда.

Тогда Мартин взял брата за плечи и подтащил к Ионе. Заставил нагнуться и посмотреть ей в лицо.

— Что ты видишь, ну?

— Мартин, какого…

— Что ты видишь?

— Чертову стерву, которая нас погубила.

— Э, нет! — Мартин улыбнулся широко, искренне, радостно. — Ты видишь дохлого Ориджина! Мы ее разделали. Мы стоим, а она лежит! Остался ее брат — и все!

— Но его войско…

Мартин рассмеялся:

— Плевать же на войска! Мы убили Ориджина, видишь? Один готов, второй на очереди! Половина дела!

Такой неистовый азарт, такое пьяное торжество исходили от Мартина, что даже Джоакин ощутил нечто вроде веры: Ориджины погибнут просто потому, что они — зло, а злу нет места под луной.

Граф Виттор встряхнулся, открыл умывальник, плеснул холодной водой в лицо. Взъерошил волосы, потряс головою, сказал:

— Ладно… Ладно, брат. Попробуем.

А Мартин, смеясь, повернулся к Джоакину:

— Ты того, подожди снаружи. Сейчас тут решим, потом с тобой.

Джо вышел, закрыл за собой дверь. В коридоре ждал Айви. Спросил:

— Как там дела?

— Графа сильно пробрало, — ответил Джо.

— Не удивительно. Родная жена чуть его не убила.

— Но лорд Мартин сумел его успокоить.

— Лорд Мартин — молодчина. Он никогда Ионе не верил, сразу почуял, кто она есть. Вот что значит — бывалый охотник.

Джо согласился. Айви еще поглядел ему в лицо.

— Знаешь, я вспомнил тебя. Ты здесь был прошлой весной и нарвался на драку. Мы тебя отделали.

— Точно, было такое.

— Не держи зла. Ты тогда был — петух петухом.

— Твоя правда, — пожал плечами Джо. — Поможешь мне с Гарри?

Они сказали по нескольку слов над телом цирюльника. Проверили руку, не нашли Перста — очевидно, граф уже забрал оружие. Подняли Гарри и снесли вниз, ко входу в темницу. Возле входа имелся навес, под которым хозяйничал мастер Сайрус. Копейщики приносили ему мертвецов, мастер строго требовал отчета: кем был покойник, как звался, кто может подтвердить его личность? Когда два свидетеля опознавали очередное тело, Сайрус укладывал его в тот или иной ряд: один ряд — для слуг, другой — для солдат, третий — для северян. На грудь каждому мертвецу мастер прикалывал листок с номером и именем, под этим же номером вписывал покойного в журнал.

— Цирюльник Гарри Хог, — сказали Джо и Айви.

— Вы знали его в лицо? Можете заверить, как свидетели?

— Конечно, можем.

— А сами как зоветесь?

Они назвали себя, мастер вписал в журнал и покойника, и свидетелей. Велел:

— Кладите его туда, в ряд со слугами.

— Он был не просто слуга, — скрипнул Джо. — Гарри владел Перстом и сражался, как лев. Если б не он, мы бы не выстояли. Устройте ему самые лучшие похороны!

Мастер Сайрус возразил:

— Коли Гарри — цирюльник, то, значит, слуга. А слуги лежат в том ряду, согласно порядочку. Но вы не думайте, молодой человек, что я его не уважаю. Цирюльник заботится о внешности человека, о состоянии тела, которое неминуемо отразится на душе. Он делает, считай, одно со мною дело, и я отдаю ему почет, как мастер мастеру. Кроме того, сам граф доверял Гарри, а это тоже многого стоит. Заверяю клятвой, что ваш друг Гарри Хог получит достойнейшее погребение. Его душа на Звезде запоет от радости, увидев, как мы ублажили его тело.

Джо ответил словами благодарности. Еще раз попрощался с мертвым другом и зашагал прочь. В груди было душно, в горле — комок. Он шел, не разбирая дороги, руководясь единственным правилом: избегать мертвых тел. Благо, большинство из них уже очутилось под навесом.

— Сир Джоакин…

Теплые сухие пальцы коснулись его запястья. Хаш Эйлиш пристроилась рядом, будто они — парочка, гуляющая где-нибудь… ну, там, где гуляют парочки.

— Вы не позаботились о своей ране.

Он вспомнил — и правда. После боя наспех перевязал платком, а потом забыл.

— Чепуха.

— Хотите, я займусь ею?

— Да мелочи, царапина.

— А зря, я многое умею.

Как-то невзначай они забрели за арсенал. Здесь не осталось трупов, потому не было и тех, кто их собирает. Тишина и пустота.

Хаш Эйлиш остановила его и повернула к себе, приблизилась к его лицу.

— Я не в настроении, — рубанул Джо, отстраняясь.

— Для чего?

— Барышня, я потерял друга. Может, кто-нибудь и хочет развлекаться после такого, но не я.

— Вы ошиблись в моих намерениях, сир Джоакин. Я желала всего лишь беседы.

Он пожал плечами:

— Вам бы лучше побеседовать с графом. Для этого вас прислал генерал Орис, а не для шушуканья со мной.

— У вас доброе сердце, Джоакин Ив Ханна.

— И что с того?

Она погладила его по шее. Это было щекотно… и возбуждающе, тьма сожри. Джо снова отшатнулся.

— Хотите, я вывезу вас?

— В каком смысле?

— Экий вы глупый… Я вас хочу. А вы в беде. Герцог Ориджин придет сюда, возьмет замок и повесит весь гарнизон. С другой стороны, если попытаетесь уйти сами, вас схватит и повесит лорд Мартин. Ведь если он позволит сбежать вам, то через день сбегут все.

— Не думаю, — огрызнулся Джо. — Много вы понимаете.

— Не важно, что вы думаете. Вас повесят независимо от хода ваших мыслей. А у вас такие… — она опустила взгляд ниже его пояса, — красивые глаза. И сердце доброе. Мне жаль вас терять. Граф выпустит меня, поскольку хочет союза с Орисом. А я найму вас на службу — и выведу, как своего солдата.

Она положила ладони ему на грудь.

— Вы мне дадите одну ночь. Сделаете все, что я прикажу. А потом — кое-что из того, что я запрещаю. Такая цена, сир Джоакин.

Теперь она отстранилась сама и склонила голову, ожидая ответа.

В голове все спуталось. Все мысли ринулись вместе, ничего не разобрать. Он сказал:

— Вы думаете, графу конец? Я не хотел обидеть, вы приятная женщина, просто не время. И это неправильно — убегать при опасности. И Ориджины…

— Иными словами, вы меня не хотите?

— Нет, я…

— Не хотите настолько, что лучше погибнете, чем отдадитесь мне?

— Тьма! Да вы совсем не так поняли! Я не знаю, хочу ли вас. Может, и хочу, но только похотливый безумец стал бы думать об этом, когда вокруг гибнут люди! И если вы намерены уйти прямо сегодня, то я…

— Что — вы?

— Не поеду с вами. И дело совершенно не в вас. Граф Шейланд — первый лорд, кто был со мной действительно добр. Честно помог мне, без подвоха. А Ориджины — редкая дрянь, подлецы и убийцы, мнящие себя какими-то… сверхлюдьми. Я не брошу графа именно сейчас, когда он схватился с ними. Потом, если выживу, сделаю с вами все, чего нельзя… или что можно… как вы там сказали?

Хаш Эйлиш рассмеялась и быстро, мельком поцеловала его в губы.

— Благодарю, сир Джоакин. Вы дали то, чего я хотела.

— Один поцелуй? Всего-то?..

Хохоча, она погладила его по щеке. Без страсти, снисходительно, слегка обидно.

— В гадательных картах есть такая фигура — дурачок. У него пустая голова, зато доброе открытое сердце. Он принимает решения сердцем, поскольку больше нечем. В простых ситуациях, где имеется логичный ответ, дурачок всегда ошибается. Зато в сложных, где мудрецы дают маху, дурачок попадает в цель.

Джоакин выпучил глаза:

— Это я — дурачок? И вы хотели, чтобы я решил… победит Шейланд или Ориджин? Тьма, я что для вас, карта из колоды?!

— Не зазнавайтесь, — подмигнула Хаш Эйлиш.

Она попятилась с явным намерением исчезнуть, но наткнулась на Айви, возникшего за ее спиной.

— Миледи, милорды зовут вас. Джо, тебя тоже.

Войдя в кабинет графа, Джоакин сразу заметил перемены. Кинжал исчез из груди Ионы, как и стрела из ноги. Она была бледна, словно снег, и дышала так слабо, что не приметить глазом. Но Джо повидал достаточно трупов, чтобы понять: она — не труп. По крайней мере, пока.

Другая перемена случилась в самом графе. Он восседал в кресле, вальяжно откинувшись на спинку. Вместо прежнего одеяния теперь на нем был траурный черный костюм. Над теменью платья маячило призрачное белое лицо графа. Он усмехался.

— Господа, мне пришлось переодеться. Моя леди-супруга, видите ли, при смерти. Следует выглядеть подобающе.

Закатники склонились над Ионой. Хаш Эйлиш потрогала жилу на шее, затем откинула простыню и осмотрела грудь. На месте ножа остался вздутый алый рубец. Кровотечения не было и в помине.

— Ваше искусство, граф, вызывает восторг!

— Пустое, — Шейланд небрежно развел руками. — Как верный муж, я просто обязан был сделать все для спасения супруги. Но, к сожалению, моя душенька потеряла ужасно много крови. Жизнь бедняжки сейчас в руках богов.

— Пускай же они будут милостивы!

Лорд Мартин, стоящий за плечом брата, уточнил с ухмылкой:

— К нам.

— Господа, вы удовлетворены? — осведомился граф.

— Сделанное вами выходит далеко за грань возможностей медицины, — уважительно кивнул Лахт Мис. — Но мы надеемся, что вы исполните и вторую нашу просьбу.

Вместо ответа граф выдержал паузу и повернулся к Джоакину, иронично поднял бровь:

— Ну, сир Джоакин с Печального Холма, вы собираетесь бежать?

Он пожал плечами:

— Бежать не намерен. Могу уйти, если не договоримся.

— Желаете геройски погибнуть в борьбе со злом? Или уповаете на победу?

— Не вижу причин умирать, милорд.

— Откуда такая уверенность?

— От Предметов, милорд. Герцог Ориджин — всего лишь человек, и отнюдь не самый сильный. На вашей стороне нечто гораздо большее.

— Хе-хе. Вот тут вы правы, сударь. Даже не представляете, насколько.

Граф обратил взгляд к своему рыцарю:

— Айви?..

— Джоакин имел возможность сбежать, но не воспользовался. Я ему верю, милорд.

— Мартин?

Младший Шейланд повел носом, будто пес.

— Чутье говорит: Джо — хороший парень, от него будет польза.

Граф кивнул:

— Сир Джоакин, мы не против принять вас на службу. Назовите вашу цену. Надеюсь, вы уже сложили ее?

— Вполне, милорд. — Джоакин поиграл желваками, набираясь наглости. — Я хочу Перст Вилгельма.

— Я обдумаю это. Перстами сражаются те, кто проявил определенные качества. Вы показали только некоторые из них.

Джоакин покраснел — не от сказанного, но от собственной дерзости. В горле пересохло, он сглотнул комок, закашлялся, но все же произнес:

— Милорд, позвольте уточнить. Я хочу Перст Вильгельма в свою собственность. После войны, когда мы разобьем Ориджина, я оставлю Перст себе.

Граф поднял брови — и рассмеялся:

— Ай, хорош! Вы возмужали, сир Джоакин. Выросли прямо на глазах!

Смех внезапно угас. Граф выдержал долгую паузу, холодно глядя на Джо. Затем кивнул:

— Я согласен. После победы Перст — ваш.

Джо так растерялся, что не нашел слов.

— Я рад… служить… слава…

Граф усмехнулся его потугам и поднял ладонь:

— Давайте не строить из себя то, чем мы не являемся. Сделки скрепляют рукопожатием, а не пафосными речами.

Джо приблизился и сжал холодную белую ладонь графа.

— Мы… договорились, — очень медленно произнес Шейланд.

— Да, милорд.

Тогда граф отпустил его руку и наконец дал ответ закатникам.

— Сударь и сударыня, простите, что отвлекся. Вы желали кое-с-кем поговорить, верно?

— Это не просто желание, а мечта, милорд. После такой беседы мы вернемся в Сайленс, полные вдохновения. Наш господин, генерал Орис, будет счастлив, что его послы удостоились подобной чести.

— Так извольте же.

Граф открыл ящик стола и извлек широкий молочно-белый браслет. Надел его и что-то шепнул — слов не разобрать, но губы шевельнулись. Браслет озарился сиянием. Послы Закатного Берега подались к графу с выражением трепетной надежды на лицах.

Вмиг у Джоакина мелькнула мысль: сейчас граф испепелит их! Закатники посмели давить на него, он отомстит. Секунда — и ничего не будет, кроме черных костей. Но потом Джо заметил: это не Перст Вильгельма, и даже не очень похож. Иной цвет, иной размер, одно только сходство — так же одевается на руку.

И граф, конечно, не произвел выстрела, а просто сказал:

— Вызываю.

Ничего не произошло. Он повторил: «Вызываю». Выждал целую минуту — и повторил снова. Результата не было. Гнев проступил на лице графа, но вдруг браслет засветился ярче и издал звуки человеческой речи:

— На связи.

Голос — сухой, жесткий, неприятный — шел прямо изнутри Предмета. Хаш Эйлиш и Лахт Мис затаили дыхание, услышав его. Но кем бы ни был тот человек из браслета, граф говорил с ним, как со своим слугой:

— Почему не отвечал так долго?

— Возникли трудности.

— Последний у тебя?

— Да. Но были трудности. На месте оказались люди щенка.

Граф брезгливо поджал губы:

— Ты с ними покончил?

— Разумеется, — голос выразил тень чувства: наслаждения. — У нас тоже потери. Хрупкие, хрупкие люди.

Любой полководец узнал бы: велики ли потери? Граф отчего-то не спросил.

— У меня тоже трудности. Мчись сюда кратчайшим путем. Ты нужен в течение недели!

Пауза.

— Этого не будет.

Шейланд округлил глаза:

— Что ты сказал?!

— Я сказал: этого не будет. Я сказал: там были люди щенка. Щенок поймет, что к чему, перекроет все прямые пути. Мы пойдем вокруг.

— Перекроет? Тебе плевать на блокаду! Пробивайся!

— Это будет… — Пауза. Там что-то происходило: слышался звон подков, доносились крики. — …неразумно. Пойдем вокруг. Я решил.

Лицо графа окаменело от злости, глаза аж потемнели.

— Ты решил?! Это я решаю!

— Не всегда.

Из Предмета раздался резкий звук: сухой щелчок, сопровождаемый свистом. Очень похоже на кнут. И следом — истошный, надрывный вопль. Даже ослабленный расстоянием, он заставил вздрогнуть всех, кто был в кабинете. Крик длился несколько вдохов, пока не повторился звук кнута. Тогда стало тихо.

— Я решил, — весьма спокойно повторил голос из Предмета.

— Ну… — Шейланд пожевал губы, — и когда ты приедешь?

— Когда все будет сделано. Ждите, сообщу. Конец связи.

— Нет, стой. Тут рядом два человека, они хотят с тобой поговорить.

— Плевать на них.

— Два ценных для меня человека хотят поговорить с тобой!

— Пусть говорят.

Несколько вдохов закатники переглядывались, не решаясь раскрыть рты. Наконец, осмелился Лахт Мис:

— Господин, мы — послы Закатного Берега, Лахт Мис и Хаш Эйлиш. Мы — служители культа, который поклоняется Павшей… той сущности, которая… видимо, была вашей спутницей.

— Забавно. Что с того?

— Мы хотим… мы готовы помочь!

Голос затрясся от смеха:

— Помочь мне?

— Простите, я сказал слишком смело. Конечно, господин, вы не нуждаетесь в вашей помощи. Но ваш… граф Виттор Шейланд оказался в непростой ситуации, и мы могли бы…

— Мне до вас нет дела. Слушайтесь графа. Или не слушайтесь, плевать. Если он скажет, я убью вас.

Браслет графа погас. Голос утих вместе с остальными звуками.

Хаш Эйлиш и Лахт Мис сияли от счастья. Видимо, человек из Предмета сказал именно то, о чем они мечтали.

— Милорд граф, благодарим вас за все! Позвольте нам остаться на несколько часов для ночлега, а затем мы отправимся в путь, чтобы поделиться нашей радостью с генералом Орисом. Мы сделаем все возможное, чтобы он принял вашу сторону.

Искра-1

29 мая — 1 июня 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра, дворец Пера и Меча

* Полезно знать, что в Поларисе месяцы имеют иное число дней, чем на Земле. В мае их 29, так что 1 июня идет за 29 мая

Мое величество желает выпить.

За что? О, не знаю даже, с чего начать!

С любви, быть может?.. Нет, не сейчас. Дайте опомниться сперва.

За себя? За временную правительницу Минерву… Нет, и это рано. Я еще слишком трезва, чтобы принять это с иронией.

За моих врагов! Вот прекрасный тост. За врагов, неотличимых от друзей. За каждого в отдельности, ведь вы того достойны.

Ваше величество Маделин Нэн-Клер, Леди-во-Тьме, первый кубок этим вечером поднимаю за вас. Дайте-ка вспомнить точную цитату… «Внученька, ты — дивный молодой побег на великой ветви янмэйского древа. Твоя мудрость и благочестие заслуживают высших похвал. Я уйду спокойно, оставив Империю в твоих руках». Все прекрасно здесь, начиная от первого слова. За всю мою жизнь — ни одного письма от вас, как вдруг — «внученька»! И сама обстановка — о, прелесть! Слепая старушка на смертном одре: восковое личико, белый чепец, голосок еле слышен, вот-вот угаснет. Кто станет врать, глядя в лицо смерти?.. Ха-ха. Наивная Минерва, тебе еще учиться и учиться! «Внученьку» как ветром сдуло, вместе с вашей болезнью. Стоило сорваться нашему плану, стоило еретикам выйти живыми из гробницы — и нет больше ни «внученьки», ни дивных побегов. Есть живая и здоровая ведьма на трибуне: «Предлагаю избрать нового владыку». Более полезного, надо полагать. Внученька не оправдала себя — не беда, заменим внучком. Ни тени стыда, ни унции совести. Леди-во-Тьме, я с завистью пью за вас, не обремененную этими недостатками. Отныне вы — мой пример для подражания!

Минерва пьет, звякая кубком об оконное стекло. Минерва слышит очередную перепалку за дверями. В который раз кто-то силится прорваться к ней, и верные гвардейцы отсылают его прочь. Этим вечером вход в покои закрыт для всех, кроме чашника.

Ваша очередь, король Франциск-Илиан, Первый из Пяти, хранитель Львиных Врат. У вас также мне стоит поучиться многому. Актерскому искусству, например. Изящество в том, что вы играли у всех на виду. Вызвались защитником на суде с единственной целью: получить трибуну. А получив ее, стали говорить — да так, что каждый слышал свое. Бедняга Менсон видел в вас защитника, лорды — мудреца, к которому стоит прислушаться, Ориджин — зубастого и ценного союзника. Этот суд для вас — триумфальное возвращение в политику после многих лет в келье. Все утраченное влияние вы вернули одним махом, когда раскрыли все тайны, развеяли туман и выиграли безнадежный суд. А затем… Я ведь не забуду, что это была ваша идея. Таких подарков не забывают, ваше величество, и не прощают. Голосование сорвано, Ориджин сбежал, будто ужаленный гадюкой, в Палате хаос… Но ваш голос — как всегда спокоен и мудр, вас хочется слушать. «Герцог Ориджин клялся разбить еретиков — дадим же ему эту возможность. Отложим голосование до того дня, когда лорд-канцлер сообщит нам о победе над Кукловодом. Вы спросите: кто будет править до тех пор? Я прошу леди Минерву принять на себя это бремя и стать временной правительницей. Вне сомнений, великий герцог Ориджин быстро одолеет еретиков, и леди Стагфорт сможет уйти на заслуженный покой».

Временная правительница! Браво, Франциск-Илиан, блестящий маневр! Теперь нет ни одного полноценного владыки. Есть Палата, которая смотрит вам в рот, есть я и Ориджин — оба обязаны вам надеждой. Когда Кукловод будет разбит, вы посадите на трон кого пожелаете. Стоит ли пить за императоров? О, нет, это вчерашний день. Сегодня пьем за тех, кто создает императоров!

Минерва сама наполняет кубок. На бутылке орджа — лилия и меч, герб города Лида, древней столицы Севера. Полезно знать историю: Первая Зима была селеньем пастухов и монахов до того века, когда агатовцы решили завоевать весь мир. Позже то время назовут Веком Отчаянья: Фаунтерра пала, центральные земли сдались, королевство мириамцев сжалось до трех городов — Ардена, Маренго и Руайльда… То было тысячу лет назад. Полезно знать историю потому, что она имеет свойство повторяться.

Герцог Ориджин, я пью за вас — величайшего лжеца изо всех, мне известных. Подлинный талант — в том, чтобы самому поверить в свою ложь. Вы не лицемер, о нет, вы — нечто большее. Вы сами видите себя защитником закона, воином добра, борцом против ереси. Вот почему снова, в который раз, смогли обмануть меня. Я бы распознала ложь, не будь она правдой в вашем мире. Вы разыграли этот спектакль в Палате, знали наперед, как скинете меня и как усядетесь на трон… Но в ваших глазах вы чисты, как хрусталь! Вы честно предложили мне сохранить корону, и я как будто честно отреклась. Вы честно дали Палате выбор: или корона ваша, или мир сгорит в огне Перстов. Свободный выбор, не так ли?..

Что ж, этому я научусь у вас: верить в свое дело. Вы защитите Поларис от еретиков, а я — от вас. Я не дам Веку Отчаянья повториться!

Снова голоса за дверью, и Мира пытается крикнуть: «Провалитесь во тьму!» — но язык заплетается в узел. Она хочет подняться, но падает в кресло, ноги — вата. Хорошо! Вот теперь она готова к тому, чтобы выпить за любовь.

Владыка Адриан Ингрид Элизабет, герцог Арденский… Формальный титул, оставшийся с незапамятных времен. Ныне в Ардене нет ничего императорского, кроме усыпальницы, потому императоров зовут этим титулом лишь после смерти… Адриан, я пью за ваше воскрешение! Этот день был бы самым счастливым в моей жизни, если б не Ориджин, если б не «временная правительница». Какая издевка судьбы — преподносить огонь и лед в одном сосуде!..

Хотя…

Знаете, герцог Арден, я уже достаточно пьяна, чтобы позволить себе осознать… Я была бы счастлива, воскресни вы полгода назад. Но теперь… где вы пропадали все это время? Почему вас не было, когда были нужны — Империи, столице, мне? Почему я делала вашу работу? Почему от вас, как и от проклятой болотницы, я не получила ни одной строки?

Почему вас не оказалось рядом, чтобы взять корону с моей головы? Для вас же я берегла ее, вам одному отдала бы!

Почему, тьма сожри, я все еще не знаю, где вы?

— Понюхайте это, ваше величество, и станет легче.

Мира не поверила. Ей никак не могло стать легче. Плохо было настолько, что ни пошевелиться, ни открыть глаз. Стоило поднять веки, и все вокруг начинало вертеться в водовороте, кровать исчезала из-под спины, и Мира падала куда-то. Желудок выворачивало наизнанку, внутри головы звенело битое стекло, мучительно вонзаясь в виски. В горле было сухо, как в пустынях Надежды, но от первого же глотка воды накатывала сильнейшая тошнота. Так длилось уже очень давно, час или больше, от самой минуты пробуждения. Легче не стало ни на йоту. Какое там! Если она сейчас умрет, даже это не избавит от мучений!

С другой стороны, требовалось немногое: всего-то понюхать. Выпить Мира не смогла бы ни ложки, но втянуть носом запах — наверное, получится…

Она сделала глубокий вдох. Пахло чем-то пряным и свежим, аромат проникал в каждый закуток ее тела. Мира вдохнула еще. Ком откатил от горла, желудок вернулся на подобающее место. Еще вдох. Головокружение замедлилось, водоворот сменился сильной качкой, а затем — умеренным волнением. И еще вдох, поглубже. Боль отступила от висков, осталась лишь пульсация. Мира улыбнулась, не открывая глаз:

— Благодарю вас, добрый незнакомец… Теперь оставьте мне ваше чудесное средство и дайте насладиться отсутствием боли…

— Я бы рада, но облегчение продлится только четверть часа, и нам нужно успеть поговорить.

— Всего четверть? О, боги, как…

И лишь теперь Мира узнала голос.

Подпрыгнула в кровати, рывком села, вжавшись спиной в изголовье, закрывшись до шеи одеялом, будто щитом. Подле нее сидела Леди-во-Тьме.

— Что вы здесь делаете?!

— Помогаю вашему величеству. Вы навещали меня в час хвори, теперь я возвращаю долг.

За спиной королевы возвышалась пара асассинов, а рядом, сложив руки на животе, стоял Франциск-Илиан. Где гвардейцы? Где чертовы гвардейцы?!

— Я вас не звала!

Леди-во-Тьме пожала плечами:

— Вчера вы никого не желали принимать, а наша беседа не терпит отлагательств. Мы были вынуждены прийти без приглашения.

Рука Миры метнулась к шнуру звонка — но он оказался предусмотрительно срезан.

— Стража! На помощь!

Ведьма качнула головой:

— Часовые не слышат вас, поскольку спят крепким сном. Не волнуйтесь, они в полном здравии.

От похмелья не осталось и следа. Сердце бешено колотилось, все мышцы напряглись, как струны. Оба асассина — слева от кровати, а справа — никого. Спрыгнуть туда и бежать… но дверь, очевидно, заперта. Дверь для слуг? Она прямо за спиной жала криболы — не прорвешься. Окна? Одно открыто — дальнее. Бросить в этих одеялом, кинуться бежать. С разгону в окно… Третий этаж, будет очень больно. Но не смертельно!

Леди-во-Тьме тихо кашлянула и сказала одному из асассинов:

— Я чувствую сквозняк, он не идет на пользу старческим костям. Будь добр, закрой окно.

Жало криболы выполнил приказ и остался стоять у окон, отрезая этот путь. Мира вспомнила: в тумбочке справа от кровати — искровый самострел. Если заболтать их, усыпить бдительность…

— О чем вы хотели поговорить, леди Маделин?

Ведьма коротко кивнула, одобряя готовность Миры к беседе.

— Ваше величество, я хотела сказать пару слов о мастерстве садовника. Тот, кто хорошо обучен уходу за растениями, совершает все необходимые действия: соблюдает время полива и температуру воды, следит за качеством почвы, дает питомцу должное количество света, искореняет сорняки. Словом, он полон старательности и прилежания, которые, несомненно, заслуживают похвалы. Однако истинный мастер дела знает: порою наступает время, когда питомца нужно избавить от опеки, дать ему самостоятельно справиться с некоторыми испытаниями. Растению, как и человеку, порою нужен отдых от заботы.

— Зачем вы говорите это?

— Ради совета, который теперь последует. Ваше величество недостаточно искушены в садоводстве и могут не распознать тот самый час. Я помогу вам подсказкой: он как раз наступил.

Мира не слишком старалась разгадать шараду. Она поддерживала разговор с единственной целью: усыпить внимание.

— Наступил час избавиться от забот, я верно поняла вас? В таком случае, я уже начала следовать совету: именно чтобы отрешиться от них, я испила вчера одну… или две…

Переносица ведьмы сморщилась на миг.

— Ваше величество, боюсь, что мы не достигли понимания. Я всецело рада вашему отдыху, хотя нахожу ваш способ излишне мучительным. Но мой совет простирается шире: дайте отдых не только себе, но и всему, за что вы считаете себя ответственной.

Мира усмехнулась, стараясь выглядеть как можно глупее:

— Вы о гвардейцах? Так вот зачем вы уложили их спать! Клянусь, я сокращу время вахты и всем дам увольнительные!

— Гвардейцы заслуживают отдыха, — согласно кивнула ведьма. — Но в нем также нуждается и искровая пехота, и протекция.

— Да, верно! — Мира всплеснула ладонями, невзначай освободив руки от одеяла. — Лорд-канцлер взял на себя войну с еретиками, так отчего бы моим солдатам не отдохнуть?

— Не обойдите вниманием и лордов, ваше величество. Многие аристократы питают к вам большое уважение и ощущают свой долг перед вами. Я бы советовала обратиться к ним с речью, которая подарит им душевный покой.

— О, вот тут мне нужно помощь! Мне хорошо удаются тревожные речи, а также пугливые, нервные и истеричные. Но речь, дающая покой, вряд ли мне по силам.

Мира не поручилась бы в том, но, кажется, Леди-во-Тьме слегка расслабилась. Король-пророк и был расслаблен с самого начала, а точнее — сонлив. Похоже, как всякий южанин, он привык поздно вставать с постели. Асассин, стоящий у окон, слишком далек. Остается тот, что возле ведьмы. Чем бы отвлечь его?..

— В данном случае, речь не составит большой сложности. Ваши слова не будут иметь решающего значения, нужно лишь проявить безмятежность и уверенность в лучшем исходе. К примеру, вы можете просто объявить увеселительное мероприятие — скажем, бал. Растения чувствуют, когда садовник полон радости и покоя.

— О, тогда вам придется оставить мне средство от похмелья. Я не наполнюсь ни покоем, ни радостью, если этот ужас вернется!

Мира подумала: взведен ли самострел? Да, конечно — капитан взвел на моих глазах. И показал, как выпустить каждую из стрел, их там три. Однако не четыре — кто-то останется на ногах… Хотя нет, зачем вообще стрелять? Направить на ведьму, пригрозить: «Если кто двинется — убью ее!» Дотянутся до огрызка шнура — вон же торчит из отдушины. Трезвонить, пока не сбегутся, а тогда арестовать всю четверку за покушение! Отлично, так и нужно, последний вопрос: как отвлечь ближнего асассина?

Леди-во-Тьме протянула Мире флакон из синего хрусталя:

— Должна предупредить: эссенция безвредна только в малых количествах. Не совершайте больше десяти вдохов подряд, и не повторяйте ранее, чем через полчаса.

— Премного благодарю, ваше величество! И за помощь, и за бесценные советы!

Легким движением ведьма наметила поклон:

— Я рада быть полезной вашему величеству.

Тогда Мира закашлялась.

— Простите, господа… В горле пересохло… Не дадите ли воды?

Кувшин стоял на столике по правую руку от Леди-во-Тьме. Но ведьма слепа, и вряд ли найдет по запаху сосуд с чистой водой. Жало криболы должен будет помочь!

Ни ведьма, ни асассин не шевельнулись, и Мира указала рукой:

— Вода там… Будьте же добры!..

Жало криболы не перевел взгляда на кувшин. Его темные цепкие глаза не отрывались от Минервы. Впервые голос подал Франциск-Илиан:

— Ваше величество, позвольте, я помогу вам.

Обойдя ведьму и жало, он взял кувшин и чашку. Его голос зазвучал мягко, как журчание воды:

— Боюсь, густая ткань метафор слишком плотно укрыла суть. Но истине, как и женщине, порою к лицу нагота. С позволения вашего величества, я выскажусь прямо.

Король обогнул ее ложе, встал подле тумбочки с самострелом и подал Минерве чашку.

— И я, и королева Маделин поддержали идею выборов нового владыки, чем оказали содействие герцогу Ориджину. Мы предложили вам роль временной правительницы до дня окончательных выборов. И вы приняли данную роль, но, похоже, считаете себя жертвою нашей манипуляции. Не возьму на себя тщетный труд разубеждать вас, однако поясню свою точку зрения. Как ослу нужен погонщик, так Империи Полари необходим сильный и мудрый владыка. На мой взгляд, лучшим вариантом являетесь вы — вернее, являлись им, пока не проявили слабость, узнав о воскрешении Адриана. Последний, несомненно, своим появлением принесет смуту, потому Палата поступила правильно, низложив его. Но вы отреклись от короны в пользу Адриана — а значит, чувства делают вас слабой и готовой потворствовать ему. Следовательно, и вы не годитесь на роль императрицы — по крайней мере, до тех пор, пока Адриан не отойдет на Звезду повторно и окончательно.

С каждым словом пророка Мира все гуще заливалась краской. Щеки пылали, огонь перекинулся на шею и уши.

— Желаете еще воды, ваше величество? Прошу… Теперь взглянем на кандидатуру герцога Ориджина. Он пользуется большой популярностью у лордов Палаты, и немудрено, ведь он — феодал до мозга костей. Реформы Телуриана, направленные на абсолютизацию имперской власти, противны естеству герцога. Он установит свой полный контроль над Фаунтеррой и Землями Короны, но в масштабах всего Полариса императорская власть ослабнет — герцог не имеет ни навыков, ни желания, чтобы стать администратором такого уровня. Потому, с моей точки зрения, герцог — далеко не идеальный вариант. Но альтернатива представляется куда более пугающей. Если герцог не сможет или не захочет выиграть войну, то трон, вероятно, займет Кукловод. Последует кровавая тирания и жесточайшие репрессии в центральных землях, а окраины, очевидно, просто отколются от Империи. Еще воды, ваше величество?..

Сквозь комок в горле она выдавила:

— Почему не Адриан?

— Бывшему владыке мучительно не хватало того качества, которым наделены вы: мягкости. Он нажил трех весьма могучих врагов, чьи имена — не секрет для вас. Если Адриан снова воссядет на трон, последует свирепая гражданская война. И кончится она, вероятно, воцарением Кукловода, поскольку остальные претенденты будут ослаблены. В данный момент Адриан неспособен объединить Империю, а может лишь расколоть ее.

— Не говоря о том, — подала голос Леди-во-Тьме, — что он исчез! Бросил свой сад на целых полгода! Его мотивы весомы, но не оправдывают такого поступка.

Голос ведьмы придал Мире сил. К пророку она не питала подлинной ненависти, но к ведьме — с лихвой. Гнев пересилил смятение и укрепил волю.

— Значит, вы пришли пригрозить мне, чтобы сидела тихо и не мешала Ориджину? Я верно поняла, господа?

Пророк качнул головою:

— Ваше величество, мы пришли убедить вас подняться выше личных мотивов и взглянуть вдаль. Вы можете с равною силой ненавидеть меня, королеву Маделин и герцога Ориджина, но я абсолютно уверен: Империю вы любите. Подумайте о ее будущем, ваше величество. Не делайте того, что причинит Империи вред.

Не дожидаясь ответа, Франциск-Илиан откланялся. Следом за ним к выходу двинулась Леди-во-Тьме и оба асассина. Жало криболы, шедший последним, вынул из-под плаща искровый самострел и положил на пол у самой двери.

Стоило болотникам покинуть спальню, как Мира добралась до огрызка шнура и дергала его, пока в комнату не влетел Шаттэрхенд. На капитане не было лица.

— Ваше величество, что произошло?! Часовые без сознания… вы целы?!

Действие эссенции кончалось, голову вновь наполняло битое стекло. Но злость заглушала любую боль.

— Только что здесь были четверо злоумышленников. Работа стражи неудовлетворительна. Часовые, которые дали себя усыпить, должны покинуть гвардию.

— Слушаюсь, ваше величество.

— Заодно и те, кто стерег коридор.

— Так точно, ваше величество.

— Вы понижены в чине до лейтенанта.

— Рад служить вашему величеству!

О, да, не зря он радуется: мог стать и вовсе рядовым. Но тогда Мира лишилась бы единственного полностью верного офицера. Единственного?..

— Срочное письмо Уитмору в Маренго: он нужен здесь вместе с его ротой. Разыскать Бэкфилда, где бы он ни был, и тоже сюда.

— Ваше величество, Бэкфилд?..

— Лейтенант, я спросила вашего мнения?

Шаттэрхенд скрипнул зубами:

— Никак нет, ваше величество.

— Следующий приказ: тайно организуйте ряд встреч. Первая — леди Лейла Тальмир, Ребекка Литленд и вы. Вторая — банкир Конто. Третья — герцог Лабелин. Четвертая — Ворон Короны. Как только прибудет рота Уитмора, пригласите сюда также Серебряного Лиса… и его супругу, леди Валери.

— Будет исполнено, ваше величество.

— Удвойте чертовы караулы, заприте этаж и все крыло. Объявите двору указ: ни один болотник не входит в мое крыло дворца. Если появится, бейте без предупреждения.

В тот день дворец напоминал не просто бурлящий котел, а котел с кипятком, в который бросили сотню живых лягушек. Никто не двигался спокойно — все носились, как ошпаренные; никто не говорил ровно — или срывались на крик, или шептались бешеной скороговоркой. Никто не находил себе ни места, ни дела. Люди боялись пропустить нечто важное — приказы или новости. Дефицит того и другого лишь подогревал панику.

Пока временная правительница заперлась в своем крыле, лорд-канцлер закрылся в своем. По слухам, он всю ночь играл в стратемы с отцом. По другим слухам, всю ночь пил, заливая орджем некое горе, связанное с его сестрой. Верховный капитул Церкви Праматерей собрался на ночное совещание — об этом событии известно лишь то, что высшие матери затребовали себе все реестры Предметов и ищут, откуда Кукловод взял Персты Вильгельма. Тем временем прелаты Церкви Праотцов раскололись на две группы: одни осаждают покои лорда-канцлера с какими-то гневными требованиями, другие тайно совещаются меж собою и шлют парламентеров к высшим матерям. Ну, и в довесок, все батальоны северян приведены в полную боеготовность.

Даже одного события подобного масштаба хватило бы, чтобы всколыхнуть столицу. А тут — все одновременно! Ненавидя хаос и скопления людей, Минерва решила не покидать покоев, пока все не уляжется. В отсутствие надежной информации и четкого плана действий, нет смысла что-либо предпринимать. Над планом она работала в своем кабинете, за информацией посылала слуг. Ближе к полудню ей доложили: лорд-канцлер собрал придворных и выступил с заявлением. «То была впечатляющая речь, полная огня и скорби!» — так сказали слуги. Минерва радовалась, что слышит ее в пересказе, без деланной скорби и лицемерного огня. Герцог Ориджин зачитал два письма от кайров, находящихся в Уэймаре. Из обоих явно следовало, что Кукловодом и хозяином Перстов является граф Виттор Шейланд. Во втором письме сообщалось также, что леди Иона Ориджин попыталась арестовать своего мужа — и погибла. Пред лицом всего двора герцог поклялся расправиться с Шейландом и его бандой. Он признал, что ошибся, назвав Галларда Альмера главарем еретиков, но приарх остается под подозрением как сообщник — ведь только с его помощью Кукловод мог применить Ульянину Пыль. Если Галлард желает очистить свое имя, то должен немедленно прибыть в Фаунтерру и дать показания пред лицом высшего духовенства. О «временной правительнице» и грядущих выборах лорд-канцлер не сказал ни слова.

Когда слуги окончили доклад и покинули комнату, Мира позволила себе легкую улыбку. Ориджин бросает вызов Шейландам и Галларду Альмера. Нет, еще раз, медленней, со вкусом: лицемерный негодяй Ориджин идет войной на мерзавца Галларда и зверя-насильника Шейланда. Три худших подонка Империи схватятся между собой. Еще раз, чтобы насладиться: три моих главных врага вот-вот вцепятся друг другу в глотки!

Мира успела выпить за это хороший глоток кофе с ханти, когда явился Шаттэрхенд. Ему пока не удалось разыскать Ребекку Литленд — вероятно, миледи нет во дворце. Зато банкир Конто уже явился на аудиенцию. Не соизволит ли ваше величество…

— Даже лучше, что он пришел первым. Просите!

Невысокий круглолицый Конто как обычно являл образец учтивости:

— Ваше величество, я несказанно рад получить от вас приглашение. В дни потрясений, подобных нынешнему, есть лишь один способ устоять на ногах: доверять своим друзьям и полагаться на их помощь. Я счастлив стать вашей опорой в эту трудную минуту.

Минерва ответила любезным приветствием и перешла к делу. Для разминки осведомилась о состоянии своих счетов и уровнях доходов. Услышала числа, которые прекрасно знала сама: ее личная казна доверху набита деньгами. К прибылям от ярмарки и печати ассигнаций прибавились огромные суммы, изъятые у бывшего министра налогов.

— Таланты вашего величества приносят обильные плоды! — подытожил Конто.

— О, это лишь удача, не стоящая вашего красноречия. Собственно, я хотела затронуть иную тему. Простите, если мой вопрос бестактен, но, полагаю, ваш банк не знает недостатка в клиентах?

— Ваше величество — мой главный и ценнейший клиент! Остальные мелки и незначимы в сравнении с вами.

— Но все же, много ли их?

Конто приосанился:

— Без лишней похвальбы скажу: вполне хватает. За двадцать лет блестящей работы мой банк заслужил отменную репутацию. А уж теперь клиентов станет еще больше: после пламенной речи лорда-канцлера многие вкладчики Шейланда отзовут свои средства и начнут подыскивать новый банк. Я надеюсь привлечь их внимание.

— Весьма разумно, сударь. Позвольте мне любопытство: есть ли среди ваших клиентов наемные мечи?

Банкир расплылся в улыбке:

— Ваше величество буквально глядит в воду! Жизнь наемников полна опасностей и невзгод, потому они избегают возить средства с собой, а доверяют их банкам. Из шестнадцати лучших наемных отрядов Полариса девять сотрудничают со мной.

— А если бы, допустим, мне потребовалась помощь наемных мечей, смогли бы вы порекомендовать кого-либо?

— Лучшим поставщиком небезвозмездной военной помощи является Великий Дом Ориджин, с главою которого вы прекрасно знакомы. Но, я полагаю, вашему величеству нужен иной вариант?

— Да, сударь. Мне импонируют честные наемники, не вовлеченные в политику, готовые служить только ради денег.

Конто насупил брови:

— Боюсь расстроить ваше величество… Я готов назвать несколько прославленных наемных отрядов: полк Палящего Солнца, бригада Святого Страуса, бригада Звонких Монет капитана Оливера Голда, батальон Морских Крыс. Беда в том, что сейчас, насколько я знаю, каждая из них уже имеет контракт. Первые две служат шиммерийским лордам, Оливер Голд нанялся к приарху Альмера, Морские Крысы вовлечены в усобицы Закатного Берега.

— А остальные? Вы сказали: девять отрядов работают с вами, — но перечислили только четыре.

Банкир печально качнул головой:

— Ваше величество, уже целый год Поларис не знает покоя. Сейчас золотое время для наемников. Все лучшие отряды уже кем-нибудь наняты, а тех, кто не имеет контракта, я не стану рекомендовать вам. Впрочем…

— Слушаю внимательно, сударь.

— Многие наемные отряды готовы расторгнуть контракт ради более выгодной сделки. Если ваше величество может позволить себе заплатить щедро, то, например, Морские Крысы и Святой Страус, вероятно, примут ваше предложение. Кроме того, я вспомнил об отряде Черного Флага. Это пираты Дымной Дали, которых полгода назад нанял на службу граф Шейланд. Но бойцы Черного Флага проявляют… хм… некоторую вольность в служении графу: несколько раз на их счет поступали суммы из других источников. Если ваше величество пожелает…

— Вы очень обяжете меня, сударь. Будьте так добры, свяжитесь с названными вами отрядами и предложите им службу от моего имени. Оплату назначьте сами, она должна быть весьма заманчивой. Я хочу приобрести всю верность, сколько могут предложить наемники.

— Позвольте уточнить, ваше величество… — банкир отер лоб платком, — какого рода задания нужно будет выполнить? Я не хочу проявить дерзость, но капитаны бригад, несомненно, спросят…

Минерва одарила его улыбкой:

— Работа самая приятная, какую можно представить. Нужно всего лишь поддерживать порядок на одном небольшом острове посреди реки. Это прекрасное место: много садов, фонтаны, дворец…

Банкир потеребил платок в руках, тихонько откашлялся:

— Ваше величество, я могу провести переговоры инкогнито. Но все денежные переводы находятся под контролем… Агенты протекции и Ориджина следят за вашими счетами…

— Вы выдадите средства моей фрейлине на закупку платьев и драгоценностей. Я желаю обновить весь гардероб!

— Понимаю, ваше величество.

— Посему, отныне и впредь мы будем говорить лишь о швейных мастерских, тканях и платьях. Кстати, прошу вас как можно скорее прислать мне выкройки.

— Выкройки, ваше величество?..

— Вы, мужчины, слишком непонятливы. Выкройка — это схема платья, где указано расположение всех частей одежды, численность пуговиц, направление стежков…

— Простите мою непонятливость! Сегодня же вы получите выкройки в наилучшем виде, чтобы скорее приступить к пошиву.

Едва Конто вышел, Мира позвала Шаттэрхенда:

— Человека в штатском — за ним. Хочу знать, куда пойдет и с кем поговорит.

— Ваше величество… мои люди — гвардейцы, а не ищейки…

— Не все, лейтенант. Четверо сегодня были уволены. Они, возможно, хотят восстановиться, а я хочу знать, куда пойдет банкир.

— Слушаюсь, ваше величество. Разрешите доложить: леди Ребекка прибыла.

Отец говорил: с людьми бывает две беды. Одни не меняются, хотя следовало бы; другие меняются, хотя ты любил их прежних.

С Беккой Литленд произошло нечто… За последние три недели Мира множество раз виделась с южанкой и все пыталась понять: что же переменилось? Все лучшее осталось в Бекке: искренность, живость, доброта, чувство юмора. Южанка по-прежнему была верным другом, вопреки всему. В первый же день она сказала Мире: «Ваше величество, я обязана предупредить. Родители велели мне не отходить от вас ни на шаг и использовать нашу дружбу для политических игр. Я не намерена этого делать, но если сам факт смущает вас — скажите одно слово, и я исчезну». В ответ Мира раскрыла объятия: «Я почти год ждала встречи. Для тебя я — леди Минерва. Никаких величеств». И они начали общаться почти как прежде… Почти.

Бекка делала все, чего Мира ждала от нее. Поддерживала и в забавах, и в трудные минуты; говорила и на легкие темы, и на самые серьезные; высмеивала недругов Миры, а когда нужно было — и ее саму. Вместе с фрейлиной Бекка отучала Миру от спиртного. До слез хохотала в тот день, когда Мира деланно напилась, а Ориджин поверил. Расспрашивала про ужасы Уэймара и искренне, как своего врага, возненавидела Мартина Шейланда. Поддерживала Миру в Палате, хвалила ровно с той пропорцией иронии и лести, чтобы слова придавали сил. Бекка даже советовала не доверять Леди-во-Тьме! Мира поведала подруге план засады в гробнице: «Мы приманим и взорвем еретиков, а Персты Вильгельма останутся! Я стану хозяйкой Перстов, ты представляешь?! Герцог повесится от зависти!» И Бекка отвечала: «Тебе не о герцоге стоит волноваться. Что может он — ты знаешь. А на что способна старуха-ведьма? Это она предложила план засады? Не слишком ли заманчиво звучит?» Словом, Бекка имела все, чего можно ждать от друга и вассала. Вот только она была теперь не совсем Беккой.

С малых лет Мира не могла терпеть слова: «Ты повзрослела». Старшие говорят это юношам, не вкладывая никакого смысла, кроме: «Ты как-то изменилась, мне лень разбираться». Мира думала о себе иначе: я не «взрослею», я учусь. За последний год научилась многому: раскрывать интриги, распознавать ложь, видеть мотивы, не доверять, хитрить… Но это — лишь навыки, как грамотность или фехтование. Под ними, в глубине — все та же Минерва: тщеславная, саркастичная, обидчивая, умная. А Бекка — нет. В самой сущности южанки изменилось нечто, но так глубоко, что Мира не могла досмотреться.

Она выспрашивала: «Что с тобою было? Как ты пережила осаду? Случилось нечто страшное?» Бекка отвечала, мол, да, война — ужас, треть Литленда опустошили, сожгли несколько городов, трупы, раненые, голод… не стоит об этом, дорогая Минерва, мне хватило этого в Литленде, теперь хочу забыть. Мира знала: Бекка не то чтобы лжет, но огибает суть, говорит так, чтобы не выдать главного смысла. «Что в тебе изменилось?» — спрашивала Мира напрямую, и Бекка роняла с печалью: «Повзрослела». Мира фыркала: «Это отговорка!». Бекка соглашалась: «Пускай так, тебе виднее». Однажды Мира набралась смелости и ткнула в ту точку души, где должна была находиться глубокая рана: «Что ты чувствуешь к Морану?» Зная Бекку, Мира ждала взрыва, подобного тому, который развалил гробницу. Но подруга лишь пожала плечами: «К Степному Огню? Ничего». Мира опешила: «Как — ничего? Он же напал на твою землю! Если ты его не любишь, то должна ненавидеть!» Бекка повторила: «Ничего. Пока мы не виделись, я научилась этому: чувствовать ничего».

Мира так и не поняла, в чем состояла перемена, да и важно ли это? Бекка — верный, надежный друг, и сейчас это главное.

Лейтенант Шаттэрхенд, Лейла Тальмир и Ребекка. Все трое были напряжены, как каждый придворный этим днем. Мира предложила им вина и начала с шутки:

— Леди Лейла, спасибо за тот случай, когда вы подслушали мой разговор. Благодаря вам я озаботилась картой слуховых отдушин, и теперь точно знаю, где мы можем говорить без опаски.

Никто не улыбнулся. Мира хмыкнула:

— Ладно… Что ж, давайте всерьез. Как вы знаете, со вчерашнего дня я — временная правительница. Меня это не устраивает. Надеюсь, как и вас.

Советчики согласились: нет, не устраивает. Лейла положила на стол свежий «Голос Короны» и отметила: там не говорится ничего о временном статусе владычицы. Согласно «Голосу», суд установил, что смерть Адриана нельзя считать установленной (такой вот каламбур). Палата сразу провела голосование и приняла решение низложить Адриана в виду его тирании, связи с еретиками и постыдного бегства из Фаунтерры. Императрицу Минерву попросили продолжить нести бремя власти, и она великодушно согласилась. Его светлость лорд-канцлер поклялся огнем и железом искоренить еретиков и очистить лицо Полариса от скверны.

— Возможно, — сказала Лейла, — временное продлится дольше, чем вы думаете.

— Не будьте наивны! Это обычная ложь, чтобы успокоить народ. Как только Ориджин покончит с Кукловодом, Палата назначит повторное голосование.

— А ваше величество хочет избежать этого? — уточнила Бекка. При посторонних она обращалась к Мире формально.

— После всего, что сделала для Империи, я не собираюсь так просто отдать корону. Уж точно — не по желанию этого интригана! Ориджин и болотница сманипулировали Палатой. Я этого не спущу.

Шаттэрхенд и Лейла согласно кивнули. Ребекка спросила:

— Как ваше величество намерены поступить?

Мира ответила, что не имеет пока четкого плана, именно потому и позвала советников. Бекка сказала весьма рассудительно:

— Что ж, есть различные способы не расставаться с короной. Например, можно заблаговременно вступить в брак с тем, кто будет носить корону после вас… Не нужно фыркать, ваше величество, я лишь перечисляю возможные пути. Можно устранить возможность новых выборов: по примеру Адриана, взять и распустить Палату Представителей. Хотя для Адриана это кончилось плачевно. Затем, можно допустить голосование, но склонить его в свою пользу: заключить ряд союзов, подкупить ключевые фигуры. Наконец, можно дискредитировать или вовсе устранить оппонентов.

— Я склоняюсь в пользу последнего варианта, — согласно кивнула Мира.

Бекка развила мысль:

— Леди-во-Тьме стара и почти бездетна, ее единственная дочь — гражданка Фольты. Так что лорды вряд ли проголосуют за ведьму. Менсон смыл с себя клеймо безумца, но остался весьма одиозной персоной, его можно не бояться. Кукловод попытается занять престол, если победит в войне, потому лучше не допускать его победы. Помимо прочего, он еще и редкий мерзавец, но главное — он претендент на трон, потому должен умереть. Адриан, если вернется, может схватиться за корону, но тут вы сможете прибегнуть к помощи лордов Палаты: они ведь его низложили. Так что остается ключевой противник: герцог Ориджин.

Нечто было в словах Бекки… нечто такое, чего не было бы год назад. Но сейчас Мира думала о другом:

— Вот именно. Ориджин — главная опасность. Многие по-прежнему считают меня его марионеткой. Нужно разрушить влияние Ориджина и выйти из его тени.

— Боюсь, ваше величество, разрушить влияние — это сложная задача. Ориджина зовут первым полководцем мира, и у него сильнейшее на свете войско. Его влияние будет нерушимым, пока он не проиграет… или не погибнет…

Мира подалась к подруге, обратившись в слух. Бекка продолжила:

— Поражение герцога будет означать победу Кукловода, так что это не лучший вариант. Но если сам герцог погибнет, а его войско все-таки одержит победу… Кукловод пойдет под суд и будет повешен, а мертвый Ориджин никак не станет императором. Вашему величеству останется лишь заручиться симпатией Палаты — а это не слишком сложно, при ваших финансовых и дипломатических возможностях.

Мира помедлила. Убить Ориджина… При всей нелюбви к герцогу, до сих пор она не думала об этом. Но вариант весьма заманчив… Заманчив до неприличия…

— После гибели Ориджина его вассалы перегрызутся меж собою, — задумчиво произнесла Мира. — Армия Севера перестанет торчать в Фаунтерре и давить на меня своим присутствием.

— Совершенно верно, ваше величество.

— Мне понадобится крепкая сила, чтобы удержать столицу. Генерал Алексис лоялен к Леди-во-Тьме, его стоит заменить… Расширить ряды лазурной гвардии… Призвать наемников…

— Вы также можете воспользоваться внешними союзниками. Не все лорды любят Ориджина.

— Морис Лабелин — я уже назначила ему встречу. И еще… нужен союз с шаванами! У меня с ними общий враг. К тому же, шаваны любят деньги. Из них можно набрать отменное войско!

— Очень мудро, ваше величество. Остался вопрос — как быть с Ориджином? Вы пошлете асассина?

— Я слышала кое-что о гильдиях асассинов… Насколько знаю, не в их правилах связываться с Великими Домами. Но если найти опытного убийцу-одиночку…

Мире перехватило дух, когда она поняла, что знает такого убийцу. Неужели все настолько просто?..

— С другой стороны, — отметила Бекка, — асассин опасен для вас. Его могут схватить и допросить. Узнав, что вы заказали убийство герцога, северяне захотят отомстить. Видите, какой шум сейчас поднялся из-за Ионы — а это всего лишь инфанта…

Лишь теперь Мира поняла, что слышит сарказм в словах Ребекки.

— Миледи, что вы имеете в виду?

— Есть более надежный способ, ваше величество. Свяжитесь с Шейландом и сообщите, где и когда будет Ориджин. Пускай носители Перстов атакуют и убьют его. Никто вас не заподозрит.

— Сговориться… с Шейландом?! — Мире сдавило горло. — Вы шутите, миледи!

Южанка издала сухой, деланный смешок:

— О, нет, лишь продолжаю шутку вашего величества. Знаете, как можно разыграть приятеля? Вешаешь седло на забор и говоришь: «Садись на коня». Приятель: «Какой конь?» А вы: «Да вот же!» Вчера на заседании Палаты вы отреклись от короны, леди Минерва. Неужели я одна вижу, что этого коня больше нет?

Гнев нахлынул так внезапно, что в глазах покраснело:

— Я отреклась в пользу Адриана, законного владыки!

— Вы отреклись, миледи! А теперь вы готовы интриговать и нанимать убийц, чтобы вернуть престол? Я надеюсь… я, тьма сожри, всей душой верю, что это шутка! Я жду того мига, когда вы засмеетесь!

— Проклятый Ориджин обхитрил всю Палату! Он разыграл спектакль, чтобы вынудить меня отречься, а самому занять трон!

— Проклятый Ориджин идет на войну против двух человек, каждый из которых унизил вас и бросил в темницу. И вы собираетесь ударить Ориджину в спину? Ха, ваше величество. Ха-ха-ха. Благодарю за потеху!

Минерва поднялась:

— Не смею больше задерживать вас, леди Литленд.

Ребекка отвесила низкий поклон:

— Если ваше величество желает послать за мной шпиона, то может не трудиться. До поздней ночи я буду в кабаке, затем пойду спать.

Когда Бекка вышла, повисло долгое гнетущее молчание.

Наконец, Мира спросила:

— Вы согласны с нею?

— Никак нет! — рубанул Шаттэрхенд.

— Трон ваш по праву, — поклонилась Лейла. — Я согласна только в малом: не стоит марать руки убийством. Есть лучшие способы разделаться с Ориджином.

— Назовете их?

— Пока нет, ваше величество. Но к счастью, у нас есть время подумать. Сначала Ориджин должен разбить Кукловода. Враг без Перстов все же лучше врага с Перстами.

— С этим я согласна… — протянула Мира. — А вы что скажете, лейтенант?

— Найти союзников — хорошая идея. Нужно провести переговоры и с Лабелином, и с шаванами. Расширить ряды лазурной гвардии. Изыскать способ заменить Серебряного Лиса. Но для начала, я предлагаю выждать пару дней.

— Зачем?

— Армии Ориджина готовятся к походу. Вероятно, завтра они покинут столицу. Тогда у нас будет больше свободы действий.

— Разумно… Что с Уитмором и Бэкфилдом?

— Бэкфилд пока не найден. Уитмор доложил, что завтра прибудет в столицу.

— Пошлите ему еще одну волну. Я хочу, чтобы Уитмор привез наше секретное оружие.

Монета-1

29 мая 1775 г. от Сошествия

Обитель-у-Бездны

Император, значит!

Владыка, значит, Адриан. Жив-живехонек!

Что же получается? Сразу и умом-то не окинешь. Боги, вот так дела!

Стало быть, я, Хармон Паула Роджер, оказал личную услугу его величеству! Помог ему пробраться в стан врагов и одолеть их. А главное — познакомил его с наукой воздухоплавания, открыл глаза на чудо техники — небесный корабль! Если верить слухам, при дворе Адриана люди и за меньшие заслуги взлетали до вершин. Говорят, простецкий сапожник стал у него главою тайной стражи. А я-то положением повыше сапожника буду! И небесный корабль есть только у меня!

Но не слишком ли ты спешишь, Хармон Паула? За последний год судьба тебя столько раз пинала, что пора бы научиться: прежде, чем слюни пускать, сначала просчитай все преграды. Обдумай, что может тебе помешать, и не надейся понапрасну.

Вот, например. Может, это не владыка вовсе? Ты ж не признал его в Охотнике, хотя и видел портреты. И шаваны не признали… Зато барон с дочкой герцога только увидели — сразу хлоп на колени! Им-то, благородным, виднее! А что мы с шаванами обознались — это ничего не значит. Мы только портреты видели, а он — живой, и побритый иначе, без бородки, и одетый по-простому… Словом, он это, собственной августейшей персоной! И я, Хармон, с ним теперь на короткой ноге! То бишь, не так чтобы совсем, но общаемся по-доброму, он за три дня ни разу мне не угрожал, денег дал, из шара не выкинул, когда в том была потребность. Могу считать, что место при дворе мне обеспечено! Но какое именно?

Нет, Хармон Паула, ты все-таки погоди с мечтами. Пускай это Адриан, но он же сейчас не император. В столице засели северяне с Минервой во главе. Отдаст ли она ему престол? Что-то не припомню такого человека, кто бы по своей воле снял корону со своей головы и переложил на чужую!

Э, оно-то да, но тут случай особый. Разве не Минерву владыка Адриан назвал своей невестой? И разве не она в прошлом году аж из корсета выпрыгивала, лишь бы владыке понравиться? А значит, для них двоих, да и для всего государства лучшим выходом будет свадьба. Поженятся премиленько, обнимутся и сядут вместе на трон, как пара голубков! Так можно и новой войны избежать, и наследника по-быстрому заделать. Такой удачный вариант, что его никак упустить нельзя! И, значит, когда они сыграют свадьбу, дойдет время до придворных назначений. Слыхал я давеча такое, будто бы прошлый министр финансов стащил кусок казны и сбежал. Подбросить бы августейшей чете одну идею — на счет, значит, нового назначения. Дескать, Хармон Паула…

Стой, друг, снова ты спешишь! Скачешь так, будто тебя змея ниже спины ужалила! А герцог Ориджин — про него ты забыл? Он давеча поднял мятеж против владыки, и не только поднял, а и довел до победы! И с Ориджином заодно шаваны были. Даже если Адриан с Минервой полюбятся, одолеют ли всю эту ораву?!

Конечно, одолеют! Ведь Адриан хитер — недаром же он водит шашни с шаванами! Это он так исподволь союзниками обзаводится. Как дойдет до войны, раз — а лошадники уже за владыку, не за герцога! Потом, все разговоры о Предметах, Перстах Вильгельма — просто так они, что ли? Нет уж! Адриан пришел сюда и захватил этот странный монастырь с одною целью: выведать тайну Перстов! По всему видно: эти монахи — такие же самые, как и те, которые меня в Южном Пути умыкнули. Они-то знают толк в Предметах, вот Адриан все и выжмет из них. На сей раз владыка пойдет воевать не сам, а с шаванами и Перстами Вильгельма! Никак Ориджину не устоять! Но, по правде, я надеюсь, что до войны не дойдет, а Ориджин просто оценит шансы и уберется на Север. Довольно уже воевать, пора созидательными делами заняться. Например, поднять экономику Империи. Для этого нужен надежный министр финансов, а я, Хармон Паула, уже зарекомендовал себя с лучшей стороны: принес Светлую Сферу и отдал владыке. Точнее, вез, чтобы отдать владычице, — почти то же самое. Значит, моя честность — кристальна, как ручей. И в финансах я знаю толк получше всяческих лордов. Сколько монет я имел в кармане, когда начал дело? Правильно: одну елену. А теперь — две тысячи эфесов в векселях, да поместье, да права на строительство небесного флота. За двадцать лет я свое состояние умножил в двадцать тысяч раз! Так и скажу его величеству! Пойду сейчас и…

Да куда ж ты мчишься, дружище? Шею свернешь! Будто сейчас ему до тебя. Вон гляди, как окружили владыку, все внимания хотят. Полезешь к нему в такую минуту — запомнит тебя Адриан как назойливого дурака!

Так я же не дурак! Пойду не напролом, а окольно, с изяществом. Так и скажу, дескать: «Владыка, я понимаю, как много хлопот на вас сегодня свалилось. Могу ли чем-нибудь помочь, облегчить ваше бремя?» И чем быстрей я это скажу, тем больше толку. Ведь пока ему никто помощи не предлагает, все только глаза пучат да удивляются: «Неужто жив?!» А я скажу: «Всегда верил, что вы, владыка, живы! Мечтал встретить вас и добрую службу сослужить. Боги услышали мои молитвы!»

Такую беседу вел с самим собою Хармон Паула Роджер, наблюдая из окна эпическое воскрешение владыки Адриана и его встречу с рыцарями Южного Пути. Приняв решение, Хармон направился вниз, во двор. По дороге он продолжил диалог с собой и обсудил еще несколько аспектов. Задался вопросом, одобрят ли боги его намерение, и дал себе резко утвердительный ответ: конечно, черт возьми! Хармон летел в столицу, чтобы вернуть Сферу владычице, — и прямо по дороге наткнулся на ожившего императора! Если это — не добрый знак, то что вообще называется добрым знаком?! Также он обдумал, стоит ли настаивать на должности министра финансов, или довольствоваться любым министерским портфелем. Первое звучало все-таки нескромно, а второе снижало его, Хармона, стоимость: только нищий хватается за что попало. У самых дверей во двор было найдено отличное решение: пускай владыка учредит министерство воздушных путей, его-то и возглавит Хармон Паула Роджер! Вот на эту должность никто другой не имеет прав!

Он распахнул дверь — ту, которую отпер двумя часами раньше, тем самым сохранив владыке жизнь. Хармон вышел под южный зной, сощурился от яркого солнца и, улыбаясь, словно кот, прошествовал к центру двора. Вот тут судьба снова пнула его прямо в брюхо.

— Хармон-торговец?! — проскрежетал чей-то голос, похожий на звук проворота ключа в заржавелом замке.

— Я Хармон, кто ж еще! — благодушно ответил торговец, приложив ко лбу руку козырьком, чтобы увидеть собеседника.

Перед ним, закованный в черненую броню, стоял барон Хьюго Деррил. По обе руки от барона толпились здоровенные рыцари. Ни владыки, ни шаванов во дворе не было — пока Хармон беседовал с собою, они ушли по своим делам.

— Ну и наглец!

Хьюго Деррил размахнулся и ударил Хармона кулаком в живот. Рука в латной рукавице сработала не хуже молота. Торговец растекся по брусчатке, скуля от боли.

— Поднимите, — сказал барон.

Двое рыцарей ухватили его за плечи и вздернули на ноги.

— Тяжелый, — заметил один из них.

— Станет легче, если срезать с него пуд-другой жира, — сказал барон и ударил еще раз.

Желудок расплющился, его содержимое хлынуло изо рта. Деррил отступил, чтоб не запачкаться блевотиной. В этот момент раздался женский голос:

— Святые боги, какой славный день! — Леди Магда Лабелин широко улыбнулась барону. — Перед нами действительно Хармон-торговец?

— Так точно, миледи. Эту крысу я не спутаю ни с кем!

— Праматери помогают нам всей толпой в семнадцать человек! Мы победили на поле боя — одно это уже мед на душу! Захватили огромный груз очей. Адриан воскрес и стал нашим союзником. А теперь — еще и Хармон нашелся!

— Я тоже очень рад, миледи, — кивнул Хьюго Деррил и занес кулак, чтобы продолжить выражать свою радость. Хармон как раз перестал блевать, и барон мог не опасаться испачкать доспехи.

— Погодите, — удержала его леди Магда. — Нам нужен не только Хармон, а и Светлая Сфера. Пускай сперва скажет, где она.

— Непременно скажет!

На сей раз барон ударил легко, можно сказать, шлепнул. Но — по лицу. Голова Хармона дернулась так, что шея захрустела, а глаза чуть не вылетели из глазниц.

— Где Сфера, торгаш?

— Бу… Уф… Ох… — Хармон не сразу обрел дар речи. — Я служу императору… Меня нельзя…

Барон рассмеялся, или нечто в этом роде. Ни тени улыбки не возникло на лице, но из уст вырвались хохочущие звуки:

— Ха-ха-ха. Ты служишь подонку Шейланду. Он тоже получит свое, но начнем с тебя. Где Светлая Сфера?

— Я не знаю… Ее отняли… Спросите Адриана…

— Не знаешь, — кивнул Деррил и занес руку.

Хармон завопил еще до удара. Леди Магда вскинула ладонь:

— Барон, полегче, не надо портить чудесный день. Хармон, крысеныш, я постою тут еще минутку, а потом пойду. Успеешь сказать, где Сфера, — твое счастье. Не успеешь — останешься с бароном.

— Да я же… ох… не знаю! Миледи, ее забрали, поверьте мне!

Барон запрокинул голову от смеха:

— Ха-ха-ха-ха! Поверить тебе?!

— Хоть Адриану поверьте! Он знает!..

Ответ Деррила потонул в лязге железа. Все рыцари вскинули руки в салюте, сочленения брони скрежетнули хором.

— Ваше величество!..

— По словам Хармона, я нечто знаю. О чем идет речь, господа?.. И что за экзекуция имеет место?

Барон отчеканил:

— Мы схватили подлеца, который обманул и унизил Великий Дом Лабелин! Экзекуция, сравнимая с его проступком, еще даже не начиналась.

— Какое знание приписывает мне Хармон?

— Он утверждает, что Светлая Сфера была у него отнята, и вы знаете, кем.

— Верно, знаю. Светлая Сфера досталась Зандуру, вождю козьего народа. Я ошибочно считал Зандура своим верным вассалом. Сейчас, когда он указал мне на мою ошибку, я изыму Светлую Сферу.

— Ваше величество, — леди Магда скромно поклонилась, — когда Сфера попадет в ваши руки, прошу передать ее нам.

— На каком основании, миледи?

— Она принадлежит моему лорду-отцу!

— Неужели? Миледи, я захватил Светлую Сферу в бою, как трофей. Согласно законам войны, она принадлежит мне. А согласно реестрам, этот Предмет входит в достояние графа Виттора Шейланда. Никак не нахожу того угла зрения, под которым Сфера выглядит вашей собственностью.

— Мой лорд-отец приобрел ее.

— Приобрел?.. За деньги?.. Надо полагать, его деяние получило благословение Церкви, а имперская учетная палата получила соответствующую заявку?

Рыхлое лицо леди Магды покрылось румянцем. Теперь-то она вспомнила, что покупка Священного Предмета — отнюдь не то дело, которым стоит хвастать, тем более, пред лицом императора.

— Ваше величество, коль скоро мы с вами сделались союзниками…

Адриан поднял бровь:

— Взаимоотношения сеньора и вассала теперь называют союзом? Боюсь, миледи, я отстал от темпов развития великого поларийского языка.

— Простите, ваше величество, я неверно подобрала слово. Коль скоро общие трудности столь тесно сближают нас, позвольте мне говорить откровенно.

— Позволяю.

— Быть может, поступок моего лорда-отца не слишком благовиден с точки зрения религии. Вероятно, отцу следует исповедаться и просить святых отцов о прощении, а также совершить искупление, очищающее душу. Но, ваше величество, мы отдали большие деньги за этот Предмет, а граф Виттор Шейланд по доброй воле заключил с нами сделку. Законы торговли говорят в нашу пользу!

Адриан бросил красноречивый взгляд на несчастного Хармона:

— Законы Церкви выше законов торговли. Вы сами это подтверждаете, избивая купца. Вряд ли вы стали бы пытать епископа… Но в виду общих трудностей, сближающих нас, я закрою на это глаза. Я изыму Светлую Сферу у Зандура и оставлю у себя на некоторое время, поскольку она будет мне полезна.

Он выдержал паузу, чтобы Магда и Деррил вполне ощутили себя виноватыми детьми. Затем продолжил:

— Убежден, что до конца года я получу от Сферы всю необходимую пользу, и тогда с радостью передам ее в ваши руки.

— Слово императора? — уточнила Магда.

Адриан нахмурился:

— А кто стоит перед вами, миледи? Какое еще слово, кроме слова императора, я могу вам дать?!

— Виновата, ваше величество. Благодарю вас.

Адриан одарил ее усмешкой. Магда пожевала губы и повернулась к барону:

— Чертов торгаш больше не нужен. Убейте его, а голову отправьте отцу.

Владыка повел рукой:

— Я возражаю. Прошу отпустить Хармона-торговца.

— Отпустить?! На каком основании, ваше величество?

— Я этого хочу.

Магда помедлила, собираясь с духом.

— Ваше величество, не хочу показаться дерзкой, но этот… вонючий кусок экскрементов сильно расстроил моего отца. Я полна преданности к вам, но также — любви к папеньке. Он послал меня в Шиммери за Светлою Сферой и Хармоном-торговцем. Сфера теперь у вас, оставьте же мне Хармона!

— Вы изволите торговаться со мной?

— Я… — она долго, очень долго подбирала слово, — …прошу.

— Я отклоняю вашу просьбу, миледи.

Магда выронила:

— Из чистой прихоти, да?

Адриан только повел бровью:

— Разве тот факт, что у владыки имеются прихоти, сколько-нибудь удивляет вас?

— Меня — нет, ваше величество. Но мой лорд-отец может сильно оскорбиться из-за того, что малая прихоть вам дороже его чести.

Стоит ли говорить, что Хармон затаив дыхание слушал этот диалог? Правда была на стороне леди Магды, военная сила — тоже. Одна лишь воля императора, выраженная в этой самой «прихоти», отделяла торговца от смерти.

Стоит ли упоминать, что Хармон оледенел от макушки до пяток, когда Адриан произнес:

— Я признаю вашу правоту, леди Магда. Последнее, чего бы мне хотелось, — это оскорбить столь верного вассала, как ваш лорд-отец.

Магда расплылась в польщенной улыбке:

— Благодарю, ваше величество. Барон, приступайте.

— Однако, — продолжил Адриан, — я все же настаиваю на помиловании Хармона-торговца. И прошу вашего отца воздержаться от обиды, поскольку мой мотив — не одна лишь прихоть. Хармон нужен мне по самым рациональным причинам.

— Могу я узнать их, ваше величество?

— Торговец Хармон уже спас мне жизнь, и, вероятно, спасет еще не раз.

Все, включая торговца, удивленно уставились на императора.

— Хармон служит мне чашником и дегустатором, — спокойно пояснил Адриан.

— Подлый торгаш удостоился такой чести?..

— Это было бы честью во дворце, миледи. А в походе, среди наемников, шаванов и монахов тайного ордена, пробовать мою пищу — дело скорей опасное, чем почетное. Я буду очень расстроен, лишившись столь ценного слуги.

Он сделал упор на слово «слуга», и Хармон догадался: личные слуги владыки неприкосновенны для лордов. Император взял его под свою защиту.

Леди Магда долго искала, чем возразить. Когда пауза стала почти неприличной, толстуха наконец склонила голову:

— Прошу прощения, что покусились на слугу вашего величества. Барон, отпустите торгаша…

Есть люди, не созданные для побоев. У кого-то нет таланта к счету, у кого-то — к торговле, у Хармона — к тому, чтобы быть избитым. Другого поколотят — и ему только на пользу. Вихорь умнел, когда получал трепку, Доксет находил в этом повод для гордости, Джоакин прекращал петушиться. А Хармону от битья никакой пользы, один лишь вред. И отделали-то слабо — каких-то три удара, — а уже надо в постель и лежать мешком, с охами да ахами. Так и провалялся Хармон Паула до самого вечера, размышляя о том, что драки — забава для молодых, и хорошо бы издать всеимперский закон со строжайшим запретом бить тех, кому больше сорока. А под вечер к нему привели Низу.

Привел ее ганта Бирай и заодно рассказал всякое. Владыка Адриан назначил ганту командиром своей новой гвардии и велел набрать три дюжины верных и опытных бойцов. Особо обозначил, что желает найти и вернуть Чару Без Страха. Бирай воспринял идею с большим удовольствием. Запросил себе безумных размеров жалованье, а когда владыка согласился, тут же принялся исполнять приказ. Первыми тремя гвардейцами назначил Хаггота, Косматого и Гурлаха, а четвертым — Гирдана, когда тот оправится от ран. Затем послал двоих на поиски Чары, но ничего не достиг — лучница ухитрилась сбежать. Правда, надо заметить, люди Бирая не особо и старались: Чара, мягко говоря, не была любимицей отряда.

Затем ганта приступил к набору гвардии и увидел большие перспективы. Вокруг монастыря собрались целых три наемных бригады: полк Палящего Солнца, бригада Святого Страуса и нотряд Пасынков. Конечно, наемник любого полка охотно перейдет на службу в гвардию владыки! Так что кандидатов — около трех тысяч, а нужно — меньше трех дюжин. Главный вопрос: как выбрать? Но тут Бирай не сплохует: уж он умеет отличить льва от шакала! Сама предстоящая задача весьма радовала ганту, а вдобавок он заметил среди наемников детей Степи, и так воодушевился, что готов был день и ночь прославлять воскресшего владыку. Тот факт, что полгода назад этот самый владыка громил войска Степи, ничуть Бирая не смущал.

— Ладно, — окончил ганта получасовый рассказ, — недосуг мне с вами, дел по горло. Ты, Низа, смотри, чтоб толстяк завтра был на ногах! Владыка назначил его чашником, а гвардия-то пьет с вождем из одной бочки. Давай, Хармон, подсуетись, добудь нам лучшего вина!

А Низа — большой молодец. Пока Бирай чесал языком, она не хлопала глазами, а взялась за дело. Раздела Хармона до пояса, ощупала ребра, осмотрела синяки, приготовила ветошь для припарок, сбегала к монастырскому брату-лекарю, попросила каких-то трав.

— Откуда ты знаешь, как лечить синяки?

— Славный, если б тебе доставалось столько же, как мне…

Он стал хвалить ее, а Низа отмахнулась:

— Не трать слова на глупости, а лучше расскажи: что тут случилось? Я совсем запуталась: император воскрес или Охотник умер? Мы сдались путевцам или они нам?

Теперь была очередь Хармона произнести речь. Он повел обстоятельный рассказ, изредка прерываясь на стоны и охи. Когда монолог окончился, Низа нахмурила брови, погрызла палец, обдумала ситуацию и сказала:

— С Адрианом, вроде, понятно: когда он упал в реку, то не умер, а выплыл. Чтоб его не убили, ушел скитаться по Степям и новое войско набирать. С путевцами тоже ясно, да не совсем: Адриан — владыка, но у него только ган Бирая, а у Лабелинов — два полка. Кто главнее — не пойму. Но первый вопрос для меня: что мы с тобой теперь будем делать?

Хармон, лучась от самодовольства, пояснил:

— Владыка вернется в столицу, женится на Минерве и снова сядет на трон. Ему понадобятся всякие придворные, министры, вельможи. Я стану министром небесного мореходства, а ты — моей… — он запнулся, когда внезапно, само собою на язык прыгнуло слово «жена», — …моей помощницей.

— Славный, а министр — это кто?

Хармон пояснил.

— А чашник при дворе — это тот слуга, который наливает вино?

— Он самый.

— Как ты успеешь и то, и другое? Думаешь, владыка будет пить совсем мало?

Хармон рассмеялся:

— Наивная моя девочка! Чашником он меня назвал только затем, чтобы спасти от Лабелинов. Видишь ли, лорды не имеют права обижать слуг императора. Адриан хотел защитить меня, потому фиктивно назначил слугой.

— А фиктивно — это как?

Он пояснил.

— Адриан поступил великодушно, — сказала Низа и тут же нахмурилась, почуяв подвох в собственных словах.

— Не думаю, что дело в великодушии. Адриан знает, что я буду ему полезен, потому сохранил меня и приблизил. Девочка моя, Адриан — большой любитель прогресса, всех этих новшеств, чудес науки. А я — единственный в мире владелец великого изобретения!

— Значит, владыка уже назначил тебя министром?

— Еще нет, но дело за малым. Мы с ним просто не успели поговорить наедине.

Чего скрывать: Хармон получил много удовольствия, произнося эти слова. Он, Хармон-торговец, запросто поговорит с императором, еще и наедине! Вот что значит — стать любимцем богов! Отрекся от Светлой Сферы, поклялся жить по правде — и сразу успехи посыпались градом! Даже три удара барона, будь он неладен, можно считать успехом. Хармон год в страхе бегал от Лабелинов — а теперь получил три тычка, и все окончилось. Он под личной защитой императора — кто посмеет тронуть!

Благостные мысли убаюкали Хармона.

— Низа, дорогая, принеси-ка нам чего-нибудь перекусить, а потом будем спать ложиться.

— Конечно, славный. Я лягу тут, рядом, вдруг ночью тебе станет хуже.

Он аж покраснел от удовольствия. Правда, Низа добавила: «Вот здесь, на полу» — но и то приятно. Она ушла за едой, а Хармон погрузился в сладкие мечты и задремал.

Разбудил его звук открывшейся двери: в келью вошел владыка Адриан, сопровождаемый Хагготом и братом Викентием.

— Ваше величество, — воскликнул Хармон, поспешно садясь и роняя с пуза припарки.

— Не вставайте, — благодушно махнул Адриан. — Я зашел всего на минуту, чтобы познакомить вас с братом Викентием.

— Мы знакомы, ваше величество, — кивнул Хармон.

— Да, но вы не знаете того, что брат Викентий служит здесь келарем. Пока мы стоим в Обители-у-Бездны, вам с ним предстоит тесно сотрудничать.

Хармон насупил брови, стараясь понять. Келарь — это, вроде бы, монах, который заведует амбаром и съестными припасами. Хорошо, но что мне до этого?

— Ваше величество, простите, я никак не возьму в толк: что мы будем делать вместе с Викентием?

Адриан назидательно воздел перст:

— Я бы хотел, чтобы вы овладели началами придворного этикета. Не нужно задавать слишком долгих вопросов. Если вы не поняли приказа, скажите только «ваше величество» вопросительным тоном. Я растолкую то, что сочту нужным.

— Но вы же не узнаете, о чем я хочу спросить!

— В этом и суть. Придворное общение подразумевает, что император знает все. А если вы все-таки думаете, будто я чего-нибудь не знаю, то начните со слов вежливости: «изволите видеть» или «честь имею сообщить».

— Эммм…

— Благодарю за науку, — подсказал Адриан.

— Благодарю за науку, ваше величество, — поклонился Хармон, насколько можно поклониться сидя. — Изволите видеть, я не совсем понимаю, над чем мы будем работать вместе с Викентием.

— Ваша непонятливость не делает вам чести. Конечно, над подачей снеди на императорский стол.

— Э… как… ваше величество?..

Владыка печально развел руками:

— Мне ясна ваша озадаченность, ведь обычно этим делом занят штат из тридцати двух слуг. Но в походных условиях и при столь малом дворе, какой имеется сейчас, придется вам справляться втроем. Брат Викентий будет выделять припасы, полковой повар леди Магды — готовить, а вы — подавать на стол. И, разумеется, пробовать все, что ем я.

В этот момент раскрылась дверь, и Низа вошла с подносом, распространяющим весьма приятный запах. Увидев Адриана, она оцепенела.

— Сударыня, — сказал владыка, — я очень рад, что вы присоединились к нам.

Низа покраснела, наморщила переносицу, но так и не нашла слов для ответа.

— Простите, я не знаю, что сказать.

— Главное: не говорите, что вам приятно, — это само собой разумеется. Скажите просто: «ваше величество».

— Ваше величество, — поспешно выпалила Низа.

— Ваш покровитель, славный Хармон, назначен моим чашником, но боится не справиться. Я хочу, чтобы вы помогали ему в деле подачи на стол.

— Я могу, — Низа пожала плечами.

— Для меня честь, — подсказал Адриан.

— Не скажу, что это большая честь, — возразила девушка. — Но лучше, чем мыть полы или танцевать голой.

Владыка одарил ее усмешкой:

— Даже если назначение не сильно вас радует, все равно ответьте: «для меня честь» или «рада служить вашему величеству». Того требует этикет.

Она помедлила.

— Это как сказать «тирья тон тирья», если пришлось убить кого-нибудь?

— Почти.

— Тогда — для меня честь, ваше величество. Но… можно спросить?

Адриан кивнул.

— Я буду помогать славному подавать на стол, вот только одного не понимаю. Разве это входит в обязанности министра?

— Министра, сударыня?..

Хармон истово замотал головой и прижал палец к губам. Но Низа, к сожалению, не смотрела на него.

— Славный сказал мне, что вы сделали его чашником фик… понарошку. А на самом деле, он будет служить министром воздушного мореходства.

Император расхохотался во весь голос. Викентий и Хаггот вторили ему. Хармон готов был провалиться сквозь землю прямо в царство богов.

— Милая сударыня, — начал Адриан, утирая слезы с глаз, — проситься на высокую должность — тончайшее искусство, на постижение которого требуются годы. Пока вы не стали опытным царедворцем, никогда не просите должностей. Просто никогда этого не делайте.

Низа покраснела от подбородка до ушей. Хармон промямлил:

— Ваше величество, простите ее…

— Ее? — усмехнулся Адриан и вышел прочь.

Брат Викентий задержался, чтобы сказать Хармону:

— Император хочет завтракать в восемь, в трапезной. Амбар — слева от ворот, а полковая кухня — у южной стены. И вот, возьмите список любимых блюд владыки.

Несколько дней Хармон Паула вертелся, как игла в руках швеи. Причем швеи, слепой на оба глаза и больной трясучей лихорадкой. Нельзя перечислить, что именно у Хармона не ладилось, поскольку не ладилось все.

Адриан был занят круглые сутки: допрашивал Второго из Пяти и монахов, делал построения войск и переучеты оружия на складах, совещался с Магдой, смотрел в Бездонный Провал, читал священные тексты. Чего он не успевал никогда — это заказать Хармону желаемую трапезу. Торговец вынужденно выбирал блюда из списка любимых, и никогда не угадывал. Адриан язвил за столом:

— Кто, кроме лесных хрюшек, ест грибы на завтрак?.. Гуляш в жару — это прекрасно, если вы больны, и лекарь велел пропотеть… Омлет с козьим сыром — находка для разведчика! Можно подать ароматический сигнал!

Вместе с Адрианом трапезничали леди Магда и Хьюго Деррил. Барон не уставал обстреливать Хармона такими взглядами, что бедный торговец спотыкался и ронял миски с подноса. За столом владыки питались и его новые гвардейцы — Бирай с дюжиной шаванов. Почему-то Хармон был обязан кормить их тоже. Правда, шаваны не были переборчивы в еде, зато ржали по-конски при каждом его неуклюжем движении. А неуклюжих движений Хармон совершал примерно столько же, сколько движений вообще.

На кухне дело шло не лучше. Поваром оказался отставной вояка рыцарского званья, он боготворил барона Деррила — и, соответственно, презирал торговца. Повар как мог портил Хармону жизнь. Если Хармон рано приходил с заказом, повар гнал его прочь: «Не стой над душой, каналья!» Если поздно — кричал: «Какой заказ? Все уже сварено, подавай что есть!» Если Хармону все же удавалось разместить заказ, повар всегда отвечал: «Где я тебе это возьму?» Ответ мог с равным успехом значить как: «Все продукты есть, сейчас сварю», — так и: «Ничего нет, беги на склад, выпрашивай!» Леди Магду и барона Деррила обслуживали ординарцы, повар сначала подпускал их к котлу, лишь затем торговца. Однако император должен был получить свое блюдо первым, так что ординарцы шествовали чинно и важно, а Хармон несся сломя голову, чтобы их обогнать. А после подачи каждого блюда следовало еще одно мучение: дегустация. Хармон должен был отведать всего, что ест император, но ни в коем случае не из тарелок Адриана. Владыка, конечно, ждать не желал, так что Хармон метался, как ужаленный: приносил, ставил блюдо перед Адрианом, кланялся, бросал черпак пищи в свою тарелку, проглатывал с прытью голодной свиньи и галопом уносился на кухню, за новым блюдом. А шаваны ржали ему вслед: «Быстрее, министр, не опоздай в министерство!» О его карьерных мечтаниях знали уже все, от ганты Бирая до последнего наемника из Святых Страусов.

Низа помогала торговцу, как могла. Она взяла на себя две нелегкие задачи: убирать и мыть Адрианову посуду, а также — с рассветом будить Хармона и вытаскивать из постели. Низа помогала и на кухне: сумела наладить общение с поваром и растопить его ледяную душу. Больше того: женским чутьем она порою угадывала, чего именно хочет владыка в данный час при нынешней погоде. Правда, она никогда не пробовала большинства блюд из списка, но по самому звучанию слов ухитрялась выбрать подходящее. Однако успехи Низы не сильно облегчали жизнь Хармону. Все вокруг заметили, что помощница чашника расторопнее и ловчее, чем он сам. Над ним стали смеяться еще чаще: «Недолго тебе в министрах ходить! Тебя уволят, девку назначат!»

Чем и когда питался сам Хармон? Ясно, чем: объедками со стола владыки, разделенными на двоих с Низой.

Впрочем, гадкая его должность давала одно преимущество: Хармон знал, что делается на совещаниях. Все офицеры наемников были южанами, а леди Магда — пускай не шиммерийка, но тоже любила поесть и выпить. Император, в угоду вкусам двора, проводил военные советы за столом — как правило, ближе к полуночи. Не сказать, что Хармон особенно радовался своей привилегии. К вечеру он уже валился с ног и мечтал только о мягкой перине, ан нет, снова скачи галопом, носи вино для ненасытных глоток. Но одного не отнять: он узнавал военные новости из первых уст.

На советы собирались такие люди: Адриан с гантой Бираем, леди Магда с бароном Деррилом и три командира наемных бригад со своими старшими офицерами. Наемничьи вожди представляли ту еще картину. «Лучшая забава — люди», — говаривал когда-то Хармон Паула. Сейчас он славно позабавился бы, если б не был загнан, как почтовый конь.

Один наемный отряд звался полком Пасынков. Командовал им коренастый дородный южанин, отрастивший на себе все виды волос, какие только можно встретить на человеке. Усы срастались с бородой, борода — с бакенбардами, пышная седая грива спадала на плечи и заплеталась в четыре косицы, а под рубахой на груди темнели густые кудри. Этот тип носил булаву, отделанную каменьями, и называл себя Папой — либо Строгим Папой, когда нужно полное имя. Ко всем, кто ниже его чином, Папа обращался: «сынок».

Бригадой Святого Страуса командовал некий капитан Уфретин. У него были совершенно дикие глаза, сплошь покрытые красными жилками, глядящие сквозь собеседника куда-то вдаль. Хармон не видел случая, чтобы Уфретин смог минуту просидеть не шевелясь. Он подергивался, почесывал грудь и предплечья, теребил пуговицы, болтал вино в кубке, пока оно не расплескивалось, а тогда начинал рисовать пальцем в лужице.

Третий вождь — полковник Хорей, командир Палящего Солнца, — выглядел достойным пожилым аристократом. Белоснежный мундир, сверкающие пуговицы, застегнутые вплоть до воротничка, изящная шпага, карманные часы на цепочке. Полковник Хорей был бы светлым пятном среди наемничьей своры, если б не два обстоятельства: беспросветно тоскливое лицо и старая альтесса. Ну да, это Шиммери, тут все ходят с любовницами — но обычно выбирают таких, чтобы не стыдно показать. Селина, альтесса Хорея, давно позабыла тот день, когда еще могла притвориться девушкой. Страсти в ней сохранилось так мало, что язык не поворачивался назвать ее любовницей. Скорей, это был адъютант в юбке. Они с полковником умели общаться взглядами, что, похоже, бесило остальных.

На первом совещании владыка Адриан сообщил: захваченного искрового оружия хватает, чтобы оснастить целый полк. Хорей тут же заявил, что это должен быть его полк, ведь он — лучший в Шиммери. Леди Магда потребовала искру для своего путевского полка, ведь это она захватила очи. Уфретин и Папа не имели аргументов, потому стали спорить особенно громко. Адриан прервал хаос взмахом руки и сказал:

— Нецелесообразно оснащать искрой один полк целиком. Полезней будет выделить в каждом батальоне по две или три роты, блестяще вооружить и обучить их, и сделать ударным ядром. Это сильно повысит боевую эффективность каждой части.

Все согласились с ним, но тут обнаружилась проблема: кто станет обучать искровиков? И сам Адриан, и все присутствующие офицеры умели обращаться с искровым оружием. Но — с благородным: шпагами, кинжалами, самострелами. Главное орудие пехотинца — искровое копье, а никто из офицеров его в руках не держал. Адриан сказал, что отставные имперские солдаты иногда идут на службу в наемничьи бригады. Нет ли здесь таких? Хорей первым вспомнил в своем полку нескольких бывших искровиков. Папа и Уфретин сказали: у нас, мол, тоже такие имеются. На следующий день был назначен смотр.

Смотра искровиков бедняга Хармон, конечно, не видел. Он вообще мало что видел, кроме тарелок с пищей и тарелок без пищи. Но судя по тому, что услышал на совещании, смотр имел успех. Владыка Адриан отобрал дюжину опытных копейщиков, имевших дело с искрой, и назначил их инструкторами. Каждый получил для начала по пятьдесят учеников, так что через месяц армия Адриана и Магды получит уже шестьсот искровиков. Впрочем, главный разговор шел не об этом.

Владыка Адриан окончил серию допросов — и узнал нечто. Нечто касалось Бездонного Провала и деятельности тайного ордена, говорящих Предметов, Звезды и еще — каких-то садовников. Нечто было настолько… Великим ли? Радостным? Обнадеживающим? Тут в точности не понять, поскольку Адриан так и не раскрыл сути. Он сказал:

— Это великий секрет, и пока будет лучше не посвящать вас в него. Но это меняет все понимание прогресса! Мы стремились к одним идеалам — а оказалось, можем достичь намного, намного большего! Скажу метафорически: всю жизнь я мечтал подняться на гору, а теперь оказалось, что я способен взлететь в небеса!

Офицеры не сразу приняли его азарт. Леди Магда сказала:

— Если ваше величество говорит о небесном шаре, то не ждите от него многого. Он даже корову не поднимет.

А ганта Бирай благодушно заметил:

— Мы все знаем, владыка, что ты можешь взлететь. Давеча уже летал на Звезду, теперь вот вернулся.

Но Адриан весь пылал вдохновением. Глаза сверкали, голос звенел:

— Как жаль, что не могу прямо сейчас раскрыть вам тайну! Поверьте же: садовники завещали нам такие знания, которые сделают нас равными богам! Тайный орден шел к этому семнадцать веков, хранил светлую истину, обогащал ее крупицами знаний — и вот теперь весь Поларис стоит на пороге великого свершения! Хотя и не знает того.

— Хочешь сказать, — уточнил ганта, — этот Второй из Пяти и его прихвостни делали что-то хорошее?

— Видят боги, да! Мы все падаем в пропасть, а тайный орден трудится ради того, чтобы вместо падения мы взмыли к вершинам! Максимиановские монахи — святые люди! Они не только несут на себе огромное бремя, но еще и вынуждены беречь тайну, жить в сумраке, становиться изгоями, не получать никаких почестей за свои труды! Завтра я освобожу Второго из Пяти и всех его монахов, чтобы сделать их своими почетными гостями!

Барон Деррил обронил угрюмо:

— Если они такие святые, то зачем нужна секретность?

Лицо Адриана на миг затуманилось печалью:

— Истина, известная ордену, велика и прекрасна. Но в мире слишком много глупцов, неспособных понять ее. Раскрывать тайны мироздания тем, кто к ним не готов, — все равно, что метать бисер перед свиньями.

— Мда уж, дураков хватает, — сказал Уфретин, почесывая шею.

К несчастью, тут владыка пожелал выпить за здравие храбрецов, не боящихся истины. Он потребовал такого вина, какого не было за столом, и Хармон ускакал в погреб, и пропустил кусок разговора. Когда вернулся, беседа уже сменила русло. От теорий перешли к практике: как же достичь прекрасного и великого будущего, обещанного Адрианом? Владыка сказал: для этого нужно как можно скорее попасть в Фаунтерру и снова возвести его, Адриана, на престол. Затем встретиться с другими магистрами ордена и объединить все усилия. Поймать одного человека, который сможет дать Адриану и его союзникам власть над Предметами. А Предметы, в свою очередь, позволят за считанные годы сделать остальное. Уже для наших детей станет явью то, что сейчас — выше самых несбыточных мечтаний!

— Ура! Слава Янмэй! — Заорал Уфретин, заразившись куражом владыки.

— Ваше величество, — спросил Хорей, — как быть с Ориджином? Я полагаю, он не разделяет ваших целей и окажет сопротивление.

Владыка одним взмахом руки отмел преграду:

— Ориджин — несущественен!

— Дааа! — Подхватил Уфретин. — Мой Фури выклюет ему глаза!

— Не побоимся этих сынков! — Добавил Папа.

Хорей переглянулся с альтессой и скромно произнес:

— Виноват, ваше величество, но Ориджин опасен…

— Может, и опасен, — ухмыльнулся владыка, — но не существенен. И Ориджин, и Кукловод — карлики в сравнении с теми титаническими событиями, которые потрясут наш мир! Спустя пару лет нам будет смешно вспомнить этих двоих. Мы со стыдом забудем волнения, вызванные Северной Вспышкой!

Леди Магда спросила:

— Значит, когда мы завершим завоевание Шиммери, ваше величество легко уничтожит Ориджина?

Адриан скривился так, будто услыхал редкую глупость:

— Не вижу смысла ни в том, ни в другом деянии. Шиммерийцы уже дали нам все, что требовалось: очи. А Ориджин и Кукловод займутся взаимным истреблением, пока мы будем вершить великие дела!

— Ваше величество, я считаю…

— Ах, миледи, прошу: расскажите завтра, что вы считаете. Нынешнее совещание затянулось, довольно на сегодня. Господа, пусть вам приснятся сияющие дали, путь к которым ждет нас!

Владыка удалился. Уфретин и Папа вышли следом, совсем пьяные от восторга.

Селина что-то молча сказала Хорею, а тот шепнул леди Магде:

— Миледи, мой вам совет: не дайте сияющим далям ослепить вас.

Магда ухмыльнулась:

— Я примусь за великое будущее только после того, как разберусь с дерьмовым настоящим.

— Боюсь, его величеству нет дела до настоящего. По крайней мере, до вашего настоящего, миледи.

Магда не то хмыкнула, не то хрюкнула:

— Его величество просто смотрит в даль! Ясное дело, что сначала надо разбить Ориджина. Владыка не может этого не понимать.

— И в этой связи, — вставил барон, — меня смущает план его величества. Кем бы ни был Кукловод, разве он…

Тут Деррил заметил, что Хармон не слишком расторопно уносит кубки.

— Ты почему еще здесь?! Пшел вон, мерзавец!

Третье совещание резко отличалось от предыдущих. Адриан пришел не один: сперва в трапезную вторгся порыв ледяной метели, затем влетела черная грозовая туча, озаренная вспышками молний, а уж потом вступил владыка.

— Пускай тьма сожрет всех мятежных псов! — с этими словами Адриан бросил на стол письмо.

Все по очереди прочли его, ухитрился взглянуть и Хармон, пока наливал Бираю вина. То было послание из столичной обители ордена, адресованное Второму из Пяти. Под непонятной строкой шифрованных знаков шел перевод на человеческую речь, выполненный Вторым:

«Еретики напали на Прощание. Ограблена усыпальница Ингрид, похищен Предмет. Ориджин объявил войну Кукловоду.

Суд установил, что тело Адриана таковым не являлось. Вероятно, Адриан жив. Палата проголосовала за его низложение. Адриан назван тираном, еретиком и преступником. Минерва у власти временно, будут выборы нового владыки»

Известия потрясли офицеров. Один лишь капитан Уфретин нашел, что сказать:

— Вот сволочи, ваше величество!

— Мало назвать их сволочами, капитан. Нашу Империю рвут на части две банды отъявленных злодеев. Одна посмела вторгнуться в святая святых, осквернить и ограбить могилу моей матери! Этим мерзавцам не должно быть места под луной! Но тем временем вторая банда заседает в Палате, прикидываясь лордами. Низложить законного императора, получившего власть от богов и Праматерей? Избрать нового владыку?! Если это не бред безумца, то — циничный преступный замысел, который погубит всю страну!

— Смерть гадам! — заорал Уфретин. Шаваны и наемники (за вычетом Хорея) охотно его поддержали.

Адриан заговорил, меряя зал тяжелыми шагами:

— Вчера у нас могли быть сомнения в планах, но сегодня любые колебания — преступны. Наш святой долг — немедленно выступить на Фаунтерру и разгромить это злодейское гнездо! Мы выступим скорым маршем в Сюрлион, где захватим корабли и двинемся в столицу. Когда две банды схватятся между собой, мы ударим им в спины и уничтожим обе. Всякому злодею, кто пытается погубить Империю Полари, мы ответим огнем и железо!

— Слава владыке! Слава Янмэй!

Все забыли и про вино, и про Хармона. Торговец тихонько стоял под стенкой и наблюдал. Он заметил, как люди разделились на два лагеря. Шаваны и Папа, и Уфретин, и даже барон Деррил вспыхнули жаждой крови. Приказ Адриана громить злодеев они приняли с восторгом и тут же унеслись мыслями в будущие планы. Уфретин вызвался устроить налет на портовый Сюрлион, захватить корабли и удержать до подхода основных владычьих войск. Папа обещал призвать под свои знамена не меньше трех тысяч новых солдат:

— Ваше величество, наемные мечи Юга испокон были дружною, братской родней. Да, распри между нанимателями вынуждают нас скрещивать клинки между собой, но душами-то мы едины. Ради святого дела защиты Империи каждый свободный воин с радостью обнажит меч. А я, Папа, разошлю вестовых ко всем своим сыновьям и велю им собраться в Сюрлионе. Ваше величество ахнет, когда увидит в сборе всю мою дружную семью!

Ганта Бирай тоже предложил помощь:

— Не буду врать, владыка: Степной Огонь скорей откусит себе руку, чем станет сражаться за тебя. Но есть в Степи знатные ганты, не слишком довольные Мораном. Один из них — ганта Корт. Я пошлю к нему человека и попробую убедить его встать на твою сторону. Моран сейчас хром и слаб — отличное время сменить вождя!

Барон Деррил попросил слова:

— Ваше величество, я пошлю шифрованное сообщение моему сеньору. Герцог Лабелин подготовит для вас дополнительные войска, они будут ждать в Грейсенде. Каждый честный рыцарь Южного Пути с радостью обнажит меч во имя вашей победы!

Леди Магда кашлянула. На нее не обратили внимания, и она кашлянула более настойчиво.

— Миледи желает высказаться?.. — рассеяно бросил Адриан, глядя в карту Полариса.

— Да, ваше величество. Я имела иной план и хотела бы его осуществить. Мне думается, будет лучше завершить завоевание Шиммери, захватив главные города — Оркаду и Лаэм. Очевидно, скоро сюда явится этот гов… его высочество принц Гектор. Лишившись столицы и армии, он будет вынужден сдаться. Мы сдоим с него столько монет, сколько сочтем нужным, а затем подпишем мир. И тогда, покончив с одной войной, начнем другую. Так будет лучше с точки зрения стратегии.

Полковник Хорей одобрительно кивнул, но остальные удивленно воззрились на толстуху.

— Миледи, — сказал Адриан, — не ваше дело — рассуждать о стратегии. Вы несведущи в военных вопросах, так оставьте это опытным полководцам.

Магда возразила:

— Ваше величество, победа над Шиммери нужна была мне затем, чтобы получить деньги, очи и наемных солдат. Я планировала со всеми этими трофеями прибыть в Южный Путь и вернуть свои земли, завоеванные Ориджином: выкупить их, если нетопырь назначит приемлемую цену, или отбить их, если цена окажется непомерной. Но, ваше величество, я прошу прощения, однако…

Магда пожевала губы и шмыгнула носом, набираясь духу для следующих слов:

— …однако я не планировала атаковать Фаунтерру!

Адриан остановился прямо над нею, смотря на толстуху сверху вниз, давя ее к полу чугунным взглядом.

— А я не планировал падать с моста в вагоне поезда. Рыскать по Империи с отрядом шаванов, спать на сырой земле, якшаться с колдуном, рисковать жизнью! Я, тьма сожри, не только в планах, а даже в кошмарных снах не видел дня, когда мне сообщат, что меня… низложили! Судьбе чихать на ваши планы, миледи. Судьба требует действий, и мы их предпримем. Завтра мы выступим в Сюрлион, а оттуда — в столицу!

Хармон Паула получил немалое удовольствие, глядя в этот миг на Магду Лабелин. Ее лицо покрылась пунцовыми пятнами, рыхлые щеки задрожали, рот округлился по-рыбьи.

— Желаете возразить, миледи? — осведомился Адриан. И отвернулся от нее, не ожидая ответа.

Меч-2

28 мая — 3 июня 1775 г. от Сошествия

Уэймарский замок

Один сбежал уже под утро первой ночи. Ну, как сбежал…

Граф поставил на ворота пару часовых. Когда первый отлучился по нужде, второй отпер калитку — и айда. На его вопли сбежались все, кто не спал. Солдатик сделал ровно три шага, а потом угодил в капкан. Натуральный медвежий капкан. Нога так и хряснула.

Вместе со всеми пришел и лорд Мартин. Расплылся в улыбке, наглядно пояснил, как нужно ловить зверя. Глядите, — сказал, — перед воротами ровная дорога, капкан заметен даже ночью. Нужно вырыть небольшое — на штык лопаты — углубление, туда положить зубатого, взвести, сверху накрыть мешковиной, да еще припорошить пылью. Тогда будет почти незаметно, а в темноте — так совсем.

Солдатик корчился и выл, умолял о помощи, клялся, что бежать и не думал, а вышел только поглядеть, чего ценного осталось от убитых кайров. Глупая была клятва: его вещмешок валялся рядом, прямо в ямке-ловушке. Лорд Мартин велел снять капкан с его ноги, а солдату сказал: убирайся. Хотел бежать — так и беги, давай, чего уж. Солдат: куда я побегу, нога же, кость наружу! Лорд Мартин: вот именно, на кой ты нам теперь? Безногие воины даром не нужны! Пригрозил ножом — солдат пополз, волоча обломок. Ох, и медленно: фут ползет, минуту воет. А до ближайших домов — ярдов двести. Лорд Мартин развлекался какое-то время, потом заскучал, сказал всем: ладно, давайте в замок, закрыть ворота. Унес капкан, ласково поглаживая: хороший зубастик, славный!

А беглец, видимо, дополз до улицы и встретил помощь, или просто помер в таком месте, что со стены не видать. Джоакин его не жалел — был это дурак и трус. Дурак потому, что ясно же: первого дезертира накажут строго, в назидание. Трус потому, что сбежал так рано. Только первые сутки. Воздух еще не наполнился отчаянием, безнадега еще не схватила за глотку, солнце не почернело в небе — а он уже затрясся.

Первый день после предательства Ионы прошел так хлопотно, что не только страх, а имя свое забудешь. У всех в замке дел было по горло, все сбивались с ног.

Самым тяжким бременем стали раненые. Их имелось пять дюжин, половина в очень скверном состоянии, а лекарь лишь один. Многие шли ему в помощники, но одни умели так мало, что годились лишь принести-унести, другие падали с ног от бессонной ночи, третьи — кто помягче душой — недолго выдерживали в лазарете. Там стоял вой, стон и смрад, туда ныряли, как под воду, задержав дыхание. А гарнизон-то ничтожно мал, люди ценнее золота! Рыцари графа ловили всякого, кого замечали без дела, и швыряли в лазарет — на помощь. Лекаря тиранили по-злому: чтобы всех до единого поставил на ноги! Каждое копье нужно в строю! Тот молча головой качал. Какое там — всех! Спасти бы больше половины!..

Джоакин и сам зашел помочь, выдержал на перевязках пару часов. Потом родилась в голове одна мыслишка: почему граф Шейланд сумел спасти Иону, а Гарри Хога — нет? Неужели гадюка-изменница ему ценнее, чем верный слуга и защитник?

Минуло то время, когда Джо стеснялся лордов. Он отправился за графом, чтобы задать вопрос, но Виттора не нашел, а встретил лорда Мартина. Сказал ему: в лазарете скверно, милорд, а у вашего брата имеется целительный Предмет. Так не соизволит ли граф прийти и помочь раненым? Мартин скривился с явным сомнением. Джо тоже сомневался: ведь граф не спас Гарри, а Иону — с большой неохотой. Но очень хотелось, чтобы Виттор все-таки пришел и помог раненым. Неприятно было бы служить человеку, который этого не сделает. Даже Аланис — уж на что дрянь! — а все же ходила за ранеными в осажденном дворце. Джоакин стал убеждать Мартина — и тот поддался. Похоже, Мартин и сам не во всем понимал брата. Сказал:

— Вит не любит своими руками браться за Предметы. Но здесь твоя правда: солдатики нужны здоровыми. Поговорю с ним.

Спустя час Мартин привел в лазарет Виттора. На лице графа имелся платок, умасленный благовониями, но это не помогло: Виттора стошнило почти сразу. Он велел отгородить ширмами закуток у открытого окна, и туда заносить раненых — на лечение Предметом. Так граф защитился от вида страданий и дурных запахов, а от криков и стонов заткнул уши ватой. Джоакин стал носить пациентов и так сумел увидеть Предмет в действии.

Тот представлял собою несколько перстней, одетых на пальцы графа и связанных нитями, как паутиной. Предмет умел все, что может медицина. Он сращивал ткани почти мгновенно, резал лучше любого скальпеля, прижигал гнойники и язвы, устранял боль. Предмет мог даже склеить переломанную кость!

Но, как и Перст Вильгельма, целительный Предмет являлся лишь орудием, и требовалось большое умение, чтобы его применять. Первым делом, когда приносили раненого, граф Виттор отключал его боль — чтобы не дергался и не вопил. Это удавалось с большим успехом, раненые чуть не смеялись от облегчения. Однако потом начинались трудности. Граф мало что знал об анатомии, дрожал от омерзения, корчился от приступов тошноты. Порою он вовсе не мог смотреть на рану, а действовал наощупь. Предмет в его руках часто промахивался: резал здоровую ткань вместо больной, сращивал не то и не с тем, обжигал там, где надо остудить. Из пяти раненых, доставленных на операцию, граф Виттор помог двоим, а трем сделал только хуже. Последний случай вышел самым чудовищным. У раненого имелась дырка в шее — очевидно, от стрелы. Пытаясь заживить ее, граф сжал края раны пальцами и случайно надавил на дыхательное горло. И Предмет… заставил горло срастись! Раненый забился в агонии, стал задыхаться, но причину поняли не сразу. А когда сообразили, было уже поздно — бедняга помер.

Граф не выдержал такой неудачи, вскрикнул в сердцах и ринулся прочь. Мартин поймал его за руку, стал убеждать. Виттор оттолкнул: «Смысла нет! Вреда больше, чем пользы!» Мартин ответил: «Ну, одна-то польза будет!».

Встал посередке лазарета и громко объявил:

— Моего брата благословили боги! Они дали ему силу, того, унять ваши страдания! Сейчас он пройдет вдоль рядов и сделает, чтобы не болело! Славьте графа!

И Виттор сделал то единственное, что умел хорошо: обезболил все раны. Когда уходил, вслед ему хором неслись крики благодарности. Боевой дух в лазарете взлетел до небес.

— Слава графу Шейланду!

В первый день Джоакин не раз слышал эти слова: слава графу! Когда Виттор велел снять с мертвых кайров все ценности и поделить между своими солдатами. Когда закатники уехали в Сайленс, а граф сказал во всеуслышание: «Наши добрые друзья вернутся со всем войском генерала Ориса!» Когда над голубятней одна за другой взлетали птицы, и Мартин говорил: «Мы созываем всех союзников! Идовы северяне получат по зубам, если только сунутся!» Когда лучники попросили взглянуть на Предмет, и граф велел вышвырнуть за стену труп кайра, а затем дотла испепелил его в три выстрела. Слава графу! Слава Шейланду!

И двор к концу дня вылизали до блеска, и несколько раненых сумели выйти из лазарета на своих двух, а лучники отоспались после боя, и теперь похвалялись наперебой: «Я пристрелил кайра! Прямо в глаз!.. А я — двоих!.. А я изменнице в ногу попал! Да, это был я, без меня сбежала бы стерва!» Та радость, которую ночью питал один лишь Мартин, теперь заразила всех, кроме вдов. Мы победили, мы стоим, они лежат. Мы разбили Ориджинов — не так уж и сложно!

…Но то был первый день.

В день второй повеяло дурными новостями. Утром граф вышел мрачный, как туча. Джо спросил у Айви, в чем дело. Тот начал: «Союзник…» — потом спохватился: «Не думаю, что это для твоих ушей». Но Джо и так уже понял: крупный союзник отказал графу в помощи. Вряд ли генерал-закатник, послы еще не доскакали до него, — но кто-то не менее ценный.

Потом явилась делегация из города: бургомистр, шериф, несколько цеховых старейшин. Схватка в замке, должно быть, подняла в городе большой переполох. Старейшины и вчера являлись с вопросами, но граф их не принял — не хотел показывать замок, залитый кровью. Сегодня двор уже блестел, бодрые лучники расхаживали по стенам, раненые молчали — граф обезболил их с утра. Словом, не стыдно было впустить гостей.

Однако разговор со старейшинами вышел не самым радостным. Джо слышал его кусками, другое угадал по лицам и недомолвкам, а кое-что подсказал Айви — в общем, сложилось. Граф поведал старейшинам, как он был предан и атакован женой, как Ориджины проявили неслыханную подлость, но были разбиты благодаря богам и их дарам. Граф заверил старейшин, что в его руках не один говорящий Предмет, а целое множество, и верный ему отряд святых воинов уже скачет сюда, как и армии союзников, так что враги не имеют ни единого шанса пробить стены Уэймара. Граф требовал от городских властей содействия. Во-первых, утроить стражу, ускорить тренировки, усилить вахту на стенах. Во-вторых, организовать строительство оборонных орудий — камнеметов, смоляных котлов, искровых сетей. В-третьих, изловить и передать ему, графу, всех дезертиров, которые посмели сбежать в страхе перед северянами. Ну и, разумеется, поймать и казнить того единственного кайра, что чудом сумел спастись.

Старейшины дали очень вежливый, но не слишком приятный ответ. Из сотни дезертиров, покинувших замок, некоторые уже убрались из города, зато другие пьют в трактирах и балуют зевак неслыханными россказнями. Ваша милость, это же уэймарцы: кто знает новость, тот не смолчит. Говорят они, якобы, ее милость леди Иона проявила неслыханное благородство: отпустила живыми-здоровыми всех, кто пожелал уйти, даже того парня, который метнул в нее копье. Говорят еще, миледи вела себя так храбро, что не снилось и Агате: в нее стреляли огнем, земля горела под ногами — а она даже не дрогнула. Ваша милость должны понять: город знает, что леди Иона предала вас, но город восхищается леди Ионой.

Граф возразил: что с того? Это мой город, а не ее!

Ничего, — ответили старейшины, — мы лишь доводим ситуацию до сведения вашей милости. Кроме того, — сказал шериф, — найден след спасшегося кайра. Его видели на голубятне у Портового базара. Без малейшей жалости он убил трех человек, попавшихся на пути, но отчего-то пощадил птичника и его сынишку. Они сообщили, что северянин отправил несколько птиц — по две в Лабелин и Фаунтерру, и записки составлял сам, так что содержание неизвестно. Однако северянин чуть не рыдал от горя. Не сдержавшись, он рассказал птичнику с сыном, что леди Иона сражалась, как богиня, но ее обманули и вынудили покончить с собою; она умерла у него на глазах. Отсюда ясно, ваша милость, что во всех четырех письмах говорилось о ее смерти, и нынешним вечером герцог Ориджин уже все узнает. Очевидно, он придет с войском, чтобы отомстить за сестру. Считает ли ваша милость, что городская стража, пусть даже оснащенная котлами и камнеметами, сумеет остановить кайров? А тот отряд воинов с Перстами, упомянутый вашей милостью, — далеко ли он находится и когда прибудет?

Граф ответил: за исключением предательства Ионы, все происходило, происходит и будет происходить согласно моему плану. Не нужно бояться Ориджина, ибо он — серпушка и глупец. Стоит графу разыграть главную карту, и Ориджин исчезнет, а его войско растает, как снег! Можно купить мечи и копья, но одного купить нельзя — с этими словами граф постучал себя по лбу.

Старейшины ответили очень аккуратно: мы полностью верим вашей милости, ибо не имеем никаких причин не верить, ведь ваша милость всегда столь успешно заботились о городе! Однако мы боимся, что смерть леди Ионы сделает северян очень злыми и глухими к доводам рассудка. Даже самый умный расчет не остановит разъяренную толпу, а Уэймар — уж простите, ваша милость, — меньше Лабелина и Фаунтерры. Если герцог сумел взять и Лабелин, и Фаунтерру, будучи не особенно злым, то теперь, разгневанный смертью сестры…

Иона жива, — оборвал граф.

Он повел старейшин в спальню жены. Посреди обгорелой дочерна комнаты стояла новая койка. На ней, прикованная цепью, лежала северянка. За сутки она так и не пришла в сознание. Лицо, прежде бледное, стало желтым, как дешевый воск. Но Иона дышала. Служанка поила ее водой с сахаром, приподняв голову и засовывая ложку глубоко в рот. Горло сокращалось, сглатывая пищу.

Граф сказал: видите, она жива, поскольку я так решил! Своим предательством она заслужила самой худшей смерти, но я своими руками вернул ее со Звезды. Глядите!

Без стеснения он сдернул покрывало с груди жены и показал рубец от раны, которую вчера залечил. Добавил: если герцог прислушается к доводам разума, я отдам ему сестру; а если будет невежлив, сожгу ее живьем у него на глазах!

Старейшины ушли под сильным впечатлением. Их потрясло могущество лорда, способного как убить, так и вернуть к жизни; еще, их несколько успокоило наличие живой заложницы. Однако читалось на их лицах и другое чувство, непонятное Джоакину: не то растерянность, не то благоговейный страх.

Когда старейшины ушли, начались похороны.

Мастер Сайрус подготовил первую группу покойников и выдвинулся за стену, на замковый погост, чтобы предать их земле. Джоакин провожал в последний путь Гарри Хога и с большим почтением наблюдал за работой Сайруса. Могильные колодцы были уже подготовлены: мастер еще вчера каким-то чудом организовал людей на рытье. Имелись надгробные камни. Надписи, конечно, не высечены, а пока просто намалеваны краской, но камни — настоящий гранит! Имелись и гробы. Как только мастер успел их сколотить за ночь или заказать в городе!.. Имелись положенные плакальщицы и свечи для поминальных огней, и даже цветы. Над каждым покойником мастер Сайрус сказал слово, похвалил мертвеца, как подобает. Дал время священнику для молитв, а друзьям — для прощаний. Похороны прошли идеально. Наверное, каждая душа, что смотрела на них со Звезды, осталась польщена.

Джоакин распрощался с Гарри. Сказал: спасибо, что ты был мне верным другом, хотя знал меня так мало. Сказал: ты был славным парнем. Может, кто-нибудь скажет, что плохо убивать людей Предметами. Но ты молодец, что не дрогнул, а начал стрелять. Без тебя нам бы всем — конец.

Когда опустили гроб, бросил горсть земли в колодец, зажег свечу на камне, утер влагу с глаз и собрался уходить, но тут вышло замешательство.

Сам граф Шейланд тоже пришел попрощаться с цирюльником, и мастер Сайрус после похорон обратился к лорду с вопросом:

— Ваша милость, как быть с северянами? К великому сожалению, мне плохо известны их погребальные обычаи. Каюсь, тут мое мастерство имеет изъян. А хоронить покойника вопреки обычаю — это все равно, что плюнуть на грудь Ульяне Печальной. Не прикажете ли сохранить тела в леднике и с оказией отправить в Первую Зиму?

Граф уставился на него с удивлением:

— О чем вы, мастер? Какие похороны?! Бросьте их свиньям!

Сайрус долго глядел на графа, но все не мог уловить смысла сказанного. Тем временем Мартин кое-что подсказал брату, и тот изменил приказ:

— Верно, сделаем назидание для горожан. Пусть видят, что бывает с моими врагами! Вколотите столбы вдоль рва, чтобы видно было с улиц, и развесьте трупы.

Мастер Сайрус нахмурился:

— Простите, милорд, но это же приведет к обидному для покойников результату. Под влиянием мух и ворон тела приобретут неприятный вид, скоро на них нельзя будет смотреть без содрогания. Души умерших оскорбятся, если глянут со Звезды и увидят такое зрелище!

— Тьма сожри, тем лучше! Пусть они там, на Звезде, лопнут от обиды! Развесить по столбам!

— Ваша милость, никак невозможно, это злейшее нарушение порядочка!

Ситуация зашла в тупик. С одной стороны, похоронщик был всего лишь простолюдином, и граф мог плетью научить его покорности. Но с другой, Сайрус являлся подлинным мастером своего ремесла, весьма нужного в данную минуту. Кроме того, Сайрус, как и лорд Мартин, сохранял полное спокойствие в эти дни, подавая всему замку пример стойкости. Было бы глупо вывести из строя столь ценного человека.

Сошлись на компромиссе, который предложил один из рыцарей: повесить на столбах только двенадцать кайров, а греев оставить в холоде и похоронить позже. Граф согласился на это, поскольку все равно не имел достаточно людей для установки целых сорока столбов. Мастер Сайрус скрепя сердце признал, что кайры участвовали в предательстве леди Ионы и потому должны понести посмертное наказание. Но уж греи — люди подневольные, и их он точно в обиду не даст.

Копатели трудились до поздней ночи и успели поставить семь столбов. Чтобы облегчить работу воронам, северян раздели донага, однако оставили главную примету кайров. На столбах повисли голые трупы с двуцветными тряпками на плечах.

Это зрелище стоило графу двух человек из гарнизона. Пара копателей просто исчезла без следа. На следующий день граф объявил, что послал их с важным поручением, но люди поняли, в чем дело. Кое-кто слышал, как эти двое волокли на столб последнего кайра и шептались меж собою:

— Нетопыри такого не простят. Бежать надо…

Третьим утром в замок явился вооруженный отряд. Пятнадцать воинов — довольно крепких, на взгляд Джоакина, — а с ними невысокий тип в круглых очках и с холеными усиками. Этот парень носил жилет и сюртук, весьма подходящие какому-нибудь клерку. Имя он имел соответствующее: Перкинс. Скажи кому-нибудь: «Вообрази-ка парня по имени Перкинс» — опишут тебе кабинетную крысу с протертыми локтями и учетною книгой подмышкой. Этот был именно таков.

Граф пригласил Перкинса в кабинет, а заодно — Джоакина и Айви в качестве своих охранников. Там он повел с гостем занятный диалог.

— Почему столько?

— Тревожно, милорд.

— Что так?

— То да се, брожения. Говорят много.

— Бегут?

— Нет, милорд. Но и очередей нет.

— За гречкой?

— И за мукой, и за солью.

Клерк с графом переглянулись так хмуро, будто один сообщил, а другой услышал крайне печальную новость. Джоакин, хоть и должен был молча охранять графа, все же счел нужным вмешаться и подбодрить:

— Милорд, это же хорошо, что нет очередей за продуктами питания. Значит, мещане чувствуют уверенность в будущем!

Двое снова переглянулись, клерк спросил:

— Он самый, милорд?

— Как видишь.

— Посвящен?

Граф оставил это без ответа и повел дальше странную беседу:

— Нужны кулаки.

— Приходят. Стало больше, чуют потребность.

— Надежные?

— Как дырявый мешок.

— А для внутренних?

— Между стенами?

— Ага.

— Так да, можно.

— Нанимай. Не жалей кармана.

— Голову дадите?

— Дам Берта. Добавь своих.

В их беседе возникла пауза. Перкинс поднял взгляд на Джоакина:

— Что ты понял, служивый?

Джо усомнился: стоит ли отвечать на вопрос, заданный пренебрежительным тоном. Присмотрелся к Перкинсу получше. Невзрачною внешностью и умными глазенками тот напоминал цирюльника Гарри. Беседовал с графом накоротко, доверительно. Видимо, он также был приближенным Шейланда, а может, и носителем Перста. Джоакин сказал учтиво, но не роняя себя:

— Сударь, я с радостью отвечу вам, но сперва хотел бы понимать, с кем имею дело.

Перкинс пожал плечами:

— Никакой тайны. Управитель центрального отделения банка.

— Того, что на озере?

— Юноша… — усмехнулся Перкинс. — Так что же ты понял из наших слов?

Джо вопросительно глянул на графа, тот кивнул — ответь, мол.

— Гм. Я понял, что милорду требуются бойцы, а вы можете их нанять в большом количестве, но не надежных. Милорд велел нанимать, поскольку придумал им какое-то применение. Сказал, что пошлет с вами Берта, дабы тот управлял процессом найма.

— Это все, что ты уловил?

— А что еще было?..

Не ответив Джоакину, Перкинс повернулся к графу.

— Милорд, нужно перепрягать?

— Сам как думаешь. Если сбруя порвалась.

— Что перепрягаем?

Граф вздохнул весьма мрачно.

— Подчистую. Копытнуло так, что телега кувырком.

— Ничего, милорд, проедем.

— Проедем… Когда перепряжем. Значит, такое. Языки загнать за зубы — это раз. Кем хочешь, но прытко. Заодно проверь мордатого: я ему велел. Два: возьми лохань и шустро к синему.

— Я?

— Нет, голову пошли. Синий мне нужен. Верни ему яблоко.

— Но как же…

— Я сказал: перепрягаем! Сдохла кобыла!

— Виноват, милорд. Не схватил.

— Три: дергай сеть, пришла пора.

— Милорд, горит же. Не лучше ли свернуть?

— Свернуть не успеем, порвут. А вот дернуть еще можно.

Тут Перкинс снова поглядел на Джо.

— А теперь что ты уловил?

— Сударь, если моя задача в том, чтобы все понять, то вам стоит выражаться яснее. Путаница в приказах не доводит до добра. Кроме того, я готов получать распоряжения от милорда, а не от вас.

Граф одарил его благосклонным взглядом:

— Благодарю, Джоакин, вы совершенно верно понимаете свою службу. Однако прошу: ответьте Перкинсу.

— Ну… Очевидно, кобыла сдохла — означает смерть некоего человека. Из-за этого перевернулась телега — стало быть, не доставлен важный груз. Умершего человека требуется заменить, и милорд велит вам испытать на его роль некоего мордатого, а затем синего. Кто понимается под синим и мордатым — этого не могу знать.

Никак не среагировав на слова Джо, Перкинс вновь заговорил с графом:

— Что дергаем в первую?

— Рви бельевые веревки, ужасно мешают. Хочу, чтоб ничего не сохло!

— Вы от себя?..

— Я от себя уже крякнул, добавь по своим. Сначала веревки, потом засевай. Засевай все поля, куда достанешь.

— Богами?

— И крысами. Прытко. Сей, пока сеется. Недолго осталось, скоро завоет.

— Когда завоет, милорд?

— Думаю, сегодня. Блоха сразу выпрыгнула.

Перкинс снял очки, с хмурой медлительностью протер стекла.

— Однако, быстро.

Граф буркнул что-то в ответ.

— Кем закроемся? — спросил Перкинс.

— Тут без перепряга. Катим по колее.

— Так ведь…

— А как еще!

— Виноват, милорд.

Перкинс надел очки, поморгал, вновь снял и принялся протирать.

— Милорд, не стоит ли вам… перекабаниться?

— На камень?

— Ну… или прочь.

— Прочь… — граф пожевал губы. — Нельзя прочь, никак. Первый встречный навертелит. Слишком рано телега грохнулась… Слишком громко волк завоет.

— Ладно… А хоть на камень — закабанитесь? Здесь-то… ну…

— Думаю, Перкинс, потею. На камне спокойней, но на виду. С обеих сторон: отсюда мешки, оттуда лебеди.

— Нет лебедей!

— Это пока. Скоро приплывут… А от мешков польза, пока мы здесь. На камне ее не будет.

— Милорд, — сказал Перкинс, — дыряво все.

— Дыряво, — ответил граф. — Но проедем.

Они оба глянули на Джо, и тот уже без понукания признал:

— Милорд, я понял немногое. Ситуация скверная, Перкинс предлагал некую передислокацию, вы отказались. Остальное — простите, не уловил.

— Ты — хороший солдат, — сказал Перкинс. Почему-то добавил: — Локоть.

А граф спросил у клерка:

— Носишь обручку?

Тот хлопнул себя по рукаву. Граф кивнул и повторил движение Перкинса.

Затем они распрощались. Пятнадцать воинов, приведенных клерком, остались в замке под руководством Рейнольдса — опытного рыцаря графа. Сам клерк уехал в свой банк вместе с другим рыцарем — Бертом.

Джо при первой возможности спросил у Айви:

— Центральное отделение банка — то, которое в озере стоит?

— Оно и есть.

— И этот Перкинс им командует?

— Кто ж еще.

— Там целая крепость! Выходит, он — важная птица!

— Еще какая.

— По лицу не скажешь.

— Это уж точно, — хохотнул Айви. — Кстати, ты ему понравился.

— С чего ты взял?

Айви пожал плечами — мол, по опыту знаю.

Позже этим днем прибыл другой гость. Он звался бароном Доркастером и настолько отличался от Перкинса, что служба одному господину была их единственной чертою сходства.

Барон Доркастер, хоть и не вышел ростом, но сразу бросался в глаза. Его выделяла голова идеально яйцевидной формы с зеркальною лысиной, а также красный камзол, настолько кричащий, что позавидовал бы любой гвардеец. Барон привел с собой не пятнадцать воинов, а добрых двести, в том числе полсотни рыцарей. В противовес немногословному Перкинсу, барон без умолку болтал:

— Милорд, какое счастье видеть вас целым и невредимым! Мы были в ужасе, в подлинном кошмаре, когда узнали, что сотворила ваша супруга. Как только боги стерпели такое предательство и не разверзли землю под ее ногами! Мои дочки плакали всю ночь, я никак не мог их успокоить. Сын поклялся, что возьмет меч и станет бить северян до тех пор, пока не исчезнет со свету их волчий дух. Милорд, мы вам приносим самые искренние соболезнования и заверяем, что готовы сражаться за вас до последней капли крови!

Эта сцена разыгралась в воротах замка. Графское воинство располагалось у него за спиною, во дворе, а баронское — снаружи, на подвесном мосту и подъездной дороге. Потому большинство воинов не разобрало пафосную речь барона, но тот учел плохую слышимость и в кульминационный момент выхватил из ножен меч: «Слава графу!» Рыцари барона, конечно, повторили его жест и клич. Сталь так и лязгнула, солнце сверкнуло на клинках, голоса грянули хором:

— Слава графу!

Обитатели замка воспрянули духом: серьезная подмога пришла! Однако граф отчего-то не впустил во двор большинство вновь прибывших. Разрешил войти только барону с дюжиной рыцарей, а прочих оставил за воротами. Как и утром, граф пригласил гостя в свой кабинет, взяв для охраны Джо и Айви. Барон Доркастер также взял с собой двух телохранителей, граф нехотя позволил это, чтобы не обижать вассала.

В кабинете тон беседы несколько сменился. Барон еще разок выразил сочувствие, пару раз поклялся в преданности, пошутил о северянах, которые ничего толком не умеют — даже предавать. Однако Шейланд слушал угрюмо и прервал словесный поток барона вопросом:

— Почему только двести? Вы должны были собрать под свои знамена все войска с берегов Торрея, а это около тысячи копий.

— Видимо, горе так смутило вас, милорд, что вытеснило из памяти: вы же прислали мне птицу позавчера! Войска всех вассалов никак не могли успеть так быстро. От Предлесья дней шесть пути, никак не два!

— Ваша собственная дружина составляет триста человек. Почему привели двести?

— Но мой сын и две крохи-дочурки остались в замке! Как я мог оставить детей без защиты в столь тревожное время? Эх-хе-хе, милорд, пока вы не обзаведетесь собственными детьми, не поймете, что такое отцовское беспокойство! С другой стороны, нужно благодарить Праматерь Софью, что это предательское отродье, звавшее себя вашей супругой, так и не понесло приплода. Каким стал бы ребенок, рожденный от такой матери!..

Если Доркастер хотел заболтать графа, то не преуспел. Шейланд сохранил полную трезвость мысли.

— Барон, а почему вы не привели сюда детей? Если б вы взяли с собой самое дорогое, то показали бы этим правдивость слов: мол, вы со мною до первого вздоха, или до последней капли — как вы там сказали?.. Вам бы пришлось биться до конца — если не за меня, то за своих дочек. Однако вы оставили их дома. Это очень удобно, если придется быстро уносить ноги из Уэймара.

— Но милорд, как вы можете! Славное имя Доркастеров не совместимо с бегством!

— Однако очень совместимо с хитростью и поиском выгоды. Почему все-таки вы прибыли сами, не взяв никого другого из вассалов? Барон Корбиндейл всего в дне пути от вас. Подождав один день, вы привели бы вдвое больше солдат. Отчего нет?!

— Эх, милорд… Как мне грустно слышать…

Барон поднял руки и печальным жестом огладил лысину. Как вдруг… Джо не успел ничего понять, а уже отбивал удар. Оба баронских воина атаковали графа. Они не обнажали клинков, ринулись с голыми руками, потому вышло очень быстро. Айви едва успел шагнуть наперерез, как получил кулаком в глаз и упал. Дернул врага за ногу, тот грохнулся на пол, они покатились, пыхтя и пытаясь придушить друг друга. Джо повезло: успел уклониться от первого удара и толкнуть врага в бок. Тот сбился с пути, пролетел мимо графа, развернулся, схватился за нож. Пока оружие не вышло из ножен, Джо прыгнул на врага, всю массу тела вложил в удар плечом. Баронский воин отлетел к стене, приложился затылком о книжную полку, но не вырубился, поскольку — шлем. Пришлось дважды добавить ему кулаком в лицо. За вторым ударом хрустнуло, брызнула кровь, враг осел на пол, зажимая нос. Джоакин повернулся к барону.

Доркастер с обнаженным мечом атаковал Шейланда, а тот маневрировал так, чтобы закрыться от барона письменным столом. Граф не пытался ни сбежать через дверь, ни взяться за оружие. Видимо, он очень верил в своего защитника. Джо приблизился к барону и спокойно сказал:

— Бросьте оружие.

Доркастер замахнулся мечом. Боги, как медленно! После молниеносной схватки с Сеймуром, все еще живой в памяти Джо, барон казался смешною черепахой. Джоакин дал ему время поднять меч повыше, а потом легко нырнул под клинок и треснул барона в челюсть. Когда тот начал падать, поймал за руку, вывернул, заставил бросить меч. Вытащил и отшвырнул кинжал барона. Кивнул графу:

— Прикончить его, милорд?

— Нет, лучше допроси.

Джо схватил Доркастера за ухо и крутанул. Это не слишком больно, зато весьма унизительно — будто мальчишку наказывают. Для благородного должно быть невыносимо. И верно, барон тут же взмолился:

— Прекрати, прекрати! У меня в нагрудном кармане… Подарок для тебя.

— Для меня? — не понял Джо.

— Да, да! Возьми, пользуйся! Меня только оставь!

— Сам достань. Медленно.

Он зорко следил за рукой Доркастера, когда тот извлек из-за отворота камзола некую бумагу. Джо глянул вполглаза, слегка оторопел: на бумаге имелась гербовая печать Ориджинов. Весьма правдоподобная, насколько он помнил.

— Милорд, тут что-то ориджинское!

— Это не ему, а тебе, — прошипел барон. — Прочти, дурак!

— Прочти вслух, — потребовал Шейланд.

Джо развернул листок одной рукой, другой держа Доркастера за горло. Читать было чертовски неудобно: бумага тряслась, взгляд то и дело скакал к барону, ожидая подвоха. А следовало приглядывать еще и за баронскими солдатами: один боролся с Айви, другой зажимал разбитый нос — но каждый все еще представлял опасность.

— Милорд, будьте добры, возьмите меч барона и встаньте рядом вон с тем, носатым. Если он дернется, убейте его.

Граф так и сделал, но меч он держал скверно, совсем без сноровки.

— Читай же!

— Всякому, кто… именем Великого Дома… простите, милорд, строчки скачут… за голову графа Виттора Шейланда… кто посодействует, тот получит… Тьма сожри! — Джоакин выронил письмо. — Милорд, тут обещают целое баронство за вашу голову! Подписано герцогом Ориджином!

— А есть печать и подпись?

— Да, милорд.

— Подлинные?

— За подпись не поручусь, я давно ее не видел. А печать — весьма натуральная.

— Вот подлец! Сговорился! — вскричал граф, указывая клинком на Доркастера.

А тот взглянул на Джо:

— У меня уже есть баронство, проживу без второго. Возьми себе.

— Что?

— Рубани разок — и выйдешь отсюда бароном!

Джо поморгал, силясь понять, что ему предлагают. Неужели, предательство?.. За кого же его принимают?!

— Милорд, позвольте, я с ним покончу.

— Отчего бы и нет, — ухмыльнулся граф.

Джоакин выхватил кинжал и уже занес для удара, когда Шейланд почему-то рассмеялся.

— Постой, ха-ха-ха. Ну постой же! Отставить!

— Милорд?..

Происходило нечто странное. Айви перестал драться с баронским воином, оба сели на полу, почесывая ушибы. Шейланд бросил меч к ногам Доркастера:

— Вставайте, мой друг! Возьмите свою железку, я таким не пользуюсь.

Рука Джо разжалась от удивления. Барон поднялся, подобрал и вложил в ножны меч. Сказал не без испуга в голосе:

— Милорд, когда вы думали его остановить? Еще секунда — и страшно представить!..

— Моя вина, барон. Джоакин служит недавно, я все не привыкну, какой же он быстрый. Думал, успею еще разок пошутить, а тут уже нож… Простите, неловко вышло.

— Ну, знаете ли… Хе-хе. Хе-хе-хе.

Барон рассмеялся несколько принужденно.

Джо воскликнул:

— Милорд, что происходит?! Почему… как?..

Доркастер поднял бумагу и подал Шейланду.

— Милорд, оцените, как хорошо сделано! Это приглашение на вашу свадьбу в Первую Зиму. Мой умелец вывел чернила и написал текст заново, а печать оставил.

— Достойная работа, — признал граф. — Даже я бы не отличил.

— Так это подделка?! — ахнул Джо.

Барон продолжил, самодовольно ухмыляясь:

— Вторая такая же находится в моем замке, у сына. Все вассалы графа по пути сюда заедут к нему, и он предложит каждому сговор против меня и милорда. Каждому, кто согласится, немедленно оттяпают голову. Именно для этой надобности я оставил сыну сотню воинов.

Шейланд хлопнул его по плечу:

— Благодарю, дружище. Наша маленькая сценка окончена, теперь отпустите своих людей — им, похоже, нужен лекарь. Джоакин, вы тоже можете идти. Вы снова показали пример идеальной службы. Зайдите ко мне после вечерней песни: пришла пора вам получить желаемое.

Джоакин вышел в полном смятении, польщенный похвалой, но расстроенный унизительной проверкой. Граф испытал его так, будто все еще сомневается! Будто не хватило ночного боя, чтобы убедиться в его преданности! Если бы он хотел переметнуться к северянам, сделал бы это той ночью, и граф уже болтался бы в петле, а Джо носил двуцветный плащ! Но Ориджины — жестокое, кровожадное, волчье племя, и Джоакин никогда не встанет на их сторону, и чертовски досадно, что граф до сих пор этого не понял.

Когда вышел Айви, Джо спросил его:

— Это обычное дело у графа — такие вот проверочки?

— Ну, случается время от времени. Чаще, чем хотелось бы.

— Но я-то доказал! Я, считай, графу жизнь спас!

— Так ты и просишь многого. Захотел себе Перст Вильгельма — вот и получай. Персты кому попало не даются.

Лишь теперь у Джоакина возник вопрос:

— Айви, ты знал, что граф владеет Перстами?

— Знал.

— А другие рыцари?

— Ближайшие к милорду знали.

— Но вы Перстов не носите?

— Неа.

— Почему? Неужели граф вам не доверяет?

Айви помедлил с ответом.

— О других рыцарях не скажу, это их дело. Но лично я не хочу никаких Перстов.

— Отчего так?

— Ну, мне думается… без них лучше.

Джоакин попытался расспросить, но не добился большей ясности. Айви не был ему другом и откровенничать не стал.

Когда Джо явился к графу вечером, тот был один. Восседал под портретом отца, как в первую встречу, без никаких телохранителей и вассалов. Уединение и тишина придали обстановке торжественности. Джоакин расправил плечи, встал смирно.

— Милорд, я к вашим услугам.

Граф предложил ему сесть.

— Сир Джоакин, сегодня вы вторично проявили готовность спасти меня от смерти. Я считаю, этого достаточно для доверия. Пришла пора дать вам то, о чем вы просили.

— Перст Вильгельма, милорд?..

— Сам Перст пока не принесет вам пользы. Сейчас вы пройдете посвящение и получите силу. Но применять ее сможете лишь спустя три дня, вот тогда я вручу вам Предмет.

Джо почувствовал, как заколотилось в груди от слова «посвящение».

— Сейчас вы… научите меня говорить с Предметами?

Граф положил на стол пилюлю — спрессованный синий порошок.

— Прежде, чем вы научитесь чему-либо, вы должны уяснить два условия. — Голос графа понизился и стал звучать зловеще. — Я назову вам первое и второе. Вы ответите, готовы ли принять их. Если нет, мы распрощаемся.

Джоакин пожал плечами — звучит логично. Неясно, зачем этот драматизм в голосе графа.

— Первое, — сказал Виттор Шейланд, — по моему приказу вы будете убивать. Если я говорю, вы бьете без раздумий, как сегодня. Вы убиваете того, на кого я укажу, и не испытываете никаких сомнений. Вы даже не думаете об ответственности: я ваш лорд, ответственность на мне, вы — мое орудие. Это приемлемо для вас?

Джо нахмурился:

— Милорд, мы же воюем с северянами, верно?

— Мы воюем с теми, кто угрожает мне. Сейчас это Ориджины, и я намерен загнать их обратно в те ледники, из которых они выползли. Но если кто-то другой пойдет против меня — будь то девушка, старик или умильный щеночек — вы убьете его по моему приказу.

Джоакин скрипнул зубами:

— Мне не очень хотелось бы убивать девушек.

— Неужели! Вы видели, на что способны некоторые девицы. Вы заклинали Гарри Хога пристрелить Иону, и были совершенно правы! Женщины опасней мужчин — вам ли не знать! Но если вы изменили мнение… — граф развел руками, — вы знаете, где находится дверь.

Джо поиграл желваками.

— Но речь только о тех женщинах, которые вам угрожают?

— Разумеется! Вы прекрасно меня знаете. Я не из тех, кто нападает без причины, ради извращенного удовольствия. Моя единственная цель — защитить свое право на жизнь и свое место под солнцем! И не только свою жизнь, но и жизни всех, кто вверил их мне.

— Хорошо, милорд. Я согласен.

— Рад это слышать. И второе условие, — граф щелчком подвинул пилюлю ближе к Джоакину, — когда вы выпьете это, я получу над вами власть. Ее характер таков: я смогу убить вас, произнеся два слова. Мне не потребуется ни нож, ни яд, ни арбалет. Мне не нужно будет кричать, не обязательно даже, чтобы ваши уши уловили мой голос. Та сила, что поселится в вашем теле, имеет очень острый слух. Двух слов, сказанных шепотом, будет достаточно, чтобы вы превратились в пыль.

Джоакин сглотнул.

— Милорд, это звучит немного пугающе.

— Естественно. Я и хочу, чтобы вы запомнили этот испуг. Вы уже трижды меняли господина. Если вздумаете сменить в четвертый раз — вспомните то, что я сейчас сказал. Ваша служба следующему лорду продлится ровно столько, сколько будут звучать два коротких слова.

После паузы граф окончил:

— Но даю клятву: если будете верно служить мне, то вам нечего будет бояться, кроме проклятых Ориджинов.

Джо колебался. Условие напоминало то ли рабство, то ли темную магию, и ни то, ни другое не было ему по душе.

— Милорд, это… волшебство какое-то?

— Это жертва, сударь. Вы получаете уникальную силу. Становитесь воином с собственным Перстом Вильгельма! Таких воинов на свете меньше, чем герцогов и графов. Вы думали, подобное положение можно получить запросто? Найметесь на службу — и готово? Нет, сударь. Сверхсила не дается бесплатно. Я принес свою жертву, — взгляд графа почему-то метнулся вверх. — Вы принесете свою.

— А когда… вы освободите меня?

— Я не назвал бы это так. Вы свободный человек, а ограничены лишь в одном: в возможности нанести мне вред.

— Я имею в виду, милорд… ну, когда я смогу уйти и зажить своей жизнью?

— Когда наши враги будут повержены в прах! Когда чертовы агатовцы сполна рассчитаются за все унижения, нанесенные мне и вам! Когда имя Ориджинов станет звучать как гнусная уличная брань, а всякий потомок Агаты будет стыдиться своего рода!

В душе Джоакина потеплело. Он взял пилюлю, повертел в пальцах. Слова графа убедили его наполовину, остальное сделала сама пилюля. Была она совершенно заурядна: обычный лекарский порошок, спрессованный в комочек. Аланис пила такие во дворце, чтоб не болела щека; мама Джоакина принимала такие против одышки. У него мелькнула мысль: это же не Предмет, а просто снадобье. Никакое снадобье не может убивать по приказу! Значит, пилюля — всего лишь новая проверка!.. Граф хочет знать, что Джо абсолютно предан ему. Так пусть увидит!

Джоакин проглотил пилюлю. Граф Виттор одобрительно кивнул.

— Условия выполнены. Теперь — главное.

Он поставил на стол пузырек с густой красной жидкостью, похожей на кровь.

— Это — власть над Предметами. Выпейте и ждите. На четвертый день Предметы покорятся вам.

— Так просто?

Граф хлопнул глазами — и рассмеялся.

Его смех зажег солнце в мозгу Джоакина.

Множество раз Джо произносил слова: жизненный путь. Они отлично выражали тот приятный смысл, что Джоакин не просто живет как попало, а — идет определенным путем, сказать точнее — путем воина, путем меча. Многие плывут, как бревно по течению, без воли, без рассудка, а Джоакин — не таков. Его маршрут тщательно продуман наперед, как стратегия великого полководца, и каждый маневр неизменно приближает к победе. Потому с такой гордостью он говорил о себе, в особенности девушкам: «Мой жизненный путь ведет к…»

Вот только, по правде, никакого пути он давно уже не видел. Год назад, когда судьба оставила его наедине с Аланис, в последний раз подумалось Джоакину: да, все верно, сюда я и шел. Но с тех пор столько раз перевернулась его судьба, столько изломов дал маршрут… Джо давно уже не скакал по жизни верхом, как доблестный всадник, и даже не плыл бревном по реке. Скорей, был он щепкой в бушующем море, метало его с волны на волну до тех пор, пока даже сами слова «жизненный путь» не вымылись начисто.

И вдруг сейчас, в этот миг — смех на устах графа, пальцы на пузырьке, красная патока внутри — у Джоакина вспыхнуло, засияло: вот же он, путь! Все время судьба вела сюда, в эту самую точку!

Все сложилось одно к одному. Каждый случайный поворот был, на самом деле, не случаен. Торговец Хармон взял его на службу затем, чтобы привезти в Уэймар и показать графу с графиней. Джоакин подрался с Айви — и так запомнился Ионе. Затем он участвовал в авантюре со Светлой Сферой, а после — в бунте Подснежников. Из-за Сферы и Подснежников он, встретив Иону вновь, вызвал в ней подозрения и был пленен. Без этого плена он не вернулся бы в Уэймарский замок и не заинтересовал бы графа, и не познакомился бы с Гарри Хогом. Без Хармона, Сферы, Подснежников, Ионы — он не оказался бы на поле той решающей ночной схватки.

А его любовь к Аланис — зачем она была? Не ради счастья или наслаждения, о нет. На примере Аланис боги показали Джоакину: кто такие агатовцы, чего стоит дворянская честь, много ли благородства в благородном сословии. Не будь Аланис, он, Джоакин, мог выбрать иную сторону в ночном бою — убить графа и помочь Ионе. Но, наученный горьким опытом, Джо не ошибся в выборе. И вот он здесь, а на столе — пузырек, дающий власть над Священными Предметами. Та цель, к которой судьба вела его столь долгим путем!

Тогда он рассмеялся, вторя хохоту графа.

— Вы правы, милорд, я был редким тупицей! Больше года шел к этому дню, а теперь ляпнул: «Так просто»! Ну и дурачина!

— Не будьте дурачиной, сударь. Выпейте скорей, пока что-нибудь вас не отвлекло.

Джо выдернул пробку и вылил в рот содержимое пузырька. Оно было липким и соленым, словно кровь. Вероятно, это и была чья-то кровь. Возможно, тот, кому она принадлежала, давно уже умер. Это не волновало Джоакина. Теперь, озаренный, он не питал никаких сомнений. Все, что он делает, — совершенно правильно. Сами боги ведут его!

— Как вы чувствуете себя, Джоакин Ив Ханна?

Он отбросил пустой пузырек, утер губы и сказал:

— Божественно!

Искра-2

1 июня 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра

В полдня вместилось столько событий, что хватило бы на месяц. Слуги приносили Минерве новости по нескольку раз в час.

Завершилось заседание Праматеринского капитула. Архиматерь Эллина навестила лорда-канцлера, после чего объявила Вселенский собор. В течение ближайших двух дней все высшее духовенство Земель Короны должно прибыть в резиденцию Эллины.

Галларду Альмера архиматерь отправила волну с требованием явиться для исповеди и покаяния. Даже лакей, принесший эту весть, сомневался в том, что приарх пойдет на поводу у Эллины. А значит, последует конфликт между Церквями. Высшие матери будут искать способ свергнуть Галларда.

Дворцовая голубятня разослала целые стаи птиц. Помощник птичника, купленный Лейлой, не был посвящен в содержание писем, но знал адресатов: лорды и бургомистры городов вдоль побережья Дымной Дали. Лорд-канцлер установил водную блокаду вокруг Уэймара.

Арестованы лорды-представители Шейланда, а также все служащие банков Шейланда, кто не успел покинуть столицу.

Агатовское войско готовится к походу на север. К месту расположения батальонов сгоняют телеги, свозят фураж. Ханай кишит транспортными судами. Полки Нортвуда также приводятся в боеготовность.

Мира не могла забыть слов Ребекки: «Вы же отреклись!.. Ориджин идет бить ваших врагов — и вы ударите ему в спину?» Некуда деться от доли правды: Ориджин сражается с мерзавцами и гадами, защищает мир от еретиков, мстит за сестру. Каким подлецом нужно быть, чтобы предать его?

Но сама нарочитость ситуации вызывала у Миры отвращение. Весь этот оглушительный пафос: «защищает мир, борется со злом». Бывает ли истиной что-либо, высказанное столь громко? Каковы шансы, что все это — борьба за справедливость, а не политическая игра? Может быть, где-то и существуют непогрешимые рыцари, защитники истины… Но Ориджин?!

Мир — не черно-белый. Нет чистых красок, нет идеального добра. Если кто-либо притворяется таковым — он попросту лжет.

— Ганта Гроза, благодарю вас, что заглянули на чашку чаю. В добром ли вы здравии?

Круглое лицо шавана с его раскосыми глазами имело такое свойство: при малейшей улыбке Гроза начинал выглядеть лукавым хитрецом.

— Мое здравие крепко, словно камень, — улыбнулся ганта. — А как ваше, владычица? Вы не в печали?

— С чего мне печалиться? Я полна надежд и планов, а мои надежды, как правило, сбываются.

— То же я могу сказать и о себе, — Гроза с гордостью подкрутил кончик уса. — Моран Степной Огонь, провожая меня в столицу, сказал такие слова: «Гроза, мой друг, центральные земли держат нас за дикарей. С нами говорят лишь тогда, когда нет собеседника получше. Но ты должен научить их считаться с нами. Пускай столичные лорды говорят с тобой так же, как друг с другом». Так сказал вождь — и за месяц я все исполнил!

Мира ответила легким поклоном:

— Вождь должен гордиться вами, ганта. И вы правы: я действительно хочу побеседовать с вами, как с лордом.

— О чем, владычица?

— Об общих врагах.

Ганта Гроза откинулся на спинку кресла, всей позой выразив готовность слушать. Прекрасно.

— «Позволь иному быть» — завещали нам Праматери. Эта заповедь — один из столпов, на которых стоит благоденствие Империи. Множество народов населяют Поларис, они отличаются культурой, традициями, нравами, одеждой, но уживаются друг с другом благодаря терпимости. Конфликты, которые возникают тут и там, являются мелкими частностями. Бывают войны за земли или золото, или Предметы, но вот уже много столетий не случалось войн из ненависти. Ни один народ не стремится к тому, чтобы сжить со света другой. Никто не вступает в войну ради истребления противника. Мы можем благодарить Праматерей за привитую нам человечность.

Ганта воздел руки к небу:

— Владычица говорит, словно кровный шаван! Мы ни к кому не питаем ненависти. Если берем чужое золото или скот — то лишь потому, что нуждаемся в нем. А злость и гнев чужды детям Степи.

— Однако есть народ, — продолжила Мира, — чья культура построена на гневе. Этот народ вскормлен железом и кровью, он почитает убийство высшей доблестью, он радуется, причиняя страдания и боль. В течение двух столетий этот народ, словно хищник, вторгался в Степь, чтобы убивать, насиловать, грабить. Он облагал вас унизительной данью, как рабов, высасывая все соки. А вчера представитель этого народа потребовал для себя Престол! Что будет со Степью, ганта, если сын северных волков наденет корону?

На лице Грозы нарисовалась странная ухмылка. Он подождал какое-то время, будто желая убедиться, не добавить ли Минерва еще что-нибудь. Затем подкрутил ус, огладил бритый затылок и заговорил:

— Владычица, твои речи сладки для моих ушей. Когда ехал сюда, я не надеялся увидеть, как Династия рвет вековой союз с волками и предлагает дружбу детям Степи. Вот только правду говорят, что у девиц короткая память. Не забыла ли ты, что такая беседа уже была между нами? Месяц назад, в Маренго, ты уже предлагала союз против Ориджина. Ты даже устроила нечто вроде засады, чтобы я мог убить герцога. Я убил бы его, если б ты меня не остановила.

— Но, ганта…

— Еще не все сказано. Потом ты забыла обо мне и целый месяц не отходила от Ориджина. Ехала с ним в одном поезде, сидела рядом в Палате, в рот смотрела, когда он говорил. Может, и постель делила, — это уж не мое дело. Вчера Ориджин сказал в Палате то, что тебе не понравилось. Он захотел стать императором — ты обиделась, и теперь вот ищешь союзников. А надолго ли хватит твоей обиды?

— Ганта, постойте…

— И теперь еще не все. Ты сказала про общих врагов, но позабыла, что Ориджин — не единственный враг Степи. Мертвый владыка Адриан приказал нам, шаванам, встать перед ним на колени, а когда мы отказались, повел на нас войска. Ты вчера отреклась от короны — помнишь, в чью пользу?

— Ганта, вы даже не выслушали, что я хочу предложить!

Гроза сделал рукой извилистый жест, изображая змею:

— Мне ни к чему слушать. Ты хитрая и скользкая, что бы ни предложила — потом заберешь.

И он поднялся:

— Прибереги слова для тех, кто им поверит.

То был болезненный удар, и, что особенно скверно, не единственный.

Часом позже на прием явился Морис Лабелин. Мира вновь заговорила про общего врага, на сей раз сделав акцент на свежих обидах. Как Ориджин отнимал земли Южного Пути, как громил путевские армии и штурмовал города. С какою наглостью он потребовал в Палате узаконить этот грабеж!..

Лабелин проявил больше учтивости, чем Гроза. Он признал правоту Минервы, поблагодарил за участие. Посетовал на удачливость Ориджина, слабость путевской пехоты, равнодушие лордов в Палате Представителей. Мира воспрянула духом и предложила действовать совместно. Герцог ответил с поклоном:

— Великий Дом Лабелин составляют верные вассалы Короны. Так было и так будет впредь.

Нечто в его тоне заставило ее насторожиться.

— Я могу рассчитывать, что вы поможете мне?

— Целиком и полностью, ваше величество. Не питайте никаких сомнений.

Звучало по-прежнему странно. На всякий случай, Минерва пояснила:

— Герцог Ориджин в ходе реконструкции дворца усыпал все стены слуховыми отдушинами. Мои слуги затратили немалые усилия, чтобы составить карту слуховых окон и выявить безопасные комнаты. Мой кабинет тщательно проверен, никто не может услышать нас.

— Отрадно знать это, вашего величество. Но если кто и услышит — не беда, ибо мне нечего стесняться. Я — законопослушный человек, верный своему долгу перед Короной и Палатой.

— Перед Палатой?..

— Конечно, ваше величество. Воля Палаты — это закон, а закон обязателен к исполнению всяким порядочным человеком, от батрака до императора.

— Милорд, Палата хочет избрать владыкой вашего врага!

Герцог развел руками:

— Если так случится, значит, тому и быть. Я не бунтарь и не мятежник.

— Как же я могу рассчитывать на вас?

— Как на себя саму, ваше величество.

Он поклонился с таким видом, будто все уже сказано. И действительно, что тут добавишь?

— Но, милорд… — начала Мира и осеклась, услышав собственный голос. Звучал он жалко.

Герцог Лабелин сказал:

— Ваше величество, после проклятой Северной Вспышки я взял за правило: вести только те войны, в которых могу победить. Мне думается, это хорошее правило. Буду рад, если вы примете его на вооружение.

За два месяца, что Мира не бывала в Престольной Цитадели, здесь ничего не поменялось. По правде, здесь ничего не менялось последние двести лет. Полвека назад провели искровое освещение — вот и все новшества. А в остальном, Цитадель жила так же, как еще при Юлиане: сменялись бессчетные караулы, скрипели перьями очередные дознаватели, неотличимые от прежних, пауки плели новые и новые мили нитей, а слуги сметали их с потолков отточенными за годы движениями метел. Новые узники, как сотни и тысячи до них, ежились от холода в сырых камерах, грели ладони об огоньки лампад, обкусывали ногти, обрастали бородами…

— Ваше величество, вот эти двое. Желаете допросить их по одному?

— Нет, введите обоих сразу.

Из пары мужчин один был рыжим и коренастым, второй — русым и худым. Их роднили арестантские робы, густая щетина и голодные глаза. Русый упал на колени, едва увидев Минерву:

— Ваше величество, молю о пощаде!

Рыжий крепыш согнулся в поклоне:

— Случилась ошибка, ваше величество! Я-то всегда знал, что вы придете все исправить!

— Сержант Рука Додж? — уточнила Мира, обращаясь к крепышу.

— Точно так! Ветеран Лабелина и Пикси!

— А вы — Зуб? — спросила она русого.

— Лучший зубной лекарь в Лоувилле!

— А также — бунтарь и убийца послов.

Зуб ударил челом о плиты пола:

— Бесы попутали, ваше величество! Черти заморочили! Палец судорогой свело, вот и стрельнул. А мысли такой не имел в голове!

Сержант Додж связанными руками сотворил спираль:

— А я-то, ваше величество, человек маленький. Офицеры командуют, сержанты исполняют! За командира у нас был Салем из Саммерсвита, да еще этот, лорденыш…

— Джоакин Ив Ханна, — подсказал Зуб.

— Он! — Сержант истово закивал. — Джоакин, он самый! Вот кто черт!

— Значит, вы отрицаете свою вину?

— Не отрицаем, есть вина, ваше величество! Слабы духом, вот и поддались бесовщине! Заморочили нас, запутали, окрутили! Но злого умысла не было. Мы — честные люди, ваше величество!

Мира кивнула гвардейцам:

— Дайте им сесть. Предложите хлеба и вина.

Получив в руки по лепешке, узники стали ожесточенно жевать. Крошки сыпались на бороды, глаза слезились от счастья.

— Вас что, не кормят?!

— Раз в два дня, ваше величество, — промямлил Зуб с набитым ртом. — Мы-то мужики, а остальные тут — дворяне. Тюремщики говорят: «Благородным — побольше, а вы и так обойдетесь».

— Произвол, — процедила Мира. — Я исправлю.

— Только на вас уповаем, владычица наша!..

Пока они жевали, Мира листала рапорт. Он был подписан лордом Грейсендом, прим-вассалом герцога Лабелина. После встречи с Подснежниками Мира взяла с Грейсенда клятву, что ни один крестьянин, сложивший оружие, не подвергнется репрессиям. Теперь Грейсенд сообщал:

«Довожу до ведома вашего величества, что в полном согласии с вашею волей всем крестьянам из отрядов Салема Саммерсвитского предоставлена была возможность беспрепятственно вернуться по домам. Никто не понес никаких наказаний и не претерпел преследований. Каждому были выплачены подъемные средства в размере одной елены на душу.

Также я обязан сообщить, что не каждый крестьянин проявил желание вернуться к честному труду. Веселая жизнь и легкая добыча во время похода затуманили разумы многих мужиков. Вместо того, чтобы усердно взяться за земледелие, как завещала Праматерь Людмила, часть крестьян образовала вооруженные отряды и занялась разбойным промыслом. Салем из Саммерсвита осудил их действия и призвал опомниться, что не помешало им продолжить грабеж. Число этих заблудших душ колеблется от пяти до семи тысяч. В виду столь значительного количества, они представляют большую опасность для добрых людей. Бандитским набегам уже подверглись десять деревень и два города, среди которых и столь крупный, как Лейксити. Мы, лорды Южного Пути, будем вынуждены начать карательный поход. Прошу ваше величество признать необходимость такого похода и не считать его нарушением моей перед вами клятвы.»

Когда узники покончили с лепешками и взялись за вино, Мира передала им бумагу. Рука Додж оказался безграмотен, Зуб зачитал ему вслух. Сержант прокомментировал:

— Мда уж… Беда, когда войско без головы. Солдат без офицера — хуже свиньи с рогами.

Тогда Мира взяла другую бумагу — отчет дознавателей.

— Здесь сказано, судари, что вы двое — отнюдь не те невинные овечки, какими хотите казаться. Вы присвоили выдуманные чины народного генерала и народного майора, и называли себя главными военачальниками Подснежников, а Салема из Саммерсвита именовали — цитирую — «пустым лаптем, никудышним вождем, дремучим холопом».

Они переглянулись.

— Так это, — выдавил Зуб, — нас же того… Когда ногу зажмут в колодки — знаете, как больно! Тут что угодно скажешь, лишь бы отцепились!

— А мне все ребра сосчитали, ваше величество, и на брюхо угли бросили! Могу ожоги показать!

— Нет, увольте. Стало быть, вы утверждаете, что отчет дознавателей — клевета, и не содержит ни слова правды?

— Нет, ваше величество! То бишь, да, ваше величество, вы правы, все тут — брехня! Под пытками-то всякое скажешь… А вот сейчас, без пыток, мы вам — чистую правду! Не было ничего!

— И вы не называли себя генералом и майором, не были вождями бунтарей, не пользовались влиянием в их рядах?

— Никак нет! Ничего подобного, Праотцами клянемся!

— Жаль.

Мира покачала головой и свернула в трубку обе бумаги. Как бы невзначай обронила третью — грамоту о помиловании. Дала Зубу достаточно времени, чтобы различить текст, затем свернула и ее.

— Очень жаль, судари. Я искала тех, кто обладает влиянием на Подснежников и сумеет мне помочь. Но если это не вы, то простите за беспокойство.

Толкнув Доджа под ребро, Зуб шепнул:

— Помилование.

— Где?

— Да вон…

— Ваше величество желает нас помиловать? — Сержант схватился, опрокинув стул, и тут же получил по шее от гвардейца. — Спасительница наша! Век будем славить, Праотцов молить за вас!..

— Я хотела помиловать тех, кто мне поможет. Но вы неспособны…

— Дык, ваше величество, какая помощь требуется? Вы только прикажите!

— От пяти до семи тысяч Подснежников желают зарабатывать на жизнь мечом, а не сохой. Мне же, по совпадению, как раз требуются воины. Я искала того, кто убедит Подснежников сменить разбой на честную службу в императорском войске. Но вы, похоже, не сумеете…

Они еще раз переглянулись — и зачастили хором:

— Мы сумеем, ваше величество, еще как! Вы говорите, нет влияния? Дык, есть же оно! Мы ж обучали этих козлов безрогих! Мы этим олухам копья в руки вложили, мы им все показали — как строем ходить, как стоять, как колоть! Что ж вы говорите, будто не уважают? Кого еще им уважать, если не нас?!

— Стало быть, — Мира подняла бровь, — вы беретесь выполнить мое поручение?

— Еще как, ваше величество!.. Праотцами клянемся! Глорией-заступницей!

Она развернула перед ними грамоту о помиловании. Имперская печать багровела сургучом.

— Как видите, сюда пока не вписаны ваши имена. Отправляйтесь в Южный Путь и через месяц приведите мне армию. Получите заполненную грамоту, а также приз: по одной глории за каждого бойца, умеющего стоять в строю и орудовать копьем.

— По глории… — Зуб поперхнулся, — …за каждого?

— Да. Это много. Сами солдаты получат амуницию, продовольствие и жалование по расценкам наемных бригад.

— Ваше величество… Ваше величество!..

Узники потеряли дар речи. Минерва обратилась к лазурным:

— Отмойте их, оденьте и снабдите деньгами на проезд до Лабелина.

Перед тем, как покинуть комнату, она сказала Зубу с Доджем:

— Я не знаю, стоит ли акцентировать внимание. Кажется, вы — люди понятливые, но на всякий случай… Если обманете, я вас зарою живьем.

На Воздушном мосту царила блаженная ночная прохлада. Мира сбавила шаг, любуясь искристым Ханаем, светлыми хлопьями парусов, разноцветьем огней на Дворцовом острове. Теперь она была довольна собою. Нет шаванов и путевских рыцарей — ладно, обойдемся без них. Банкир Конто приведет наемных солдат, Рука Додж — Подснежников, Уитмор — еще одну роту лазурных. Майор Бэкфилд сошьет армию из лоскутов, ведь у него уже имеется опыт. Кроме того, Бэкфилд раньше командовал искровой ротой. Выведем ее из состава корпуса Смайла и отдадим обратно Бэкфилду, она станет ядром новой армии. Да, лоскуты, да, мужики и бандиты, да, не ровня даже греям, тем более — кайрам. Но это — начало. Я нашла их всего за один день. А завтра…

— Дорогу ее величеству! — крикнул командир ее эскорта, поскольку впереди на мосту возник затор.

— Каррр! Каррр! — Донеслось из компании, преграждавшей дорогу. — Ваше величество, мне бы пощебетать с вами!

— Ворон?..

— Карр-каррр! Позвольте подойти!

— Только вы один, агенты пусть разойдутся.

— Согласен!

Мира отдала приказ, и гвардейцы позволили Марку приблизиться.

Он выглядел так же щегольски, как при давнишней первой встрече: черный камзол, белая рубаха с кружевами, лакированные башмаки, шейный платок. Марк отвесил поклон, широко улыбаясь.

— Чему вы так радуетесь, сударь?

— Неформальной встрече с вашим величеством. Две прошлые были очень интересны.

— Служба на Севере не стерла их из вашей памяти?

— Ах, что вы! То были прекрасные светлые деньки! Пара милых уютных убийств, улики, связанные честной логикой, старомодный злодей безо всяких Перстов и Абсолютов… Разве вам не приятно вспомнить?

Мира усмехнулась не без яда:

— Вы правы, сударь: времена сильно изменились. Раньше мы служили одному владыке.

На вдох улыбка покинула лицо Ворона, и Минерву это порадовало.

— Должен заметить: грубоватое начало, ваше величество. Так может говорить лишь человек, не замечающий нюансов.

— Каких же?

— Первый нюанс: владыка Адриан незаслуженно обвинил и разжаловал меня, и дал задание, которое вело к моей смерти. Нюанс второй: если б я выполнил это задание, мы с вами оба очутились на Звезде. Меня прикончили бы люди Ориджина, а вы бы сгнили в пещерах. И третий: до вчерашнего утра Адриан был мертв.

Очень хотелось спросить: изменило ли вчерашнее утро взгляды Марка? Но Ворон прав: начало вышло грубым, нужно иначе.

— Не могу не согласиться, сударь: дворец радует меня больше, чем келья. По меньшей мере, здесь подают кофе и вино.

С видом полной непринужденности Марк облокотился на парапет:

— Так побеседуем же, как встарь. Политика и юмор, ничего более, разве только капля флирта.

— Вы порадуете меня, сударь, если расскажете о Кукловоде.

Марк закатил глаза:

— О, боги, вы ведь уже не дочь Медведицы! Откуда столько грубого напора? Сразу Кукловод — будто не о чем больше поговорить! Спросили бы обо мне что-нибудь.

— С удовольствием. Как вам живется, сударь, на службе у нового лорда?

Марк шмыгнул носом.

— Ваше величество, у кого вы научились хлестать вопросами, будто плетью? Не у меня ли?

— Взрослею, — обронила Минерва. Вот сейчас это слово пришлось кстати.

Ворон замялся:

— Что ж…

Она одарила его снисходительной усмешкой:

— Коль вы совершенно неспособны к беседе, то возьму это бремя на себя. Знаете, я много думала о Кукловоде и мечтала с кем-то поделиться. Сделаю вид, что вы того достойны.

— Благодарю так горячо, будто вы уже сказали нечто ценное.

— Галлард Альмера никогда не подходил на роль Кукловода. Он мог быть сообщником — да. Мог отдать Ульянину Пыль в обмен на сожжение Эвергарда, мог помочь нападению на Адриана… Но некоторые поступки Кукловода никак не подходили Галларду. К примеру, зачем ему красть достояние Династии? Он — глава Церкви, мог выпросить нужные Предметы на время, под предлогом какого-нибудь праздника. Больше того: зачем ему участвовать в интриге Сибил Нортвуд? Будь он Кукловодом, то мыслил бы масштабнее: нужна ли Глория на троне, если с помощью Перстов сам Галлард может стать владыкой?

— Ах, ваше величество, я притворюсь, что сегодня — это вчера! Ваши слова звучат так умно, ведь не было еще писем из Уэймара, и никто не знает, что Кукловод — Виттор Шейланд!

— Кстати, что было в этих письмах?

— А вы не слышали?.. Чем же вы занимались все утро?!

— Не вижу трагедии в том, если дама немного задержалась в постели. Некий сударь может получить удовольствие, пересказав ей главные новости.

Марк приосанился:

— Охотно! Наш любимый герцог получил два письма. Первое, прочтенное в Палате, было от леди Ионы. В нем говорилось, что Виттор Шейланд — злодей и главарь еретиков, и она замышляет атаку. Поскольку герцог Ориджин некоторым образом агатовец, и не совсем лишен фамильного дара предвидения, то он заблаговременно впал в печаль. Надо сказать, он не ошибся, что подтвердило второе письмо, полученное нынче утром. Его отправил некий кайр — вероятно, последний из уэймарского отряда северян. Иона со своими людьми вывернула замок наизнанку, обратила в бегство гарнизон и почти захватила мужа. Но парень с Перстом Вильгельма переломил ход сражения. Иона покончила с собой, чтобы не попасть в плен. Кайров перебили, но один сумел бежать и послал донесение герцогу. Теперь мы точно знаем, что Кукловод — Шейланд, с ним в Уэймаре горстка воинов и один Перст.

Ворон выдержал паузу, наблюдая за лицом Минервы, а потом обратил взгляд к Ханаю:

— Красиво, ваше величество, не правда ли? Эти лодочки, отражение огней… Будь я поэтом, непременно описал бы это как-нибудь… поэтично!

— Жаль, что вы не поэт.

— Но приятно, что я и не сапожник. С детства мечтал им не быть — и видите, удалось! Ваш ход — скажите теперь вы о Кукловоде.

— Боюсь, все важное о Кукловоде вы уже слышали от кого-нибудь. Но вот его брат, Мартин Шейланд, незаслуженно обойден вниманием. Знаете ли вы, что Мартин — убийца, насильник и зверь?

— А также безумец, ваше величество. Я читал отчеты. Глубоко сочувствую вам.

— На счет безумца я теперь сомневаюсь. Мартин — странный и опасный человек, но в его действиях прослеживается логика. Старший брат собирает Абсолют, чтобы достичь бессмертия. Младший тоже собирает кое-что в поисках бессмертия — только не Предметы, а трупы. Старший брат знает, что власть над Предметами дает первокровь. Младший брат тоже знает, что кровь важна, только не понимает, какая именно и что с нею делать.

Марк навострил уши, старательно изображая безразличие. Мира продолжила:

— Мне думается, Виттор не вполне доверяет Мартину. Сказал ему о поисках бессмертия и о первокрови, но не выдал точных рецептов, и Мартин, чтобы не отстать от брата, предпринял собственные опыты. Я полагаю, между братьями есть давний затаенный конфликт: Виттор считает Мартина глупцом, а тот подавляет обиду и мечтает проявить себя.

Ворон проследил взглядом за каретой, которая шумно пересекла дворцовый мост.

— Вот же мчится! Куда ее несет?.. Не скажу, ваше величество, что совсем не думал о Мартине. Но и не буду лгать, что думал столь же успешно, как вы.

— Тогда ваша очередь говорить. Как считаете, сударь, много ли шансов у Кукловода против Ориджина?

Марк улыбнулся:

— Самый праздный вопрос изо всех. Вы же задали его только ради умственной забавы, правда? Предлагаю вам сперва пофантазировать самой.

Мира согласилась.

— Вы говорите, у Шейланда осталось мало воинов?

— По словам того кайра, дюжина мечников да полсотни стрелков. Ну, и перстоносец.

— А ударная бригада позавчера атаковала Арден, где потеряла половину бойцов.

— Верно.

— Поезда остановлены, значит, бригада скачет своим ходом. Самое меньшее, четыре дня до Дымной Дали и шесть дней кораблем через озеро.

— Почти так, ваше величество. Видите ли, птица летит быстрей, чем скачет конь. А волна — еще быстрее птицы… По приказу герцога я еще вчера начал строить барьеры на пути перстоносцев. Перекрыты главные дороги, мосты, речные порты. Каждую преграду им придется брать с боем, теряя время и людей. Либо двигаться через леса и поля, чудовищно снизив скорость. Четыре дня от Ардена до Дымной Дали — весьма оптимистичная оценка. Неделя будет вернее.

— Согласна с вами, сударь. А когда бригада все же доберется до озера, ее ждет новый барьер: водная блокада. Если Пауль захватит судно и пойдет напролом, его потопят с расстояния баллистами. Так что он поведет своих людей вокруг озера, что займет… ммм…

— Недели три, — подсказал Ворон. — Паулю придется избегать городов, больших дорог, переправ. Однако ему нужно регулярно менять коней! Либо щадить своих и двигаться медленно. Вряд ли он попадет в Уэймар раньше конца июня.

— А кайры Ориджина переправятся кораблями и будут в Уэймаре… не поможете ли?

— Батальоны уже мобилизованы и завтра выступят в поход. Марш до Лейксити займет дней шесть, переправа через Дымную Даль — еще столько же. К 15 июня войско будет в Уэймаре.

— Две недели опережения. Выходит, Шейландов съедят с потрохами.

— Похоже на то, ваше величество.

— За оставшееся время Виттор может призвать вассалов, набрать наемников. Но вы говорите, в его гарнизоне шестьдесят человек, а против него — сильнейшая армия мира. Вряд ли вассалы встанут на обреченную сторону. Он станет искать союзников, спросит Лабелина, Степного Огня, Галларда Альмера. Но Лабелин не желает больше воевать с Ориджином. Степной Огонь силен, но далек, он не опередит северян. Галлард Альмера — единственный шанс.

Мира прищурилась, размышляя.

— В сказке злодеи заключили бы союз, чтобы творить беды вместе… Но своя рубашка ближе к телу, а в случае с приархом — своя мантия. Церковь Праматерей объявила Галларду подозрение в ереси, ему придется попотеть, чтобы сохранить сан. Проблемы Шейланда приарху ни к чему — вполне хватает собственных. Так что, похоже, у Кукловода очень мало шансов… Я права?

Марк пожал плечами:

— Почем знать, ваше величество? Я в политике хуже вас. Но знаю одно: Ориджин описал ситуацию примерно теми же словами, что и вы, а все его вассалы согласились.

Минерва тоже повернулась к реке:

— Взгляните, как луна отражается в волнах! Это поистине романтично, а приятная беседа дополняет чудесный вечер. Благодарю за разминку для ума, сударь.

— А я благодарю вас за верное решение.

— Какое?..

— Знаете, почему я люблю беседовать с вами? Мы никогда не говорим о том, что лежит на поверхности. Я знаю, о чем вы спрашивали на самом деле, а вы знаете, что я это знаю. За три недели батальоны Ориджина возьмут Уэймар, и через месяц Палата изберет его владыкой. Очень короткий срок, правда? Но если Ориджин потерпит поражение… Особенно — если перед поражением он так потреплет Кукловода, что ваши искровики легко добьют его…

— Я даже не думаю об этом, сударь.

— Конечно, ваше величество. Я бы на вашем месте тоже не думал. Я прилагал бы огромные усилия, чтобы прогнать из головы эти мысли. Мне, как и вам, приятно видеть себя силою добра. Отрадно думать, будто мы — хорошие люди с совестью, и есть такая черта подлости, которую мы никогда не переступим. Так вот, я помогу вашей совести победить во внутреннем споре: Кукловод не имеет шансов. Даже если вы предадите герцога, Шейланд все равно проиграет.

Минерва провожала взглядом лодочку с парой влюбленных.

— Говорите, месяц?

— Или около того.

— А что потом? Не посоветуете ли?

— Посоветую, — Ворон подмигнул ей. — Станьте моею помощницей.

— О чем вы говорите?..

— Бросьте все эти утомительные глупости — финансы, войны, заседания Палаты. Займитесь любимым делом: решайте загадки, раскрывайте преступления. Будете жить во дворце, получать прекрасное жалование и никогда не знать скуки. Клянусь: я стану поручать вам только самые сложные дела. А что до власти… поверьте слову начальника тайной стражи: вас будут бояться намного больше, чем теперь.

Мира не без горечи усмехнулась:

— Знаете, это ведь отличное предложение — для леди Стагфорт. Год назад я не мечтала бы о большем.

— В таком случае, вспомните мои слова, когда снова станете леди Стагфорт.

Ворон поклонился ей и отсалютовал гвардейцам, и развернулся, чтобы уйти. Тогда Мира выронила сквозь зубы — пожалуй, напрасно:

— Не стану.

— Простите, миледи?..

— Не миледи, сударь. Ваше величество.

Ворон очень долго смотрел ей в лицо. Отчего-то морозец прошел по затылку.

— Виноват, ваше величество. Я слишком поспешно окончил беседу, и совсем забыл показать вам кое-что.

— Показать мне?.. Сударь, сейчас ночь!

— Ночь, — согласился Ворон. — Будь вы леди Стагфорт, я не настаивал бы. Но императрица должна узнать.

Она согласилась не из любопытства, и не от настойчивости Марка. Минерву убедил страх: если бы она отказала, то — из-за испуга. Потому отказать она не могла.

Ворон ехал первым в черной карете протекции. За ним мчала в своем экипаже владычица, окруженная дюжиной эскорта. Ночные улицы были пусты и светлы, кавалькада неслась во весь опор. За четверть часа они были на месте: район Эмилии — тесный, опрятный, серокаменный, двухэтажный. Мира не бывала здесь, но знала, что обитает здесь мелкое чиновное дворянство. Кареты встали перед уютным домишкой, окруженным цветущим палисадником. На тесном крылечке дремал кот, за одним из окон мерцала лампадка. Это не походило на тайную квартиру протекции или логово злодеев. Обычный дом, в котором спят простые добрые люди… Как же их перепугает явление императрицы с эскортом!

— Постойте, Марк, вернемся завтра…

Но Ворон уже стучал в дверь молотком. Он издал четыре стука — два по два — и женский голос ответил:

— Минуточку, сударь. Потерпите немножко…

Спустя несколько минут дверь открылась, и Мира увидела пожилую пару. Мужчина и женщина были одеты аккуратно, от пуговки до заколки, — видимо, на то и ушли минуты ожидания.

Заметив Минерву, хозяева дома ожидаемо смутились — согнулись в поклонах, принялись лепетать. Ворон заставил их подняться:

— Дорогие мои, не волнуйтесь и ни о чем не беспокойтесь. Ее величество просто пришла повидать вашего сына, которому обязана столь многим.

— Ох… Простите, ваше величество, он спит, но мы сию минуту…

— Нет-нет-нет, — отрезал Марк, — будить ни в коем случае не нужно. Ее величество этого не желает. Она просто поглядит на него, убедится, что за ним устроен должный уход, и оставит записку.

— Конечно, ваше величество! Сию минуточку, проходите же! Вот сюда… Должный уход? Конечно, как же иначе, это ведь наш сын! Знаете, у нас большая радость: сегодня он сам смог поесть! Я сварила манную кашу на молоке, такую жиденькую, и он поел, я почти не помогала.

Мира ничего не могла понять. Каша… поел… уход… О ком речь-то? Я обязана их сыну — что за сын? Они даже имен своих не назвали!

А хозяева вели ее по коридору, и домишко стал мучительно тесным от плечистых лазурных фигур, и женщина продолжала лепетать:

— Вот тут он — лучшая комната, южная сторона. От солнышка ему становится легче… Правда, вечером снова лихорадило, он кричал. Мы позвали лекаря, чтобы сделать припарки. Ваше величество, сударь Марк так заботится о нас! Его стараниями нам хватает денег на любых лекарей!

— Меньшее, что могу, — сказал Ворон очень тихо.

— Вот дверца-то. Ваше величество точно не желает, чтобы мы разбудили?..

— Не желает, — отрезал Марк. — Будьте так добры, подождите в гостиной. Здесь очень тесно… Мы сами посмотрим, а потом вернемся к вам.

— Конечно, конечно!

— Только фонарь оставьте…

Марк распахнул дверь. Вошел командир эскорта, за ним Минерва, следом — Марк. Несмотря на открытое окно, в комнате было душно. Сквозь плотный аромат лавандовой воды пробивались запахи мочи и липкого болезненного пота. Комната представала в дрожащем свете фонаря. Она была мала и опрятна — резные стулья, столик под скатеркой, кружевные занавеси, цветок на окне. Мире сделалось жутко. Захотелось развернуться и уйти прямо сейчас, не досмотрев, не увидев.

На кровати лежал человек, укрытый простыней до самых глаз. Очертания фигуры были странны, как и звук дыхания — прерывистый влажный свист.

— К-кто это?..

Ворон отдернул простыню.

Мира зажала рот, попятилась. В глазах потемнело, комната пошла ходуном.

То же самое Мира ощущала в подвале Уэймара, когда сняла крышку с бочки с трупом. Правда, имелась разница: в отличие от Линдси, Итан был жив.

— Ш… ш… ш… — не сразу слова выбрались из горла: — Что с ним?

— Ваше величество видит. Вряд ли нужны пояснения.

— Кто… — глоток, глубокий вдох, чтоб одолеть тошноту, — кто это сделал?

— В составе агатовских войск есть подразделение — Лидские Волки. Кроме боевых качеств, они славятся умением выбивать информацию.

— З-з-зачем?

— Итан скрыл от Волков тот факт, что труп владыки не являлся трупом владыки. Вернее, попытался скрыть.

— Тьма…

Мира бросилась к открытому окну, высунулась, хватила воздуха полной грудью.

— Вы нарочно показали… чтобы меня испугать?

— И вы испугались, поскольку это действительно страшно. Но цель моя — в ином.

Марк подошел и медленно, тихо произнес:

— Итан пострадал потому, что владыка Адриан решил скрыться, а не сдаться. Обычный рыцарь может позволить себе роскошь: не сдаваться никогда, биться до последнего. Но у правителя нет такого права: его гордость оплатят своей болью и кровью простые люди — солдаты, крестьяне, агенты. Адриан бросил меня на погибель, но я отрекся от него по иной причине: ему не хватило мужества признать поражение.

Ворон взял Миру под руку и повел из комнаты прочь.

— В гостиной, ваше величество, возьмите перо и оставьте Итану записку. Скажите о главном — например, о том, как важно, чтобы Династия Янмэй сохранила престол.

Звезда-1

28–29 мая 1775 г. от Сошествия

Арден, Ханай

Склады примыкали к рельсовой дороге. Две дюжины одинаковых длинных сараев, тянущихся вдоль пути. Из каждого склада — два выхода: на улицу города и на грузовой перрон. Палец следил за одним, Вагон — за другим. Они сидели в темноте на перевернутых ящиках и смотрели на силуэты ворот, очерченные щелями. Щели были темны, но все же светлее складского мрака: на улице светила луна. И Палец, и Вагон молчали.

Аланис умела чувствовать время. Прошло уже больше часа, а эти двое не проронили ни слова. Темень и тишина начинали давить на нее.

— Долго нам здесь сидеть? — спросила Аланис требовательно, хотя сама представляла ответ. От склада до Прощания — час пешком. Полчаса внутри, час на обратную дорогу, так что — еще часа полтора.

— Не болтай, — отрезал Палец.

— Я говорю, когда хочу.

— Нет.

Она помолчала, ища применения своему гневу.

— Вот пытаюсь понять: вы солдаты или бандиты?

— Не болтай, — бросил Палец.

— Я не с тобой говорю, а с твоим товарищем. Напомни, как тебя зовут?

— Вагон, — ответил Вагон.

— Об этом и речь. Дисциплина у вас солдатская, а клички — будто шваль из трущоб.

— Какие дали, — буркнул Вагон. — Пауль выбрал.

— Заткнитесь оба, — рыкнул Палец.

— А ты что, офицер?

— Ударю.

— Меня?..

— Тебя.

Аланис рассмеялась. Палец поднялся с ящика, подошел к ней и дал оплеуху. Несмотря на кромешную темень, попал точно по щеке. Аланис шлепнулась на пол, зашипела от ярости:

— Тебя за это уничтожат! В порошок сотрут!

Он схватил ее за шиворот и поднял одной рукой. Сказал:

— Ударю больнее.

Аланис решила не испытывать судьбу и умолкла. Для мести придет более удачное время.

Отпустив ее, Палец вернулся на свой ящик. Снова повисла долгая, унылая тишина. Было слышно, как вдалеке цокают копыта, а совсем рядом, в углу, копошится мышь. Мышиный звук особенно раздражал: каким-то он был бесконечным. Шур-шур, чок-чок, шур-шур, чок-чок. Минута за минутой. То замрет, то снова — шур-шур, чок-чок. Так тихо и вкрадчиво, будто не в углу скребет, а прямо в затылке. Подумалось: попади я в темницу с мышами, свихнулась бы за день!

— Ладно, мне нельзя, но вы-то почему молчите? Поболтайте хоть между собой.

— Запрещено, — бросил Палец. — Ударю.

Она стиснула зубы. Поднялась и стала ходить по складу. В темени это было глупое занятие: еще споткнешься о ящик и упадешь. Но сидеть часами в тишине — совсем невмоготу.

— Сядь, — рыкнул Палец.

— Я только…

— Ударю.

Ты сильно пожалеешь, тварь, — мысленно ответила Аланис и села. Ее шаги больше не заглушали мышиный поскреб. Шур-шур, чок-чок. По улице прошли люди. Без остановки проехал поезд. И стук колес, и шарканье подошв скоро затихли вдали, осталась только мышь. Шур-шур. Я бы точно сошла с ума в подземелье. Ничего нет хуже бездействия и тихих звуков!

Минуты тянулись мучительно долго, однако умом Аланис понимала: прошло лишь полтора часа. Потому она сильно удивилась, услышав снаружи стройный топот сапог. Вернулись? Так быстро?..

— Вагон, — раздался голос с улицы.

— Мы здесь.

— Отпирай.

Ворота распахнулись, и в помещение склада хлынули люди. Вбегали парами и тут же рассредоточивались, давая дорогу следующим. За полминуты все оказались внутри, и Палец закрыл за ними ворота. Они ворвались так быстро, что Аланис не успела сосчитать, но поняла одно: их стало меньше.

— Меняем план, — произнес Пауль. До сих пор Аланис слышала только пару слов из уст командира бригады, но прекрасно запомнила его голос.

— Вагон будет через десять минут, — сказал Вагон.

— Вагоном не поедем. На рельсах нас ждут.

Пауль зажег огонь и подошел к Аланис. Огонь не был факелом или лампой — лунное свечение лилось из Перста на руке командира. В этом мертвенном свете Аланис смогла разглядеть: гвардейский мундир Пауля густо забрызган кровью. Лицо — непроницаемо, без единой тени чувства.

— Что скажешь? — спросил Пауль.

— Надоело сидеть в темноте, — сказала она.

— Шутишь, — заметил Пауль и медленно раскрыл рот в улыбке: сначала показались резцы, потом клыки, потом и боковые зубы. Поймал ладонь Аланис, сделал короткое движение. Она услышала хруст и в первую секунду не поняла — что?.. Потом боль разодрала руку. Мизинец торчал в сторону под прямым углом.

Аланис сумела подавить крик. Уставилась в глаза Паулю, скрипя зубами от боли, гнева — и недоумения. Почему?! За что?!

Он повторил вопрос:

— Что скажешь?

— Сдохни, скотина!

Пауль сломал ей безымянный палец. Зажав рот рукой, она смогла вытерпеть и эту боль, только стон прорвался сквозь зубы. Отдышалась, тряся головой. Ужасней всего было непонимание: за что? Аланис помогла Кукловоду. Теперь тот должен помочь ей. Либо предать и убить — нельзя исключать этого. Но она не представляла ни одной причины для пыток!

Аланис вонзила взгляд в каменную маску командира бригады.

— Ты жестоко поплатишься. Даже не представляешь, что я сделаю с тобой.

— Что. Скажешь? — раздельно произнес Пауль.

Она плюнула ему в лицо.

Он поднял ее ладонь так, чтобы Аланис хорошо видела растопыренные пальцы. Взялся за сломанный уже мизинец — боль полыхнула от одного прикосновения. Огладил его, нащупал точку. Хруст.

Слезы брызнули из глаз, все тело забилось в судороге. Аланис рванулась с нечеловеческой силой, но Пауль удержал ее ладонь, сменил хватку. Хруст.

Боль смяла ее, раздавила, разорвала на части. Рука превратилась в сгусток огня. Мизинец, сломанный в каждом суставе, сложился гармошкой.

— Твой любовник устроил засаду, — произнес Пауль. — В усыпальнице нас ждали. Что скажешь об этом?

Она отдышалась и сплюнула сквозь зубы:

— Тварь.

— Командир, позвольте сказать.

Возле Пауля возник высокий воин с полумаской на лице — такую носила Аланис в дни бегства из Альмеры.

— Говори.

— Она ничего не знает. Засада устроена наспех: закачали горючий газ, а вывести людей не успели. Не оставили сверху отряда, чтоб запереть нас внизу. Если б она участвовала в этом, мелкий имел бы время на подготовку.

Не ответив воину, Пауль повернулся к Аланис:

— Когда я приказываю, ты говоришь.

Взялся за сломанный безымянный и крутанул, выворачивая из сустава. К несчастью, Аланис не лишилась чувств и ощутила все до последней капли.

Когда снова смогла дышать и видеть, над нею стоял Палец:

— Выдвигаемся. Вставай.

Она плохо понимала, что происходит. На улице кто-то был, что-то сказал. Его закололи, тело зашвырнули в темень склада… Построившись по два, отряд двинулся бегом. Аланис не могла бежать, она и шла-то с большим трудом. Так что Палец закинул ее на плечо, будто мешок… Она болталась головой вниз, правой рукой держа левую, чтобы та не ударилась о спину Пальца. Иногда поднимала голову, пытаясь рассмотреть… Слишком плохо она знала Арден, чтобы понять, где находится. Было темно, на улицах — ни души… Ритмичный топот сапог: гуп-гуп-гуп. В ногу, по-солдатски… Вдруг звон подков врубился в этот ритм. Свистнули мечи, влажно чавкнула плоть, принимая в себя железо. Чье-то тело шлепнулось оземь, кто-то выкрикнул приказ. Аланис попыталась выглянуть из-за спины Пальца, увидеть сражение. Уперлась правой рукой ему в бок — и левая упала, ляпнулась о хребет солдата. Вспышка идовой боли погасила сознание. Последним, что услышала Аланис, был чей-то предсмертный крик.

Она очнулась в порту. Под охраной того же Пальца валялась на скамье, а солдаты бригады рыскали по набережной. Ей было слишком худо, чтобы наблюдать за ними. Пальцы раздулись, будто две булки, пришитые к ладони. Аланис как могла баюкала руку, но боль все равно терзала ее. Казалось, обломки костей трутся друг о друга…

Потом ее подняли и занесли на палубу корабля. Звучали какие-то голоса, весла мерно плескали о воду. Арден остался позади, влажная свежесть наполнила воздух, забрезжил рассвет. Стало как будто полегче, Аланис подняла голову и попыталась разобраться в обстановке.

Корабль не дорос ни до шхуны, ни до брига. Это было речное одномачтовое суденышко, снабженное веслами, чтобы ходить против течения. На Ханае полчища таких лоханок, снуют вверх-вниз, как жуки-водомерки. Команды — святая дюжина: шестнадцать матросов да капитан, он же хозяин. Штурманом и старшим офицером тут даже не пахнет, как и любыми офицерами. Матросы, судя по их виду, недалеко ушли от бурлаков.

— Ааать! — покрикивал передний правый, налегая на свое весло. Прочие подстраивались в ритм. — Ааать!.. Ааать!..

Разрезая волну, лодка заходила за длинный остров на середине реки.

Капитан — широкий костью мужик с окладистой бородой — восседал на кресле по центру палубы. Аланис лежала недалеко от него, потому слышала, как Пауль сказал капитану:

— Когда город скроется из виду, спусти шлюпку.

— Какую шлюпку, генерал?

Пауль окинул взглядом палубу. Не было никаких шлюпок, само это судно — большая лодка.

— Тогда правь вон туда, к рыбаку.

Капитан отдал приказ, и судно двинулось к лодчонке, стоявшей возле острова. Пауль подозвал воина в полумаске.

— Отправишься к нашему. Отвезешь добычу.

— Я отправлюсь?

Странно: командир спустил воину дерзость.

— Мелкий знает, где мы и куда едем. Он закроет прямые пути, отряд не пройдет. Один — проберешься.

— Это понятно, командир. Почему я? Я нужен в Фаунтерре для пляски.

— В Фаунтерре плясать будет не с кем. Мелкий уйдет в Уэймар.

Воин помедлил, обдумывая слова командира. Сказал другим тоном — не то жадным, не то хищным:

— Прикажете сплясать в Уэймаре?

— Пора.

— Так точно, пора! Давно пора, командир!

Без слов они проделали некий ритуал: воин подал Паулю блестящее украшение, а тот закатал рукав. Вдоль предплечья Пауля тянулась серебристая полоска — будто лента металла на коже. Он потер об нее украшение, и оно на миг озарилось светом. Капля Солнца, — успела заметить Аланис. Матросы не разглядели Предмета, поскольку воин в полумаске сразу спрятал его в нагрудный карман. Затем спросил Пауля:

— Куда пойдете вы?

— Инк Найтрок — Эвергард — Флисс.

— Мак?

— Подкова.

Воин присвистнул:

— Командир, я же спляшу! Зачем подкова?

Пауль поднял сжатый кулак перед лицом воина. Разогнул один палец, затем два, а затем — три. Воин усмехнулся:

— Как прикажете, командир. Выйду на связь после пляски.

Аланис мало что поняла из этой странной беседы, но вопрос о том, кто куда пойдет, волновал ее. Она подала голос:

— Кто из вас доставит меня к Кукловоду?

— Я, — сказал Пауль.

— Где он находится? В Найтроке?

— Это тебя не касается.

— Я помогла ему! Кукловод обещал мне кое-что, и я требую…

Аланис умолкла, когда Пауль тронул ее распухшие пальцы носком сапога. Касание было слабым, но очень выразительным.

Тем временем судно подошло к рыбацкой лодке. Рыбаку бросили веревку и велели причалить к борту корабля. Он выглядел удивленным и испуганным.

— Мне нужен раб на весла, — сказал Паулю воин в полумаске.

— Есть он, — Пауль указал на рыбака.

— Кончится быстро.

Пауль выбрал солдата:

— Бобер, ты идешь со Льдом.

— Есть.

Солдат по кличке Бобер схватил свой вещмешок и прыгнул в рыбацкую лодку.

— Постой, куда?.. — проблеял рыбак.

— Именем Короны! — рявкнул Бобер.

А воин в полумаске подошел к Аланис. Присел рядом, поглядел внимательно, с тенью усмешки. Серые стальные глаза были ей до странности знакомы.

— Будь осторожна, внучка Агаты. Исполняй приказы, ходи на цыпочках, не дерзи. Если выживешь — поцелую.

Он подмигнул ей и прыгнул в лодку следом за Бобром. Спустя минуту лодка отчалила и пошла вверх по реке.

А Пауль приказал капитану развернуть судно.

— Как бишь — развернуть? Генерал, вы ж говорили — в Фаунтерру. Она — вверх по реке.

— Идем вниз, — бросил Пауль.

— Нам же легче, — пожал плечами капитан. — По течению — не против. Разворачивай, парни! Ставим парус!

Пауль подозвал одного из солдат:

— Швея, осмотри птичку. Пальцы могут мешать.

Тот, кого назвали Швеей, присел возле Аланис, посветил на руку.

— Будут мешать, командир.

— Починить можешь?

— Смогу, если ввести ее.

— Вводить не будем.

— Без этого не починю.

— Тогда отрежь.

Швея вынул из мешка медицинскую сумку. В сумке, связанные кожаной лентой, блестели несколько скальпелей.

— Вы что… отнимете мне пальцы?! — Она задохнулась от ярости. — Это же вы сломали их!.. Лечите, тьма вас сожри! Или поплатитесь жизнью!

Пауль наклонился к ней. У него были до странности блеклые, почти бесцветные глаза — будто пятна тумана.

— Объясню один раз. Ты — никто. Исполняешь приказы и молчишь. Иначе сдохнешь. Швея, приступай.

Хирург взял ее за плечи.

— Стойте! — крикнула Аланис.

Швея подтащил ее к борту, усадил, приложив руку к поручню. Аланис рванулась:

— Прекратите!

Швея щелкнул ее по изломанному пальцу. Пока она корилась от боли, он привязал руку к поручню ремнем. Плеснул на пальцы спиртом, протянул флягу Аланис:

— Выпей.

— Будьте вы прокляты!

Швея вынул из сумки скальпель, отер спиртом лезвие.

— Вы все поплатитесь за это!..

И вдруг Аланис поняла: что ни сделай, что ни скажи — это произойдет все равно. Нет смысла унижать себя мольбами и угрозами. Ничего не изменить.

Она сказала так спокойно, как только смогла:

— Командир, позвольте высказать просьбу.

Пауль приподнял бровь:

— Говори.

— Прошу разрешения воспользоваться пудрой. Хочу выглядеть достойно.

Пауль помолчал, будто пытаясь понять. Швея замер со скальпелем в руке.

— Позволяю.

Она сняла с пояса макияжную сумочку. С трудом открыла ее одной рукой, вынула парфюм, брызнула на шею. Смочив розовой водой платочек, отерла лицо. Провела помадой по губам. Затем щелкнула затвором пудреницы. Открылась крышечка с зеркалом на внутренней стороне. Обычно Аланис держала зеркальце одной рукой, а другой — запудривала шрам. Теперь рука осталась одна.

— Командир, прошу вас о помощи.

Она протянула пудреницу Паулю. Он выдержал паузу, не в силах понять ее действий. Кивнул Швее:

— Помоги.

Хирург взял пудреницу. Глядя в зеркало, Аланис покрыла шрам слоем белой пыли, и тот стал почти незаметен. Подправила румяна на щеках, убрала тени под глазами. Кивнула своему отражению, щелкнула крышечкой. С нарочитой аккуратностью сложила все предметы в сумочку и прицепила ее на пояс.

— Я готова.

Швея отнял один ее палец, затем другой.

День она валялась в полусне, наблюдая события сквозь пелену болезненной мути. Оказалось, она — не один пострадавший на борту. Шесть или семь солдат отряда имели ранения разной степени тяжести. Швея поочередно занялся каждым, и даже сквозь полудрему Аланис понимала, как странно это происходит. В дни осады дворца она усвоила: медицинская помощь делится на первую и регулярную. Когда речь идет о боевых травмах, нанесенных мечом или топором, именно первая помощь определяет, жить солдату или умереть. Остановить кровь, наложить жгут, промыть рану вином или орджем, убрать инородные частицы, заштопать… Скорость и точность действий в первые минуты дают шанс на выживание. А уж регулярная помощь — рутина и скука, направленная лишь на то, чтобы не допустить гниения. Дважды в день менять повязки, промывать, мазать снадобьем… Так вот, Швея оказывал бойцам бригады именно регулярную помощь. Кто и когда оказал первую — Аланис не могла понять. На бегу из усыпальницы к складу? От склада в порт?.. Была и другая странность: Швея не накладывал швов. Промыв рану, просто зажимал ее парой металлических прищепок и говорил больному: «Посиди». Аланис сочла бы здешнего хирурга полным дилетантом, вот только ей-то он шов наложил, и довольно умело. На месте двух пальцев шла аккуратная стежка…

Пауль не проявлял интереса к здоровью солдат. На юте суденышка имелись только две каюты: одна принадлежала капитану, вторую занял Пауль и надолго заперся там. Аланис также перенесли на ют, чтоб не мешала под ногами, и сквозь дверь каюты она дважды слышала голос командира. Слов разобрать не могла, уловила лишь сам факт: Пауль говорит с кем-то, будучи в каюте один.

Отсутствие командира никак не повлияло на дисциплину. Солдаты бригады не шутили и не болтали, без нужды не вставали с мест, редкие скупые разговоры вели вполголоса. Из мрачность быстро передалась матросам. Если поутру моряки перешучивались, то и дело запевали песни, то к полудню все стихло. Люди молча делали свою работу, а кто был не занят — молча садился и глядел на воду.

Зато солнце светило ярко, и попутный ветер наполнял паруса. Ветер и течение разогнали лодку до удивительной скорости. Берег так и летел мимо, волны весело плескали о борта. Судно вошло в дельту реки. Ханай распался на целую сеть рукавов, заводей, больших и малых русел. Капитан сам встал за штурвал и повел судно по рукаву, ведущему к Морровинду — последнему городку перед впадением в море.

— Часа через три будем на месте! — Объявил он громко, чтобы поддержать команду.

Моряки заулыбались: всего три часа — и хмурая солдатня сойдет на берег, а мы возьмем денежки и двинем назад, в Арден.

Пауль вышел на палубу, оглядел местность, кивнул каким-то своим мыслям. Аланис рискнула обратиться к нему:

— Командир, позвольте вопрос.

Он поглядел на нее так, будто не мог и вообразить себя отвечающим на вопросы. Она спросила:

— Что произошло в усыпальнице?

Пауль открыл дверь каюты и кивнул: иди туда.

Аланис поднялась, упала от сильного головокружения. Вновь поднялась, нетвердой походкой прошаркала в каюту, потянулась к стулу.

— Нет. Стой.

Пауль вошел и закрыл дверь.

— Говори стоя. Зачем тебе знать?

Перед глазами завертелось, тошнота подкатила к горлу. Однако она вложила в голос всю твердость:

— Я лучше вас понимаю политику и стратегию Ориджинов. Вы изменили план, не советуясь со мной. Это было глупо.

— Глупо? — Уточнил Пауль.

— Так же глупо, как пытаться напугать меня. Вы заметили: я не из пугливых. Хотите моей помощи — слушайте. Нет — так…

Она скомкала конец фразы из-за приступа тошноты. Пауль выдержал паузу.

— Ну, посоветуй.

— Что случилось в усыпальнице?

— Засада. Половина роты кайров и горючий газ. Кайры уничтожены, газ был подорван с опозданием и не причинил вреда.

Она сглотнула, борясь с головокружением.

— Эрвин откуда-то узнал…

— Что он сделает? — потребовал Пауль.

— Я думаю…

— Думай быстро.

— Он… остановит поезда… перекроет пути.

— Какие именно? По его мнению, куда мы пойдем?

— В Альмеру, конечно.

— Какой дорогой?

Аланис зажмурилась, пытаясь представить карту.

— Напрямик — на запад, через Бэк… Или через Найтрок на юго-западе. Или на север до Лейксити, а потом — кораблем по озеру.

— Мы плывем на юг. Ты свободна.

Она вышла и повалилась на палубу. Рука пульсировала тупой тягучей болью, в голове звенело. Теперь Аланис не понимала, чего хотела добиться. Вызвать доверие у Пауля? Зачем?..

Он также вышел из каюты и позвал капитана. Тот подошел, оставив у штурвала рулевого.

— Где мы?

— Через два часа придем в Морровинд, господин генерал.

— Не придем. Милей ниже на западе будет вход в боковое русло. Сворачивай туда.

Капитан нахмурился:

— Милей ниже… там еще водяная мельница, да?

Пауль не дал ответа.

— Генерал, в то русло нам нельзя. Это же быстрый рукав! Он идет мимо Морровинда прямиком в море!

— Да, — сказал Пауль. — Ты прав.

— Но сир генерал, это же не морское судно! У нас низкие борта, малая осадка, нам нельзя!..

— Выйдя в море, свернешь на юго-запад. Пойдем в Надежду.

Капитан аж попятился:

— Как — в Надежду? Нельзя, мы не сможем, потонем! Вам нужно сойти в Морровинде и сменить судно!

Пауль посмотрел на Аланис:

— Твой анализ плох. В Морровинде нас тоже будут ждать. Этого ты не сказала.

Капитан крутанул головой так, что затряслась борода:

— Нельзя в море! Погибнем! Судно не выдержит!

И матросы, и солдаты бригады обернулись на звуки голосов. Потому все видели, как Пауль выхватил кинжал и вонзил в глаз капитану. Тело забилось в агонии, будто плясало безумный танец. Ноги топтались по палубе, руки дергались, сжимаясь в кулаки, рот по-рыбьи раскрывался и хлопал. Пауль досмотрел эту пляску до конца, а затем швырнул тело за борт.

Все матросы схватились со своих мест — и замерли. Зрелище шокировало и парализовало их. А вот солдаты бригады за миг обнажили клинки и рассыпались так, чтобы каждый матрос оказался под ударом.

— Кто старший? — произнес Пауль.

— Какого черта вы творите?! — крикнул один матрос, самый рослый в команде.

— Нет, не ты, — сказал Пауль и подал знак.

Ближайший к матросу солдат бригады сделал выпад. Клинок вошел в грудь, матрос замер с широко раскрытым ртом. Солдат подождал несколько вдохов, затем выдернул клинок. Сердце уже не билось, потому крови почти не было, лишь расплылось небольшое пятно. Солдат пнул труп ногой, и тот полетел в реку.

— Старший — он, — Пауль указал ножом на своего человека. — Его зовут Бурый. Через милю сворачиваем в западный рукав.

— Есть, командир! — Ответил Бурый и крикнул матросам: — Все по местам!

Команда замерла, как галерея статуй. Рулевой застыл с разинутым ртом, штурвал крутился сам собою, судно разворачивалось поперек реки.

Бурый подошел к рулевому и шлепнул по лицу:

— Ты понял, куда править?

— Д… д…. да.

— Так правь.

Рулевой схватился за штурвал так быстро, словно от этого зависела его жизнь. Впрочем, откуда «словно»? Следуя примеру рулевого, остальная команда разошлась по местам.

Аланис поймала на себе взгляд Пауля.

— Чего желаете, милорд?

Она знала, чего он желает: проверить, испугалась ли она.

— Не милорд, а командир, — сказал он и скрылся в каюте.

Видимо, первый прием пищи она проспала. Второй состоялся ближе к вечеру. Солдаты бригады развязали вещмешки, достали каждый свою снедь и принялись жевать. Кок, с позволения Бурого, раздал харчи матросам.

Аланис не чувствовала голода, но знала, что поесть стоит: нужно восполнить силы, утраченные с потерей крови. Обратилась к Бурому, тот отказал: не было приказа кормить ее.

— Так зайдите к Паулю и получите приказ!

Бурый уставился на нее, как баран на новые ворота. И отошел, ничего не сказав.

Она сама постучала в каюту.

— Войди.

Вошла. Пауль изучал карту, раздетый до пояса. Его кожу покрывали самые странные шрамы, какие видела Аланис: тонкие белесые линии образовывали сеть шестиугольных клеток по всей его спине и груди. На коже Пауля, если содрать ее с тела, можно сыграть в стратемы.

— Что?

— Хочу есть. Извольте накормить меня.

— Раздевайся.

Она молча воззриалсь на Пауля. Вероятно, она ослышалась.

Пауль поднял глаза от карты и сказал:

— Разденься догола.

Аланис ощутила не страх, а брезгливость и сильнейшее удивление. Этот человек настолько глуп? Как же он командует отрядом?!

— Сударь, я сделаю вид, что не слышала этого. Дайте мне поесть.

Пауль поднял левую руку и согнул два пальца. Намек был мрачен и очевиден.

— Мои приказы должны выполняться.

Она издала смешок, полный презрения и яда.

— Меня зовут Аланис Аделия Абигайль рода Светлой Агаты. Вы не получите меня, даже если сломаете все кости в моем теле.

— Палец, ко мне! — крикнул Пауль.

Когда солдат вошел в каюту, командир приказал ему:

— Запри дверь.

Палец повиновался.

— Раздень бабу.

Аланис вперила в солдата уничтожающий взгляд. Палец должен был смешаться, покраснеть, начать мямлить извинения. Это происходило со всеми, на кого она так смотрела.

Палец подошел и в три рывка содрал с нее платье.

Аланис опустила взгляд, увидела собственную белую грудь, и даже тогда не до конца поверила…

— Изнасилуй ее.

Палец расстегнул ремень и скинул штаны. Аланис не пыталась сопротивляться, даже не шевелилась. Происходило нечто настолько запредельное, что органы чувств отказывались служить. Ее вытащили за пределы вселенской спирали, в мир Темного Идо. Она увидела бесформенный хаос, которому не было названия.

— В зад, — уточнил Пауль.

Палец развернул герцогиню и бросил животом на стол. Мозолистыми руками схватил за ягодицы, раздвинул, ощупал. Грубое движение отдалось болью — и снова пришло то жуткое понимание: ничего не изменить. Это случится, что ни сделай.

Нет же! Нет!

— Командир, позвольте сказать!

Пауль поднял руку. Палец так и замер, засунув ладонь между ног Аланис.

— Я виновата, что не выполнила приказ. Больше этого не повторится.

Пауль выдержал мучительную, пыточную паузу. Насладившись, обронил:

— Палец, ты свободен.

В тот же вдох, без тени колебания, солдат отступил, надел штаны и вышел.

Аланис сползла на пол ни жива, ни мертва. Даже не сознавая до конца, кто она, где находится. Пауль протянул ей миску:

— Ешь.

Есть… зачем? Как?.. От пищи нет толку. Нужно сделать что-то, чтобы восстановить, вернуть… Надеть платье… Прикрыть срамные места… Напасть… Сбежать…

Она приняла миску, положила в рот ложку пищи и механически начала жевать. Пауль отвернулся к карте. Что я наделала? — думала Аланис. Что же я натворила? Ради чего?.. Она ела. Это было простое, привычное действие. Съедобное вещество ложка за ложкой перемещалось внутрь желудка…

Вопрос Пауля застал ее врасплох:

— Что ты думаешь о Галларде Альмера?

Она не думала ни о Галларде, ни о себе, ни о чем.

— Простите?

— Твой дядя — Галлард Альмера. Что о нем думаешь?

Мой дядя. Человек, убивший отца и брата. Пославший за мною… этих. Вот теперь она подумала кое-что.

— Мерзавец. Гад.

— Что еще?

Вдруг она спохватилась: ведь Пауль служит Галларду! Затараторила с ужасом, какого не знала никогда прежде:

— Виновата, командир. Неверно подобрала слова. Галлард — твердый духом и благочестивый человек.

Пауль оскалил зубы:

— Еще какой. Думаешь: на чьей он стороне?

Удивление было столь сильно, что перекрыло страх. Дядя — третья сторона?! Бригада служит Кукловоду, и это — не Галлард?!

В чем она всегда уступала Эрвину — в умении думать быстро. Он за секунду бы понял, как лучше ответить. Но ее мысли двигались слишком медленно. После пугающе долгой паузы она сказала:

— Не на вашей.

— Почему?

Потому, что… я хочу увидеть, как вы с ним убиваете друг друга!

— Эрвин знает, кто ограбил усыпальницу. Он раздует это в огромный скандал. Всех союзников Кукловода назовут еретиками и идовыми слугами. Галларду не нужно такое пятно.

— А как убедить его пойти за нас?

— Никак, — срезала Аланис. Слишком быстро.

Пауль облизал губы — мерзко, по-звериному.

— Ты еще можешь передумать.

Холодный пот прошел по спине. Тьма, как же глупо! Конечно, дядя прежде был в сговоре с Куловодом — они же вместе сжигали Эвергард! Если так, почему им не объединиться снова?..

— Ситуация сильно изменилась. Во времена Эвергарда, Адриан покрывал еретиков… то есть, ну… вашего лорда. А теперь и Корона, и Палата настроены против вас. Галларду нет смысла лезть под удар.

— Но его можно убедить. По глазам твоим вижу.

Неясно, что он увидел в глазах, кроме отчаяния и ужаса.

— Наверное, способ есть, но… я потеряла много крови, командир, я слаба и больна…

— И бесполезна. Не люблю бесполезных вещей. Если не годишься для бесед, найду другое применение.

Отдайте меня Галларду, — мелькнуло у Аланис. Отрежьте оставшиеся пальцы… и уши, и груди. Отдайте в таком виде, и дядя — ваш друг навеки.

— Да, я знаю способ! Сейчас скажу!

— И какой же?

Вот теперь она не уступила Эрвину в скорости мысли:

— Вы умеете управлять Предметами. Научите Галларда.

— Почему это должно помочь?

— Он грезит божественной мощью. Спит и видит себя дланью божьей. Мечтает стать новым Праотцом. Дайте ему власть над Перстами, а еще добавьте, что он — избранный. Скажите: только величайшие из великих, как вы и он, способны говорить с Предметами.

По лицу Пауля нельзя было понять, понравился ли совет, однако Аланис получила награду. Когда она доела, Пауль сказал:

— Ступай в каюту капитана, там и сиди. Возьми его одежду.

— Благодарю вас…

Аланис подобрала сумочку и платье. Одеться было невозможно: платье стало ворохом тряпья. Она прикрылась кое-как и перебежала в соседнюю каюту. Закрыла за собою дверь, надела огромную рубаху капитана, упала на койку.

Что же я натворила?.. Зачем?..

Горло сдавило, она хотела разрыдаться, но не могла. Неоткуда взяться слезам: запас презрения к себе и так уже исчерпан. Она все еще чувствовала на себе мужскую руку. Палец не успел сделать худшего — это в равной степени и счастье, и кошмар. Если б он изнасиловал ее, Аланис перестала бы существовать. Ее бы попросту не было.

К счастью, самая страшная дверь осталась закрытой… Однако Пауль теперь знает эту дверь. Ей есть чего бояться, а ему — чем угрожать. Отныне Аланис сделает все, что бы он ни приказал.

Зачем же я пошла на это?..

Она накрылась подушкой, долго беззвучно выла, зажав себе рот. Потом встала и выглянула в окно, и открывшийся вид подарил ей долю покоя.

Быстрое течение Ханая выносило лодку в открытое море. Вода так и бурлила у многочисленных скал, раскиданных вдоль берега. Капитан сказал: мы утонем, не дойдя до Надежды. Если так случится, то она не достигнет своей цели… Зато утонет и Пауль, и Палец, и вся бригада. Этого хватит, чтобы умереть счастливой!

Похоже, мысли о морской пучине посетили не ее одну. С палубы донеслись голоса. Матросы пытались спорить — вернее, умолять Бурого развернуть корабль. Бурый что-то сказал. Раздался крик боли, а когда он угас — все споры затихли. Но быстрые шаги протопали по юту, и что-то мелькнуло прямо перед окном, громко плюхнуло в воду. Матрос вынырнул и поплыл к берегу, отчаянно работая руками. Течение тем временем несло корабль в море.

Раздался приказ, кто-то взвел арбалет. Выстрелил — и промазал, болт взбил фонтан в футе от матроса. А тот нырнул и пропал из виду.

Аланис услышала, как открылось соседнее окно. Пауль высунулся, держась за раму, повел рукой, поймал тень, едва заметную сквозь толщу воды. Резкий посвист рассек воздух, будто кто-то ударил кнутом. Вода над матросом забурлила, множество пузырьков выпрыгнули на поверхность. Пузырьки… воздух… похоже, выстрел разорвал жертве легкие вместе с диафрагмой и грудиной.

Это была жуткая смерть, но в голове герцогини мелькнуло: что, если и мне?..

Но нет. Никакого смысла — погибать одной. А кроме того, ее ведь не отпустят даже мертвой. Прыгнут следом, вытащат на палубу… накажут.

Аланис открыла сумочку, вынула пудреницу, щелкнула крышкой. В зеркальце на внутренней стороне увидела свое отражение. Аланис сделала глубокий вдох и сказала себе:

— Нельзя ни свернуть, ни возвратиться. Я пройду этот путь до конца. Только так.

Стрела-1

1 июня 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра, дворец Пера и Меча

Святая архиматерь Эллина въехала в кабинет герцога на кресле-каталке. Возраст настолько иссушил тело первосвященницы, что оно полностью терялось среди складок парадной ризы. В кресле располагался ворох золоченой парчи — и крохотное морщинистое личико сверху. На губах цвела блаженная и пустая улыбка младенца. Кресло толкала монашка богатырского сложения, а рядом с нею шла худая женщина в черной мантии ульянинского ордена — мать Корделия.

Эрвин опустился на колено перед Эллиной:

— Здравия и долгих лет вашему святейшеству.

Традиция требовала поцеловать перстень архиматери. Не без труда Эрвин нащупал в складках парчи старушечью ручонку и коснулся перстня губами. Эллина вздрогнула:

— Ой, кто же?.. Мурчик, ты? Котичек!..

Она попыталась погладить Эрвина, он вовремя отстранился.

— Мать Корделия, желаю здравия. Рад видеть вас.

— Взаимно, милорд.

Ульянинка кивнула огромной монашке, и та без слов исчезла за дверью. Корделия заговорила:

— Милорд, весть о несчастье, постигшем вас, уже облетела столицу. Капитул святых матерей глубоко опечален. От имени всех нас ее святейшество Эллина желает выразить вам сочувствие.

Ее святейшество искала рукою исчезнувшего кота:

— Мурчик, где же ты?.. Молочка хочешь? Вкууусного, ням-ням-ням!

Она почмокала губами, отчего на них выступила капелька слюны. Корделия буквально из воздуха выхватила платок и утерла рот старухе. Один вдох — и платок исчез, Корделия продолжила, как ни в чем не бывало:

— Ее святейшество полна праведного гнева. Она проклинает еретиков и Кукловода, и призывает всех добрых людей Полариса помочь вам в борьбе с этими чудовищами. Соответствующий эдикт уже составлен и будет подписан ее святейшеством, как только…

— Ушел котик, — грустно выронила старушка Эллина и принялась тереть рука об руку. Глядя на свои ладони, объявила: — Дождь будет.

— Я благодарю ваше святейшество за участие, — сказал Эрвин.

— Уж я говорю: будет дождик! Плохо, когда свадьба… Все гости промокнут. Ну, ничего, вы молодые — потерпите.

В руке Корделии возник деревянный гребень. Сняв диадему с головы архиматери, она принялась чесать седые волосы.

— Ее святейшество поручила матерям капитула выяснить всю правду о Кукловоде и составить полный перечень его преступлений. Святым долгом Праматеринской Церкви является пресечь…

— А даже лучше, если дождик! Хорошо, когда на свадьбе что-нибудь этакое. Память-то останется!

Пальцы Корделии скользили в ее волосах. Длинные, опытные, очень чуткие пальцы. Старуха начала успокаиваться, голос притих, стал невнятным:

— Сыр-то когда подадут?.. Обещали мягкий сыр…

— Эти беспрецедентные злодеяния вынуждают нас к немедленным и твердым действиям. Ее святейшество ни за что не допустит…

— Софья, обними. Эмилия, пойми. Мириам… — пробормотала старушка и закрыла глаза.

Корделия почесала ее еще немного, затем убрала гребень.

— Простите, герцог. Ее святейшество очень устала.

Несмотря на всю свою печаль, Эрвин оценил ловкость Корделии. Архиматерь Эллина от имени Праматеринского капитула нанесла визит лорду-канцлеру — так войдет в историю это событие. Каждое слово, которое теперь скажет ульянинка Корделия, станет словом всей Праматеринской Церкви.

— Мать Корделия, я принимаю ваши соболезнования. Согласен с каждым словом о еретиках. Они — чудовища. Необходимо остановить их.

Она ответила не то кивком, не то поклоном. Подошла к удобному креслу для гостей:

— Вы позволите?

Монашкам запрещается сидеть в присутствии архиматери, пока та не разрешит. Столь явная дерзость — очевидный намек: с Эллиной можно не считаться.

Эрвин кивнул и предложил Корделии вина.

— Лучше воды, будьте добры.

Промочив горло, она попросила:

— Не сочтите за труд поделиться со мною тем, что вам известно о Кукловоде.

Очевидная и логичная просьба. Откуда ей знать, что каждое слово отзовется идовской болью в душе Эрвина. Ведь все, или почти все эти сведения оплачены жизнью сестры!

Он попытался избежать страданий — молча подал Корделии два письма. Одно — записанное кайром Ирвингом со слов Ионы. В нем Виттор Шейланд был назван Кукловодом. Второе — посланное единственным уцелевшим кайром из отряда Сеймура Стила. Оно кончалось ее самоубийством.

Прочтя оба листа, Корделия еще раз высказала сочувствие. Но не удовлетворилась полученными знаниями:

— Милорд, ваша леди-сестра ссылается на контексты, известные лишь вам двоим. Я многого не поняла. Будьте так добры, расскажите своими словами.

Он тяжело вздохнул.

— Что ж, если необходимо… Во времена Семнадцатого Дара в Уэймаре появился человек, способный говорить с Предметами. Мы не знаем, кто он и как получил свой талант. Вероятно, некий Предмет в Даре дал ему такую способность. Но можно утверждать следующее. Этот человек рассказал о своем умении графу Винсенту Шейланду и его детям. Граф Винсент потребовал, чтобы его научили говорить с Предметами. Человек отказал. Тогда граф бросил его в темницу и подверг пыткам. На удивление, человек оказался очень крепок. Никакие издевательства не заставили его выдать тайну. Граф отчаялся, бросил попытки и замуровал человека в подземной камере. С тех пор этот человек стал известен как узник Уэймара.

Мать Корделия кивнула, подтверждая: она тоже слышала про узника.

— Он томился под землей больше десяти лет, пока сын графа — Виттор — не попытался договориться с ним. Отец действовал пытками и угрозами, а сын предложил сделку: тайну в обмен на свободу. Узник потребовал больше: не только свободу, но и месть мучителю — старому графу. И Виттор принес отца в жертву. Он выпустил узника, спрятал в замке, а после позволил убить графа Винсента. Впрочем, бедный Винсент имел слабое сердце, а погода стояла жаркая, тяжелая для сердечных хворей. Узнику не пришлось наносить удар: само его появление напугало графа и толкнуло на Звезду. Так Виттор стал правителем земли Шейланд и завладел тайною Предметов. Бывший узник Уэймара сделался его правой рукой. Узник мог сменить ряд имен, в данный момент он зовется Паулем. Это он организовал похищение Предметов Династии. Он же командовал атаками на Эвергард и гробницу в Прощании.

— Виттор Шейланд похитил Предметы, чтобы собрать из них некий Абсолют?

— Верно. Насколько я понимаю, Абсолют дает своему обладателю бессмертие. Но нельзя утверждать с полной точностью.

— Какими доказательствами вины графа Шейланда вы располагаете?

— Во-первых, странные обстоятельства бегства узника из подземелья объяснимы лишь одним способом: один из Шейландов приказал тюремщикам выпустить его. Узник тут же расправился с тюремщиками, однако Шейланда не тронул — из чего следует, что между ними имелась сделка. Согласно этой сделке, Шейланд укрывал узника в своих покоях в замке — именно так беглец сумел исчезнуть, а не с помощью Темного Идо. Во-вторых, отравление моего отца, выданное за каменную хворь, и попытка убить меня в Запределье со всею очевидностью несут выгоду лишь двум людям: моей сестре и ее мужу. Если бы я погиб, в их руках оказалась бы вся армия Ориджина.

— Весомо, милорд. Что еще?

— Мартин Шейланд в темницах Уэймара вел серию безбожных опытов, чтобы получить эликсир бессмертия. Очевидно, он вдохновлялся примером старшего брата, также ищущего рецепт вечной жизни.

— Наслышана об этом. Доказывает лишь безумие Мартина, но не вину Виттора.

— Верно. Это не все. В ходе опытов, Мартин производил… экстракты из телесных жидкостей разных людей и поил ими подопытных. Кроме того, он применял старые пыточные приспособления, давно находящиеся в темнице. Опыты Мартина возымели неожиданные последствия. Во-первых, мой лорд-отец испытал облегчение, выпив экстракта. Во-вторых, ее величество… то бишь, леди Минерва Стагфорт обрела способность не говорить с Предметами, но оживлять их.

Корделия нахмурилась:

— Вы поили отца мерзким зельем Мартина Шейланда?!

— Не я, святая мать. Это сделала Иона в порыве дочерней любви и не преследовала никакой иной цели, кроме спасения отца. Мне думается, что Мартин Шейланд сумел добыть для своих опытов кровь уэймарского узника. Либо эта кровь попросту оставалась на пыточных инструментах. Именно она повысила жизнестойкость моего отца, а также дала Минерве малую власть над Предметами. Это — особая кровь, ключ к Перстам Вильгельма. Такая же течет в жилах бойцов бригады.

— Откуда вы знаете, что источником первокрови был узник Уэймара?

— Доподлинно не могу этого знать. Но как еще объяснить его безумную ценность для графов Шейланд? И откуда еще бригада могла взять первокровь, как не от Пауля?

— Обоснованная догадка, милорд, но все же — догадка. Прошу более прямых доказательств.

— Перед применением Ульяниной Пыли на новом человеке Кукловод испытывал ее. Уже нельзя установить, кто и каким образом дал Пыль лорду Менсону во дворце прошлым летом, принудив его к мужеложеству. Но совсем недавно в замке Уэймар произошел похожий инцидент: леди Нексия вышла к завтраку обнаженной, в состоянии туманного рассудка. Когда Иона расспросила ее о причинах, леди Нексия смогла сказать лишь то, что прошлым вечером читала книгу. Вне сомнений, страницы этой книги были обработаны Пылью. В данный момент леди Нексия направляется в Фаунтерру. Агенты протекции установят за ней слежку, ваши люди могут составить им компанию, чтобы убедиться: леди Нексия предпримет попытку убить меня, поскольку именно такой приказ был отдан ей с помощью Пыли.

— Ульянина Пыль, примененная в Уэймаре, еще не доказывает личной вины графа Виттора.

Эрвин открыл ящик стола и подал Корделии листок с карандашным наброском.

— Лошадь?.. — удивилась святая мать.

— Очень красивая — редкой игреневой масти, таких почти не встретишь севернее Дымной Дали. Граф Виттор привез ее откуда-то еще зимою, чем сильно взволновал Иону. Рисунок сделан в апреле рукой сестры: она пыталась понять, отчего лошадь не дает ей покоя. Затем последовали бурные события: мятеж Подснежников, суд над лордом Менсоном, — и лошадь вылетела из головы. Пока в предпоследнем письме сестра вновь не упомянула это животное: граф Виттор подарил лошадь леди Нексии. Когда Нексия прибудет в Фаунтерру, она охотно подтвердит мои слова и покажет вам игреневую красавицу.

— И что же, милорд?

— Ни Нексия, ни граф Виттор не знают прежнего имени этой кобылы. Как бы ни называла ее Нексия, лошадь точно отзовется на одно слово: Леоканта. Такое имя она получила от рождения.

— Откуда вы знаете?

— Леоканта — моя лошадь. Ее захватили люди Пауля в Запределье и отдали графу Шейланду: она не годилась для их отряда, поскольку слишком приметна. Граф же подарил ее Нексии, не зная, что лошадь — моя. Всем известно: я вернулся из эксплорады верхом на Дожде. Мало кто помнит, что была еще и заводная кобыла.

— Вы узнали лошадь… по портрету?

— Конечно, нет. Иона была не лучшим живописцем, а я — не такой уж знаток лошадей. Просто сопоставил факты и сделал вывод. Вы или ваши люди легко проверят его, едва Нексия приедет в столицу.

Святая мать выдержала паузу и кивнула, удовлетворившись доводами.

— А как вы оцениваете причастность к этим событиям приарха Галларда Альмера?

К этому вопросу Эрвин был более чем готов. Именно приарха он подозревал последний месяц и собрал все необходимые доказательства.

— Атака на Эвергард и убийство герцога Айдена принесла приарху слишком очевидную выгоду. Кукловод не сделал бы Галларду такой подарок, ничего не потребовав взамен. Мои люди и агенты протекции проследили путь Ульяниной Пыли: еще в семьдесят втором году она была взята из хранилища Вигельминского собора в Алеридане и перемещена во дворец приарха. Оттуда ее отправили под усиленным эскортом во Флисс и погрузили в корабль. Вы можете увидеть протоколы опросов свидетелей — прошу, святая мать. С тех пор Ульянина Пыль не возвращалась под своды Вильгельминского собора, и приарх не проявлял ни малейшего беспокойства в связи с исчезновением. Очевидно, он знал, кому и зачем передан Пыль — она послужила авансом Кукловоду за сожжение Эвергарда.

— И снова, милорд: доказательство весомо, но недостаточно.

— Святая мать, я только начал. Видите ли, бригада Пауля вооружена полусотней Перстов Вильгельма. Это очень много — больше, чем имел сам Вильгельм Великий. Конечно, Кукловод получил в свои руки проклятый Восемнадцатый Дар, но даже тот вряд ли принес бы такое богатство. Что вызвало у меня вопрос: откуда взялось такое множество Перстов? Я изучил реестры Предметов — и, к своему удивлению, не обнаружил Перстов Вильгельма. Все реестры единодушно гласят: Персты были утоплены Праотцом и больше никогда не попадались на глаза.

— Верно. Так откуда же?..

— Тогда я задумался над тем, как выглядит Перст Вильгельма. До того, как стрелок наденет Перст на руку, Предмет имеет весьма неказистый вид: это просто округлый камень молочного цвета. Пока не увидишь Перст в действии, никак не поймешь, что это — грозное оружие. Он кажется просто куском божественного материала, каковые куски во множестве разбросаны в каждом ложе Дара.

— Малый Предмет!

— Правильно, святая мать. Большими Предметами нарекаются те, которые обладают хотя бы несколькими сверхъестественными свойствами. Но пока Перст молчит, заметно лишь одного его божественное свойство: особый материал. Люди, находившие Персты в ложе, по незнанию считали их малыми Предметами и не включали в основной реестр! Как сын лорда, могу заверить вас: великие лорды не в восторге от малых Предметов. Им подавай большие — в которых что-нибудь светится, крутится, летает, звучит. Обычным куском стекла — пускай и божественного — лордов не удивишь. Потому Персты чаще всего оказывались подарены мелким приходским церквям. Вот там они могли принести пользу: деревенский люд редко видит даже малые Предметы, потому радуется даже им. А мелкие сельские церкви обычно принадлежат…

— К Праотцовской ветви!

— Точно. С помощью протекции, а также нескольких лояльных ко мне священников я навел справки в церквях Альмеры и установил следующее. Действительно, в двух дюжинах храмов имелись малые Предметы, весьма напоминающие Персты. Как водится, их выносили на алтарь по праздникам. Но в последние два года ни один из Перстов не показывался на свет. Дьяконы нескольких церквей смогли даже вспомнить тот день, когда посыльные его преосвященства изъяли Предметы из храмов. Надо полагать, они давно уже отданы Галлардом в руки Кукловода.

Эрвин передал Корделии новый отчет.

— Чудовищная сделка, — сказала ульянинка с гневом, но без особого удивления. — Каково участие владыки Адриана?

— Как вы помните, святая мать, Адриан взял на себя сожжение Эвергарда. Тем самым он отвел подозрения от явного получателя выгоды — Галларда Альмера. Я был убежден, что Адриан и есть Кукловод, но теперь очевидно иное. Адриан лишь воспользовался зверством Кукловода: взял Эвергард на себя, тем самым запугал лордов и получил возможность распустить Палату. Но почему он не стал искать Кукловода? Почему не допросил того же Галларда Альмера, чей мотив для убийства Айдена столь очевиден? Почему Адриан сражался со мной и Степным Огнем, но смотрел сквозь пальцы на главную угрозу — еретиков с Перстами?

— Думаете, милорд, Адриан был с ними в сговоре?

— Только так можно объяснить все факты. Шейланд предложил Адриану примерно такой договор. Шейланд зрелищно убьет адрианова врага — Айдена Альмера, — и наведет страху на остальных лордов. Кроме того, позднее Шейланд выдаст Адриану секрет говорящих Предметов. Император же закроет глаза на бесчинства бригады и на то, что Шейланд присвоил Восемнадцатый Дар. Неизвестно, планировал ли Адриан сдержать свое слово, или хотел разделаться с Шейландом сразу после победы надо мной. Так или иначе, Кукловод предал его первым: выкрал все достояние Династии, а самого Адриана убил с помощью Ульяниной Пыли. К сожалению, убил не до конца.

— Итак, по-вашему мнению, Кукловод — это Виттор Шейланд, а его пособники — приарх Галлард и владыка Адриан?

— Да, святая мать. На данный момент вы знаете все, что знаю я. Можете сделать собственные выводы.

Корделия задумалась, отвернувшись к окну. Красивый профиль: тонкая гладкая шея, гордо вздернутый подбородок, высокий лоб. Нельзя не подумать о том, как она молода: лет сорок, вряд ли больше. Девчонка, по меркам капитула. Остальные высшие матери сплошь покрыты сединами. К тому же, ульянинка — аббатисса наименее влиятельного из орденов. Янмэйским монастырям покровительствуют янмэйцы, агатовским — агатовцы, софиевским — софийцы… Но Печальная Праматерь не оставила потомков. Река дворянских денег не льется в казну монастырей Ульяны. Служительницы смерти обходятся скромными подаяниями простых прихожан.

И вот молодая аббатисса из бедного ордена вошла в верховный капитул, стала голосом архиматери Эллины. Каким образом? Пожалуй, именно тем она и приглянулась Эллине, что отличалась от остальных. Шестнадцать высших матерей — хитрых, упрямых, лукавых старух — тянули каждая в свою сторону, пытались урвать побольше для себя и своего ордена. А семнадцатая — Корделия — не таила кинжала за спиной. Слишком молодая и слабая для интриг, она избрала единственный возможный путь: честную службу. Эллина, в те времена еще не лишенная разума, оценила ее и приблизила, дала право говорить своим голосом. Умело используя привилегию, Корделия взошла почти на самый верх, заняла в Церкви Праматерей то же место, какое лорд-канцлер Ориджин занимает при дворе.

Один вопрос: что сделают шестнадцать завистливых старух с одной успешной молодкой, когда ее покровительница умрет?..

Архиматерь Эллина сладко всхрапнула. Корделия нарушила молчание:

— Милорд, не стану скрывать: как весь капитул, так и я лично внимательно следили за вашей борьбой против еретиков. Мы разочарованы тем, что вы допустили атаку на гробницу. Вы знали Пауля еще из Запределья, и имели в своих руках все ресурсы Короны. Неужели не могли изловить его раньше?

Если бы Корделия вогнала стилет в живот Эрвина, то причинила бы меньше боли. Он скрипнул зубами и только смог процедить:

— Моя вина…

— Ваша вина — погоня за властью. Пускай властолюбие обычно для лордов, но в вашей ситуации следовало бы иначе расставить приоритеты. Борьба со злом и ересью должна стоять на первом месте для любого честного человека. Все другие цели — вторичны.

Эрвин выдавил в ответ:

— Я уже наказан за это. Самым жестоким способом.

— Да, милорд. Я рада, что вы осознаете свою вину.

Она дала ему достаточно времени, чтобы сполна ощутить, как входит в сердце раскаленный клинок, — а затем продолжила:

— Я признаю вашу правду, милорд. Час назад завершился срочный совет капитула. Те сведения, которые сейчас предоставили вы, полностью согласуются с нашими выводами. Граф Виттор Шейланд и приарх Галлард Альмера попрали все законы Праматерей. Я хочу помочь вам в войне против них.

Эрвин отметил, как сменилось подлежащее: капитул сделал выводы, и я хочу помочь.

— Каким образом, святая мать?

— Верно ли я понимаю, милорд, что войско графа Виттора слабо?

— После… последнего боя моей сестры, оно ничтожно. У Шейланда нет и одного батальона.

— А бригада Пауля понесла тяжелые потери в гробнице.

— Верно. Мои кайры дорого продали свои жизни.

— Если Абсолют сделает графа Виттора бессмертным, это принесет ему победу?

Эрвин ощутил, как губы сложились в злобный оскал:

— Такая мразь, как Виттор, ни за что не поделится своим бессмертием. Я смогу перебить всех его солдат. Когда он останется один, то проклянет свое бессмертие. Я буду убивать его каждый день и каждую ночь. И поверьте, святая мать, мне никогда не наскучит придумывать новые способы.

— Значит, главную опасность представляет не сам Кукловод, а его союзники. Точнее, приарх Галлард Альмера.

Из кармана на спинке кресла-каталки мать Корделия вынула бумагу. Подала Эрвину, и он увидел семнадцать печатей высших матерей, а также подпись Эллины. Пробежав бумагу взглядом, он поднял брови.

— Это сильный инструмент, святая мать.

— К вашим услугам, милорд.

— Властью капитула, вы вызываете Галларда в Фаунтерру для отчета и покаяния…

— Вместе с Ульяниной Пылью и Предметами, упомянутыми в вашем реестре. Если он не сможет их предъявить, мы свершим над ним священный суд.

— Судьба иронична, мать Корделия. Галлард сжигал политических противников, обвиняя в ереси. Теперь ему самому грозит костер… Жаль, что этого не будет. Он откажется приехать. Даже формальный повод имеется: приарх Праотцов не подвластен капитулу Праматерей.

— Тогда мы созовем Вселенский собор.

Эрвин затаил дыхание. Когда-то он мечтал стать священником, два года учился у епископа Первой Зимы. Он достаточно знал иерархию Церквей, чтобы понять, насколько это блестяще.

Ветви Церкви асимметричны. Праматеринская состоит из семнадцати орденов — по числу Праматерей. Столько же священниц в высшем совете. Все они сейчас находятся в Фаунтерре и единодушны в ненависти к приарху.

А вот Праотцовская Церковь — это безумный лабиринт епархий, орденов, аббатств, приходов. Сто двенадцать Праотцов сошли в подлунный мир — потому сто двенадцать частей составляют тело Праотцовской Церкви, сто двенадцать прелатов входят в ее совет. Среди них есть и могучие магистры орденов, и кардиналы графств, и городские епископы, и мелкие аббаты провинциальных монастырей. Они вовсе не единодушны, многие из них даже не знают друг друга в лицо. И что особенно важно, человек двадцать из них живут в Землях Короны.

Итак, половиной Святой Церкви управляют семнадцать высших матерей, второй половиной — сто двенадцать прелатов. При всеобщем голосовании Церквей голос матери будет равен семи голосам прелатов. Если на Вселенский собор съедутся все высшие матери и хотя бы дюжина прелатов — выйдет абсолютное большинство. Единогласное решение такого собора станет обязательным для исполнения всем духовенством Полариса! И чтобы собрать такой кворум, нужен от силы один день!

— Мать Корделия… это вы придумали?

Она скромно поклонилась.

— Но решение собора должно быть единогласным. Вы добьетесь этого?

— Я обсудила это с матерями капитула и теми прелатами, кто находится в Фаунтерре. Общими усилиями выработано несколько условий. Во-первых, Галлард должен отказаться приехать на покаяние.

Эрвин кивнул:

— Конечно, он откажется.

— Во-вторых, недостаточно просто принять решение. Приарх не подчинится ему и продолжит править церквями и монастырями Альмеры. А собор в Фаунтерре тем временем изберет нового приарха. В Церкви Праотцов сложится двоевластие, это никому не нужно. Решение о низложении Галларда должно сопровождаться военной экспедицией, которая возьмет его под арест.

— Я готов возглавить экспедицию.

Корделия удивленно подняла брови:

— Вы лично, милорд?..

— Да, святая мать.

— Разве вы не горите желанием атаковать Уэймар и отомстить за сестру?

Эрвин вздохнул.

— Иона мертва. Атака на Уэймар не оживит ее. Город не слишком укреплен, гарнизон мал и напуган, любой мой вассал сможет возглавить такой штурм. А вот приарх Альмера обладает сильной армией, здесь понадобится мое мастерство стратега и мои отборные роты иксов.

— Тем лучше, милорд. Рада, что вы лично поведете войско в Альмеру. И третье условие. Духовенство настаивает на честных методах борьбы. Ваш поход против Галларда и Кукловода получит благословение Вселенского собора. Священная война должна вестись подобающим образом. Не мне вас учить, милорд, но все же уточню. Минимальные потери среди мирных людей. Никакого террора, разбоя, мародерства. Никаких асассинов. Правитель Праотцовской Церкви, пусть даже бывший, не должен погибнуть от рук наемного убийцы. В особенности недопустимо убийство Перстом Вильгельма.

Эрвин помедлил, глядя на старушку в каталке. Даже во сне ее лицо хранило тень улыбки. Боги, как же легка жизнь, не обремененная разумом!

— Мать Корделия, после того урока, какой преподали мне боги, я меньше всего настроен на подлость. Чистая и святая война — целебный эликсир для моей души… Но, боюсь, вы никогда не воевали. Не бывает совсем чистой победы. Сравнительно чистая стоит очень дорого. Приняв ваши условия, я усложню задачу и стесню свои действия. Что получу взамен?

Голос ульянинки стал сух и шершав, как точильный камень:

— Милорд, я предлагаю вам роль светлого рыцаря, воина Праматерей. Феодальная усобица превратится в священную битву добра со злом. Выиграв такую, вы примкнете к лику святых, заслужите место на иконах и в легендах. Не говоря уже о том, что Палата наверняка изберет вас владыкой. И при этом вы считаете нужным торговаться?!

Эрвин грустно покачал головой:

— Боюсь, вы не поняли, мать Корделия. Я потерял самого дорогого человека на свете. Простите, но меня не волнуют иконы и легенды. Если б вы могли вернуть Иону, я бы поторговался. Но вы не можете, верно?

— Тогда чего вы хотите, милорд?

— Искренности, миледи, — он намеренно понизил титул и заметил, как сузились глаза Корделии. — Перед вами несчастный человек, жаждущий мести. Какой я к чертям воин света!.. Но и вы сделайте одолжение: не стройте из себя. Вы грезите саном архиматери. Получить его в ваши сорок лет — вот поистине легендарное деяние. Если священная война, благословленная вами, принесет победу — вы точно получите сан, вас просто не смогут не избрать. Но если священной войны не будет, а Эллина уйдет на Звезду — капитул раздавит вас. Вы слишком молоды, хороши и успешны. Святые старухи не простят этого.

— Вы мне отказываете? — тихо уточнила Корделия.

— Откажу в том случае, если не смогу вам доверять.

Эллина всхрапнула слишком громко и сама встрепенулась от этого, открыв один глаз. Корделия схватила кресло и принялась катать взад-вперед, убаюкивая старушку. Произнесла нараспев, будто колыбельную:

— Сто сорок тысяч эфесов золотых… Минерва меня загнала в угол, чтобы я дала ей в долг… Она больше не владычица — кто же денежки вернет?..

— Холодная тьма, — вырвалось у Эрвина. — Вам грозит не просто потеря сана. Когда ее святейшество умрет, вас обвинят в краже у Церкви и даче взятки Короне. Окажетесь на соседнем столбе с Галлардом!

— Возможно, окажусь… Если денег не верну… — пропела Корделия, покачивая кресло. Архиматерь вновь задышала ровно.

— Значит, вам нужна от меня чистая победа и сто сорок тысяч эфесов.

— А вам от меня, милорд?

Эрвин потер виски, размышляя. Усталость, бессильная тоска. Чего можно хотеть-то? Что можно изменить?

— Доверяете ли вы кому-либо в капитуле?

— Мать Октавия ордена Эмилии кое-в-чем зависит от меня. А мать Алиса — агатовка — мечтает видеть вас на троне.

— Оставьте им организацию Вселенского собора и собирайтесь в дорогу. Будьте моим гостем… на войне.

Корделия почти не колебалась.

— Почту за честь, милорд.

— Так легко?.. — вырвалось у него.

— Видимо, вы очень устали, милорд. Очевидно, что я пойду с вами. В отличие от вас, я хочу себе место на иконах.

Они скрепили договор словами лорда и леди, пожали друг другу руки. Корделия взялась за ручки каталки, чтобы увезти спящую Эллину. Как тут Эрвин произнес:

— Святая мать… помолитесь о душе Ионы.

Она помрачнела, красивое лицо стало жестким, будто высеченным из камня.

— Я не могу, милорд.

— Вы — главная служительница смерти в этом несчастном мире. Кто же может, если не вы?

— Вы видели тело сестры?

— Конечно, нет.

— А видели человека, который видел?

— Нет, но причем…

— Заупокойную не служат заочно. Сестрица смерти плачет, когда отпевают живого человека.

— Иона мертва!

— Вероятно, так и есть. Но пока не знаете наверняка, вы обязаны надеяться. Праматери презирают тех, кто слишком рано теряет надежду.

4–5 июня 1775 г. от Сошествия

Графство Эрроубэк

— Вяленая рыбка! Просто объедение! — выкрикивал старик, шествуя вдоль перрона. Его голос звучал, как несмазанное колесо телеги: столь же скрипуче, столь же монотонно. — К пиву и элю лучшая закуска! Вяленая рыбка! Фунт за полтинку!

Старик хромал на одну ногу и опирался на рукоять тележки, которую толкал перед собой. Над тележкой высилась рама из прутьев, через раму вдоль и поперек, и крест-накрест тянулась леска, а с лески свисали гроздья тщедушных карасей. Вяленые рыбинки, связанные за хвосты, понуро качавшиеся на ветру, напоминали одновременно и спелую рябину, и покойников на виселице. Возле тележки вприпрыжку шагал мальчик, длинной метелкой отгоняя мух.

— Рыбка — вкуснотища! К пиву… — скрипучий голос старика потонул в металлическом лязге. Состав распахнул две дюжины дверей, сбросил две дюжины подножек.

— Пора, милорд, — произнес кайр Джемис.

Эрвин скользнул взглядом по платформе. Кроме старичка с мальчиком, тут были еще трое торговцев рыбой, бабка с мешком семечек, молодка с пирожками, да красномордый пивовар с парой бочек на телеге. Единственный извозчик дремал на козлах брички, единственный констебль грозил дубинкой собаке, чтоб не лаяла на состав. Начальник станции покачивался в кресле-качалке на балконе двухэтажной избы, заменяющей собою вокзал. В такт качанию голова начальника медленно кивала, будто выражая спокойное удовлетворение. «Поселок Фишер Хат, баронство Бонеган» — гласила вывеска на крыше избы.

— Пора, — согласился Эрвин. — Командуйте атаку… Или что-нибудь в этом роде.

Всю весну агатовские батальоны отрабатывали боевой десант из поезда. Грохот сапог заглушил все вокруг, от черных плащей потемнело в глазах. За минуту две роты высыпали на платформу, разбились на дюжины, построились для уличного боя. Третья рота заняла позицию по другую сторону состава, исключая возможность удара с тыла. Дюжина кайров влетела в здание станции, другая захватила инженерную будку, чтобы не дать механику отключить искру. Стрелковая рота заняла крыши вагонов, беря под прицел любого, кто не носил двуцветный плащ. На каждого местного жителя пришлось где-то по десятку северных луков.

Похоже, обитатели станции не поняли, что их атакуют. Кайры готовились убивать лишь тех, кто окажет сопротивление, а о сопротивлении никто и не думал. Бабка с семечками только сотворила спираль. Пивовар просиял:

— Славные воины, пейте лучшее пиво графства Эрроубэк! Офицерам даю скидку!

Старик с рыбой ругнулся, когда солдаты преградили ему путь. Остановился, переждал, пока все разбегутся по позициям, а затем вернулся к делу:

— Вяленая рыбка, закуска — объедение!

Только молодка с пирожками отчего-то кинулась наутек, да собака зашлась истошным лаем. Констебль огрел ее дубинкой:

— Ать!

Герцог Эрвин София вышел на перрон. Дело шло к вечеру, солнце клонилось к закату, но все еще изрядно пекло. Дышалось с трудом, воздух был сух и неприятен. Пахло красной альмерской пылью — и карасями, конечно же.

Капитан Гордон Сью, командир первой роты, отрапортовал:

— Станция захвачена, милорд. Сопротивления не встречено. Пленные построены.

Всех работников станции уже вывели на перрон и выстроили в ряд. Было их аж шестеро: начальник, искровый механик, обходчик, констебль, дворник и кассир. Кассир — надо же! В этой глуши у кого-то даже находятся деньги на билеты… С задержкою дыхания Эрвин обошел рыботорговцев и приблизился к пленным. Поглядел на них, чувствуя себя персонажем дурной комедии. Никто из пленных не понимал, что они взяты в плен. Начальник заговорил без тени страха, с сильным удивлением:

— Милорд, это, извиняюсь… Я не понял… Учения какие-то?

— Я — герцог Эрвин София Джессика, лорд-канцлер Империи. Ваша станция захвачена моею армией.

У начальника глаза полезли на лоб:

— Захвачена, милорд? Это что ж, получается, война?!

— Боюсь, да.

— С кем?

Эрвин не ответил. Капитан Гордон недобро ухмыльнулся, начальник станции побледнел.

— Милорд, извиняюсь… Мы же мирные люди, ничему такому не обучены! Если сильно надо воевать — позвольте, я сообщу графу. Он умеет, у него и войско…

Эрвин кивнул капитану. Тот весьма внятно объяснил пленным, что как раз графу ничего знать не нужно, да и вообще никому за пределами поселка. Потому и станция, и поселок оцеплены, а всякая попытка бегства — наказуема. Сотрудники станции будут взяты под стражу, а искровую машинерию возьмет под свой контроль северный инженер. Никто не выразил протеста. Все были слишком подавлены самим фактом: как — война?.. Как — с нами?!

Капитан Гордон Сью бегло опросил пленных. Пара дознавателей стояли наготове, но применять силу не пришлось: все отвечали сразу, без колебаний. В «Фишер Хат» нет никакой голубятни. Есть пара птиц в кабинете начальника, их-то вы уже забрали, господа кайры. Графских войск тут тоже нет. Есть один рыцарь — сир Уилли. Он вассал барона, а барон — вассал графа, так что сира Уилли можно считать… Где живет? Да вон же его дом, отсюда видно… Сколько до замка Эрроубэк? Пятнадцать миль, да вы и сами знаете, вот же у вас карта. А, нас проверяете? Нет, господа кайра, зачем нам врать-то! Говорим честно, как в церкви… Дорога к замку? Одна большая — через холмы и лес, а еще есть тропинка вдоль речки. Хотите тропинку — возьмите деда Бенедикта, что торгует рыбой, он речку хорошо знает… Милорд, не извольте гневаться, а когда нас отпустят-то?

Получаса не прошло, как поселок был окружен, дорога и тропинка перекрыты, сир Уилли арестован. Теперь — ждать второго поезда. Армия Эрвина состояла из восьми батальонов и, вместе с конями и обозом, требовала для своей переброски двух дюжин составов. Не было никакой возможности отправить столько поездов разом. Не хватало мощности искры, а кроме того, имелась опасность демаскировки. В Фаунтерре, вероятно, есть шпионы Эрроубэка и точно — шпионы Галларда. Потому Эрвин применил простые рейсовые поезда, идущие по расписанию. Они покидали столицу как обычно, не вызывая волнений, а в пяти милях за городом останавливались, чтобы выгрузить пассажиров и принять в вагоны кайров. Полевой лагерь, развернутый возле путей, рота за ротой отправлял солдат на запад, а сам заполнялся возмущенными пассажирами, громоздкими чемоданами, лающими собачками… Зато авангард Эрвина теперь всего в пятнадцати милях от замка Эрроубэк, и ни граф, ни приарх еще не знают о вторжении на их земли. Плохо одно: ближе к замку не подъехать. Дальнейшая дорога перекрыта в связи с ремонтом моста, после Фишер Хат состав сворачивает на запасный путь и уходит на юг, в сторону Найтрока. Последние пятнадцать миль надо проделать верхом, а в первом поезде был лишь один лошадиный вагон, потому теперь — ждать второго состава.

Эрвин расхаживал по платформе и ненавидел следующий поезд: ожидание давало время для мыслей. То были четвертые сутки после известия. Три ночи он проспал после того, как получил письмо. Ну, как проспал… Три дня прожил с тех пор, как узнал о смерти сестры. Ну, как прожил…

«Я знаю, каково это — дышать пеплом вместо воздуха. Я знаю, как холоден мир без тебя».

Так сказала когда-то Иона. Эрвин ощущал горе иначе: его мир не был холоден. Он был душен и сух, и состоял из битого стекла. Каждый вдох давался с трудом. Любое движение причиняло боль. Особенно — движение мысли. Куда ни сунься — будет остро, больно, в кровь. Жалкий полустанок, абсурдная сцена: блестящие кайры захватили бабку с семечками. Думаешь: сестра посмеялась бы от души. Капитан Гордон Сью отлично провел десант, за две минуты рота заняла станцию. Думаешь: он молодец, но куда ему до Деймона… Думаешь: сначала кузен, теперь Иона… Карта в руках, пятнадцать миль, дорога к замку — а смотришь не на карту, на собственные пальцы. Думаешь: тонкие, как у сестры. Думаешь: ты и лицом на нее похож, и душой, одна только разница — ты жив. Смотришь на рельсы, ждешь проклятущего поезда, что ж он так медленно?.. Потом думаешь: какая к чертям разница! Все равно не успеть.

Если замереть, не шевелиться, не думать… Впасть в оцепенение, заморозиться, не жить… Тогда какое-то время не будет больно. Ночью не больно — в те часы, когда спишь. А потом открываешь глаза, и какую-то еще секунду не чувствуешь боли, но удивляешься: отчего так душно? Совсем дышать нельзя… И тогда приходит. Вонзается в душу со всею силой.

Он напился бы орджа — но нельзя. Время, время дорого, как кровь. Каждую свободную минуту мозг должен работать над планами. Нельзя быть пьяным, недопустимо.

Он испробовал змей-траву — не помогло. Стало даже хуже. «Я выживу ради сестры» — собственные слова гремели в памяти. Выживу ради сестры! Чертов ты дурак, она умерла именно потому, что ты выжил! Не будь тебя — не было бы и войны с Кукловодом!

Он хотел помолиться за ее душу. Малое утешение, но и то ему запретили. Отходную можно читать лишь над мертвым телом. Не видя тела, не знаешь точно, умер ли человек. Не знаешь точно… Как не знать-то? Как не знать, если тебя словно жерновами перемалывает? Четвертый день, ни одной целой косточки в теле. Ходишь, говоришь, ешь, дышишь — все через такую боль, словно кинжалом вертишь в гниющей ране.

Время лечит, — думал Эрвин. Эта мысль должна была помочь. С Деймоном помогло, прошло время — стало легче. Время лечит, — пытаешься подумать. Но думаешь: время убивает. Полгода ты имел на то, чтобы найти и прикончить проклятого гада. А ты забавлялся во дворце, устраивал праздники, примерял корону. Имел море времени — и все слил в помойную яму. Ты должен заживо сгорать всякий раз, как говоришь слово «время»!

Да где же поезд, тьма бы его?!

— Милорд, как вы? — спросил кайр Джемис.

Конечно, он сам знал ответ. Верный Джемис имел в виду нечто вроде: если хотите что-нибудь сказать — скажите мне. И Эрвин тихо сказал:

— Какой во всем смысл?

— Вы знаете, милорд. Кукловод и его люди — последние из мерзавцев. Их нельзя не уничтожить.

— Но разве это вернет Иону?

— Нет. А разве это важно?

Эрвин вспыхнул:

— Тьма сожри, что вы хотите сказать?

— Она на Звезде, милорд. Когда-нибудь и вы там окажетесь. Посмотрите в глаза ей и Деймону, и всем остальным. Посмотрите с гордостью либо со стыдом. Вот что важно.

— Я не доживу до этого… — выронил Эрвин.

Джемис мрачно ухмыльнулся:

— До собственной смерти? Все доживают, милорд. Вопрос лишь в том, что успеете сделать до этого.

— Моих ошибок уже не исправить.

— Значит, постарайтесь не делать новых. Смотрите только вперед, милорд. Кто оглядывается, тот воет от тоски.

Эрвин опустил голову, думая: уже вою.

Джемис пожал плечами, будто говоря: о том и речь, милорд. Заметил знак дозорного и сообщил:

— Милорд, поезд прибывает.

Второй поезд был купеческим. Из десяти товарных вагонов выплеснулся огромный табун лошадей, уже оседланных, одетых в конскую броню. А в одиннадцатом вагоне прибыл отряд кайров — и несколько гостей.

Будь сестра жива, она улыбнулась бы. Ходила на Севере народная песенка про горе-отряд: «Пошла воевать дурная четверка: священник, монашка, разбойник и девка». В песне имелось множество куплетов: Эрвин знал семь, Иона девять, и тем не исчерпывалось. Четверо героев попадали во все глупые ситуации, какие только возможны в походе, но всякий раз выпутывались. То молитвой Праматерей задобрят, то проповедью врагов заморочат, то разбойник украдет нужное, то девка соблазнит кого-нибудь. Так или иначе они преодолевали препятствия и от куплета к куплету получали все более лестный эпитет: сперва стали странной четверкой, потом — чудной, потом — славной, святой и даже непобедимой. Под конец они одолели целое войско и подбирались к столице, как встретился им простой мужик, кузнец. Девка попыталась его соблазнить, но тут-то система дала сбой: кузнецу понравилась монашка. Потому он девку скрутил и отдал в монастырь на исправление, лукавого священника посадил в тюрьму за обман, разбойнику напялил мантию и загнал в церковь — грабитель-то честнее иных священников, а монашку взял себе женой… или вроде того. Тем и кончалась песенка, а ирония — вот в чем: Эрвин позвал на войну этих самых четверых.

Священником был отец Давид — адепт тайного ордена. Он вышел на перрон в серой сутане странствующего проповедника, со скромным вещмешком за плечами — ни дать, ни взять бродяга. Однако многие ветераны знали его в лицо и оказали должное почтение. Давид всех поприветствовал по имени и званию (сумел же вспомнить!), а затем был препровожден к герцогу.

— Милорд, как и в первую встречу, я снова вижу вас в печали. Это грустная традиция. Молю богов, чтобы изменили ее.

— Так уж сложилось, отче. Возле меня все время умирают люди.

Давид развел руками:

— Люди просто умирают, милорд. Не берите на себя слишком многое. Боюсь, пока вам далеко до бога смерти.

Монашкою в пресловутой четверке стала святая мать Корделия — одна из высших служительниц Церкви, правая рука архиматери Эллины. При ней имелись две служанки (также монашеского звания), собственные кони и заметный багаж. Сама Корделия выглядела под стать герцогу: столь же высокая и худая, коротко стриженая, одетая в черное с ног до головы. Мать Корделия служила Ульяне Печальной, что лишало ее права на яркие одежды, смех и многословие. Впрочем, одно украшение имелось на монашке: серебряная спиральная диадема с черным топазом — знак принадлежности к капитулу Праматеринской Церкви.

— Святая мать, благодарю, что присоединились к нам.

— Считаю это своим долгом, милорд.

— Наша цель — замок графа Эрроубэка, и мы выступаем сейчас же. Предстоит ночной переход, он может быть тягостен для вас. Не желаете ли заночевать в поселке и нагнать нас завтра днем?

— Вы собираетесь штурмовать замок?

— Так или иначе, я должен перейти Бэк. Замок преграждает путь.

— Меня не смутит ночная дорога. Считаю правильным быть с вами рядом в решающий час.

— Да-да, я бы тоже поглядел на это, Ориджин! — вмешался третий из четверки.

Разбойник носил изогнутый меч, набор метательных кинжалов, золотые шпоры и роскошные усы. Вся его одежда состояла из кожи, покрытой богатейшими узорами. Шаван-помощник вел в поводу двух горячих коней — из тех, что скоростью могут соперничать с ветром.

— Здравия вам, ганта Гроза. Вы поспели вовремя. Первый плацдарм занят, мы готовимся выступить на запад.

Ганта оглядел перрон, на котором все еще держали позиции рыботорговец, пивовар и бабка с мешком семечек.

— Вижу, Ориджин, ты одержал славную победу. Поди, схватка была жаркой.

— Я смотрю иначе, ганта. На мой взгляд, бескровная победа лучше любой другой. Но боюсь, в этой войне крови прольется много.

— Ради Духа Степи, пускай так и будет! Я выступил в поход не затем, чтобы выпить пива с семечками!

Впрочем, минуту спустя ганта Гроза послал шавана за пивом.

Ну, а роль девки — хоть и не оправданно — должна была достаться леди Ребекке Литленд. Каждый из четверых героев песни был нужен Эрвину, каждому отводилась своя задача на стратемном поле. С каждым Эрвин встретился в столице и постарался убедить. Священник и монашка согласились легко. Разбойник — с трудом, но все же. Леди Ребекке Эрвин предложил то, о чем она, по его догадкам, мечтала и сама. Она должна была ответить: «Да», или даже: «Конечно, тьма сожри!» Леди Ребекка рассмеялась Эрвину в лицо и собралась уйти. Он велел иксам задержать ее. Тогда она показала Эрвину кое-что, и кое-что рассказала. После чего ушла без препятствий.

Славная четверка отправилась в поход неполным составом: священник, монашка и разбойник. Без девки.

Солнце легло на горизонт. Поезд был разгружен и пустился в обратный путь. Все воины обрели лошадей, а Эрвин получил донесения разведки. Путь до замка Эрроубэк свободен, неприятельских отрядов не наблюдается. Фишер Хат оцеплен, никто из жителей поселка не сумел бежать (собственно, и не пытался). Граф Эрроубэк еще не знает о прибытии северян — и не узнает до самого утра, если двигаться тихо.

Эрвин София приказал выступать.

Путь до замка лежал через холмы. Их макушки так и блестели лысинами, зато низину заполняла роща, напоенная влагой небольшой речушки. Нет лучшего рельефа для скрытного наступления. Дозоры северян заняли верхушки холмов и видели местность на мили вокруг. А конный авангард двигался низиной, скрытый от вражеских глаз и рощей, и холмами. Речушка оказалась мелкой, и Эрвин приказал идти прямо по ее руслу. Естественный плеск воды скрывал звуки, а река худо-бедно виднелась в лунном свете, так что можно было обойтись без факелов. С помощью Праматерей большую часть пути удастся пройти незаметно. С расстояния примерно в полмили графский гарнизон все равно обнаружит войско, но это вполне устраивало герцога.

Воины избегали лишних звуков: не шутили, не заводили песен, лишь изредка перебрасывались парой слов. Но Эрвин достаточно чувствовал войско, чтобы без слов понимать настроение. Кайры полны сил, отлично выспались в поезде, освежились речной прохладой и не чувствуют даже тени усталости. Столь же высок и моральный дух: северяне обожали Иону и готовы мстить за нее даже Темному Идо, а уж тем более — презренному банкиру. Войско рвалось в бой и жаждало победы… чего не сказать о самом Эрвине.

Он помнил со времен Запределья: физическая боль истощает нервы. Слабеет способность чувствовать, каждая новая порция страданий воспринимается все глуше, приходит мертвенное отупение. Теперь оказалось, душевная боль обладает тем же свойством. Бесконечное горе омертвило душу. Чувства скрылись под покровом снега, а может — пепла. Мир стал черно-серым, будто облачной ночью. Бессильно раскачиваясь в седле, Эрвин думал: как же я выдержу эту войну?.. Первый переход, жалкие пятнадцать миль — и я устал, как старик. А впереди — месяцы дороги! Сперва на запад, затем на север, вокруг всей Дымной Дали. Тысяча миль пути! Не командовать, не сражаться, просто проехать это расстояние — непосильная задача. Где-то в степях я выпаду из седла и сдохну.

Хорошо бы до того дня узнать, что отец взял Уэймар…

— Милорд, позвольте спросить. Это ваша вторая война. Как себя чувствуете в новом походе?

Голос кайра выдернул Эрвина из омута. Джемис ехал бок о бок с сюзереном. Стрелец пристроился на конской спине позади хозяина, чтобы не мочить лапы. Вывалив язык, взирал на герцога — тоже, поди, ждал ответа.

— Очень скверно, Джемис, — выдохнул Эрвин. Но, чтобы скрыть свою безмерную усталость, сказал иное: — Погибли все, кто был со мной в тот раз.

— Говорите тише, милорд. Четыре роты ветеранов, окружающих нас, расстроятся, что вы считаете их мертвецами.

— Ладно, ваша правда, я перегнул. Но все равно тоскливо. Если по правде, выть хочется.

— Если по правде, — сказал кайр, — я сильно дрейфил в своем первом походе. Был еще греем, мелким да юрким. Оказался в разведроте. Кому угодно соврал бы, а вам скажу честно: нахлебался я страху. Врагов как таковых не боялся. Раз напоролся на часового — уложил так быстро, что он и не пикнул… Внезапные звуки — вот что меня пробирало. Крикнет солдат, заржет пьяный, конь всхрапнет, да хоть шпора звякнет… Любой резкий звук — сразу чувство такое, будто все вражье войско прямо на меня смотрит. Хоть в землю заройся! Восемь вылазок сделал, и ничуть не полегчало. А где страх — там и стыд. Кайр меня каждый день поддевал: «Не будь ты графским сыном, прогнал бы, как трусливого пса».

Вопреки своим словам, Джемис улыбнулся, будто вспомнил приятное.

— А вот второй поход — совсем другое дело! К тому времени уже стал кайром. Имел за плечами выигранную дуэль, победоносную войну, восемь ходок в разведку, один труп врага. Уже и греем своим обзавелся, он мне жрать варил, шатер ставил. Я ходил петухом, нос так задирал, что земли не видел. Думал: Ольгард Основатель, Артур Ориджин да я — вот и все великие воины в истории!

Джемис повернулся к Эрвину:

— И тут мне становится любопытно. Каково вам во втором походе, милорд, если в первом вы… взяли Фаунтерру?

Эрвин попытался выдавить улыбку — не смог. Зато сумел кивнуть с благодарностью:

— Спасибо, Джемис. Когда-нибудь я научусь вашему взгляду на вещи. Говорят, вроде бы, время лечит…

Из ритмичного плеска шагов выбилась резвая дробь. Всадник на быстром коне нагнал герцога с кайром. Нагло опередил на корпус, затем натянул поводья, придержал жеребца и поравнялся с Эрвином. То был ганта Гроза — кто ж еще.

— Ориджин, имею к тебе вопрос, если позволишь.

Не дожидаясь разрешения, продолжил:

— Если глаз меня не подводит, а такое случается очень редко, то у тебя четыреста всадников. Ни осадных машин, ни лестниц, ни башен — только конница. А впереди замок Эрроубэк — второй по крепости в Альмере. Как ты думаешь его взять?

— С помощью Светлой Агаты.

Ганта хмыкнул.

— Мне говорили, что ты не дурак. Наверное, авангард нужен лишь затем, чтоб напугать графа. А на штурм пойдут главные силы, которые приедут позже. Ага?

— Если я напугаю графа достаточно сильно, то он отключит искру. Ближайшие пятьдесят миль пути снабжаются искрой из его замка. Поезда с подкреплениями встанут.

— И ты окажешься с четырьмя сотнями мечей в чистом поле перед замком, а твоя армия отстанет на несколько дней?

— Именно так.

— Говорят, у графа две тысячи воинов. Что помешает ему выйти из замка и положить вас в пыль?

— Ничто.

Ганта потеребил ус, издал гортанный смешок.

— Может, и дурак, зато храбрец. Думаешь, твои четыре сотни побьют две графских тысячи? Хочешь выманить их в поле, а потом занять пустой замок?

— Допускаю такую возможность. Но надеюсь все же на другое.

Шаван поднял бровь. Эрвин выронил:

— Я же сказал: на помощь Агаты.

Чего точно не хотелось — безумного неоправданного риска, какой сопровождал прошлогоднюю войну. Теперь на стороне Эрвина и численный перевес, и опыт, и уверенность в себе. Не стоит повторять былых ошибок.

На сей раз Эрвин уделил должное внимание разведке. Восьмерых агентов он послал в графство Эрроубэк в первый же день после совета с отцом. Еще шестнадцать отправились в глубокий тыл — в Алеридан и Эвергард. Там имелась и регулярная агентура, новые люди должны были вступить с нею в контакт, проверить надежность сети и точность сведений. А наступление авангарда северян предварялось тщательной полевой разведкой. Четыре дюжины легких всадников выдвинулись далеко вперед и на фланги, отслеживая все движения противника вплоть до реки Бэк. Первые донесения уже начали поступать.

Как Эрвин и ожидал, все силы графа Эрроубэка были сосредоточены в замке, построенном на плотине, и на крутом западном берегу реки. Граф не держал войск восточнее Бэка. До самых стен замка можно дойти, не встретив сопротивления. Впрочем, на этом радостные новости заканчивались.

Разведчики докладывали, что в самом замке Эрроубэк держит восемьсот человек гарнизона, и не менее полутора тысяч — на западном берегу. Это означает, что Эрвин со своими четырьмя сотнями не сможет ни захватить замок, ни форсировать реку, ни установить осаду. Остается одна возможность: полноценный штурм всеми силами, с применением башен, катапульт, таранов. А это — потеря не менее тысячи бойцов и двух-трех недель времени. Что хуже всего, с запада к реке подходит войско приарха Альмера. Через два дня оно достигнет замка, и тогда штурм усложнится многократно.

Меж тем, плотина графа Эрроубэка — единственный путь на запад. Рельсовый мост все еще разрушен. Другой мост — на юге, во владениях графини Дэйнайт. В отличии от Эрроубэка, графиня — верный вассал приарха, и сожжет мост по первому его приказу. А форсировать такую реку, как Бэк, в виду превосходящих сил противника — верное самоубийство. Значит, замок графа должен быть взят. Сегодня.

Как вам новая война, милорд?.. Год назад, готовясь к почти безнадежному бою, Эрвин чувствовал страх и азарт, тревогу и жажду славы. То была игра с безумно высокими ставками: блестящая победа или гибель. Та игра стоила свеч. Теперь — все иначе. Удушливая тоска поглощает остальные чувства. Нет ни азарта, ни жажды славы, ни тревоги, ни гордости. Все едино, любой исход не лучше другого. Слава — зачем она теперь? Победа — что изменит? Поражение, смерть — ну и ладно, все равно жизнь — тоска. Эрвин вел войско лишь ради долга, не испытывая никаких эмоций. Хладнокровие — черта великих полководцев… А еще — мертвецов.

И вот что странно. Тогда, сжигаемый тревогой, он все же шел на риск, бросался в омут головой, навстречу самому сильному страху. Чет или нечет, победа или смерть! Сейчас же Эрвин не боялся ничего, но почему-то и рисковать не хотелось. Слава больше не прельщала, опасная игра не заставляла сердце биться. С каждою милей он усиливал меры осторожности. Удвоить полевую разведку, докладывать каждые полчаса, замок держать под наблюдением. Перестроиться, усилить фланги, прикрыть тыл. Гостей — вглубь колонны, под надежную защиту.

Четыре сотни северян приближались к противнику под покровом тьмы. Тихим шагом, не зажигая огней, оглядываясь во все стороны, настораживаясь от каждого звука. Так, должно быть, крадется к добыче ночной хищник.

Будь Иона жива, она оценила бы сравнение…

В конце концов, усталость взяла свое. Истощенный болью и убаюканный мерным шагом Дождя, Эрвин задремал в седле. Укутался в плащ, уронил голову на грудь. Умный жеребец шел спокойно, давая отдых хозяину…

И вдруг женский голос прорвался сквозь дремоту:

— Милый, почему ты здесь?

Эрвин открыл глаза… а может, увидел во сне, будто открыл. Рядом не было ни Джемиса, ни ганты. Да и войско куда-то пропало. Он один ехал по реке, блестящей от лунного света, а слева плыл в воздухе призрачный силуэт девушки.

— Давно тебя не видел, — шепнул Эрвин.

— Какая наглость! Сам же сбежал от меня! Ты заявил, что идешь бить Кукловода. Я, как подобает порядочной альтессе, поспешила вперед тебя в Лейксити — выбрать нам хороший корабль до Уэймара, собрать припасы в дорогу, позаботиться обо всем. Но тебя нет и нет! Принялась искать — еле нашла. В Альмере! Что ты, собственно, здесь делаешь? Прячешься от меня?!

— Если бы ты была такою умницей, какой прикидываешься, то сама поняла бы: у Кукловода есть могущественный союзник. Его нужно вывести из игры.

— Ты о Галларде Альмера? Том самом, которого вызывают в столицу на церковный суд?

— Он не поедет туда. Если Галлард связан с Кукловодом настолько сильно, как я думаю, то суд святой Церкви для него равносилен костру. Пока он не собрал все свои силы и не объединился с Шейландом, нужно его опрокинуть.

— Возможно, но почему ты? Если я ничего не путаю, у тебя сестра в Уэймаре. И она, кажется, в беде.

Эрвин опустил глаза. Сумел ответить лишь после глубокого вздоха:

— Сестра мертва.

— Ты думаешь?

Он непонимающе воззрился на альтессу.

— Что — думаю?

— Что Иона — мертва.

— Не понимаю твоего вопроса.

— Как странно, учитывая его простоту… Почему ты веришь в смерть Ионы?

— Ты шутишь? Почему слепец верит, что лишился зрения? Почему больной верит, что у него болит все тело?!

— Твоя боль — следствие, а не причина. Ты горюешь потому, что веришь. А веришь — почему?

— Ты неправа. Я обезумел от горя при первом же письме, еще в Палате. Сразу почувствовал, что…

— Обезумел — да. От горя ли? — Она качнула бледной головой. — Нет, любимый. Вспомни получше: в Палате тебе стало тревожно и страшно. Я шла по пятам, когда ты бежал оттуда. Только я, никаких иных спутниц не было. А горе явилось позже. Вы с отцом уже сидели над стратемной доской, когда принесли второе письмо. От того спасшегося кайра, который видел…

— Так о чем твой вопрос? Кайр видел, как Иона убила себя!

— И почему же ты в это поверил?

Эрвин махнул рукой, чтобы прогнать ее. Альтесса, напротив, подплыла ближе.

— Ты получил письмо незнакомым почерком, посланное неизвестно кем. Там упоминался пароль, но не ваш семейный, а общевойсковой, который вполне можно добыть. Не подделка ли это?

— Зачем Виттору лгать, что Иона мертва? Живая она гораздо ценнее.

— Виттору?.. А разве никто, кроме него, не мог послать подложное письмо?

— У голубя было кольцо Уэймара на лапке.

— О, весомый довод, конечно.

Эрвин посмотрел ей в глаза, что было нелегко: лицо альтессы маревом дрожало в воздухе.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что ты рано опечалился. Письмо наверняка поддельно. А если нет, то кайр видел лишь одно: Иона вонзила в себя нож. Но умерла ли она от этого? Точнее: может ли заложница Кукловода, хозяина Предметов, умереть от такой малости, как ножевая рана?

— Я чувствую ее боль.

Альтесса растаяла в воздухе и возникла у самого его лица.

— Боль — еще не смерть, мой милый. Почему же ты так легко уверовал в гибель обожаемой сестры?

— Потому, что это правда.

Тревога бросила взгляд назад:

— Помнишь, мать Корделия… кстати, она хорошо держится в седле, кто мог ждать от святоши… Корделия сказала: Праматерь Ульяна плачет, когда хоронят живого человека.

— Сестра мертва.

Альтесса шепнула со змеиной вкрадчивостью:

— Знаешь, что любопытно, сладость моя? По целым двум весомым причинам тебе выгодна смерть сестры. Одна из них — сочувствие. Благая цель — отомстить подлецу, убившему Принцессу Севера. Кто угодно поймет и поддержит тебя. Совсем иное дело — прикончить Кукловода, чтобы присвоить его банки и забрать кучу Предметов.

— А вторая причина?

Альтесса поправила черный ворот его рубахи, погладила прядь седых волос на виске.

— Доверие, любимый. Ведь ты так изменился! Из интригана-властолюбца в одну ночь стал рыцарем света, воином добра. Знаешь, без мертвой сестры мало кто поверил бы в такую перемену. Но горе умеет будить дремлющую совесть. По правде говоря, лишь оно и умеет.

Эрвин повернулся к ней и мягко сказал:

— Ты все же не глупа. Приятно, что есть на свете нечто неизменное. Однако я знаю, что Иона умерла. Мой мир состоит из битого стекла и пепла.

Альтесса лизнула его за ухом:

— Как это красиво! Обожаю поэзию, любимый! …Ты веришь потому, что считаешь нужным верить. Когда поймешь причины, расскажи мне, хорошо?

Она растаяла прежде, чем Эрвин успел ответить. Со злостью он взмахнул хлыстом ей вслед — и от этого движения проснулся.

Небо белело в приближении рассвета. Рыбки бодро метались в реке, прячась от конских копыт. Стрелец бежал по брюхо в воде и щелкал зубами, силясь поймать карася.

— Милорд, осталась одна миля, — сообщил кайр Джемис. — Мы у цели.

Лучшие зодчие на свете живут в Альмере! — когда-то говорила Аланис. Она безумно гордилась своей землей и хвалила при любом удобном случае, так что Эрвин не очень-то верил. Он вырос в Первой Зиме, которую за тысячелетие взяли только дважды: раз подлостью и предательством, второй — тридцатикратным перевесом. Какой замок может быть прочнее?!

Сейчас Эрвин только и вымолвил:

— Холодная тьма!..

Усталость, печаль, равнодушие, бессонница… А поди ж ты — сейчас проняло!

Впереди лежало полумильное поле. Вычищенное от деревьев и кустарника, гладкое, как стол — стрелковый тир для катапульт и баллист. За полем текла река — добрая, почти с Ханай шириною, быстрая, пенистая. Реку каменным поясом перехватывала плотина.

То была рукотворная гранитная скала в полсотни ярдов высотой и длинною в четверть мили. Вся Первая Зима, со всеми башнями и бастионами, поместилась бы внутрь плотины — да так, что ни один флагшток не торчал бы наружу! В плотине имелись дверцы — небольшие пятнышки на фоне ее громады. Это были шлюзовые ворота, способные пропустить корабль.

Сам же замок стоял на гребне плотины. Его могучая высь суммировалась с ее высотою, и казалось, что башни замка царапают облака. Въезд на плотину опоясывали три ряда стен. Каждая следующая выше предыдущей, каждая утыкана башнями, обвешана котельными площадками, издырявлена амбразурами. Три полноценных кольца обороны — такого Эрвин не видел прежде!

А на севере, выше замка, река казалась спокойной, берега — заманчиво пологими… Но, тьма сожри, там она имела милю ширины!

— Мда… — выронил Джемис как раз в тот момент, когда над полем пронесся тревожный вой трубы. Второй ответил ему, и третий. Одно за другим над башнями взлетели боевые знамена. Заметили!

— Знаешь, Ориджин, — молвил ганта Гроза, теребя ус, — если Агата хочет тебе помочь, то сейчас — самое время.

Все трое гостей были рядом: выдвинулись во фронт, чтобы рассмотреть замок. Эрвин обратился к ним:

— Господа, я намерен выехать вперед, на переговоры с графом Эрроубэком. Как полагаете, сколько человек эскорта мне стоит взять с собою?

— Вперед — это вон туда, под катапульты? — уточнил Гроза, махнув нагайкой в сторону плотины.

— Именно.

— Бери всех, Ориджин. И прячься за спинами, авось выживешь.

— Благодарю за совет. А как вы считаете?

Эрвин глянул на остальных гостей.

— Возьмите шестнадцать человек, милорд, — посоветовала мать Корделия. — Вместе с вами будет семнадцать, это число Праматерей.

— Возьмите только знаменосца, — сказал Давид. — Я полагаю, число не важно. Если граф пожелает убить вас, он в любом случае сумеет.

Эрвин поразмыслил недолго.

— Святая мать, я приму ваш совет: пускай будет семнадцать. Дамы и господа, кто из вас желает составить мне компанию?

— Почту за честь, — склонила голову Корделия.

— Праотцы желают, чтобы я был с вами, — произнес Давид.

Ганта издал смешок:

— Коли там прикончат герцога Ориджина, то я должен это увидеть! А мой конь лучше ваших, если что — сбегу первым.

Вдоль дороги тянулись провода. Шеренга столбов, похожих на мачты, поддерживала их. В пролетах между столбами провода провисали так низко, что казались не то усталыми, не то больными. К тому же, они жужжали. Гул звучал тихо, но так плотно заполнял воздух, что ощущался даже сквозь стук копыт. Не слышался, а чувствовался, будто зуд на коже. Уууууууууу.

Семнадцать всадников двигались по обочине дороги, держась как можно ближе к проводам. Единственный маленький изъян замковой обороны: катапульты не станут бить сюда, чтобы не повредить искровую линию. Вот арбалетчикам провода не помеха, но дальность прицельного боя арбалета известна и не так уж велика.

Капитан Гордон Сью нес белый флаг, кайр Джемис — нетопыря со стрелою. Остальные одиннадцать кайров имели длинные рыцарские копья и тяжелую броню. В случае чего, они должны прикрыть отход герцога. Впрочем, ганта Гроза был прав: лишь его конь достаточно скор для бегства. Боевые жеребцы северян хороши силой и выносливостью, но не быстротой.

Гости — священник, монашка, разбойник — ехали сразу за знаменосцами. Мать Корделия держалась со спокойствием, достойным Ульянинского ордена. Отец Давид, напротив, читал молитвы одну за другой, перебирая костяшки четок. Впрочем, надо отдать должное: за спины рыцарей он не прятался. А ганта во все глаза рассматривал замок. И было на что взглянуть!

Несколько могучих бастионов выдавались прямо в поле, как волнорезы. За ними следовал ров, за рвом вздымалась первая стена. Кроме верхней галереи, она имела еще два ряда нижних амбразур. И вся она — с галереями, нижними бойницами, башнями, мостами на бастионы — кишела стрелками. Их шлемы были начищены до блеска, и стена буквально искрилась солнечными зайчиками, как трава росою. А за первой стеной шла вторая, выше первой, ее занимали расчеты баллист и катапульт. Над нею вздымалась третья, отданная резервным отрядам. Три стены, усеянные башнями и мостами, напоминали гранитный лабиринт. Собственно, это и был лабиринт — наверняка между стен устроена целая череда тупиков и ловушек.

Ганту Грозу и остальных поразила мощь этой цитадели. Эрвину же не было дела до стен и стрелков. Лишь одно произвело впечатление: центральное здание замка, вздымавшееся над стенами, было красным. Его сложили из любимого альмерцами рыжего кирпича. Раннее утро искажало цвета, и рыжий становился кровавым. Багряная башня в окружении темно-серых стен — красиво. Иона оценила бы.

— Дистанция, — сообщил кайр Джемис.

Эрвин проехал еще дюжину ярдов, чтобы не показывать излишней осторожности. Остановился, снял перчатку и помахал ею над головой. Знаменосцы взметнули к небу оба флага — герцогский и белый. Герцог Ориджин зовет графа на переговоры.

Кайры уперли копья в землю. Эрвин уронил руки на луку седла. Потянулось ожидание.

Ганта Гроза указал нагайкой на ближний бастион:

— Вон те могут нас достать длинным луком.

Эрвин только пожал плечами.

— Милорд, как вы полагаете… — начал отец Давид. Осекся, извинился.

Можно понять его тревогу: давно не был на войне, отвык. К тому же, он-то без доспехов. Первая же стрела… Эрвин мог бы пожалеть Давида и объяснить ситуацию. Описать, в каком положении оказался граф Эрроубэк. Формально граф — вассал приарха Галларда и должен исполнять приказы сюзерена, а Галлард прикажет любой ценой остановить армию северян. Но в декабре Эрроубэк сговорился с ненавидимой приархом Аланис и признал над собою ее власть. Ее, а не Галларда. Конечно, приарх не забыл и не простил этого. Теперь граф находится меж двух огней и вряд ли ринется в бой очертя голову. Хотя бы поговорит для начала, прежде чем стрелять.

Стоило бы рассказать это Давиду, чтобы успокоился. Да и ганте Грозе полезно бы понять мысли Эрвина. Но слишком много слов требуется, и слишком мало сил в запасе. Снова приходит духота, равнодушие, усталость…

— Мой милый… Надеюсь, ты скучал столь же сильно, как я по тебе.

Альтесса появилась на коне за спиною Эрвина, обвив его руками.

— Плохое время для объятий.

Эрвин кивнул в сторону замка. На стенах наметилось движение: несколько дюжин стрелков перемещались на бастион — ближайший к северному отряду.

— Конечно, хорошее! Неужели сам не чувствуешь? Запах смерти не слишком силен, вряд ли тебя убьют сегодня. Но все же опасность витает в воздухе: эти стены, стрелки, баллисты… Один меткий залп — и мало ли… Разве тебя не возбуждает это?

— Почему ты говоришь о такой чуши? Мне больно, я устал.

— Я и хочу отвлечь тебя, любимый. Мы могли бы… Прямо сейчас, на глазах у лучников…

Ладони альтессы легко проникли сквозь доспех, принялись гладить грудь и плечи Эрвина.

— Оставь, тьма сожри! Иона мертва!

— О, благодарю, что напомнил. Как раз хотела это обсудить.

— Я все еще верю.

— Милый… — альтесса прильнула к его шее. — У тебя есть верный воин, кайр Джемис. А у него — странная девица по имени Гвенда, у которой дар: говорить с Предметом. Ради этого дара ты и взял ее в поход, иной пользы от Гвенды нет. Разве только утеха для Джемиса…

— Предлагаешь связаться с Кукловодом? Но зачем?

— Неужели не очевидно? Чтобы дал слово Ионе.

— Она мертва!

— Вот и проверим.

— Она мертва. Нечего проверять.

— Вот и проверим, нечего ли.

Альтесса лизнула ухо Эрвина, и он оттолкнул ее локтем.

— Какую игру ты ведешь? Высмеивать мое горе — это слишком мерзко, даже для тебя.

— Слишком мерзко?.. Слишком мерз…

Тревога разрыдалась. Уткнулась лицом в его спину и стала утирать плащом слезы, что ручьями лились из глаз.

— Как ты можешь… Я же… ради тебя… от всей души…

Кайр Джемис тоже что-то говорил, Эрвин не мог разобрать: все заглушали стенания альтессы. Он попытался изгнать ее усилием воли, но не достиг успеха. Мысленно зашипел:

— Прекрати же, тьма тебя! Я сказал слишком резко, не хотел обидеть. Извини!

Плач мгновенно утих.

— Милорд, вы меня слышите? — повторил кайр Джемис.

— Теперь слышу. Что вы говорили?

— Только проверял, здесь ли вы. Не летайте в облаках, будьте готовы.

— К тому, что вы внезапно изречете мудрость?

— К тому, что придется бежать со всех ног.

Джемис указал на ближайший бастион. Его площадка до отказа заполнилась лучниками. Ганта прав: стрела из длинного лука достанет их на такой дистанции. Конечно, доспех она не пробьет, но, создав плотный ливень стрел, лучники могут поразить слабые точки брони, а также лошадей. Значит, если начнется стрельба, нужно уходить немедленно.

— Видишь? — Шепнул он альтессе. — Ты появилась не ко времени.

— Зато теперь ты знаешь, что я умею искренне рыдать. Я начну оплакивать Иону так горько, что ты промокнешь от моих слез! Как только поверю в ее смерть.

— Я не стану говорить с Виттором. Противно слышать его голос.

— Умоляю, потерпи одну минуту! Больше не потребуется.

— И он примет мое обращение за признак слабости. Будто я хочу договориться!

— Так запугай его! Скажи что-нибудь грозное. Когда ты придешь за ним, даже стены Уэймара задрожат от страха.

— Это же глупо.

— Ты вспорешь ему живот, вытащишь кишки и задушишь его ими.

Против воли Эрвин представил это наглядно.

— Какая мерзость!

— Ну, извини, дорогой. Я создана для любви, а не угроз. Придумай что-нибудь получше.

— Глядите, милорд, — вмешался кайр Джемис.

Ворота замка раскрылись, выпустив колонну всадников. Тяжелая кавалерия. Рыцари в полных доспехах на бронированных конях. Дюжина, вторая, третья… Полсотни. Втрое больше, чем северян.

— Они медлительны, — сказал Джемис. — Если мы ускачем, они не догонят.

— Знаю.

— А если вступим в бой, то не справимся с ними.

— Знаю, Джемис.

Эрвин прилип взглядом к голове вражеской колонны. Знаменосец вздымал к небу вымпел графа Эрроубэка. Рядом со знаменосцем скакал очень худой рыцарь без копья, вооруженный лишь полуторным мечом. Он клонился вперед, будто не мог привыкнуть к тяжести доспеха. Пожалуй, это и есть граф Эрроубэк. Зачем только он взял с собой такую ораву?

— Как думаете, кайр, почему их так много?

— На случай, если переговоры зайдут в тупик.

Кавалерия графа приближалась, набирая ходу и развертываясь широким строем, готовясь охватить северян с флангов. Жеребцы перешли в галоп, земля загудела. Дождь напрягся под Эрвином, всхрапнул, свирепо задышал. Джемис с лязгом опустил забрало, другие воины последовали примеру.

— Отставить, — выронил герцог.

— Милорд, нас атакуют. Не прикажете ли что-нибудь подходящее?

Эрвин вдруг ясно понял, какой приказ был бы самым подходящим. Подпустить их поближе — и самим ринуться в атаку. Ударить прямо в центр вражеского строя, окружить и взять в плен самого графа. Все кончится за минуту, замок откроет ворота. Даже странно, как Эрроубэк допустил такой риск!

— Милорд?..

Но было душно. Ужасно душно, и совсем нет сил. Эрвин лишь качнул головой.

Всадники графа сформировали клещи. Центральный отряд шел прямо на Эрвина, фланговые разошлись далеко в стороны и завершали охват. Эрвин услышал голос Джемиса:

— Мать Корделия, отец Давид, вам лучше укрыться в тылу.

В каком еще тылу?.. Нас окружат через две минуты.

Корделия выронила:

— Не вижу смысла прятаться.

Ганта хмыкнул:

— Было бы где…

Альтесса шепнула Эрвину:

— Ты стал унылым и равнодушным. Иона не любит таких.

И исчезла за миг до того, как графская конница сбавила ход.

Они остановились кольцом вокруг северного отряда. Тощий рыцарь выдвинулся навстречу Эрвину и поднял забрало. Был он весь заострен: колючие глаза, стреловидная бородка, рот будто шрам, оставленный бритвой. Что ж, обошлось без обмана: вот и граф Эрроубэк.

Он долго с удивлением разглядывал северянина. Тоскливо гудели провода. Усталость навалилась на Эрвина с такою силой, что даже дыхание давалось с трудом. Сказать хоть слово — непосильно.

— Герцог Ориджин, — начал граф, — почему вы здесь?

Эрвин промолчал. Слова попросту не приходили на ум.

— Милорд, все центральные земли полнятся слухами о вашей сестре. Одни говорят: она подняла мятеж против мужа и погибла. Другие твердят: Виттор Шейланд — Кукловод и главарь еретиков, он убил леди Иону, чтобы насолить вам. Так или иначе, вы должны быть в Уэймаре. Зачем вы явились сюда?

Эрвин раскрыл рот, но смог издать лишь тяжелый вздох. Что за напасть!..

Граф вскипел:

— Вы надеетесь взять мой замок?! Это будет чертовски трудно, заверяю вас! У меня достаточно воинов и огромный запас провианта! На помощь идет полк генерала Векслера, через два дня он будет здесь. Вам крепко достанется, милорд! Если вы и одержите верх, победа будет стоить моря крови!

Мать Корделия выдвинулась вперед и ответила вместо Эрвина:

— Церковь Праматерей обладает вескими доказательствами сговора приарха Галларда Альмера с еретиками. Мы направляемся в Эвергард, чтобы арестовать приарха и доставить в столицу на высший церковный суд.

Граф заметил диадему на лбу Корделии, понял, с кем имеет дело, и отвесил поклон. Однако раздражения в его голосе не убивалось:

— Направляетесь в Эвергард, святая мать? Прекрасно, направляйтесь себе! Езжайте по южному мосту, через Найтрок. Или через Надежду, или по Дымной Дали. Но что вы делаете в моих землях с войском северян?! Этот человек, — граф указал на Эрвина, — клялся разгромить Кукловода! Почему он явился сюда вместо того, чтобы быть в Уэймаре?!

Наконец, Эрвин сумел заговорить.

— Я приехал, граф, ради вас.

— Что?.. Как это понимать?

— Я пришел попросить у вас прощения.

Эрроубэк опешил. Несколько вдохов размышлял над словами северянина.

— Вы угрожаете мне, милорд? Холодная тьма! Лучше извинитесь перед своими солдатами — теми, что сложат головы под моими стенами!

— Вы меня не поняли, граф. Я прошу прощения за то, что сделал ранее.

Граф приподнял бровь:

— За что именно?

— Леди Аланис просила вас об услуге. Вы честно исполнили требуемое, и ваши действия принесли мне победу. Она сговорилась с вами против моей воли, однако я получил много выгоды от вашего договора. Я оказался в долгу перед вами. Следовало выплатить долг.

— И это все?

Как много нужно слов… Отчего же он такой непонятливый!

— Никак нет, граф. Желая обелить свое имя и отомстить леди Аланис за своеволие, я выдал ее имперскому суду. Тем самым я попрал законы чести, а также доставил вам большое неудобство. Глубоко сожалею об этом. Если бы все повторилось, я поступил бы иначе.

— И теперь вы просите прощения?

— Да, милорд.

Эрроубэк поморгал, стянул рукавицу, протер ладонью глаза, будто хотел получше рассмотреть северянина.

— Тьма сожри, герцог! Вы хоть понимаете, в какое положение поставили меня? На том берегу войско приарха, на этом — ваше. От самого Сошествия Галлард Альмера требовал моей присяги. Он угрожал всеми бедствиями, какие мог придумать, а я прятался в замке и ждал. Вы знаете, чего? Я ждал, что придете вы вместе с леди Аланис и скинете самозванца, и дадите мне то, что обещала миледи! Но вместо этого вы отреклись от леди Аланис и отдали ее на расправу! Она никогда не станет герцогиней. Альмерой будет править Галлард, и я должен ему подчиниться. Но он ненавидит меня! Стоит повернуться к нему спиной — и он вонзит в нее нож, как вы вонзили нож в спину миледи!

Граф перевел дух и окончил с тихой злобой:

— А теперь вы заявляете: прошу прощения.

— Да, милорд.

— И что, ради всех идовых чертей, мне делать с вашими извинениями?

— Вам решать, граф.

Эрвин собрал силы и отчеканил:

— Сейчас вы вернетесь в свой замок и сделаете выбор. Я не стану ни угрожать, ни манипулировать, ни предлагать взятки. Лишь хочу, чтобы вы, принимая решение, знали кое-что. Я сожалею о некоторых своих поступках. Кроме того — я перейду Бэк в любом случае, что бы вы ни решили.

— При решении учтите также следующее, — добавила Корделия. — Сегодня в Фаунтерре состоится Вселенский собор обеих Церквей. Приарх Галлард Альмера отказался прибыть туда и ответить за свои деяния. Потому собор наверняка постановит лишить его сана приарха. За вами выбор — встать на сторону еретика, отлученного от Церкви, либо воина, благословленного всеми высшими матерями.

Граф покачал головой, пожевал губы и, ничего не говоря, поехал прочь. Отряд устремился за ним.

Пару минут северяне глядели ему вслед. Ганта Гроза потеребил ус:

— Ориджин, думаешь, ты убедил его?

— Аланис обещала ему графство Блэкмор. Я намекнул, что хочу выплатить ее долги.

Ганта протяжно свистнул.

— Ну уж!.. Только лучше было сказать напрямую. А то он туповат, мог не понять намека.

— Тогда показалось бы, что я хочу его купить. Он принял бы за слабость.

— Разумно… Но ты не удивил меня, Ориджин. Легко взять замок, если можешь заплатить графством!

— Нелегко платить долги. Особенно — чужие.

Спустя несколько минут отряд графа въехал в замок. Ворота остались открытыми. Боевые знамена опустились, надвратная башня выбросила приветственные ленты.

Эрвин развернул коня и двинулся назад, прочь от замка.

— Эй, куда ты собрался?

— За войском, конечно. Я не въеду в замок малым отрядом. Довольно риска на сегодня.

В честь нового союза с северянами граф Эрроубэк хотел устроить пир. Эрвин отговорил его от этой затеи: чем меньше будет шума — тем позже Галлард узнает, что северяне перешли Бэк. Граф отдал Эрвину и Корделии лучшие комнаты замка, а остальному войску предложил встать лагерем на восточном берегу. Эрвин отказался расстаться с войском и потребовал в свое распоряжение весь донжон. Граф глубоко возмутился, вскричал о нерушимых законах гостеприимства и оскорбительном недоверии. Эрвин не стал успокаивать его, так что граф успокоился сам и задал вопрос: каковы планы герцога Ориджина относительно персоны приарха Альмера? Тут вмешалась мать Корделия. Церковь Праматерей потребовала, чтобы приарх явился в Фаунтерру с отчетом и покаянием. Он отказал, потому на Вселенском соборе, который состоится сегодня, будет поднят вопрос о низложении Галларда Альмера. Граф уточнил: Галлард лишится звания приарха, но сохранит титул герцога? Корделия ответила с ледяным огнем праведного гнева: приарх обвиняется в таких злодеяниях, что непременно будет отдан под суд, и в лучшем случае окончит жизнь в келье монаха-отшельника, а в худшем — на костре.

Тут граф проявил живейший интерес: кто, по мнению высоких гостей, должен править герцогством Альмера? Эрвин и Корделия ответили в один голос: юный лорд Альберт — единственный достойный правитель. Корона и Церковь будут настаивать на том, чтобы именно Альберт получил титул герцога. Но Альберт слишком юн, — сказал граф, — кто же будет назначен регентом? Корделия развела руками: здесь Церковь не видит смысла вмешиваться в мирские дела. Как обычно в подобных случаях, регент будет избран решением лордов герцогства Альмера.

Вот тогда гости получили все, чего желали: центральную башню замка, контроль над голубятней и волной, огромный запас провизии и военную помощь в размере одного батальона. На глазах у Эрвина граф написал и отправил послание приарху Альмера, в коем говорилось, что войско северян подошло к Бэку с востока, но граф будет стоять насмерть и ни за что не пропустит нетопырей на запад.

Тогда Эрвин велел Джемису расставить часовых — в донжоне, во дворе, на стенах, в голубятнях — и позволил себе лечь в постель. Глупо идти на приарха четырьмя ротами. Нужно накопить хотя бы пару батальонов, а они подойдут через сутки. Можно поспать вволю.

Конечно, едва он коснулся головой подушки, сон улетел прочь. Тоска свалилась на грудь, мучительно сдавив сердце. Договорился с графом, перешел Бэк — чему же ты радуешься? Что это изменит? Что вообще можно изменить? Худшее уже случилось, все теперь бесполезно. Ты лишь притворяешься, будто делаешь важное. Себя-то не обманывай. Все — фарс, не более того.

Он мучительно вздохнул, перевернулся на бок — и увидел подле себя любовницу.

— Умоляю, дай поспать…

Она ухмыльнулась и качнула головой.

— Я поняла тебя, любимый. Ты сделал все, чтобы остаться непонятым, но… Знаешь, что послужило ключом?

— Какой ключ?.. Что поняла?.. Я устал и хочу…

— Почему ты не пошел в Уэймар? Зачем ты здесь, в Альмере?

— Тьма… Ты же прекрасно знаешь. Галлард Альмера и Степной Огонь — возможные союзники Виттора. Нужно обезвредить их.

— Но почему ты? Главный враг сидит в Уэймаре — и ты отдал его вассалам, а сам ушел в другую сторону. Неужели не жаждешь мести? Не хочешь увидеть, как Виттор страдает и гибнет в муках?

— Я хочу увидеть, как ты исчезаешь и даешь мне поспать.

Любовница отбросила простыню. Обнаженная, придвинулась к Эрвину, легла на него, прижалась голой грудью. Покрыла поцелуями его шею, пальцами зарылась в волосы. Стало жарко, сердце бешено забилось. Эрвин больше не пытался оттолкнуть ее.

— Ты лжешь, дорогой мой, — прошептала альтесса. — Сейчас ты не хочешь спать. Ты хочешь быть со мной, отдаваться всем телом и душою. Мне, Тревоге.

— Нашла… — простонал он.

— Конешшно, мне ли не найти!.. Ты веришь, что Иона погибла, потому что иначе, если она жива, все будет на-аамного хуже. Виттор станет пытать ее всеми способами, которые только придумает. Он захочет сломать ее — потому что, знаешь, это же так почетно: сломать Ориджина! Он раздавит ее ради самоутверждения, ради повода для гордости. А потом предложит тебе выменять обломок. Понимаешь, на что?

— Холодная тьма…

— Он потребует твою голову. Ты будешь выбирать: лечь на плаху без малейших гарантий, что это спасет Иону, — либо отказаться и увидеть ее смерть. Не такую, в какую веришь сейчас, — быструю и легкую. А страшную, мучительную — и прямо на твоих глазах. От этого выбора ты прячешься в Альмере.

Эрвин отшвырнул альтессу на пол.

— Ты змея! Проклятая гадюка!

Она грациозно уселась на ковре, послала Эрвину воздушный поцелуй.

— Я оказала тебе услугу, моя радость. Ты больше не равнодушный унылый страдалец. Теперь ты жив. И будешь жив до тех пор, пока не умрешь, либо — пока Иона не умрет по-настоящему.

Альтесса начала таять в воздухе.

— Я вернусь к тебе позже. А сейчас — зови Гвенду с чертовым Предметом!

Монета-2

Начало июня 1775 г. от Сошествия

Обитель-у-Бездны; Львиные горы

Никогда в жизни Хармон Паула не ощущал себя таким идиотом, как в эти дни. Злодеем он бывал, подонком — да, лжецом — сколько угодно, но беспросветным дураком сделался впервые.

Армия владыки выступила в поход от Бездонной Пропасти к Сюрлиону, и на марше дела Хармона стали совсем плохи. Целыми днями он шел. По горной дороге. Своими собственными ногами — а чьими ж еще, коли лошади нет. Вечером, когда войско становилось на привал, Хармон ощущал себя таким же бодрым, как дохлый осел, и крепким, как овсяная каша. Сил не хватало даже на то, чтобы пожаловаться Низе, до чего же он устал. Но именно тут и начиналась его работа! Владыка, его гвардейцы и офицеры за день марша обретали недюжинный аппетит.

— Министр, подавай на стол! Жрать охота!

Хромая на обе ноги и оглашая стонами Львиные горы, Хармон брел к полевой кухне. Рыскал вокруг нее, обливаясь слюной, с великим трудом дожидался жратвы — и не затем, чтобы поесть самому, вот что самое обидное! Лакомые блюда, один вид которых уже был издевательством, Хармон рысцой таскал на императорский стол. Там выслушивал новую порцию насмешек и пробовал — только пробовал! — по ложке от каждого яства.

— Эй, министр, ложку не проглоти, она казенная!

Отборная гвардия Адриана, будь она неладна, выросла до двух дюжин. Хармон оставался один среди всей этой ненасытной стаи. Всю жизнь он наивно думал, будто чашник — это тот, кто наполняет чаши вином. Теперь Хармон убедился в своей ошибке: чашник — это бесстрашный укротитель диких голодных зверей.

— Давай еще, министр! Войско требует пищи!

Ночью он просыпался от кошмаров: солдаты превращались в чудовищ с красными глазами, когтистыми пальцами, слюнявыми мордами — и рвали его на куски, порыкивая: «Министррр! Министррр!» Кстати, если кошмары не мучили торговца, то его непременно будило что-нибудь другое: конское ржание, пьяные вопли, трубы с барабанами, мошкара, пауки. Однажды посреди ночи его ущипнул за щеку страус.

Низа пыталась поддержать упавший дух торговца. Сказала: он — не самый несчастный в армии, кое-кому приходится похуже. Те бедняги, кого Адриан отобрал в искровые роты, встают еще до рассвета, тренируются несколько часов, потом наспех завтракают и бегом догоняют ушедшее вперед войско. Хармон ответил: они же солдаты, им на роду написано — тренироваться и бегать. Тогда Низа сказала: а помнишь, какого тебе было в темнице с Молчаливым Джеком? Темно, страшно и голодно, сейчас-то получше. Хармон ответил: хорош был Молчаливый Джек — жрать не просил! Низа предположила: владыка, наверное, испытывает нас. Если покажем достаточно терпения и выдержки, то тебе-таки дадут министерство. Хармон рассмеялся до горьких слез. Каким идиотом он был со своими мечтами! Сам когда-то высмеивал Джоакина за дурацкие надежды, а теперь — туда же!

И вот что самое глупое: в потайном внутреннем кармашке у Хармона все еще лежали векселя на две тысячи эфесов. Кроме них, ему по-прежнему принадлежало поместье в Мелоранже и чертежи небесного корабля, так что Хармон был сейчас богаче, чем когда-либо. Странным образом этот факт уязвлял его. Будь Хармон нищим бродягой, было бы разумно и логично — вот так вот выбиваться из сил ради миски похлебки. Но он — богач, и мир еще не видел настолько жалкого богача.

Тем временем войско поредело. Папа с отрядом Пасынков ушел в Пентаго, чтобы разослать вестовых и призвать под знамена новых наемников. Уфретин с чертовым страусом и ватагой бандитов выдвинулся к Сюрлиону, дабы провести разведку боем. Уфретин не был самым надежным парнем в армии, так что для присмотра с ним отправили роту из полка Палящего Солнца. Обильный исход людей из войска заронил в душу Хармона мысль: так может, и мне?..

Конечно, он и раньше подумывал — не сбежать ли с такой службы? Вот мастер Гортензий, не будь дураком, взял свои денежки — и айда в Лаэм. Торговца же удерживала боязнь прогневить Адриана. Чашник императора — это, вроде бы, почетная должность. Сам владыка доверил тебе свое пропитание — а ты, неблагодарный!.. Да и Магда Лабелин не вспомнит ли свои обиды, если Хармон лишится императорской защиты? Словом, он боялся — дважды боялся — попросить отставки. Но тут вышел один случай.

Второй из Пяти сопровождал Адриана в походе. Уже не пленником он был, а гостем и советником. Очевидно, в ходе допросов Адриан не сделал с графом ничего такого, чего нельзя было простить. Южанин не выказывал никакой обиды и каждый вечер захаживал в шатер к Адриану — на чай. Беседовали они о чем-то настолько секретном, что разливал напиток по чашкам сам Адриан, а Хармон лишь приносил чайник и исчезал из шатра. Оставался неподалеку — вдруг позовут. Спать не решался, хоть и сильно хотелось, зато мог спокойно посидеть, расслабить ноги. Хоть Хармон и не участвовал в чаепитии владыки, но наслаждался им.

И вот однажды вечером он сидел в дюжине шагов от владыческого шатра, облюбовав для своих ягодиц кустик травы, чуть более мягкий, чем окружающие камни. Глядел с высоты птичьего полета вниз, на красоту. Войско стояло на плоскогорье, с обрыва виднелся приятный городок, похожий на Мелисон, усыпанный уютными огнями. Картина навевала мысли о доме — то бишь, не о здании, а об очаге — о месте, где тебя ждут. Где тепло, уютно, тихо, вкусно. Где милая девушка, вроде Низы, накроет на стол, нальет вина, разомнет тебе усталые плечи, а после сядет рядышком и выслушает все, что ты захочешь сказать. Мне много лет, — думалось Хармону. Я перерос приключения и дозрел до семьи. Мне нужен дом и очаг, и любящая жена.

Мысли эти, правдивые и простые, проникли в самую его душу. Все прочее — карьера, деньги, придворная должность, даже страх перед Лабелинами — стало казаться наносным, неважным. Семья — вот главная ценность, остальное — шелуха. А коли так, — легко и твердо решил торговец, — сейчас пойду к Адриану и попрошу отставки. Если он благородный человек — а он ведь такой и есть, — то поймет меня и отпустит, и защитит от Магды.

— Красиво, правда? — раздалось за его спиной.

Хармон оглянулся — и запыхтел, спеша подняться.

— Ваше величество!

Адриан удержал его за плечо:

— Не нужно вставать. Лучше я сяду возле вас.

И владыка сел прямо на землю, даже не выбрал кустика помягче.

— Ваше величество… — промямлил торговец.

Судьба давала шанс поговорить наедине и попросить, о чем хотелось. Но прямо вот так, с места в карьер — выйдет оскорбительно. Нужно как-то начать беседу, подвести исподволь… Плохо, что Хармон так устал. В голове не мысли, а кисель.

— Как вам живется, сударь? — спросил Адриан.

— Прекрасно, ваше величество!

— Имеете ли пожелания, просьбы?

Нет уж, это явно был формальный вопрос, и ответ на него заранее предписан:

— Никаких, ваше величество. Я рад служить!

Адриан издал тихий смешок и сменил тему:

— Любуетесь видом?

— Да, ваше величество, очень красиво.

Хармон вдруг осознал, что все его ответы — до неприличия коротки. Собрал мысли в кулак и сказал подлиннее:

— Этот вид навевает самые теплые мысли: о семейном очаге, доме, детях. Начинаешь хотеть простой и радостной жизни.

— Тут мы с вами несхожи. Наша страна велика и прекрасна, но ее красоты побуждают меня не к покою, а к действию. Хочется строить, улучшать, преумножать. Прибавить что-нибудь к этому бескрайнему богатству!

— Очень благородные мысли, ваше величество.

— Вам не стоит давать мне оценки, даже положительные. Однако я согласен: это полезные мысли, раз они мотивируют на свершения. — Адриан усмехнулся: — Знали бы вы, как многое предстоит свершить! Чтобы пройти этот путь, понадобятся все силы и…

Он запнулся и продолжил совсем иным тоном:

— Кстати, сударь. Давно хотел вас спросить: зачем Кукловод продал Светлую Сферу?

Хармон чуть не подпрыгнул.

— Кто? Что?.. Не могу знать!..

— Кукловод — это граф Виттор Шейланд, который поручил вам продажу Предмета. Вы не знали?

— Я?.. Простите, ваше величество, откуда же мне?.. Его милость граф не говорил, что он — Кукловод. Насколько понимаю, это дело секретное…

— Вы правы, он держал это в тайне. Но теперь вы знаете: граф Шейланд — Кукловод, хозяин Перстов, умелец говорить с Предметами. В его замыслах мне многое стало понятно, кроме одного: зачем продавать Светлую Сферу? Он же мог заговорить с нею, сделать ее своим орудием!

— Наверное, ваше величество, Сфера не стреляет.

— Очевидно, что нет. Судя по вашим рассказам, Сфера — не оружие, а нечто вроде зрительной трубы. Устройство, чтобы глядеть вдаль и находить сокрытое. Но это не снижает ее ценности, а напротив, увеличивает. Перстов Вильгельма много, Сфера — одна. А зрительная труба полководцу нужнее, чем арбалет.

В голосе владыки звучал подлинный интерес. Разговор перестал быть формальным — на сей раз Адриан действительно хотел услышать ответ. Хармон волевым усилием стал подгонять вялые мысли. Нужно говорить умно, нельзя опростоволоситься!

— Графу требовались деньги, сказал бы я…

— Он — богач, — возразил Адриан.

— …сказал бы я, — продолжил Хармон, — если б не знал, насколько граф богат. Однако он вступил в брак с Северной Принцессой и задолжал Ориджинам безумную сумму…

— Он не собирался ее выплачивать, разве только первый аванс. А затем, по его плану, старший герцог стал бы калекой, младший — трупом. Весь Ориджин перешел бы во владение Ионы, следовательно — Кукловода.

— Возможно, ради любви…

Адриан язвительно рассмеялся:

— Ах, полноте!

Хармон напрягся, размешивая ложкой воли мыслительный кисель.

— Тогда — для политики. Быть может, он таким образом хотел подружиться с Лабелинами?

Владыка довольно фамильярно хлопнул Хармона по плечу.

— Эх, министр, плохо вы знаете высший свет! Чтобы заручиться симпатией Лабелинов, графу стоило подарить им Предмет, а не продать. Доставить Сферу должен был самый родовитый вассал Шейланда — например, его брат, — да еще с эскортом из знатных рыцарей. Однако граф послал безродного купца, который стал торговаться, выжимая цену побольше. Все это — довольно унизительно для герцога Мориса. Видимо, Сфера покорила его своей красотой, раз он согласился на сделку. Но ни о каких дружеских чувствах к Шейланду здесь речи не идет.

— Верно, ваше величество. После сделки барон Деррил говорил нелестные слова и обо мне, и о графе.

— Я не удивлен… Однако графа Шейланда я знаю давно, еще с юности. Заверяю вас, сударь: он — хитрейший политик, и главный его талант — находить ключи к людям. Если Виттору Шейланду требовалась чья-либо помощь, он всегда придумывал способ получить ее.

— Без этого он не стал бы Кукловодом, — поддакнул Хармон.

— Совершенно верно. И данная цепь размышлений приводит меня к занятному выводу: Шейланд ожидал, что сделка, предложенная таким образом, разозлит Лабелина. Я думаю, он даже рассчитывал, что Лабелин отвергнет сделку.

— Ваше величество, но это же неразумно! В смысле, со стороны графа. Зачем предлагать товар так, что покупатель его отвергнет?

— Возможно, затем, чтобы товар приобрел кто-нибудь другой. Насколько я помню, граф назвал вам несколько возможных покупателей. Морис Лабелин был самым знатным в списке, но не единственным.

— Тут вы правы. Был еще купец Гобарт-Синталь, шиммериец. Или не шиммериец, но строил из себя… Ваше величество, чем этот купец лучше Лабелина?

Адриан улыбнулся:

— Вы мне скажите, сударь. Я его в жизни не встречал.

Теперь стало совсем сложно. Хармон зажмурился, пытаясь вспомнить Гобарт-Синталя. И не так давно это было — чуть больше года назад. Но множество последующих событий затерло память, как ноги тысяч прихожан стирают плиты собора. Рассмотреть узоры становится почти невозможно… Вроде бы, у купца была птица, или несколько… Жил он на воде — в корабле, перестроенном под дворец. Носил шиммерийский халат, пил кофе… Говорил много и витиевато, притом не сразу понял, о чем идет речь…

— Ваше величество, простите, ничего необычного не нахожу в этом купце. То бишь, тогда он показался мне весьма своеобразным, но потом, переехавши в Шиммери, я убедился: тут все такие. Продать Гобарт-Синталю — все равно, что любому Шиммерийцу.

— Быть может, в том и замысел: отправить Светлую Сферу на юг?

— Так ведь Гобарт-Синталь — не взаправдешний южанин! Он только прикидывался шиммерийцем, а на деле — обычный путевец.

Оба помолчали. Хармон напрягал все силы, чтобы придумать и сказать нечто блестящее, но ничего не шло на ум, кроме: спать хочется… И не просто спать, а с женою под боком…

— Монахи максимианцы, — изрек Адриан. — Они — подданные нашего нового друга Второго из Пяти, а стало быть — тайного ордена. Второй клянется, что не имел никакого сговора с Кукловодом и не приказывал нападать на вас. Путевские монахи сработали по своей инициативе. Однако, возможно, Виттор почему-либо хотел, чтобы Светлая Сфера попала к ним?

— Бррр, — вздрогнул Хармон, вспомнив свое знакомство с теми монахами.

— Судите сами. Граф послал вас с товаром в город Лабелин, возле которого имеется обитель ордена. Вы должны вступить в торги с герцогом, и торги явно будут нелегкими. Положим, за это время монахи заметят вас.

— А зачем это графу? Монахи, изволите видеть, ни агатки не заплатили за Сферу! Они — бандиты, а не покупатели!

— Возможно, их нападение на вас выдало бы графу их шпионскую сеть…

— Тогда графу Виттору стоило бы послать кого-то следить за нами. Ну, чтобы увидеть тех, кто нападет.

— А он не послал?

— Не было такого. Между прочим, по пути мы дважды подвергались нападениям. Граф мог бы и позаботиться о нашей безопасности, но не снизошел.

Адриан развел руками:

— Что тут скажешь, сударь… Я теряюсь в догадках.

Хармон собрал последние силы, раскрыл рот и… зевнул.

— Ой, извините, ваше величество. Я не хотел проявить невнимания, просто глаза слипаются.

— Понимаю вас, — неожиданно мягко сказал владыка.

— Правда?..

— Конечно. Эта загадка — не из легких, я бьюсь над нею больше месяца. Наивно было надеяться, что вы сразу раскроете ее, еще и вечером после трудного дня. Идите спать, сударь, сегодня вы мне не понадобитесь.

Адриан поднялся, бросил взгляд на милый городок в низине и пошел прочь.

— Ваше величество, — выкрикнул Хармон.

— Да?..

Отпустите меня! — хотел сказать торговец. Что же удержало? Впервые замеченная человечность владыки? Гордость от того, что великий человек спросил у Хармона совета? Обычный страх?

— Благодарю вас, — только и сказал торговец.

— Не за что. Спите спокойно.

Ах, конечно! — подумал Хармон. Лечь бы и проспать до утра, но где там! Только сомкну глаза, кто-нибудь да разбудит. Пьяные наемники, пауки, москиты, страусы… Будто нарочно следят за мной! Только и ждут…

Стоп. Что ты сказал, Хармон Паула?

Только и ждут.

Нет, раньше?

Следят за мной.

Нарочно следят.

Хармона бросило в жар. Сонливость слетела, как платье с похотливой девицы.

Я знаю, зачем граф Виттор продал Сферу!

— Леди Магда, мой дорогой просит вас уделить ему время.

Под «дорогим» понимался, очевидно, полковник Хорей — ведь просьба исходила из уст его альтессы Селины. Магда не имела ничего против общения с Хореем. Было скучно, шиммерийское вино осточертело, выбрать любовника на этот вечер Магда как-то не удосужилась. Вот только один вопрос:

— Где же ваш дорогой?

— Он ждет в очень красивом месте. Позвольте мне проводить вас туда.

Звучало более чем странно. Полковник мог запросто явиться в ее штаб, до сих пор он так и поступал. Зачем назначать встречу где-то, да еще — в красивом месте? Странность заинтриговала Магду. Приключение — лучшее средство от скуки.

Она кликнула четверку эскорта и пошла следом за Селиной через военный лагерь. После отбытия Святых Страусов стало непривычно тихо и даже как-то грустно. Никто не стравливал горных зверей меж собою, не бегал нагишом, не играл костями на барабане, не обливал шлюх медом, не поджигал коз… Ценность некоторых людей понимаешь, когда они уходят из твоей жизни. Наемники Уфретина принадлежали именно к этой группе: без них военный поход стал всего лишь военным походом.

А скука влияла на Магду тем более дурно, что оставляла излишек времени для мыслей. Одержав две победы и захватив тысячи искровых очей, Магда не сомневалась: теперь все станет очень хорошо! Не составит труда подписать выгоднейший мир с шиммерийцами, забрать очи и вернуться домой. Там, конечно, предстоит конфликт с северными задницами. Несмотря на новые искровые полки Лабелинов, Ориджин не уйдет просто так. Придется или заплатить ему, или сразиться, но это уже дело отца с бароном Деррилом. А она, Магда, сделала для родного Дома гораздо больше, чем могла. Она совершила, черт возьми, настоящий подвиг: завоевала целое королевство! И вдобавок нашла пропавшего императора! Этого вполне хватает, чтобы дальше все в ее жизни шло прекрасно!

Но если задуматься (а время задуматься теперь имелось), то ничего прекрасного нет и в помине. Разгром шиммерийцев не завершен, в Лаэме и Оркаде остались полки, способные ударить в ответ. Палата низложила Адриана — а значит, помогая ему, Магда идет на конфликт с большинством лордов. Проблема с нетопырями стала острее: раньше дело было только в земле, ее можно было отбить или выкупить; теперь же Магда «воскресила» лютого врага северян. Ориджин не смирится с живым Адрианом. А если уж говорить о самом владыке…

— Мой дорогой спит со мной каждую ночь, — вдруг заявила Селина.

Магда не нашла что сказать, кроме вопроса:

— Где?

— В нашем шатре.

— Хм. Рада за вас.

Не помешало бы какое-то развития темы, но Селина сочла намек вполне ясным и замолчала. Магда послушала нездоровую тишину. Тоска в лагере, да и только. Путевцев барон Деррил держит в железных рукавицах, никто не засмеется без разрешения. Сидят у костров, тихо травят байки, пугливо поигрывают в карты. Южане «моего дорогого» пьют вино — вроде, приятное дело. Но как они это делают: чинно, сдержано, в согласии с уставом… Эх.

— Я имела в виду, — произнесла Селина.

— Да, черт возьми, я надеюсь, что вы что-нибудь имели в виду!

— Мой дорогой очень счастлив.

— Благодаря вам? Или потому, что оставил жену в Лаэме?

— Он счастлив со дня, как подписал с вами контракт. Каждый день говорит: это лучшая служба в его жизни.

— Я так хорошо ему плачу?

— Вы платите щедро, но причина счастья — иная. Впрочем, мы пришли. Он вам расскажет своими словами.

Два походных стула располагались на выступе скалы, открывая взглядам сидящих роскошный вид на долину, залитую лунным светом. Один стул занимал полковник Хорей, второй предназначался Магде.

— Рад видеть вас, миледи. Прошу, составьте мне компанию.

Магда уселась и одарила полковника заинтригованным взглядом. Южанин был ей симпатичен: он выглядел, говорил, вел себя так, что легко верилось во все эти сказки о благородном дворянстве. На своем веку Магда повидала много дворян: похотливых обжор, запойных пьяниц, безжалостных садистов. Своим существованием полковник Хорей поднимал в ее глазах все дворянское сословие — а значит, и ее саму.

— Полковник, что это вы затеяли? Встречи при луне, подальше от штаба… Задумали меня соблазнить?

Магда знала по опыту: такие слова из ее уст повергают в ужас любого мужчину. Хорей не стал исключением. Он ослабил воротничок, откашлялся и протянул Магде пакет.

— Миледи, простите за неподобающую обстановку встречи. Я лишь хотел обсудить новости конфиденциально.

— Новости?..

Магда вскрыла конверт, обратив внимание на печать: страусиный след на сургуче. Лунного света хватало для романтики, но не для чтения. Она ругнулась. Полковник извинился и зажег фонарь.

Почерк был таков, будто писал не Уфретин, а Святой Фури. С третьего прочтения, не без помощи Хорея и Селины, Магда уловила смысл. Отряд Святого Страуса проделал двадцать миль на восток и перешел Миранский перевал. Дорога к Сюрлиону видна, как булка на тарелке. Войск противника не замечено, послезавтра Уфретин приведет отряд в город и надерет им всем задницы. Капитан не уточнял, кому именно.

Магда улыбнулась:

— Боевой дух Святых Страусов, как обычно, высок. Нравятся мне эти парни… Но вы упоминали новость — а здесь нет никакой новости, кроме той, что Уфретин умеет писать.

— Тогда, миледи, прочтите второе письмо.

Другой пакет был опечатан гербом полка Палящего Солнца. Его прислал с вестовым капитан разведки Хорея — тот самый, что пошел вместе со Страусами, дабы присмотреть за ними.

«С прискорбием довожу до ведома всех вышестоящих офицеров, что при нашем подходе к Миранскому перевалу случилась сильная буря. Ливень, продолжавшийся несколько часов, размыл всю дорогу, а также вызвал сход селевого потока со склонов горы. Миранский перевал совершенно непроходим. Войско не сможет достичь Сюрлиона этим путем. Я взял на себя инициативу провести разведку в направлении бухты Белый Котелок, на случай, если будет принято решение двинуться туда».

Магда напряглась, чтобы вспомнить, о какой бухте речь. Ах, ну да, Белый Котелок — этот тот уединенный залив, в котором они оставили отцовскую эскадру. Возможно, стоит пойти туда, поскольку прямой путь на Сюрлион закрыт. Сесть в отцовские корабли, атаковать Сюрлион с моря, захватить дополнительный флот, нужный для перевозки разросшейся армии. Звучит логично…

И тут до нее дошел подлинный смысл.

— Мы послали в разведку двух офицеров, и они докладывают противоположное?

— Так точно, миледи.

— Вот дерьмо! Значит, один из них врет. И своему капитану вы, конечно, доверяете?

— Несомненно.

— То есть, Уфретин предал нас? Сраный говнюк! Я этого не оставлю!

Полковник качнул седой головой:

— Не спешите с выводами, миледи. Полагаю, капитан Уфретин доложил вам все, как есть: Миранский перевал открыт.

— Он не может быть одновременно и открыт, и завален!

— Конечно. Мой офицер лжет.

— Тогда почему вы доверяете ему?

— Он выполняет мой приказ, миледи. Это я велел ему составить ложный рапорт.

Магда оглянулась. Убедилась, что воины ее эскорта стоят наготове, и руки их лежат где полагается — не на яйцах, а на эфесах мечей.

— Полковник, я вас очень уважаю и совсем не хочу называть лживым ублюдком или подлым говнюком. Потому, тьма сожри, объясните: что за дерьмо происходит?!

Хорей поднял раскрытые ладони:

— Миледи, я не таю кинжала за спиной. Хочу лишь одного: чтобы вы меня выслушали.

— Я вся — одно большое ухо!

— Возможно, Селина уже сказала: вы — лучший наниматель за всю мою жизнь. Я служу в армии с тринадцати лет. В различных армиях, если быть точным. Я начал младшим заряжающим на катапульте: носил горшки с огненной смесью. Потом стал наводчиком, командиром расчета. Пришло время — взял под командование всю дальнобойную роту… Я участвовал в дюжинах кампаний и видел множество нанимателей. Некоторые были скупы, другие — щедры, но никто не делал того, что сделали вы. Любой шиммерийский вельможа уверен: наемники бьются только ради денег. Никто и никогда не говорит вдохновляющих слов. «Мы надерем задницы всем, кто думает, что наше время прошло. Мы попробуем вкус настоящей славы!» Это вы сказали, миледи. И вот в чем штука: я устал сражаться ради денег. Тесно от этого, душно, живешь будто в клетке. А вы отперли мою клетку. Ваша война — дерзкая, удалая, ради славы в веках, ради чести Великого Дома. Впервые за много лет я перестал жалеть, что служу наемником.

Магда расплылась в улыбке:

— Я польщена, полковник. Раз в жизни я решила вдохновить кого-нибудь — и сразу так хорошо вышло! Пожалуй, у меня талант… Но все-таки, какого черта вы мне лжете?

— Вам — нет, миледи, ни в коем случае. Вы же прочли оба рапорта. Но после вас отчет отправится к его величеству. Если Адриан получит два противоположных донесения, он будет крайне возмущен. Не стоит подвергать его нервы такому удару, вы согласны?

Магда почесала подбородок и внимательней присмотрелась к полковнику. Благородный дворянин, честь и совесть, ага… Но умеет говорить почти как Могер Бакли.

— Вы советуете сжечь один из пакетов, а второй доставить Адриану?

— Это будет очень мудро, миледи.

— Который?

— Как учила Светлая Агата, нужно судить о поступках по их последствиям. Прочтя рапорт Святых Страусов, владыка двинется через Миранский перевал прямиком на Сюрлион. Это огромный порт в дельте Холливела, населенный и литлендцами, и шиммерийцами. Владыка Адриан — защитник Литленда, победитель Степного Огня — легко получит там корабли, войско, солдат. Найдутся и те, кто даст ему денег взаймы. Этими деньгами Адриан оплатит услуги полков Пасынков и Святого Страуса, которые как раз направляются к Сюрлиону. Палата низложила Адриана, но в Литленде ему помогут, несмотря на любые решения лордов.

— Вы говорите «ему», а не «нам».

— Верно. Получив такую помощь и заручившись поддержкой двух полков — Святых Страусов и Пасынков — Адриан сможет обойтись без нас. Будет сложнее, чем с нами, однако при необходимости — он справится.

Беседа шла в такую сторону, что в животе у Магды нехорошо, тревожно заныло. Чувство усиливалось от того, что последние несколько минут Хорей говорил шепотом. Ни рыцари эскорта, ни даже Селина не слышали ничего.

— Полковник, а что произойдет, если мы доставим рапорт вашего офицера?

— Тогда Адриану и нам придется свернуть к бухте Белый Котелок. Воспользовавшись кораблями вашего отца, мы пойдем в Сюрлион. Либо — возможен и такой вариант — возьмем курс прямо на Южный Путь. Владыка Адриан может расстроиться от того, что мы бросили в Шиммери столь уважающих его Уфретина и Папу. Но вы утешите его словами: зато, ваше величество, мы примчимся в столицу кратчайшим путем, как вы и мечтали. И с вами по-прежнему верные рыцари Южного Пути и славный полк Палящего Солнца. Если только ваше величество не откажется от наших услуг.

Пустота в животе стала гложущей до боли. То был страх, но особого свойства: от него не хотелось бежать. Страх манил пойти ему навстречу.

— Вы предлагаете… шантажировать императора?

Полковник резко мотнул головой:

— Никак нет, миледи! Шантаж — низкое дело, недостойное вельможи!

И добавил на пределе слышимости:

— Кроме того, позвольте уточнить: а кто здесь император?

Свидетель-2

23 мая — 2 июня 1775 г. от Сошествия

Руайльд и Маренго, Земли Короны

В тот день оба спутника Дороти начали вести себя странно. То бишь, они никогда не являли собою образчики душевного здоровья, но теперь все переменилось: вместо привычных странностей обнаружились новые.

Карен заявила, что нашла мужа. Вскричала: «Я нашла его, он жив!» — с таким лицом, что ясно было: она точно нашла и именно мужа, да притом своего. И еще, похоже, сопутствует этому какое-нибудь драматическое обстоятельство: например, супруг Карен завел новую жену и четырех альтесс; или смертельно захворал, и остаются считанные часы, чтобы повидать его. Любая разумная женщина — например, Дороти — на месте Карен рассказала бы все друзьям, чтобы с их помощью легче пережить драму. Карен поступила наоборот: закрыла рот на замок и не добавила больше ни слова. Ни единого! То есть, конечно, она поведала о своей прогулке, как наслаждалась свободою, глазела на корабли, как зашла в церквушку, как читала, сидя в кофейне… Но о муже — словно отрезало! Нашла — и все тут, ни к чему разжевывать.

Дороти, задетая таким поведением, спросила ехидно:

— Надо полагать, миледи теперь покинет нас? Устремится в раскрытые объятия счастья?

— Не надейтесь. Я буду с вами, пока не выполню две миссии. Я должна помочь вам, Дороти, найти дочь, а вам, Нави, — избавиться от пагубной привычки считать себя богом.

Далее Карен спросила, может ли помочь чем-нибудь прямо сейчас. Например, она готова нанести визит в сиротский приют. Одна баронесса в Руайльде содержит такой, Карен могла бы узнать, не доставлена ли Глория туда, а также получить адреса других сиротских домов Короны. Что до Нави, на прогулке Карен выдумала три новых прекрасных аргумента против его божественности. Не желает ли он услышать?

И Нави, и Дороти сочли за благо услать Карен подальше. Да, миледи, вы очень нас обяжете, если навестите приют для сирот. Расспросите хозяйку обо всех девочках, доставленных в прошлом году, и о других приютах, составьте список адресов и имен хозяев. Мы будем очень признательны! Карен исчезла, и Дороти спросила у Нави:

— Это же не поможет, правда?

— Вероятность того, что Глория находится в каком-либо сиротском доме, меньше двух процентов.

— Но тогда… как же найти ее? Ты говоришь: в приютах ее нет, Предметы не помогут, Нортвудам писать не стоит, богов спросить нельзя… Какой бы путь я не предложила, ты все отвергаешь. А что же делать?

— Вчера я придумал один способ и сегодня его испробую.

— Прекрасно! Как поступим?

Вот тут Нави проявил свою странность: оставил Дороти в гостинице, а сам ушел. Ничего не объясняя, точно как Карен. Сказал лишь одно: «Лучше будет мне самому проверить, а ты жди здесь».

И это было лишь начало, дальше стало хуже!

Вечером Карен рассказала хоть что-то: баронесса — милая пожилая дама, Карен легко с нею поладила, повидала всех девочек-сирот, узнала все адреса. Нет, Глория не здесь, и вряд ли в каком-либо еще приюте. Судя по рассказам Дороти, дочке лет шестнадцать, а это очень много. Уже к четырнадцати годам приюты стараются избавиться от воспитанниц: либо подыскивают им женихов, либо устраивают на какую-нибудь службу. Крайне маловероятно, чтобы Глорию взяли в приют, даже под давлением влиятельных злоумышленников.

То был отрицательный результат, но все же хоть какой-то. От Нави же Дороти не получила ничего! Он отбылся общими фразами, наспех поел и лег спать. Следующим днем встал спозаранку — и снова ушел один! А вечером — опять не сказал ни слова!

Дороти не стерпела:

— Тьма сожри, мы ищем мою дочь! Я понимаю, что ты намного умнее меня, и вообще, ты — бог, но ты не смеешь держать меня в неведении! Ты говорил, что признаешь мораль Прародителей. Софья Величавая, покровительница матерей, не простит тебе такого поведения!

Нави развел руками:

— Милая Дороти, я не хотел тебя обидеть. Просто мои расчеты показывают, что тебе лучше оставаться в гостинице.

— Но не во мраке! Я хочу знать, что с Глорией!

— Как только что-либо узнаю о ней, тут же сообщу тебе, клянусь. В данный момент я занят не Глорией, а тобой.

— Что?..

— Я решил, что дополнительные сведения о тебе помогут нам эффективней искать Глорию.

— Какие-такие сведения?.. Эй, стой, куда ты! Не смей спать, пока не ответишь!

Нави сослался на какие-то очень сложные формулы и на неточные выводы, о которых говорить пока рано, — лег и отвернулся к стене. Карен подмигнула Дороти с намеком — мол, чего еще ждать от безумца, — и тоже улеглась в постель. Дороти пыталась поговорить хотя бы с нею, но Карен увлеклась чтением и лишь роняла односложные ответы.

Утром, как и следовало ждать, Нави ушел один. А перед тем еще и запретил Дороти покидать комнату!

— Вероятность проблем возрастает втрое всякий раз, когда ты оказываешься на улице.

— Ты же говорил, что Бэкфилд уехал в Арден и не вернется!

— Так и есть. Установив, что в Ардене нас нет, он решит, что мы запутали следы и уехали в другой город. Низка вероятность, что нас будут искать тут — в исходной точке нашего пути.

— Тогда почему мне нельзя выходить?!

— Черт возьми, Дороти, ты знаешь экспоненциальный закон распределения?

— Экспо… что?..

— А хотя бы нормальный закон?

— Не слыхала о таком.

— Умеешь брать интегралы? Вычислять дисперсию?

— Святые боги, о чем ты?!

— Если не знаешь простейших вещей, то как я тебе объясню? Сиди в комнате и жди!

Он ушел, и Дороти не нашла иного выхода гневу, кроме как наброситься на Карен:

— Это вы его испортили, миледи! Вы его затравили, вот он и озлился!

Карен ответила:

— Хорошо, что вы не в духе. Я должна вам кое-что сказать, и это вас расстроит. Но раз вы и так уже расстроены, то вред будет невелик.

— Что еще?!

— Я рассуждала о Глории. Вы помните, что она пропала — значит, был момент, когда ее разлучили с вами и отправили в неизвестное место. Мы полагали, что это место — темница, но меня посетила другая идея. Тот, кто запихнул вас в лечебницу, был человеком с жестоким нравом и извращенной фантазией по части наказаний. Темница — слишком скучно для такого мерзавца. Я подумала… о борделе.

— Как вы смеете!..

— Умерьте гнев и подумайте трезво. Вы — леди, стало быть, ваша дочь — ухожена, манерна и, к тому же, дворянской крови. Поместить ее в дом терпимости — столь же прибыльно, сколь и унизительно для вас обеих. Это удачная смесь наказания с выгодой. Да и найти ее будет сложно, ведь борделей — множество.

Когда миновал шок, Дороти осознала, что в словах Карен имеется логика. Но верить не хотелось.

— Постойте… бордель же не темница, оттуда можно сбежать! Глория вернулась бы домой!

— Полагаете? Представьте город, удаленный и от Фаунтерры, и от Нортвуда. Представьте дом терпимости в каком-нибудь злачном районе. Суровая хозяйка, несколько охранников, запуганные девушки без денег, без имен, документов. Выйти-то можно, но страшно — если поймают, накажут. А если не поймают — как добраться домой? Поговорить с кем-то — а кто поверит, что ты дочь леди? Станет ли кто-то спасать шлюху лишь потому, что она соврала, будто родилась в дворянской семье?

— Холодная тьма! Это не может быть правдой! Моя бедная Глория…

— Я тоже надеюсь, что это неправда. Но стоит проверить гипотезу. Как сказал бы Нави, тут вероятность больше нуля.

Но возникла трудность: как проверить-то? Домов терпимости много, никакого общего списка нет. Нет даже единой инстанции, заведующей ими. В одном городе борделям покровительствует глава воровской гильдии, в другом — бургомистр или шериф, в третьем шлюхи образуют собственную гильдию (порой она даже представлена в магистрате). Невозможно найти шлюху, если не знаешь хотя бы того, в каком она городе. А как найти город?

Размышляя в две головы, придумали несколько способов.

Можно поймать и допросить Бэкфилда — он, вероятно, знает. Но, во-первых, теперь неясно, где сам Бэкфилд. А во-вторых, кто из троицы будет допрашивать — худосочный Нави, изможденная Карен или добрячка Дороти? С последним тезисом Дороти поспорила: я прекрасно умею злиться, отчего и не позлиться, когда нужно. Но в итоге согласилась: да уж, опыта в допросах не имею никакого.

Можно поехать в столицу и оттуда попытаться проследить путь Глории. Если ей вынесли приговор представители Династии, то наверняка это случилось в Фаунтерре. Но для Дороти путь в столицу заказан, да и Карен не горела желанием ехать туда — видимо, вновь найденный муж находился далеко от Фаунтерры.

Можно нанять кого-нибудь и послать на поиски: методично обходить все бордели в городах, связанных с Фаунтеррой рельсами или прямыми дорогами. Но сколько денег и времени понадобится — страшно представить! И как настрадается Глория за это время…

В итоге дамы не нашли ничего лучше, как дождаться Нави. Можно расстелить перед ним карту Полариса и попросить: вычисли, в каком городе наилучшие условия для шлюхи. Он надпишет: здесь столько-то процентов вероятности, там — столько-то. А потом ехать и искать в городах с наибольшими шансами.

Для этого плана требовалась карта, и Карен вызвалась купить ее.

— Тьма, не оставляйте меня надолго! Я измучаюсь дурными мыслями!

Карен исполнила просьбу и вернулась быстро, но принесла с собой не только карту, а и свежий выпуск «Голоса Короны» — и села читать.

— Поговорите со мной! — требовала Дороти. — Будто вы не начитались в лечебнице! Каждый день по десять часов над книгой!

— Миледи, последние полгода это была одна и та же книга. «Розу и смерть» я помню наизусть, могу повторить дословно хоть в прямом, хоть в обратном порядке. Но знаете, я слегка соскучилась по всем остальным произведениям литературы.

И уткнулась в страницы, глухая к упрекам. До вечера Дороти совсем извелась, представляя жизнь дочки в доме терпимости. Правда, в лечебнице у Дороти была соседка, Аннет. Она очень даже радовалась забавам с пьяными матросами. Может, и Глория такая же?.. Но, тьма сожри, неизвестно, что хуже: дочь, страдающая в борделе, или дочь, которая там счастлива!

Наконец, вернулся Нави, и Дороти бросилась к нему:

— Какова вероятность, что моя Глория сейчас в борделе?!

— Отлична от нуля, — признал Нави.

— Вы предсказуемы, боже, — выронила Карен, не отрываясь от чтения.

— Насколько велика? — потребовала Дороти. — Процентов… пятьдесят?

— Меньше.

От сердца слегка отлегло.

— А меньше тридцати?

— Из нынешних данных, двадцать два процента.

— Фуф, спасибо! Но… это все еще довольно много. Надо проверить эту возможность! Мы купили карту, можешь посмотреть на нее и сказать: в каком городе находится тот бордель, куда янмэйцы… ну… могли послать Глорию?

Нави удивился и щелкнул себя по лбу:

— Зачем карта? Я же бог навигации, она у меня тут!

— Ты что, помнишь положение всех городов Полариса?!

— Только городов?.. Я помню абсолютно все, что изображено на карте масштаба один к двуста тысячам. Желаешь проверить?

— Да… Нет! Хочу, чтоб ты сказал, в каком городе Глория!

Тут Нави замешкался.

— Прости, но в данном вопросе тебе больше помог бы бог любовных утех. Видишь ли, у нас в подземном царстве нет борделей, да и в Поларисе я их не посещал. Для вычислений мне не достает эмпирических данных, полученных опытным путем.

— А ты мог бы сходить в какой-нибудь бордель и приобрести… ну, этот, эмпирический опыт?

— Ради жалких двадцати двух процентов вероятности? Нерациональный расход времени, не вижу смысла!

— Ради моей дочери! И ради меня!

Карен буркнула из-за книги:

— Оставьте, это ниже его достоинства. Вот если б с Праматерью — тогда ладно. А со смертными девицами — фи, какая мерзость!

Нави вскричал:

— Да что вы накинулись! Только пришел — а тебя сразу в бордель! Обидно же! Даже не выслушали!

Обе дамы уставились на него:

— Выслушать? Вы готовы нарушить молчание?!

Нави вздохнул:

— Все еще немного рано, но сегодня точность вычислений возросла, так что… Ладно, слушайте.

Большую часть минувших двух дней Нави потратил на изучение поларийского судопроизводства. Прочел описания всех процессов, какие нашел в библиотеке, изучил своды законов и процессуальный кодекс. В подземном царстве он не общался с богом юстиции, потому не знал, насколько справедливой является судебная система Империи Полари, вот и стал исследовать вопрос своими силами. Он пришел к выводу, что на окраинах Империи царит произвол, но в Короне и центральных землях решения судов выносятся с соблюдением правовых норм, и, как правило, исполняются в точности.

Из этого вытекает логический вывод. Если янмэйцы сослали Дороти и Глорию без постановления суда, то это действие противозаконно, и его можно обжаловать. Нужно подать иск против майора Бэкфилда — и он почти наверняка будет удовлетворен. Дороти и Глория получат свободу!

С другой стороны, если суд приговорил Дороти к ссылке за некое преступление, то в архивах должны быть материалы дела. А в деле будет сказано, когда, где и за что судили Дороти с Глорией, а также — куда именно сослали дочь! Да, освободить ее будет нелегко, но можно хотя бы навестить для начала.

Тогда Нави посетил суд и зарылся в архивы. К печали своей обнаружил, что в здешнем архиве есть записи только о местных делах, а общеимперский учет ведется в Фаунтерре и дублируется в Маренго. Нави познакомился с одним молодым законником и узнал от него, что можно послать в Фаунтерру запрос по волне, и в ответ пришлют выписку из архива. Но нужно указать имя подсудимой, а протекция наверняка читает все волны, так что это рискованный метод. Лучше самим поехать в архив, и из двух городов Маренго — явно менее опасный.

Слова «суд», «материалы дела», «процессуальный кодекс» испугали Дороти. Прежде она чувствовала себя жертвой злодеев, правда была на ее стороне, врагом являлась горстка людей — пусть и очень влиятельных. Но теперь она ощутила, будто вся судебная машина давит на нее с силою искрового тягача.

Нави с улыбкой встряхнул ее:

— Ты не понимаешь! Это прекрасные новости! Подумай сама: либо дело было, либо нет — третьего не дано. Если не было, то вы с Глорией свободны, никто не смеет вас преследовать! А если было, то мы найдем в архиве всю информацию — в том числе и о Глории!

— Но как мы найдем?.. Я же не знаю даты суда, я даже не уверена в собственном имени!

— Мы знаем предостаточно. Ты из Нортвуда, но была задержана столичной гвардией. Твоя Праматерь — Сьюзен, у тебя есть дочь Глория, ты арестована в прошлом году, а сослана после Дня Сошествия. По этим параметрам я легко найду тебя!

Дороти вопросительно глянула на Карен. Та пожала плечами:

— Кто я такая, чтобы спорить с богом.

— Вы думаете, он неправ?

Карен повернулась к Нави:

— Сударь, у вас имеется эмпирический опыт участия в войнах?

Вопрос был легок, но Нави отчего-то помедлил.

— Смотря что ты понимаешь под войной. Примерно половину жизни я бьюсь с Темным Идо.

— О, конечно… Нет, я веду речь о человеческих делах. Вы бывали в осажденном городе? Видели панику, изрубленные трупы, горящие дома?

— К счастью, нет!

— Тогда вряд ли вы понимаете, как работает судебная система во время осады. А в декабре минувшего года Фаунтерра находилась именно в этом состоянии. Вряд ли все чиновники так уж скрупулезно вели записи.

Нави хмыкнул:

— Разумеется, я учел этот фактор. Удивлен, что и тебе хватило ума… Во всех изученных мною делах от начала следствия до исполнения приговора проходило больше месяца. Если Дороти сослали в декабре, то арестовали ее не позже ноября, а тогда северян еще не было в столице.

Карен подняла бровь и одарила Нави неожиданной улыбкой. А затем вернулась к чтению.

Ночью Нави потребовал чисел.

Холодная тьма, Дороти успела забыть, как это бесит! А стало-то еще хуже, чем в лечебнице: Нави разбудил ее посреди ночи!

— Ты одурел?! Какие числа, тьма сожри! Я спать хочу!

— Прости, пожалуйста! Прости… Я тоже хочу спать, но не могу. Мысли кипят, мозги плавятся. Успокой меня — дай число!

— Но ты же обходился без чисел с самого побега!

— Тогда я был занят вычислениями. Просчитывал побег как таковой, вероятность встречи с судном, маршруты для капитана, методы поиска Глории… А теперь все рассчитано, и я голодаю. Скажи число!

— Ну, например, сто пятнадцать.

— Нет, фу же! Ты разучилась!.. Мне не походит число без смысла. Скажи число со значением, но скрой, что оно значит. И я смогу вычислять, какую роль это число играет в твоей жизни.

— Боги, как же сложно с тобой!

— Нет, очень легко. Вспоминаешь любое число — но не сочиняешь из фантазии, а именно вспоминаешь.

— Ладно, десять.

— Десять пальцев?! Ты смеешься?!

— Середина ночи, черт возьми! Я сплю! Разбуди Карен.

— Э, нет! У нее слишком…

— Острый язык? Ты ее боишься?

— Хотел сказать: у нее слишком числа неинтересные. Твои лучше. Ну же, пожалуйста!

— Уффф… Ладно, пять. И еще три. Три — это один плюс два.

— Ух ты! Любопытно! Спасибо большущее!

Он чмокнул Дороти в щеку, засмущался и убежал.

Следующим днем они сели в поезд до Маренго. Карен изображала знатную госпожу, Нави и Дороти — ее слуг. С ролями справились отлично: Карен язвила и помыкала всеми вокруг, Нави записывал в блокнотик потраченные деньги, Дороти таскала котомки. Когда поезд тронулся, Карен послала Дороти за булочкой, потом — за другой (первая слишком сладка), потом за кофе, потом — за сливками (кофе слишком черен). Нави она приказала постелить ей постель, затем убрать (передумала ложиться, глупо спать среди дня), затем узнать, есть ли в поезде «Голос Короны», затем — составить жалобу в управление рельсовых дорог: отчего в поезде не продают «Голос»? На ближайшей станции нужно выйти, подать жалобу, зайти в книжную лавку, купить свежий «Голос», а еще — за май прошлого года, не перепутать, тот выпуск, где о летнем бале. Когда все было исполнено, Карен изобразила улыбку:

— Хорошо, на сегодня я насытилась.

— У тебя отлично получилось, — похвалил Нави. — Мне кажется, важные дамы так себя и ведут.

— Да она просто издевалась над нами! — вскричала Дороти.

— Если б издевалась, я бы попросила число.

— Мегера!

— А кстати… я действительно хочу услышать число. Одно определенное. Ммм… по-вашему, на сколько лет я выгляжу?

— На семьдесят, — буркнула Дороти. — Когда впервые вас увидела, подумала, что вы умерли пару лет назад.

— По меркам царства богов, — ответил Нави, — тебе может быть сколько угодно. Но, на мой взгляд, чтобы так сильно устать от жизни, нужно прожить хотя бы столетия четыре.

— Л-лааадно… — протянула Карен. — А если не секрет, что меня старит?

Дороти не питала жалости:

— Да все.

Нави поправил:

— Все, кроме мозгов. Ум у тебя сравнительно живой.

— Благодарю за ответы. Теперь, я думаю, вы можете… выйти вон.

— Как так?

— Ну, это же господское купе. Я — леди, а вы — слуги. Если кто-то заметит вас здесь, возникнут подозрения.

Они убрались в смежную комнатенку, и Нави сказал:

— Кажется, мы с нею слишком…

— Она заслужила!

Впрочем, когда полчаса спустя Дороти заглянула в купе, Карен спокойно читала о летнем бале и вроде бы даже посмеивалась.

А перед сном Нави сказал Дороти:

— В Руайльде ты познакомилась с пятью мужчинами, выпила две чаши вина и одну ханти.

— Прости?..

— Ну, твои ночные числа. Пять и два плюс один. Я построил несколько версий, что они могут означать, и выбрал самую вероятную. Просто хочу показать тебе, что я делаю с числами.

— Знаешь… это потрясающе! Я же могла выбрать любые числа из жизни. Количество моих лошадей, любовников, городов, где бывала, деревень во владении моей семьи… Но ты угадал — речь о Руайльде и выпивке.

Он пожал плечами, ничуть не удивившись.

— Ожидаемая погрешность этой версии — ноль пять сигма. Ты же не знаешь, что такое сигма, да?.. Ноль пять сигма — это значит, правда где-то рядом с моими словами, но вряд ли я точно попал в цель.

— Ты снова угадал. Правда рядом: пять было кабаков, а не мужчин. И я не смешиваю напитки, потому два плюс один — это число песен, а не кубков.

— Дважды спела одну песню и раз — другую?

— К сожалению, нет. Все три раза одну и ту же. Сначала проиграла спор, и пришлось петь, а потом дважды повторяла на бис.

— А мне споешь?

— О, нет, уволь! Только не эту! То была «Леди и медведь», ужасная вульгарщина! Терпеть ее не могу.

— А я даже не знаю такой песни…

— Ничего не потерял, уверяю тебя. Она про какую-то северную бабу, которая плясала с мишкой, а потом с мужиком, а мишка их приревновал… Это еще и плагиат, между прочим. В народе давно уже ходила подобная, а сейчас переделали слова. Кошмар!

— Хм… Очень любопытно. А ты не знаешь, почему в народной песне изменили слова? Ну, что вдохновило менестреля?

— Сиськи, конечно! Что ж еще вдохновляет стихоплетов! В народной песне леди была худая и юная, считай девочка. А в теперишней — такая здоровая бабища с…

Дороти тронула свою грудь:

— Еще крупнее меня, в общем.

— Весьма интересно… — выдохнул Нави и ушел в себя.

— Нави, что с тобой? Это же песня, а не число. Над чем призадумался?

— Иногда стоит поразмышлять и над песней…

Маренго встретил их весенним ливнем.

Дождь в мае прекрасен, как молодость. От него расцветает душа, расправляется грудь и легко верится, что в мире нет ни грязи, ни сомнений. Кроме того, ливень дает повод надеть плащи.

Беглецы переоделись еще в купе и поменялись ролями сразу, едва сошли на перрон. Из Руайльда выезжала склочная барыня с секретарем и мужичкой; в Маренго прибыл обеспеченный юноша с грымзой-гувернанткой и горничной. Едва они сели в экипаж, извозчик засыпал Нави советами. Молодой лорд пускается в морское путешествие? Едемте в порт, там есть чудесный плавучий отель, чтобы дождаться корабля. Не в путешествие, а на отдых? Тогда в гостиницу на заводи. В заводи вода — лазурная, как слеза младенца! Или нет, как плащ у гвардии майора! Ах, желаете повидать город? Что ж вы сразу не сказали, тогда в парк миниатюр! Он и сам по себе — знатная диковинка, и до Дворца Тишины рукой подать. А в нашем дворце, между прочим, совсем недавно гостили ее величество с лордом-канцлером! И не только они, а еще пророк из Шиммери и главная колдунья из Дарквотера! Вы не знали? О-о, тогда едемте долгим путем, чтобы я все успел рассказать!

Нави зачем-то спросил, где отделение банка Фергюсона-Дей, и почему-то выбрал гостиницу не возле банка, хотя и не далеко от него — в нескольких кварталах. Поселившись, приказал дамам сидеть в номере, а сам собрался в архив. Обе женщины возмутились:

— Нави, я хочу на волю! Увидеть город, он прекрасен, я бывала здесь когда-то!

— А я хочу в порт, сударь. Тут стоит военный флот Короны. Мой муж был морским офицером.

— В каком смысле — был? Ты же сказала, он жив!

— Верно, жив.

Нави пристыдил обеих:

— Вы хотите остаться на свободе и найти Глорию, а не можете вытерпеть день в гостинице! Извозчик говорил, что сюда наведывается владычица. Ты, Карен, говоришь, что здесь стоит флот. Значит, город набит морской пехотой и гвардией! Сидите и носа не высовывайте, пока я не позволю.

Он ушел, и Карен уткнулась в чтение. Но позже, когда Дороти начала ныть от скуки, отвлеклась и сказала:

— Миледи, вам не кажется, что это как-то глупо? Зачем Нави прибыл сюда?

— В подлунный мир?! Я тоже задаюсь этим вопросом! Не может быть, чтобы только ради нас с вами. Наверное, ему суждена великая миссия. Нави собирает числа и читает книги — значит, накапливает знания. А когда накопит достаточно, сотворит нечто невероятное!

Карен вздохнула:

— Холодная тьма, сколько можно!.. Нет, миледи, я не о пришествии божества в мир смертных. Я о Маренго. Сбежав из лечебницы, никто из нас не поехал к себе домой. Вы просто не помните, где ваш дом. Я хочу к мужу, но… по веской причине не могу. А Нави почему не едет?

— Его дом — в подземном царстве.

— Ладно, положим, он в это верит, как и вы. И допустим, у него есть миссия в мире. Он упоминал, что хочет побеседовать с Минервой и герцогом Ориджином. Так что же ему мешает? Приехал бы в столицу и сказал: «Я — бог, проведите меня к лорду-канцлеру!» Полагаю, его бы впустили на прием — хотя бы затем, чтоб позабавить герцога.

— Но он же помогает мне искать Глорию. А я не могу в Фаунтерру!

— Миледи, вы мыслите узко, в этом ваша беда. Вы со своей Глорией появились зимою, а Нави в лечебнице десять лет. Десять лет, миледи! И что бы я о нем не думала, в одном он точно мастер: в побегах. Он давным-давно мог сбежать, явиться во дворец и спросить кого угодно!

— Но раньше был другой владыка…

— Тем лучше! Адриан был фанатиком науки, а Нави — гений вычислений. Они бы мигом поладили.

— Ммм… А что, если Нави интересует именно Минерва?..

— И именно Ориджин, и именно вы! Миледи, я не знаю, кем были вы десять лет назад, но Минерва с Ориджином были детьми. Нави мучился в палате, ожидая, пока они вырастут и смогут ему ответить?! Боги, ну даже в этом случае — зачем терпеть процедуры! Вырвался бы, примчал в Первую Зиму, обыграл герцога Десмонда в стратемы раз двадцать, передал привет от Агаты из подземного царства — и стал бы личным гувернером молодого лорда. Мог бы спрашивать хоть целыми днями!

— А если он про это не подумал?

— Годами мечтал расспросить двух человек, но так и не придумал, как с ними связаться?! Миледи, он слаб рассудком, но не настолько же!

Дороти разозлилась:

— Тьма сожри, миледи, к чему вы ведете? К тому, что Нави глуп?! Мы давно знаем, что вы так думаете! Не нужно лишних аргументов.

— Вы не правы. Я полагаю, Нави глуп не во всем. В некоторых делах — например, в работе с информацией — он весьма умен. Скажу больше: он — раб информации и чисел. Отсюда рождается моя догадка: Нави сбежал именно сейчас потому, что некие числа приказали ему сделать это. Вы помогли ему, дали сил и вдохновения, но подлинная причина не в вас. В мире нечто изменилось совсем недавно. Некие числа сменили свое значение. Раньше жизнь в лечебнице устраивала Нави, а теперь — перестала.

Когда Дороти уяснила смысл сказанного, ей сделалось не по себе.

— Хотите сказать… поиски Глории — только ширма? Нави обманывает меня, а сам идет к своей цели?..

— Думаю, он не так плох. Он действительно любит вас и найдет Глорию, если сможет. Но помните: это не единственная его цель и даже не главная.

— А главная — какова?..

— Его спросите, мне это неведомо. Я знаю одно: в прошлом году этой цели не было. Зимой в мире что-то изменилось. Весной он узнал об этом — из болтовни санитаров и матросов, а может, из ваших чисел. Тогда он начал действовать.

Нави не особенно умел скрывать эмоции. Обыкновенно он даже не старался. Однажды Дороти высказала догадку, и он подтвердил: да, в подземном царстве не принято скрывать свои чувства. Боги медицины давно выяснили, что подавление эмоций вредит нервам, потому богиня-мать учила Нави: делись любой печалью, не держи на душе груза.

Словом, Дороти быстро заметила неладное. Нави вернулся тихий и унылый, не проявил никакого аппетита, а сразу слег в постель. Дороти стала допытываться: что же случилось? Нави сказал одно: в архиве не нашлось ничего интересного, да и вообще, архив был закрыт, придется завтра пойти снова.

— Но где же ты был так долго?

— Ну, там и сям… Немного посмотрел на город…

— А почему грустишь?

Нави замолчал. Карен предположила:

— Наш друг кому-то рассказал о своей божественности, и не встретил должного понимания.

Она почти попала в цель. После долгих расспросов Нави признал, что повздорил с парой дворянских отпрысков. Он всего лишь спросил, как пройти в ратушу, а они высмеяли его за дурное произношение и незнание города. Нави не был бы Нави, если б стерпел такое. Он ответил, что знает Маренго лучше их. Может хоть сейчас назвать площадь города, численность населения, дату основания и ежегодный доход, а они — два надутых индюка — только и знают, где ратуша. А это, между прочим, совершенно неважные сведения, для города ни капельки не важно, где именно заседает бургомистр! Тогда один из грубиянов сказал Нави: «Я знаю нечто большее: каким концом шпаги колоть противника. Не угодно ли вам ответить за ваши слова?» Нави опешил: «Это что, как бы, то есть… на дуэль?!» Те двое очень обидно рассмеялись. Сказали: или дуэль, или проси прощения за свою грубость. Нави ответил, что драться не станет, поскольку не обучен, а извиняться тоже не будет, поскольку виноваты — они. И тут дело повернулось совсем плохо. Лорденыши спросили: «А с чего это вы одеты по-дворянски, но оружия не носите и фехтованию не обучены? Не мошенник ли вы, сударь?» Нави сказал: он такой чистокровный дворянин, что им и не снилось! Быстро выдумал какое-то пышное имя, назвал род — Елены, и город — Леонгард. А они возьми да и спроси:

— Каков же ваш герб?

До чего глупая традиция — рисовать гербы! Никакого от них толку, один пафос да бахвальство! За восемнадцать лет в Поларисе Нави так к ним и не привык, потому сейчас не смог сочинить быстро. Замялся, задумался. Лорденыши увидели, что он готовится солгать, а он увидел, что они увидели. Тогда бог навигации… взял и сбежал. Шусть между лошадей поперек улицы, прыг в переулок — и наутек. А теперь он здесь, униженный и негодующий. Как только носит земля таких мерзких наглых скотов!..

Дороти стала утешать его словами, а Карен принесла чаю с пирожным. Нави с сомнением принял ее дар:

— Карен, ты же не любишь меня… Зачем носишь сладости?

— В знак уважения и одобрения, сударь. Вы сделали то, чего обычно избегаете: признали реальность. Могли бы сказать: «Мне плевать на ваши шпаги, колите, я бессмертный!» Это бы кончилось прескверным образом. Но вы поняли, что лучше сбежать. Я искренне рада.

Инцидент был улажен, Нави вернул душевный покой.

Но странное дело: ни вечером, ни ночью, ни утром он не просил чисел. Как будто двое задир дали множество пищи его уму.

Несколько последующих дней Нави провел в архиве. Уходил утром, приходил вечером — задумчивый и довольно молчаливый. Видимо, поиск документов оказался долгой историей. По крайней мере, Нави больше не встревал в конфликты — и на том спасибо, ведь Дороти сильно испугалась за него.

Одно грустно: заняться было нечем. Дамы хотели выйти на прогулку, но получили строгий запрет. Стали было обсуждать поиски Глории, но вышел пустой разговор: важнейшие сведения хранятся в архиве, и пока Нави их не нашел, обсуждать нечего. Попытались сыграть во что-нибудь, да только общих игр у них не нашлось. Дороти любила карты да кости, а Карен приучена к сильно умственным забавам, вроде стратем или нитей времени. Но вот Карен в порыве вдохновения сочинила прекрасную тему: что теперь носят в свете? И не только в смысле одежды, а и вообще: какие прически в моде, какие запахи, как на счет пудры, теней, румян?..

Дороти, несмотря на все процедуры, сохранила нужные знания, и стала просвещать подругу. Сперва учинила допрос: что Карен помнит о моде? Та перечислила: платья с кринолином, жесткие корсажи, парики с шиньонами, белила на щеках — тихий ужас! Еще при владычице Ингрид все эти кошмары пропали с глаз долой, а владычица уже лет восемь как мертва. Дороти стала сыпать советами, но их было слишком много, и половины новомодных словечек Карен вовсе не знала, только хлопала ртом: «Простите, миледи… Не могу понять, миледи…». Тогда Дороти сменила тактику: вместо конкретных советов рассказала общую суть. В юности Карен модной считалась непрактичная внешность. Все эти парики, неподъемные платья, душные корсеты, хрустальные каблуки — в такой одежде дама на улице не протянет и дня. Пешком не пройдет и квартала, в узкие двери не втиснется, да что там — на простой табурет не сможет сесть. В этой вычурности и виделась прелесть: аристократки — не то, что мужички, они не созданы для простой жизни. Весь наряд подчеркивает: эта дама рождена во дворце, и только там может существовать.

Но владычица Ингрид в союзе с несколькими графинями изменила сами взгляды на моду. Теперь идея такова: дворянка может себе позволить комфортную одежду. Более того: дворянка живет полной жизнью, занимается финансами, политикой, подчас и войной. Движения должны быть свободны, а мысли заняты делом, не одеждой. Роскошь, конечно, осталась в моде, но все неудобное, жесткое, давящее — отбросили во тьму. Обувь — мягкая, платье — удобной длины, раздвоенное для верховой езды, На смену парикам, румянам и белилам пришла естественность. Большинство дворянок — прямые потомки Праматерей и носят родовые черты. Пудра на лице — почти святотатство: нельзя скрывать черты Праматери. Морщины — признак возраста, но также и ума. Праматери не были ни юными, ни глупыми! Если у тебя нездоровый цвет лица — будь добра, займись спортивными упражнениями. Развивай тело и наполняйся силами, как учила Сьюзен. Длинные волосы, конечно, станут помехой — потому в моде короткие прически. Ты ведь не мужичка, имеешь деньги на цирюльника.

Карен была полностью деморализована. В ее случае выглядеть естественно — значит, пугать детей и радовать гробовщиков. Однако за пару дней она набралась мужества и решилась на первый шаг:

— Я пойду в цирюльню.

Нави в тот момент не было, и Дороти исполнила его роль:

— Нам нельзя выходить, это слишком опасно!

И Карен ответила:

— Мне сорок три года.

— Святые боги… как!.. Тогда, конечно, нужно… Но все равно — опасно же!

— Я имею в виду следующее. Любой, кто помнит меня до лечебницы, ожидает увидеть сорокалетнюю даму. Поверьте, миледи: никто не узнает.

Карен вернулась раньше Нави. В отличие от бога навигации, она прекрасно умела скрывать чувства. С неподдельной радостью, даже с кокетством она сняла шляпу и дала полюбоваться новой прической. Нельзя сказать, что Карен стала красавицей — смертный цирюльник не сотворил бы такого чуда. Но короткая стрижка уничтожила неряшливые космы, подчеркнула тонкую шею и выразительные глаза. Лицо стало живым.

Дороти осыпала Карен комплиментами, а та, как ни в чем ни бывало, начала описывать свой день. Она заглянула в архив буквально на часок, а затем стала искать цирюльню — и это оказалось непросто, ведь хорошие мастера работают с дамами из высшего света, не принимают кого попало с улицы. А Карен одета небогато, стара на вид и не стриглась несколько лет. Один взгляд на нее — и сразу: «Простите, сударыня, сегодня нет никакой возможности, весь день расписан…» Но она призвала на помощь изысканные манеры, красноречие и язвительность, и…

— Постойте, миледи. Вы сказали, что были в архиве?

— Да, наведалась ненадолго. Нави я там не встретила, зато нашла ваше дело… Слушайте же дальше!

Она отчитала цирюльника с изощренностью, достойной владычицы Ингрид. И он тут же нашел для нее время, причем — ближайшее. Робко осведомился, как желает выглядеть миледи? Карен заявила, что хочет всего лишь подчеркнуть свои черты и стать самой собою, а если мастеру не по плечу столь легкая задача, то…

— Вы прочли мое дело?!

— Да, леди Сибил. В нем не было ничего особенного, а вот в цирюльне разыгралась подлинная драма.

— Почему вы так назвали меня? Я — Дороти!

— Хорошо, леди Нортвуд, я готова и дальше звать вас вымышленным именем. Так даже привычнее.

— Нортвуд?.. Что вы хотите сказать, тьма сожри?!

Карен сбросила веселое кокетство, как скидывают на пол промокший в дороге плащ.

— Миледи, я пытаюсь понять, кто из вас двоих меня дурачит. Вы — графиня Сибил Нортвуд, правительница половины Севера, неудавшаяся свекровь владыки Адриана. Я не могу поверить, что вы этого не знали!

Дороти не растерялась — так это не назовешь. Она развалилась на кусочки.

— Что… Как… Я… Нортвуд… графиня… тьма, как же…

Карен сверлила ее взглядом огромных еленовских глаз.

— Даже я в лечебнице слыхала о вашей интриге. Как вы сумели забыть?

— Я же… но разве… постойте, Нави говорил… я из Лисьего Дола! Это правда, я помню детство!.. Мой отец был…

— Бароном Лисьего Дола, верно. Он выдал вас за графа Элиаса Нортвуда. Довольно притворства, миледи. Мы обе знаем, кто вы такая.

Дороти вздохнула рвано, сдавлено, готовая зарыдать. Как вдруг схватила чайник со стола и швырнула в стену.

— Да идите вы к черту, миледи! Не верите — провалитесь во тьму! Это же вы меня учили сударыням да миледям, а я была простая белошвейка! Вы мне про дочь рассказали, я не помнила без вас! А теперь не верите?! Ну и к чертям!

Она схватила первый попавшийся плащ и ринулась к выходу, а Карен поймала ее за руку:

— Постойте, миледи! Постойте, простите же!

— Тьма сожри, отпустите!

— Дайте хоть сказать! Нави лжет нам обеим. Он лжет! Я должна была проверить, что вы не заодно!

— Конечно. Нави лжет. Я лгу. В вашем чертовом мире лгут все! Будьте вы прокляты.

Дороти оттолкнула Карен и распахнула дверь. Карен крикнула ей в спину:

— Глория Нортвуд в ссылке!

Дороти замерла, и Карен окончила:

— Решением верховного суда от второго ноября минувшего года приговорена к пожизненной ссылке. Место ссылки — на усмотрение владыки Адриана. Восьмого ноября приговор приведен в исполнение.

— Откуда вы знаете?

— Прочла в копии дела. В той самой, которую брал Нави три дня назад.

Дороти закрыла дверь и обернулась к соседке, едва дыша от бури чувств.

— Хотите, чтобы я поверила?

— Я никогда вам не лгала. Кроме того, я — переписчица книг.

Карен бросила на стол страницу, скопированную из архивной записи.

Четырнадцатого октября графиню Нортвуд и ее дочь арестовали прямо в императорском дворце. Графине предъявили обвинение в убийстве пяти человек: сира Клайва Стагфорта и четверых его слуг. Кроме того, и мать, и дочь были виновны в обмане императора: Глория выдала себя за Минерву Стагфорт и таким образом стала невестой владыки. Следствие заняло всего две недели, и второго ноября состоялся суд. Убийства доказать не смогли, однако мошенничество было налицо. Обман императора — преступление более тяжкое, чем убийство. Их приговорили не к смерти, а к ссылке по единственной, видимо, причине: графиня считалась союзницей герцога Ориджина, который как раз поднял мятеж. Император желал выведать все, что Сибил знала о планах герцога, потому она была нужна живой.

В начале ноября Нортвуд поддержал мятеж Ориджина. Медвежьи войска высадились в Южном Пути. Адриан кипел от ярости. Кричал: ненавижу предателей и подлецов! Шипел: гнусные шакалы, а не медведи. Конечно, этого не было в скупой выписке из дела. Дороти просто вспомнила. Она вспомнила все. Как Адриан бросил ей в лицо: «Вы никогда не увидите дочь. Вы не увидите даже солнца!» Как ее пытали. Очень умело, почти не повреждая кожу, но идовски больно. Целыми днями — беспросветная боль, куда там процедурам!.. Как выложила все о планах Ориджина — да только она о них ничего не знала. Герцог хотел лишь занять порт Уиндли и отдать ей, графине, одну из гаваней в обмен на военную помощь. Его поход на императора стал для графини громом средь ясного дня. И, конечно, палачи не верили ее незнанию и мучили все страшнее. А она до последнего берегла одну крохотную тайну: Глория — дочь приарха Альмера, а не графа Нортвуда. Думала: к бастарду владыка отнесется, как к грязи; пока Глория считается законнорожденной, есть шанс на милосердие. Но в конце ноября силы оставили ее, графиня сдалась и выплюнула тайну. Вряд ли это что-то поменяло. Вряд ли Адриан даже узнал ее секрет: в тот день он уже был в походе, из которого не вернулся живым. Однако пытки прекратились, и неделю она только лежала, не в силах подняться от боли. Тюремщик по имени Клод швырял ей сухари и рассказывал про всякие виды казни. Он лгал, будто суд еще не вынес приговора, и графиню непременно казнят, едва только придумают, как сделать это больнее. Ей было плевать. Ничто не могло быть хуже пережитых пыток — и разлуки с дочерью.

Удивительно, как быстро ожила память: вспыхнула от одной искры и разгорелась лесным пожаром. Теперь Дороти помнила все до мелочей. Например, какое лицо было у Клода в тот день, когда герцог Ориджин взял императорский дворец. В столице почти не было войск Короны, майор Бэкфилд мобилизовал всех подряд, включая констеблей, бандитов и тюремщиков. Клод идовски боялся, что его загребут в армию. Графиня смеялась над ним, а он потел от страха. Потом исчез и больше не вернулся, и ее перестали кормить, и голод проснулся вместе с радостью: дела у Династии совсем скверно! Похоже, столица едва держится. Вот-вот — и Адриану конец!

Однажды ночью майор Бэкфилд вывел ее из каземата и куда-то повез в закрытом экипаже. Графиня решила, что едет на виселицу, и ощутила радость. Если казнят так поспешно — без приговора, без публики — значит, столица падет со дня на день. Северяне торжествуют, графиня отомщена! Но затем пришел испуг: а Глория?! Неужели и ее убьют?! Дрожа от страха, она молила Бэкфилда об ответе, а он посмеялся над нею и сказал: «Милейшая, о Глории я не знаю ничего, а о вас — только одно: вас зовут Дороти Слай, вы моя кузина». Четырьмя днями позже она очутилась в клинике Фарадея-Райли.

Ее «лечили» сильнейшими процедурами — ударами по хвори, искрой, дарквотерскими зельями. Поили снадобьями, от которых ночной кошмар и явь менялись местами. Отупляли успокоительными средствами всякий раз, как замечали в ней готовность бороться. Лекари проявили устрашающее мастерство, однако они не смогли бы так быстро лишить ее памяти, если б не одно: графиня сама хотела все забыть. Ее душа уже не выдерживала страданий, волнения о дочери, ужаса падения с вершин в зловонную яму.

Беспамятство стало для нее единственным выходом из тьмы на свет.

Кто мог подумать: «терапия» действительно спасла ее от безумия.

Не имелось никаких сомнений в том, что Нави обманул подругу. Карен нашла в архиве нужное дело за один час. Один-единственный час! А Нави пропадает уже несколько дней.

Дороти боялась того, что сделает, когда он вернется. Она чертовски многим обязана ему, но как простить такой обман?! Знал ее подлинное имя, ее судьбу, приговор — и не сказал! Встреть она его сейчас, могла сделать сгоряча что-нибудь очень плохое… Но к счастью, прежде Нави явился другой человек.

В дверь постучали, и Карен впустила лакея, уверенная, что тот пришел стелить постели. Но паренек пролепетал:

— Сударыни, один человек пожаловал к вашему господину. Милорд дома? Примет его?

— Милорда нет. А что за человек?

— Он назвался Фредом, сказал, что служит в архиве. Господин там кое-что забыл, Фред хочет вернуть.

Карен дала лакею монету:

— Вознаградите Фреда за услуги и принесите сюда забытую вещь.

— Сударыня, Фред очень просил сказать господину несколько слов.

— Запомните их и перескажите мне.

— Слушаюсь.

Он было вышел, но застрял в двери, столкнувшись с крупным мужчиной в клетчатом сюртуке.

— Виноват, каюсь! Я — Фред. Решил сам зайти, ну, чтобы проще было.

Дороти скрылась во второй комнате, надеясь, что Фред не успел разглядеть ее, а если и успел, то не узнал северную графиню. Карен же ничего не оставалось, как побеседовать с гостем.

— Что вы позволяете себе? Имеете ли хоть подобие оправдания?!

— Конечно же, барышня, я пришел с самыми благими…

Фред боком оттеснил лакея и буквально выдавил из номера в коридор.

— Позвольте, я закрою, и потом все поясню…

— Не позволю, тьма сожри. Кто вы такой, чтобы остаться со мной наедине?

— Ну, Фред же. Из архива имперского суда… Позвольте, дверь-то, хоть на минуточку… Неловко ж, когда он, того…

Лакей стоял в коридоре и слушал в оба уха. Уши были огромны, как оладьи.

— Ладно, сударь. Даю одну минуту.

Фред захлопнул дверь и подкрался к Карен. Он был по меньшей мере вдвое тяжелее ее, но подошел так робко, буквально на цыпочках, что Карен не испытала и тени испуга.

— Говорите же скорее. Меня стесняет ваше присутствие.

— Могу понять, барышня. Много его — присутствия-то. Уж такой я есть, мельче не сделаюсь…

— Что забыл у вас милорд?

— По правде-то если сказать, ничего не забыл. То есть, забыл, но не он, а я. У меня, знаете ли, было что сказать милорду, но я забыл предупредить напарника. А в тот день, как ваш милорд пришел, служил напарник. Вот он и не сказал ничего, а я только потом…

— Сударь, потрудитесь выразиться яснее! Вы знакомы с моим господином?

— Неа, в жизни не видел.

— Каким же образом вы собирались ему что-то сказать?

— Так это… ртом!

— Дверь там, за вашей спиной, — указала Карен.

— Знаю, я-то вошел в нее… Ах, черт! Вот вы о чем! Нет, не гоните, прошу, я ж не сказал еще главного! У меня есть сведения для человека, который прочтет дело медведицы!

— Я не занимаюсь ни медведями, ни другими животными.

— Вы-то нет, но ваш господин!.. Он брал запись о Сибил Нортвуд — было такое? Было, у нас в книжке отмечено. А у меня-то, у Фреда, есть что сказать про Сибил? Есть, да. Правда, я чуточку денег хочу, маленькую капельку. Вот и думал поймать того, кто возьмет медвежье дело, и лично ртом ему сказать… Понимаете теперь, барышня?

— Вопреки вашим пояснениям, начинаю понимать. Вы обладаете сведениями о графине и хотели продать их тому, кто проявит свой интерес к ее делу. Но прозевали день, когда приходил мой милорд, и теперь прибежали с предложением ко мне. Верно?

— Это… ну, да. Почти что правду сказали.

— Как вы нашли меня?

— Дык сегодня ж я был на службе, а не напарник! Вы попросили картотеку, а я заглянул: какое ж дело вы возьмете? Взяли дело Сибил, и я такой: ха-ха, удача! Думаю: давай-ка, Фред, проследи за этой барышней, авось она к тому красивому господину пойдет, который был третьего дня! Вы, правда, в цирюльню, потом в булочную… Умаялся я за вами бегать, да уж.

— Какими сведениями вы располагаете?

— Уф, барышня… а вы, простите, того… имеете, чем расплатиться? Господин-то был весь лощеный, при золоте, а вы-то… Я уж сомневаюсь.

Карен молча скрестила руки на груди.

— Ммм… да… я так думаю, раз вам на цирюльника хватило, и потом на булочки… Не все потратили, а?

— Не все.

— Ладно уж. Устал я с вами. Значит, знаю чуточку про дочку графини. Маленькую капельку. За пять эфесов продам.

— Капелька того не стоит.

— Это… ладно, за четыре.

— Не смешите. Вы же не о графине знаете, а всего лишь о дочке. Дитя немногого стоит.

Карен принялась торговаться. Дороти, слушая из-за стены, едва сдерживалась, чтобы не выбежать с криком: «Берите сколько угодно! Скажите, наконец!» Но вот сошлись на цене в пять елен. Карен отдала деньги, и Фред торжественно произнес:

— Арденский! Храм!

— Что это значит?

— Ну, барышня… Это, видать, такой храм в городе Ардене. Знаете, бывшая столица, в ней еще мириамцы сидели…

— Святая Елена, пошли терпения! Как ваш храм связан с Глорией Нортвуд? Она там бывала? Или в храме есть о ней записи?

— Э, тут уж простите, увольте. Я сказал, что знаю капельку, а не кастрюльку или ведрышко.

— То бишь, вам известны только два слова?

— Вот это вы точно попали, прямо стрелой в яблоко! Ровно два! Арденский — и храм.

— Откуда вы их знаете?

— Да странно все было. К нам давеча… когда бишь… после Сошествия? Не, еще до. Между Изобилием и Сошествием, в общем, привезли копии дел из Фаунтерры. Я их взялся того, подшивать. Мельком заглядывал туда и сюда, и в деле медвежьей дочки заметил: чегой-то про храм пишут. Еще удивился: какой-такой храм? Вчитался, вижу: арденский. А больше не прочел, потому что палец уколол иголкой — ну, и оставил дело, чтобы кровью не накапать. Думаю: завтра закончу. В другой день вернулся к подшивке, открыл страницу про дочку, чтобы дочитать, и вижу странное: нет там ничего про храм. Ни про арденский, ни про какой другой.

— Так вы просто ошиблись? Я требую вернуть деньги!

— Не-не-не, барышня! Я свои глаза надежно помню! То есть, не глаза, а что они видели. И вот еще: я тогда страницу проколол, а в другой день смотрю — и нету отверстия, целая лежит. Страницу подменили! Переписали так, чтобы про храм не говорилось! Тогда и понял: я один знаю, как было раньше! Ну, еще тот, кто спер страницу. Вот я и решил: раз имею такое особое сведение, то можно его того… маленькую капельку. Надо только найти такого господина, кому про медведицу будет интересно…

Бесспорно, Фред был редким идиотом. Ему бы стоило запомнить название храма, а то ведь в Ардене их больше сотни! Но и так Дороти чуть не пела от счастья. Только две нити могу связывать Глорию с храмом. Во-первых, дочь могла там исповедоваться перед казнью. Но Глорию приговорили к ссылке, а не смерти, да и зачем везти ее на исповедь из Фаунтерры в Арден?.. Так что остается лишь вторая нить: Глорию могли сослать в монастырь. Это чертовски логично, ведь прежде графиня заперла в келье Минерву Стагфорт. Династия ответила тою же монетой. Значит, осталось найти в Ардене храм, при котором имеется женская обитель, — и Глория будет там!

Радость сделала Дороти великодушной. Когда вернулся Нави, она не осыпала его упреками в обмане, а просто показала выписку из архива: знай, мол, что мы тебя уличили. И сказала:

— Мы едем в Арден.

Она ждала, что Нави смутится, покраснеет, но этого не случилось.

— Зачем? — голос друга был усталым и печальным.

— Там находится Глория! В каком-то храме. Карен узнала.

— От мужчины, который приходил сюда?

— Откуда ты… Ах да, лакей. Верно, от него.

Нави скользнул взглядом по выписке, по лицу Дороти, залитому румянцем, по новой прическе Карен. На пару вдохов закатил глаза, потом сказал:

— В Арден мы не поедем.

— Это почему же?!

— Потому, что я так решил.

— Нет уж, дорогой, я сама решу! Ты обманывал меня. Ты скрывал правду! Так что теперь я и не подумаю…

— Глупая, темная, недалекая женщина, — тяжко выронил Нави. — Ничего же не знаешь. Слепа, как крот. Что ты можешь без меня?

И он бросил на стол свежий номер «Голоса». Огромные буквы вопили с обложки: «Ужасная атака еретиков! Персты Вильгельма сеют смерть! Усыпальница Династии ограблена!»

Меч-3

4–7 июня 1775 г. от Сошествия

Уэймарский замок

Вычерненная пожаром комната весьма походила на гроб. Сажа покрывала стены, пол, потолок. Под ногами хрустели черепки и угли — останки мебели, посуды. За выбитыми стеклами темнела ночь. Ветерок, врывающийся в окна, не справлялся с едким запахом пожарища. В комнате имелась кровать и два стула. Стулья занимали лекарь и лорд Мартин Шейланд. На кровати, прикованная цепью к спинке, лежала Иона.

— Джоакин? — воскликнул лорд Мартин. — Иди-ка сюда, погляди на нее. Оклемалась, но молчит.

Джо подошел и взглянул — лампа под потолком давала достаточно света. Иона была бледнее воска, однако глаза держала открытыми, и в них вполне явно проблескивал рассудок.

На миг Джоакину стало ее жаль. Его переполняла гордость и радость за свою судьбу, он ощущал себя избранником богов. С высоты своего положения Джо мог проявить снисходительность. Иона — всего лишь девушка, разбитая и тяжело больная; нет никакой нужды ненавидеть ее.

— Лекарь, — спросил Джоакин, — каково ее состояние?

— Миледи крайне истощена, но в остальном ее здоровье не вызывает нареканий.

— Но она молчит, как полено! — вмешался лорд Мартин.

— Видимо, не имеет желания говорить.

— Она же должна просить воды, еды, еще чего-нибудь! Я хочу, чтобы она просила!

— Попросит, когда почувствует потребность. Милорд, позвольте мне уйти к раненым. Некоторым из них гораздо хуже, чем ее милости.

Мартин треснул лекаря по затылку.

— Эй, какая она милость?! Следи за языком. Это — чертова стерва, сука-изменница, падаль. Так и говори!

Лекарь послушно склонил голову:

— Жизнь чертовой суки находится вне опасности. Позвольте мне удалиться.

Вместо ответа Мартин поднял кувшин над головой Ионы.

— Говоришь, ты не хочешь пить?..

Он наклонил кувшин, вода потекла ей в лицо. Иона дернулась, Мартин подвинул сосуд, чтоб текло в глаза и нос.

— Совсем не хочешь пить? Большая жалость… А как на счет пищи? Вот бульон принесли, еще остыть не успел. Желаешь?

Убрав кувшин, он поднял миску с бульоном.

— Ожоги не пойдут на пользу ее здоровью, — отметил лекарь.

Лорд Мартин глянул на ноги Ионы:

— Ну, прошлые-то зажили, как на собаке! Все ступни были в волдырях, три дня — и как новые… Говори, ну: хочешь бульона?

Джоакин удержал руку Мартина:

— Не стоит, милорд. Мы выше этого.

Кажется, Шейланд не вполне его понял. Поморгал удивленно и сказал:

— А ты того, знаешь лучший способ? Хочу, чтоб она говорила. Сделай!

Джоакин склонился над Северной Принцессой. Теперь она не очень-то оправдывала прозвище. Мало осталось от красоты, от надменности… В первую их встречу это он лежал избитый, а она смотрела сверху вниз. Сильно же все поменялось!

Он усмехнулся и хотел сказать: «Будет вам, миледи. Признайте поражение и спокойно побеседуем, как благородные люди». Иона опередила его и заговорила сама. Верней, она лишь раскрыла рот, но при первом же слове хрипло закашлялась. Впрочем, намерение было очевидно.

Лорд Мартин уважительно хлопнул Джо по плечу: эк ты ее расколол — одним взглядом! Джоакин подал Ионе воды. Пока она пила, стараясь совладать с кашлем, Джо сказал:

— Я рад, миледи, что вы перестали упрямиться. Согласитесь, ваше положение к тому не располагает. Вы нанесли подлый удар в спину, но были разгромлены и попали в плен. Ваш лорд-муж поступил весьма великодушно, когда простил и исцелил вас. Так не будем же…

Подавив кашель, Иона заговорила очень тихо и ясно:

— Этот замок… этот город… прокляты. Умрет каждый, кто останется здесь.

И Джоакин, и Мартин несколько опешили. Лорд захохотал принужденно, Джоакин нахмурился:

— Миледи, вы поступаете неразумно. Угрозы только ухудшат ваше положение.

Иона произнесла, глядя лишь на Джо и не замечая остальных:

— Я хотела уйти. Граф Шейланд и его брат вернули меня. Они совершили ошибку, за которую поплатитесь вы все.

Мартин заставил себя смеяться громче:

— Поплатимся — это, как бы, умрем?.. Ха-ха-ха! Даже ты не умерла, хотя пыталась!

— Милорд, позвольте мне в лазарет, — мрачно выдавил лекарь.

— Иди, иди, тут уже все в порядке. Она, того, шутит — а я смеюсь!

Лекарь вышел, поспешностью выдав смятение.

Джоакин положил руку на лоб Ионе. Хороший жест: заботливое превосходство, власть взрослого над ребенком.

— Миледи, вы явно запамятовали. В наших руках находится такая сила, что любая армия беспомощна против нас. Оставьте попытки угрожать, они звучат попросту смешно.

— Ох-ха-ха-ха! — залился хохотом Мартин.

Иона сказала медленно, тратя много усилий на каждое слово:

— Мой добрый брат казнил бы лишь виновных. Но вы не заслужили такой милости. Всех вас ждет долгая и страшная смерть. Я прослежу за этим.

Джоакин поджал губы. Все шло неправильно и как-то обидно. Это она — предатель, и она же — пленница. Она должна испытывать стыд или хотя бы страх. Ладно, гордость не позволит умолять, но пусть бы попросила вежливо. Хоть бы раз голос дрогнул!..

— Полагаю, вы не в себе. Вы говорите так, будто совсем не отдаете отчета.

— Бегите, Джоакин, — произнесла Иона. — Скажите всем в замке: пусть бегут. Только так получите шанс.

— Сударыня, ваш рассудок помутился. Нет толку в разговорах.

Джо отошел от нее, а он повторила тихо:

— Бегите без оглядки…

И умолкла, когда лорд Мартин плеснул бульоном ей в лицо.

— Лежи молча, сука!

Он взял Джоакина за локоть и оттащил в сторону. Блестящие глаза Мартина бешено сверкали.

— Вит велел нам стеречь ее. Нам — мне и тебе, ага! Устроим все, как следует.

— Милорд, я не умею охранять пленников, да и, по правде…

— Это очень простое дело! Смотри: мы поставим клетку. Клетку, да! Возьмем на псарне самую большую, поставим прямо тут, а в нее посадим ее. Будет по два ключа от клетки и от комнаты. Пара тебе, пара мне, а больше ни у кого. Мы заходим, когда хотим, а если кто другой — то только вместе с нами. Ну?..

— В клетку? Разве это по чести?..

— Клетка — отличная штука, каждый охотник знает! Хочешь держать зверя — только в клетке! Цепь — не то, отхватит себе лапу и уползет. Яма — тоже не очень, рыть будет. Клетка лучше всего, клянусь тебе!

— Милорд, я не хочу стеречь пленную. Это низко, не по мне!

Мартин сунулся ему прямо в лицо, выпучив глаза перед носом Джоакина:

— Такой умный! А кто будет стеречь, ну? Это ж зверюга, опасная тварь! Она любого запугает! А не запугает, так подкупит. А не подкупит — ноги раздвинет! Только самые надежные с ней справятся. Самые надежные — это ты и я. Ну!

Джоакину не нравилось все это… Но и нравилось тоже. Плохо воину опускаться до тюремщика, тем более — воину с Перстом. Плохо — держать женщину в клетке, даже такую. А хорошо то, что наступит миг… Рано или поздно она дрогнет. Сломается, струсит. Заговорит не дерзко, а вежливо и льстиво. Приятно будет услышать это.

А не низко ли? Воину Праотца Вильгельма — ждать мига, когда девица струсит?

Нет. Низко было бы, если б только ради этого Джо ее стерег. Но причина иная. Иона — действительно опасна. Лорд Мартин прав: она многих сумеет запугать или купить. Многих — но не Джоакина!

— Слушай, — вел дальше Шейланд, — дело-то простое. Кормить да убирать будут служанки, одевать-раздевать тоже. Мы только дверь открываем и следим, чтобы все хорошо. Утром я, вечером ты. Ничего больше!

— А вахту кто будет нести?

— Поставим пару солдат, ночью другая сменит. Главное: у этих солдат не будет ключа. Они не смогут войти, она их не одурачит, не заморочит. Если дверь отворяется — рядом ты или я. Усек, ну?

Джоакин поразмыслил еще вдох. В глубине души он почти уже согласился, но одно оговорить следовало.

— Лорд Мартин, имею одну просьбу. Пообещайте, что не подойдете к ее клетке в мое отсутствие.

— Почему это?

— Она опасна. Может…

— Что может? Справиться со мной?!

В один миг глаза Мартина налились злобой.

— Ты свихнулся, солдат! Я, по-твоему, девку не сделаю?!

Джоакин склонил голову:

— Боюсь, что сделаете, милорд. Прихлопнете ее сгоряча, она же любого взбесит. А живая она полезнее, чем труп.

Гнев лорда Мартина сменился удивлением.

— Думаешь, я могу случайно?.. Мало меня знаешь, солдатик. Я хорошо умею. Долго могу… и никто не умрет, пока я не захочу.

— Тем не менее, милорд, без меня лучше не рискуйте.

Тогда лорд Мартин рассмеялся:

— Так вот ты чего!.. Боишься, я ее расколю без тебя! Хочешь сам увидеть!

— Вы неверно поняли…

Уходя, Мартин весело хлопнул его по плечу:

— Молодчага!

Следующим днем над Уэймаром сгустились тучи.

Снова пожаловали в замок бургомистр и шериф — на сей раз вдвоем, без старейшин. Добившись приема у графа, они вручили ему пакет: ленточку голубиной почты и листок с расшифровкой крупными буквами. Говорилось в письме следующее:

«Жители Уэймара, ваш лорд — злодей, я иду за его головой. Уничтожу каждого, кто встанет на пути. Если вам дорога жизнь, уходите из города. Герцог Эрвин С.Д. Ориджин».

Бургомистр и шериф спросили у графа совета: как поступить? Шейланд резонно ответил: сожгите к чертям это письмо и не давайте огласки, паника нам ни к чему. Бургомистр покраснел и сказал: боимся, милорд, уже нет возможности поступить таким образом. Письмо-то пришло в голубятню при ратуше, и птичник, как полагается, вскрыл его да переписал. До вечера он перескажет новость всем, кого знает. «Так арестуйте его!» — вскричал граф. С этою целью немедленно послали солдат из замка. Они нашли птичника в трактире. Тот вещал с выпученными от ужаса глазами, человек двадцать его слушали. Весть разлетелась, обратно не вернешь.

Что особенно скверно, у каждых городских ворот вскоре выстроилась цепочка людей с котомками. Видимо, немало мещан уже и сами подумывали сбежать, а письмо герцога окончательно убедило их. Как назло, стояло лето, сияло солнце. Выжить вне городских стен не представляло трудности: спать можешь на стогу, харчи купишь в любой деревне.

— Проклятые крысы! — разгневался граф и приказал запереть все ворота.

Бургомистр сказал, что это больно ударит по торговле. Граф ответил: плевать! Шериф сказал: плохое это дело, никогда прежде Уэймар не запирал ворота перед собственными жителями. Мещане обидятся, может статься бунт. Шейланд фыркнул: так задавите! Зря, что ли, городская стража! Шериф возразил: у стражников тоже не лучший настрой, прикажи им бить своих — и может статься беда.

Граф отдал приказы барону Доркастеру и Перкинсу. Городские ворота были закрыты, очереди беглецов — разогнаны по домам. А чтобы мещане не смели возмущаться, улицы прочесывали воины Доркастера и головорезы, нанятые Перкинсом. Им велено было пресекать любую болтовню, разгонять многолюдные собрания, а также наказывать всякого, кто попадется на улице с излишком вещей.

Но без потерь не обошлось. Пока граф наводил порядки в городе, гарнизон замка прослышал о грозном письме. Само по себе оно не смутило солдат: и так было ясно, что Ориджин начнет войну. Но лекарь передал людям первые слова Ионы: «Город проклят. Умрет каждый, кто здесь останется». Это звучало эхом герцогской угрозы. Брат и сестра мистическим образом прочли мысли друг друга. Мало того: никто из них даже не заикнулся о выкупе заложницы. Ориджины не ведали страха, ими правил чистый беспощадный гнев.

Трое лучников ночью слезли со стены по веревкам и бежали из замка. Правда, лишь один сумел скрыться, а двух поймали солдаты барона Доркастера. Назавтра их головы увенчали собою столбы — те самые, на которых гнили трупы кайров.

Однако Джоакин Ив Ханна не испытывал печали. Та красная жидкость из пузырька заронила в его душу семя, из которого теперь росло нечто — крепкое, сильное, могучее. Его наполняла вера в себя — прочная, как клинок, нерушимая, словно камень. Теперь Джо знал: что бы ни случилось, он легко преодолеет все. На его стороне — и правда, и божественная сила. Никто не сможет сбить его с ног!

Джоакин воспрянул духом, подобно моряку, что было сбился с курса, но вдруг увидел яркий свет маяка. Те события, что тревожили иных обитателей замка, дарили путевцу лишь радость и азарт. Бегство лучников подчеркивало храбрость Джоакина, ведь он даже не помышлял об отступлении. Запертые ворота города говорили: будет штурм — и Джоакин сможет убить множество кайров с помощью Перста. А письмо герцога Ориджина означало лишь одно: сюда прибудет огромное войско — и победа над ним войдет в легенды!

Но вот что горько: не с кем было разделить переполнявшие его чувства. Не хватало друга. Гарри Хог понял бы, ведь сам носил Перст. Но Гарри мертв, а Айви почему-то запирается, стоит только завести речь о Предмете, а с остальными в замке Джо едва знаком. Большинство графских солдат не внушали ему уважения, поскольку сильно уступали в боевом искусстве. Мастер Сайрус располагал к себе, но вечно заводил речь о похоронах — и тем напоминал о смерти друга. Словом, Джоакин страдал от одиночества, и в поисках собеседника все чаще обращал взгляд на одного человека.

Лорд Мартин Шейланд поначалу смешил своими выпученными глазами и одеждою кричащих цветов. Да и вел он себя порою странно: мог уставиться и глядеть не мигая, мог придумать что-нибудь этакое, вроде капкана на дезертиров или собачьей клетки для Ионы. Но чем дольше Джоакин присматривался к лорду Мартину, тем больше достоинств замечал. Графский брат был азартен, дерзок, не гнушался простых людей, не боялся крови. Умел приказывать, когда нужно, но столь же легко подчинялся, не оспаривал первенство Виттора. А главное: Мартин все делал с открытой душою. Он не скрывал ни радости от собственных выдумок, ни ненависти к Ионе, ни любви к брату. В отличие от иных дворян, лорд Мартин смело проявлял все чувства. Джо понял это, когда принесли клетку.

Двое слуг втащили ее в донжон посреди ночи. Бряцая ключами, Мартин отпер дверь и вошел первым, с фонарем в руке. Поднял его над постелью Ионы:

— А ну смотри, тут тебе подарочек!

Северянка спала, неудобно скорчившись, ограниченная цепями. Вопреки ожиданиям, она не проснулась ни от слов Мартина, ни от грохота, с которым слуги бросили на пол решетки. Клетка была слишком велика и не прошла в двери целиком, довелось нести ее в разборе. Избавившись от груза, слуги стали отдуваться, а заодно глазеть на пленницу.

— Видите, как крепко спит! — подмигнул им Мартин. — Мы пыхтим, а она знай похрапывает. Ну, ничего, исправим.

Он открыл стеклянную дверцу фонаря и плеснул на ступню Ионы горящего масла.

— Милорд! — метнулся к нему Джоакин.

Мартин отвел фонарь и приложил палец к губам:

— Шшш! Гляди-ка: еще не заметила!

И верно: масло горело на ноге Ионы, а та продолжала спать. Вдох, второй, третий… Мартин зажал рот рукой, но по глазам было видно: вот-вот рассмеется.

Боль прорвала сон Ионы. Она с криком схватилась, попыталась вскочить, забыв о цепях. Упала, задергала горящей ногой. Хотела накрыть огонь, но не было ни одеяла, ни подушки. Тогда стала сбивать пламя голыми руками, а капли масла липли к ладоням и продолжали гореть.

Джоакин поднял кувшин с водою и смыл огонь. Перевел взгляд на лорда Мартина, желая упрекнуть его, но опешил. Брат графа заливался смехом — таким чистым и радостным, почти младенческим.

— Милорд!..

— Ты видел, как она дергалась?.. Ох-ха-ха-ха, не могу, умора же! А сначала такая: горит и спит себе!.. Ой, фуф…

Это было чудовищно — смеяться над мучениями девушки. Любой сказал бы так. Но правда… тьма сожри, состояла в том, что Иона действительно дергалась очень смешно. Нужно быть чертовски свободным человеком, чтобы заметить это вопреки гневным воплям совести.

Джоакин нерешительно улыбнулся. Мартин залился еще громче:

— А ты такой: «Милорд!..» Ой, не могу! Будто никогда не видел горящую бабу!..

— Милорд, так нельзя! — воскликнул Джо, но сам заметил долю фальши.

— Тааак нельзя, милоооорд!.. — перекривлял Мартин, сгибаясь от хохота. — Ты перстоносец или гувернантка?

Как вдруг он прекратил смеяться и подмигнул Джоакину:

— Нам. Все. Можно.

Слова с грохотом упали в душу Джо, он еще долго стоял, ошеломленный, а Мартин отдал приказ, и слуги взялись за дело. Составили вместе решетки, соединили штифтами, вогнали клинья, вбили хорошенько, чтобы руками нельзя было вытащить, затем навесили дверцу. Посреди спальни выросла немаленькая клетка — футов пять на пять.

— Хороша! — похвалил Мартин и отстегнул цепь, державшую Иону. — Ступай в конуру, волчица.

Пленница не двинулась с места. Мартин хрустнул костяшками и сжал руку в кулак.

— Ступай, ну!

Иона не пошевелилась, даже не съежилась в ожидании удара. Казалось, и сам Мартин, и любые его угрозы совершенно безразличны ей.

— Ну что ж… — Шейланд занес руку, как вдруг повернулся к Джо: — Нет, парень, лучше ты. Ударь ее по лицу, а затем брось в клетку.

Джоакин покраснел:

— Милорд, это неправильно!

— Ты не хочешь ее бить?

— Не хочу!

Мартин пожал плечами:

— А я-то думал… Ладно, если не хочешь… Тогда просто засунь в клетку.

Джоакин шагнул к койке и взял Иону за руку:

— Вставайте, миледи. Так нужно.

— Не смей прикасаться!

Власть. Превосходство. Лед. Сталь. В трех словах — все. Джо отдернул руку, отшатнулся.

Мартин, следивший за ним, издал смешок.

— Ты — собака?

— Милорд, что?..

— Она командует — ты делаешь. Она: «Вон!» — ты пошел. Она: «Голос!» — ты гав-гав!

— Это не так! Просто я…

— Гав! Гав!

Джо ощутил себя голым и с ног до головы облитым помоями. Захотелось сбежать отсюда… Но именно этого Иона добивается! Чтобы все ушли, пристыженные, а ее оставили на кровати!

— Гав! Гав! Р-рррав!

Она думает, что все еще при власти! Точно как Аланис. Та тоже командовала, даже когда помирала от гноя. Нашлась богиня!

— Р-ррав! Р-рррав! Вуф-вуф-вуф! — бесновался лорд Мартин.

Джоакин шагнул к Ионе и ударил по лицу. Открытой ладонью, но сильно. Она слетела с койки. Джо схватил ее за ногу, протащил по полу, как мешок, и вбросил в клетку. Затем вышел прочь, не оглядываясь.

До ночи Джоакин не находил себе места. В душе царило смятение, будто порвана некая нить, пересечена граница, и возврата не будет. Странное дело: не тогда он ступил за грань, когда стрелял в кайров и просил Гарри убить Иону, а теперь, когда просто ударил по лицу. Думая здравым умом, ничего в этом поступке нет особенного. После расстрела Перстом, после самоубийства и воскрешения, пощечина — сущая мелочь для Ионы, о ней и вспоминать-то глупо. В родном селе Джоакин знавал мужиков, которые колотили жен каждое воскресенье. Послушают проповедь, наполнятся праведными мыслями, вернутся домой — и отвесят супруге за все ее проступки, что с прошлых выходных накопились. И бабы не просто терпели, а даже больше любить начинали! Что тут говорить об одной жалкой затрещине, влепленной не любимой жене, а — врагу, убийце в платье! Если так подумать, то пощечина — вообще ничто, Иона заслужила гораздо больших мучений!

Но, несмотря на голос разума, было скверно. Джо чувствовал себя грязным и уродливым, боялся попадаться людям, думал, всякий встречный захочет в него плюнуть. Хорошо, дел на этот вечер не имелось, так что Джоакин закрылся в своей комнатушке и носа не показывал. Ему, как доверенному графа и носителю Перста, выделили собственную комнату: крохотную, зато пристроенную к арсеналу. Хорошая была диспозиция: через оконце Джо сможет обстрелять врага, если тот нападет на арсенал, а Перст никто не похитит, ибо Джо живет один, и комната запирается на ключ. Вот он и заперся там, и стал думать, чем оправдать свой поступок, и нужно ли вообще оправдание, а если не нужно, то отчего так плохо на душе.

А около полуночи, когда мысли утомили его и почти склонили ко сну, резкий стук в дверь сдернул Джоакина с койки. В дверях стоял лорд Мартин собственной персоной.

— Погляди-ка сюда, — сказал он. — Я тебе того, подарочек принес.

Мартин отшагнул в сторону, и Джо увидел двух солдат с носилками. Лежащий на носилках был укрыт с головой, что внушало отнюдь не радостные мысли.

— Я не люблю трупов, — процедил Джоакин. — Такой подарок отдайте другому.

— Это не труп, парень! Это того, символ.

— Символ?

— Философическая мысль.

— Мысль?

— О жизни и всем таком. Давай, смотри уже, ну!

Джоакин откинул мешковину. То, что казалось трупом, им и являлось. Окровавленное тело, изломанное ударом.

— Какого черта?! — вскипел Джо. — При всем почтении к вам, милорд… какого черта? Может, вы и любите мертвечину, но я не таков!

— Присмотрись, ну.

Мартин поднял фонарь над лицом покойника. Джо узнал одного из слуг, собиравших клетку для Ионы.

— Как он погиб?

— Упал со стены.

— Как — упал?

Мартин издал смешок.

— Лая испугался. Как стемнело, он решил слезть и убежать. Стал спускаться — знаешь, там, где побеги плюща остались. А у меня — того, чутье. Почуял я, что парень сгнил, и проследил за ним. Смотрю — слезает. Высунулся в амбразуру и только: «Рррррав!» Он и грохнулся с испугу.

— В чем же тут философская мысль? Дурно быть дезертиром?

Ухватив Джо за ворот, Мартин приблизил губы к его уху:

— Когда ты свалил из спальни, за тобой и слуги потянулись. А сука им вслед: «Бегите!» Этак со свистом, с морозом: «Бегите, пока можете!» Его и пробрало.

Джоакин сглотнул.

— Милорд… это она так расквиталась за то, что я ее… ударил?

Лорд Мартин влепил ему затрещину. Не больно и почти не обидно. Скорее, удивительно.

— Хочешь меня убить? — спросил Мартин.

— Что?..

— Ну, расквитаешься? Нашлешь проклятие? У-ууу!

— Я не понимаю…

— Дурак. Нет никакой справедливости. Нет никакой морали. Люди делают то, что хотят и могут. Она хотела прикончить слугу — и того, сумела. Она хочет порешить всех нас. Исполнит, если сможет. Потому ей место в клетке, чтобы не смогла.

Мартин махнул солдатам, чтоб унесли тело, и сам двинулся следом. Джо вскричал ему вслед:

— Но вам нравится ее унижать!

— Тебе тоже. Только ты — трус. Кончай бояться, делай что хочешь.

Джоакин был в числе первых, кто увидел корабли. Пылинки возникли на горизонте и двинулись к городу, обретая размер и форму. Восемь двухмачтовых шхун под флагами Нортвуда приблизились к Уэймару, но не стали входить в порт. Развернувшись шеренгой, они перегородили выход из гавани — и отдали якоря.

Из порта им просигналили: «Освободите фарватер». Ответа не было. Граф выслал шхуну для переговоров. Не позволив ей приблизиться, нортвудцы начали стрельбу из баллист. Третий залп принес попадание: огненное копье воспламенило парус шхуны. Команда сумела сбросить парус прежде, чем пожар охватил все судно, и больше не стала испытывать судьбу — вернулась в порт. Выход из гавани остался заблокирован.

Граф Шейланд посовещался с бароном Доркастером. Хоть Джо и не слышал беседы, но понял суть. В Уэймаре достаточно судов, но — торговых, не военных. Чтобы бросить их в бой и снять блокаду, нужно дополнить команды солдатами гарнизона. А гарнизон и так мучительно мал, каждый меч на счету. Решили поберечь солдат и временно смириться с блокадой. Казалось, вреда от нее не так уж много: остается же второй выход — вверх по реке. Однако с того часа всякий обитатель замка нет-нет — да и поглядывал на озеро. Нортвудские суда манили к себе взгляды, как дырявый зуб притягивает касание языка. Люди говорили: «Да уж, началось… Первые ласточки… Что же дальше будет…» Джо отвечал: «Если будут сильно мешать, граф возьмет Перст Вильгельма и сожжет их к чертям! Деревянные лоханки среди гладкого озера — лучшей цели и не придумать!» А в душе надеялся, что граф поручит это ему.

Среди дня Айви спешным порядком разыскал Джоакина:

— Идем скорее, граф зовет.

К сожалению, Виттор Шейланд вызвал Джо не на стену, а в коридор перед спальней жены. Велел:

— Отворяй!

Голос отчего-то подрагивал. Джоакин снял с пояса ключ и отпер. Граф и Айви вошли в спальню, Джо хотел остаться снаружи. Он еще не видел Иону после того, как ударил ее. И хотя больше не чувствовал стыда, но опасался, что покраснеет. Потом смекнул: остаться в коридоре — все равно что испугаться пленницы. Он вошел.

Иона сидела в клетке, поджав колени к груди. Возле нее валялась обглоданная кость, стояла миска с водой — по виду, собачья. Иона встретила мужчин пристальным немигающим взглядом. Джо не выдержал, отвел глаза.

Граф Шейланд поднял руку с лунным браслетом на запястье. Шепнул слово, и Предмет озарился мерцанием.

— Зять мой, — сказал граф, — вы слышите?

После долгой паузы браслет ответил голосом, который Джо отлично помнил со дней осады:

— Неужели ты глуп? Какое из моих слов ты не понял?

— Милорд, я хотел сказать…

Браслет отчеканил:

— А я не хочу, чтобы ты говорил! Ты не имеешь такого права — говорить. Твоя бригада отрезана от Дымной Дали. Все реки, все дороги надежно перекрыты. Пауль не доберется до тебя, ты не получишь Каплю Солнца и не закончишь Абсолют. Твоя гавань заперта судами Нортвуда. Сядь в лодку и сдайся любому из них, этим ты спасешь свой город.

— Но послушайте…

— Впрочем, судьба города тебя не волнует, потому сделаю иное предложение. Если ты сдашься, то пойдешь на каторгу. Сдохнешь на веслах, но не сразу, протянешь еще год-другой. Если же нет — я лишу тебя самого дорогого: твоей шкуры. Ее будут снимать по одному дюйму в день, на протяжении многих месяцев. Ты будешь умирать так долго, что весь мир успеет забыть Кукловода — а ты все еще будешь жив. Спустя несколько лет я спущусь в темницу поглядеть на твое ободранное тело. Вот тогда, если в тебе сохранится крупица разума, ты получишь право сказать: «послушайте, милорд».

Браслет начал угасать, и Шейланд выкрикнул:

— Ваша сестра жива!

— Лжешь.

— Она тут, рядом! Она скажет!

Голос брата оживил Иону. Северянка подалась навстречу ему, боясь упустить хоть один звук. Но теперь, когда граф протянул ей руку с браслетом, Иона отшатнулась от прутьев.

— Говори, — потребовал Шейланд.

Она отодвинулась, насколько позволила клетка.

— Говори же! Твой брат ждет!

Иона качнула головой.

Браслет спросил:

— Мерзавец, в тебе же течет первокровь? Ты быстро залечиваешь раны? Если сорвать с тебя лицо, сможешь вырастить новое?

— Говори!.. — прошипел Виттор, замахиваясь на Иону.

Она поманила его пальцем. Граф поднес руку к прутьям, но Иона отстранилась. Указала на браслет и шепнула одними губами: «Дай мне». Шейланд скривился от злости, покрутил головой, ища способа наказать ее.

— Говори же! Иначе я…

— Довольно, — произнес браслет и вновь начал меркнуть.

— Нет! Стойте! Сейчас!

Граф сдернул Предмет с руки и бросил пленнице. Он погас, но вновь замерцал, оказавшись в женской ладони. Вдох или два Иона смотрела на него. Что-то теплое проступило сквозь ледяную маску на ее лице. Быть может, надежда…

— Эрвин?..

— Сестра?..

— Прости меня… Эрвин, я так глупа!

— Что с тобой?! Как ты?!

— Эрвин, не думай обо мне… Убей чудовищ!

В следующий миг Шейланд вырвал у нее браслет.

— Теперь верите, зять мой? Тогда слушайте. Приезжайте в Уэймар, приходите к замку с белым флагом в руках. Мы с вами обсудим, как поступить. Если не придете, если пошлете кого-нибудь другого — получите кожу сестры. По дюйму в день, все как вы говорили.

Не дав Ориджину ответить, граф погасил браслет. В тот же миг угасла и его злоба. Скользнув по жене равнодушным взглядом, граф повернулся к Джо и Айви:

— Эта собака плохо выдрессирована. Научите ее покорности. Или я… научу вас.

Он вышел.

Воины переглянулись. Айви сказал:

— Не обижайся, приятель, но это твое дело. Вы же с лордом Мартином ее стережете. Я просто тебя позвал…

И Айви вышел в коридор следом за графом.

Джоакин облизал губы.

— Миледи, вы зря… Ну, напрасно упираетесь. Делайте, как прикажет граф. Все равно ведь придется.

Иона села спиной к нему.

— Миледи, я не хочу причинять вам боль. Пообещайте, что будете слушаться графа, и я оставлю вас в покое.

Она не реагировала. Джо обошел ее и заглянул в лицо. На устах Ионы играла улыбка торжества. Он вскипел.

— Думаешь, ты сильная? Мы просто щадим тебя! Сломаем, как соломинку, если захотим!

Она вновь отвернулась, но Джо схватил ее за волосы и впечатал головой в прутья.

— Тьма сожри, ты же сама нарываешься! Видят боги, я хочу иначе! Скажи, что будешь слушаться!

Улыбка не ушла с ее губ. Джо ударил ее о прутья.

— Скажи!

И снова.

— Скажи!

— Бедный Джоакин, — прошептала пленница, — мне так вас жаль.

От ярости у него покраснело в глазах. Он грохнул ею о прутья, не сдерживаясь, со всею силой гнева. Иона закатила зрачки и обмякла.

— Черт… — выронил Джо. — Черт возьми!

Схватил ее за шею, нащупал жилку — бьется. Присмотрелся к груди — дыхание есть.

От сердца отлегло немного. Он выскочил из спальни, запер дверь.

Отдышался, спросил у часовых:

— Где найти лорда Мартина?

Пришлось побродить по замку, чтобы разыскать младшего Шейланда. Мартин обнаружился в холодном погребе, во владениях гробовщика Сайруса. На столе покоилось свежее тело, изорванное до неузнаваемости. Кровь еще сочилась из многочисленных ран, тягучими струйками стекала в тазы, подставленные под стол. Братья Шейланды спорили, стоя по обе стороны от трупа, даже не глядя на него. Сайрус смотрел на тело с расстояния, оттесненный телохранителями графа, и укоризненно качал головой:

— Ох, непорядочек…

Джоакина тоже не подпустили ближе. Он ждал у входа в погреб, лишь изредка слыша обрывки фраз. Мартин, кажется, успокаивал брата:

— Он соврал!.. Просто соврал, ну!

В голосе Виттора звенели истеричные ноты. Он то взлетал и становился разборчив, то падал до шепота:

— А если нет?! Если Лед не доберется в Уэймар? Конец нам тогда…

— Да успокойся! Смотри сюда: вот ему — конец!

Мартин схватил брата за плечи и заставил поглядеть на труп.

— Оцени, как его разделали! Красота же, а! Только послушай…

— Не до этого сейчас! Тьма тебя, Мартин, мы висим… как быть?!

— Ну соврал он, говорю! Не мог все перекрыть, Лед прорвется. Забудь уже, слушай про конюха!

— Дурак, — огрызнулся Виттор и пошел прочь.

К счастью, он не заметил Джо и не спросил, как прошло укрощение Ионы. Джоакин подступил к Мартину:

— Милорд, имею разговор…

— О, Джо! — Шейланд расплылся в улыбке. — Хорошо, что пришел! Хоть ты послушай. Узнаешь парня? Нет? То-то же! Это младший конюх, Баз. Он, значит, повел лошадок пастись. Ничего особого, все как обычно. Спросил разрешения у Кулака, тот отпер ворота, Баз вывел коней на лужайку. Ничто не предвещало, подумай! Никакого видимого подвоха, но я-то, я-то уууу!

Мартин зажал одну ноздрю и шумно вдохнул через вторую.

— Я держу нос по ветру. Почуял неладное, взял пару псов, вышел тихонько. Смотрю: Баз украдкой огляделся, прыг на коня — и скакать! Вот так вот! Был конюх — стал дезертир! А я псам: ату! В три счета догнали, сдернули с коня и… Какие молодцы, ну погляди только!

С большой гордостью Мартин показал Джоакину труп.

— Да, милорд, собаки знают свое дело…

— Еще как знают! Вот бы все солдаты так служили, как мои псы!

— Это верно, но я к вам по другому вопросу. Об Ионе…

— Ага. И что там?

— Я…

Джо собрался с духом:

— Я так не могу. Она больно строптива, слов не понимает, приходится бить… А бить женщину — все же как-то… Плохо мне от этого. Милорд, прошу освободить меня от обязанности.

Мартин выпучил глаза:

— Как это — освободить? Ты что собрался, того, как конюх?.. Тогда погодь, собак приведу.

— Нет, милорд, я не дезертир, бежать не собираюсь. Напротив, очень хочу служить. Прошу выдать мне Перст Вильгельма, чтобы я топил нортвудские корабли. Но стеречь такую барышню — это не мое, нужного навыка не имею.

— Трус, — сказал лорд Мартин.

— Никак нет! Дайте мне Перст и пошлите в порт! Я один с кораблями разделаюсь!

— Курица, — Мартин сплюнул. — Думаешь, жечь корабли — это геройство? Думаешь, медвежьи лоханки нам страшны?! Трус и дурак! Северная сука с ее братом — вот кто опасен. Остальное — ерунда! Справимся с ними двумя — победим, не справимся — подохнем. Мне нужен тот, кто не боится Ориджинов. Я думал, ты таков.

— Я не боюсь их! Просто, ну…

— Знаешь, что? — С презрением выронил Мартин. — Отдавай ключ.

Джоакин замешкался.

— Милорд, я не трус, я готов к любому бою…

— Ключ сюда! Ты мне не нужен, найду парня посмелей.

Джо потемнел лицом:

— Какого черта, милорд, вы зовете меня трусом?! Я спас от кайров весь ваш чертов замок!

— Тогда был молодцом. Теперь подгнил. Отдавай ключ от клетки и убирайся.

— Не отдам! Я лучший воин в вашем треклятом гарнизоне! Ничего я не отдам, пока не признаете это!

Мартин оскалился:

— Парень, ты хочешь в бой? Она и есть бой. Хочешь быть героем? Сломай ее — станешь!

Джоакин пожевал губы.

— Вот что… я оставлю ключ.

— Молодец! — Мартин хлопнул его по плечу. — Молодец же, ну!

Краснея, Джо спросил:

— Милорд… когда мне выдадут Перст?

— Вот хороший вопрос! Этот вопрос — тебе к лицу! На четвертый день, когда кровь дозреет.

Стрела-2

6–7 июня 1775 г. от Сошествия

Графство Эрроубэк

— Вселенским собором обеих Церквей сегодня принято решение. В виду отказа приарха Галларда Альмера явиться с отчетом на Вселенский собор, его полномочия главы Праотеческой ветви временно прекращаются. Галлард Альмера вызывается в Фаунтерру для рассмотрения его деяний судом Святой Церкви. Впредь до решения суда Галлард Альмера считается лишенным сана приарха, его приказы не должны исполняться священнослужителями. В случае повторного отказа лорда Альмера явиться в Фаунтерру, лорду-канцлеру Эрвину Ориджину поручается силой доставить его. Послано от лица ее святейшества Эллины.

Искровый инженер зачитывал с листа, гудение и треск волновой машины служили фоном его голосу. Граф, герцог и святая мать пришли прямо в зал волны, чтобы немедленно услышать свежие новости. Эрвин не знал, о чем думают другие. Он же думал: Иона жива! Сестрица дорогая, родная душа — живехонька! Ее голос не изменился, ее слова — слова Принцессы Севера: «Эрвин, не думай обо мне… Убей чудовищ!» Иона София Джессика, единственная на свете!

Если отвлечься от эмоций, то стоило признать: живая Иона — мощнейшее орудие в руках Кукловода. Он применит ее самыми беспощадными и эффективными способами, вплоть до… Но в этом направлении мысли Эрвина не желали двигаться. Радость смывала все дурное, глушила сомненья и тревоги. Теперь-то мы победим! Теперь-то как может быть иначе?!

— Священная война началась, — Эрвин весело подмигнул матери Корделии. — Мы на пути к вечной славе!

Корделия нахмурилась:

— Вам должно думать о победе над злом, а не о личной славе.

— Или просто о победе, — буркнул кайр Джемис.

— Победа — дело простое! — Отмахнулся Эрвин. — Знаете, это как соблазнить барышню. В первый раз трудно, долго и с кучей сомнение. Но когда имеется опыт, одно свиданье — и готово!

Никто в зале даже не подумал улыбнуться. Граф Эрроубэк спросил:

— Милорд, что вы намерены предпринять в связи с тем, предыдущим известием?

— Принять его с достоинством, как велит первая заповедь. Если думаете, что я впаду в уныние или панику, начну рвать на себе волосы, вопить: «О, боги, как же теперь быть?! Все планы рухнули, наступление сорвано!» — то вы жестоко ошиблись. Ничего подобного и в мыслях не имею.

— Однако, — медленно произнес граф, — теперь в вашем распоряжении только четыреста воинов…

— Четыреста иксов, отборных кайров, лучших из лучших! Кто устоит перед ними?!

На сей раз один человек слегка улыбнулся в ответ: капитан Гордон Сью, командир первой роты. Он был назначен ротным командиром в дни осады дворца, после гибели Бранта Стила. Тогда Гордон Сью не имел офицерского звания, но мгновенно взлетел в чине потому, что большинство офицеров погибло. Дальнейшие события показали, что Эрвин не ошибся с назначением. Гордон имел тактическую смекалку, поддерживал в роте прекрасную дисциплину даже в месяцы мира, неизменно отличался на учениях. И, что также ценно, улыбался шуткам герцога. Хотя бы иногда.

— Мы одолеем любую преграду, милорд! Во дворце было хуже!

Граф Эрроубэк смерил Гордона весьма скептическим взглядом.

— Простите, кайр, простите и вы, милорд, но я вижу мало оснований для оптимизма.

— За нами — воля Церкви! На нашей стороне сами Праматери! Что еще вам нужно, чтобы верить в победу?

— Скажем, такая малость, как войско.

— Пф!..

Эрвин отвернулся к окну, жестом заклеймив малодушие графа. Дивная картина открывалась за окном. С высоты башни, возведенной прямо по центру плотины, Эрвин глядел на Бэк. Северней плотины река разливалась до такой ширины, что казалась небольшим морем. Она текла медленно, плавно, не порождая волн, не нарушая своего величия лишней суетою. В бескрайней глади воды отражались облака на вечернем небе и алое солнце, уходящее за холмы на берегу. Несколько рыбацких лодочек скользили по воде у самого горизонта — едва заметные, словно пылинки. Красиво! Сестра бы оценила. Что я говорю! Сестра и оценит, я нарочно привезу ее сюда, полюбуемся вместе!

— Граф, сколько ваших солдат готовы к походу? — спросил капитан Гордон Сью за спиною Эрвина. Голос звучал будто издалека.

Если, опять же, отвлечься от эмоций, то стоило признать: положение складывалось скверное. В данном случае мать Корделия почти не ошиблась: борьба со злом действительно являлась игрою на скорость.

По сути, все началось с эрвиновой промашки: на заседании Палаты он назвал приарха Альмера слугой Темного Идо и обвинил в применении Ульяниной Пыли. Часом позже он узнал, что истинный Кукловод — Виттор Шейланд, а приарх — всего лишь союзник. Можно было попытаться договориться с приархом, обмануть, перехитрить — но обвинение уже прозвучало вслух, и Галлард больше не сомневался: Эрвин — его враг.

К счастью, мать Корделия весьма вовремя вмешалась в дело: от имени верховного капитула вызвала приарха на покаяние. Это заставило его задуматься. Церковная власть приарха пошатнулась, тяжкий удар для него. Галлард слаб как землеправитель: множество рыцарей Альмеры по-прежнему считают его узурпатором. При малейшей возможности они сбегут от него, а суд святой Церкви — это ли не повод?.. Другая важная часть армии приарха — монахи воинственного ордена Вильгельма, которые также уйдут, если Галлард лишится сана.

Так что угроза Корделии прозвучала серьезно, и Галлард потерял пару дней, размышляя: не предстать ли, действительно, перед священным судом? Есть шансы оправдаться, если найти козла отпущения и обвинить в краже Ульяниной Пыли. Дескать, Галлард и не думал помогать Кукловоду, это крысы за его спиной. Есть шанс сохранить если не сан, то герцогство… Нет, Галлард Альмера — не из тех, кто уступает давлению. На третий день он собрался с духом и решил биться до конца. Прислал волною отказ явиться в Фаунтерру, объявил себя невиновным и оклеветанным, отчитал Эллину с Корделией за вмешательство в дела Праотцов… Но перед тем потерял два дня. В эти самые два дня Эрвин поднял восемь батальонов северян и бросил из столицы в Альмеру.

Скорость была ключом к победе. Опередить приарха — значило разбить его легко и быстро, с ничтожными потерями. Войско Галларда рассеяно по всей Альмере, поделено на множество мелких отрядов — чтобы контролировать лояльность вассалов. Он боялся внутреннего мятежа куда больше, чем внешней войны, и не имел большой мобилизованной армии. Чтобы собрать все части в единую армию, приарху требовалась неделя. За эту неделю, с помощью Агаты, графа Эрроубэка и императорских рельсовых дорог, северяне могли взять Эвергард.

Однако…

За час до известия о Вселенском соборе пришла другая волна.

Неизвестно, люди приарха или Шейланда устроили диверсию — да и какая разница? Важно то, что диверсанты сожгли искровую подстанцию на границе Альмеры, и поезда остановились. Эрвин ждал, что новые войска начнут прибывать следом за ним по пятам. Но его состав и следующий оказались единственным счастливчиками. Других не было. Граф Лиллидей, который командовал отправкой из Фаунтерры, сообщил волною: «Искра пропала из-за диверсии в Смолдене. Вагоны стоят. Решаю проблему. Легкую кавалерию высылаю ускоренным маршем. Трое суток, милорд». Вот так. Только легкая конница, и та — лишь через трое суток. Прибавим время на марш от Бэка до Эвергарда — получим пять дней. За это время Галлард завершит мобилизацию и встретит северян сплоченным войском в десять тысяч копий. У Эрвина — даже с кавалерией Лиллидея — наберется тысячи три. Вот вам и легкая победа.

— Милорд, вами обещан батальон нам в помощь. Готов ли он к выдвижению?

Капитан Гордон Сью, как ни в чем не бывало, наседал на графа. Эрроубэк, однако, хорошо понимал ситуацию, и, в отличие от Эрвина, никуда не спешил.

— Простите, капитан, какая разница, готовы ли мои войска к походу? Выступать сейчас — это верное самоубийство! Необходимо дождаться прибытия всех ваших войск и тогда атаковать наверняка.

Капитан рассмеялся графу в лицо:

— Ждать прибытия всех войск?! Всех — это включая пехоту, граф? Да она будет ползти от Фаунтерры еще две недели! Мы будем сидеть сложа руки, пока еретик собирает войска?!

— Зато и мы соберем войска и обрушимся на Галларда со всеми силами. Еретиков нужно громить полной мощью священного войска! Вы согласны, мать Корделия?

— Еретик должен быть разбит, — веско припечатала священница.

— И я о том же! — вскричал граф. — А он не будет разбит, если сунемся к нему с жалкими четырьмя ротами!..

— Жалкие четыре роты?! — процедил капитан иксов. — Повторите-ка, граф, чтобы не было ошибки!

Эрвин слушал перепалку вполуха, а сам глядел в окно. Пышное закатное солнце, темные холмы на западном берегу. Безмятежный и бескрайний Бэк, рыбацкие лодочки. Вяленые карасики — лучшая закуска… Не нравились Эрвину эти лодки. Настолько не нравились, что альтесса Тревога одобрительно хлопнула его по плечу.

— Кхм-кхм, — откашлялся Эрроубэк, желая привлечь внимание герцога.

Кайр Джемис заговорил вместо сюзерена:

— Выступив сейчас, мы получим преимущество внезапности. Галлард думает, что мы еще на восточном берегу Бэка, и не ждет нас в своих землях. Дойдем до Эвергарда без помех.

В разговор вступил полковник Дольф — брат и военачальник графа Эрроубэка:

— Господа кайры, если вы думаете, что не встретите помех, то ваша разведка даром получает жалование. Из Эвергарда сюда марширует полк генерала Векслера — лучший в армии герцогов Альмера. Выступив сегодня, вы столкнетесь с ним на полпути к Эвергарду!

О, нет, разведка северян на сей раз работала отлично. Эрвин знал о приближении полка Векслера. Знал Эрвин и самого генерала. Векслер был для герцога Альмера тем же, чем Стэтхем для отца, а барон Дойл — для Лабелина: матерым псом, столь же преданным, сколь свирепым. Хороший полководец, лучший изо всех, кто есть у Галларда. По данным разведки, он подойдет к замку Бэк послезавтра.

Но не он волновал Эрвина в данную минуту, а рыбацкие лодочки. Слишком далеко они. Окрест замка немало деревень, а Бэк — изобильная река. На суде мужики знай талдычили, как хорошо под мостом карасей удить. Теперь же на пару миль от замка — ни одной рыбацкой лодки. Граф разогнал? А зачем?

Эрвин хотел спросить Эрроубэка, но тот слишком увлекся спором с офицерами. Тогда Эрвин обратился к искровому механику:

— Сударь… Да, вы, господин инженер…

— К вашим услугам, милорд.

— Будьте добры, скажите, как открыть окно?

— Я оборудовал его подъемным механизмом. Взгляните, милорд: вот рычаг.

Инженер дернул едва заметную рукоять, и оконное стекло поползло вверх.

— Весьма удобно… В такой жаркий день очень хочется свежего воздуха.

Эрвин вспрыгнул на подоконник. Оконный проем был зарешечен, но прутья шли не слишком часто. Эрвин выбрал подходящее место, повернул голову боком и высунул между прутьев.

— Милорд?! — хором воскликнули все, кто был в комнате.

Альтесса пояснила:

— Не волнуйтесь, господа, это научный эксперимент. Милорд проверяет сомнительный тезис: «что пройдет туда, то пройдет и обратно». На случай провала эксперимента нам нужна пинта масла — для извлечения шеи милорда из решетки.

Граф, видимо, не расслышал ее слов и взволнованно вскричал:

— Милорд, вернитесь к нам! Мы обсуждаем серьезные вопросы!

Эрвин высунулся до упора и, повернув голову, смог рассмотреть берега реки. По берегам рыбаков тоже не наблюдалось, как и любого другого движения на добрую милю от замка. Мужики не забрасывали удочки, хозяйки не стирали белье, детишки не плескались на мелководье. Берега будто вымерли, лишь графские дозорные маячили на сторожевых вышках. Зато этих парней хватало с избытком: вышки торчали через каждые сто ярдов. Что ж, ситуация прояснилась: похоже, Эрроубэк запретил посторонним приближаться к замку. Защищается от вражеской полевой разведки — и правильно делает. Тогда выходит, генерал Векслер не знает, что происходит здесь, у нас?

— Кайр Джемис, — потребовал граф, — втащите герцога обратно.

— Лишь в том случае, если он пожелает быть втащенным. Сейчас, насколько я вижу, ему хорошо и там.

— Тогда о чем нам говорить, тьма сожри?

— О том, граф, сколько времени займет ваша подготовка. Сюда идет лучший полк Галларда.

Эрвин уподобился лебедю: вытянул шею, насколько мог, и обратил взгляд на западный берег. Именно с той стороны приближается генерал Векслер. Если контрразведка графа успешна, то генерал не знает о кайрах в замке Бэк. Значит, есть возможность нанести ему внезапный удар! Что за рельеф на западе, можно ли с выгодой использовать его?

Берег покрывали холмы, а низины между ними заросли каким-то странным кустарником: очень густым и прямым, как частокол… Разве бывают такие кусты?.. Нет, не кусты это, а камыши. Когда построили плотину, Бэк разлился и затопил широкую долину. Холмы на западе ограничили его разлив, стали новым берегом реки, а в низинах меж холмов возникли многочисленные заливы. Стало быть, западный берег заболочен и трудно проходим. Каким же путем наступает полк Векслера? Очевидно, только по дороге. Нельзя ли преградить ее и дать бой на подходе?

— Кайры, я говорю с вами, будто с глухонемыми! Именно потому, что лучший полк Галларда идет сюда, я не вижу смысла высовываться из замка малыми силами! Стоим на плотине и ждем подкреплений — вот мое мнение!

— Ваше мнение, — повторил Джемис. Прозвучало как явная издевка.

Эрвин прищурился, вспоминая, как выглядит дорога из Бэка в Эвергард. Когда-то по этой самой дороге он ехал с отцом в гости к герцогу Айдену. Дюжина лет прошла, но в детстве все странное врезается в память. А дорога была странная: торчала над землей, будто вал или стена. Перпендикулярно к реке, от плотины на запад шла высокая земляная насыпь, по ней тянулся тракт. Справа от насыпи лежала болотистая низина, слева шумел лес — и кроны были на уровне эрвиновых глаз. Эрвин тогда удивился: зачем дорогу подняли на дамбу? Кто-то из свиты пояснил: чтобы река не отыскала себе новое русло в обход плотины. Дамба продолжает собой плотину и служит водоразделом… Он тогда не дослушал, поскольку Теобарт спешился и помочился вниз, в какой-то пруд. Лягушки дико расквакались от возмущения.

— Почему я говорю с вассалами, а не с сеньором? — Голос графа интонацией напомнил тех лягушек. — Герцог, объясните кайрам, что умение выждать — признак мудрости стратега!

— Герцог занят, — отрезал капитан Гордон.

— Чем? Созерцанием птиц?!

— Занят тем, что считает важным. А вы извольте подготовить батальон к походу!

— Нужно выждать, говорят вам!

— Ожидание недопустимо.

— Почему?

Мать Корделия ответила вместо кайра:

— Нельзя медлить, когда в мире творится зло.

— Ну, разумеется!.. Дискуссия зашла в тупик. Герцог, вернитесь, наконец!

Глядя на камыши, Эрвин думал: дорога на дамбе — это скверно. Генерал Векслер попросту перероет ее. Чего проще — прокопать канаву поперек земляной насыпи. Час времени — и дороги не станет, а иксы и войска графа окажутся заперты в замке…

Эрвин принял решение и потянул голову назад. На короткий тревожный миг уши зацепились за прутья, и альтесса уже набрала в легкие воздуха, чтобы попросить масла, — но Эрвин извернулся и выскользнул из решетки.

— Граф, я полностью согласен с моими офицерами. Необходимо выдвинуться как можно скорее. Если генерал Векслер захватит дамбу, то наше наступление на запад будет сорвано.

— Ах, вот вы о чем! — Эрроубэк улыбнулся с тенью насмешки. — Это вовсе не стоит волнения. Во-первых, Векслер придет лишь послезавтра. Во-вторых, въезд на дамбу укреплен: два бастиона по сотне стрелков в каждом. Пускай Векслер только сунется туда!

— И сунется, — ответил Джемис. — Отборный рыцарский полк захватит ваши бастионы и обратит их против вас же. Ров поперек дамбы, бурелом по обочинам, да бастионы вдобавок. Если Векслер окопается, на запад мы не пройдем.

— Нужно выдвинуться сегодня же, — повторил Эрвин.

Мать Корделия веско кивнула.

Граф Эрроубэк с братом переглянулись в замешательстве, обменялись шепотками. Эрвин прекрасно понимал ход их мысли: проволочки выгодны братьям. Сражаться сейчас — значит, тратить свои силы. А если потянуть недельку-другую, то подойдут агатовские батальоны, и можно будет спрятаться за спинами кайров. Но все равно потребовать оплату за помощь.

Дольф прошептал несколько предложений, брат выслушал и шепнул в ответ. Оба ухмыльнулись.

— Вы нарушаете приличия, — упрекнул их Эрвин.

— Простите, милорд, — сказал граф. — У нас созрел недурной план, спешу поделиться им. Понимаете ли, генерал Векслер идет ко мне на помощь. Когда вы на суде обличили леди Аланис, мне не осталось ничего, кроме как заверить приарха Галларда в моей преданности ему. Приарх послал полк Векслера сюда, чтобы помочь мне удержать замок и не дать вам переправиться. Очевидно, в данный момент Галлард и Векслер все еще пребывают в заблуждении.

— Хотите сказать, у приарха нет шпионов в этом замке?

— Откуда им взяться?! Я уже полгода на ножах с приархом. Гарнизон вычищен, как стеклышко. Последняя крыса повешена в апреле.

— Стало быть, ни Векслер, ни Галлард еще не знают, что вы на моей стороне?

— Не могут знать, милорд! На чем и основан мой план. Мы выдвинем навстречу генералу один батальон под желтыми флагами. Я, граф Эрроубэк, верный вассал герцога Альмера, отдаю ему свою военную силу. Мой батальон вместе с полком Векслера будет сражаться против северян. И наша разведка установила, что тысячи кайров движутся вдоль реки на юг, чтобы перейти реку по мосту в графстве Дэйнайт. Именно там мы с генералом должны встретить врага!

— Позвольте уточнить. Вы хотите обмануть Векслера и увести его полк на юг?

— Именно так, любезный герцог. А дамба и вся дорога на запад, до самого Алеридана, останется свободна. Когда подойдут ваши войска, ничто не удержит вашего стремительного наступления.

— Однако обещанный мне батальон вы отдадите генералу противника? Верно я понимаю вас?

— Милорд, это же тактическая хитрость. Вам ли не понимать таких вещей! Вместо того, чтобы рубиться с генералом, мы мирно уведем его войска в сторону. Я был уверен, что уж вы-то оцените возможность бескровной победы!

Альтесса, до той минуты смирная, рассмеялась прямо Эрвину в ухо:

— Уел он тебя. Хорош!

Эрвин сухо сказал графу:

— Вы правы, я не сторонник кровопролития. Но в данном случае я предпочел бы, чтобы вы вступили в бой с генералом Векслером. Это дало бы некоторую определенность.

— Он нам не доверяет, — буркнул Дольф.

— Как вы можете нам не доверять! — Обиженно вскричал Эрроубэк. — Милорд, я впустил вас в свой замок! И ваши иксы останутся в нем, сколько потребуется! Что еще нужно для вашего доверия?!

Эрвин взял минуту на размышления. Потер переносицу, поглядел в окно. Сумерки, речная гладь, дозорные на вышках… Альтесса шепнула ему:

— На счет замка — весомый аргумент. Граф, между прочим, женат. Его ненаглядная и трое детишек — в этом самом замке. Хотел бы предать тебя, не впустил бы сюда.

После долгой паузы Эрвин подумал:

— Пожалуй…

И альтесса в тот же миг добавила:

— Или, напротив, все это — хитрющий план Галларда. Они с графом давно сговорились и заманили тебя в замок, чтобы тут прирезать.

— Почему до сих пор не попытались?..

— Боится граф. Недавно сорок кайров выпотрошили замок другого графа. А у тебя тут четыре сотни… Но дай срок: подойдет Векслер, и вместе с графом они примутся за дело.

— Скажи-ка, дорогая, почему ты молчала об этом раньше, когда я был за пределами замка?

— Раньше ты, мой милый, переживал трагедию. Был глух ко мне, а я этого не люблю.

— Тьма вас всех…

Эрвин повернулся к графу:

— Хорошо, милорд, я принимаю ваш план. Когда вы думаете выдвинуться?

Эрроубэк глянул на брата, и тот сообщил:

— Два часа назад прилетела последняя птица от разведчиков. Полк Векслера был в сорока пяти милях отсюда. Он придет, самое раннее, следующей ночью. Так что переночуем в замке и выступим без лишней спешки.

Без спешки, конечно. К этому и стремились…

— Ладно, — сказал Эрвин, — пускай так.

После паузы добавил:

— Граф, я имею одно пожелание. Хочу выслать свою собственную разведку на западный берег.

— Не стоит утруждать ваших воинов, милорд. Наша разведка вполне надежна.

Альтесса шепнула:

— Видишь: не хочет выпускать из замка. Ты здесь в западне, любимый!

Эрвин молча поглядел на Эрроубэка. Опровергая слова альтессы, тот сказал:

— Впрочем, как пожелаете, милорд. Не мне учить вас вести войну.

Ближе к полуночи в замок прибыли две роты Лидских Волков. Когда случилась диверсия, их поезд как раз переехал Змейку. Капитан Хайдер Лид взял всю кавалерию и спешным порядком устремился на помощь к герцогу. А отряд пехоты послал на подстанцию — разобраться в причинах аварии, восстановить искру. Эрвин пожал ему руку:

— Благодарю, капитан. Вы весьма порадовали меня своим появлением, а еще больше обрадуете известием: когда прибудут остальные войска?

— Виноват, милорд, здесь не скажу ничего утешительного. В следующем поезде за мною была пехота Хортона. Ей маршировать от Змейки дня три, не меньше. А прочие войска застряли под самой Фаунтеррой.

— Но вы-то здесь, капитан. Лидские Волки — краса и гордость древней столицы Севера!

Хайдер приободрился:

— Так точно, милорд! Без хвастовства скажу: каждый волк из Лида стоит пары обычных кайров или дюжины альмерских воинов!

— К тому же, вы были в здешних местах, когда искали тело Адриана.

— Излазил их вдоль и поперек, изучил как свою пятерню!

— Тогда выскажите мнение о тактической ситуации.

Эрвин описал положение: альмерский полк на марше, примерно через сутки подойдет к дороге-дамбе. Капитан подтвердил мнение герцога: дело дрянь. За сутки мы не получим подкреплений, а альмерцы перероют чертову дорогу. По бокам от нее — кошмар, а не местность: справа — жижа с камышами, слева — бурелом. Хрена лысого мы пробьемся. То есть, пробьемся, конечно, нет такой преграды, что удержит Лидских Волков! Но все-таки, милорд, как бы это сказать… будет немного трудно.

— Я пришел к тому же мнению, капитан, на что и указал графу. Он предложил следующий план…

Эрвин пересказал идею Эрроубэка. Лицо капитана Лида приняло мужественный вид, весьма характерный для вассала, не знающего, что думать о словах сюзерена. Герцог кивнул:

— Да, ситуация сложная и не слишком предсказуемая. В связи с этим я решил провести тщательную разведку на местности.

— Готов служить, милорд.

— Нет, капитан, разведкой займусь я со своими иксами.

Тут Хайдер Лид слегка озадачился.

— Разведку всеми четырьмя ротами?!

— Да, капитан. Разведка крайне важна, я хочу подойти к делу со всею серьезностью.

— Но сейчас ночь, милорд.

— Вот и прекрасно — не будет жары. Днем мы так и обливались потом.

— А местность — хуже некуда! Затемно вы или заблудитесь, или увязнете в болоте!

— Не волнуйтесь: с нами кайр Джемис и его Стрелец. Пес будет бежать впереди, находя дорогу острым нюхом.

Эрвин позволил себе легкую усмешку, и теперь Хайдер Лид уловил намек:

— Понимаю, милорд.

— В таком случае, вы поймете и то, что следует делать вам.

— Оставаться в замке, милорд.

— Весьма бдительно оставаться в замке. При любом ходе событий, не дать графу совершить глупость.

— Лидские Волки славятся бдительностью, милорд!

Капитан Лид занял донжон и расставил часовых. А Эрвин дал иксам недолгий отдых, чтобы перед рассветом поднять их и вывести на марш.

Небо серело в предчувствии утра, когда четыре роты северян покинули замок. Эрвин старался избегать любых глаз, в том числе и графских дозорных на вышках. Потому иксы спустились с дамбы и пошли прямиком через глухой лес. Здесь имелась узкая грунтовая дорога — по ней отправились несколько телег, которые везли щиты и рыцарские копья. Остальной отряд в целях маскировки двинулся прямо через чащу.

Густой лес мешал движению верхом, пришлось спешиться и вести коней в поводу. Холмы огибали, чтобы не тратить силы на подъем и не показывать себя. Шли низинами, сплошь заросшими густым кустарником. Проламывались сквозь чащу, держа направление как в море — по Луне и Звезде, когда те показывались меж ветвей. Скорость движения падала до черепашьей. Счастье, что имелся хороший запас времени: часов пять на три мили расстояния.

Другое дело, что Эрвин давно отвык от подобных забегов. Еще в Запределье он дал себе зарок: всюду, где только можно, избегать ходьбы пешком. Совершать подвиги, героически сражаться, проливать кровь — это пожалуйста, но без лишней ходьбы. Нужен марш-бросок — исполню, коли требуется, но только верхом, а лучше — в вагоне. Нужно стоять насмерть — могу и постоять, я же Ориджин, в конце концов. Только именно постоять, а не походить. Лучше даже — посидеть насмерть. Сесть у амбразуры и отстреливать врагов из арбалета — чем не геройство? И надо сказать, до нынешней ночи Эрвин вполне успешно соблюдал клятву. От Первой Зимы до Пикси доехал в седле, от Пикси до Фаунтерры и теперь до Бэка — в поезде. Но вот сейчас началось непотребство. Дождь не имел ни малейшего желания ломиться ночью напрямик через чащу. Потому Эрвин шел впереди коня, грудью встречая все сучки да ветки, сапогами нащупывая пни. А сапоги тяжеленные, окованные стальными пластинами. Поди попрыгай в таких по валежнику! А чертовы ветки так хлещут по лицу, что Эрвин решил надеть шлем и опустить забрало. Этим тут же воспользовались комары: приноровились залетать через щель внутрь шлема и там оглушительно гудеть, точно орган в соборе.

— Джемис, — сказал Эрвин где-то на полпути, — вы спрашивали, каково мне в новом походе. Теперь я готов дать осмысленный ответ: чувствую себя потным идиотом.

А Джемис спросил:

— В чем подвох, милорд?

— Простите?

— С планом что-то не так. На вашем лице написано.

— И это странно, поскольку я в шлеме… А как вы думаете, Джемис?

Кайр ответил без колебаний:

— Эрроубэк предаст нас.

— Сомневаюсь. Лидские Волки в его замке, предательство обойдется дорого. А приарх — слабая сторона. У него конфликт и с нами, и с Короной, и с Церковью Праматерей. Стоит ли графу помогать столь одиозной персоне?

Джемис поразмыслил.

— Тогда он просто тянет время, чтобы не вступать в бой.

— Это вполне вероятно.

— И почему же вы приняли его план?

— На то есть ряд причин. Например, мне действительно по нраву бескровные победы… Но главная причина иная: я хотел покинуть замок и со стороны увидеть встречу графа с Векслером.

— Что именно вы надеетесь увидеть?

Эрвин долго не отвечал. Альтесса Тревога сообщила Джемису:

— Он не знает, просто делает умный вид.

Кайр не услышал и продолжал ждать ответа от герцога. Эрвин нарушил молчание:

— Не скажу вам точно. План графа хорош со многих точек зрения… Но я сомневаюсь, что он исполнится. Генерал Векслер — полководец старой закалки, не авантюрист, вроде меня. Станет ли он приближаться к замку противника, не имея данных разведки?

— Полагаете, Векслер не придет?

Комар загудел над ухом, Эрвин принялся ловить его и отвлекся от беседы. Какое-то время длилась тишина, нарушаемая хрустом веток да всхрапом коней.

— Позвольте еще вопрос, — сказал Джемис.

— Был бы рад отвертеться от него.

— Почему вы до сих пор здесь?

— Рядом с вами? Из ностальгии по Запределью. Знаете, общие воспоминания, мужская дружба, закаленная всяческим преодолением… Если б не это, нашел бы более молчаливого помощника.

— Вы возглавили поход в Альмеру, думая, что Иона мертва. Но вчера услышали ее голос и убедились в обратном. Вот какая теперь ситуация: ваш главный враг — в Уэймаре, ваша сестра — в Уэймаре, в плену у врага. А вы — в Альмере ради второстепенной войны, которую не можете выиграть с вашей горсткой солдат.

— Кажется, вы близки к тому, чтобы дать мне совет.

— Возьмите одну роту и мчите на север, к Дымной Дали. Захватите быстроходное судно, возьмите курс на Уэймар — и окажетесь там одновременно с корпусом Стэтхема. Возьмите замок, спасите сестру.

Это звучало очень веско. Настолько, что альтесса Тревога обняла Эрвина холодными руками. Он не сразу нашел ответ:

— Именно этого ждет от меня враг.

Утром они вышли на просеку и увидели холмы в конце дороги-дамбы. Те стояли, словно пара часовых: строгие и неестественно симметричные. Каждый холм венчал собою бастион, стена соединяла бастионы, преграждая дамбу. Дорога, очевидно, проходила через ворота в стене. Не желая попадать на глаза никому, даже графским дозорным, Эрвин велел двинуться в обход южного холма по широкой дуге. Потратив еще час, отряд обогнул холм и оказался в лесу южнее пшеничного поля. Выбрали место, хуже всего заметное с бастиона, для маскировки рассредоточились под деревьями, расставили дозорных. Дождались телег с копьями и щитами. Сделали привал, перекусили, напоили коней. Около полудня Эрвин с Джемисом и ротными командирами вышли на опушку, чтобы осмотреть будущее место встречи графа с генералом.

Прелестная картина открылась взглядам. Золото пшеницы разлилось на милю от холмов на востоке до рощи на западе. Справа маячили холмы с бастионами, между ними проходила дорога, рассекала поле длинною серой чертою и ныряла в рощу. К полю лепились несколько крестьянских изб. Когда-то Эрвин слышал от приятеля-художника: красота чистой природы скучна, желательно дополнить ее хоть чем-нибудь рукотворным. Словно по заказу живописца, глиняные избы под соломенными крышами идеально вписывались в ландшафт.

На это поле должен был выехать с востока батальон графа, а с запада — отборный полк Векслера, но пока не пахло ни тем и ни другим. Царил покой и благодать.

— Милорд, — спросил Джемис, — каков план?

— Быть наготове, наблюдать и ждать дальнейших приказов.

Это устроило ротных командиров, но не Джемиса.

— Если граф не выведет свой батальон до прибытия Векслера, вступаем ли мы в бой?

— Ждите моих приказов.

— Если Векслер вовсе не придет?

— Ждите моих приказов.

— Быть может, милорд позволит снять доспехи? Раз уж нам предстоит долгое ожидание…

— Кайр Джемис, я бы хотел услышать мнения других офицеров.

Лиллидей, наконец, умолк. Герцог не в первый уже раз подумал о том, почему не дал под начало Джемиса хотя бы одну роту: из-за его дурной привычки обсуждать приказы.

Эрвин повернулся к четырем командирам иксов. Капитан Гордон Сью командовал первой, вымпельной ротой. Звался он непременно Гордоном Сью и сильно обижался, если забывали имя матушки. Всего полгода назад произведенный в офицеры, он весьма недурно разбирался в стратегии, тщательно изучил все победные маневры Эрвина в былой войне и клялся, что может их повторить. Имелись причины верить этому: Гордон Сью был смекалист и отменно играл в стратемы. Недаром он получил право носить герцогское знамя.

— У вас имеются вопросы, капитан?

— Никак нет, милорд. Ситуация ясна.

Вторая и третья роты составляли главную ударную силу. В каждом подразделении северной конницы имеются тяжелые всадники в полной броне, они служат пробивным снарядом, ломающим строй противника. Во второй и третьей ротах таких всадников особенно много, и броня у них — высочайшего качества. Командовали отрядами лейтенанты Манфрид и Шрам — два суровых бородача, в точности таких, какими принято представлять северян. Упорные, как быки, могучие, как кузнечные молоты, не слишком гибкие умом — именно таких воинов больше прочих любил отец. Эрвин также признавал их полезность.

— Все ли вам ясно, господа? — спросил Эрвин Манфрида и Шрама. Они ответили:

— Так точно. Рады служить!

Четвертая рота была оснащена более легкой броней и быстрыми конями. Самая мобильная из подразделений иксов, она идеально подходила для тыловых и фланговых маневров, рейдов и разведки боем. Командовал ею молодой барон Курт Айсвинд, племянник погибшего графа Майна. Барон — отличный воин, герой битвы при Пикси и, что особенно приятно, агатовец. В отличие от остальных командиров рот, Курт Айсвинд не держал оборону во дворце и получил плащ с иксом уже позже, весною. Это обстоятельство вынуждало его к некоторой сдержанности.

— Имеете вопросы, барон?

— Никак нет, — ответил Курт со странным выражением лица. Помедлив, добавил: — Не смею тревожить вас, милорд, своими сомнениями.

Возможно, Эрвин добился бы от него большего, но разговор вынужденно прервался. Передовой отряд графа Эрроубэка выехал в поля, за ним колонной по четыре потянулись рыцари. Когда с дамбы съехал батальонный командир, колонна остановилась. Полковник Дольф стал совещаться с офицерами о том, как разместить лагерь. Кто-то отмахивался — мол, не нужно лагеря, так дождемся. Кто-то жестами расчерчивал поле и предлагал места для подразделений. Кто-то предложил послать вестовых навстречу Векслеру — Дольф согласился и выслал на запад тройку всадников.

Из окон избушек выглядывали крестьяне, с тревогою смотрели на солдат.

— Сейчас им все поле перетопчут, — равнодушно отметил Джемис, почесывая Стрельца. Рукавица быстро покрывалась шерстью: Стрелец линял.

— Вряд ли… — выронил Эрвин.

Поверх золотой пшеницы герцог смотрел вдаль — на запад, туда, где дорога ныряла в рощу. Оттуда никак не раньше вечера должен показаться отборный альмерский полк. Сейчас едва перевалило за полдень, у Дольфа полно времени, чтобы развернуть лагерь, расставить столы, встретить воинов архиепископа хлебом и солью. Пожалуй, для того он и прибыл так заранее: чтобы подготовить радушный прием и убедить Векслера в своей лояльности.

Однако теперь Эрвин был почти уверен: ничего из этого не произойдет. Его сомнения переросли в предчувствие: план графа сорвется, и очень скоро.

Дольф Эрроубэк принял решение, несколькими взмахами руки указал места для всех подразделений. Конница неспешно двинулась вперед по дороге, освобождая место, чтобы пехота и обозы могли сойти с дамбы. Рыцари никуда не торопились — запас времени огромен. На середине поля вновь остановились, принялись спорить о чем-то. Эрвин отметил, что всадники Эрроубэка облачены в броню, и это хорошо — граф хотя бы допускает возможность сражения с генералом. Но длинных копий у рыцарей нет — похоже, они едут сзади, в телегах обоза. В случае неожиданности, это сыграет скверную роль… Когда голова колонны прошла полпути до рощи, из-за холма показалась пехота: тяжелые копейщики в кирасах, с длинными пиками и алебардами. Телеги с копьями, очевидно, едут аж за пехотой…

Именно сейчас, в эту самую минуту, графский батальон был предельно уязвим для удара.

Предчувствие Эрвина стало почти осязаемым. Все сорвется. Сейчас.

Из рощи показался всадник, галопом понесся навстречу графскому войску. То возвращался вестовой, посланный Дольфом — один из трех. Он шатался в седле и сильно клонился вправо. Вскинув руку, он попытался закричать, но свалился наземь.

А затем что-то сверкнуло на западе, на опушке рощи. Солнечный зайчик — один, второй, дюжина. Блеском ударило по глазам, Эрвин зажмурился на миг. Генерал Векслер прибыл!

— По коням! — крикнул Эрвин и с помощью Джемиса полез в седло.

С высоты Дождя все виделось отчетливо. Тяжелые рыцари Векслера выезжали из рощи. Не только по дороге, а по всей опушке, широкими сияющими волнами. Белые плащи, блестящие доспехи — цвет альмерского дворянства. Сминая конями пшеницу, быстро набирая ход, они мчали к голове графской колонны. Длинные копья в их руках царапали остриями небо. Генерал Векслер не собирался ни о чем говорить с графом. Он шел в атаку.

В рядах графского войска возникло замешательство. Строиться — поздно, отступать — не выйдет, вся дорога занята. А конница генерала уже обходила колонну с флангов. Над штабом Дольфа взлетели желтые флаги, рога затрубили призыв к переговорам. Тщетная попытка. Атаку не остановить — сражайся или умирай.

Десятки всадников ринулись по обочинам назад, к обозу. Сквайры мчались за копьями для своих сеньоров — но опаздывали: враг уже приближался к голове колонны. Графский авангард стоял, будто вкопанный, его командир никак не мог решиться. Были бы копья — выбор был бы ясен: ударить навстречу врагу, попытаться пробить его строй, прорваться в тыл. Но с одними мечами — нет шансов… Когда враг был в сотне ярдов, командир, наконец, принял решение. Графский авангард начал разворачиваться, чтобы отступить через поле, параллельно дороге. Слишком поздно! Авангард не успел завершить разворот, и белые рыцари генерала со всего разгону ударили ему бок. Грохот сшибки долетел до Эрвина. Брызнули щепки — обломки копий, щитов. Воины сыпались наземь, опрокидывались кони, раскалывались доспехи. Кого-то пробило копьем насквозь, швырнуло вниз, пришпилило к земле. Кому-то силою удара сломало шею, голова нелепо свалилась на грудь. Чей-то скакун встал на дыбы — и тут же получил копьем в живот, черной струей ударила кровь. Раздались вопли ужаса и боли — и тут же сменились скрежетом железа, хрустом костей, истошным ржанием коней. Кавалерия Векслера перемолола подковами сбитый наземь графский авангард. И вновь пошла в атаку, набирая ход. Кажется, рыцари генерала даже не понесли потерь! Только их кони теперь лоснились от чужой крови.

Своею гибелью авангард купил войску графа несколько минут. Полковник Дольф сыпал приказами, батальон вооружался копьями и спешно строился для круговой обороны — но все же не успевал. Змея, растянутая вдоль дороги, — худший порядок для начала боя. Перестроение шло медленно, рыцари сталкивались, мешая друг другу. Кони метались и ржали, стремились вперед, на врага — но не вбок, куда следовало. А тяжелая пехота все еще ползла, ползла, бесконечно ползла из щели меж холмов.

— Пора спасать их? — спросил Джемис.

— Никак нет. Ждем!

Генерал Векслер, опытный вояка, не подошел бы к Бэку вслепую. Но он и не был слеп! Граф Эрроубэк разогнал с берегов реки рыбаков, прачек, лесорубов, охотников… Но графские дозорные со сторожевых вышек прекрасно видели, как северяне вошли в замок! Кто-то из них, очевидно, служил генералу. План обмануть Векслера был заранее обречен: Векслер знал от шпиона, на чьей стороне граф. И Векслер сделал то, что сделал бы Эрвин на его месте: совершил ночной бросок ради блестящего внезапного удара. Нельзя проскакать верхом сорок миль, а затем сразу идти в бой — ни один конь не выдержит такого. Но генерал нашел решение: он спешил сквайров и легкую конницу, а их лошадей отдал рыцарям в качестве заводных. Прямо перед боем рыцари сменили коней. Численность войска уменьшилась вдвое, сейчас у Векслера было меньше тысячи всадников, зато он успел в идеальный момент для атаки. Графский батальон наполовину вылез из щели меж холмов, и не мог ни построиться, ни отступить.

Лишь одного Векслер не знал: что Эрвин — не вместе с графским батальоном, а тут, в лесу.

— Кайры, слушайте приказ. По моему сигналу начинаем атаку на правый фланг врага. Первая и вторая роты — центр, третья — ближе к роще, четвертая — к холмам. После победы на фланге, пробиваемся к штабу генерала. Наша цель — захватить Векслера в плен.

Воины графа опомнились и начали давать отпор. Образовали подобие каре: построили шеренги слева и справа от дороги, чтобы встретить удары с флангов. Если б это сделали копейщики, вышел бы толк. К несчастью, всадники скверно держат строй.

Рыцари Векслера ударили с трех сторон — по фронту и флангам. Фронт устоял — сшиб наземь первую волну врагов, пронзил копьями коней. Месиво из мертвых и раненых задержало атаку, враг откатился назад. Но оба фланга — холодная тьма!.. Основные силы генерала атаковали как раз по флангам, в несколько волн подряд. На графских рыцарей обрушилась железная лавина. Многим из них удалось выдержать первую волну, но следом шла вторая, третья. Самые крепкие проживали на пару минут дольше — но оставались в одиночестве среди потока врагов, и рано или поздно все равно падали под ударом. Оба графских фланга были смяты и отброшены к дороге. Войско сплющилось в ленту, а враги давили с обеих сторон. Последнее сопротивление вот-вот будет сломлено, ленту разрежут на мелкие куски и истребят порознь. Катастрофа — дело нескольких минут.

— Милорд, пора!

И наконец Эрвин увидел то, чего так ждал: из рощи выехал резерв генерала под флагом самого Векслера. Полководец лично вступил в битву, чтобы поучаствовать в разгроме. Теперь — пора!

— Ради Агаты, в бой!

Эрвин пришпорил Дождя и взмахнул мечом. Сигнальщик затрубил атаку. Кайры выехали из леса и хлынули через поле — в спину правому флангу генерала Векслера.

Враги слишком увлеклись схваткой, опьянели от вкуса победы. Яростно рубили людей графа, со всею силой рвались к дороге — и за грохотом битвы даже не заметили иксов, налетающих с тыла. Первый рыцарь, попавшийся Эрвину, и не подумал обернуться. Эрвин рубанул его по шее выше латного ворота — и снес череп вместе со шлемом. Труп еще не свалился с лошади, а Эрвин уже атаковал нового врага. Тот размахивал рукою с мечом — и Глас Зимы отсек ему кисть. Меч крутанулся в воздухе над головой Эрвина, с обрубка руки брызгала кровь. Третий враг успел оглянуться и даже поднять щит. Как же удобно рубить сзади! Эрвин скользнул мечом к его ноге, хлестнул изнутри по беззащитному коленному суставу. Хрустнули кости, нога отпала, звякнув шпорой, рыцарь завалился набок, крича от боли.

Азарт охватил Эрвина. Бей их, руби, как можно быстрее! Пока не опомнились — бей! Убивай, пока это просто, не теряй ни секунды! На задворках сознания звучала мысль: не отрывайся от Джемиса, не рискуй без нужды. Но Эрвин не мог остановиться. Он рубил без устали, Глас Зимы пел от восторга. Казалось, меч сам находил слабины во вражеской броне. Щель под нагрудником. Ременная стяжка на боку. Бедро без поножи. Кольчужная бармица на шее. Глаз только замечал изъян доспеха, а меч уже молнией летел туда. Если изъянов не имелось, Эрвин рубил коней. Их было жаль, скверное дело — убивать животных. Но щадить их — значит, рисковать и терять время. Недопустимо. Скорость — победа!

Иксы сражались свирепо и быстро, не давая врагу опомниться. Задние линии генеральской конницы были сметены. Передние, связанные боем с рыцарями графа, не могли развернуться. Северяне убивали их почти без потерь, лишь несколько кайров упали из седел. Эрвин дважды получал удары — оба не смогли пробить доспех. Какой-то спешенный рыцарь попытался зарубить Дождя, но жеребец сшиб его и растоптал, скрежеща копытами о латы. Кайр Джемис валил врагов одного за другим, беспощадно и чертовски эффективно. Эрвин впервые увидел его в массовом бою — страшное зрелище. Но еще больше впечатлял Стрелец. Пес сражался подле хозяина! Ловко увертываясь от копыт, в прыжке атаковал вражеских коней, рвал им брюха, шеи, сухожилия. Конечно, с одного укуса Стрелец не мог убить коня, но и не в том была цель. Лошадь пугалась волка, шалела от боли — и дергалась куда попало. Пока наездник пытался совладать с нею, его добивал кайр Джемис.

Порядки врагов истаяли настолько, что Эрвин пробился к самой дороге и увидел перед собою союзников — графских рыцарей. Нашел взглядом полковника Дольфа, помахал ему, указал жестами: все силы на та сторону дороги, на этой мы разберемся. Дольф кивнул, показал Эрвину: пехота идет. Наконец-то! Графские пикинеры выбрались в поле и, построившись, начали наступать севернее дороги.

Эрвин оценил обстановку. На южной части поля враг разбит и отступает. Но на северной противник еще очень силен, и иксам Эрвина не пройти туда — мешает толчея графских войск на дороге. Помочь может тяжелая пехота, а также — быстрая атака на штаб генерала. Альмерцы не будут сражаться без Векслера. Его знамя упадет — они отступят.

— Сигнальщик, трубите разворот. Идем на запад, атакуем штаб генерала!

Прозвучал рог, и северяне развернулись, чтобы перейти ко второй части плана. Агатовское войско двинулось вдоль дороги, добивая врага вдоль дороги и стремясь к штабу Векслера.

Недобитый враг опаснее всего, — подумал Эрвин как раз в тот миг, когда ближайший кайр вылетел из седла. Краем глаза Эрвин поймал черный силуэт, мчащийся наперерез. Пригнулся, над головой свистнуло что-то. И тут же Дождь получил страшный удар: вражеский конь протаранил его. Дождя развернуло, бросило вбок. Он аж присел, дико заржал от натуги, но сумел-таки устоять на ногах. Повернувшись, Эрвин увидел врага. В отличие от прочих рыцарей Векслера, этот носил черненые латы. Здоровенный, как кузнец, он размахивал огромной булавою. Этакую палицу нелегко поднять и двумя руками, рыцарь же держал ее одной правой, а в левой сжимал круглый щит. Инерция увлекла черного рыцаря в сторону, Эрвин рванулся за ним, но упустил время, пока Дождь отходил после удара. Враг успел развернуться, принял Глас Зимы на щит, отбил. Эрвин сделал второй выпад, целя в сочленение на бедре. Попал в латную пластину, лязгнул метал, удар отдался болью в запястье. Враг стукнул его по локтю окраиком щита. Рука с мечом ушла вниз, а черный рыцарь занес булаву. Эрвин отклонился, спасая голову. Удар пришелся в левое плечо, по касательной — но и того хватило. Раздался скрежет, наплечник смялся, рука онемела и повисла, выронив поводья. А булава застряла в броне одним из шипов, и враг, рыча, потянул ее на себя. Он обладал бычьей силищей. Эрвин стиснул ногами конские бока, но все равно шатнулся, наклонился — вот-вот рухнет из седла. Сделал выпад, но безуспешно: щит отразил удар. Черный рыцарь дернул булаву. Эрвина приподняло над седлом, едва не сбросило, еще миг… Лязгнуло железо. Враг шатнулся, получил второй удар по шлему. Неуклюже обернулся, и третьим выпадом кайр попал ему в лицевую прорезь. Черный рыцарь замертво рухнул наземь. Его рука застряла в петле булавы и потащила Эрвина вниз. К счастью, герцог успел разрубить клинком петлю — и остался в седле.

— Благодарю вас, Джемис!

Но с удивлением понял: это не Лиллидей. Тот рубится с сильным противником в десятке ярдов впереди. Кайр, сразивший черного рыцаря, поднял забрало. Эрвин увидел парня лет двадцати: забавные усики, веселые юные глаза.

— К вашим услугам, милорд. Меня зовут Близнец, Артур Близнец.

— Не глупите, забрало вниз!

— Я помогу вам, милорд.

Близнец схватил булаву и, провернув, выдернул из трещины наплечника. На диво, оттуда не хлынула кровь. Броня лопнула, но сдержала удар.

— Благодарю за помощь, кайр. Теперь опустите чертово забрало — и в атаку.

— Так точно, милорд!

Он усмехнулся перед тем, как закрыть лицо.

Эрвин пришпорил Дождя и нагнал Джемиса, который уже справился со своим противником. Лиллидей заметил наплечник герцога.

— Рука действует?

— Начала оживать.

— Поддоспешник липкий?

— От пота. Крови, вроде, нет.

— Все же советую выйти из боя.

— И не подумаю!

Джемис не стал спорить, молча занял позицию по левую руку от герцога, прикрывая с уязвимой стороны. Эрвин сжал и разжал кулак, сгоняя остатки паралича, крепко взял поводья и пустил Дождя вдоль дороги — к роще и к флагу вражеского генерала.

Кайры второй и третьей роты сильно опередили герцогскую первую. Они рвались к штабу генерала, потрясая клинками, издавая яростные кличи. Пшеница сыпалась на землю под копытами, ошметки колосьев взлетали в воздух.

Векслер увидел, как смяли его правый фланг, и бросил туда сотню рыцарей резерва. То была серьезная сила: рыцари атаковали единым кулаком, кайры растянулись вдоль всей дороги. Сначала под удар попала третья рота. Альмерцы надеялись слету опрокинуть ее своими длинными копьями. Но Шрам, командир третьей роты, успел перестроить бойцов. Выдвинул вперед кайров в тяжелой броне, более легких пустил следом в две волны. Тяжелые латники приняли на себя главный удар. Потеряв больше дюжины, они смогли замедлить атаку противника. Тогда две волны легких всадников налетели на альмерцев, используя свое превосходство в маневренности. Они также понесли потери, но враг совсем утратил темп и смешался. Стремительная рыцарская атака сменилась позиционным мечевым боем, а в этом деле никого нет лучше кайров. Рота Манфрида подоспела на помощь Шраму, вместе они превосходили врага и мастерством, и численностью. Когда Эрвин вместе с первою ротой вступил в схватку, дело уже шло к концу. Многие альмерцы бросали оружие и сдавались в плен. Редкие герои пытались пробиться назад, к штабу — как правило, неудачно.

Эрвин поднялся в стременах, высматривая Векслера. Генеральское знамя маячило в паре сотен ярдов. Да и сам генерал был легко заметен: золоченый шлем, роскошный белый плащ с блестящей окантовкой, огромный герб Альмеры на кирасе. Остатки резерва защищали полководца — несколько дюжин всадников, не больше.

— За ним! Схватить Векслера! Живьем!

Иксы хлынули волной, наперегонки. Прикрытие генерала было слишком мало, ни один северянин не считал его угрозой. Вопрос лишь в том, кто первым пробьется к полководцу и заслужит славу, взяв его в плен.

Эрвин проклял раненую руку. Он гнал как мог следом за бойцами, но неуклонно отставал. «Куда спешишь, на Звезду?» — спросила бы альтесса. «Хочу быть первым! — ответил бы Эрвин. — Сегодня — хочу!» Но он шел не первым, не вторым и не десятым. Иксы с лихим азартом атаковали прикрытие Векслера. Мечи зазвенели, будто музыка. «Какое пошлое сравнение», — сказала бы альтесса. Эрвин бы ответил: «Сегодня я люблю эту мелодию!» Он выжал из Дождя все соки, мечтая напоследок сразить еще хоть одного врага. Прежних было много, но в тех победах он не видел доблести: легко бить в спину. Сейчас пошли мне, Агата, еще одного — в честный поединок, лицом к лицу! Альтесса схватилась бы за голову: «Ты ли это, неженка?! Честный бой? Против рыцаря?! Зачеееем?»

И пара белых рыцарей, прорвавшись сквозь строй северян, ринулась ему навстречу! Эрвин поднял Глас Зимы, замирая от сладкого предчувствия, готовя для последней жертвы самый красивый удар… Но одного альмерца свалил Джемис с помощью Стрельца, а второй отшвырнул меч и откинул забрало:

— Сдаюсь! Сдаюсь!

Эрвин даже сплюнул от досады. Словил попавшегося под руку икса:

— Примите пленного, тьма его сожри.

Сам поднялся в стременах и осмотрел поле боя.

Генеральский флаг упал, звон мечей затих. Звуки битвы слышались только сзади и справа, где пикинеры графа дочищали правый фланг. Впрочем, и там сражение шло к концу: лишившись полководца, альмерские рыцари сдавались либо отступали. За спиною Эрвина чернела полоса грязи. Пшеница лежала, смешанная с землей и кровью. Тут и там блестели трупы. Раненые со стонами барахтались в грязи, силясь подняться под тяжестью доспехов. Бродили растерянные кони без седоков, валялись изувеченные животные, некоторые еще дергались, издавая жуткие хрипы. Эрвин не испытывал ни ужаса, ни жалости. Из полосы белых трупов глаз выхватывал черные пятна — их было очень мало, не больше пары дюжин. Каждый икс обменял свою жизнь на двадцать врагов. Эрвин сказал воинам то, что чувствовал всей душою:

— Господа, мы отлично потрудились! Сегодня Агата радуется, глядя на нас!

— Слава Агате! Ура! Ура!

— Начало нашему делу положено, и это — достойное начало. Пускай же все наши битвы напоминают эту!

— Ура! Слава Ориджинам! Ура-ааа!

Подозвав ротных командиров, он раздал приказы:

— Первая рота — позаботиться о раненых и погибших. Вторая — собрать трофеи. Четвертая — перепись и охрана пленных. Третья… где Векслер?

Шрам отдал приказ. Группа бойцов третьей роты подвела к нему пару пленников: знаменосца с генеральским вымпелом и самого полководца в роскошном плаще и золоченом шлеме. Подле генерала гордо шагал кайр, сумевший взять его в плен.

— Вы?.. — удивился Эрвин.

— Я, милорд! Позвольте напомнить: мое имя Близнец, Артур Близнец! Я из роты барона Айсвинда.

— Как вы успели? Были же рядом со мной, далеко от фронта.

— Старался как мог, милорд. Светлая Агата дала мне сил!

Паренек весь сиял от гордости, глаза так и блестели. Но Эрвина, конечно, больше занимал генерал. Подъехав к пленным, герцог бросил с высоты Дождя:

— Забрала долой, судари! Забыли кодекс? Сдаваясь в плен, покажите лица!

Лязгнуло железо. Кто-то чертыхнулся. Артур Близнец покраснел от стыда.

Альмерский знаменосец нагло ухмылялся. Пленник в золоченом шлеме — ничуть не похожий на Векслера — поклонился герцогу северян:

— Я — лейтенант Рональд Кейсворт, командир группы прикрытия. Если вас интересует сир Векслер, то он уже в доброй миле отсюда.

— Вы обманули нас.

— Моя честь чиста: я не назывался генералом. Лишь надел его плащ и шлем, и занял место возле знаменосца.

Сразу несколько северян подняли мечи, Артур Близнец был первым из них. Эрвин вдохнул поглубже, и качнул головой:

— Отставить.

— Милорд, — в один голос рявкнули Манфрид и Шрам, — прикажите догнать! Настигнем в два счета!

— Рота Манфрида, организуйте преследование. Держаться вместе, не разделяться. В лесу полно бегущих альмерцев — уничтожать или брать в плен. Главная цель — генерал.

Люди Манфрида с азартом ринулись в погоню, предвкушая добрую охоту. Но Эрвин не питал иллюзий. По его оценкам, от двух до трех сотен белых всадников бежали с поля боя, и генерал Векслер неотличим от любого из них. Да и лес — не лучшее место для преследования. Отступающие легко могут перегруппироваться и устроить засаду. Эрвин знал: лейтенанту Манфриду хватит опыта, чтобы избежать ее, но поймать Векслера — это уж вряд ли…

— Милорд, позвольте обратиться…

Артур Близнец стоял спешенный, держа шлем в руке и низко склонив непокрытую голову.

— Да.

— Милорд, это моя вина, я не проверил пленного. Именем Агаты клянусь, что кровью искуплю…

Он осекся, когда рядом возник барон Айсвинд — командир роты, в которой служил Близнец.

— Кайр Артур, отставить доклад. Милорд, позвольте обратиться. Это моя вина.

— Ваша, барон?..

— Я принял кайра Артура в отборную роту. Я ошибся в нем. Готов понести наказание, милорд. Кайр Артур также будет наказан со всею суровостью.

— Отставить наказания. Он помог мне в бою.

Стальные глаза Айсвинда сверкнули от гнева:

— Стало быть, кайр Артур вмешался в боевые порядки вымпельной роты! Милорд, он сегодня же с позором покинет войско и уедет на Север.

Прежде, чем Эрвин успел ответить, еще один офицер подъехал к ним. Командир третьей роты — Шрам.

— Милорд, сожри меня тьма, это я виноват. Нужно было обойти Векслера с тыла и отсечь от леса, а я позволил кайрам рвануть напрямик. Готов к наказанию, милорд. Если надо, пойду в отставку. Заслужил.

— Довольно! — рявкнул Эрвин, рубанув воздух рукой. — Мы разгромили лучший полк неприятеля! Не отравляйте мне радость победы. Никаких наказаний, никаких отставок! В следующий раз будем умнее — это все!

— Служим Агате!

Ротные отсалютовали и отправились к раненым и пленным. Айсвинд грозно глянул на Близнеца, и тот исчез с глаз долой, растворившись среди бойцов четвертой роты.

Кайр Джемис, все время бывший подле Эрвина, негромко спросил:

— Милорд, что это было, тьма сожри? С таким командованием — как вы побеждаете в битвах?!

За пару часов на поле боя воцарилось подобие порядка.

Раненых расположили в тени холма. Полковые лекари оказывали им первую помощь, а вестовой умчался в замок с просьбой прислать за ранеными транспорт.

Погибших сосчитали: больше двухсот рыцарей Векслера, триста шестнадцать графских, двадцать семь северян. Над своими воинами Эрвин прочел молитвы Агате и Ульяне, затем товарищи попрощались с павшими и предали их земле. А мертвых альмерцев было слишком много, живые не успевали о них позаботиться. Люди графа Эрроубэка кое-как сосчитали и сложили в один ряд своих покойников. Трупы солдат Векслера неприкаянные валялись по всему полю.

Пленных собрали под охраной, их было около трех сотен. Если посчитать также убитых и раненых, то выходило, что Векслер потерял почти всю тяжелую кавалерию. Тех всадников, что отступили с поля боя, с трудом наберется на роту.

Трофеями распорядились по древней традиции: оружие, доспехи и кони пленных достаются пленителям, но имущество покойных должно отправиться к наследникам. Это решение очень порадовало мать Корделию. Она прибыла в хвосте графской колонны и видела завершение боя.

— Отрадно знать, милорд, что вы почитаете мертвых. Редкое качество среди молодых дворян.

Затем она уточнила:

— Кто начал схватку?

— Солдаты Векслера, святая мать.

— Без переговоров?

— Так точно.

— Стало быть, Галлард сделал окончательный выбор.

— Мы с вами иного и не ждали.

— Верно, милорд. Но для церковного суда имеет большое значение, кто первым обнажил меч.

Вместе с Корделией приехали ганта Гроза и отец Давид. Гроза даже принял участие в бою: погнался за бегущими рыцарями и уложил двоих. Затем без тени смущения обыскал, у одного нашел искровый самострел с тремя дротиками, забрал себе — и остался весьма доволен схваткой.

— Славно ты их поймал, Ориджин. Загнал, как овечек в стойло!

А отец Давид не показал особой радости от победы. Пройдя по полю, усеянному мертвецами, он задал вопрос:

— Милорд Эрвин, как по-вашему: кто из этих людей был еретиком?

— Полагаю, никто.

— Чем, по-вашему, они заслужили смерти?

— Тем, что взяли в руки меч. Каждый, кто сражается за какое-либо дело, должен быть готов погибнуть за него.

Давид невесело улыбнулся:

— Мало кто из людей настолько осознан, чтобы понимать, за какое дело он сражается. Большинство просто поступают так, как привыкли. Например, подчиняются своему генералу…

Мать Корделия глянула на него с укоризной:

— Не слишком важно, какой мотив привел вас на сторону зла, знаете ли вы о нем, ведаете ли, что служите злу. В конечном итоге, значимо лишь то, что вы обнажили меч, помогая злодеям.

— Конечно, святая мать, — Давид смиренно поклонился. — Меня смущает лишь то, что воины зла, как и воины добра, в большинстве своем — случайные люди.

Поглядел на крестьянские хижины за уничтоженным полем и добавил, ни к кому не обращаясь:

— Как и жертвы…

Извинившись, Давид зашагал в сторону двора, а Эрвин забыл о нем, поскольку на поле боя приехал сам граф Эрроубэк.

Альмерский лорд побеседовал с братом, затем вместе с ним подошел к герцогу. До появления графа полковник Дольф избегал общения с Ориджином и нарочито держался поодаль. Сейчас он приблизился, но глядел куда-то мимо Эрвина, будто тот не существовал. Беседу повел граф:

— Милорд, я ошеломлен случившимся. Мы понесли огромные потери, половина батальона уничтожена.

— Галлард потерял половину полка, причем лучшую. Мы одержали славную победу.

— Она обошлась… ммм… несколько дороже, чем я ожидал.

— На войне такое случается.

— По правде, милорд, я вовсе не ожидал потерь. Согласно плану, мы должны были встретить Векслера мирно, безо всякого боя!

Эрвин пожал плечами:

— План сорвался, граф. Случается и такое.

Эрроубэк потеребил острую бородку.

— Милорд, моего брата слегка смущает то обстоятельство, что вы заранее заняли идеальную позицию для удара по Векслеру.

— Вашего брата смущает то, что я спас его от смерти?.. Приношу свои извинения и клянусь больше так не поступать.

Полковник Дольф вскипел:

— Герцог, вы не случайно засели в том лесу! Вы знали наперед, что генерал нас атакует!

— Не знал, а лишь допускал такую возможность. Я просчитывал разные варианты, в том числе и тот, что среди ваших солдат имеется шпион противника.

— А что, если нет никакого шпиона? Если вы сами, герцог, послали донос Векслеру?! Вы же хотели, чтобы он напал на нас!

Капитан Гордон Сью, бывший подле Эрвина, едва не кинулся на полковника:

— Вы ответите за эти слова! Я вызываю вас на поединок!

— Черта с два! — Взревел Дольф. — Я брат графа, а вы кто такой?!

— Тише, тише, господа!.. — Эрвин и граф в один голос осадили офицеров.

Эрвин сказал Эрроубэку:

— Граф, простите вспыльчивость моего капитана. Пламя битвы еще не остыло в его жилах.

Эрроубэк склонил голову:

— И вы, герцог, простите моего брата. Он слишком расстроен гибелью своих солдат, потому сказал сгоряча, не подумав.

— Понимаю его чувства, — согласился Эрвин. — Гибель подчиненных — горе для полководца.

— Однако, милорд, мы с братом не отказались бы узнать: почему вы заняли именно эту позицию? Откуда знали, что Векслер нападет?

— Повторюсь: я не знал этого. Как завещала Светлая Агата, я просчитал разные варианты. Среди них был и тот, что у Векслера найдется шпион среди ваших дозорных.

Граф скривился:

— Крысы, клопы и шпионы — если заведутся, то никак не избавишься… Что ж, милорд, я найду и повешу этого паразита. А вас поздравляю с победой, милорд.

— Благодарю, — мягко сказал Эрвин. — Простите, что напоминаю: вы обещали мне батальон. Но еще не выступив в поход, ваш батальон сильно уменьшился в числе. Прошу восполнить потери.

У полковника Дольфа глаза полезли из орбит:

— Восполнить потери?! Мои люди погибли за вас! Это ваша война, герцог!..

Граф осадил брата:

— Дольф, ты ошибаешься в своей оценке. Эта война касается всех достойных людей. Милорд, я бы рад помочь, но вы сами понимаете: не могу же я оставить замок без защиты!

— Дайте мне кавалерию. Она все равно не пригодится в случае осады.

— Сколько, милорд?

— Как и было сказано — батальон.

Дольф еще сильнее выпучил глаза, но сумел смолчать. Граф развел руками:

— Совершенно невозможно, милорд. У меня попросту нет столько.

Пожалуй, он не врал. По прикидкам Эрвина, граф сохранил не больше пятисот всадников.

— Дайте всех, кто есть. И в знак крепости нашего союза я прошу, чтобы ваш брат возглавил их.

Дольф тут же надулся от важности:

— Я, конечно, почел бы за честь. Но помимо сказанного выше, меня смущает то, как вы распорядились трофеями. Милорд, вы хотите вернуть все имущество убитых врагов их наследникам?

— Верно. Более того, прошу именно вас, милорды, заняться этим.

— Не кажется ли вам, что мы имеем право на долю трофеев?! Мы пролили много крови в этом бою! Гораздо больше, чем вы.

Эрвин предвидел это требование.

— Господа, рыцари Векслера сражались очень хорошо, а значит, под ними были свежие кони. Очевидно, после ночного марш-броска они сменили лошадей. Этак в миле отсюда — вероятно, за тою рощей — стоит целый табун заводных коней под охраной горстки сквайров. Я уже послал туда отряд. Всех захваченных лошадей я готов отдать вам.

Братья Эрроубэки обменялись удивленными взглядами. От восьмисот до тысячи коней — роскошный улов, поистине королевский!

Граф поклонился Эрвину:

— Милорд, ваша щедрость не знает границ! Я с радостью предоставлю вам отряд кавалерии, а мой брат почтет за честь возглавить его.

— Гм, да, милорд, — пробасил Дольф, — почту за честь.

Полковник Дольф был обидчивым идиотом, Эрвин не отказался бы прогнать его к чертям. Но, оставшись в замке, полковник убедит брата дать Эрвину худших воинов и минимальное снабжение. Если же Дольф встанет во главе отряда, то отряд будет укомплектован как следует.

Гул копыт возвестил возвращение второй роты. Лейтенант Манфрид явился с докладом.

— Генерал Векслер ушел, милорд.

Иного Эрвин и не ждал. Манфрид продолжил доклад очень сухо, всеми силами стараясь, чтобы он не звучал самооправданием:

— Противник наспех устроил засаду, она задержала нас и дала генералу уйти. Но мы вовремя заметили засаду и выиграли бой. Двенадцать альмерцев взято в плен, семь убито. С нашей стороны — четверо раненых.

— Благодарю, лейтенант. Пленных — к остальным, раненых — в лазарет.

Альмерцев избавили от доспехов и присоединили к группе однополчан. Пленные стояли среди поля, вдоль полосы смятой пшеницы, под палящим полуденным солнцем. Без оружия, брони и плащей они выглядели жалко. Мокрые поддоспешники липли к телам, создавая ощущение наготы. У многих не имелось штанов: ножные латы сняли вместе с кожаной подстежкой, засверкали голые волосатые икры. Мечи и доспехи пленных лежали осторонь. Сложенные горками, накрытые белыми плащами они весьма напоминали могилы.

Эрвин поехал вдоль строя альмерцев, чувствуя нечто… Неловкость? Жалость? Это ведь не зажравшиеся путевцы и не подонки майора Бэкфилда. Альмерские дворяне — люди одной с Эрвином породы. Он заметил и несколько агатовцев — родовые черты бросились в глаза. И пару знакомых, коих встречал при дворе: вот этот был в гвардии герцога Айдена, тот — ухлестывал за Аланис. А вот офицер постарше — вполне возможно, он бился еще на Золотой войне, бок о бок с Десмондом Ориджином… Раньше Эрвину казалось, что эта близость пойдет на пользу: рыцари Альмеры легко перейдут на его сторону. О, наивная простота. Славный полк генерала Векслера, цвет альмерской аристократии, разгромлен, унижен и пленен. И эти люди встанут на сторону победителя?..

Он раскрыл было рот, но растерял слова. Проехал несколько шагов, откашлялся. В голове почему-то вертелось: «В большинстве своем, случайные жертвы». Еще думалось: как же не хватает Аланис!

— Гхм… Воины Альмеры…

Скользнул взглядом по лицам пленных: на каждом — угрюмая тоска.

— Я собирался сказать другое, но… Скажу, что думаю. Тьма сожри, вам не повезло. Боги удачи трижды отвернулись от вас. В первый раз — когда генерал Векслер, с коим вы связаны долгом чести, поклялся в верности Галларду Альмера. Во второй — когда Галлард вступил в сделку с Кукловодом, продав душу в обмен на герцогство. И в третий — когда нынешним утром вы пришли на поле битвы позже меня. Ничто из этого не зависело от вас, и потому вам должно быть досадно вдвойне. Вы невольно оказались на стороне тьмы и столь же невольно потерпели поражение.

Многие вперили в него холодные взгляды. Мол, не надо сочувствия, сами знаем, что мы в дерьме. Эрвин продолжил не без труда:

— Я пришел с войском на вашу землю не затем, чтобы покорить ее. Моя цель — свергнуть еретика и узурпатора, который получил титул герцога, заказав убийство собственного брата. Я передаю слово святой матери Корделии, она будет говорить от лица всего Праматеринского капитула.

С чувством постыдного облегчения Эрвин уступил слово. Мать Корделия начала речь — и даже ближние пленники едва услышали слова. Слишком много лет она прослужила Сестрице Смерти, слишком въелась привычка говорить тихо и скорбно. Осознав свой недостаток, священница дала знак монашке-помощнице. Та принялась повторять слова Корделии глубоким и зычным голосом:

— Святая мать говорит: воины Альмеры, вы должны знать, что в Фаунтерре состоялся Вселенский собор обеих Церквей. Святая мать говорит: собор вызвал Галларда Альмера на церковный суд и прервал его полномочия до решения суда. Святая мать говорит: если вы думаете, что служите приарху, а через него Праотцам, то ошибаетесь. Галлард Альмера сейчас не приарх. Он подозревается в краже Предметов из Церкви, а также в сговоре со слугами Темного Идо с целью убийства Айдена Альмера и его детей. Святая мать говорит: поход герцога Ориджина освящен Вселенским собором. Если желаете служить богам — становитесь на сторону герцога!

Пленные выглядели потрясенными. Тут и там в строю послышались шепотки.

Эрвин воспрянул духом и заговорил. Пояснил, что Галлард уличен в союзе с Кукловодом. Эвергард сожжен Перстами Вильгельма, эти же Персты применялись при ограблении усыпальницы Династии. И часть этих самых Перстов дал Кукловоду Галлард Альмера!

С каждым словом он вдохновлялся все больше. Ну же, — думал Эрвин, — давайте! Даже путевцы становились на мою сторону, а тогда я был мятежником! Три сотни кавалерии — сейчас, когда мое войско отстало!..

— Вы зовете нас в вашу армию, милорд? — крикнул кто-то из строя.

— Я не хочу, чтобы вы сражались за Темного Идо. Это позор и бесчестье!

— А если мы откажемся?

— Не вижу причин для отказа. Вы не терпите Галларда так же, как я. Святая Церковь считает его преступником. Нынешним утром мы оказались на разных сторонах, но эту ошибку можно исправить!

По шеренге вновь прошли шепотки. Резко оборвав их, зазвучал мощный голос пожилого офицера. Он лишился знаков отличия вместе с доспехами, но на каменном лице его был написан, по меньшей мере, майорский чин.

— Это невозможно, милорд. Наш полк — регулярный, а не феодальный. Мы клялись исполнять приказы старшего по званию. Встанем на вашу сторону лишь по приказу генерала.

— Ваш генерал сбежал! Позорно сбежал с поля боя, бросив вас на произвол!

Ответа не было.

— Галлард не имеет никакой власти! Не герцог, а узурпатор. Не приарх, а еретик! Вы не обязаны сражаться за него!

Никакого ответа. Даже шепотки утихли.

— Галлард отдал Кукловоду Ульянину Пыль и Персты. Галлард заказал убийство собственного брата. Галлард обвиняет людей в ереси и сжигает на столбах, а сам плюет на заветы Праотцов! Что еще он должен сделать, чтобы вы отвернулись от него?!

И снова — никакого ответа.

Эрвин не знал, что еще сказать. Он думал об Аланис: насколько просто было бы с нею. Она обратила бы альмерцев одной речью, да что там — одною фразой! Проехала бы вдоль строя, полная грации и гнева. Вложила бы все свое пламя в несколько коротких слов — и полк умылся бы слезами раскаяния: «Миледи, простите, что мы сражались не за вас!..» Да, тьма сожри, Аланис во многом была хороша. Жаль, что она выбрала Кукловода.

— Ну же, отвечайте! — В сердцах крикнул Эрвин.

Капитан Гордон Сью, сопровождавший его, не выдержал и рявкнул:

— Отвечайте герцогу, сукины дети!

Привстав в стременах, капитан проревел:

— У нас нет людей, чтобы стеречь вас живыми! Будете упираться — не оставите нам выбора! Даю минуту на решение, тьма сожри!

Некое движение прошло по строю пленных. Солдаты подтянулись, подровняли шеренгу, расправили плечи. Чьи-то взгляды оледенели, в других блеснула не то гордость, не то… радость? Вдруг Эрвин сообразил: угроза гибели не напугала их, а ободрила! Смерть смоет стыд и горечь поражения. Рыцари примут ее, как желанное лекарство.

— Альмера! — крикнул кто-то из задней шеренги. Голос молодой, ломкий.

— Альмера! — повторил десяток голосов.

— Альмера! — грянули хором все триста глоток. — Альмера! Альмера!

— Будьте вы прокляты… — сплюнул Эрвин и крикнул во весь голос: — Пойдите прочь! Вы свободны!

Строй не шелохнулся. Никто не поверил.

— Вы свободны, сожри вас тьма! Позаботьтесь о телах погибших, а потом ступайте на все четыре стороны! Я вас не задерживаю!

— Благодарим, милорд, — отчеканил пожилой майор.

— Мы забираем ваши доспехи, коней и оружие. Несмотря на это, многие из вас снова попрутся на службу. Знайте наперед: тех, кто снова встанет на сторону еретика, при следующей встрече я повешу. А сейчас — разойтись!

На сей раз они все поняли, но шеренги остались стоять. Из строя вышла группа офицеров — седой майор, лейтенант Кейсворт, игравший генерала, и еще пара. Майор отдал несколько приказов, младшие офицеры принялись командовать:

— На первый — второй — третий рассчитайсь! Первые номера — шаг…

Не прошло и пяти минут, как группа пленных сформировала три роты, а те разбились на дюжины. В каждой дюжине был назначен десятник, после чего одна дюжина побежала к лекарским шатрам узнать о раненых, другая отправилась в крестьянские дворы за лопатами, а остальные начали прочесывать поле, собирая трупы. Ни поражение, ни плен, ни внезапная свобода ни на минуту не поколебали дисциплины этих воинов.

Глядя на них, Эрвин поймал себя на мысли: как мы только сумели их победить?..

— Мерзавцы упорствуют в ереси! — Прорычал Гордон Сью. — Мало мы им всыпали, милорд. Позвольте добавить!

— Никак нет.

— Но милорд, они же пойдут назад к генералу!

Эрвин прошил его взглядом:

— Капитан, вы оспариваете приказ?

— Виноват, милорд. Никак нет.

— Свободны.

Прежде, чем капитан удалился, трое иксов подбежали к нему:

— Разрешите обратиться к герцогу.

Эрвин моргнул от удивления: средний из троицы был… альмерцем. Он носил на плечах черный иксовый плащ, но на груди, в раскрыве плаща, виднелся герб со сторожевой башней.

— Милорд, мы поймали шпиона! Альмерец снял плащ с покойного, чтобы притвориться нашим!

— Никак нет, — качнул головой ряженый. — Милорд, я просто хочу на вашу сторону. Вы предлагали встать под ваше знамя — вот, я согласен.

— Почему вы в черном плаще?

— Чтобы свои не прирезали. Они могут не понять, у них присяга, видите ли.

— Кто вы такой?

Альмерец воззрился на Эрвина как будто даже с обидой:

— Ну уж!.. Милорд, вы мне два эфеса задолжали. Карточный долг — долг чести!

Теперь Эрвин вспомнил. Герцога Айдена в Фаунтерре сопровождали два отряда гвардии. Чередовались: одни на вахте, вторые отдыхают, как умеют. Кто к барышням, кто по трактирам, кто за карточный стол. А Эрвин-то тоже не чуждался развлечений…

— Сир Михаэль?

— Так точно!

— Пиковый туз в прикупе?

— Х-ха!

— Почему вы решили перейти ко мне?

— Вы же сами сказали: Галлард — еретик!

— Да, но воинская честь…

— Пф! Милорд, я вам так скажу: Галлард купил Векслера с потрохами. Отсыпал бочку серебра за присягу. А мне зачем служить тому, кто продается, как девка?

Эрвин хмыкнул:

— Остальные этого не знают?

— Генеральский сквайр Малкольм знал. Только заикнулся — его забили кнутами за клевету. Так что я молчал и надеялся: вот бы Праматери послали несчастье этим двум задницам — Галларду с Векслером. Ну, Праматери прислали вас.

— Что ж, добро пожаловать в северное войско, — Эрвин пожал руку Михаэлю. — Капитан Гордон, примите нового бойца.

Михаэль поднял палец:

— Милорд, позвольте заметить, вы чуток поторопились с благородством. Не надо было всех отпускать, а взять и допросить кое-кого.

— У меня остались все ваши раненые.

— А… Ну, нет — так нет… — Михаэль как будто расстроился. — Я-то думал, что пригожусь вам…

— Имеете ценные сведения? Так говорите же, не тяните!

Альмерец потупил взгляд:

— Сведения скверные, боюсь расстроить… Галлард знает, сколько вас. И знает, что подкрепления придут не скоро. Он не собирается сидеть в Эвергарде, а двинет всю армию вам навстречу — десять тысяч мечей.

— Навстречу?

— Да, милорд.

— Он что, уже завершил мобилизацию?

— Никак нет, милорд. Но сместил пункт сбора. Раньше все войска шли к Эвергарду, а теперь движутся к Воронову Перу — это крепость в пятнадцати милях отсюда, прямо на дороге, за лесом. Через два дня все будут там.

Эрвин еще не успел осознать всего смысла, но по лицам Джемиса и Гордона Сью уже уловил: дело дрянь. А Михаэль добавил:

— Это не все, милорд. Я же сказал: новости плохие, не обессудьте. Фарвеи прислали голубей. Они идут к Галларду на помощь.

Звезда-2

Начало июня 1775 г. от Сошествия

Море Мейсона; герцогство Надежда

После такого унижения нельзя снова стать прежней. В годы Лошадиных войн шаваны захватили Алеридан и поглумились над сестрами герцога. Обе наложили на себя руки, не в силах пережить позора. Их хорошо охраняли, сестры не могли добыть не только оружия, но даже веревки. Они откусили себе языки и истекли кровью.

Аланис не была по-настоящему изнасилована, это давало ей некоторое право существовать. Это — а также цель, к которой она шла. Но как можно уважать себя после такого? Как теперь называть свое имя, видеть себя в зеркале, прикасаться к себе? Любое из этих действий вызывает мучительный, сжигающий стыд. Как дальше жить в мире, если рухнуло все, что давало опору? Ни титул, ни род, ни гордость, ни твердость характера не спасли от грубых мужицких рук. Рухнула вся защита. В любой час может явиться кто-нибудь — и взять тебя, как грязную уличную шлюху. Жизнь сломалась невозвратно. Прежнюю себя уже не вернуть!

Так думала Аланис Альмера первой ночью на корабле.

Спустя неделю она едва могла вспомнить эпизод, породивший эти мысли.

Покинув дельту Ханая, Пауль направил судно в море Мейсона. Порт Маренго с императорским военным флотом остался в десятках миль справа, Морровинд с купцами и рыболовами — слева. Корабль шел на юго-юго-восток, в сторону Леонгарда, насколько могла судить Аланис.

Первую ночь им везло — попутный ветер наполнял парус, умеренные волны щадили суденышко. Оно развило неплохую скорость, миновало Вильгельмовы острова и вышло в открытое море. Пауль велел не зажигать огней, и несколько встречных судов попросту не заметили лодчонку.

Но затем ветер начал шалить. Капризный, как избалованная девка, он дул порывами то с юга, то с запада. Судно — тупоносое, формой похожее на башмак, не рассчитанное на высокую волну — лавировало слишком неуклюже. Идти под парусом удавалось, но медленно. Пауль решил, что на веслах будет быстрее, и приказал матросам грести. Непрерывно.

День и ночь.

Гребцам не давали времени ни на сон, ни на отдых. Если кто-нибудь падал от усталости, его подменял солдат бригады — на час, не более. Если кто-то из команды проявлял недовольство, ему выкалывали глаз.

То было очень эффективное наказание. Лишившись глаза, человек может грести с прежнею силой, а старается вдвое лучше — поскольку боится потерять второй. Те же, кто провинился дважды и ослеп на оба глаза, старались еще лучше зрячих: ведь уже не имели права на ошибку. Следующей ступенью наказания была смерть.

Пятеро солдат следили за матросами. Командир вахты сидел на носу, отбивал такт и держал наготове Перст Вильгельма — на случай бунта. Четверо остальных прохаживались между скамьями, следили, чтобы каждый гребец работал в полную силу. Кто-нибудь из солдат всегда имел при себе шило. Ослепление производилось шилом, а не кинжалом. Кинжал имеет длинный клинок и, если жертва дернется, может поразить мозг. А это — нежелательный расход ресурса, ведь гребцов не так уж много. Чтобы никто из них не надумал выпрыгнуть за борт, матросов привязали к веслам. Двое воспротивились этому: напали на солдата и попытались задушить. Минутой позже они все-таки были привязаны, но уже слепыми.

Первый день матросы гребли исправно — кому охота лишиться зрения! Ночью начала сказываться усталость. И — жажда. Судно было создано, чтобы ходить по реке, на нем имелось только две бочки с пресной водою. Пауль жестко ограничил потребление воды: солдатам — четыре пинты в сутки, матросам — три. Это вызвало ропот — и пару выколотых глаз. И ночью, и следующим днем корабль с прежней скоростью шел на юго-восток.

Пятерка солдат-надзирателей регулярно сменялась, матросы на веслах — нет. Единственной уважительной причиной, чтобы перестать грести, был обморок. Когда какой-нибудь матрос падал без чувств, солдат с помощью шила проверял — не играет ли. Гребцу протыкали щеку, он не дергался и не издавал звука — значит, все взаправду. Его отвязывали и бросали на палубу. Солдат бригады занимал место у весла — до тех пор, пока обморочный не начинал шевелиться. День и ночь командир вахты выстукивал один и тот же ритм, без поблажек. К середине вторых суток каждый матрос на борту лишился хотя бы одного глаза.

Первое время Аланис не было дела до гребцов. Мучительный стыд, а также слабость от потери крови делали ее глухой ко всему вокруг. Но пришел час, когда она заметила происходящее.

Конечно, она умела рассматривать людей как ресурс. Богатство и величие Дома Альмера, роскошь дворцов, высота крепостных стен — все в конечном итоге оплачено человеческими жизнями. Ни Аланис, ни кто-либо из ее рода не заблуждался на сей счет. Отец учил ее расходовать людской ресурс разумно: чем дольше проживет скотинка — тем больше проку принесет. Крестьяне, как и волы, предназначены пахать. Любить их не нужно, но стоит беречь — чтобы вспахали как можно больше.

На этой лодке дело обстояло иначе. Сравнение с тягловым скотом здесь никак не годилось. Лодка была печью, матросы — дровами. Одноразовым ресурсом, который в ходе применения будет истрачен. Пауль сжигал их без малейшей экономии.

Не жалость или сострадание, или что-либо подобное… Но ей стало дурно от этой картины. Она сказала Паулю:

— Командир, дайте им поспать.

— Зачем?

— Если будут отдыхать, то дольше прослужат.

— До Леонгарда их хватит. Я рассчитал.

Однако Пауль ошибся — он не учел перемены погоды. На третьи сутки случился шторм.

Сначала ветер сменился на попутный, и полуживые матросы с надеждой подняли головы: пойдем под парусом?.. Однако ветер быстро усилился, темные тучи заволокли небо. Молния вспорола горизонт, громыхнул гром. Гребни волн покрылись белыми барашками, вода обрела цвет черненого железа. А затем — началось.

Волны лупили, будто молот. Захлестывали палубу, сбивали с ног. Судно скрипело и стонало под ударами, неуклюже зарывалось носом, черпало воду. Не успевало вынырнуть, как получало новый удар. Доски трещали так, что казалось, лохань вот-вот переломится надвое. Команда изо всех сил держала ее носом к волнам. Удар такой силы, полученный в борт, опрокинет и потопит их. Беда была в том, что судно очень плохо слушалось штурвала: валы поднимали его над водой, руль обнажался и становился бесполезен.

— Рулите веслами! — Командовал Бурый. — Левые — в воду! Ррраз! Левые — ррраз! Сушим!.. Прравые — в воду!..

Веслам доводилось несладко. Волны вырывали их из рук гребцов, сталкивали лопастями, крушили друг о друга. Но, отталкиваясь веслами то с левого, то с правого борта, лодка кое-как держалась против ветра.

Аланис по звукам судила о происходящем. Сидя в своей каюте, она видела немногое, но звуков хватало, чтобы представить идову тьму на палубе.

— Воды по колено! Черрпаем! Швея, Череп, Мел — ведррра…

Приказы заглушал скрип досок и грохот волн, и барабанный стук ливня. Поверх всего гремели дикие раскаты грома.

— Верревкууу! Кабана смыло!..

— Палец — к штурвалу!

Треск, грохот, гром…

Аланис разулась и подкатала до колен капитанские штаны.

— Помоги мне, Светлая Агата.

Распахнула дверь и вышла на палубу.

Ливень ударил с такой силой, что она ослепла и задохнулась. С трудом устояла на ногах, за миг промокла до нитки. Продрала глаза, прикрыла ладонью от струй дождя, кое-как рассмотрела корабль.

Вода волнами ходила по палубе. Несколько солдат бригады вычерпывали ее. Гребцы под управлением Бурого держали корабль против ветра:

— Левые — суши! Пррравые — ррраз! И — ррраз!

Пауль стоял у мачты, привязанный к ней. Но остальные бойцы бригады привязаны не были — веревки истратились на гребцов. При ударах солдаты цеплялись за все, что подворачивалось под руку. Каждый на борту, кто имел глаза, смотрел вперед — встречал волны. Никто не видел, как Аланис вышла из кормовой каюты. Обеими руками цепляясь за поручни, она стала подниматься на ют. Ступени заливала вода, Аланис дважды поскальзывалась, падала на колени. Но все же дошла до верха, когда над палубой разнесся треск дерева и тут же — истошный крик. Она взглянула. Одно из весел по левому борту болталось, как щепка: волна сломала его пополам. А обломок вывернулся из рук гребца и ударил его прямо в лицо. Матрос закрывал лицо руками, из-под которых лилась кровь. Он выл, другие смотрели.

— Дерржать! — Заорал Бурый. — Левые — ррраз!

Но матросы, испуганные криком, пропустили волну. Удар пришелся под углом, судно накренилось, палуба вылетела из-под ног Аланис. Она повисла на поручнях, ища взглядом…

На юте имелось рулевое колесо под навесом от непогоды. Навес уже был сломан и смыт, остались четыре столбика, на которых он держался прежде. Между столбиков стоял у штурвала Палец. Когда судно легло под ударом, он вцепился в колесо и устоял на ногах. Аланис выпустила поручни — и полетела через ют. Стукнулась о столбик, оказалась за спиной Пальца, схватилась за его ремень.

— Ты чего здесь?! Пошла вон!

От натуги она скрежетнула зубами. Подтянулась на левой руке, придвинулась к Пальцу, правой вытащила у него из ножен кинжал.

— Сука!

Его никто не услышал: новая волна ударила прямо в борт. Судно завалилось набок. Палец повис на штурвале, Аланис — на нем. Босой ногой нашарила столбик, уперлась — и ударила клинком. Все побелело во вспышке молнии. Кинжал, вошедший по рукоять. Спина Пальца, выгнутая от боли. Руки на штурвале мертвой хваткой. Он не мог ничего. Разожмет руку — умрет, закричит — никто не услышит. Возможно, он и кричал. Аланис выдернула нож и ударила снова, наискось, целя в почку. Тело солдата от напряжения стало твердым, как железо. Потом обмякло и оторвалось от рулевого колеса. Он соскользнул по мокрой палубе и исчез за бортом. Аланис упала на столбик, змеею обвилась вокруг него. В недолгой передышке между волнами корабль начал выравниваться. Она нащупала палубу, встала потверже, крикнула:

— Пальца смыло! У штурвала никого!

— Муха — к штурвалу! — немедленно отозвался Пауль.

Затем обернулся, посмотрел на нее.

— Волна идет. Бери штурвал!

— Я?..

А кто еще? Муха карабкался по ступеням, то и дело поскальзываясь. Он доберется не сразу, а волна — вот, рукой подать!

— Левые — ррраз! Левые — ррраз!.. — понукал гребцов Бурый. Лодка разворачивалась носом к волне, но — недостаточно быстро.

Аланис схватила рулевое колесо. Искрой мигнула заманчивая мысль: крутануть в другую сторону, подставить борт волне. Кануть на дно вместе со всеми подонками. Те сестры герцога так бы и сделали, если б могли… Однако путь нужно пройти до конца.

Она всем весом налегла на штурвал. Удар был силен, но гораздо легче предыдущего. Аланис устояла на ногах.

— На кой ты здесь?! — Заорал Муха. — В каюту!

Отнял у нее штурвал, уставился на собственные руки:

— Что за черт! Колесо в крови!

— У меня швы разошлись, — Аланис показала трехпалую ладонь. Кровь вовсю текла из обрубков.

— В каюту, живо!

Аланис забинтовала ладонь. Переоделась, что было непросто при такой качке. Перевязала руку наново — прошлые бинты успели насквозь пропитаться кровью. И позволила себе ощутить нечто вроде радости.

Ее злое торжество длилось недолго: ровно до той минуты, когда кончился шторм. Пауль построил всех на палубе и сосчитал потери. Одному матросу веслом размозжило лицевые кости, Пауль прикончил его. Другому вывихнуло руку, но он поклялся, что сможет грести и одной рукой, сможет даже корпусом — только к веслу привяжите. Трех солдат бригады смыло за борт. Четвертый — Череп — так ударился о мачту, что переломал ребра. Но все это были мелочи.

Обшивка правого борта разошлась и дала течь. Трюм быстро наполнялся водой.

— До Леонгарда пятнадцать миль. Дойдем, — сказал Пауль. — Матросы — весла. Бурый — следить, Муха — штурвал, остальные — черпать.

Никто не верил, что дырявая лохань выдержит пятнадцать миль. Но никто и не подумал о возражениях. Полумертвые матросы выжали из себя последние соки и начали грести. Бурый застучал такт, Пауль лично зашагал меж гребцов с шилом за поясом. Солдаты бригады нырнули в трюм. Аланис спряталась в каюте. От перенапряжения и потери крови ее колотил озноб. Трудно было стоять на ногах. Она шлепнулась на койку и долго смотрела в кормовое окно. Волны улеглись, беззаботная лазурная вода искрилась под солнцем. Тучи унеслись на юг, и ничто уже не напоминало недавний идов котел. Кроме одного: скорости судна. Теперь оно шло медленно, тяжело, неуклюже, будто утюг в руках горничной-неумехи. Пятнадцать миль займут целый день, а то и ночь. Нет, так долго — не продержаться.

Внезапный страх накрыл ее при мысли о смерти. Прежде Аланис не была трусихой, но сейчас ощутила себя хрупкой, изломанной, жалкой. Смерть как будто становится сильнее, когда сама ты — настолько слаба. И очень жаль — аж до слез жаль: не вернуть уже Альмеру. Не пройти путь до конца. Подохнуть ничтожной калекой.

Аланис взяла было пудреницу, когда ее позвали.

Пауль встретил неясным блеклым взглядом из-под век. Он часто смотрел вот так тускло, будто в глазницах — стекляшки вместо глаз.

— Что ты делала на палубе?

Нельзя врать Паулю, это она усвоила. Но если пройти в шаге от правды…

— Хотела увидеть чью-нибудь смерть.

— Имела предпочтения?

— Да, командир. Солдата бригады. Как дохнут матросы, я уже видела.

— Насладилась?

— Вполне.

Теперь он может спросить: «Ты убила Пальца?» — и она, вероятно, не сумеет солгать. Тогда он выколет ей глаза — что, в сущности, не так уж важно, если все равно скоро на Звезду.

Но он не спросил, а приказал:

— Иди в трюм, черпай.

Воздух в трюме был сыр, тяжел и удушлив. Казалось, вдыхаешь кислое вино из бочки. Воды стояло по пояс, в ней колыхались грязь и помет. На ящиках выше уровня воды теснились крысы, одна плавала кверху брюхом. Ведрами, котелками, мисками солдаты наливали воду в бочки, затем выкатывали на палубу и опорожняли за борт. Аланис взяла миску и принялась за работу. Шло медленно: ее шатало, приходилось держаться за бочку одной рукой.

— Быстрее, — поторопил ее кто-то.

Она стала работать быстрее.

Время то ли ползло, то ли летело. Миновал час или четверть — не понять. Зато легко было заметить уровень воды: она прибывала. Поднялась на дюйм, второй, третий. Достала до ребер, а Аланис-то отнюдь не мала ростом. Крысы с ящичных островков тревожно следили за водою.

— Не дойдем, — сказал Швея.

То были единственные слова за последний дюйм. Механически черпая воду, дрожа от лихорадки, роняя капли крови с обрубков пальцев, Аланис вдруг ощутила уверенность: нет, сегодня я не умру. В трюме речного корыта, по пояс в воде с крысиным пометом, среди подонков и бандитов — нет уж. Это слишком жалкая участь. Светлая Агата не допустит такого!

Тогда сверху раздался крик Бурого:

— Судно встречным курсом!

То была шхуна — по всей видимости, купеческая. На флагах перья и мечи — подданные Короны. Шла из Леонгарда на северо-восток, в Маренго или Руайльд.

— Поднять двуцветный, — приказал Пауль.

Черно-белый флаг во всех морях мира означает одно: просьбу о помощи. Шхуна заметила их и пошла на сближение. Пауль позволил гребцам бросить весла, а солдат бригады вызвал из трюма наверх:

— Как только пришвартуются, берем.

Аланис вспомнила тот день, когда они с Джоакином отняли у путников коней. Сейчас снова предстоит реквизировать транспорт, однако налицо ряд отличий. Это не альмерская шхуна, и Аланис не имеет на нее прав. На пальце больше нет рубинового перстня, да он бы и не покрыл стоимость корабля. А кроме того, Аланис и Джоакин никому не выкалывали глаз.

Шхуна подошла на сотню ярдов. Матросы убрали половину парусов, судно замедлило ход. Капитан и несколько мужчин — как на подбор круглолицых и пузатых — с любопытством разглядывали полузатопленную лохань. С такой дистанции не понять выражения лиц, но Аланис была уверена: на круглых мордах написана брезгливость. Дрянное мелкое суденышко зачем-то выперлось в открытое море. На борту, видать, не просто бедняки, а — нищие бедняки. Стоит ли спасать их?..

Мужик в берете — боцман со шхуны — басовито крикнул в рупор:

— Кто такие?!

— Гвардия ее величества, — ответил Пауль. — Терпим бедствие!

Что надоумило того гребца?.. Обе его глазницы были пусты, новый проступок — смерть. Может, к ней он и стремился. Может, не хотел жить, не видя моря.

— Тут пираты! Бейте их!!

Пауль схватил его за голову и одним рывком свернул шею.

А капитан шхуны обомлел от испуга — отшатнулся от поручней, заголосил, размахивая руками:

— Право руля! Уходим!

Шхуна круто взяла на запад. Только два паруса наполнялись ветром, судно шло медленно, потеряв еще скорости на повороте.

— Догнать, — приказал Пауль.

— Виноват, командир, — ответил Бурый.

Он даже не начал отбивать ритм. Лохань сидела в воде так глубоко, что не развила бы и узла скорости.

А капитан торговый шхуны дико размахивал руками, боцман орал в рупор, матросы живо поднимали паруса. Кто мог подумать, что шхуна станет убегать! Но это случилось, и догнать ее вряд ли получится.

— Отставить погоню, — сказал Пауль.

Вышел на нос, закатал рукава, обнажив Персты Вильгельма на предплечьях. Согнул левую руку в локте и положил на нее правую, как на упор. Перст Вильгельма издал тихий посвист. Кормовая надстройка шхуны треснула по центру, будто ее рубанули топором.

— Сдавайтесь! — прокричал Пауль.

Они либо не слышали, либо одурели от ужаса. Шхуна удалялась полным ходом.

Пауль прицелился, оружие издало свист. Бизань-мачта хрустнула и, разрывая снасти, грянулась за борт.

— Сдавайтесь!

Никакой реакции. Бегут барашки от киля, волочатся по воде обрывки снастей.

Пауль выстрелил снова. Грот-мачта треснула и, простояв еще миг, начала валиться. Со звоном тетивы лопнули снасти, хрустнула рея, паруса затрепыхались, как белье на ветру. Грот-мачта рухнула не за борт, а прямо вдоль шхуны, круша палубные постройки, сдирая паруса с фок-мачты — последней уцелевшей.

— Теперь не уйдут, командир, — сказал Бурый.

Пауль помедлил, рассматривая шхуну поверх Перста. Прикинул, полезным ли будет судно, лишенное большинства парусов. И дал себе отрицательный ответ.

Раздался свист — с кормы брызнули щепки, осколки стекол. Еще свист, еще один. Невидимый клинок врубался в корму, раскалывая балки. Третий выстрел отрубил руль, и шхуну стало разворачивать боком. Пауль подождал, пока борт полностью откроется обстрелу. Свист — в середине борта возникла трещина. Следующий выстрел углубил ее, следующий — довел до ватерлинии.

Пауль опустил руку с Перстом и некоторое время наблюдал, как моряки шхуны спускают на воду шлюпки. Приказал:

— Перехват.

Впрочем, Муха уже и сам правил к ближайшей из шлюпок. Гребцов шлюпки гнал вперед смертельный ужас. Корыто, полное воды, отстало бы от них, однако Пауль прицелился в доску на воде недалеко от шлюпки — и одним выстрелом переломил его.

— Суши весла!

Тем же способом он остановил еще одну шлюпку. Бурый бросил веревки гребцам в лодках:

— Подняться на борт.

Никто не думал сопротивляться. Страх довел людей до полного безволия. Поднялись, скучились, прячась за спины друг другу.

— В трюм.

Загнав их под палубу, Пауль захлопнул люк.

— Бригада, покинуть корабль.

Считая Аланис, бригада состояла теперь из девятнадцати человек. Они легко поместились в две шлюпки, прихватив с собой остатки пищи и пресной воды.

— А как же мы?.. — робко спросил кто-то из матросов. Ответ не требовался — все ведь ясно.

Обе шлюпки отчалили и взяли курс на восток. Солдаты бригады бодро налегли на весла. Аланис смотрела назад, желая узнать: как долго два судна продержатся на плаву? Не прошло и часа, как оба скрылись под водой.

Утром они причалили к берегу Надежды. За узкою полоской пляжа и цепью прибрежных холмов начиналась пустыня — королевство дюн на много миль вокруг. Румяное солнце еще только поднималось над горизонтом, но песок уже начинал зловеще искриться. Будто намекал: попробуйте, дождитесь полудня.

Изучив карту, Бурый сказал:

— Леонгард в пяти милях к югу от нас. Можно успеть до жары.

Пауль ответил:

— Мы не пойдем в Леонгард. Наша цель — Рейс.

Аланис — еще вялая, измученная ночью в шлюпке — встрепенулась от этих слов. Как — Рейс? Он же на западе Полариса. Чтобы попасть туда, нужно пересечь пустыню!

Аланис многое знала о Надежде, ведь то был главный конкурент Дома Альмера. Несколько поколений предков Аланис сражались с южными соседями и на торговых рынках, и в зале Палаты, и на ратном поле. Изучая земли Полариса, юная герцогиня в первую очередь читала о Надежде, как требовал отец. А в Фаунтерре среди ее ухажеров попалось двое из Надежды. Они много болтали о родной земле, Аланис запоминала: врага нужно знать досконально.

Чтобы создать пустыню Надежды, боги применили два орудия. Одним была жара и сухость, а вторым, более опасным, — почва. Здешний песок содержит примеси, придающие ему особый сиреневый оттенок. Эти примеси — ядовиты. Даже там, где имеется влага, ни один кустик или пучок травы не сможет пустить корни, ни одно животное не найдет пропитания. Пески Надежды не терпят жизни на своих просторах.

Пустынный яд не так силен, чтобы убивать сквозь кожу. Даже щепотка песка, случайно проглоченная путником, не причинит вреда. Но песчаная буря, при которой крупицы могут попасть в легкие, представляет серьезную опасность. Еще хуже — стоячая вода. Пустынные родники обычно слабы, они сочатся сквозь песок, образуя лужи или крохотные озерца. Если вода в такой луже стоит давно, она успевает вобрать столько песчаного яда, что убивает с одной кружки или даже с нескольких глотков. Найти воду в пустыне — само по себе трудная задача. Найти воду в Надежде — к тому же, смертельный риск. Однажды Аланис видела карту: поверх мертвого простора песка лежала целая паутина тонких ломаных линий. То были проходимые маршруты — от родника к роднику, от лужи к луже. У каждого узла паутины стояло число — количество людей, которых сможет напоить этот источник. Число колебалось от единиц до сотни. Кроме числа, возле многих родников имелся крестик. Он означал: стоячая вода, ядовита, пить нельзя, пока не вычерпаешь до дна и не дождешься свежей. Та карта стоила огромных денег — Аланис поразилась, узнав цену. И даже ею не смог бы воспользоваться простой путник: очень сложно держать направление в пустыне, где нет ориентиров, а дюны — все на одно лицо. Пауль не имел такой карты. Он держал в руках обычную, типографскую, изданную министерством путей.

— Виновата, — сказала Аланис, — мы не сможем пересечь пески.

Пауль не глянул на нее.

— Кто не сможет, тот умрет.

— Тогда умрем мы все. У нас нет ни проводника, ни карты маршрутов. А сейчас июнь — худший месяц в пустыне.

Он помедлил, будто прикидывая, не наказать ли Аланис. Она добавила:

— Если вы надеетесь на лошадей, то их можно добыть лишь в крупном городе, где нам вряд ли будут рады. И в сравнении с людьми они пьют впятеро больше воды.

Похоже, ее слова чем-то понравились командиру. Он снизошел до пояснений — указал на цепочку столбов, бегущую с севера на юг вдоль побережья:

— Мы поедем поездом.

На сей раз вмешался Бурый:

— Виноват, командир. Этот путь ведет из Маренго в Леонгард.

— Не этим поездом, другим. — Пауль ткнул пальцем в карту. — Направление — юго-запад, семь часов. До точки тринадцать миль. Бегом марш.

Пара часов бега при той подготовке, какую имели солдаты бригады, не составляли никакой проблемы. Да и Аланис без особого труда одолела бы расстояние, будь она здорова и свежа. Но уже через милю усталость и кровопотеря напомнили о себе. Дыхание сбилось, в боку закололо, перед глазами поплыли круги. Она потеряла ритм и начала отставать от бригады.

— Быстрее, — приказал Пауль.

Она выжала из себя все, что смогла. Не от страха перед командиром, но ради самоуважения: я — не слабачка! Но спустя еще милю Аланис шлепнулась на песок. Пауль подошел к ней, окинул невыразительным взглядом.

— Бежала сколько могла, — сказала Аланис. — Теперь не могу.

— Шкура, Камень, Гвоздь — нести ее по очереди. Смена раз в полмили.

Высокий солдат по кличке Шкура закинул Аланис себе на плечо. Перед тем она поправила сумочку на поясе и потуже затянула ремень. Содержимое сумочки теперь было всем ее имуществом. Аланис не простила бы себе потерю.

Перекидывая герцогиню с плеча на плечо, как мешок муки, отряд продолжил движение. Аланис сполна оценила выносливость солдат: тот, кто нес ее, почти не сбавлял хода и не сбивался с дыхания. Даже когда солнце начало припекать, солдаты лишь сделали короткий привал, выпили по кружке воды — и вновь двинулись в путь.

За два с половиной часа они обогнули портовый город Леонгард и вышли к западной ветке рельсовой дороги, ведущей в Сердце Света. Пауль остановил отряд на невысоком холме возле путей. Двое разведчиков заняли вершину холма, остальная бригада разместилась на тыльном склоне, невидимая из поезда. С позволения Пауля все уселись, достали харчи и фляги, принялись жевать.

В очередной раз Аланис подивилась этим солдатам. Железная дисциплина, как в лучших подразделениях отцовской армии. В присутствии командира — ни одного лишнего слова, ни шуточки, ни смешка. Подготовка — выше всяких похвал: после ночи на веслах и тринадцати миль бегом никто не пыхтит, не задыхается, отряд вполне способен к бою. Воинское мастерство Аланис не могла оценить, но видела, как убивали и ослепляли матросов. Движения солдат были точны и скупы, призваны достичь цели кратчайшим путем, без лишней затраты сил. Она полагала, что даже без Перстов, с обычными копьями в руках эти воины представляли грозную силу.

Но в то же время — что это за люди? Лица их — грубы, просты, некрасивы, часто испорчены шрамами. Не лица, а морды или рыла. Речь — примитивна до вульгарности, даже слуги в хорошем доме так не говорят. Повадки — невыразительны, без никакого колорита, и это тоже странно. Даже простой люд, служа в армии — в стрелковых ротах, например, — обрастает привычками, ритуалами, характерными жестами. Например, лучники показывают три пальца в знак приветствия, пикинеры любят хрустеть костяшками, сквайры «забывают» воинские звания, любому офицеру говорят «сир», а генералу — «милорд». Сквайры вообще много всякого говорят, уж этой братии Аланис навидалась вдоволь. Но воины бригады не были ни сквайрами, ни лучниками, ни пикинерами. Они не имели никакой общей привычки, отличающей их. Кто же они? Откуда взялись?

— Состав идет, — доложил разведчик с вершины холма.

Пауль поднялся посмотреть — и молча вернулся, сел на место. Постукивая колесами, поезд мирно прошел мимо.

Размышления Аланис вели к единственной догадке. Эти парни — разбойники и бандиты, набранные не в трущобах, а на каторгах. Если бы Кукловод нанял преуспевающую банду, она была бы разухабистой, веселой, полной воровского гонора. Таких людей Аланис тоже знавала — некогда отец познакомил ее с хозяевами «сумрачного Алеридана». Но бандитам Кукловода однажды не повезло загреметь на каторгу. Там из них выбили весь лишний гонор, стерли индивидуальность, научили дисциплине, выносливости, скупости слов и движений. Затем Кукловод с Паулем освободили их и отшлифовали. Дали в руки Персты, велели убивать. Много и часто, гораздо больше, чем нужно, чтобы избавиться от страха перед Предметами. Убивать до тех пор, пока…

— Состав идет!

Пауль взошел на вершину, присмотрелся к поезду — и отдал приказ.

Четверка солдат под командованьем Бурого сбежала с холма наперерез поезду. Когда тягач поравнялся с ними, они прыгнули и зацепились за поручни, подтянулись, влезли на балкон. Обнажив кинжалы, скрылись в кабине. Поезд прошел еще ярдов триста — и начал тормозить. Вся бригада уже была на ногах. Когда вагоны остановились, Пауль скомандовал:

— Зачистить состав.

И вот о событиях, меняющих жизнь. Аланис видала очень многое, чего не стоит видеть девушке. Дуэли насмерть, казни и расправы, кровавые сражения. Рыдающих раненых, вспоротые брюха, оторванные головы. Сожженные тела отца и брата. Вряд ли убийство, хоть сколь угодно жестокое, могло напугать ее.

Но то, что произошло в поезде, и не было убийством. Ни штурмом, ни сражением, ни казнью, ни пыткой. Ни одно человеческое слово не подходило для описания… этого.

Солдаты бригады шли из вагона в вагон, из купе в купе — и очищали их от всего, что дышит. Монотонными движениями дворника выметали, выскребали всякую жизнь. Благородные дамы, красивые девицы, детишки, младенцы в пеленках… Ни разу, ни над кем солдаты не испытали сомнений. Ни один крик, ни одна мольба не заставили их хотя бы моргнуть. С тем же успехом грязь на сапоге могла бы умолять, чтоб ее не смывали.

Аланис шла следом за солдатами. Так ей приказали, и она не посмела ослушаться. В одном, втором, десятом, двадцатом купе она видела… Сначала она чувствовала гнев и ненависть: как вы можете, мерзавцы?! Это же простые пассажиры, они не представляют опасности, можно было просто разогнать! Потом — ужас. Младенец, вскрытый поперек животика… Пара стариков с разрубленными шеями. В обнимку, будто защищали друг друга… Мальчишка без глаза, кровь и вещество мозга растеклись по лицу… Собачка. Холодная тьма, даже собачку!.. Потом вместо ужаса пришла тошнота. Кровь и смрад, из вагона в вагон, из купе в купе. Скотобойня, мерзость, кошмар, сбежать. Разбить любое окно — и прочь. Не смочь больше, не вытерпеть, дрогнуть, струсить. Как можно вытерпеть такое!

Но она не сбежала. Шла и шла, и шла, завороженная. Ее душа уже не могла вместить это количество кошмара — и обрела спасение, вывернув мир наизнанку. В поезде девятнадцать живых человек и три сотни трупов. Похоже, мертвецы — это норма, а живые — отклонение, больные уроды. Кровь, мозги, внутренности — не грязь, а чистота. Свобода от признаков жизни. Все вагоны этого состава идеально вычищены, смерть достигла полного торжества. Никто не нарушает идиллию — ни младенец, ни даже собачка. Если бы выжил хоть кто-то, он бы стал кричать, рыдать, бояться, мучиться. Но этого нет — здесь абсолютно, торжественно чисто. Проходя последний вагон, Аланис чувствовала только одно: стыд. Стыд за то, что она жива.

Вся бригада собралась в тягаче.

Пауль спросил, пробовал ли кто-то бежать. Солдаты доложили: не сбежал никто. Тех, кто выпрыгнул, расстреляли Перстами.

Пауль приказал убрать трупы снаружи. Засыпать песком либо втащить в поезд, смотря что быстрее. Десяток солдат занялись этим.

Пауль взглянул на белых от страха машинистов, привязанных к креслам в тягаче:

— Нам нужно в Сердце Света.

И добавил шутку:

— Только билетов у нас нет. Можно, поедем зайцами?

Искра-3

Начало июня 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра

Леди Валери Грейсенд ест неторопливо: отрежет крохотный кусочек, быстренько прожует — и надолго отложит приборы. Поглаживая выпуклый животик, заведет очередную речь:

— С того дня, как боги даровали мне чудо новой жизни, я испытываю дивные и прекрасные чувства. Во мне горит священный огонек, озаряя мои дни светом радости и надежды. Все вокруг изменяется под этим светом. То, что прежде расстраивало, теперь кажется неважным и мелким. Острые, злые слова больше не задевают меня. Обида и гнев больше не посещают душу. Я смотрю на все глазами, полными света, и мой взгляд развеивает тьму. Это так удивительно, не правда ли, ваше величество?

Минерва Джемма Алессандра, временная правительница Империи, внемлет речам леди Грейсенд. Орудует ножом и вилкой с глубокой заинтересованностью на лице, в нужные моменты вставляет: «Как я понимаю вас, миледи», или напротив: «Невероятно, в голове не укладывается» — смотря, чего требует ситуация.

— Поистине удивительно, миледи. В голове не укладывается.

— Ваше величество, я сама не могла этого понять! Ведь мир так зол и жесток, как же я могу не замечать всех его недостатков? Но потом понимание пришло. Нерожденное дитя — это создание богов, они оберегают его, окружая аурой защиты и заботы. Мы с ним, — ладони Валери ложатся на живот, — одновременно находимся и в нашем мире, и вне его. Мы стоим в проеме тех врат, через которые в подлунный мир приходят души будущих людей!

— Невероятно. Просто не могу себе представить.

— О, позвольте, объясню вам! Святая Праматерь Софья за ручку приводит в наш мир душу ребенка и отдает ее под опеку материнской души. Вот сейчас — то самое время, когда мы вместе держим ребеночка за руки: я — за одну, а Софья — за другую. Так через душу младенца мне передается божественный свет.

— Как я понимаю вас, миледи…

Владычица пьет чистую воду из прозрачного стакана, нанося удар по своей крепнущей репутации пьянчуги. Владычица одета в строгое лазурное платье с высоким воротом — неудобное и жаркое, но напоминающее офицерский мундир. Ее величество готовилась к беседе с генералом Серебряным Лисом, командующим верного Короне искрового корпуса. Сейчас генерал сидит через стол от нее, и момент идеален, чтобы прервать излияния Валери, заговорить самой. Однако Минерва тянет время, нечто мешает ей раскрыть рот.

— Это огромная ответственность, ваше величество! — изрекает Валери.

— Что именно? Правильный подбор слов на переговорах?..

— Простите?.. Нет же, я веду речь о младенце! Святая Софья вручает мне крохотную душу и словно говорит: «Гляди, как она чиста, прекрасна, священна! Сделай все, чтобы грязь и боль этого мира не коснулись ее!» Пока душа так мала и ранима, я должна стать надежной защитой, броней, окружающей ее. И мой любимый муж поможет в этом. Мы сделаем детство ребенка безмятежною сказкой, чтобы душа не очерствела, не покрылась рубцами и шрамами, не ожесточилась. Вот в чем ответственность, ваше величество!

— О, теперь я прекрасно понимаю.

По лицам видно: Серебряный Лис и леди Лейла, и лейтенант Шаттэрхенд испытывают неловкость. Валери говорит пугающе много, это весьма бестактно в присутствие владычицы. В стенах Малой Чайной дворянин лишь тогда может разразиться длинной речью, если сам император повелел ему. Однако Минерва почему-то не прерывает словесного потока, и окрыленная Валери летит на всех парусах.

— Всякую свободную минуту, ваше величество, я готовлюсь стать ответственной матерью. Перечла все труды Величавой Софьи, ознакомилась с книгами Праматери Эмилии и Праотца Джозефа, которые также давали советы по воспитанию детей. Каждый день беседую со своим духовным наставником — святым отцом Бартоломью. Мы обсуждаем любые ситуации, которые могут сложиться. Если младенец будет плакать слишком часто, если я не смогу понять его желания, если после родов я стану вялой и слабой — как мне давать ребеночку достаточно любви? С помощью отца Бартоломью и священных текстов я нахожу правильные решения.

Ее величество соглашается: найти правильное решение — очень важно. Например, решить, как повести беседу. Серебряный Лис — человек с тройной лояльностью. Служит и Минерве, и тайному ордену, и рад бы служить Адриану, коль скоро тот воскрес. Любой северный лорд на месте Миры давно бросил бы генерала в темницу. Но ей-то не следует быть переборчивой. Серебряный Лис — это три искровых полка, самое крупное соединение из доступных Минерве. С их помощью, несмотря на двуличье генерала, можно решать многие задачи.

— Я уже позаботилась и раздала все распоряжения относительно детской комнаты, колыбельки, набора одежды и пеленок. Знаете, ваше величество, заказывать мебель и платье для ребеночка — это очень вдохновляющее дело! Как будто я собственными руками строю будущее счастье!

— Вы уже заказали платье? — Сухо роняет фрейлина. — Вы же не знаете пола ребенка.

Валери смотрит на леди Лейлу с укоризной: как вы смеете, фрейлина, говорить о младенце таким тоном?

— Миледи, я чувствую, что он будет мальчиком. Наши души сейчас так близки, что я буквально могу ее увидеть. Это сильная, могучая душа — такая, как у моего любимого!

Существуют способы, — думает Минерва, — обеспечить преданность могучих и сильных душ. Например, я пользуюсь услугами всего лишь одной фрейлины. Отчего бы не взять вторую? Отчего бы не приблизить беременную супругу крупного полководца? Изящный двусмысленный ход — одновременно и честь, и угроза. Можете служить трем господам, генерал, но лишь один из них держит вашу жену под рукою.

— Правда, — ведет свое Валери, — я решила убедиться и обратилась к сестре Августине из монастыря Солнечной Агаты. Сестра Августина — урожденная агатовка, она славится даром предвидения. Едва коснувшись ладонью моего живота, сразу сказала: «Несомненно, мальчик! Такая мощь исходит от него, что нельзя ошибиться!»

А я вот могу ошибиться, — думает Минерва. Угроза, даже тщательно скрытая, может настроить Лиса против меня. Не лучше ли поговорить начистоту? Сказать: я понимаю, генерал, что вы не нарушите клятвы ордену. Так давайте же вместе определим круг врагов, которых сможем уничтожить, не навредив вашему Великому Древу. Безопасный шаг, весьма благородный… Но благородство ли требуется сейчас? Всюду правят бал хитроумие и грубая сила.

— Леди Валери, — говорит фрейлина, — младенец прикладывается к груди каждые полтора часа, в том числе и ночью. Сколько бы красивых слов вы ни сказали, большую часть времени сын проведет с кормилицей. А вы будете видеть его пару раз в сутки.

Леди Грейсенд с гордостью задирает нос:

— Я приняла решение, миледи, не отдавать ребенка кормилице. Я сама вскормлю его собственной грудью!

— Неужели?

— Желаете знать, что писала на сей счет Праматерь Софья? Извольте же, слушайте цитату…

Минерва пропускает слова мимо ушей, погружаясь в собственные мысли. Адриан — вот главный вопрос. Вот о ком следует поговорить. Если Адриан не появится, Палата, скорее всего, низложит меня и усадит на трон агатовца, личного врага генерала. Готов ли Серебряный Лис смириться с этим? А если Адриан появится — чью сторону выберет генерал: его или мою? Адриан — великий владыка, я — дитя в сравнении с ним. Но это я спасла солдат генерала тогда, зимою. И на моей стороне закон, а Адриана Палата признала преступником…

— Поймите же, ручеек грудного молока — это поток любви, связующий маму с ребеночком! Преступно нарушать эту священную связь! Многие дворяне так поступают — но их многочисленность не оправдывает их.

— Я сама выкормила дочь, — говорит фрейлина. — Но отчего-то не чувствую потоков любви с ее стороны.

— Миледи, материнство — это самопожертвование! Женщине должно думать о том, что дать ребенку, а не о том, что взять у него. Здоровье и счастье младенца важнее ваших личных желаний. Всегда думайте о важном, миледи!

О важном. Владычица чувствует укол холода. Слова Ворона Короны звучат в памяти: «Скажите Итану о главном: например, как вам важно сохранить престол».

Вот в чем беда, — понимает Минерва. Я не уверена в том, что важно. Я потеряла свой путь, потому и не находятся слова.

Она обводит взглядом гостей. Мужчины давно уже доели, фрейлина готова перейти к десерту и сожрать леди Валери. Генерал заботливо поглаживает жену по спине, а сам глядит на владычицу, в глазах — тревога. Он — придворный с опытом, еще и тайный агент. Не может не догадываться о мыслях Минервы.

Владычица адресует ему мягкую улыбку:

— Благодарю вас за приятное общество. Трапеза доставила мне много удовольствия.

И встает из-за стола, так и не начав трудной беседы.

Все переменилось, когда из Фаунтерры ушли войска. Тысячи кроваво-черных кайров и громадных бородатых медведей промаршировали улицами. В первые часы город притих: силища северных армий внушала оторопь. Но прошло время, батальоны пропали на горизонте, улеглась дорожная пыль. И город вдруг обнаружил: легче стало дышать. Так за недели простуды привыкаешь к кашлю, насморку, хрипам в горле и забываешь, каково это — вдыхать полной грудью.

Пропал морозец по спинам, который внушали иксы. Прекратились регулярные драки с участием медведей. Исчезло чувство, что война не окончилась полностью, что — вот она, затаилась, дремлет, как пес, подергивает ушами, порыкивает сквозь сон. Это чувство герцог заглушал бесконечными праздниками, но оно оставалось глубоко в душах горожан, тревожило, царапало… А теперь войска ушли — и стало спокойно. Впервые с прошлого лета.

День, второй стояла тишина, затем столица расправила плечи. Всюду начали шутить про герцога и кайров. Всю весну придумывались остроты, да страшно было, а теперь — можно! Началось с умных и метких шуточек, продолжилось похабщиной, а окончилось тем, что смеяться стали от одного слова «кайр» или «герцог». Какой-нибудь молодчик распахивал дверь трактира с криком: «А ну, открывайте, кайры пожаловали!» — и весь кабак хохотал.

Каждый вечер учинялась дюжина-другая потасовок — бодрых, с огоньком, без медведей. Горожане тузили друг друга, как встарь, в привычном для Фаунтерры стиле. Констебли разнимали их спокойно, никуда не торопясь — ведь больше не стояла над ними леди-бургомистр, любовница герцога. Приятно же ослабить дисциплину и поработать в свое удовольствие, не выслуживаясь.

С уходом прожорливой солдатни цены в трактирах упали. Снизились этак на пятую долю, но остались чуть выше довоенного уровня — чтобы приятно было не только посетителям, а и кабатчикам. Прекратились вечные свары:

— Агатка за миску гуляша? Совсем потеряли совесть?!

— Ты в столице, браток! Не нравится — езжай в село!

И последним штрихом, город переоделся. Надо отдать должное: герцог никогда не придирался к платьям. Хоть путевские цвета надень, хоть янмэйские — северяне смотрели с пониманием. Но на всякий случай город все же старался выглядеть сродни Агате: больше носили черный, алый, серебро; дамы красились в блондинок. А теперь, за пару дней, дворянство засияло, будто радуга. Платье всевозможных цветов выплеснулось из сундучных недр, дамы перекрасились в черный, каштановый, рыжий, красный, медный. Мода теперь состояла в том, чтобы не было никакой моды. Одевайся как попало, чем диковинней — тем лучше! Война ушла из Фаунтерры!

Теперь она живет где-то в другом месте.

И странное дело — Мира ощутила себя еще более потерянной. Герцог Ориджин постоянно затевал всякое, интриговал, манипулировал, помыкал придворными — это требовало реакции Минервы, ставило цели и задачи, давало ориентиры: если герцогу налево, то ей направо. Полчища кайров мешали, как стена посреди бальной залы, но структурировали все вокруг себя. Делать глупости не стоит, пока есть кайры. От власти не захмелеешь, пока есть кайры. Бояться некого, кроме самих кайров… А теперь их нет. И герцога нет. Стало свободно, просторно… и как-то пусто.

— Ваше величество, Роберт Ориджин просит аудиенции.

Должность имперского казначея давала северянину право прийти без записи. Вот он и пришел.

— Да, впустите его.

— Мне присутствовать при встрече?

— Да, лейтенант, будьте рядом.

Кузен герцога носил неизменный двуцветный плащ. Встал перед Минервой по стойке часового, сложил руки на оружейном поясе.

— Желаю здравия вашему величеству.

— И вам здравия, кайр. Что привело вас?

— Должен сказать два слова вашему величеству. Одно — от милорда, второе — от себя.

— Любопытно… Пожалуй, начнем со слова милорда.

— Как пожелаете. Милорд просил меня попрощаться с вашим величеством вместо него.

— Хм. Отчего же сам не справился?

Роберт отчеканил:

— Привожу дословную цитату. «Кузен, я не хочу досаждать ее величеству. Я зол, и она зла. Наша беседа обернется чередой взаимных выпадов. А я хочу попрощаться по-доброму».

— Попрощаться по-доброму после всего, что он устроил в Палате?

— Ага.

— Он же манипулировал мною! Заявил претензию на трон!

— Бывает.

Непрошибаемый флегматизм кайра остужал накал беседы. Когда на свой праведный гнев ты получаешь ответ: «Бывает», то начинаешь выглядеть глупо.

— Что ж, я ценю желание герцога дешево помириться со мной, не прилагая никаких усилий. При встрече передайте ему мою признательность.

— Ага.

— Он больше ничего не сказал?

— Сказал.

Роберт не выразил намерения продолжить. После разумной паузы Минерва намекнула:

— Я совсем не против узнать, что именно.

— Дословная цитата, ваше величество: «Она заподозрит в этом подвох и разозлится еще больше. Но считаю своим долгом вернуть ей это».

— Кайр, я не смогу заподозрить подвоха, пока не узнаю, что такое — это. Давайте же вместе исполним волю герцога: вы вернете мне это, а я разозлюсь.

— Так точно, ваше величество.

Роберт Ориджин снял с пояса мешочек и подал Минерве. Она развязала. На ладонь выпали пять наперстков, скрепленных тонкими блестящими нитями.

— Священный Предмет?

— Ага.

— Постойте… тот самый, который применяла Знахарка, чтобы вылечить лорда Десмонда?

— Ага.

Мира планировала сохранить спокойствие — хотя бы потому, что герцог ожидал обратного. Но Предмет, предназначенный для исцеления, был слишком очевидным выпадом, буквально пощечиной. В глазах потемнело от гнева.

— Я полагаю, таким образом герцог извинился за Итана?!

— Кто такой Итан, ваше величество?

— Весьма в стиле герцога, тьма его сожри! Он знал, что я не могу говорить с Предметами! Он передал мне штуку, которая ничем не поможет бедному Итану!

— Вынужден повторить вопрос: о ком вы говорите?

Мира сделала несколько глубоких вдохов, частично овладела собой.

— Хорошо, кайр, я поверю, что лично вы ничего не знаете. Итан Гледис Норма — бывший секретарь Адриана, агент протекции и мой спаситель. Он выручил меня из подземелий Мартина Шейланда. Он же участвовал в поисках и опознании тела Адриана. Итан ввел в заблуждение кайров — их называют Лидскими Волками. Они жестоко пытали его!

Роберт помедлил, будто пытался понять причины гнева владычицы. Но не преуспел в деле понимания, и лишь пожал плечами:

— Бывает.

— Тьма сожри! Вы знаете, что сделали с Итаном?!

Минерва детально описала то, что увидела в комнате аккуратного домика с цветами на окнах. Кайр выслушал с полным вниманием, а затем изрек:

— Ага. Такое случается.

— То есть, ни капли жалости вы не испытали?! Вы — достойный вассал герцога.

— Благодарю, ваше величество. Надеюсь соответствовать вашей оценке.

Она растерялась и утратила дар речи. Это дало Роберту время поразмыслить и добавить реплику:

— Скажу о Лидских Волках, ваше величество. Это диверсионное и разведывательное подразделение. Их задача — с наибольшей эффективностью добывать сведения, а также точечными ударами уничтожать ключевых людей противника. Коли ваш секретарь хотел обмануть кого-нибудь и остаться целым, ему точно не следовало выбирать Лидских Волков. Если глупец дернет тигра за яйца и будет сожран, вряд ли вы этому удивитесь.

— Вы просто не видели, во что он превратился!..

Роберт усмехнулся криво, одним уголком рта.

— Я не видел? Бывает… Ваше величество, у меня имеется друг и однополчанин — полковник Хортон. Его сын Генри участвовал в бою в гробнице Династии. Мраморная крышка саркофага упала на него и раздавила нижнюю половину тела. Лекари отняли обе ноги и то, что между ног, и до сих пор собирают по кускам кости таза. Если Генри открывает глаза, ему вливают в рот какую-то болотную дрянь, чтобы уснул и не чувствовал идовой боли. Очевидно, оставшиеся месяцы жизни он проведет во сне. Собственный отец убил бы его из милосердия, если бы герцог не запретил этого.

Упоминание боя в гробнице пробудило стыд. Да, это ее, Минервы, неудача. Доверься она герцогу, предупреди о засаде — и не было бы этого боя. Несчастный Генри и остальные жертвы резни — на ее совести.

Владычица пошла бы на попятную и, возможно, даже извинилась бы перед Робертом, однако он необдуманно продолжил:

— А то, что случилось с Итаном… Ну, рука, ну, зубы, ну, кожа… Он доживет до старости, сможет ходить, разговаривать, мочиться стоя. Даже любиться сможет, если баба не из пугливых. Детей заведет. Я не вижу поводов для волнений.

— Ах, не видите? — вновь вскипела Мира. — То есть, вы с герцогом считаете, что пытки — не зло, если жертва осталась жива и может помочиться?!

— Ага, — ответил Роберт. Сделал уступку владычице и пояснил: — Я считаю, что пытки вполне обоснованы, если того требует боевая задача, и если противник отказывается выдать сведения без пыток. А мнение кузена по данному вопросу мне неизвестно. Мы не обсуждали Итана. Не думаю, что милорд проинформирован о нем.

— Не думаете?..

— Я хорошо знаю Хайдера Лида, капитана Волков. С его точки зрения, Итан практически цел. Вряд ли он тревожил слух милорда такими пустяками, как рука и зубы.

Мира обдумала положение. Ее коробило от бесчеловечности кайров. Ведь сама она, узнав об Итане, сгорела от стыда. Ее вина сводилась лишь к тому, что вовремя не вспомнила о секретаре и не озаботилась его судьбой, — и тем не менее. В первый же день сделала все, что могла: лучших лекарей, огромное пособие, круглосуточный присмотр… А Роберт услышал — и даже бровью не повел!

Но если Роберт прав, то герцог мог действительно не знать о состоянии Итана. Тогда как воспринимать целительный Предмет? Если это не издевка, то что же?

— Кайр, благодарю за пояснения. Не скажете ли еще одно: зачем герцог отдал мне Предмет? Если это связано не с Итаном, то с чем?

— Кузен установил, что данный Предмет был похищен из Престольной Цитадели. Он клялся вернуть достояние Династии — вот и вернул этот для начала.

— Хотите сказать, он совершил благородный поступок?

— Ага.

— Бывает… — хмыкнула Минерва.

Минутная пауза потребовалась кайру, чтобы собраться с мыслями. После чего он сказал:

— Ваше величество, то было слово кузена. Теперь прошу выслушать мое.

— Я вся внимание.

— Хочу сообщить вам, какой приказ я получил от милорда.

— Ого! Разве это — не военная тайна?

— Любой приказ — военная тайна, если командир не укажет обратного. Этот приказ кузен сопроводил словами: «Если сочтешь нужным, можешь посвятить Минерву». Я считаю.

Нечто очень торжественное было в этой минуте. Лицо Роберта не изменилось, но голос стал особенно размеренным, чеканным. Мира осознала: ей оказывают высокую честь.

— Благодарю вас, кайр. Каков же приказ?

— Мне выделен один батальон с целью оберегать порядок на Дворцовом острове и удержать сам Дворцовый остров в случае внезапного нападения любого противника.

Она ощутила разочарование.

— Это вполне ожидаемо… Я понимала, что приказ именно таков.

— Я не окончил, ваше величество. В случае, если за противником будет подавляющее численное превосходство, мне приказано не биться насмерть, а покинуть город.

Минерва поморгала, силясь осознать это.

— Простите за неловкий вопрос… какое преимущество вы сочтете подавляющим?

— Когда-то в Закатном Берегу, имея одну роту, я захватил крепость с гарнизоном в пятьсот человек. А в чистом поле, пожалуй, одолел бы и тысячу. Но я был тогда гораздо моложе и намного меньше ценил жизни солдат. При соотношении один к шести, пожалуй, я не стану рисковать. Конечно, если те шестеро — бывалые воины.

Владычице перехватило дух. Выходит — тьма сожри, даже поверить сложно! — выходит, Роберт прямым текстом сказал ей, сколько нужно накопить войск, чтобы он ушел без боя! Быть может, это обман? Но Роберт — худший обманщик, какого рождал Север. Четыре месяца он управляет казной, имел сотни возможностей спрятать крупную сумму. Она тщательнейшим образом проверяла все его отчеты и нашла единственную ошибку на жалких сорок эфесов, и Роберт чуть сквозь землю не провалился, узнав о том.

— Это великое доверие с вашей стороны, — сказала, наконец, Минерва.

— Я просто считаю, что нам нужно действовать сообща.

Она вздохнула:

— Я очень хотела бы согласиться с вами.

Роберт откланялся:

— Позволите идти, ваше величество?

— Хочу сказать… Я соболезную вам и леди Ионе. Она приняла весьма достойную смерть.

— Да, ваше величество. Она погибла, как истинный Ориджин. Светлая Агата гордилась, глядя на ее последний бой.

Северянин ушел, оставив Минерву в смятении.

Следующим днем стало известно, что леди Иона жива.

В эти дни много людей приходили на прием к Минерве — и все разговоры, как один, кончались ничем.

Из Маренго примчался капитан Уитмор со своей ротой. По срочности вызова он сделал вывод, что ее величество подверглась опасности. Но поезда не ходили — произошла какая-то диверсия, так что лазурная рота совершила марш-бросок и, взмыленная, потная и пыльная, ворвалась на Дворцовый остров. Минерва пригласила офицеров к себе и за чашечкой кофе обсудила с ними тяготы службы, насущные потребности гвардейцев и пути повышения боеспособности — словом, провела рутинную беседу. Она твердо помнила: имелся же у нее гениальный план, как с помощью лазурных гвардейцев, наемников, трех полков Алексиса и путевского сброда свергнуть всех плохих и править вечно. Но что-то мешало приступить к его исполнению. Гвардейцы ушли, приятно удивленные отсутствием приказов.

Явился банкир Конто — принес предложения от пары наемных бригад. Воины монеты обрадовались возможности послужить Короне и запросили достойную владычицы цену. «Мы бы просили меньше, но боимся оскорбить ваше величество низкой ценою», — так выразился один из капитанов. Минерва просмотрела сметы — они были ей вполне по карману. Особенно радовал пункт: «призовая выплата за каждого убитого врага». Мира прикинула, что ее денег хватит на истребление шести с половиной тысяч врагов. Боги, где и набрать столько!.. Однако она отказала банкиру:

— Эти господа слишком высоко себя ценят. Добейтесь скидки хотя бы на треть, тогда поговорим.

Затем пришел шериф Фаунтерры. Обычно бравый и молодцеватый, на сей раз он выглядел потерянно. Сообщил ее величеству, что город потрясли волнения следующего толка. Некие злоумышленники учинили ряд диверсий как в столице, так и в окрестностях. Целями являлись искровые машины, линии передач, станции волны. Далеко не все диверсии удались, многие были предотвращены силами полиции и военных. Но успешных все же хватило на то, чтобы поезда остановились на путях к Маренго, Лабелину и Бэку. Поначалу это не сильно взволновало горожан: поезда — забава богачей и купцов, а бедному люду отчасти даже приятно, что вельможи теперь ездят по-простецки. Но затем в ходе допросов стало известно, что диверсии организованы людьми графа Шейланда. И тут-то горожане смекнули: какого-такого Шейланда? Того самого, у которого банки повсюду? Ах, он злодей! Теперь-то люди осознали всю тяжесть преступлений графа — и принялись громить его банки. Полиция во главе с шерифом оказалась в растерянности. Защищать имущество Шейланда? Так ведь он — Кукловод, сам лорд-канцлер пошел с ним воевать. Не защищать? Но это же пособничество грабежу!

На сей раз Минерва нашла, что сказать:

— Шериф, я приказываю остановить грабеж, арестовать все имущество банков Шейланда и впредь до судебного разбирательства передать под управление Короны.

То было блестящее решение. И закон соблюден, и граф наказан, и Корона получит выгоду, пока сможет пользоваться арестованными средствами. Мира ждала от шерифа восторгов, или хотя бы маленькой приятной лести. Но он ответил вялым «так точно» и озадачил владычицу еще одним вопросом. Леди-бургомистр уехала куда-то, а без нее все испортилось. Она-то всех приучила к порядку, при ней городские старшины по струнке ходили. А теперь в магистрате — базар, что ни совещание — то споры да скандалы, ни о чем договориться нельзя.

Похвала в адрес Аланис была неприятна владычице. Она ответила сухо:

— Благодарю, что напомнили, шериф. Я назначу нового бургомистра.

— Ваше величество, прошу прощения, а нельзя ли как-то вернуть леди Аланис? При ней все так хорошо ладилось…

— Аланис Альмера обвиняется в преступном сговоре с Кукловодом. Это она привела еретиков в усыпальницу Династии. Она вернется в Фаунтерру в кандалах!

Шериф помрачнел:

— Ваше величество, а не могли бы вы… в честь будущих Софьиных дней… выписать ей помилование?

— Вы не слышите меня? Аланис — еретичка!

— Зато хорошая. От нее городу много пользы…

Минерва не сдержалась:

— Вы что, спали с нею?!

Шериф проворчал нечто обиженное, откланялся и исчез. Мира ощутила себя взбалмошной дурой.

А потом пришла Бекка Литленд.

— Ваше величество, прошу простить мое недостойное поведение. Бросив вас, я поступила глупо, бесчестно, истерично. Глубоко раскаиваюсь в этом.

Мира ответила:

— Какое счастье, что вы пришли. Дайте мне совет.

— Постараюсь, ваше величество.

— Что мне сказать вам, леди Ребекка, чтобы наш разговор заладился?

Южанка подняла брови:

— Ваше величество всегда блистали остроумием. Вас не нужно учить тому, как вести беседу.

— Вы ошибаетесь, миледи. Послушайте о моих успехах за неделю. Я провела переговоры с двумя крупными лордами — оба отказали мне в союзе. Встретилась с генералом и офицерами — не смогла придумать ни одного приказа. Наняла наемников, но не захотела им платить — и они… как это называется… отнялись обратно. Наплевала в душу шерифу, высмеяв его нежные чувства к одной леди. Если все продолжится в том же духе, то я войду в историю как самый бездарный переговорщик. Лишившись трона, смогу зарабатывать на жизнь: интриганы будут нанимать меня, чтобы поссорить добрых друзей, разрушить крепкие союзы и посеять вражду там, где всегда царил мир. Учитывая сказанное выше, дайте же совет: как говорить с вами, чтобы вы не сбежали?

— Есть одна идея, — сказала Бекка, — правда, весьма фривольная в отношении владычицы.

— Я — временная владычица. Считайте, что мы просто заглянули в будущее.

Южанка крепко обняла Минерву.

— Чертовски прекрасная идея! — воскликнула Мира.

— О, объятия — это просто душевный порыв. А идея вот какая: давайте вместе выйдем на прогулку.

Мира охотно согласилась и приказала лейтенанту подготовить эскорт. Но Бекка возразила:

— Нет, не так. Выйдем в город инкогнито. Будьте как раньше Глорией Нортвуд или кем-то еще. Возьмите пару стражников без гербов и лазурных плащей. Мы — просто две юных леди, которым нечем заняться.

— Миледи, это звучит так абсурдно, что я не нахожу возражений!

Преображение заняло несколько часов. Пока слуги раздобыли все необходимое, пока Мира вспомнила, как менять цвет глаз и ставить веснушки, пока сражалась с париком и убеждала Лейлу с Шаттэрхендом уйти во тьму, а ее оставить в покое — наступила ночь, и пришлось отложить прогулку.

Девушки выбрались с Дворцового острова сразу после завтрака. С первых же минут Миру охватила чудесная легкость. Дышалось свободно, все вокруг радовало, хорошие шутки сами собой приходили на ум. Встречные горожане казались добрыми и простыми, дома — очаровательными, скверы — душевными. В какой-то миг Мира даже испугалась, взялась анализировать: нет ли тут подвоха? Если я чувствую такое облегчение, значит, власть для меня — бремя. А если так, то какая из меня владычица? Быть может, мне и не место на троне? Кроме того, я позволила Бекке уговорить меня. То есть, переложила на ее плечи всю ответственность за последствия. Какой же я сеньор, если сваливаю ответственность на вассалов?..

— О чем вы думаете? — спросила южанка.

— О том, почему мне так хорошо.

— Если вы найдете причину, то устраните ее?

— Разумеется. Приму все меры, чтобы снова стать мрачной, злой и ядовитой.

Они рассмеялись, и Мира бросила копаться в себе. Девушки придумали массу идей для прогулки и тут же принялись их воплощать. Промчались по набережной — широкая дорога позволяла скакать во весь дух. Поднялись по склону, остановились в сквере поглазеть на Ханай. Пофантазировали, кто с кем может кататься в лодке: Ворон Короны — с мрачной фрейлиной, принц Гектор — с толстухой Магдой, шаван Гроза — с архиматерью Эллиной…

Нашли торговца лимонадом, заплатили ему денег — и убежали. Он рысил следом, крича: «Барышни, ну барышни же, выпить забыли!» За деревьями тайком обогнули его, зашли в тыл, подкрались, внезапно схватили кружки: «Вы правы, сударь, о таком нельзя забывать! Владычица плачет, когда выпивка пропадает».

Налетели на стайку детворы и дали уговорить себя поиграть в прятки. Ребекка пряталась поистине гениально — зашла в тень и исчезла, всей толпой не найдешь. Миру, напротив, замечали в два счета. «Тетенька, вы сильно торчите!» — сказал один малец.

Решили наведаться в шоколадный салон. Чтобы не портить прогулку горчинкой ностальгии, пошли не в тот, прошлогодний, а в другой. Правда, Мира с Беккой не знали, где его найти, и стали спрашивать прохожих: «Будьте добры, укажите дорогу в шоколадницу. Но не в ту, о которой вы сейчас подумали, а совсем другую». В итоге три раза подряд различными путями приходили к прошлогодней шоколаднице. Решили: это судьба. Вошли, расположились, сделали заказ. Бекка взяла марципан и шоколад, Мира — булочку и кофе. «Простите, нет ли у вас кофе с медленным ядом? Хочу ощутить вкус ностальгии…»

Поискали тему для непринужденной беседы и слово по слову начали фантазировать о том, как бы все враги могли убить друг друга. Герцог Ориджин осадит Эвергард, и приарх Альмера в отчаянье перережет себе горло священной спиралью. Герцог, ясное дело, устроит праздник. Под видом менестреля туда придет Пауль и застрелит Ориджина Перстом. Вернется в Уэймар и доложит о своем успехе — а Виттор Шейланд возьмет и зарежет Пауля, чтобы тот не оспаривал его власть. Но когда и Абсолют, и Персты окажутся у Виттора, Мартин наверняка прикончит его из зависти. Останется последний вопрос — как же подохнет Мартин? Возможно, он найдет дряхлое письмо Ульяниной Пылью, предназначенное еще старому графу: «Перестань дышать и умри!» Но нет, Ульянину Пыль видит только адресат, потому выйдет иначе. Мартин победит всех и станет графом, но тут появится смотритель темницы — мастер Сайрус. Увидит: все лежат мертвые, а Мартин почему-то ходит живой. Скажет: «Непорядочек!», стукнет Мартина лопатой и чинно похоронит вместе со всеми.

Наевшись сладостей, девушки отправились дальше — и впервые разошлись во мнениях. Мира хотела увидеть разграбленный банк Шейланда. Бекка за время войны в Литленде насмотрелась на все разоренное, а теперь хочет увидеть толпу живых людей — например, на базаре. Нашли компромисс: подъехали к банку, но Бекка отвернулась, а Мира поглядела. Ничего особого там не было, просто здание с оторванными ставнями и выбитой дверью, а на стене написано краской: «Вон из столицы, проклятые еритеки!» Впрочем, зрелище все равно радовало.

Затем отправились на базар. В согласии с пожеланиями южанки, тут было людно и весело. Все галдели, торговались, обменивались сплетнями, слушали певцов, смотрели зрелища. Ребекка нашла помост петушиных боев и сделала ставку. Минерва избрала другие удовольствия. Выслушала несколько анекдотов о кайрах в исполнении рыжего кучера. Последила за торговлей и убедилась в том, что бумажные деньги остаются в ходу. Приобрела несколько сувениров. Министр двора безбожно лгал, заверяя владычицу, что на Дворцовом острове есть все. При дворе нет ничего дешевого! Мира купила дешевого овсяного печенья (в детстве обожала его), дешевых леденцов (какие дарил ей Инжи Прайс), дешевые чулки и башмаки (если снова нужно будет перевоплощаться), дешевое издание «Дневников» (их продавала очень милая старушка), а затем — может, не стоит?.. да ладно, гулять так гулять! — дешевой косухи. Сдав добычу на хранение переодетому гвардейцу, оттащила Ребекку от помоста. Южанка просадила уже пятую ставку, но клялась пауком герцога Литленда, что непременно выиграет шестую. Мира спасла Дом Литленд от разорения.

Вдвоем они стали искать новых забав — и увидели странное скопище. Приличная толпа мещан окружала не артистов-менестрелей и не место кулачного боя, а бродягу в лохмотьях. Он источал запах городской канализации, но смрад не отпугивал людей. Они слушали, разинув рты, а бродяга вещал:

— Истинно говорю вам: боги пришли в Поларис! Знамения повсюду, лишь слепец может не видеть их. Священные Предметы нарушили молчание! Впервые за много веков они говорят во весь голос! Как это случилось? Ответ очевиден для зрящего: боги явились в подлунный мир! Их приближение разбудило Предметы!

Бродяга разительно отличался ото всех проповедников, каких встречала Мира. Священники всегда имели благостный вид, носили аккуратные чистые платья, говорили спокойно и ровно. Но этот человек свирепо надрывал глотку, тыкал в мещан грязным обвиняющим пальцем, гневно сверкал глазами. Толпа замирала перед ним, будто околдованная.

— Вы спросите меня: отчего Персты убивают? Давайте же, спросите! Вспомните святое писание, черти! Разве не говорил Праотец Вильгельм: «Нет хуже злодейства, чем отнять жизнь человека оружием богов?» А я отвечу вам! Наш мир прогнил! Он полон мерзости, жадности, себялюбия, зла. Мы все — жуки на грязной помойке! Боги пришли, чтобы очистить наш мир!

— Как очистить? — спросила Ребекка.

— Как очистить мир, спрашивает юная дамочка. Я отвечу: только огнем! Персты Вильгельма несут спасительное пламя! Вся скверна подлунного мира должна сгореть в нем!

— Разве не еретики завладели Перстами?

— Ха-ха-хаааа! — Бродяга рассмеялась так жутко, что в толпе заплакал ребенок. — Еррретики? А кто из нас не еретик?! Кто исполняет все заповеди? Ты, дамочка с Юга, разве трудишься усердно? Нет, ты в жизни пальцем о палец не ударила! А ты, лысый, получаешь удовольствия от страданий? Еще бы, у твоей жены синяк на половину рожи! А ты, мелкий, чего шустришь между рядами? Кошельки режешь? Не бери чужого!

Узловатый палец бродяги указал прямо на Минерву:

— Или ты, барышня с веснушками. Помнишь заповедь: «Позволь иному быть»? Что же смотришь на меня, как на дикого зверя? Я — человек, как и ты! Просто я — иной. Вы все — еретики! И я не лучше. Весь город, вся Империя! Кто уверен, что чист перед богами, — пусть выйдет на помост и плюнет мне в лицо!

Никто из толпы не пошевелился, и бродяга победно вскричал:

— Все еретики, да! Боги сделают добро из зла, ибо ничего, кроме зла, не осталось в мире. Одни еретики возьмут в руки Персты и послужат орудием божьим. Так самые мерзкие черви приносят пользу, очищая раны от гноя. Другие еретики сгорят в священном пламени — туда им и дорога, заслужили! А третьи, коих большинство, устрашатся гнева божьего и вспомнят о совести. Лишь тогда наш мир начнет меняться к лучшему!

Подруги с облегчением выбрались из толпы.

— Мерзкий человек, — выдохнула Мира, — арестовать бы его.

И поискала глазами констеблей, но Бекка возразила:

— Он не один такой. В последнее время все чаще слышу подобные речи. Кто-то первым придумал, а другие подхватили. Людям нравится верить…

— В то, что все вокруг плохи? Что приятного в такой вере?!

— Она доказывает то, что ты ничем не хуже остальных. Отличная вера для посредственностей.

— Бррр. Янмэй хотела бы, чтобы я прекратила это.

Ребекка положила руку на плечо подруге:

— Не стоит. Идет Вселенский собор, святые матери горят желанием крушить еретиков. Оставьте им эту заботу. Вы не имели дела с ересью, еще натворите ошибок.

Совет южанки прозвучал весьма разумно. И Мира невольно вспомнила прошлую беседу о политике: «Вы отреклись, ваше величество! Этой лошади больше нет. Смиритесь, прекратите игру».

— Миледи, — сказала Минерва, — я не раз вспоминала наш разговор во дворце…

— Я тоже, — перебила Бекка. — Я была глупа, простите меня. Я умею ездить верхом и очаровывать мужчин. Но ничего не смыслю в политике, тут вы во сто крат опытней меня. Простите, что посмела давать вам советы.

Мира взяла ее за руку.

— Ни Адриан, ни Телуриан, ни Юлиана Великая, ни Праматерь Янмэй не последовали бы тому вашему совету. Однако я все сильней подозреваю, что он был хорош.

На том они прервали сложный разговор и до самого дворца болтали о мелочах. Обе вернулись в прекрасном настроении и пообещали друг другу вскоре повторить прогулку.

А в приемном покое Минерву дожидались капитан Уитмор, министр двора и старший судебный пристав.

— Вам не назначено, запишитесь у секретаря, — бросила владычица, раздраженная тем, что ее заметили в столь странном виде.

— Ффаше величество увлеклись маскарадом! Какая милая, юная забава! Я ффсей душой поддерживаю…

Уитмор оборвал словоблудие министра:

— Ваше величество, простите, дело быстрое и несложное. Если вас не затруднит, дайте ответ: что делать с ним?

— С кем? — удивилась Минерва.

Капитан указал на портьеру, из-под которой торчали острые носки сапог:

— Он спрятался, ваше величество. Сказал, что сделает вам сюрприз.

— Сюррпррриз! — взревела портьера, отдергиваясь в сторону.

От неожиданности Мира уронила парик.

— Лорд Менсон?.. Что вы там делаете?

— Это же мой дом!

— Штора?..

Бывший шут обмахнул приемную широким жестом:

— Дворррец!

— Ваше величество, — пояснил пристав, — лорд Менсон решением суда признан невиновным и освобожден из-под стражи. Он сказал: «Доставьте меня домой». Мы спросили: «Где ваш дом?» Ну, и…

— Прикажете прогнать его, ваше величество? — спросил капитан.

Мира замешкалась, а Менсон подбежал к ней и поднял с пола парик.

— О, ты снова стала Глорией! Одобррряю! Умная девица, костлявые лодыжки… Тогда ты мне больше нравилась!

Он нахлобучил парик себе на голову.

— Возьми меня шутом, а? Повеселю тебя, а то ходишь смурная. В наше время владыке без шута — никак!

Стрела-3

1 июня 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра, дворец Пера и Меча

Как же звали-то конюха? Нет, не вспомнить — Эрвин крохой еще бегал тогда… В Первой Зиме держали чертову прорву лошадей. Среди толпы конюхов имелся один весьма приметный: старик из Холливела, шаван. На половину головы старик был сед, а вторую, лысую половину покрывала рубцеватая, плохо сросшаяся кожа. Правый глаз вытек, правое ухо оторвано начисто. Говорили, этот шаван выпал из седла: нога запуталась в стремени, и конь протащил его головой по каменистой почве. Мозги старика были под стать внешности. Он не умел считать, даже дважды два; не умел говорить ровно — или бубнил под нос, или орал свирепо, как в битве. Трепетно любил ордж. Притом не напивался никогда: это слугам настрого запрещалось, полпинты в неделю — вот и вся пайка. Свои полпинты старик растягивал по одному глоточку, и весь аж светлел от лучистой печали, словно пил не ордж, а слезы самой Мириам.

Впрочем, наряду со всем безумством, имелись у старика два достоинства. Как никто другой, понимал он и чувствовал коней. Боевые жеребцы — отнюдь не подарок. С каждым сражением их норов портится, конь свирепеет, ожесточается на всех, кроме хозяина. Но старый шаван к любому скакун знал подход. Вот стоит лютый зверь, прямо Темный Идо с хвостом и гривой; подойдет старик, зыркнет единственным глазом, что-то буркнет под нос, махнет рукой — и конь покорно за ним, как ребенок!.. А еще, старик рассказывал степные легенды.

Был он сомнительным оратором: большую часть говорил так тихо, что Эрвин с Ионой слышали через слово. Но это лишь усиливало эффект: дыры от недостающих слов заполнялись детской фантазией, и легенды оживали перед глазами. Все было чуждо, страшно, пленительно. Бешеные скачки наперегонки со смертью, бескрайняя и жуткая свобода, колдовское родство людей с животными, вездесущие хмурые духи. Повадки шаванов были мягче северных, но пугали странностью, невозможностью понять… А в кульминационный миг каждой легенды голос старика вдруг свирепел, наливался силою Степи, гремел подковами, хлестал кнутом, бил стрелою — и попадал прямо в души мелких Ориджинов.

Вот же оно как бывает. Забылось имя самого конюха, даже судьба забылась — вроде, прирезал его кто-то из кайров, а может, сам помер… Но выдуманные герои легенд — до сих пор как живые. Например, шаван Верилья, что значит — Ветер. Он настолько любил свободу, что даже в Степи было ему тесно. Верилья прошел семь земель, разыскивая коня с крыльями, и потратил семь лет, пока приручил крылатого. Затем оседлал его, взмыл в небо — и стал абсолютно свободен, как сами Духи-Странники. Но такая безбрежная свобода оглушила смертного. Что же выбрать, когда доступно все? Верилья растерялся, в смятении выпал из седла и грянулся наземь с высоты облаков… Или, например, шаванка Алиледа — первая красавица Степи и гордячка, каких не видел мир. Ганта Дариан влюбился и захотел взять Алиледу, но она осмеяла его: «Ты хочешь меня, как мальчик, а значит — ты слаб. Стань сильным, тогда поговорим». Ганта Дариан покорил все племена Рейса и Холливела, собрал огромную орду и пошел войною на Империю Востока, и отнял у императора все земли, оставив только столицу с дворцом (поскольку не любил дворцы). Вернулся к Алиледе и потребовал: «Я покорил весь мир, теперь будь моею!» Она рассмеялась: «Ты пошел воевать не по своему желанию, а по моему приказу. Ты безволен и слаб, а я люблю сильных!» И на глазах у Дариана она занялась любовью с диким жеребцом. Дариан зарубил Алиледу и сказал извечное: «Тирья тон тирья»… Или, скажем, ужасающий Гной-Ганта — сын Духа Червя. Он принимал обличье человека, но в бою становилось видно, что он целиком состоит из мух и личинок. Убить его было нельзя: мухи разлетались, а потом собирались вновь. Гной-Ганта пришел в мир, чтобы доказать: нет на свете ничего вечного, все стареет, распадается и гибнет — кроме самого процесса распада. Старость и разложение — единственные всемогущие боги…

Но ярче других запомнилась легенда про волшебного теленка и двух братьев-всадников. Добрый и сильный Ханош стал для Эрвина недостижимым идеалом. Эрвин мечтал вырасти добрым, в отличие от земляков, однако был слаб, а доброта слабого человека — это всего лишь трусость. Второй брат — жестокий Гетт — казался воплощением чистого зла. Предав и бросив теленка Оллая, Гетт стал чудовищем — сплавом человека и быка. И тогда — о, ужас! — множество шаванов пошли за ним с огромной радостью! Больше всего пугала Эрвина эта сила зла: быть притягательным, манить за собой. Никому люди не покоряются так легко, как жестокому зверю.

Много же лет прошло. Течет река, скачет конь…

Ганта Гроза — один из вождей Степи, исконный враг Севера — сидел в кабинете герцога Ориджина, а герцог собственной рукою наливал ганте вина. Бывает так, что нужна помощь врага. Бывает и так, что нужна позарез.

Оба долго молчали, приноравливаясь друг к другу. Наконец, Ганта выбрал для начала беседы подходящую фразу:

— Я слыхал, твою сестру убили.

И усмехнулся, заметив, как изменился в лице герцог. Эрвину понадобилось время, чтобы овладеть собою. Всего сутки прошли, как он узнал. Рана свежа?.. Не просто свежа — кровь еще льет ручьем! Даже первый шок не миновал, все еще не верится, не принимает душа. Отвлечешься на что-нибудь — и кажется: все как прежде, ничто не изменилось. Только почему-то ватная слабость в теле, усталость стариковская, голова кружится от кровопотери… И вдруг кто-то ткнет пальцем в рану: «Твою сестру убили!» Убили, да. Убили.

Эрвин подал ганте кубок:

— Выпейте один, я подожду.

— Это почему же?

— Я слыхал, шаваны празднуют, когда умирает Ориджин. Но у меня что-то нет настроя на веселье. Отпразднуйте один.

Ганта не то хмыкнул, не то фыркнул, как конь.

— Пф! Тогда зачем ты позвал меня, а? Чтобы я тут пил в одиночку? Яду намешал, что ли?

— Позвал поговорить. Не о сестре, а о Моране — вожде вашем.

Теперь ганта пропустил удар. Тень прошла по его лицу, впрочем, быстро сменилась ухмылкой:

— За Степного Огня я выпью с охотой. Наш вождь — надежда Великой Степи!

— Прекрасно, когда есть надежда.

— Духи Странников помогают ему, первый конь скачет вместе с ним.

— От души завидую.

— Орда сильна, как никогда. Наши табуны несметны, всадники — свирепы и бесстрашны. Наши враги трепещут от ужаса.

— Даже мое горе отступает — так я радуюсь за вас.

Печаль уродовала голос Эрвина, ганта не сразу уловил насмешку. Наконец, поднял бровь:

— Ты как будто не веришь?

— Ганта, мы оба знаем: Моран ослабел, и ваши громкие слова не сделают его сильным.

— Степной Огонь переживет тебя и спляшет на твоей могиле!

— Для этого мне нужно умереть весьма поспешно.

— Лысые хвосты! Никак, ты угрожаешь мне?!

Эрвин устало вздохнул.

— Ганта, я вырос на рассказах о том, как мои предки сражались с шаванами. Я знаю ваши повадки. В начале беседы нужно сделать грозный вид. Вы с этим уже справились, я оценил. Теперь позвольте говорить прямо.

— Только прямо и говори! Не смей вилять, как змея!

— У Морана искалечены обе ноги. Вождь-калека пахнет не только слабостью, но и подлостью — ведь ранили его два знаменитых всадника, которых он предал. Моран увел орду из Литленда, испугавшись Минервы с единственным искровым полком. Моран влюбился в Ребекку и зачем-то дал орде узнать об этом. Он слаб так же, как Дариан, влюбленный в конскую наложницу Алиледу.

— Дариан опрокинул вашу империю!

— А Моран — нет. Минерва прогнала его с помощью слов и одного-единственного полка.

Ганта потемнел от ярости и вскочил, перевернув кресло.

— Никто не смеет называть Морана трусом!

Эрвин примирительно поднял руки:

— Простите, ганта. Я не хочу вас оскорбить. По-моему, Моран поступил разумно, уйдя от Мелоранжа. При штурме потери были бы велики, а месть со стороны Империи — неизбежна. А так вы сохранили все трофеи, взятые ранее, и контроль над переправами через Холливел, и мир с Короной.

Отходчивость — еще одна черта шаванов. Только что ганта был готов обнажить клинок — а теперь поднял кресло и уселся, закинув ногу на ногу.

— Наконец я слышу мудрые речи. Так и есть, Моран сделал правильно.

— Но вот вопрос: как оценивает его поступки орда? Моран был суровым вождем и железной рукою вел вас к победе. Но когда Спутники искалечили его, он будто размяк. Не начал штурм Мелоранжа, согласился встретиться с Минервой, прогнулся перед нею и ушел из Литленда. Степной Огонь уже не тот — так думают рядовые шаваны. Собственно, от них я и знаю это. Не одна тысяча всадников уже покинула орду, кое-кто из них болтал там, где не следовало.

Ганта попивал вино, выдавая задумчивость за вальяжность. Эрвин прекрасно понимал его дилемму: признать сказанное — и признать слабость своего вождя; либо отрицать — и завести в тупик беседу, от которой может быть польза. Ганта Гроза — не только воин, а еще и торговец: сотни пленниц проданы им на рынках Лаэма. Он хорошо понимает ценность деловых разговоров.

— Ориджин, я не скажу, что ты прав. Ты не знаешь душу Степи, потому ничего не понимаешь. Но мне любопытно: если бы дело было так, как говоришь, что бы ты предложил?

— Над Мораном нависла угроза. Я бы сказал, Гной-Ганта уже дышит ему в спину. Пока что орда сыта: трофеев вы взяли много, а времени прошло мало. Потому власть Морана пока еще держится: сытый всадник не любит рисковать головою. Но через месяц-другой трофеи потратятся, а разочарование усилится. Какой-нибудь шаван решит прикончить Морана и занять его место, и орда не станет мешать этому шавану.

— Много слов, мало дела. В чем твое предложение?

— Степному Огню нужна новая славная война. Прежняя была хороша, а новая должна стать еще лучше. Множество трофеев, несколько громких побед, мало потерь. Такая война, чтобы кого-нибудь скосить под корень, а золотом набить все седельные сумки. Это вернет Морану уважение всадников и сохранит его власть. Я могу дать ему такую войну.

Ганта подкрутил ус — не стал скрывать интереса. Эрвин продолжил:

— Мою сестру убил ее муж — граф Виттор Шейланд, главарь еретиков, Кукловод. Я собираюсь отомстить ему и призываю орду на свою сторону. Война будет славной: Кукловод — величайший злодей нашего века. Война будет выгодной: вы получите на разграбление город Уэймар и, главное, банковские хранилища. Война будет быстрой: мы приведем огромную армию, а Виттор не успел собрать войско — у него лишь городской гарнизон и десяток Перстов Вильгельма.

Ганта хлебнул орджа и подкрутил оба уса.

— Ориджин, это звучит слишком сладко. Где обман? Зачем оно тебе? Ты можешь разделать графа и без нашей помощи.

— Виттор вступил в переговоры с закатным генералом Орисом. А тот, насколько я знаю, пользуется уважением в Степи. Очевидно, Виттор думает заключить с вами союз. Я не хочу этого допустить.

— Вы, северяне, веками враждовали с нами. Если Виттор тоже ваш враг — не лучше ли нам встать на его сторону?

— Что ж, в этом случае вы также получите войну. Только немного иную. Против вас выступит сводная армия Ориджина, Нортвуда и Короны. Будет кровавая бойня, тысячи трупов с обеих сторон. Трофеев выйдет мало, ведь Виттор не отдаст вам свое золото. Он предложит вам Первую Зиму, которая будет биться до последнего, а золота в ней давно уже нет. И самое неприятное: вашим вождем, наравне с Мораном, станет трусливый и подлый торгаш. Разве это вернет Степному Огню уважение всадников?

Ганта оскалил зубы:

— Мы побьем Ориджинов и займем Первую Зиму.

— Вы лишь получите шанс, весьма ненадежный. А я предлагаю огромные трофеи и гарантированную славу. Оцените, как звучит: герцог Ориджин, победитель императора, попросил вас о помощи. Сам Ориджин не справился бы с Кукловодом, но великая орда встала на его сторону и сокрушила злодея с Предметами. Праотец Вильгельм разбил шаванов с помощью Перстов — а теперь, спустя семнадцать веков, Степной Огонь вернет этот долг. Вы покажете, что нынешним всадникам не страшны даже Персты!

— После такой победы ты станешь императором.

— Что тоже вам на благо. Когда еще союзник шаванов восходил на трон?

— Пф!.. Ориджин — союзник!.. Течет же река…

Эрвин добавил:

— Скачет конь.

Ганта поразмыслил, почесывая грудь. Допил вино, кивнул каким-то своим мыслям. Спросил, теребя ус:

— Каким путем ты поведешь войско на Виттора?

— Я разделю его на две половины. Одна пойдет через Южный Путь и Дымную Даль под началом отца. Вторую я сам поведу через Альмеру и Холливел.

— Приарх не обрадуется. Ты, вроде как, назвал его еретиком.

— Он и есть еретик: он был в сговоре с Кукловодом, давал ему Предметы. Церковь Праматерей уже это признала. Именно потому Галларда нужно разбить прежде, чем он объединит войска с Шейландом.

— Как думаешь, сколько времени нужно Орису, чтобы приехать в Рейс и сговориться с Мораном?

Эрвин закатил глаза, будто бы прикидывая. Но думал он вовсе не об Орисе.

Магистр Уайтхилл преподавал дипломатию в Университете Фаунтерры. Из десятка манипулятивных приемов, усвоенных Эрвином на занятиях, один был особенно силен: правда — правда — правда — ложь. Совершенно искренне, без тени лицемерия, выдаешь оппоненту несколько фактов. Жертвуешь ценной информацией, даже фрагментами собственных планов — но настраиваешь его на доверие. После третьей правды оппонент привыкает к искренности и уже не так тщательно взвешивает твои слова. Вот тут — идеальный миг для лжи.

Нет, не Ориса пошлет на переговоры проклятый Кукловод. Закатный генерал вместе с войском нужен в Уэймаре — чтобы выдержать первый удар агатовских войск. А в гости к Морану Кукловод пошлет чудовище. Безжалостного зверя, человека-быка из легенды. Пауля, конечно.

И Пауль сможет обернуть Степь на свою сторону. Легкая конница шаванов с Перстами в руках станет непобедима. Если Пауль доберется до Рей-Роя, где сейчас стоит орда, это будет означать поражение Агаты.

А время уже рассчитано. Как не рассчитать, если от времени зависит все?! 28 мая бригада ограбила усыпальницу и получила последнюю часть Абсолюта. По приказу Кукловода Пауль устремится в Уэймар. Кратчайший путь — Ханай, Озерный тракт, Лейксити, Дымная Даль — перекрыт в десятке мест. Заставы на дорогах, стража на переправах, блокада в озерных портах. Пауль может прорваться с боем — раз, другой, третий, — но в конце концов его отряд истечет кровью. В самом лучшем случае бригада пробьется к Дымной Дали и захватит корабль — который перехватит и потопит флот Нортвуда. Пауль понимает все это, так что поедет в обход озера. Шестьсот миль пути по пересеченной местности, избегая городов и больших дорог, с трудом находя сменных лошадей… С великим трудом Пауль справится за две недели и примчится в Уэймар 12 июня. Отдаст Кукловоду Каплю Солнца, поможет собрать Абсолют. Оставит бригаду на стенах, чтобы отражать штурмы, а сам с одним или двумя воинами отправится в Рей-Рой. Новые шестьсот миль — новые две недели. 27 июня Пауль встретится с Мораном. 28 июня орда будет на его стороне.

Эрвин ответил ганте:

— К концу июня Орис прибудет в Рей-Рой. Я прошу вас успеть раньше него. Это будет несложно: вы доберетесь поездом аж до Юлианина моста, а оттуда — дня три верхом.

Гроза отчего-то улыбнулся:

— Хорошо, Ориджин. Мне по душе твой план. Я пойду с тобой.

— Не совсем со мной: я-то должен еще разгромить приарха. Вы договоритесь с Мораном и приведете орду в Альмеру.

Улыбка Грозы стала шире:

— Нет, Ориджин, будет иначе. Ты сказал: Виттор — трусливый торгаш, союз с ним — позор для шавана. Это уж верно, но и ты… Я не скажу, что трус или торгаш, но я не видел, как ты воюешь. Может, только сидишь в шатре, а все делают генералы. Может, лжешь и предаешь. Может, хочешь и Морана предать после победы. Хочу знать, каков ты. Пойду в Альмеру вместе с тобой, оценю тебя в деле. Если ты так хорош, как о себе думаешь, я приведу Степного Огня на твою сторону.

— Ганта, скорость важна. У нас всего месяц в запасе!

— Вот и хорошо. Разбей приарха за месяц. Завоюй Альмеру быстрее, чем ганта Дариан. Если сможешь — орда на твоей стороне.

Эрвин попытался возразить, и Гроза сделал жест: щелкнул двумя пальцами по подбородку.

— Ориджин, если б ты был шаваном, я бы сделал так, чтобы ты все понял. Но северянину придется пояснить. Это крайнее условие, уступок не будет. Или по-моему — или никак.

Тогда Эрвин задумался. Не выбрать ли иной вариант: арестовать Грозу, чтоб не мешал, и найти в послы шавана посговорчивее? Или вовсе прибегнуть к помощи посредника — скажем, того же Франциск-Илиана? Несмотря на последнюю войну, Шиммери связывает с Рейсом многолетняя торговля. Степной Огонь, конечно, выслушает шиммерийского короля.

Но ганта Гроза теперь — помеха. Он уперся и не уступит, ведь только того и хочет — увидеть, как прогнется герцог Ориджин. А избавиться от Грозы — чревато войною. Как-никак, лорд-представитель в Палате от графства Рейс, правая рука Степного Огня. Последует месть, придется забыть о любых союзах со Степью…

— Ганта, — осведомился Эрвин, — вы понимаете, сколько берете на себя? Если из-за вашего упрямства послы Шейланда опередят нас, изменится вся история мира. Дух Червя заплачет от счастья, когда великая орда погибнет, служа подлецу и трусу.

Гроза усмехнулся и следующими словами выказал гораздо больше ума, чем когда-либо подозревал в нем Эрвин:

— Да пойми ты, герцог: как раз потому и требую. Ты просишь поставить орду под твои знамена. То бишь — довериться жестокому врагу и с ним вместе пойти под огонь Перстов Вильгельма. Самое забавное: ты почти убедил, я уже верю, что выйдет славная потеха! Но если ошибусь? Гибель орды ляжет на мою совесть. Нет уж! Пусть решают Духи-Странники, или эти ваши Праматери. Побьешь приарха за месяц — значит, ты достоин союза с нами. Шейланд устоит при штурме и пришлет послов первым — что ж, тогда Духи на его стороне.

Эрвин принял решение и протянул ганте руку:

— Согласен.

Степняк пожал ладонь северянина. Допил ордж и поднялся, звеня металлом.

— Ориджин… Сочувствую на счет сестры. Надеюсь, она попала в Орду Странников.

8 июня 1775 г. от Сошествия

Графство Эрроубэк

Альмерские разведчики слишком поздно заметили опасность.

Они торчали на маковке холма, следя за движением северной колонны. Холм, поросший лесом, — отличная наблюдательная точка. Деревья дают укрытие, разведчиков вряд ли заметят, а если и заметят — не беда. До тракта четыреста ярдов — стрела не долетит, конь не догонит. Они не учли одного: разведка иксов тоже оценила этот холм и поставила засаду на тыльном склоне. Взобравшись на вершину, тройка альмерцев очутилась в западне.

В последний миг они услышали шаги и прыгнули в седла. Иксы дали залп из легких арбалетов. Кусты и ветки помешали прицелу, лишь один разведчик получил болт в плечо. Все трое рванули вниз по тропе. Двое северян выступили из кустов. Нет, они не лезли под копыта врагу. Встали по бокам тропинки, обнажили длинные мечи и рубанули по ногам первую альмерскую лошадь. С диким ржанием она полетела кувырком, всадник вылетел из седла и грянулся о дуб с такою силой, что потерял сознание.

— Ага, — сказали северяне и снова занесли мечи.

Но второй альмерец послал коня в отчаянный прыжок. Скакун взлетел над тропою, перемахнул и северные мечи, и искалеченную лошадь, тенью мелькнул среди деревьев…

— Убьется, — успел сказать сержант-северянин, когда копыта коня вновь коснулись земли.

Тропа делала поворот, а на изгибе стоял дуб, инерция несла коня прямиком в его ствол. Но всадник сделал невозможное: вскочил в стременах, всем телом упал влево, повис, едва держась — и собственным весом отклонил коня в сторону. Тот промчался в дюйме от дубового ствола.

— Хорош, — признал сержант.

Третий, раненый альмерец свернул с тропы в кусты, проломал их лошадиной грудью, объехал засаду — и помчался следом за товарищем.

— По коням! За ними!

Двое разведчиков мчали вниз, с холма. Они выиграли немного времени, пока враг забирался в седла, но идова тропа постоянно петляла, не давая развить полную скорость. Зато изгибы тропы защищали от арбалетов.

— Съедем на поле — уйдем! — крикнул первый, его звали Эйб Турс.

— Я ранен, — процедил второй, по кличке Тихий.

— В грудь?

— В плечо.

— Ерунда! Уйдем!

Тихий не разделял оптимизма. Он, разведчик, носил легкий кожаный доспех. Болт прошил доспех навылет, вместе с рукою. Кровь лилась ручьем на локоть и ладонь, поводья намокли и стали скользки. А в спину бил дружный топот десятков копыт. С полдюжины северян, никак не меньше.

Тропа изогнулась, как змея. Эйб Турс ловко вписался в поворот, Тихий зацепил кусты, поймал шлемом ветку, чуть не выпал из седла. Скрипнул зубами, силясь удержаться. Сзади донеслось:

— Стойте, парни. Все равно же догоним!

Тихий вонзил шпоры в конские бока. Сжался в тугой комок, собранный до предела, до боли. Мокрые поводья, слабеющие руки, гадюка-тропа — все прочее исчезло. Бревно на дороге — прыжок — выдох. Поворот — натянуть повод — удержаться. Выдох. Кусты — к чертям, насквозь — шпоры в бока — держаться. Выдох…

Вдруг повороты прекратились и деревья исчезли. Верней, остались только справа, а слева раскинулось поле. За полем темнело что-то — может, вражеская армия. Не было сил повернуться и глянуть. Шпоры в бока, галоп. Держись, держись!..

— Арбалеты! — крикнул Эйб Турс, оторвавшийся на дюжину ярдов.

— Что?

— Пригнись, Тихий!

Он упал на шею коню. Тренькнули арбалеты, болты свистнули над головой.

Шпоры. Держаться!

Скакун шел галопом, Тихого швыряло вверх-вниз, шпоры вспарывали конскую шкуру. Левая рука онемела и повисла плетью. Он бросил поводья и схватился единственной рукой за луку седла. В поле нет поворотов. Гнать вперед — и держаться.

— Да ты ж упадешь сейчас! — В голосе северянина звучала жалость. — Сдавайся, герцог помилует!

— Не слушай, брат! — Кричал Эйб Турс. — У них кони — дрянь! Нипочем не догонят!

Тихий изловчился и глянул через плечо. Ярдов двадцать отделяли его от переднего икса. Светлая борода, густые брови, сержантские ленты на шишаке шлема. Северянин приближался. Медленно — но уверенно.

— Не уйдешь же. Не мучай себя!

Тихий знал: Ориджин отпустил три сотни пленных. Истечь кровью, насмерть загнать коня — или просто натянуть поводья…

Шпоры. Держаться. Гнать!

Ради Альмеры!

Вот только сил уже нет. Тело размякает, темнеет в глазах…

— Эйб, я все, — крикнул Тихий и начал сбавлять ход.

Эйб Турс — прекрасный наездник на холливельском скакуне, в тридцати ярдах впереди. Он сможет уйти. Хоть кто-то.

— Уходи, Эйб! — добавил Тихий.

Но товарищ, тьма его сожри, натянул поводья. Вороной холливел развернулся так круто, что комья земли брызнули из-под копыт. Эйб Турс обнажил меч и рванул на помощь Тихому. Навстречу шестерке иксов.

— Да тьма же тебя… Уходи!

— Альмера! — Ответил Эйб. — Альмера-аа!

Сдаться — очень просто. Отбросить меч и открыть забрало. На Тихом — полушлем, забрала нет, так что правило одно: меч. Тихий вынул клинок из ножен, размахнулся…

— Альмераа! — Орал Эйб, вихрем мчась навстречу кайрам.

Те даже слегка сбавили ход — удивились, поди. Один на шестерых…

Тогда Тихий увидел кое-что. Он глянул в сторону дороги, занятой северною конницей. И черные с иксами на плащах, и двуцветные, и тот, с собакою в седле, и даже худой под вымпелом — все до единого смотрели на Тихого и Эйба.

— Альмера… — сквозь зубы процедил Тихий и двинул коня наперерез иксам.

Ближайший ухмыльнулся и взмахнул мечом. Тихий сумел поднять раненую руку. В ней не было щита, он закрылся голой рукой — и северный клинок отсек ее по локоть. Но конь Тихого протаранил и опрокинул врага.

Боль оказалась неожиданно слабой, Тихий лишь застонал — и нацелился в следующего. Тот развернулся, изготовился к удару. Когда оставалось ярда три, Тихий метнул меч. Прямо в голову. Клинок ударил по шлему плашмя, не ранил, но оглушил врага, и тот пропустил атаку. Тихий врезался в него конем, вышиб из седла.

— Так не пойдет, — рыкнул сержант северян и повернул навстречу альмерцу.

Шпоры. Гнать. Держаться.

Просто гнать!

Сержант занес клинок для удара. Тихий и не думал уклоняться. Он превратил себя в снаряд и бил прямою наводкой, как баллиста.

— Твою ж Праматерь, — буркнул сержант, вгоняя клинок в глаз альмерского коня.

Скакун погиб, не издав ни звука, и полетел кубарем. За миг до того Тихий прыгнул из стремян прямо на сержанта, и своею инерцией выбил кайра из седла.

В последнем проблеске сознания Тихий успел увидеть, как его друг Эйб Турс разворачивает коня и мчится прочь.

— Только двое, — сказал герцог.

Сержант Даггер вытянулся в струнку, буравя взглядом облако далеко за плечом великого лорда.

— Так точно, милорд. Виноват, милорд.

— Зато живы, — отметил герцог.

— Как было приказано, милорд.

— Безрукий выглядит скверно.

— Потерял много крови, милорд. Долго не хотел сдаваться.

— Я видел… — с неясным выражением обронил герцог. — Лекаря!

Лекарь из первой роты был тут же.

— Милорд, я уже наложил ему жгут, но кровопотеря огромна. Вряд ли…

— Сделайте все, что сможете. Капитан Лид, а вы поспешите с допросом.

Хайдер Лид из Лидских Волков кивнул паре своих людей. Пока лекарь возился с одноруким, дознаватели оттащили в сторону другого пленника — того, что грохнулся об дерево, — и принялись за дело.

— Имя? Звание? Часть?

Он пробовал упираться, но… Лидские Волки недаром зовутся волками. Сержант Даггер предпочел бы попасть в руки орде диких шаванов, но не этим парням. Через минуту пленник завопил, через три зарыдал, на пятой был брошен в ноги герцогу.

— Ваша светлость… имя — Джон Сара Джек, рядовой. Разведрота первого блэкморского полка, вторая дюжина.

— Кто командует дюжиной?

— Баронет Абрахам Турс.

— Ротой?

— Лейтенант Редьяр Тойстоун.

— Полком?

— Полковник Дэниел Блэкмор.

— Сын графа?

— Племянник.

— Где стоит полк?

— В Вороновом Пере, вон там, десять миль на запад.

— Давно прибыли?

— Утром.

— Приказ?

— Следить за вашими передвижениями.

— Не твой приказ, а всего полка.

— Не могу знать, ваша светлость.

— Какую позицию занял полк?

— Оборонительную у стен крепости Вороново Перо.

Герцог глянул на Хайдера Лида, тот хорошо знал здешние места и пояснил:

— Крепость стоит чуть в стороне от дороги, милорд. Возвышается над трактом, но не перекрывает его.

— Стало быть, дорога открыта? — вопрос адресовался пленнику.

— Да, ваша светлость.

— Ваш полк любезно пропускает нас в сторону Эвергарда?

— Не могу знать, ваша светлость.

— А когда мы пройдем, вы ударите нам в спину?

— Не могу знать, ваша светлость.

— Ну, естественно… Генерал Векслер с остатками своего полка тоже в Вороновом Пере?

— Так точно, ваша светлость.

— Ваш полк подчиняется ему?

— Так точно. Поступил под его командование.

— Другие части в Вороновом Пере?

— Второй блэкморский идет сюда, но отстает от нас на два дня. Об остальных не могу знать, ваша светлость. Вероятно, тоже идут.

Герцог кивнул и потерял интерес к пленному Джону Саре Джеку. Перешел ко второму, безрукому альмерцу.

— Как вас зовут, воин?

Пленник, белый от кровопотери, только качнул головой. Капитан Хайдер Лид отчеканил:

— Позвольте приступить, милорд.

Герцог будто не заметил вопроса и вновь обратился к пленному:

— Славный воин, вы слышали, что сказал ваш однополчанин?

Альмерец покачал головой.

— Но слышали его крики?

Пленник кивнул.

— Вы на краю гибели, я не позволю применить к вам пытки. Но ваш товарищ полон сил. Если откажетесь отвечать, мы продолжим пытать его.

Пленный скрипнул зубами и выдавил:

— Не нужно.

— Ваш полк?

— Первый… Блэкмор…

— Командир?

— Дэниел… полковник.

— Дислокация?

— Вороново Перо…

— Задача?

— Оборона…

Глаза пленного потускнели, подернулись паволокой.

— Ваше имя? — спросил герцог.

— Зачем?..

— Как хотите.

Пленник выдавил:

— Тихий.

— Если у вас имеется желание, я готов его выполнить.

Тихий поднял руку и провел по своему горлу.

Сержант Даггер пленил его, так что, по всем традициям, выполнять подобные дела — задача сержанта. Даггер взялся за рукоять меча, но герцог качнул головой:

— Я.

Вынул из ножен Глас Зимы, поймал взгляд пленника и, глядя ему в глаза, нанес удар.

— Господа, перед нами возникло маленькое затруднение.

Выделив интонацией слово «маленькое», Эрвин многозначительно усмехнулся и развернул карту. Посередке герцогства Альмера начертил карандашом ромб и указал на восточную его вершину:

— Здесь находимся мы. Под словом «мы» понимаются тысяча сто воинов, среди которых только шестьсот северян. А здесь — в западной вершине — замок Эвергард, вотчина еретика Галларда Альмера. Как видим, диагональ, соединяющая эти вершины, коротка. Мы могли бы преодолеть ее за двое суток, если бы тут, — он отметил точку, — не стояла крепость Черный Холм. В ней сейчас находится первый блэкморский полк и недобитая половина полка Векслера, общая численность — три тысячи мечей. Мы никак не возьмем крепость с таким гарнизоном, но и пройти мимо нее не можем: Векслер с тремя тысячами солдат ударит нам в спину.

Эрвин обвел взглядом офицеров и убедился, что ситуация понята ими. Все лица были сосредоточены и мрачны, лишь Гордон Сью ухмылялся. Такую уж он имел привычку: веселиться, когда дело дрянь. Чего уж там, Эрвин и сам грешил подобным.

— Теперь взглянем на южную вершину. Здесь, внизу, город Найтрок — столица графства Дэйнайт. Одноименная графиня — верный вассал Галларда — послала ему в помощь три батальона. Они движутся на север и придут в Вороново Перо, полагаю, послезавтра, как и второй блэкморский полк. Тогда число вражеских мечей в этой идовой крепости достигнет восьми тысяч, и, очевидно, они перейдут в наступление. Мы — северяне, господа?

— Так точно, милорд! Слава Агате!

— Ваша правда, мы северяне. Но при соотношении сил восемь тысяч к шести сотням это не имеет никакого значения. Нас побьют.

Эрвин обвел карандашом последнюю, верхнюю вершину ромба:

— А здесь, на севере, город Флисс — большой озерный порт и штаб-квартира боевого братства Вильгельма. Присутствующий здесь отец Давид не даст соврать: братство Вильгельма — самый суровый и воинственный из монашеских орденов. По боевой выучке братья значительно превосходят орден Максимиана и, пожалуй, сравнимы с регулярными войсками герцогов Альмера.

Отец Давид поклонился:

— Я не имею чести состоять в боевом братстве, но все, что знаю о нем, говорит о вашей правоте, милорд.

— По данным нашей разведки и по словам сира Михаэля, также присутствующего здесь, один батальон боевого братства стоит непосредственно под Эвергардом, а еще один идет из Флисса ему на помощь по вот этому тракту, через село со смешным названием Дорожный Столб. Кроме того, под Эвергардом размещен еще один регулярный полк герцогов Альмера — второй алериданский. Я веду к следующему. Если даже мы прорвемся мимо Воронова Пера и помчим к Эвергарду с такой скоростью, что вся банда под началом Векслера не догонит нас, — Эвергард нам все равно не взять, ибо это чертов лучший замок Альмеры, и его защищают два прекрасных полка: монашеский и рыцарский. А вишенка на торте такова. Я получил голубя от нашей разведки в Сердце Света. Фарвей выдвинул в направлении Альмеры десятитысячное войско. Собрал все, что имел, в том числе Леонгардский полк — бывших вассалов дома Лайтхарт. Примерно через неделю воинство Надежды подойдет к Алеридану.

Корделия хмуро сдвинула брови. Гордон Сью лучезарно улыбнулся.

— Да, капитан, я тоже подозреваю худшее. Конечно, можно понадеяться, что Фарвей внезапно поможет нам, атакует Галларда с тыла и передаст церковному суду, ничего не требуя взамен. История ведь знает много случаев, когда у хитрющего старого лорда внезапно просыпается совесть…

Ульянинка покачала головой:

— Милорд, не следует ждать благочестия от Дома Фарвей. Известно, что некоторые отпрыски герцога поражены вольнодумством. В их семье допускаются сомнения в божественности Праматерей. Внук за обеденным столом заявляет, что Янмэй Милосердная была не посланницей богов, а всего лишь опытным политиком — и дед спускает это! Я не удивлюсь, если такая семья встанет на сторону еретиков.

— Благодарю вас, мать Корделия. Таким образом, перед нами, святым божественным воинством, открыты следующие пути. Первый: осадить Вороново Перо и разбить лбы о его стены. Второй: стоять на месте, ждать своего подкрепления и героически сдохнуть, когда вражеское подкрепление придет раньше нашего. Третий: промчаться мимо Воронова Пера, пойти на Эвергард, упереться в его стены и героически сдохнуть от удара в спину, нанесенного вольнодумцами из Надежды. Ну, и четвертый: отступить в замок Бэк и застрять там на долгие месяцы, поскольку Векслер перейдет в наступление и захватит-таки проклятущую дорогу на дамбе.

Эрвин воздел к небу перст и завершил речь словами:

— А маленькое препятствие таково: мне думается, ни один из вариантов не к лицу воинам света.

Повисла долгая пауза. К чести офицеров, никто из них не спешил высказаться. Все взяли время, чтобы хорошо обдумать ситуацию.

Барон Айсвинд уточнил:

— Милорд, прошу прощения. Как я понимаю, к нам на помощь спешным маршем идет из Фаунтерры легкая конница графа Лиллидея. Когда она прибудет?

— Через два дня, барон. Слишком поздно, чтобы решить наши проблемы. Подкрепления в Вороново Перо придут раньше.

Еще несколько минут молчания, и несколько хмурых взглядов, полосующих карту.

— Милорд, — заговорил Гордон Сью, — позвольте предложить. Наша главная цель — Кукловод, граф Шейланд, верно? Мы можем пойти на северо-запад, во Флисс. Там нас не ждут, и мы без труда возьмем город. Захватим часть флота и поплывем в Уэймар, а остальные корабли сожжем, чтобы Галлард не пришел на помощь Кукловоду.

Уэймар… Иона… Идея отозвалась теплой вспышкой в сердце Эрвина. Бросить все — и помчаться на помощь к сестре…

Офицеры также оценили предложение. Шрам и Манфрид одобрительно кивнули, барон Айсвинд поднял бровь, будто удивляясь уму Гордона. Но мать Корделия решительно вмешалась:

— От имени Церкви, я отклоняю это предложение. Галлард Альмера — такой же еретик, как Виттор Шейланд, и даже более опасный, учитывая его власть над умами значительной части духовенства. Я настаиваю на его аресте.

Барон Айсвинд обратился к ней:

— Святая мать, касательно части духовенства, позвольте спросить. На стороне противника сражаются два батальона братства Вильгельма. Не перейдут ли они на нашу сторону, раз уж Галлард лишился сана?

Корделия нахмурилась.

— Боюсь, что нет. Епископ Амессин — глава Вильгельминского братства — присутствовал в столице на Вселенском соборе. Он, единственный изо всех участников собора, голосовал против низложения Галларда. Решение было принято и без его голоса, однако Амессин сразу же покинул Фаунтерру. Очевидно, что он остался на стороне Галларда, а вильгельминские братья никогда не пойдут против своего магистра.

Эрвин уточнил:

— Но, очевидно, епископ Амессин все еще в дороге, а значит, боевое братство лишено центрального управления. Каждый батальон действует сам по себе, верно?

Корделия беспомощно глянула на Давида, и тот ответил:

— Насколько я знаю, прелаты братства вечно конкурируют между собой, и только железная рука Амессина может их сплотить. Потому вы правы, милорд: в данный момент каждый вильгельминский батальон довольно самостоятелен.

Тень мысли мелькнула в голове, и Эрвин спросил:

— Отец Давид, прошу, блесните познаниями еще раз. Каковы главные обеты братства?

— Дисциплина. Служение. Защита.

— Защита — кого?

— Святого закона Прародителей, а также мирного люда.

— Святой закон в нынешнее смутное время многие понимают по-разному…

— Ваша правда, милорд.

— Но вот мирный люд — штука вполне определенная. Если простой народ постигнет лихо — скажем, стихийное бедствие — орден Вильгельма придет на помощь?

— Должен, милорд. Разве что глава ордена напрямую прикажет обратное…

Эрвин повернулся к офицерам. На сей раз он почти не видел их — напряженная работа мысли туманила взгляд. Хайдер Лид заговорил, и Эрвину стоило труда уловить его слова:

— Милорд, я предлагаю вот что. Блэкморским полком, который стоит в Вороновом Пере, командует племянник графа Блэкмора. А граф-то у вас под арестом, в Фаунтерре. А в нашем плену после вчерашней битвы полно альмерских раненых. Отпустите пару альмерцев, пусть идут в Вороново Перо и отнесут Дэниелу Блэкмору послание: дескать, вы отпустите его дядю, если Дэниел вместе с полком встанет на нашу сторону. Или — наоборот, зарежете его дядю, чтобы графство ему досталось. Скажите, пусть выберет, что ему милее.

Сир Михаэль, картежник и перебежчик, негромко откашлялся. Эрвин кивнул:

— Прошу, Михаэль, вам слово.

— Благодарю, милорд. Я должен сказать: это огромная честь, что вы взяли меня на военный совет! Мечтаю оправдать ее, но боюсь, что снова вас расстрою: не выйдет хитрость. Галлард чертовски умно распорядился наемными бригадами. Он не собрал их в единый полк, а наоборот — поделил на роты и раскидал по разным феодальным полкам с простой задачей: в случае измены командира полка, шустро его прикончить. В первом блэкморском имеются две роты. Рота Оливера Голда — это чистой воды наемная банда, идеальные парни для устранения неугодных. И разведывательная рота — там командиром Андер Тойстоун, он не наемник, зато выходец из монахов. Этот тоже зарежет любого по приказу Галларда…

— Тем не менее, попробовать стоит, — стоял на своем Хайдер Лид.

Эрвин признал:

— Да, попытка будет полезна. Капитан Лид, займитесь этим… — И совершенно невпопад спросил: — Кстати, сколько у нас имеется белых плащей?

— Альмерских, с башнями и солнцами?

— Нет, девичьих, с кружевами по краю.

— Виноват, милорд. Четыреста двадцать. Простите, четыреста двадцать два. У нынешних пленных разведчиков тоже имелись плащи.

— Мне казалось, они не носили знаков различия, что вполне умно для разведчиков.

— Мы их обыскали, милорд. В седельных сумках были плащи.

— Зачем?

— Полагаю, милорд, за нами следят разведчики нескольких полков: двух блэкморских, первого алериданского. Координация еще не налажена, один полк перешел под командование Векслера, другой еще нет. Разведчикам нужны знаки, чтобы не перебить друг друга, приняв за наших шпионов. Потому носят с собой гербовые тряпки.

— Хм. Занятно…

Эрвин умолк, поглощенный своими мыслями. Офицеры так же молчали, на сей раз не решаясь прервать раздумий герцога.

— Господа, — сказал, наконец, Эрвин, — благодарю за прекрасные предложения, я принимаю оба. Капитан Лид займется посланием к полковнику Блэкмору, а мы тем временем подготовимся к маршу на Флисс. Капитан Гордон Сью, пошлите вестового к графу Эрроубэку, затребуйте, наконец, обоз с провиантом, который он обещает уже третий день. Пускай выделит полсотни дополнительных крытых телег — для раненых, пленных, трофеев. Передайте графскому брату, этому ослу Дольфу, мой приказ: выдвигаемся на северо-запад, в направлении Дорожного Столба.

Мать Корделия опередила «так точно» капитана:

— Герцог, я прошу вас объясниться. Дорожный Столб — намного северней Эвергарда, на полпути к озеру. Еретик Галлард Альмера должен быть арестован! Как вы добьетесь этого, если пройдете мимо его замка?

Эрвин кашлянул:

— Господа, свободны все, кроме желающих покритиковать меня.

За минуту шатер опустел, осталась лишь Корделия и Джемис со Стрельцом.

— Святая мать, — спокойно произнес Эрвин, — я прекрасно помню ваше пожелание, высказанное в столице. Вы хотите примкнуть к лику святых и попасть на иконы. Я думаю, что смогу это устроить.

— Милорд, выступление Фарвея только доказывает, какую опасность представляет Галлард Альмера! Полагаете, великое и древнее герцогство Надежда встало бы на сторону какого-то банкира? С Перстами или без них, Виттор Шейланд — не властитель умов и не лидер среди лордов. Он не способен расколоть Империю. Галлард — иное дело! Приарх-еретик — кумир для всех вольнодумцев и безбожников. Он должен быть разбит как можно быстрее!

— Да, свята мать, я понимаю это. И вырою ему яму той глубины, какая удовлетворит Церковь Праматерей.

— Тогда почему вы не ведете войско в Эвергард?

Эрвин вздохнул.

— Еще недавно я считал свою сестру погибшей, и действовал исходя из этого. Но, как вы знаете, Иона оказалась жива. Что ставит меня перед крайне сложным выбором…

— Внимательно слушаю вас.

— Святая мать, я все поясню, но сперва хотел бы выслушать замечание кайра Джемиса. Полагаю, оно тоже касается нашей темы.

Монашка повела бровью:

— Вы позволяете кайрам делать вам замечания?

— Разумеется, нет. Но одному кайру плевать на это.

Джемис погладил Стрельца между ушей и произнес:

— Милорд, зачем вы позвали на совещание вражеского шпиона?

— Вы о Михаэле? Возможно, он — честный перебежчик.

— А возможно, шпион!

Эрвин улыбнулся:

— Я принимаю это замечание. Имеются ли еще?

— Милорд?..

— Кайр Джемис, давеча после боя у дамбы вы изъявляли желание покритиковать меня. Сейчас я даю вам возможность. Скажите все, что накипело.

Лиллидей нахмурился:

— Вы издеваетесь, милорд?

— Отнюдь. Вы недовольны мною с самого начала похода. Я устал от ваших мрачных намеков. Говорите напрямик.

— Хм… При посторонних?

— Мать Корделия — моя исповедница. Она слышала вещи и похуже вашей критики.

Джемис потупился, почесал Стрельца для смелости, прочистил горло.

— Милорд, не примите за оскорбление. Битва у дамбы — сущий стыд. Векслер сбежал только потому, что вы не потрудились раздать внятные приказы. Вы допускали, что он может атаковать батальон графа? Предупредили бы людей об этом, выделили отряд сугубо для захвата генерала. Сказали бы: офицеры, ожидается подход кавалерии противника с такого-то направления. В случае внезапной атаки, по такому-то условному сигналу четвертая рота совершает обходный маневр с целью захвата штаба… Чего уж проще! Но вы устроили дурацкие гонки между кайрами — в итоге Векслер сбежал.

Стрелец протяжно уркнул, выражая согласие с хозяином. Джемис продолжил:

— И это не все, милорд. Мы оба знаем, что вы — не первый мечник Севера. Отменные доспехи трижды спасли вас в том бою, и еще раз — мальчишка по имени Артур. Но хватит полагаться на удачу, тьма сожри! Один меткий удар врага — и конец не только вам, а всей нашей священной войне. Не лезьте в атаку, держитесь за моей спиной, а лучше — назначьте четверку телохранителей.

Эрвин покраснел от стыда, но ответил просто:

— Благодарю за советы, кайр. Нахожу их дельными, постараюсь прислушаться. Желаете что-либо добавить?

— Гм… — Джемис и Стрелец переглянулись. Пес опустил морду, уступив слово хозяину. — Желаю, милорд. Кажется, я знаю причину ваших ошибок. Вы думаете не о войне. Душой вы далеко отсюда: в Уэймаре, возле сестры. Так поезжайте же туда! Возьмите роту Айсвинда — самую быструю. Мчите на север, садитесь в корабль, догоняйте батальоны Стэтхема. Штурмуйте Уэймар, спасайте леди Иону! А остальные роты оставьте во Флиссе — пускай жгут корабли, чтобы Галлард не пришел на помощь Виттору.

Эрвин мягко улыбнулся кайру:

— Вы снова правы, друг мой. Именно так и нужно поступить. Мы направимся к Дымной Дали. Я с ротой Айсвинда уйду вперед.

И Джемис, и Стрелец поглядели на него с недоверием.

— Не шутите, милорд?..

— А разве похоже? — выронил Эрвин с неожиданной грустью. — Я сделаю то, что должен. Хотя душа просит совсем другого.

Джемис умолк, ошеломленный смирением лорда. А мать Корделия сухо произнесла:

— Милорд, теперь извольте выслушать мою критику. Я понимаю и разделяю ваше желание спасти сестру. Однако мы начали войну ради праведной цели: разбить еретиков, предать суду нечестивца Галларда Альмера. И после единственного сражения вы уведете армию в другое графство?! Это не просто провал, это — позор! И священная война, и вся Церковь Праматерей станет посмешищем!

Эрвин низко склонил голову:

— Святая мать, выслушайте меня. Надеюсь, я смогу найти слова в свое оправдание.

Меч-4

9 — 10 июня 1775 г. от Сошествия

Уэймар

Вечером Джо расхаживал по стене и думал: как зреет кровь? Что во мне изменится? Почувствую ли перемены? Наверное, должна появиться особая сила — как будто в жилах кипит огонь, или что-нибудь в этом роде. Но может быть, придет не сила, а благость. Такая кровь, что дает говорить с Предметами, — это же как у Праотцов! Может, я почувствую себя… как Вильгельм? Ну, не таким великим, конечно, но таким же уверенным в себе. Стану ощущать, что на моей стороне правда, что сами боги меня любят. Правда — она и так со мною, но иногда одолевают сомнения. Вот бы здорово, чтобы их не стало!

Теперь Джоакин в ином свете видел историю с Ионой. Мартин и Виттор нарочно поручили ему стеречь ее: чтобы убедиться в его ненависти и презрении к Ориджинам. Перед тем, как дать ему Перст, Шейланды должны поверить: Джо будет служить им в любой ситуации. Сочувствие к сестре заклятого врага — совсем не то, что граф хочет видеть в лучшем своем воине. Положим, в разгар боя Джоакину выпадет случай застрелить самого герцога Эрвина — а в этот миг Иона заревет: «Умоляю, пощади моего брата!» Что должен сделать Джо? Конечно, стрелять! И если под прицелом окажется сама Иона, и граф прикажет: «Убей ее!» — он тоже должен стрелять. Только так, и не иначе. А как он сможет стрелять, если даже ударить стыдится?

Джо начал презирать себя за разговор с Мартином. Милорд абсолютно прав: сейчас, когда весь гарнизон гниет, когда каждый день кто-нибудь дезертирует, главная опасность — низкий моральный дух. Пока Иона способна подавлять нашу волю, дух будет падать. Она должна покориться, упасть на колени на глазах всего гарнизона, взмолиться о пощаде. Солдаты должны увидеть, как сдается Ориджин!

Но все же немного противно, — думал Джо. Хорошо бы она сдалась поскорее. А потом забыть о ней, взять в руки Перст — и расстрелять чертовы корабли! Интересно, можно ли попасть в них отсюда, со стены? Едва ли, далеко слишком. Надо взять лодку и подплыть поближе. Говорят, если обмотать весла тряпками, то не слышно плеска воды. Среди ночи можно подкрасться незамеченным, поджечь пару кораблей и уплыть под покровом тьмы. Две лоханки на дне, а ты — цел и невредим! Вот истинное…

— Эй, приятель, гляди-ка!

То был голос Айви. Рыцарь указывал на что-то за пределами замка, и Джо поглядел. По подъездной дороге к воротам приближался человек. Ширина плеч и упругость шага выдавали в нем воина, а горделивая осанка намекала даже на офицерский чин. Странно было видеть одинокого воина без отряда, без лошади и даже без меча! Но другая странность перевешивала первую: парень был мокрым с ног до головы. Его рубаха липла к телу, с вещмешка то и дело срывались капли.

— Кто таков? — крикнул парню стрелок из надвратной башни.

Воин остановился, со странною усмешкой глянул в темень амбразуры, будто стрелок чем-то его развеселил.

— Отвечай или получишь болт!

Парень усмехнулся шире, будто на сей раз стрелок пошутил на славу.

— Позови кастеляна, рядовой.

— Кастеляна нет. Отвечай, тьма тебя сожри!

— Нет в живых? Экая жалость. Тогда зови графа или его брата.

— В последний раз спрашиваю…

Воин покачал головой, ни капли не боясь стрелка, а лишь дивясь его глупости. И выронил одно слово:

— Лед.

— Что ты сказал?!

Айви вмешался в дело:

— Ты — Лед? Если так, подойди ближе и дай себя рассмотреть!

Воин повернулся на звук и откинул с лица влажные волосы. Джо сегодня слышал про Льда, но понятия не имел, кто это. Пригляделся внимательнее. Скуластое лицо воина выделялось суровой, даже жестокой красотою. То был особый, незаурядный человек, и кого-то он напоминал Джоакину.

— Я его знаю, — крикнул Айви. — Парни, откройте ворота!

Боясь наемных убийц, граф Виттор ввел строгий порядок: ворота всегда на засове, в замок входит лишь тот, кого опознает лично граф либо трое верных ему солдат. Слова Айви было недостаточно, потому позвали еще пару рыцарей из числа приближенных графа. Все трое узнали Льда, и часовые отперли ворота.

При ближайшем рассмотрении воин оказался не только мокрым, а и смертельно уставшим. Под глазами темнели огромные синяки, а веки слипались, будто Лед был готов уснуть прямо на ходу. К удивлению Джо, при встрече со Льдом рыцари засияли от радости.

— Как же мы вас заждались! — вскричал Айви. — Без вас тут — печаль!

— Желаете поесть, выпить? — предложил другой рыцарь, сжимая руку Льда.

— Переоденьтесь в сухое, я принесу! — вызвался третий.

Лед отстранил их:

— Сперва побеседую с графом, потом все остальное. Проводите к нему.

Двое рыцарей отправились на кухню — распорядиться об ужине, а Джо и Айви повели гостя к Шейланду. Теперь, вблизи, стала заметна усталость гостя: он постоянно моргал и протирал глаза рукой, будто изо всех сил боролся со сном. Впрочем, это не мешало ему делать наблюдения.

— Мало вас.

— Иона взбунтовалась, подняла кайров против графа. Было жарко.

— Они мертвы?

— Один сбежал.

— А Иона?

— Вроде как.

— Вроде как жива? Это вроде да или вроде нет?

— Спросите графа, ему видней.

— Хм…

— Лед, а где вся бригада? Где Пауль и остальные?

— Где нужно.

— Думаете, справимся без них?

— Хе-хе. Имеешь сомнения?

В грубоватой краткости Льда Айви нашел нечто ободряющее. Заулыбался во все зубы и прямо с порога трапезной крикнул графу:

— Милорд, к вам знатный гость!

Увидев Льда, граф Виттор изменился. Джоакин даже не думал, что такое возможно. Малыш, потерянный в лесу и отчаявшийся выжить, может заорать от счастья, услышав голос отца. Но чтобы взрослый человек в один миг сменил уныние на азарт и восторг!..

— О, боги! Лед, дорогой вы мой! Тьма сожри, как же вовремя! Даже раньше, чем вовремя!

— Я старался, милорд.

— А Капля…

— При мне.

— Святая тьма! Да это лучшая новость на свете!

Лед вынул из-за пазухи мешочек и бросил графу:

— Держите.

Шейланд развязал, заглянул, сунул руку, ощупал.

— Она?.. Это она?.. Да она же! — Граф поднял лицо, и глаза блеснули. Джоакин с детства не видел подобного: слезы радости! — Чтоб меня черти сожрали, если я — не счастливейший из смертных! Ну, пока еще… вы поняли, да?

Граф и Лед расхохотались над шуткой, понятной только им двоим.

Мартин отметил:

— Видишь, брат: щенок солгал. Не было там особых преград! Добрался Лед — придут и остальные!

Лед зевнул:

— Не придут. Барьеры на каждом шагу. Любая дорога, станция, переправа… Я добрался потому, что был один. Сначала — с Бобром, потом без него. Пауль был прав: напрямую вся бригада не прошла бы.

Граф помрачнел:

— Плохо, но стерпеть можно. Главное — вы здесь! И Капля! И сплясать мы сможем! Ууух, как спляшем-то!

Лед кашлянул:

— Милорд…

— Да, да, садитесь, ешьте, пейте! Все для вас, чего только пожелаете!

— Сперва развейте мою тревогу. Я приехал ради танца, но слышу нечто странное: волчица не то жива, не то мертва. А если мертва — придет ли сюда мелкий?

Улыбка графа стала даже шире — хотя и прежде Джо мог сосчитать все зубы в его рту.

— Милейший Лед, все готово для танца! В Лейксити прекрасное, большое отделение банка — много ушей и глаз. Каждый мой зрачок увидел, каждое ухо услышало, как третьего дня щенок пришел с армией на берег Дымной Дали и сейчас собирает суда для переправы. Будь я проклят, если он поплывет не к нам!

— Ваши люди видели мелкого лично? Он известен способностью появляться там, где не ждут.

— Один мой парень деньги с него взял — за фрахт кораблей. Мелкий собственной рукой подписал вексель!

— Кто с ним из собак?

— Блэкберри и Стэтхем.

Теперь и Лед наметил улыбку:

— Блэкберри, старый приятель… Это хорошая новость. Но все же, милорд, что с волчицей? Люди говорят — зарезалась она.

— Зарезалась, точно, — граф хлопнул себя по груди, — но я вернул.

— Как вернули? Иглой?

— Игла бы не справилась. Я влил.

Лед нахмурился:

— Она же теперь…

— И что с того? Формул же не знает. И в клетке сидит.

Лед изменился в лице. Смесь чувств была слишком причудливой, не распознать простым глазом.

— Граф, могу ли я ее увидеть?

— Отчего нет? Джоакин, отведи Льда к моей душеньке. А я тем временем примерю обновку! Хо-хо! Мартин, братец, давай со мной!

Шейланды ушли по своим непонятным делам, а Джоакин повел гостя к Ионе. Вместе они поднялись к спальне, превращенной в темницу. Лед шагал за Джоакином, спокойный, усталый, всеми здесь любимый… и от его присутствия по хребту гулял мороз. Инстинкт — тот самый, что хранит воина лучше доспехов, — вопил во весь голос: Лед — опасный человек.

Джоакин отстранил часовых, поскрежетал ключом, отпер. Пропустил Льда вперед.

Тот медленно приблизился к клетке, выронил:

— Дай света.

Джо поспешно зажег лампу. Огонь раздвинул сумерки, словно шторы. Иона подняла взгляд и…

Лицо вытянулось, глаза округлились, как монеты. Челюсть отвалилась, из распахнутого рта выпало имя:

— Рихард…

— Сестренка, — ухмыльнулся Лед. — Как давно не виделись!

Сестренка?.. Ноги Джо одеревенели, сердце загрохотало, будто молот. Сестренка?!

— Ты… Рихард, ты… жив!

Лед покачал головой, приближаясь к Ионе.

— Разочарована? Не ждала меня увидеть?

— Как я могла ждать? Мы думали, что ты погиб! Я оплакала тебя. Ты пропал, корабль затонул…

— Затонул, да? Как бы сам, без посторонней помощи?

— Рихард, о чем ты говоришь?

— А ты как бы не знаешь, да? Святая невинность!

— Клянусь тебе, я не понимаю!.. Выпусти меня, забери отсюда!

— Выпустить?

— У Джоакина — ключ от клетки. Отопри же ее!

Рихард рассмеялся — ядовито, зло. Вся усталость слетела с него.

— Выпустить тебя? Ты ждешь, что я тебя спасу? Право, это потешно!

Лицо Ионы вытянулось, глаза стали огромными, как у кошки.

— Рихард, что происходит?..

— Я даю тебе шанс, — сказал Ориджин. — Проявляю, знаешь ли, милосердие. Начинай свою речь!

— Какую речь? Чего ты ждешь?!

— Даже не знаю, разные есть варианты. Можешь все свалить на мелкого — он заставил, он вынудил, ты испугалась… Можешь быстренько раскаяться: юность, порочная любовь, затуманенный рассудок… Можешь списать на незнание — прижми к груди ладошки, ахни жалобно: как, почему, откуда!..

— Но я действительно не понимаю. Ты обвиняешь меня в чем-то?..

Лед прищурился, глядя ей в лицо:

— Не верю. Плохо играешь.

В крике Ионы послышалось отчаяние:

— Ради Светлой Агаты, во что я играю?! Поясни же хоть что-нибудь!

— Хм… Знаешь, сестрица, это скверная тактика. Если б не твой бунт, не резня в замке Виттора, я бы, может, еще поверил. Но сейчас играть невинность — очень глупо. Лучше раскайся, пока даю возможность.

— Святые боги, да в чем же?! В атаке на муже? Он мерзавец, еретик и лжец! Если ты с ним заодно — одумайся, тебя он тоже обманет!

Лед сунул руку меж прутьев и поймал Иону за подбородок.

— А ты изменилась. Раньше быстрей соображала… Да и красота исчезла. Синяки тебя портят. Кстати, кто это сделал?

Иона глянула в сторону Джо. Рихард повернулся к нему и поднял одну бровь. Левую.

— Ты избил мою сестру?..

Джоакин оледенел. Каждая косточка замерзла в теле.

Рихард сделал шаг.

— Солдат, я задал тебе вопрос.

Джо слишком поздно вспомнил о защите. Между ними было шагов шесть, кто мог подумать, что так быстро… Первый удар вышиб из него дух. Второй обрушился на затылок — голова зазвенела, все закружилось. Джоакин рухнул на пол, а Рихард Ориджин поставил сапог ему на шею.

— Послушай-ка, я научу. Когда у тебя снова возникнет желание избить и унизить сестру северного лорда, сделай вот как. Приди к лорду, отвесь поклон и скажи: «Милорд, я питаю большое желание избить и унизить вашу сестру. Позвольте мне заняться этим». Если по какой-либо причине — мало ли — твое предложение не понравится лорду, ты умрешь раньше, чем услышишь свист меча. …А теперь, служивый, скажи мне что-нибудь.

Рихард Ориджин чуть приподнял каблук, чтобы Джо смог говорить.

— Милорд, простите…

Сапог впечатался в горло, Джоакин перестал дышать.

— Боюсь, что я не понял тебя. После «милорда» шло странное слово… Это из южного диалекта, верно? Попробуй-ка еще раз, на моем языке.

Сапог поднялся, и Джо прошептал:

— Граф приказал мне. Я выполнял при…

Каблук придавил его к полу. От удушья все покраснело, кровь загремела в висках.

— Когда граф прикажет тебе убить твою мать, засучи рукава и берись за дело. Но если ты должен унизить сестру северного лорда — это совсем иное. Даю тебе последнее слово.

Давление ослабло, воздух прорвался в горло. Джо хрипло, судорожно вдохнул — и выкашлял на выдохе:

— Милорд, позвольте… избить вашу… сестру.

Рихард дернул уголком рта — возможно, это значило усмешку. Поднял глаза на Иону, подмигнул ей.

И убрал сапог с шеи Джоакина.

— Не имею возражений, солдат. Моя сестра всегда была дрянью.

— Сударь Лед, ответьте мне: это какая-то шутка?

На взгляд Джоакина, здесь нет ничего смешного. Есть удивительное и есть тревожное.

Граф Виттор Шейланд сидит в своем кресле, похожий на статую Праотца. С ног до головы он одет в Священные Предметы. На нем шлем, рубаха, браслеты, перчатки, медальон, очки. Все — божественного происхождения. Пластичная амуниция графа обволакивает тело, подстраиваясь под выпуклости мышц. Каждый Предмет источает мягкое сияние, каждый по-своему прекрасен, полон изящества и таинственной, непостижимой смертным умом гармонии. Доспехи пленительно красивы! Первую минуту Джоакин просто неспособен увидеть за ними человека.

А вокруг графа стоят все его ближайшие вассалы: Мартин Шейланд, Кулак и Айви, барон Доркастер с парой воинов, банкир Перкинс с Перстом на предплечье, Джоакин и Лед. Последний занимает особое положение: в центре кабинета лицом к лицу с графом. Прочие вассалы расположены по периметру — будто готовятся атаковать Льда с разных сторон. Джо вошел вместе с северянином, но теперь, оценив обстановку, тихо отступает и оказывается у Льда за спиной.

— Очень красиво, — говорит Ориджин. — Вам к лицу, граф.

— Я повторяю вопрос, — злобно цедит Виттор. — Вы пошутили, сударь? Смеетесь надо мной?!

Лед отвечает с явною издевкой:

— Не смеюсь, но настроение хорошее. И слегка забавляет ваша свора. Встали, значит, в круг, чтобы напасть на меня? Когда я пригнусь, Перкинс пристрелит Мартина, а вы, граф, — парня за моей спиной. Вот это правда будет смешно.

— Я даю вам последний шанс объясниться! — Голос графа дрожит от гнева. — Вы жестоко пожалеете, если…

Лед зевает и говорит устало:

— Граф, простите, с меня довольно. Скажите ясно, что вам не нравится, или я уйду спать.

При слове «уйду» вассалы графа разом хватаются за оружие. Лед словно не замечает их. Виттор чеканит слова:

— Оно. Не. Работает!

— Неужели?

— Не лгите, что вы этого не знали!

— Откуда мне знать? Я его не надевал.

— Пауль сказал вам!

— Мы с Паулем самую малость угодили в ловушку и потеряли полбригады. Вы граф, даете нам сброд, который дохнет, как мыши. С остатками этого сброда мы добрались до Ханая, где Пауль дал мне лодку и отправил к вам, с одним-единственным солдатом и Каплей Солнца.

Говоря это, Лед подходит к сидящему за столом Виттору, пока не нависает над ним, упершись руками в столешницу.

— Когда по-вашему, граф, Пауль мог мне что-нибудь рассказать? Мы с ним, по-вашему, сели в парке на часок и обсудили природу идовых Предметов?!

— То есть, он вам не говорил?

— О чем?

Виттор Шейланд схватывается на ноги, опрокинув стул. С размаху бьет кулаком по столу.

— Эта штука не работает!!!

— Нет, не говорил.

И вот теперь Лед замечает в ситуации нечто комичное. Издав легкий смешок, уточняет:

— Вы хотите сказать, Абсолют не работает?

— Нет!!!

— Погодите-ка. Вы проверили по схеме?

— Нет, надел как попало. Проверил трижды, тьма сожри!

— То есть… позвольте уточнить… мы добыли проклятый Дар, подкупили главу Церкви, развязали гражданскую войну, ограбили и свергли императора — чтобы собрать штуку, которая не работает?

— Да!

Лед хохочет, запрокинув голову. Взмахивает руками, призывая всех разделить с ним веселье.

— Ну же, смейтесь! Забавно же! Полмира в труху — а оно не работает! Ах-ха-ха-ха!

Мартин заражается хохотом. Остальные смотрят на Льда с раздражением и злобой.

— Хватит, сударь! — Шипит граф. — Уймитесь!

Лед берет себя в руки. Утирает глаза, трясет головой. Говорит спокойно:

— А вы уверены, что не работает?

— Я надел все Предметы — и ничего не случилось! Они никак не соединились, звуков не издали, чувства особенного нет. Все как обычно!

— Вы применили формулу?

— Говорил: «бессмертие», «защита», «вечная жизнь». Никакого результата!

— Так может быть, оно сработало незаметно?

В разговор вступает Мартин:

— А он прав, брат! Если того, защита есть, но невидимая?

— И как мне это проверить?

— Легче легкого, — усмехается Лед и обнажает кинжал.

Вассалы Виттора разом выхватывают мечи. Перкинс вскидывает руку с Перстом Вильгельма.

Лед кривится:

— Тупые горные бараны! Я не сделаю ничего плохого… просто убью вашего сеньора. Но он не обидится — он теперь бессмертный.

— А если нет?

— Вот и проверим.

Лед заносит кинжал нарочито медленно, давая Виттору время. Тот в панике отбегает.

— Нет! Запрещаю! Нельзя!

— Ладно… — Лед пожимает плечами. — И что вы предлагаете? Можете выпрыгнуть из башни. Тоже проверка.

— Никаких проверок, тьма сожри!

Виттор шарит взглядом по комнате. Дает Мартину нож для бумаги:

— Вот возьми, порежь мне руку. Осторожненько!

Мартин берет нож.

— Где резать? По Предмету?

— Ты дурак что ли? Предмет не разрежешь, это и так ясно! Режь, где голое тело. Вот тут.

Мартин проводит ножом по коже брата.

— Ааа! Просил же — осторожно!

Выпучив глаза, Виттор глядит, как на коже вспухает красная черта.

— Сволочь. Не работает!

Лед удивленно поднимает брови:

— С чего вы взяли? Это не смерть, а просто царапина. Никто не говорил, что Абсолют спасает от царапин.

— Меня ранили! Кровь идет! Если могут ранить, могут и убить!

— Думаете?

— А как еще?!

Барон Доркастер высказывает версию:

— Милорд, возможно, Абсолют парирует смертельные удары, а легкие — пропускает.

— Что за дурость? Зачем?!

— Не так-то хорошо быть совсем неуязвимым. Допустим, вы хотите побриться или срезать мозоль, или удалить гнилой зуб. Или — чтобы девка хорошенько вас отшлепала. Некоторые любят… Будучи абсолютно неуязвимым, ничего такого вы не сможете.

Лед указывает на Доркастера пальцем — мол, прав барон. Добавляет от себя:

— Кроме того, легкая боль помогает воину. Подстегивает, ускоряет движения, отучает от ошибок. Не чувствуя боли, вы станете никудышним бойцом. Хотя, правда, вы и сейчас…

— В гробу я видел всякую боль! Я должен стать неуязвимым! Ничто не должно мне угрожать!

Мартин вращает глазами, будто это помогает ему думать. Чешет затылок и говорит:

— Брат, я думаю, ты уже бессмертный. Лед и Перкинс дело говорят. Давай проверим.

— Что?..

— Прыгни в окно, ну.

— Ты совсем сдурел?!

— Все караулы на местах. Увидят, как ты прыгнешь — и не разобьешься. Может, даже взлетишь! Да на тебя молиться станут!

Лед подкидывает еще идею:

— У меня такой вариант. Я вам отрублю голову, вы ее возьмете в руки и выйдете во двор. Все завопят, а вы поднимете голову, поставите на плечи — и она прирастет!

— Главное, не ставьте лицом назад, — добавляет Доркастер.

— Милорд, — говорит Перкинс, — хотите, я стрельну? Если вас не убьешь Перстом, то не убьешь ничем!

Виттор сдирает с головы божественный шлем — тот превращается в тонкий обруч, вроде диадемы. Граф в сердцах швыряет Предмет на стол.

— Никто не станет меня убивать! Вам ясно?! Кто посмеет — посажу на кол! Эта дрянь неисправна. Точка. Я знаю.

Тогда Лед прячет кинжал в ножны, отходит к окну, садится на подоконник. Говорит:

— Устал я… Три дня не спать — тяжело.

— Вы три дня не спали?

— А как еще? Мы захватили корабль, дежурили по очереди. Зарезали Бобра — остался один. Дальше не поспишь…

— Вы три дня в одиночку удерживали судно?!

Лед зевает, закрыв рот рукой.

— Пока не уснул, скажу вам. Я догадался о причине… Пауль не назвал вам правильную формулу. Он не хочет, чтобы вы стали бессмертным, не дождавшись его.

— Почему, тьма сожри?!

— Потому, что сюда идет мелкий с войском Первой Зимы. После пляски мы с вами станем самыми могущественными людьми на свете.

Лед широко зевает и клонит голову, будто думает уснуть прямо здесь, на подоконнике. Сквозь дрему бормочет:

— Будь у вас еще и Абсолют — зачем вам тогда Пауль с бригадой?

Джоакин хорошенько выспался, окатил себя ведром холодной воды, а за завтраком выпил крепкого чаю, и даже тогда не все упорядочилось в голове.

Граф Шейланд должен стать бессмертным? Должен был, но не стал? Как это прикажете понимать? Неужели есть Предметы, дающие бессмертие? Никогда не слыхал о таких! Если они есть, то почему Праматери и Праотцы ими не пользовались? Почему в книгах о них не говорится? Почему другие Предметы покорились графу, а те, с бессмертием — нет? Слишком много выходит противоречий. Пожалуй, с бессмертием граф просто напутал. Потому оно и не сработало, что не должно было. Ладно, тут разобрались.

Но есть и второе: Рихард Ориджин — живой! Как это может быть? Он, вроде, затонул на каком-то корабле… Получается, не затонул, а доплыл до берега, и не где-нибудь, а в графстве Шейланд. Люди графа его подобрали, откачали, отогрели — с этим понятно. Но почему он не вернулся домой в Первую Зиму? Когда старый герцог захворал и отрекся от титула — даже тогда Рихард не заявил о себе. Неужто ему титул не нужен?!

Допустим, он захворал. Пока плыл по Морю Льдов отморозил себе все части тела, почки с печенью простудил — вот и лежал в Уэймаре, выздоравливал. Сам-то Джо давеча тоже два месяца валялся в замке Эрроубэка… Но когда хворь прошла — почему тогда Рихард не объявился? Сейчас-то он жив-здоров. Еще как здоров! У Джо до сих пор башка гудела — так Рихард приложил его по затылку.

Быть может, дело в Предметах? Граф Шейланд подружился с больным Ориджином и рассказал ему тайну: так мол и так, боги открыли мне… Теперь, значит, могу с Предметами всякое… Рихард в ответ: «Хорошее дело! Я тоже хочу!» А граф: «Нет, Рихард, погоди. У меня с твоей сестрицей и с братом твоим меньшим наметились кое-какие противоречия. Если хочешь Предметов, то останься у меня, поучись стрелять, а заодно присмотрись, как ведут себя твои родичи». И Рихард скрыл свою личность под именем Льда. Жил в графстве Шейланд, учился владеть Перстами и наблюдал издали, что творит его родня. Надо думать, он диву давался и за голову хватался: брат поднял мятеж против владыки, растоптал Южный Путь, захватил Фаунтерру, черте-чем себя возомнил. Сестра предала собственного мужа, в его замке учинила резню. Рихард, поди, сгорел от стыда за своих родичей. Но почему ж он до сих пор не скинул Эрвина и не отнял законный титул? Ага, вот почему: в Предметах все дело. Ему и графу нужно было собрать достаточное число Предметов, чтобы полностью укрепиться в своих силах. Теперь это сделано — значит, Рихард только и ждет, когда брат придет штурмовать Уэймар. Только Эрвин появится под стенами — Рихард вызовет его на поединок и отправит на Звезду, а сам станет герцогом. Тем и окончится война. Стоило ли бояться! Одна дуэль — и все, наша победа!

Джо все утро размышлял о Рихарде Ориджине, но и не думал анализировать собственные чувства, потому не заметил в себе разительной перемены. Еще вчера Лед казался Джоакину страшным человеком, прирожденным убийцей, от близости которого бросало в дрожь. Но сейчас Джо видел в нем только лучшие черты: силу, смелость, справедливость, готовность бороться со злом. Если бы подле Джоакина был неглупый друг — Весельчак или Луиза, или Гарри Хог, — то он, друг, сказал бы: «Хорошо тебя Лед огрел — вот и проснулось уважение. А потом еще разрешил тебе лупить Иону — вообще молодцом стал». Джоакин бы поджал губы с обидой, но правда была бы на стороне друга. Именно сцена с Ионой подняла Льда в глазах Джо. Если б Рихард вовсе не защитил сестру, то был бы слабаком и слюнтяем. А если бы освободил ее из плена — показал бы, что не видит ее недостатков, а значит, и сам такой же. Но Рихард поступил умно: и силу проявил, и обидчика сестры пугнул, но сестру все же оставил в клетке, назвав дрянью. И тут он совершенно прав: дрянь она и есть, притом опасная.

Впрочем, в отсутствие умного друга Джоакин не копал так глубоко, а просто ощущал: Рихард Ориджин умен и силен, он принесет победу, с ним теперь все наладится!

Похоже, такое же чувство испытывали все, кто был знаком со Льдом. Мартин, Перкинс, Айви и другие рыцари, даже сам Виттор Шейланд — все воспрянули духом. Еще вчера лица были хмуры, слова — тоскливы, на уме одно: обреченность. Как там говорил Перкинс: «Кобыла сдохла, телега сломалась, перекабаниться пора…» Но теперь все сияли, отпускали шуточки, мрачные слова заменили веселыми: спляшем, споем, станцуем. Герцог Эрвин еще вчера казался ужасным врагом, одно его имя наводило дрожь. Сегодня его называли не иначе как мелкий, либо — щенок. Джо слышал и радовался от души. Он помнил, как было с путевской пехотой при Лабелине: сначала пришел страх, затем поражение. А здесь — наоборот: страх исчез без следа, пришла уверенность в себе, а значит — будет и победа.

Чтобы решить, как поступить с мелким и его войском, граф Виттор собрал совещание на южной башне замка. Уэймар лежал, как на ладони: петлял по склонам лабиринт улиц, зеленели пятна скверов, крыши домов складывались в черепичную мозаику, над которой тут и там вздымались серые шпили соборов. Набережная широкою лентой окаймляла город с юга, а за нею искрилась на солнце, лупила в глаза озерная синева. Гребенку пирсов и мачты кораблей на рейде трудно было разглядеть — так ярко сверкала вода.

Лед говорил:

— Тот идиот зодчий, который строил городские стены, не потрудился укрепить набережную. Флот противника сможет ночью высадить десант прямо в город. Персты не помогут: узкие улочки дадут тысячу укрытий, кайры в черных плащах — отвратная мишень. Добравшись до жилых кварталов, кайры вырежут сотню-другую скота, и начнется паническое бегство. Ни одна линия обороны на улицах города не выстоит: сами же овцы сметут ее. Мы будем вынуждены отдать все, кроме замка. А следующим днем кайры приведут сюда, под стены, стадо пленного скота. Барашки будут толкать таран, заряжать катапульты, носить лестницы. Ягнята с овечками встанут живым щитом вокруг позиций арбалетчиков. Каждый наш выстрел будет убивать не кайра, а городскую скотину. Ваши солдаты, граф, родились в Уэймаре? Много ли стрел они выпустят по уэймарским ягняткам?

Граф Шейланд не снимал броню из Предметов — и весь сиял, слепя глаза. Особенно поражала его рубаха, сотканная будто не из материи, а из лунного света или парного молока. Ни единой складки не возникало на ней. Она плавно обтекала тело графа, подстраиваясь под каждое движение.

— Ха-ха. Люблю ваше чувство юмора, милорд. Мы все знаем: Эрвин Ориджин так не поступит.

— Верно, — ответил Лед с волчьею усмешкой, — мелкому не хватит духу. Он — как баба: воюет не железом, а языком. Настоящий полководец обратил бы наш скот против нас. Эрвин попытается спасти овец. Это даст нам время для танца.

— Жаль, что я отправил голубку, — сказал граф. — С нею танец прошел бы, как по маслу. Откуда было знать, что мелкий сам сюда приедет…

Лед скривился:

— Милорд, я говорил вам тогда и повторю сейчас: голубка — плохой вариант. Сдохнуть от яда на руках любовницы — подходящая кончина для мелкого. Но есть вассалы и кайры, они должны уважать нас. Все случится так, как любит Север: герцог падет от руки воина.

— Как именно? — спросил граф.

— Мы дадим кайрам высадиться и выкинем белые флаги. Стайка барашков выйдет на переговоры: шериф с бургомистром да дюжина городских. Среди них буду я. В Дойле, Солтауне, Лабелине — всюду, где безоружные овечки хотели видеть герцога, — мелкий лично выходил к ним. Выйдет и теперь. И встретится лицом к лицу со мной.

Джо отметил, с какою ненавистью Лед произносит — выплевывает — слово «мелкий».

— Вы убьете его? — спросил Джоакин, хотя ответ казался очевидным.

Лед поднял бровь:

— Убью?.. Не понимаешь, солдат. Думаешь, поди: убить Ориджина — это великая заслуга. Для тебя — так оно и есть. Но Ориджин, погибший в бою, миг спустя попадает в лучший город на Звезде, прямо во дворец Светлой Агаты. Сама Праматерь целует его в щеку и своею рукой наливает кубок орджа. Потому ни один Ориджин не боится смерти. Хочешь причинить ему зло — унизь его перед вассалами, сломай его гордость, заставь испытать отчаянье и страх. А уж потом — убей, если захочешь.

Эти слова впечатлили Джоакина, но не графа Шейланда.

— Учтите, милорд: репутация мелкого среди его кайров довольно крепка. Опозорить и унизить его будет непросто. Не вернуться ли к прежнему плану?

Лед не то фыркнул, не то чихнул.

— О, ради богов! Вы так и не научились понимать Север! Ни ножи, ни яды, ни удавки не решают вопросов — они всего лишь убивают тела. Сражения выигрывает сила воли и духа. Хочешь одолеть северян — сломи их волю. Только так!

Мартин толкнул брата в бок: мол, я же говорил! Граф примирительно поднял руки:

— Хорошо, я соглашусь, мой план уже не актуален. Продолжайте, милорд.

Лед оскалил зубы в ухмылке:

— А что продолжать? Кайры узнают все, что сделал мелкий. Он будет опозорен, раздавлен и убит. Я заберу его батальоны, мы станем непобедимы. Такой план устраивает вас?

— Более чем, милорд. Но все же, хочу подробностей. Как именно вы убьете его?

— Хе-хе. А как северяне решают вопросы чести?

— Вызовете его на дуэль?

Брови Льда полезли на лоб:

— Вы сомневаетесь в этом, граф? После того, что он сделал? Два года я только и мечтаю скрестить с ним мечи! Я ненавидел ваш план с голубкой — тогда мелкий сдох бы не от моей руки! По воле самой Агаты все обернулось так, как я хотел!

— Мелкий знает, что вы сильнее его. Полагаете, он согласится на поединок?

— Я не дам ему выбора. Отказавшись, он опозорит себя. Кайры отринут герцога, который боится дуэли.

— Что бы вы ни говорили о Севере, мелкий — из другого теста. Он станет хитрить. Например, выставит вместо себя поединщика — Джемиса Лиллидея.

— Я убью его.

— А если выставит нескольких?

— Убью их всех.

— А если он все же откажется от дуэли?

— Я исключаю такую возможность.

Граф покачал головой. Божественный шлем придал весомости этому жесту.

— Вы хотите, милорд, чтобы я поставил на вас одного. При всем моем уважении, сие не разумно. У нас будет второй, резервный план, а также третий — на случай, если резервный сорвется.

Лед скривился, но не возразил.

— Слушаю вас, милорд.

— Мы выберем точку возле места встречи и разместим стрелка с Перстом. Если тем или иным способом мелкий увильнет от поединка — вы подадите знак, и стрелок поможет вам.

— Это звучит дельно, — признал Лед. — А каков третий план?

— С вами будет письмо, начертанное рукой Ионы. Если вас схватят или, простите, убьют — кайры найдут письмо, щенок захочет прочесть. Вы понимаете, что произойдет с ним.

Рихард рассмеялся.

— Граф, как же вы любите эти писульки! Пыльной бумаге верите больше, чем людям. Мне этого не понять.

— Вам и не требуется понимать, — с прохладцей отметил Виттор Шейланд, — вы просто возьмете с собою конверт.

— Ладно, милорд, будь по-вашему. Какого стрелка вы дадите мне?

Граф нахмурился:

— Боюсь, выбор невелик. У Мартина никакого опыта, остается Перкинс.

Рихард смерил глазами всех, стоящих вокруг него. Задержал цепкий взгляд на самом графе, на Мартине Шейланде, бароне Доркастере, банкире Перкинсе. В каждом из них что-то смутило Льда, побудило повернуться и поймать в прицел зрачков новую мишень. И снова, и еще — пока не остановился на Джоакине.

— А этот парень — разве ему не влили?

— Было дело, но…

— Четыре дня прошло?

— Да, но он Перста в руках не держал!

— Поправимо, — выронил Лед. И спросил Джоакина: — Солдат, ты хочешь убить герцога Ориджина?

Стояла бы смертельная жара, если б не свежий ветерок с Дымной Дали. Он приятно шевелил волосы, холодил лицо и шею, забирался под рубашку. Тем не менее, Джо обливался ручьями пота. Он шагал по улицам рядом со Льдом, а впереди семенил Перкинс. Никакой лишней стражи, никаких рыцарей и доспехов. Перкинс выглядел тем, кем и являлся — банковским клерком; Джоакин и Лед — его телохранителями. Они покинули замок, чтобы выбрать подходящее место. На карте заманчивыми казались три точки, следовало их осмотреть. Дорога давала время для разговора. Лед вполголоса вел опрос:

— Ты знаешь мелкого в лицо?

— Да, милорд.

— С какой дистанции видел его?

— По-разному. И с пяти шагов, и с сотни.

— Владеешь Перстом?

— Еще нет, милорд.

— Но первокровь в тебе есть?

— Граф дал мне выпить из пузырька, милорд. Жидкость походила на кровь.

— Граф говорит, ты спас весь гарнизон, когда открыл огонь по Ионе.

— Что значит — открыл огонь?

— Начал стрелять Перстом.

— Так точно, милорд.

— Что ты чувствовал?

— Когда стрелял, милорд?

— Когда Гарри сдох, а ты взял его руку и чуть не поджарил мою сестру.

— Гарри был моим другом, милорд. Я ненавидел тех, кто убил его. Хотел отомстить. Чувствовал гнев.

— Месть за цирюльника — это все?

— Нет, милорд. Я думал, что Иона с ее солдатами — воплощение зла. Она строила из себя кого-то вроде богини…

— И ты решил убить богиню божественным оружием? Не много ли взял на себя, смертный?

— Виноват, милорд. Персты Вильгельма — это истинно орудие богов, потому я был рад взять его в руку. Но Иона — не богиня, а… виноват, милорд.

— Окончи фразу, солдат.

— Чертовка, милорд. Простите. По ее приказу кайры творили зло. Она предала и хотела убить собственного мужа.

— Ага…

Джо потел над каждым ответом. Изо всех сил старался звучать решительно и твердо, чтобы внушить Льду хотя бы долю уважения к себе. А Лед слушал вполуха, сам же поглядывал по сторонам, в деталях запоминая дорогу, подмечая некоторые здания, особенности поведения людей. Если что-либо в городе интересовало его, он задавал вопросы не Джо, а Перкинсу.

— Чей это дом?

— Главы скобяной гильдии.

— Сделай так, чтобы той ночью двери были открыты. И передняя, и задняя.

— Да, милорд.

— Канал поперек дороги… глубокий?

— Три фута, как везде.

— Поперечная улица — как зовется?

— Ивовая.

— На ней дома стоят сплошняком?

— Да, милорд.

— Хорошо.

Джо тоже метал взгляды по сторонам. География Уэймара мало его занимала, внимание притягивали люди. Джо отметил, как изменились они. Еще недавно уэймарцы неспешно ходили по улицам, приветливо приподнимали шляпы, здоровались со встречными. Теперь каждый рысил по своим делам, уткнувшись глазами в мостовую, изредка меча по сторонам пугливый быстрый взгляд. Мало кто останавливался, чтобы завести беседу. Но уж если где-нибудь попадалась куча болтунов, к ним сразу пристраивались другие прохожие: «Что нового?.. Что слышно?..» Тут и там Джоакин замечал странных типов, бесцельно слоняющихся парами. Они тоже ни с кем не здоровались, но, судя по взглядам, узнавали Перкинса в лицо. Видимо, то были шпионы, нанятые банком, чтобы следить за порядком в городе.

— Что ты думаешь об Эрвине?

— Герцог Эрвин — хороший стратег, но слабый воин. Я не назвал бы его достойным сыном Агаты.

— Ты хочешь его убить?

— Да, милорд.

— Почему?

— Это предотвратит кровопролитную войну, милорд. Я не люблю, когда гибнут простые люди.

— Вот как…

— И я считаю справедливым, чтобы власть получил достойнейший. То есть, вы, милорд.

— Ты меня не знаешь.

— Вы — мастер меча, а он — нет. Вы в одиночку захватили корабль, а он ничего не может без своих батальонов.

— Тут ты прав. Совсем ничего.

Вышли на Парусную площадь — первое из трех удачных мест. Площадь получила свое название от Навигационного училища, а точнее — от бронзовой двухмачтовой шхуны, стоящей на его крыше.

— Хороший кораблик, — одобрил шхуну Лед. — Солдат, ты согласен со мной?

— Да, милорд.

— Чем он хорош?

— За парусами шхуны может спрятаться стрелок с Перстом. Оттуда видна вся площадь, а от ответных стрел защитят паруса.

— Чем хуже позиция в окне верхнего этажа?

— Ммм… Открытое окно насторожит стрелков противника. И силуэт человека будет заметен на фоне черного оконного проема.

— Как уходить после выстрела?

— Через парадные двери училища, милорд. Вы станете герцогом и прикажете кайрам прекратить стрельбу.

— Хе-хе-хе! А какие недостатки у данной площади?

Джо поразмыслил, не желая падать в грязь лицом, но умного ответа не придумал.

— Не могу знать, милорд.

Лед указал на спуск, ведущий от Парусной площади к набережной. Спуск имел четверть мили длины.

— Десант высадят там, а переговоры будут здесь. Расстояние слишком велико. Пока мелкий пройдет его, может что-нибудь выдумать. Выдвигаемся на вторую точку.

Уэймарцы говорят: начало июня — каменное лето. Это значит: жара уже стоит, но толстые камни стен еще хранят прохладу, запасенную весною, и в домах еще можно спастись от зноя. Джоакину хотелось верить, что именно поэтому прохожих на улицах так мало. Хотелось, да. Но никак не шел из головы образ мелкого зверька, забившегося в нору. Зверек надеется, что волк не полезет за ним, оставит в покое… Нет уж, только не этот волк. Иона сказала: «Бегите, пока можете». Эрвин сказал: «Убью всех, кто останется в Уэймаре». Эрвин — паскудный воин, и близко не ровня брату. Но свое слово доселе он держал.

— Милорд, позвольте задать вопрос.

— Позволяю.

— Ваш брат поклялся перебить жителей города, если они не сдадутся. Что, если он не пойдет на переговоры, а просто вырежет всех?

— Мой брат — это дерьмо, завернутое в фольгу. Снаружи блестит, внутри мягкая гниль. Он только говорит грозно, а на деле — раскиснет, едва узнает, что Иона жива. А еще овечки заглянут ему в глаза и проблеют: «Ваааша свеетлость, помииилуйте…» Он растечется, клянусь Агатой.

Джоакин набрался смелости:

— Милорд, почему вы зовете людей овцами?

— Хе-хе. Потому, что большинство людей — овцы и есть.

Джоакин хотел поспорить, но страшновато было, и аргументов не находилось: ведь по сути Рихард прав, безвольных трусов — большинство. Хотя покоробило от сравнения. Рихард же не из тех, кто ровняет людей со скотом!

— Милорд, а разве…

Лед не дал ему окончить:

— Ты веришь в Праматерей, солдат?

— Так точно!

— А в Праотцов?

— Да, милорд.

— Праотец Вильгельм утопил Персты в море и сказал: «Нет для смертного хуже проступка, чем отнять жизнь посредством Предмета». Как тебе с этим, служивый?

Об этом Джоакин размышлял не раз и не два. Много раз испытал свои убеждения на прочность, пока не пришел к кристально твердому и столь же ясному ответу.

— Боги стоят выше Праотцов. Это боги привели меня в Уэймар: путь был так извилист, что без их помощи я бы точно не добрался. Это боги открыли мне глаза на гнилое нутро Ионы: изначально, милорд, клянусь вам, я восторгался ею. Это боги дали мне в друзья Гарри Хога, и они же продлили его жизнь на несколько минут, чтобы я смог выстрелить Перстом, надетым на его руку. Если бы боги не хотели такого исхода, им было легче легкого не допустить его. Божья воля руководила мною, а не собственное желание.

— Видишь впереди храм?

— Так точно. Это собор Праматери Вивиан.

— Я дам тебе Перст и прикажу сжечь собор. Думаешь, боги сломают Перст у тебя в руках, чтобы защитить храм?

— Никак нет, милорд. Им не придется этого делать, поскольку я не открою огонь.

— Стало быть, ты нарушишь приказ?

— Мне не придется этого делать, милорд, ведь вы не отдадите такого приказа.

— Хе-хе.

Славный был смешок у Рихарда: выражал столько же веселья, сколько угрозы. Когда кто-нибудь один смеется так, никто другой смеяться не рискует.

Перкинс сказал Льду, обводя взмахом руки площадь:

— Перед собором Вивиан находится Портовый базар — самый крупный из наших рынков. Просторное место, и близкое к набережной. Войска противника наверняка соберутся тут после высадки.

Базар никак нельзя было назвать оживленным. Половина лотков была свернута, в рядах палаток тут и там зияли прорехи. Многие прилавки стояли пустыми. Там, где торговля все-таки велась, продавали жизненно необходимое: муку и крупы, лук и соль, картофель и репу. Покупатели спорили за каждый мешок: не с продавцом, а между собой — кому больше достанется. Лед окинул картину насмешливым взглядом:

— Думают, будет осада? Хе-хе… Солдат, где лучшая огневая позиция?

— Огневая позиция, милорд?

— Точка, откуда стрелять Перстом.

— В храме, милорд. Вон в той башне.

— Ошибаешься. Скажи, почему.

— Ммм… Наверное, потому, что башня слишком высока, оттуда сложно будет увидеть цель.

— Точно. А также потому, что младший обожает храмы. Он встанет прямо перед порталом, и тебе придется высунуться всем туловищем. Тебя увидят.

— Тогда — вон в том доме, милорд, — Джоакин указал на особняк справа от собора. — Перед ним растут деревья, они обеспечат маскировку. А для открывания огня можно срезать несколько веток, получится нечто вроде амбразуры.

— Для ведения огня. Теперь ты прав, стрелковая позиция пригодна. Но площадь в целом…

Лед огляделся, кривясь от вида торговых лотков.

— Что меня смущает, солдат?

— Лотки, милорд. Враг может прятаться за ними. Нужно их убрать.

— Не нужно. У младшего есть карты Уэймара. Он знает, что это — базарная площадь. Не увидев лотков, заподозрит засаду. Перкинс, ведите на третье место.

Что всегда удивляло Джо в Портовом рынке — то, как плотно он обжат домами. Купцы дрались за каждый ярд периметра базарной площади, строились впритирку друг к другу, наращивали ввысь по три-четыре этажа — это понятно, во всех больших городах так. Но здесь торгаши добились того, что ни одна широкая улица уже не вела на площадь! Между домами осталось лишь несколько щелей-переулков — едва протиснуться телеге. Пожалуй, если нужно поймать врага в мешок и расстрелять, то этот базар — отличное место. Но мы хотим подчинить врага, а не сжечь. И в любом случае, у нас только три Перста — ими не перебьешь четыре батальона…

Сквозь одну из щелей они покинули базар и по широкой Второй Озерной улице двинулись к портовой управе.

— Милорд, — сказал Джоакин, — позвольте еще вопрос.

Лед остудил его одним взглядом: ты зарываешься, парень.

— Виноват, милорд.

— Ладно, позволяю, — бросил Лед.

— Мне кажется, кайры преданы вашему брату. Особенно те, которые носят черные плащи с иксами. Если мы убьем его, они сочтут своим долгом отомстить.

— Сам ответь, почему этого не случится.

Джоакин задумался.

— Ммм… потому, что… титул ваш по праву?

— Эрвин — не герцог, а ошибка богов! — С нежданною злобой выцедил Рихард. — Кайры забыли, как ведет себя настоящий Ориджин. Я им напомню.

Портовая управа — длинное здание с несколькими надстройками и флигелями. Не так давно Джоакин хорошо побегал по ним, узнавая, не прибыла ли в Уэймар Луиза. Святые боги! А что, если Луиза все еще в городе? Должна была давно уехать, Джо так и думал, что уехала, — но вдруг еще тут? Как же ей страшно должно быть в эти дни, а особенно — Саре с Вихренком. Узнать бы о них, помочь чем-нибудь. Хотя бы успокоить: настоящий герцог пришел, никакой войны не будет, все кончится, не начавшись!

— Солдат, выбери огневую точку.

Джо осмотрелся. Перед зданием управы не было никакой площади. Просто широкая улица да карман для извозчиков, да крохотный скверик у главного входа. Здесь негде развернуться войску, десант северян пробежит это место без остановок. Джоакин сказал:

— Виноват, милорд. Тут слишком тесно для наших целей.

— А ты приглядись.

Джо крутанулся на месте. Напротив управы — пара гостиниц, пара кабаков. Между ними — проулки, выходящие на набережную. Она совсем близко: слышны волны, крики чаек, скрипы снастей. Десант выпрыгнет на берег в сотне ярдов отсюда и, не встретив сопротивления, хлынет через проулки сюда, к Портовой управе. Огромное здание с сотней окон предстанет взглядам северян. Они замедлят бег и прикроются щитами, опасаясь обстрела. Именно в эту минуту будет решаться: жить уэймарцам или умирать. Если хоть один арбалет ударит из окна, кайры начнут рубить всех на пути. Но если вместо стрелков их встретят…

— Милорд, мы поставим горожан с белыми флагами на ступенях перед входом в управу. Вон там и там — искровые фонари, так что кайры сразу увидят флаги. Если б горожане действительно хотели упасть на колени, они бы сделали это здесь. Не на набережной — там слишком страшно. И не у храма — слишком далеко.

Губы Льда наметили тонкую ухмылку:

— А что еще здесь хорошо?

— Нет площади, улица не слишком широка. Все солдаты на ней увидят, что случится с Эрвином. Вы покажете им, кто истинный герцог.

— Где будешь ты?

Джо отбросил центральные окна управы: слишком хорошо их видно с улицы, в них не спрячешься.

— Вон там, в боковом окне левого крыла, под балконом. Балкон и колонна спрячут окно в тени, никто меня не увидит.

— Как будешь уходить? — спросил Лед.

Очевидно, на сей раз он ждал иного ответа. «Убегать не придется, кайры склонятся перед истинным герцогом…» Да, скорей всего, так и будет, но стоит проявить предусмотрительность.

— Милорд, я бы лучше подумал о том, как уйдете вы.

— Полагаешь, мне придется?

— Никак нет, милорд. Кайры не так глупы, чтобы не узнать в вас настоящего герцога!

Лед молча поднял бровь, ожидая продолжения.

— Но если вдруг, милорд, Темный Идо попутает мысли кайров, то знайте: в здании управы есть цокольный этаж, окна утоплены в землю. Нужно прорыть траншею от окна вперед и замаскировать. Если произойдет отклонение от плана, прыгайте в нее — и в подвал управы, а потом — черным ходом на Гимназическую улицу.

По приказу Льда они обогнули управу и зашли на Гимназическую. Узкая кривая улочка, небогатая прохожими. По одну сторону — тыльная стена управы, по другую — большой сквер, примыкающий к гимназии. Церквушка и два кабака стоят на краю сквера, укрытые тенью каштанов, обнесенные плотными живыми изгородями.

— Заметил парочку? — спросил Лед.

Джо заметил: двое соглядатаев свернули в сквер — и остановились в тени, косясь вослед Рихарду.

— Да, милорд. За живой изгородью.

— Ступай и прикончи их.

— Это агенты Перкинса, следят за порядком в городе.

Перкинс пожал плечами:

— Они — идиоты, раз шпионят за нами. Кретины мне на службе не нужны.

— Убей их, — повторил Лед.

Джоакин поиграл желваками.

— Не стану, милорд.

Он почти прозевал удар. Успел лишь немного отклониться, и кулак Льда угодил в ребро, а не под дых. Хрустнуло, заныло. Джо ударил в ответ — и был пойман за руку. Крутанулся, вырвался из хватки. Пригнулся — кулак прошел над макушкой. Прыгнул в сторону, уклонился от пинка. Атаковал… И вдох спустя стоял, прижатый к стволу каштана, а шею холодил клинком его собственный нож.

Лед спросил:

— Зачем мне нужен солдат, не исполняющий приказов?

Джо был на удивление спокоен. Не чувствовал страха: если уж Иону ему спустили… Не ощущал и досады: он знал, что не ровня Льду. Рихард старше, быть может, к его годам… Но сейчас Джо слабее, чего уж тут.

— Имею два аргумента, милорд.

— Внимательно слушаю.

— Во-первых, я поклялся в верности графу Шейланду, а он еще не передал меня под ваше командование. Во-вторых, я вступил в войну, чтобы убивать северян. Хотел бы резать уэймарцев — был бы с Ионой.

Лед выдержал пугающую паузу — и отпустил Джо, так и не заметив страха на его лице.

Когда они вернулись в замок, Лед сообщил графу:

— Место для встречи найдено. Стрелок выбран.

Шейланд сказал:

— Стрелок не тренирован. Я поручу Перкинсу его обучение.

— Нет, милорд, — возразил Лед, — я сам его обучу.

— Чем он привлек вас?

— Наличием силы воли. И желанием убивать членов моей семьи.

— Весомо, — признал граф. — Джоакин, на время обучения поступаете под командование Льда. Я выдам вам Перст Гарри Хога.

Лед сказал:

— У меня остался Перст Бобра. Отдать?

Мартин Шейланд, внимательно слушавший беседу, схватил брата за рукав:

— Вит, дай его мне!..

— Марти… — скривился граф.

— Ты же обещал! Все получили Персты — кроме меня!

— Братец, ты с Перстом будешь — как кабан в стекольном цехе.

Мартин часто заморгал, будто подумывал заплакать.

— Вит, ну ты же обещал… Я кровь уже выпил… Ты мне слово дал, в конце концов!

— Обещал, когда у меня будет Абсолют!

— Ну, он есть…

— Он не работает!

— И что с того, ну? Боишься меня с Перстом? Я тебя пристрелю? Случайно?.. Эх, Вит…

Мартин шмыгнул носом и подался прочь.

— Ладно, будет тебе Перст.

Маска-1

Начало июня 1775 г. от Сошествия

Море Мейсона; Мелоранж

Не место красит человека, а человек — место. Так говорят только на суше. На море всякий знает: самый лучший экипаж не украсит собою корыто. Команда и судно должны подходить друг другу и нравом, и опытом, и душою — как пара новобрачных. В случае с «Морской стрелой» именно так и сложилось, правда, отнюдь не сразу.

Шхуна «Морская стрела» сошла со стапелей третьей оркадской верфи девятнадцать лет назад. Ее заказал лично шиммерийский король в подарок любимой на тот момент альтессе. Более прочих его величество ценил в девушке такие черты: юность, быстроту ума, округлость форм и смоляную черноту волос. Король хотел, чтобы подарок отражал эти качества. Во имя юности любимицы он заказал новый корабль, а не купил бывший в ходу. Во славу ее гибкого ума он потребовал, чтобы шхуна вышла быстра и маневренна. О формах девушки напоминала округлая и пышная корма судна. А прекрасные черные волосы нашли отражение в особой древесине, завезенной с Фольты: она была темна, будто ночь. Половину парусов также окрасили в черный, вторую половину оставили белыми — чтобы судно не смотрелось слишком мрачно.

«Морская стрела» удовлетворила всем запросам его величества. Она вышла на диво красива, весьма маневренна даже с малым экипажем и завидно быстра как при попутном ветре, так и при боковом. Но за месяц до спуска шхуны на воду король с альтессою посетили театр. Давали драму, а девушка по ошибке назвала спектакль трагедией. Его величество благосклонно поправил ее, альтесса решила настоять на своем. Она осыпала короля аргументами, доказывающими, что на сцене развивается именно трагедия, а не что-либо иное. Обычно Первый из Пяти радовался остроумию альтессы, но на сей раз она пересекла малозаметную черту — и вместо умницы начала выглядеть упрямой ослицей. О чем король тут же сообщил ей. Девушка происходила из знатного рода и ощущала за собою право обидеться, коим и воспользовалась: встала и покинула ложу. Ночью она пришла в спальню его величества с расчетом уладить конфликт, но совершила новую ошибку — совсем уж непростительную: принесла «Голос Короны», в котором столичный театральный критик называл тот самый спектакль не драмой, а трагедией, как и говорила альтесса. Конечно, после этого она была отдалена и за все будущие годы только трижды разделила ложе с королем. Так и не подаренная «Морская стрела» перешла в ведение министерства флота.

Вскоре ее назначили курьерским судном шиммерийского двора. Делом «Морской стрелы» стала доставка послов и дипломатов, официальной почты и королевских подарков. Чести быть ее капитаном удостоился Кадис-Римар — дерзкий и вспыльчивый вельможа. Суеверные моряки любили посудачить о приметах: «У этой шхуны черная палуба — потому и черная судьба!..», «Да нет же, она просто проклята. Ее проклятие — нести конфликты!..» Но правда была прозаична: капитан Кадис-Римар оказался мерзавцем. Он тиранил команду, наказывал ни за что, избивал матросов солеными плетьми — и доигрался до бунта. Мятеж возглавил квартирмейстер по кличке Так Держать. Старших офицеров перебили, Кадис-Римара провели по доске. Все вышло так быстро и легко, что команда не успела насладиться возмездием. Руки чесались прикончить кого-то еще. На десерт матросы поймали и повесили последнего офицера — младшего навигатора судна. Ровно в тот миг, когда ноги бедолаги перестали дергаться, лидер бунтарей сообразил: теперь никто не борту не смыслит в навигации. Чтобы сохранить свой авторитет, Так Держать соврал, будто владеет этой наукой. Какое-то время его не могли заподозрить. Если судно сбивалось с курса, он говорил:

— Так и нужно, я ищу попутный ветер!

А когда ветер оказывался попутным, он ревел во всю мощь:

— Тысяча чертей, канальи! Так держать!

Команда очень уважала нового капитана, пока не вскрылся один нюанс. Судно с косыми парусами (каковым является шхуна) не очень-то любит попутный ветер: начинает рыскать по курсу. Так Держать этого не учел. Прекрасным солнечным днем при попутном ветре «Морская стрела» с полного хода влетела на риф. Экипаж высадился на остров, где свел знакомство с аборигенами — племенем каннибалов. Каннибалы проявили известный уровень культуры, а именно, знакомство с принципами торговли. После жарких переговоров заключили сделку. Матросы получили два плота, перебрались на соседний остров и примкнули к команде пиратского судна. А аборигены получили сытный ужин, который напоследок еще крикнул раз-другой:

— Канальи! Тысяча чертей!

«Морская стрела» пролежала на рифах больше года, пока в миле от нее не разбился путевский галеон лорд-капитана Кортни Бенефита. Лорд-капитан имел в распоряжении то, чего не имел Так Держать: большой вооруженный экипаж и дюжину шлюпок. Он снял с рифа «Морскую стрелу», вытащил на пляж и залатал днище. Несколькими арбалетными залпами внушил каннибалам уважение к цивилизации, отнял у вождя красивое ожерелье из косточек, чтобы дома подарить дочке, и пустился в обратное плаванье. «Морская стрела» хорошо послужила капитану Кортни: она вместила всю его команду и весь спасенный с галеона груз, и в целости доставила в путевский порт Грейс. А там как раз гостила семья герцога Лабелина. Лорд-капитан уходил в плаванье на огромном белом галеоне, вернулся же на черной шхуне вдвое меньшего размера. Увидев это, герцог рассмеялся:

— Кортни, твоя лодка сильно усохлась, еще и почернела! Ты что, из корабля сделал мумию?

Лорд-капитан расстроился и следующим днем продал «Морскую стрелу».

Приобрел ее солтаунский купец Гобарт-Синталь, известный любовью к странным птицам и прочим диковинкам. Порадовавшись такому необычному судну, он нанял экипаж из нортвудцев и отправил шхуну в рейс. Тут стоит сказать: небольшой ходкий маневренный корабль черного цвета легко принять за пиратский. Пока шхуна служила шиммерийскому двору, белоснежные мундиры офицеров не давали ошибиться. Но черное судно с экипажем хмурых бородатых медведей, полюбляющих горланить похабные песни, — это уж слишком. «Морская стрела» несла мирную торговую службу и ни разу никого не атаковала, но своим видом шесть раз обращала в бегство другие корабли. Дважды за нею самой гонялись боевые суда Короны, а однажды встречный купец до того перепугался, что поднял белый флаг и сдался «Морской стреле». Собрание старшин Морской гильдии потребовало от Гобарт-Синталя:

— Пока ты не распугал всю торговлю у наших берегов, избавься от этой проклятой посудины!

— Может, просто перекрасить?.. — предложил любитель странных птиц.

— Избавься, и точка! — мстительно шипели хозяева испуганных судов.

Гобарт-Синталь не успел придумать выгодного способа отделаться от шхуны: началась Северная Вспышка. Солтаун был взят войсками северян. Герцог потребовал затопить дюжину судов, чтобы перекрыть фарватер и предотвратить десант Короны. Гобарт-Синталь скрепя сердце отдал «Морскую стрелу».

На диво, молодой герцог северян имел сходные вкусы со зрелым южным королем. Он тоже любил в женщинах быстрый ум, пышные формы и смоляные волосы. «Морская стрела» напомнила герцогу прекрасную юную деву. Когда ее вывели на фарватер, душа лорда дрогнула:

— Нет, эту шхуну оставьте на плаву. Затопите, если появится противник.

Войска Короны пришли сухим путем. «Морская стрела» пережила войну и осталась во владении Дома Ориджин.

Перед праздником Весенней Зари большая кавалькада северян прибыла в столицу. Тут были родители и сестра герцога, рота отборных кайров, Ворон Короны и группа моряков. Герцог пришел в восторг от встречи с сестрою:

— Милая Иона, я хочу сделать тебе подарок в честь праздника! В Южном Пути я захватил прекрасный корабль, он чем-то похож на тебя!

Сестра возразила:

— На Весеннюю Зарю не принято делать столь дорогие подарки. А мы, Ориджины, задолжали судно морякам с «Тюленя». Изо всей флотилии графа Флеминга лишь один экипаж сохранил верность нам. Эти моряки спасли Джемиса, Ворона и Предмет, но потеряли свой корабль. Я обещала им новый.

— Ты поступила благородно, — согласился герцог и отдал черную шхуну команде погибшего на севере «Тюленя».

Вот тогда «Морская стрела» обрела экипаж, подходящий ей, как жених — невесте. Черная шхуна сменила шесть владельцев и команд, была похищена, разбита, залатана, возвращена в строй, снова едва не затоплена и, наконец, подарена. Моряки с «Тюленя» побывали в Запределье, увидели кошмар — бесследно исчезнувший форт, пережили мятеж Флеминга, залили палубу своей и чужой кровью, бросили корабль в безымянной бухте, едва не замерзли в снегах, с диким трудом добрались до Первой Зимы и получили от Ориджинов заслуженную награду.

Так экипаж и судно нашли друг друга.

Не будет большой ошибкой сказать, что «Морская стрела» и ее экипаж повидали все на своем веку. Но лето 1775 года от Сошествия все же смогло их удивить, а говоря по правде — потрясти до глубины души. Приключения начались с пассажиров.

Видный кайр с крестом на плаще разыскал моряков, как раз вернувшихся из рейса.

— Герцог Ориджин имеет причины доверять вам, потому желает нанять именно ваше судно. Оплата будет самой достойной. Задача такова: доставить группу пассажиров на Фольту, а спустя время вернуть обратно.

Капитан Бамбер тоже имел причины доверять Ориджинам, потому охотно согласился. Правда, фольтийские воды были мало ему знакомы, так что он затребовал дополнительных денег на оплату лоцмана. Кайр щедро оплатил и дорогу, и лоцмана, и простой на Фольте. А затем на борт взошли пассажиры.

Было их шестнадцать — святая дюжина. Двенадцать воинов, герцогиня София Джессика Августа со служанкой по имени Маргарет и седой мужчина с молодым учеником. Определенного имени мужчина не имел.

Раньше экипаж «Морской стрелы» провел много дней в обществе кайров, леди Софии и леди Ионы, потому лишней робости не испытывал. А этот седой дедок не носил ни плаща, ни меча, так что его не боялись вовсе. Свободные от вахты моряки стали заводить с ним беседы:

— Кто таков? Откуда будешь? Как зовешься?

Седой всегда давал один ответ:

— А ты как думаешь?

Похоже, следовало угадать. Испробовали ряд северных имен — всяких Десмондов, Рихардов, Фридрихов. Седой хмурил брови и ронял:

— Разве похож?..

Однажды рулевой Ларри сказал:

— Хочешь знать, на кого ты похож? Туды-сюды, на полковника.

— Хм, — буркнул пассажир, более довольный, чем прежде. — Коль тебе я напоминаю полковника, то так и зови.

Ларри ощутил себя обманутым:

— Эй, рыбье брюхо, так не пойдет! Сам скажи, какого ты чина. Если генерал, то не могу ж я полковником звать, обижу. А если майор, то прямо говори, а не полковником прикидывайся!

— Узко мыслишь, моряк. А ежели я вовсе без военного звания?

— Эмммм… — Ларри поскреб затылок и ушел размышлять.

Боцман Бивень тоже сделал попытку:

— Барон! Вот ты кто. Самый настоящий взаправдешний барон!

— По-твоему, я похож на барона?

— А то! — ляпнул Бивень.

Но тут же и усомнился. С одной стороны, одет седой очень просто, будто пастух. Кстати, и дудку пастушью носит. Какой из него барон — с дудкой-то? Но глянуть с обратной стороны — другое увидишь: лицо у дедка очень благородное, под стать самым породистым из кайров, а с леди Софией он беседует накоротко, словно с подругой или кумой. Так посудить — он и выше барона: авось, граф или маркиз.

— Граф?.. — спросил Бивень.

Седой промолчал.

— Маркиз, что ли?

Седой насупил брови:

— Больно ты неуверенный, боцман. Тебе бы поработать над собою. Сказал: «барон» — вот и держался бы слова, аргументировал, защищал свою точку зрения. А то скачешь: барон, граф, маркиз… этак я у тебя и принцессой стану.

Бивень покраснел, как девица, и сбежал в кубрик.

— Да ну его! Издевается над нами, гад! Давайте звать просто — старик!

Капитан Джефф Бамбер подкатил к седому:

— Вы — посол Дома Ориджин на Фольте. Не возражаете, если буду называть вас господином послом?

— Не возражаю, господин капитан. Но отмечу, что ваш взгляд на вещи — поверхностен. Вам пошло бы на пользу видеть мир глубже.

— Что вы имеете в виду, господин посол?

Седой вынул дудку из-за пояса и сыграл красивую, мечтательно-грустную мелодию.

— Ах, вот в чем дело! — догадался Бамбер. — Вы — известный музыкант!

Седой сунул дудку за пояс, покатал слюну во рту и смачно плюнул за борт. Затем сказал капитану:

— Я жду продолжения вашей логической цепи. Назовете меня известным плевателем?

Капитан ретировался — якобы затем, чтобы сменить галс.

— Крепкий орешек, тьма его сожри.

По совету штурмана моряки предприняли атаку на ученика седого северянина. Таинственного деда сопровождал русый молодчик с мечом — вроде грея, но не грей. Матросы насели на него:

— Браток, скажи, как зовут твоего господина?

— Господин дал зарок никому не называть своего имени, — твердо ответил молодчик.

— Он не называет, но ты-то можешь! Ты же не зарекался!

Однако русый — вот стервец! — не только сберег в тайне имя наставника, но даже собственное не выдал. Моряки «Морской стрелы» прочно сели на мель.

А потом из команды выхватился темнокожий Потомок. Нагло так, вразвалочку подошел к седому и заявил:

— Ты — шкипер.

— Слышу в твоем голосе уверенность.

— Потому, что я уверен и есть.

— Позволь спросить: твоя убежденность идет от наглости либо от ума? Иными словами, найдешь ли аргументы?

— Вот столько, — Потомок растопырил пятерню. — Во-первых, ты не носишь ни плаща, ни меча, но видно же — человек служивый. Значит, служил не на суше, а во флоте. Во-вторых, любишь всех поучать. А кто моряков поучает? Шкипер. В-третьих, ты весь твердый да важный, а кто на судне самый твердый и важный? То-то же. В-четвертых, мог бы быть и адмиралом, но тогда бы бахвалился и нос задирал, а этого нет. И в-пятых, двух капитанов на корабле быть не может. Джефф Бамбер — капитан, потому тебя назовем не капитан, а шкипер.

Седой извлек из дудки серию звуков, похожих на урчание сытого пса.

— Хорош, моряк. Но если я тебе скажу, что в жизни не водил кораблей, что тогда будет с твоими выводами?

Потомок ответил:

— Все равно стану звать Шкипером — сильно похож. А твой ученик будет Юнгой.

Седой остался очень доволен. Прозвище Шкипер твердо закрепилось за ним.

Когда в вопросе имени наметилась ясность, Шкипер стал больше времени проводить с командой. Охотно делил с моряками стол и выпивку, вместе с ними коротал свободные часы. Тут обнаружилось, что помимо игры на дудке Шкипер имеет еще два увлечения. Одно из них — рассказывать истории. Сидит себе седой, насвистывает музычку, глядит на волны, вполуха слушает матросскую беседу, как вдруг отложит инструмент и заявит:

— Вспомнилась мне к случаю одна история…

А затем выложит что-нибудь этакое. Вот, например.

Один паренек сильно влюбился в девушку. Хотел на день Сошествия признаться ей и сразу сделать предложение, но одна беда: имел в кармане только три агатки. Какой тут подарок купишь!..

А была у него умная тетка. Пришел к ней паренек, описал ситуацию и просит совета:

— Что купить девушке за три агатки, чтобы она в мою любовь поверила?

Тетка говорит:

— Я тебе скажу, но за совет купи мне ханти.

Он:

— Рад бы, да так на подарок ничего не останется. Посоветуй бесплатно!

А тетка:

— Нет ханти — нет и помощи. Иди с девицей своей советуйся. Она же подарок получит — вот пускай и придумает идею.

Парень сначала обиделся на тетку, но потом смекнул: а это мысль! Пришел к той девушке и говорит:

— Посоветуй мне. Я ищу подарок для самой лучшей и прекрасной барышни на свете! Хочу, чтобы она поняла, как сильно люблю ее. Но к сожалению, имею только три агатки. Не скажешь ли, что купить?

А имени любимой девушки он-то ей не назвал! Она и не поняла, что речь о ней самой. Парень думал так: вместе выберем что-нибудь этакое, а потом в день Сошествия я ей это подарю — она и поймет, что для меня она — самая лучшая на свете.

Пошли вдвоем искать подарок. Ходят по базару, смотрят одно, другое — но барышне все не нравится. Сама она ничего не предлагает, а только губы кривит: ленты — слишком узкие, конфет в коробке — мало, шляпка — дурацкая, зеркальце — с трещинкой.

— Может, чулки? — говорит парень.

— Фу, какой это подарок!

— Может, красивую открытку?

— Да кому она нужна!

Он уже теряет терпение:

— Тогда сама что-нибудь предложи. Я тебя ради совета позвал, а ты только фыркаешь!

Она и отвечает:

— Что тут предложишь, коль у тебя только три агатки? Иди елену заработай, тогда, может, что-то посоветую.

— Но разве деньги — главное? Я же хотел любовь выразить, душу раскрыть!

— Зачем девице твоя любовь нищенская? Без денег от души мало толку.

Парень обиделся на нее, а потом разозлился, а потом и вовсе передумал признаваться в любви.

Пришел к своей тетке, говорит в сердцах:

— Ты мне все испортила! Поговорил я с девушкой — и что? Никакого подарка уже не хочется!

Тетка отвечает:

— Значит, три агатки у тебя остались. Купи мне ханти за совет.

Истории Шкипера имели одно свойство: никогда они не приходились к месту. Расскажет — все почешут репы: что, собственно, седой имел в виду?

Понимая свое несовершенство как рассказчика, Шкипер предпочитал не говорить, а слушать. Если кто из команды заводил какой-нибудь рассказ, седой пересаживался ближе и ловил каждое слово. Пускай история была самой захудалой, сто раз пережеванной, всему Северу известной — Шкипер все равно слушал и благодарил. Потомок спьяну завел свою шарманку про мириамское наследство — матросы хотели навешать тумаков, а Шкипер: «Нет, братья, погодите, мне любопытно». Боцман Бивень начал про кругосветку — ну и наглец же, ведь Ворон Короны давно разоблачил это вранье! Но Шкипер каждое слово впитал и запомнил, а потом еще сыграл на дудке в благодарность. А больше всего удовольствия седой испытал, узнав историю «Морской стрелы». Рассказал ему капитан Джефф Бамбер, который знал от штурмана из нортвудской команды, а тот — от Гобарт-Синталя, а купец — от лорд-капитана Кортни, а он — от вождя каннибалов, а тот — вовсе неясно от кого… Словом, источники сведений не назовешь надежными, и Джефф извинился перед Шкипером:

— Простите, я не уверен, что все именно так и было. За что купил — за то продаю.

— Премного благодарю вас, капитан, — ответил седой. — Факты — это одно, рассказ — другое. Истории ценны отнюдь не достоверностью.

В отличие от шкипера, леди София Джессика мало общалась с моряками, и не высокомерие было тому причиной. Появляясь на палубе, герцогиня всегда имела пасмурный вид, любила печально глядеть в даль за кормою, на все вопросы отвечала кратко и скорбно:

— Что-то нездоровится, пройдет… Как спалось? Да как всегда в мои годы… Чаю? Ах, зачем…

Но если она надеялась скрыть что-либо от команды шхуны, то не на тех напала! Моряки хорошо знали, как выведывать тайны высшего света — недаром странствовали с Вороном Короны. Они нашли слабое звено в виде глуповатого грея, склонного похвастать. Сыграли с ним в кости на истории, высмеяли как следует: «Путешествуешь с герцогиней — а ничего не знаешь! Наверное, плохой ты воин, раз от тебя все в тайне держат». Грея задело. Он поговорил с другими греями и со своим хозяином. Последний дал ему пинка за собирательство сплетен, но грей был парнем упрямым. Прислуживая в офицерском салоне, навострил уши, задержался под дверью — и узнал такое!.. Той же ночью с горящими глазами выкладывал в кубрике:

— Вы подумайте, парни: герцог Ориджин собственную мать услал за тридевять земель! Она ему, герцогу, что-то сказала не то. Может, замечание сделала или еще чего. И он ей: «Езжайте-ка, матушка, на Фольту!» Она ему: «Как же так? Мой муж ненаглядный хворает! Ему присмотр нужен, куда я поеду!» А герцог Эрвин в ответ: «Раньше надо было думать, прежде чем сына упрекать. Всему виной ваш язык, маменька. Извольте сесть в корабль и сушить весла…» Или отдать швартовы? Как там у вас говорят?..

— Поднять якорь, — сказал Соленый.

— Врешь ты, рыбье брюхо, — сказал Ларри. — Чтобы собственную мать…

— Вот вам спираль, что не вру! Своими ушами слышал. Кайры говорят леди Софии: «Тяжело вам без мужа?» А она в ответ: «Ооох, тяжело, вся подушка в слезах. Да что поделать, приказ герцога — закон. Даже если герцог — мой сыночек…»

Моряки еще подразнили грея так и сяк, раскрутили на всякие подробности, а следующим днем взялись за проверку. Ненавязчиво, без лишнего нажима стали подходить к миледи и проявлять вежливость.

Капитан Бамбер сказал:

— Леди София, я сочувствую вам по случаю разлуки с супругом.

— Что и говорить… — только вздохнула герцогиня.

— Водная стихия — первейшая в мире разлучница. Пока ты в море, носишь любимых в своем сердце и молишься, чтобы встретиться снова.

— До чего красиво сказано! — леди София обронила слезу. — Вы правы, капитан, я так и поступаю.

Потомок задал вопрос:

— Ваша светлость, позвольте поинтересоваться, как поживает ваш благородный сын?

— Спасибо за заботу, — она даже слегка поклонилась, — весьма трогательно с вашей стороны.

Моряк возразил:

— Нет-нет, миледи, это не пустая вежливость. Мне взаправду интересно. Мы-то с кайром Джемисом, первым вассалом вашего сына, не одну миску похлебки съели. Так что герцог Эрвин нам родней и ближе всех других лордов. Скажите, все ли с ним хорошо?

— Ох, лучше и не бывает… Он весь в политических делах, государственных заботах. Совсем не имеет времени на семью…

Боцман Бивень — самый наглый лжец в команде — взял на себя наиболее трудную часть.

— Ваша светлость, хочу с вами поделиться немножко. Знаете, я-то на Фольте бывал три дюжины раз. Каждую там улочку излазил, в каждом кабачке выпил. У меня и прозвище раньше было — Фольтиец. Ну, до того, как Бивнем прозвали. Так вот, подметил я одну штуку: фольтийцы очень любят обо всем договариваться лично. Встретятся вдвоем — с глазу на глаз, мужчина с мужчиной — и обсуждают все, что надо. Но если кто-нибудь вместо себя пошлет жену или сестру, или, например, матушку — никакого толку не будет. Скажут: э, нет, это не по-фольтийски!

Кайр Гленн из эскорта миледи схватил Бивня за грудки и пронизал таким взглядом, что боцман выпрыгнул бы за борт — если б не был схвачен за грудки.

— Ты намекаешь, что герцогиня София — плохая переговорщица? Взвесь-ка получше свои следующие слова!

Боцман замахал руками:

— Нет-нет, что вы! Леди София очень прекрасно говорит. Лично я бы ее все время слушал! Я ж не о миледи, а о Фольте. Такие у них обычаи, что поделаешь. Нужно иметь очень уважительный повод, чтобы вместо себя прислать женщину на переговоры.

— Благодарю за заботу, — печально сказала герцогиня. — Мой сын имел столь уважительную причину, что оценит самый чистокровный фольтиец. Если Эрвин покинет столицу, злой Кукловод непременно воспользуется этим, захватит престол и учинит кровавый хаос, во славу Темного Идо. Питая огромное уважение к Фольте, Эрвин хотел направить с посольством своего ближайшего родича. Конечно, сначала выбор пал на отца, но…

Леди София запнулась, сглотнула комок в горле. Кайр Гленн предложил ей платок, она мужественно отказалась.

— …но свет очей моих не смог встать из постели. И тогда мне пришлось взять посольство на себя, невзирая на всю горечь расставания.

Бивень растрогался и ушел, чуть не плача.

Моряки обсудили полученные сведения и пришли к единодушному выводу: грей не соврал. Герцог Эрвин действительно выпер на Фольту родную мать. Шкипер с его странными притчами был послан затем, чтобы хоть немного развлечь герцогиню. Но какое тут развлечение, если больной муж лежит в постели, а жена должна ехать на другой край света по приказу собственного сына! Команда прониклась глубоким сочувствием к леди Софии и использовала любую возможность порадовать ее чем-нибудь — кофием ли, теплым пледом, интересным рассказом или кружкой лидского орджа.

Добрые моряки были бы сильно озадачены, узнав, как леди София обманула их.

Истинная правда, что после острой перепалки герцог Эрвин послал маму в путешествие. Правда и то, что ей пришлось оставить тяжело больного супруга. А ложь в том, как восприняла все это герцогиня.

В минуту, когда сын сказал ей: «Отправляйтесь на Фольту», — леди София ощутила робкую надежду. Она не смела поверить, ведь чудес не бывает, особенно на Севере. Что-нибудь сорвется, Десмонд настоит на своем, Эрвин отменит приказ. Не найдется корабль, в Палате случится нечто дикое, вспыхнет чей-нибудь очередной мятеж, Кукловод начнет войну… Нельзя же всерьез верить, что ее отпустят в путешествие одну, без присмотра, на все лето!

Но дело шло своим чередом. Был назначен эскорт и найден корабль, служанки собрали багаж, Эрвин дал напутствия — и родственные, и политические. Предложил матери провожатого, немало ее встревожив: конечно, сейчас дадут мне железного вояку, вроде Стэтхема… Но провожатым оказался судья. Пресветлая Агата, лучшего спутника и придумать сложно!

Час от часа ее надежда крепла, превращаясь в хмельную радость свободы. После безвылазного года в затхлой больничной палате — на волю, в море, под парусами! О, боги!

Она не посмела бы уехать, если б мужу угрожала смерть. Но благодаря зелью Мартина Шейланда супруг пошел на поправку и точно не собирался на Звезду.

Совесть не позволила бы уехать и в том случае, если б Эрвин просто предложил. «Матушка, не желаете ли отдохнуть, развеяться?» — «Нет, что ты, долг велит мне быть при муже…» Но Эрвин не предложил, а приказал — и за это София была ему безумно благодарна. Все вокруг, даже Десмонд, осуждали поступок Эрвина. Одна София знала, какой бесценный подарок сделал ей сын.

Понадобились все театральные навыки, чтобы скрыть от вассалов свою радость. Десмонд, конечно, расстроился бы, узнав чувства жены. Она горевала изо всех сил, вздыхала в предчувствии разлуки, роняла скупые слезы… Торопила слуг со сборами: «Ох, я бы рада остаться… Как жаль, что приказ герцога не терпит промедлений». Когда поезд тронулся с вокзала Фаунтерры, леди София окончательно поверила в свою свободу. Она чуть не рассмеялась от радости, но вовремя спохватилась: судья-то сидел рядом.

Седой спутник огладил усы, сыграл на чимбуке мелодию в ритм хода поезда. Потом сказал:

— София, желаешь послушать историю?

— Конечно!

— Жена частенько пилила Джека Плотника. Он устал от этого и ушел гулять с друзьями. Вернулся через неделю. Жена уперла руки в бока и говорит: «Ты что, не любишь меня?» Джек отвечает: «Люблю». Она ему: «А где ж ты тогда шлялся? Что это за любовь такая?» Здесь отмечу: у них в доме рос на окне цветок, жена его сильно любила. Так вот, Джек не стал отвечать, а подождал, пока жена уснет. Взял цветок с окна, принес в постель и положил на подушку у носа жены. Она проснулась и возмутилась: «Какого черта он здесь?» Джек говорит: «Ты же любишь этот цветок». Жена отвечает: «Не у меня на голове же!» Джек переставил горшок ей на живот, она снова в крик. Потом — на ноги… Наконец, Джек-Плотник вернул цветок на окно, и тогда жена успокоилась. А Джек взял линейку, измерил расстояние от жены до подоконника и говорит: «Ты любишь цветок в четырех ярдах от себя, никак не ближе».

Спасибо тебе, Агата, путешествие будет прекрасным! Так подумала София и обняла судью.

Двадцать девятого мая в Маренго, когда она уже поднялась на борт «Морской стрелы», среди людей на набережной прошел некий шум. Кто-то с кем-то взволнованно спорил, кто-то куда-то бежал, кто-то вслух читал «Голос Короны».

— Эй, на шхуне! — крикнул прохожий. — Слыхали новости из Ардена?!

— Конечно! Такой ужас! — не моргнув глазом, солгала София. И попросила капитана: — Пожалуйста, прикажите отчаливать.

Как она проводила время на борту? Чудесно, лучше не придумаешь! Наслаждалась видами моря. Мечтала. Придумывала сюжеты пьес и начерно записывала их. Ее каюта (заказанная шиммерийским королем для любимой альтессы) идеально подходила для творчества. Удобное кресло, резной стол, темные стены, синие волны за огромным окном… Если требовалось вдохновение, София беседовала с судьей и экипажем, слушала притчи и байки, наслаждалась наивной добротой моряков. Листала книги или велела Маргарет, чтобы читала вслух. Дышала морским воздухом — таким свежим, пьянящим. Грелась в лучах солнца, какого не бывает в Первой Зиме… И все эти радости были только началом! Сколько диковинок ждали впереди!

Чтобы не смущать кайров, преданных Десмонду, герцогиня изображала горечь разлуки. Кого-то на ее месте тяготило бы притворство, но София радовалась и этому. Она бывала и покровителем театра, и драматургом — отчего теперь не открыть в себе талант актрисы?

Спустя пять прекрасных дней плавания, «Морская стрела» пришла в первый порт на своем маршруте — Мейпл, герцогство Литленд.

Штаб генерала Уильяма Дейви радует леди Софию и обстановкой, и атмосферой. Военачальник в мундире с перьями и мечами восседает за столом. Перед ним — стопка бумаг самого серьезного вида, писчие принадлежности, две печати — полковая и личная. За его спиной — оружейная стойка: шпага, кавалерийский меч, искровый кинжал. Другая стойка хранит полированные в зеркало доспехи. На стенах две карты огромного масштаба: Литленд и весь Поларис. Масштаб Литленда таков, что, кажется, каждый коровник отмечен. У окна заманчиво поблескивает стол для стратем… С одного взгляда на такие декорации, сразу поймешь: действие происходит в военном штабе.

Да и актер отлично справляется с ролью, хотя она непростая — двойная. Ведь с одной стороны, Дейви — командир экспедиционного корпуса, стоящего далеко от столицы, то есть — суровое военное божество по здешним меркам. А с другой, он — приятель и собутыльник Эрвина, в глазах Софии — почти юнец.

Как приятель сына, он робеет при встрече:

— Здравия… Не ждал… Отчего же не предупредили? Счастье, что я тут, а мог же быть на укреплениях!

Как суровый генерал, вызывает адъютантов — сразу двух — и осыпает градом приказов. Требует для гостей сразу всего: накормить и начистить коней, выделить комнаты в офицерских казармах, принести воды, вина, котлету с кашей, открыть окно — душно. Заодно бросает пару имен: того и этого — ко мне, сейчас же, мигом!

— Расслабьтесь, милый Уильям, — ласково говорит София. — Мы очень ценим вашу заботу, но не нужно таких хлопот. Просто поговорите с нами.

— Разумеется, миледи. Всенепременно!

Дейви исполняет поставленную задачу с предельной точностью: сразу начинает говорить. Как добрались? Что за шхуна? Не было ли волнения на море? Жарко в Литленде, не правда ли? Еще как жарко, солдаты изнемогают. Были случаи обмороков. Ради здоровья личного состава удвоил частоту помывки и позволил рядовым снимать рубахи. Кроме боевого дежурства, конечно. Но и то сомневаюсь: не пошатнется ли дисциплина. Так как же вы добрались?

Леди София наслаждается всей душою: как натурально! В моей новой пьесе действует полководец Юлианы Великой. Найти бы актера, похожего на Дейви!

Засмотревшись и заслушавшись, герцогиня теряет нить беседы. Судья помогает ей — рассказывает подходящую к случаю притчу. Дейви издает конское ржание.

— Виноват. Хотел сказать: смешно пошучено.

— Я не ставил перед собою задачи на шутку, — отмечает судья. — Вы мудры, генерал, если видите смешное в обычных жизненных сценах.

Вбегает адъютант, приносит воду и вино. Вместо «спасибо» Дейви приказывает:

— Вестового на укрепления. Сообщить: меня сегодня не будет. Завтра приеду с проверкой, пусть не думают, что забыл про них.

— Так точно, господин генерал.

— Майору Флаффу отдельно: я о нем не забыл!

— Так точно, господин генерал!

Адъютант исчезает, а Дейви пытается возобновить беседу:

— О чем бишь я… В Мелоранже после войны имеется некоторый разброд. Я убежден: расслабляться нельзя. Орда ушла, но недалеко. За две недели может вернуться, если пожелает. Да и эти события с Кукловодом тоже тревожат. Необходимо поддерживать боеготовность. Но нет — рыцари разъехались по феодам, мещане празднуют победу. Уже месяц празднуют, тьма бы их! Литлендцы — такой народец…

Генерал принимается описывать здешний легкомысленный люд. Судья его поддерживает: в целом надо стараться быть серьезным, ведь за пустым весельем жизнь пролетит — не заметишь. Леди София возражает: не стоит путать легкомыслие и глупость. Самые серьезные люди бывают глупы, а веселые — очень даже умны.

Влетает адъютант, приносит кашу с котлетами. Генерал извиняется:

— Пища простая, не дворянская, зато очень сытная. Отлично восстанавливает силы.

Герцогиня отказывается, а судья берется за вилку.

— София, ты не права. В странствиях коли дают, надо есть. Путник не знает, когда снова перепадет покушать.

Леди София все же оставляет рот свободным, чтобы начать свой рассказ о столичных делах. Но появляется другой адъютант и приводит двух офицеров. Дейви указывает им на гостей:

— Кто это?

— Ваши гости, господин генерал.

— Проклятущие олухи! Таких людей нужно знать в лицо!

Один из офицеров спохватывается:

— Ориджины, господин генерал. Вчера утром прибыли в Мейпл.

— А почему я только сейчас узнал, что вчера утром они прибыли в Мейпл?!

— Господин генерал, порядок доставки информации из Мейпла таков…

— Чхать мне на это! До вечера разработать новый порядок и положить мне на стол. Когда в Литленд приезжают родичи землеправителя, я должен знать об этом в тот же день. Свободны.

Беседа возобновляется, речь заходит о столице… Но на сей раз леди София ощущает принужденность. Она думает: сцена затянулась. Зрители перестают понимать, зачем их кормят этой пустою болтовней. Образ нового персонажа раскрыт, взаимоотношения очерчены, пора переходить к развитию сюжета.

— Любезный Уильям, — говорит она, — я все еще чувствую в вас лишнюю нервозность. Кажется, я угадала ее причину. Вы питаете сомнения на наш счет или, возможно, даже обиду. Но в виду уважения к нам не даете языку воли, а срываетесь на подчиненных. Не молчите, генерал. Эрвин прислал нас сюда именно затем, чтобы ответить на все ваши вопросы и снять бремя непонимания.

— Что ж… — Дейви чешет гладко выбритую шею. — Не обессудьте, леди София. Я не политик, умею говорить прямо, либо никак.

— Иного и не жду.

— Я действительно не понимаю кое-чего. Говоря начистоту, даже многого. Грм. Начну с давнего вопроса: почему в то время, когда Мелоранж стоял в осаде, Эрвин не пришел на помощь?

Отличный вопрос. Один из тех, что уже возникли и у зрителя. Конечно, леди София готова к ответу.

— Уильям, учтите положение, в котором находился мой сын. Прийти вам на помощь означало разбить орду. Но шаваны — такие же подданные Империи, как и литлендцы. На стороне шаванов также имеется правда. Литленды оскорбили их, убив послов на переговорах. Адриан попрал их древние права и свободы. Эрвин не мог от имени Империи нанести Степи еще одну обиду. Он вынужден был ждать, пока осада рассыплется сама.

Дейви тяжело и скрипуче вздыхает.

— Допустим. Скверное объяснение, но лучше, чем никакого. Второй вопрос: почему мне отказывают в заслуженных победах? «Голос Короны» пишет, будто Минерва спасла Мелоранж. Это не так. Какие бы слова она не уронила с язычка, шаваны не ушли бы отсюда без боя. Правда в том, что они трижды начинали штурм и один раз даже ворвались в город. Но мы отбили их атаки. Мой полк. Мои солдаты и городские ополченцы под началом моих офицеров! Степной Огонь ворвался в Мелоранж и получил по носу, именно поэтому он принял условия Минервы. Он уже знал, что не возьмет город без огромных потерь. Почему же гнусный «Голос» не пишет о моих победах?

София вновь убеждается в истине: легко играть, когда партнер дает столько эмоций. От возмущенья генерала она зажигается и сама, слова льются легко и звонко.

— А какую статью о себе вы хотели бы прочесть? Славный генерал Дейви с единственным полком крепко побил сорокатысячную орду. Рыцари Литленда слегка помогли ему — приносили кашу с котлетами. Моран Степной Огонь убежал, поджав хвост. А дура владычица почему-то считает, что это ее заслуга. Она заблуждается. На самом деле, все — идиоты и трусы, кроме Уильяма Дейви!

— Леди София, я же не об этом…

— Воспеть вас тем способом, какого вы хотите, означает унизить ее величество, герцогов Литленд, вождя Морана и сорок тысяч его всадников. Вернувшись в столицу, вы получите заслуженные награды и земли. Но если поднимете шум, вы обозлите нескольких весьма влиятельных людей. Это легко может кончиться новой войною!

— Тихо и без шума. Ну конечно. А все почести пускай достанутся Минерве…

— Генерал, — спокойно вмешивается судья, — что вы сказали бы про вассала, который оспаривает славу собственного сюзерена? Знаете притчу про скакуна и наездника, которые поспорили перед гонкой, кто из них первым придет к финишу? Едва дали старт, конь начал скидывать седока, а тот — хлестать коня и рвать удила. За час оба лишились сил и свалились прямо на старте.

— Грм. Грм…

Дейви яростно скребет шею. Врывается адъютант, и генерал рявкает:

— Вон! В приемной жди!..

Переводит дух.

— Хорошо, господа, тут ваша правда. Имею третий вопрос: что это за письма я получал от Эрвина?

— Я не читала их, Уильям. Насколько знаю, сын приглашал вас вернуться в столицу.

— Это и удивляет! Я — военный, тьма сожри! Что это за форма приказа — приглашение? Не могу понять, меня отзывают или оставляют в Литленде?

— Должна сказать, Эрвин и сейчас передал для вас пакет. Надеюсь, он развеет все сомнения.

Леди София вручает полководцу письма. Он начинает читать, а она думает: вот прекрасный способ подогреть зрительское любопытство. Пауза тянется, зритель хочет знать содержание писем, — ан нет, сиди и терпи неизвестность!

— Как это понимать, миледи? — спрашивает Уильям, подняв глаза от бумаг.

— В точности так, как написано. Этот пакет не шифрован.

— Но в нем противоречивые приказы!

— Мне так не кажется.

— Один из них просто абсурден!

— Позволю себе не согласиться с вами.

— Не пошутил ли ваш сын?

— Вручая мне пакет, он был вполне серьезен. Впрочем, Эрвин умеет шутить и с самым мрачным видом.

Леди София наслаждается диалогом. Какие восхитительно пустые реплики! Зритель должен быть в бешенстве: вместо пояснений — переливание воды. Вот как подогревать чувства зала!

— Что ж, я обдумаю это… — ворчит генерал. — Меня вот что волнует, миледи: когда вы покинули Маренго?

Отлично! Перескок на другую тему, не связанную с предыдущей. Диалог наполняется жизнью, объемом!

— В последний день мая, Уильям.

— Значит, вы не знаете?

— Надеюсь, вы просветите меня.

— Что ж, я постараюсь. Хотя удивительно, что вы не в курсе столь громких событий.

Леди София не выдерживает — бросает взгляд через плечо. Там нет никаких зрителей, только стратемный столик. А жаль.

— Генерал, если вам трудно, то я не стану настаивать. Коль вы жалеете для нас новостей, то будем довольствоваться кашей с котлетами.

— Адриан жив! — восклицает Уильям.

— Что?..

— Еретики атаковали храм Прощание и похитили Предмет владычицы Ингрид. А потом на заседании Палаты…

Генерал излагает все, что случилось на последнем заседании. Показания Менсона, Ульянина Пыль, живой Адриан, низложение, выборы нового владыки, временная правительница Минерва.

Леди София с судьей берут минутку на то, чтобы освоиться с новостями. В театре сейчас был бы антракт. Герцогиня даже позволяет себе съесть котлету. Выиграв за счет трапезы время, она приводит мысли в порядок. Едва занавес поднимается, говорит генералу:

— Новости крайне увлекательны, благодарю вас. И признаться, я рада, что не знала их в момент начала нашей беседы. Вы не можете заподозрить мою предвзятость. Эрвин составил письмо, а я передала его, не зная о том, что Адриан жив. Наше предложение шло от чистой души!

— Верно… — кивает генерал. — Но ваше предложение абсурдно, в нем отсутствует смысл! Позвольте уточнить. В вашем пакете было две бумаги. Одна из них — приказ ее величества Минервы снять оборону Мелоранжа и действовать по моему собственному усмотрению. Вторая — письмо Эрвина, в котором он предлагает мне перебазировать полк… на Север! В долину Майн, что в герцогстве Ориджин!

Вот же оно, спасение для зрителей, — отмечает леди София.

— Все так и есть, любезный Уильям. Но разве это абсурдно?

— Что я забыл в Майне? Какого черта Эрвин хочет услать меня на Север?!

— Думается, в письме указана причина. На Севере неспокойно: бунтует граф Флеминг, нортвудские бароны возмущаются правлением Крейга. Столь мощная сила, как искровый полк, послужит стабильности в регионе.

— Это Эрвину от вас передалось — умение шутить с серьезной миной? Ориджинам нужна помощь искры, чтобы навести порядок у себя дома?!

— Отчего нет? Искровые полки оказывали помощь Лабелинам и Литлендам. Разве Дом Ориджин чем-нибудь хуже?

— У Эрвина есть под рукой генерал Гор, покорный, как собачонка. И крепко битый по заднице генерал Смайл. Пускай пошлет любого из них!

— Как вы сами отметили, Гор и Смайл были побиты в Северной Вспышке. Вы — нет. В вашем лице Эрвин видит надежную силу.

— Или просто уводит искру с юга, чтобы Адриан не пришел ко мне за помощью.

— Напоминаю вам: Эрвин составил письмо до показаний Менсона.

— Да, тьма сожри…

Уильям подходит к карте, ищет взглядом Майн — третий город Ориджина, столицу железных рудников. Майн обозначен так же, как всякий укрепленный город: обрешеченным черным кружком.

— Дерьмо, — говорит Дейви. — Простите, леди София, но иначе не скажу. Дерьмо и есть. Север — не мое дело. Меня должны были вызвать в Фаунтерру.

Подходит тот момент, когда зритель устал слушать, а хочет смотреть.

Леди София жестом просит у судьи сумку. Он снимает с плеча вышитую пастушью торбу. Открыв ее, герцогиня достает кое-что, надевает…

— Генерал, оглянитесь-ка.

Дейви оборачивается от карты — и видит зайца с барашком! На судье — маска с длинными белыми ушами, на герцогине — кучерявая мордочка овцы.

— Вы желаете в столицу, Уильям? — блеет овечка. — Вот вам столица, беее!

— Эй, что это за…

— Столица такая, бееез маски нельзя. Выберите себеее тоже, Уииильям.

Леди София подает генералу еще три маски: зеленая жаба, клыкастый нетопырь, носатая чайка.

— Гор за нетопыря, беее, но подчиняется мишке, а на мундире носит перышко. Смайл за чаечку Минерву, но и за жабку из болот. А там еще лошадки есть и бе-бе-башенки с солнцами… Езжайте в столицу, Уильям, только выберите маску. А лучше возьмите все три — менять бе-бе-будете.

Генерал садится за стол и хмуро теребит маски.

— Ненавижу политику.

— Не любите маски — не выходите на сцену. В столице вам придется играть, на Севере — нет. Честно несите службу, защищайте мирный люд от бунтарей и смутьянов. Ничего иного не требуется. Кто бы ни стал новым владыкой, Гор и Смайл поплатятся чинами: император не потерпит полководцев с двойной лояльностью. Вы же останетесь чисты.

— Если Адриан захочет найти меня, он будет искать здесь.

— Положите руку на сердце, Уильям, и ответьте: вы хотите, чтобы он вас нашел? Вы давали клятву Адриану, но Вечный Эфес — на поясе Минервы, закон — на стороне Палаты, а сила и ваша симпатия — на стороне моего сына. Желаете оказаться перед выбором?

— Леди София… снимите овцу.

Она кладет маску на стол, генерал смотрит ей в глаза.

— Я допускаю, что это дружеский жест со стороны Эрвина. Не могу ответить подлостью, потому обязан предупредить. Я служу Короне, леди София.

— Мы с Эрвином прекрасно это знаем.

— От Майна до Первой Зимы дней пять марша. Если человек, носящий Вечный Эфес, прикажет мне взять вашу столицу…

— Конечно, вы исполните приказ. Милый Уильям, мой сын не называл бы вас другом, если бы считал способным нарушить присягу.

В эти дни вершились грозные события. Север оплакивал гибель Ионы Ориджин. Вселенский собор осудил приарха Альмера и объявил священную войну. Полумертвый от горя Эрвин вел армию в поход на еретиков. Бригада Пауля прорывалась на юг, вырезая все живое на своем пути…

Но Светлая Агата решила, что герцогиня и судья достаточно сделали ради ее славы и заслуживают отдыха. Праматерь оградила их от бремени знания. Они покинули штаб генерала Дейви за час до того, как офицер почтовой службы принес самые мрачные известия.

Ни леди София Джессика, ни судья прежде не бывали в Мелоранже. Оба сочли это серьезным пробелом в познаниях, который необходимо восполнить. Днями они гуляли по городу, любуясь всякими диковинками: белыми домами из песчаника, цветниками на крышах, пальмовыми аллеями, садами магнолий, простодушными людьми, похожими на детей. По вечерам разделялись, чтобы погрузиться каждый в свою стихию. В Мелоранже имелось три стационарных театра, а уличные актеры давали представления на дюжине площадей. Леди София каждый вечер смотрела по спектаклю, а иногда и по два. Литлендцы совершенно не стеснялись чувств: свободно плакали, смеялись, обнимались и целовались на людях, могли поделиться радостью или печалью со встречным незнакомцем. По меркам Севера или столицы, это было дико: не город, а приют для детей! Но когда дело касалось театра, литлендцы оказывались прекрасными актерами. Столь яркая, выразительная, эмоциональная игра даже не снилась столичной сцене. Леди София пришла в такой восторг, что утратила всякое желание продолжать странствия. Дипломатическая миссия оказалась под угрозой.

Дело спас судья. Несколько дней он расхаживал по трактирам и людным площадям, знакомился с народом, беседовал, пополнял запас притч. Но однажды его занесло к городской ратуше, в которой именно в тот час шло открытое судебное заседание. Даже суровая северная душа порою подвластна ностальгии. Седой не выдержал и зашел послушать. Покинул ратушу мрачный, погруженный в думы и всю дорогу тихо беседовал сам с собою. А за ужином сказал герцогине:

— София, задержались мы тут. Пора заняться делом.

Она грустно вздохнула, признав его правоту.

Следующим вечером они добрались в порт Мейпла и без труда нашли «Морскую стрелу». Рядом с нею покачивались на волнах несколько судов под очень странными флагами: на черном фоне два круга — большой белый и маленький синий. Леди София удивилась:

— Какой лорд ходит под столь тусклым знаменем? Ни красоты, ни величия, ни символики… Не флаг, а задачка по геометрии.

— Миледи, Светлая Агата улыбается вам! — ответил кайр Гленн. — Это флаги адмиралтейства Фольты!

Свидетель-3

Начало июня 1775 г. от Сошествия

Окрестности Маренго, Земли Короны

Едва Нави уснул — это было слышно по дыханию — Карен вывела Дороти на балкон.

— Миледи, я предлагаю собрать вещи и покинуть гостиницу.

— Без Нави?

— Конечно. Он скрыл от нас ваше имя и титул. Среди возможных объяснений есть и такое: он просто продал вас. За деньги. В любой час сюда могут прийти ваши враги.

Дороти сдавило дыхание.

— Я не могу… Не верю…

— Быть может, не за деньги, а за числа. Кто знает. Нави мог уже связаться с императрицей и задать свои желанные вопросы. А в оплату отдать — вас.

— Но… Как же…

Весь мир Дороти опрокинулся в этот день. Она оказалась графиней, интриганкой, убийцей. Император лично отдал ее на пытки. Майор гвардии стащил ее, как вещь, как трофей. Но все-таки… Нави?! Это же Нави! Верный друг, вместе — в огонь и в воду… Он бог, в конце концов! Боги не бывают подлецами!

— Нави не предал нас. Быть не может.

— Вы уверены?

— Да, миледи.

— Поставите на это свою жизнь?

— Клянусь честью!

Карен кивнула:

— Что ж, да будет так.

И крикнула, открыв дверь в спальню:

— Сударь, проснитесь, пора собираться!

— Куда?! — ахнула Дороти.

Нави сел так быстро, будто и не смыкал глаз:

— Спасибо, Карен. Как раз через минуту я хотел проснуться.

— Куда мы? Почему среди ночи?

— Фред знает, что мы ищем Глорию Нортвуд. А мы не знаем, чего ждать от Фреда.

Они домчали на извозчике до станции, но там пробыли только пять минут. Едва извозчик убрался, они взяли другого и приказали везти в постоялый двор на окраине города. А там вновь сменили экипаж — и укатили из Маренго.

Конечно, путь в Арден был закрыт. После бойни в гробнице город кишел констеблями и агентами протекции. Оглянуться не успеешь, как тебя арестуют. Беглецы выбрали иную дорогу.

Побережье вокруг Маренго изобилует рыбацкими поселками, в которых почти не осталось рыбаков. Вместо штопаных сетей и утлых лодчонок их кормят отдыхающие. В те времена, когда дамы носили шиньоны, лишь наследные лорды могли себе позволить долгое безделье. Но владыка Телуриан и чудеса искры принесли столице невиданное прежде благоденствие. Не только дворяне, но и чиновники, и купцы, и даже мастера стали разок в пару лет выбираться на отдых. А околицы Маренго будто созданы для этого. Удобная дорога до Фаунтерры: поезда, рейсовые дилижансы. Живописное побережье: хоть любуйся, хоть грейся на солнышке. Прекрасное общество: сам император то и дело приезжает в Маренго, а с ним — весь цвет столицы. Так и вышло, что рыбаки стали скидываться деньгами и строить в складчину постоялые дворы. Побережье заросло гостиницами разного уровня комфорта — кому что по карману. А для беглецов не найти укрытия лучше: в этих местах никто не заметит чужака, ведь чужаков здесь — больше, чем местных.

Впрочем, троица сменила штук пять постоялых дворов — все не подошли по какой-то причине. В одном было многовато чиновников, на фоне которых беглецы выделялись. Во втором — хозяин грубоват и безграмотен. Третий расположен слишком далеко от тракта, четвертый — слишком близко. Лишь на исходе следующего дня, истратив кучу денег на экипажи, Нави нашел то, что требуется. Усатый хозяин гостиницы сидел на крыльце, покачиваясь в кресле-каталке, попивал эль и листал «Голос Короны». Вместо приветствия он сказал гостям:

— Слыхали новости? Эге-ге, да уж! Имеете мнение о них? Коль нет, слушайте мое. Вот что скажу вам: еретики с Перстами далековато зашли! Эвергард и герцог Альмера — то еще ладно, герцог так и так был злодеем. Но чтобы прямо в усыпальнице — это через край! К ногтю бы их, как клопов. Такое мое мнение.

— Вы, стало быть, интересуетесь новостями? — уточнил Нави.

— А чем же еще? В мире сейчас такое творится — эге-ге! Исторические события наблюдаем. Да пошлют боги острую память, чтобы все записать и детям рассказать.

— И прежде вы тоже за новостями следили? В ходе Северной Вспышки, например?

— А как было не следить-то? Мой сын в морской пехоте служит. Полк Ольгарда Основателя, второй батальон, четвертая рота. При Пикси своими руками рубил медведей, из ночного Лабелина без ранений ушел.

— Чувствую, сударь, что вы и сами раньше служили.

— Как же иначе. Военный флот его величества Телуриана, бриг «Неотразимый», кормовой застрельщик. Садитесь, сударь, побеседуем.

Нави признал гостиницу годной, а хозяина — достойным доверия. И не ошибся: хозяин спросил их имена лишь затем, чтобы вписать в гостевую книгу, и сразу после этого забыл. Постояльцев было не много и не мало — как раз столько, чтобы беглецы успешно растворились в их числе. Здесь можно было безопасно переждать неделю-другую, пока в Ардене уляжется шумиха.

Однако, несмотря на безопасность, Дороти не находила себе места. Она стала рассеяна и нервна, роняла предметы, кричала невпопад. «Срочно нужны успокоительные процедуры!» — сказали бы лекари и были бы совершенно правы.

Ранее, вспомнив свою Праматерь, Дороти обрела уверенность и силы. Но имя произвело совсем иной эффект. Графиня Сибил Нортвуд… Слишком много сочеталось в одном имени. Величие, власть, преступления, интриги, двор, император, темницы, пытки… Чудовищно много событий, чувств, планов, побед, страданий. Это переполняло душу Дороти и разрывало на куски. Она не умела, не могла вместить сразу столько. Кое-что в вихре воспоминаний было, вроде, хорошо: громкий титул, богатства, высокое положение. Но это не слишком радовало, ведь Дороти всего этого лишилась, и неясно, вернет ли когда-нибудь. А остальное ужасало ее. Убийства по ее приказу. Ложь всем подряд, от слуг до владыки. Интрига длиною в пять лет. Дороти не могла принять, что все это — о ней! В лечебнице она привыкла к простой спокойной жизни, к редким и потому сладким радостям, к труду, приносящему удовлетворение. К верным и честным друзьям. За всю прежнюю жизнь она не нашла ни одного столь надежного друга, как Нави или Карен. Ни в одном дворце она не знала столько покоя, как в писчем цеху. Никакие армии, титулы, союзы не дарили столько уверенности, как одна-единственная цифра семь.

Душа Дороти раскололась надвое. Одна половина знала: я сама, по своему желанию, затеяла все это — интригу, убийство, обман. Другая половина не могла ни понять, ни принять: как я могла хотеть такого?! Конечно, я не святая, могу и пойти на преступление… Но ради чего? Я имела замки, золото, власть — и запятнала душу лишь затем, чтобы получить немного больше замков, золота и власти? Помилуйте, боги! Это глупость, бессмысленная чушь. Счастливей всего я была посреди моря, в жалкой лодочке с двумя безумцами, без единой монеты в кармане!

Раздумья сделали Дороти угрюмой и тихой. С Карен она беседовала редко и через силу, с Нави не обмолвилась и словом. Помимо скрытых причин, она имела одну явную: Нави оскорбил ее. «Глупая, темная, недалекая женщина» — так он сказал в Маренго. Он был богом и он спас Дороти, она не могла держать на него зла, но и говорить приветливо не получалось. Дороти решила молчать, чтобы случайно, сгоряча не сказать лишнего. Однако ее молчание звучало громче любого упрека.

Пожалуй, это было не слишком разумно с ее стороны: задевать такого ранимого парня, как Нави. Если он не выдал Дороти ради денег, то вполне может сделать это от обиды. Карен решила предупредить подругу. Сказала: я прекрасно понимаю трагедии прошлого, я видный мастер этого дела, если бы при дворе имелось министерство прошлых трагедий, то я должна была бы его возглавить. Однако сейчас недурно бы подумать о будущем и не злить Нави без надобности. Лучше даже скормить ему несколько чисел и занять его больной мозг успокоительными вычислениями, чтобы он, во имя богов, не занялся чем-нибудь другим. Дороти ответила: «Сожри меня тьма!», хлопнула дверью и ушла гулять.

Карен попыталась уладить дело своими силами. Обошла гостиницу, сосчитала деревья на подъездной аллее, окна на первом и втором этаже, ступени лестницы, ведущей к морю. Посетила четыре беседки с видом, прикинула, сколько отдыхающих за день захотят посидеть в них и полюбоваться прибоем, учитывая, что одна из лавок липнет от свежей краски, а в другой торчит плохо вбитый гвоздь. Вооружившись таким арсеналом чисел, Карен разыскала Нави и спросила:

— Как ваше самочувствие, сударь?

— Неплохо. А твое?

— Ах. Последний человек, кого волновало мое самочувствие, умер еще при Телуриане. Скажите лучше вы: не тревожат ли вас головные боли?

— Вроде, нет. Почему ты спрашиваешь?

Карен не собиралась говорить напрямую. Первой подойти к Нави и самой предложить ему чисел — непристойность и пошлость. Может, дворовая девка и стала бы так предлагаться, но не Карен.

— Я вижу тучи на горизонте, грядет смена погоды. А погодные капризы приносят людям головную боль и смятение души. Если у вас не болит голова, то как дела с душою? Она в смятении?

— Душа как душа…

— Не скрывайте своих печалей, мне вы можете довериться. Если вы в смятении, то скажите, что могло бы успокоить вас. Я сделаю все, что в моих силах.

— Ну… Если ты пообещаешь больше не смеяться надо мной, то мне будет приятно…

— Разве отсутствие насмешек — тот бальзам, что успокоит вашу душу? Мне думалось, моя ирония как раз бодрит и забавляет вас, а успокаивает нечто другое.

— Карен, на что ты намекаешь?

— Совершенно ни на что. Я просто хотела быть любезной и приятной вам. Раз уж Дороти обделила вас своим общением, то я могла бы восполнить утрату. Но если вам ничего не нужно…

— Это не так. Всякому человеку что-нибудь нужно, и мне тоже, и даже несколько вещей. Но я не могу понять, что же ты предлагаешь.

— О, ради Елены! Я не торговец, чтобы бегать за вами по пятам и сыпать всякими предложениями. Если вам что-нибудь нужно, то скажите сами, а если нет, то дайте же мне покой!

— Карен, извини, пожалуйста. Я уже не могу говорить, пора идти.

— Ну, разумеется. Так много неотложных дел, что нужно оборвать беседу на полуслове!

Нави спасся бегством. Карен обдумала свои действия и не смогла понять, почему успех ускользнул от нее. Зато она придумала новый план: написала карандашом три числа на краю простыни Нави — так, что он точно заметит их, укладываясь спать. Затем пошла за ним следом — присмотреть, не натворит ли Нави бед от числового голода.

Она нашла его на крыльце, в обществе хозяина гостиницы, попивающим эль и ведущим неспешную беседу. Нави нашел новую жертву, — смекнула Карен. Он выжмет досуха бедолагу-трактирщика, выдавит из него все циферки и напьется на неделю вперед. Нужно хоть немного умерить его жадность, иначе нас попросят вон.

Карен выждала минут пятнадцать, чтобы Нави успел получить несколько чисел, а затем подошла отвлечь его. Какого же было удивление Карен, когда она услышала разговор. Беседа касалась вовсе не чисел, а предмета, который никогда в жизни не заботил Нави: войны!

— Нет, сударь, здесь не было вины полководца. Стэтхем сделал все, что мог. Северяне просто не могли победить при Пикси.

— Вы имеете в виду искровое оружие?

— Не только его. Понимаете, что такое лоскутная армия? Нет, сударь?.. Что ж, глядите. Армия северян — это четыре отдельных корпуса: Лиллидей, Майн, Роберт Ориджин и медведи. В таком составе войско действует впервые. Совместного опыта мало, координация слаба, присутствует своеволие, особенно со стороны медведей. Не войско, а одеяло из четырех лоскутов. Вот по швам оно и порвалось. Нортвуд ринулся в атаку и угодил в окружение. Майн пошел на помощь — получил удар во фланг. Роберт и Лиллидей остались на позиции — упустили время и оказались в полном меньшинстве, когда тех двоих разбили.

Манипулируя салфетками, бутылкой и кружками, хозяин стал разыгрывать сражение на столе. Он был увлечен своим рассказом и не выказывал никакого раздражения, так что Карен рискнула оставить его в когтях Нави.

Прогулялась вдоль берега, послушала горластых чаек, потрогала пену, подставила солнцу плечи. Подумала: как странно с этим морем. Двадцать лет жила на островке, и волны, чайки, солнце не вызывали иных чувств, кроме тоски. А выбралась на материк — и то же самое море вдруг похорошело, наполнилось мечтами и романтикой. Оно стало настолько заманчивым, что даже соблазнило Карен разуться и войти в воду — правда, только по щиколотку.

Потом погода переменилась, ливень загнал ее обратно в гостиницу. И каково же было ее удивление: Нави все еще беседовал с хозяином, и по-прежнему о войне! Правда, они сместились под навес. Там, укрытый от струй дождя, трактирщик вещал:

— Я лично не служил в Альмере, но слыхал от людей, достойных полного доверия: у Красной Земли отличное войско. Герцог Айден не давал своим рыцарям расслабиться, регулярно проводил то турниры, то маневры. Дважды посылал их в походы на Запад — не для наживы, а за опытом. А по качеству оружия, доспехов, коней, альмерцы — чуть ли не лучшие на свете. На Севере хорошие мастера-оружейники, зато в Альмере — деньги. Монета, сударь, многое решает в военном деле.

— Хотите сказать, приарх Альмера может разбить герцога Ориджина?

— Против целого войска Ориджина — вряд ли. Но если за Альмерой будет хоть небольшой численный перевес…

— По-вашему, какого перевеса будет достаточно для победы?

— Интересный вопрос, сударь. Давайте же разберемся. Чем сильно войско Ориджина? Вспоминайте, утром обсуждали!

— Пехотой?

— Точно! Пехота северян сильно превосходит альмерскую, а кавалерия у них почти наравне. Значит, задача альмерцев…

Карен оставила их наедине и вернулась в номер.

Сырым дровам, брошенным в печь, требуется немало времени, чтобы разгореться как следует. Так и ленивые умы отдыхающих воспламенились от новостей не сразу, а погодя. Вести об арденской бойне и решениях Палаты достигли приморского поселка три дня назад и поначалу не вызвали ничего, кроме задумчивых реплик: «Это уж слишком!», «Ну, знаете ли…», «Такого я не припомню», «Однако!». И местные жители, и приезжие отдыхающие избегали обсуждения новостей. Все растерялись, никто не понимал, как комментировать события, чтобы звучало умно. А уж прослыть дураком — никому не улыбалось.

Но по прошествии трех дней мысли в головах устаканились, мнения оформились достаточно, чтобы ими не стыдно было поделиться. И вот теперь — хлынуло!

Отдыхающие беседовали друг с другом, выходя к завтраку, распивая полуденный чай, прогуливаясь вдоль набережной.

— Сударь, я совершенно не возьму в толк: зачем еретикам понадобилась гробница? Все понимаю, но не это. Неужели нельзя было как-нибудь иначе?

— Эх, сударыня, в этом-то главная соль! Со времен Эвергарда много всякого случилось, и еретики с Перстами стали забываться. Они давно уже не на слуху, страх перед ними исчез. Вот они и затеяли этакое, чтобы ужас подогреть!

Развивали беседу, принимая солнечные ванны, входя в море для купания:

— А Адриан каков! Сперва он умер, затем — не умер! Прилично ли это?

— Сударь, я отвечу вам следующим образом. Если б Адриан воскрес сразу после смерти, я бы за него добротно порадовался. Но спустя полгода — теперь уж увольте. Только все наладилось, только Минерва вошла в силу — как тут снова он. Опять, поди, смута начнется, снова какой-нибудь переворот, дворец раздолбят, министров распугают… Вы, сударь, как хотите, но с меня довольно.

Совершая заплыв, господа следовали параллельными курсами, чтобы не прерывать дискуссии:

— Однако он же император, а коль так — отчего ему не править снова?.. Но я не отрицаю и вашего аргумента: вечно умирать и оживать — плохое свойство для владыки. Вдруг он при случае снова отойдет, а потом еще раз воскреснет… Хаос!

— Именно, сударь, о том и речь! Палата лордов выявила полное согласие с вами. Вы же слыхали: Адриан низложен с трона, будь он живой или мертвый.

Местные жители, не удовлетворяясь болтовней между собою, искали любого повода, чтобы вовлечь в разговор приезжих. Войдя в лавку, покупатель получал довеском к товару мнение лавочника:

— Я так себе полагаю, что с этими еретиками пора кончать. С них все непотребство начинается. Сказано Вильгельмом: смертный, не трожь Перстов! В прошлый раз они взялись за Персты — и вот вам, Северная Вспышка. Что-то в этот раз будет — думать страшно!

Трактирщики приправляли эль своею оценкой ситуации:

— Клин-то клином вышибают, а? Вот и войско Ориджина пригодится на доброе дело. Кайрами-то хрясь по еретикам — любо-дорого!

Даже служанки, подавая на стол, робко спрашивали у господ:

— Добрый господин, а как же теперь Минерва-то?.. Временная владычица — это что получается? Придет время, и ее тоже скинут, как Адриана?..

И вот отрада: все дискуссии шли абсолютно мирно. Зимою гибель Адриана и воцарение Минервы сопровождалось жаркими политическими дискуссиями, сквернословием, битою посудой. На сей же раз в ключевых вопросах общество пришло к согласию: еретики с Кукловодом — зло; Ориджин будет молодцом, если разделается с ними; Адриан воскрес поздно, теперь от него меньше толку, чем бед. Приятное единодушие сплотило людей и стерло все барьеры. Никто никого не гнушался, беседы велись невзирая на чины и звания. Даже вошла в моду традиция: вместе с приветствием сразу высказать какое-нибудь коротенькое мненьице.

— Голубка, мне кофию… Минерва весьма неплоха на троне, ее еще оценят да попросят остаться.

— Доброго утра, сударь. Скверно мне спалось, все тревожилась о смуте. Хлебнем мы печали из-за двоевластия.

— Купаетесь, сударыня? Позвольте составить вам компанию. Я размышлял о Кукловоде и не верю, что он и есть приарх Альмера. Возможно, приарх оказывал содействие, но чтобы сам!..

Однако троица беглецов избегала участия в дискуссиях. Дороти тонула и захлебывалась в пучинах своей памяти, пряталась от людей, потребляла много ханти, совсем не пьянея от него, а только становясь мрачнее. Карен волновалась не о политике, а о больных душах своих спутников. Нави же прислушивался к разговорам и даже порою задавал вопросы, но они касались настолько неважных нюансов, что настораживали собеседника.

— Сколько в точности еретиков атаковали гробницу? В котором часу они ее покинули?.. Этот Предмет, который они украли… вы не знаете, там кулон висит на нити или прямо в воздухе?.. А вот граф Шейланд — как его здоровье? Не хворал ли он в последние месяцы?

Своею склонностью говорить о глупостях Нави быстро распугал людей. Только хозяин гостиницы с прежнею охотой принимал его.

— О, сударь! Глядите, что я приготовил для вас. Атлас «Крупнейшие сражения 1724–1774 годов», дополненный схемами. Присаживайтесь, глядите, наслаждайтесь! Если желаете моих комментариев, то я к вашим услугам!

Легко понять хозяина: он мало смыслил в политике и религии, зато любил посудачить о войне. В дни, когда все помешались на еретиках да владыках, один лишь Нави соглашался слушать лекции о тактике.

— Вот, не угодно ли: битва за Бреймельский мост, решающее сражение Золотой войны. Обратите внимание на качество схемы: войска отрисованы с точностью до роты, все маневры снабжены отметками времени. А поверх наложена стратемная сетка — видите? По ней легко рассчитывать скорость: один квадрат — это марш пехоты за четверть часа.

Нави действительно принимался изучать атлас, и его немигающий взгляд замирал на каждой странице, и знающий человек мог догадаться: Нави запоминает схемы былых сражений. Карен, наблюдавшая за ним, могла бы порадоваться дважды. Во-первых, Нави позабыл и о Минерве, и о прошлом графини Нортвуд, и теперь стало полностью ясно, что он не собирается выдать Дороти. А во-вторых, он не просил чисел. Но радости Карен мешало одно обстоятельство: Нави почему-то мрачнел день ото дня. Поглощая битвы с большим интересом, он делал из них, очевидно, печальные выводы.

— Сударь, позвольте побеспокоиться о вашем душевном благополучии.

— Беспокойся, — только и выронил Нави.

— Это фигура речи, она заменяет собою вопрос: что происходит?

— Ну, много всего… Намечается раскол Церквей, смена формы правления, падение Династии. Что конкретно тебя интересует?

— Нави, я о вас волнуюсь! Почему вы все время печальны?

— Ну, просто… Нет здесь ничего такого…

— Вы уделили войнам излишнее внимание. У вас слишком ранимая душа, чтобы так много слушать о смертоубийстве.

— Ты говоришь, будто я какой-то ягненок. Это обидно, между прочим! Я — самый обычный бог, ничем не хуже остальных, и к войнам отношусь совершенно спокойно.

— Тогда почему вы так угрюмы?

— А разве мое эмоциональное состояние требует объяснения?

— Вы спите со мною под одной крышей. Облако тоски, окружающее вас, затрудняет мне дыхание. Я могу хотя бы узнать причину?

— В царстве богов всякий имеет право на любую эмоцию, и ничего никому не должен объяснять. Хоть смейся до упаду, хоть плач от безнадеги, хоть удивляйся всему на свете — никто тебя не осудит. Твои чувства — твое личное дело!

И Нави прервал разговор.

Карен обратилась к Дороти:

— Миледи, вы-то, к счастью, пока не богиня. Выслушайте меня. Наш властелин навигации тронулся умом. Я имею в виду, он вышел за те пределы безумия, в коих до сих пор удерживался. Стал одержим историей войн, она вгоняет его в глубокую тоску, но он продолжает интересоваться ею. Кроме того, отказывает себе в числах. Как я ни пыталась навязать ему хотя бы одно — не взял. Я полагаю, Нави испытывает больное желание ранить самого себя. Возможно, он наказывает себя за то, что обидел вас. Прошу: поговорите с ним, наладьте отношения.

Глядя мутными глазами, графиня выдавила:

— Бедный мой невинный Элиас… Как жаль. Тебя тоже сожрали…

— Миледи, о чем вы? Я толкую о Нави. О том Нави, который вытащил нас из лечебницы. Теперь мы обязаны ему!

— Зачем же я пошла до конца? Когда Эрвин начал мятеж, еще не поздно было отступить… Мы получили бы все, кроме короны… Какая глупая, непростительная алчность…

— Миледи, доля заговорщицы очень тяжела. Я посочувствовала бы вам, но меня сильно отвлекает тревога за Нави. Успокойте его, накормите числами — и я смогу полностью отдаться состраданию к вашей доле!

— Ничего уже не исправить… Сбитая фишка… Никто не поможет…

Карен очутилась меж двух огней. Верней сказать, меж двух трясин с черной водою. Куда ни ступи, провалишься в омут чьей-нибудь печали.

Играя роль экономки, Карен держала на хранении остатки их средств. После всех трат в распоряжении беглецов имелось чуть меньше эфеса. Невеликая сумма, однако достаточная, чтобы бросить двух мучеников и взять билет на дилижанс. Но Карен не могла сбежать — данное слово чести велело ей помогать спутникам, даже если они не принимали помощи. Карен пустила в ход все возможные средства.

Разбудила графиню ни свет, ни заря и выволокла на утренние упражнения — во имя Праматери Сьюзен. Погоняла по набережной, заставила приседать и прыгать, окунула в бодрящую морскую воду. Графиня вспомнила, как купалась в проруби с братьями, как хорошо было в детстве — понятно и просто. Села на песок, закрыла лицо мокрыми волосами и так и осталась на пару часов.

Карен подкинула Нави еще десяток чисел — исписала ими его простыню и наволочку. Он бросил беглый взгляд и сказал, что глупо со стороны Карен — заниматься счетом деревьев, беседок и отдыхающих на лавочках. В такое сложное время следует посвящать умственный ресурс более важным задачам.

Карен подсунула графине пачку бумаги и «Голос Короны», попросила переписать. Сказала, что деньги на исходе, «Голос» желательно продать, но очень хочется оставить копию. Графиня прилежно писала три часа к ряду. Труд умиротворил ее, морщины на лице разгладились. Карен уже стала праздновать успех, но ахнула, заглянув в листы. То была не копия «Голоса», а покаянная исповедь интриганки, сгубившей себя, мужа и дочь. Карен отняла листы и сожгла — нельзя хранить такую улику! Глаза графини наполнились слезами: «Так сгорела моя жизнь…»

Карен вытащила Нави на прогулку в самый солнечный час, повела вдоль пляжа, на котором нежились несколько довольно миловидных барышень. Невзначай заговорила о том, как боги выбирают себе женщин и где знакомятся с ними? Какие каноны красоты приняты в подземном царстве? Счел бы Нави привлекательной, например, вон ту худощавую брюнетку? Нави с запинкою ответил, что среди богов приняты некоторые… хм… магические ритуалы знакомства, невозможные в подлунном мире.

— Вы знакомитесь с помощью Предметов?! — поразилась Карен.

— Некоторым образом, да.

— Но вы же можете просто подойти к девушке, представиться ей…

— С какой целью?

— Ну, сударь… для начала, хотя бы побеседовать.

— Но я уже беседую с тобой! Ты хочешь от меня отделаться? Так и скажи, я пойду почитаю о кайрах. Хозяин дал мне занятную книжицу.

Помимо тщетности всех попыток, Карен сильно задевал тот факт, что друзья даже не замечают усилий, прилагаемых ею. Впервые за двадцать лет она решила проявить участие — и что же? Ни благодарности, ни даже внимания!

Карен придумала новый план. Среди ночи она разбудит спутников и прошипит жутким шепотом:

— Протекция окружила дом! Нужно бежать!

Графиня и Нави вылезут через окно по веревке из простыней, а Карен останется в номере и выкрикнет им вслед:

— Я задержу их! Ждите меня у сухого дерева ровно полчаса! Если не приду — поминайте Карен!

В трехста ярдах от гостиницы как раз имелось высохшее древо весьма драматического вида. Там Карен и догонит спутников, они бросятся на шею своей спасительнице, а она скажет, что никакой облавы не было. Возможно, графиня выдерет Карен несколько пучков волос, но зато ее старания будут замечены, а злость всяко лучше беспробудной тоски.

Карен приступила к исполнению ровно в полночь. Заранее открыла окно, привязала простыню к ножке кровати, а затем зашептала:

— Вставайте скорее! Облава! Дом окружен!

Мученики, уставшие от нелегких дум, проснулись не сразу. Пришлось повысить голос и потормошить их. Наконец, они очнулись и уяснили ситуацию.

— Протекция?.. — буркнула графиня. — Что ж, может, это к лучшему. От судьбы не убежишь.

— Миледи, вы должны жить! Хотя бы ради дочери! Спускайтесь по простыням и бегите!

— Странная идея, — проворчал Нави. — Наши окна прямо над парадным входом. Слезем — попадем в лапы тем, кто стережет двери.

— Но это единственный шанс! Мы должны рискнуть!

— А еще, ты не задвинула щеколду.

— О, боги! Я забыла! Сейчас задвину.

— Связала простыни, но забыла запереть дверь… И чулки не сняла, будто даже не ложилась…

— Просто спала в чулках! Я неряха, как ты знаешь.

— Но тепло же. Три ночи спала без чулок, а теперь вдруг — в чулках?..

— Какая разница, сударь! Спасайтесь! Протекция вот-вот…

— Карен, ты нас разыгрываешь?

Тогда она не выдержала. Что поделать, всякому терпению есть предел.

— Да, тьма сожри! Я надеялась хоть чем-то… Разве мне приятно смотреть, как вы чахнете, будто ландыши в пустыне? Думала, хоть что-нибудь выдернет вас из болота! Страх плена, радость спасения, мое самопожертвование… Но нет, любая романтика вам чужда! Лишь бы ныть и тосковать!

Они притихли, потрясенные такою вспышкой.

— Карен… мы не хотели обидеть… Мы ж не знали, что ты из лучших побуждений…

— Они не знали, как же! И просила-то немного: слезть по простыням, ждать у сухого дерева! Неужели так сложно? Взяли бы да поверили на слово! Но нет, нужно доискиваться: почему щеколда, почему чулки?.. Вы — бог черствости, а не навигации!

Карен втащила обратно треклятую простынь и шлепнулась лицом в подушку.

— Ваша истерика, миледи, не делает чести… — виноватым тоном упрекнула графиня.

Нави сказал ей:

— Шшш, — а сам подошел к Карен: — Прости, пожалуйста. Я не успел просчитать твою реакцию… Зато я знаю, чем тебя порадовать.

— Меня? — Карен нервно хохотнула. — Да я — луч солнца на вашем фоне!

— Гляди, я купил свежий «Голос Короны». Еще сам не прочел до конца, но уступаю. Уверен, что тебе понравится.

Карен сунула «Голос» под подушку и велела Нави отстать. Он ушел в свою комнату. Графиня поворчала о том, как на Севере не любят истеричек, от слова «Север» впала в ностальгию, щедро хлебнула ханти и завалилась спать.

А к Карен сон не шел. Она аж кипела от обиды: это ради них я, подумать только!.. Меня-то кто утешает? За двадцать лет — никто, ни разу! А я всеми силами, от чистой души… И для кого?! Бестолковая интриганка, дремучая медведица… Про второго и говорить смешно!..

Карен встала, схватила «Голос» и свечу, вышла под живописно сухое дерево — должен же хоть кто-нибудь! — зажгла огонь и стала читать. Она не надеялась развлечься, даже наоборот — хотела подольше сберечь свою злость. Читала лишь затем, чтобы почерпнуть новостей для общения с людьми завтра, когда она плюнет на спутников и пойдет искать новых знакомств.

Однако на четвертой странице Карен нашла то, от чего ее сердце взорвалось праздничным фейерверком.

В отличие от иных первородных, дворяне рода Елены не требуют от своих детей излишнего хладнокровия. Легкая сентиментальность, романтизм и вера в чудеса считаются допустимыми для еленовца. Однако Карен принадлежала к дому Лайтхарт — более древнему, чем Фарвей и Лабелин, чем даже сама Блистательная Династия. Вероятно, она была самой родовитой дворянкой на всем этом ленивом побережье, и не могла позволить себе ударить в грязь лицом.

Весь день она тщательно скрывала свою радость, симулируя надменный холод. Вернула Нави «Голос Короны» со словами:

— Благодарствую, ознакомилась.

Сказала графине:

— Приношу извинения, миледи. Я проявила непристойную искренность в чувствах, этого не повторится.

Не подарив им больше ни взгляда, она ушла гулять по набережной. Ей встретилось немало господ, готовых обсудить столичные дела. Карен потренировала красноречие, усвоила ряд полезных слухов, составила картину нынешней политики двора, а еще — оживила былое умение неотразимо поднимать бровь. Неотразимо — это так, что собеседник испытывал острое желание тут же, не сходя с места, сделать ей комплимент.

Конечно, вечером в номере она не поднимала бровь и не болтала лишнего, а просто с гордым видом глядела на закат, пока эти двое неблагодарных укладывались спать.

А с рассветом Нави укатил куда-то, и Карен обронила около графини:

— Пояснения не будут лишними…

— Он сказал, что кончаются деньги. Едет в Маренго, чтобы добыть монет.

Имелся один очевидный способ добыть денег в Маренго: продать сведения о графине Нортвуд. Но Карен не сочла нужным беспокоиться. Если сама графиня верит этому юнцу, почему я должна изводить себя сомнениями?

Она гуляла весь день, а под вечер свела знакомство с одним милым чиновником министерства путей и приятно общалась с ним в беседке, поглядывая на подъездную аллею. Если Нави приедет не один, она попросит чиновника проводить ее до станции дилижансов. Но юнец вернулся в одиночестве, с удрученным — как всегда — видом. Карен окончила беседу, позволила чиновнику поцеловать ей руку и вернулась в номер.

— Карен, я добыл денег! — заявил Нави. — Целых сорок пять эфесов!

— Благодарю за сообщение.

— Я думал, ты порадуешься.

— Если вы не питаете радости, то почему должна я?

— Нет, я очень даже… Я доволен собой!

Его унылая мордашка говорила об обратном, но Карен не опустилась до спора:

— Как скажете, сударь.

Нави отдал ей сорок эфесов на хранение, оставив пять себе. Предложил ей новый выпуск «Голоса», купленный в Маренго… И тут что-то мелькнуло странное, едва уловимое. Искра самодовольства и впрямь блеснула в глазах Нави. Но связанная не с деньгами, а с «Голосом»… или, может, с самой Карен…

Интуиция — вот еще одна черта, прекрасно развитая у внуков Елены. Одни агатовцы могут соперничать с ними, а остальным родам еленовцы дадут изрядной форы.

Карен позволила Нави плотно поужинать, чтобы сытная пища усыпила его интеллект, а затем позвала на прогулку.

— Сударь, я даю вам шанс исправиться: приглашаю пройтись под ликом луны.

Он пошел, не чувствуя подвоха, не утруждаясь подозрениями. Карен поболтала немного, отвела его подальше от гостиницы, а затем выстрелила в упор:

— Сударь, зачем вы лгали нам?

— Карен, что ты… о чем…

— Вы хитры, как лис. Вы дали мне «Голос» не затем, чтобы порадовать, но чтобы отвлечь от вас. Меня волновала ваша задумчивость, вы хотели скрыть ее причины. Вы поняли, какая новость может меня отвлечь, а значит, знали и то, какие сведения я выискиваю в каждом выпуске «Голоса». Вы просчитали меня, как партию в стратемы, на пять ходов вперед!

— Я всего лишь…

— Но беда — не во мне, а в графине. Ведь вы лгали и о ней! Вы узнали ее личность первым же днем в архиве. Куда ходили после того? В тайную стражу? Это заняло бы час, а не три дня. Те двое дуэлянтов в Маренго — полагаю, вы намеренно задели их. Уже тогда старались скрыть дурное настроение, и уличная драка служила благовидным объяснением. А какова истинная причина? Что вы скрываете с первого дня в Маренго?!

— Я не могу сказать! Ты не поймешь!

Карен подняла бровь.

— Тебе не следует знать. Это слишком сложно!

Карен молчала.

— Ты не поймешь… Вычисления настолько…

Карен молчала. Как леди древнего дома Лайтхарт на суде над предавшим ее слугой.

— Прекрати! Так нельзя!..

Как молчал император, пока судьи читали приговор ее семье.

— Я уйду, если не перестанешь!

Но Нави не ушел, не хватило духу. Карен опустошила его, выжала досуха, и лишь тогда разомкнула уста:

— Прежде всего, вы начнете говорить со мной подобающе.

— Но как… я… Да, миледи.

— А теперь ответьте на мои вопросы.

Он вздохнул поглубже. Заглянул в глаза Карен с робкою надеждой на понимание.

— Вы знаете дилемму Светлой Агаты?

Она лишь пожала плечами: какой дворянин не знает!

— Пожалуйста, вспомните ее во всех деталях. Это важно.

Шел тридцать шестой год от Сошествия. Государство Праматерей, состоявшее на тот момент из двух городов (Фаунтерры и Оруэлла), столкнулось с угрозой вторжения западных кочевников. В предыдущем, тридцать пятом году, случились первые пограничные стычки. Шаваны ограбили несколько деревень, оценили высокий достаток подданных Прародителей и приняли решение захватить и разграбить города. На тот момент их сил не хватало для этого, и кочевники отступили на зиму с тем, чтобы весною, собрав орду, атаковать снова.

Прародители потратили запас времени на создание фортификаций вокруг Оруэлла и Фаунтерры. План был таков. Кочевники атакуют и наткнутся на городские стены — преграду, какой никогда прежде не встречали. Они растеряются, не видя путей для штурма, и вынужденно пойдут на переговоры. В ходе переговоров Прародители используют всю силу мудрости и убеждения, чтобы заключить мир с шаванами Степи.

Фортификация Оруэлла была успешно завершена к апрелю. Стена Фаунтерры осталась недостроена, но как резервное средство был сооружен укрепленный мост на остров, ныне известный как Дворцовый. Если столица подвергнется нападению, то ее жители укроются на острове и снова-таки приступят к переговорам. Обороной Фаунтерры командовали Вильгельм Великий и Янмэй Милосердная, обороной Оруэлла — Праотец Максимиан и Праматерь Агата.

В апреле тридцать шестого года полевая разведка шаванов была замечена в окрестностях Оруэлла. Собственно, это и ожидалось, поскольку Оруэлл находится западней Фаунтерры. Агата сообщила о событии Вильгельму, и тот выслал в помощь Оруэллу сильный отряд. Фаунтерра осталась с минимальным гарнизоном.

Разведка шаванов показывалась у стен Оруэлла все чаще, нагнетая тревогу. Город спешно запасался продовольствием для осады. Однако Максимиана и Агату встревожило то, как подозрительно долго не показываются главные силы шаванов. Прародители устроили вылазку и взяли в плен двух кочевников. От них узнали, что орда предприняла обманный маневр, широкой дугой обошла Оруэлл с юга и уже приближается к Фаунтерре. Необходимо было послать голубя и предупредить Вильгельма и Янмэй. Агата взяла переписку на себя.

«Решение происходит не от воли, а от знания, — позже напишет Агата в своих «Мгновениях». — Кто владеет знанием, тот и определит развитие событий, даже если не предпримет ничего. Его бездеятельность и станет принятым решением — ведь он знает ее последствия, а значит, осознанно выбирает путь. Тот же, кто не владеет знанием, может сколько угодно решать и приказывать — но все равно останется заложником судьбы. События будут управлять им, а не он — ими».

Склоняясь над листом бумаги, Агата отлично понимала последствия письма. Получив предупреждение, Вильгельм эвакуирует горожан и вывезет ценности на остров. Вожди орды будут вынуждены вступить в переговоры, Вильгельму достанет силы убеждения, чтобы заключить с ними мир. Угроза для государства Праматерей временно устранится, но кочевые племена сохранят и свободу, и воинственность, и мечты о богатствах Фаунтерры.

А если не отослать письмо, то шаваны застигнут столицу врасплох, ворвутся в город и атакуют мирных граждан. Вильгельм со своими гвардейцами будет вынужден применить Персты — ведь иного способа защитить людей просто не останется. Табу будет нарушено, Вильгельм запятнает себя и осквернит Священные Предметы убийством. Но, узрев мощь Прародителей, шаваны склонят головы и признают себя вассалами.

В первом случае на землях Полариса возникнет несколько отдельных государств, враждующих меж собою. Во втором — будет заложен фундамент единой целостной империи, не знающей внешних войн; однако на Персты Вильгельма ляжет проклятье, и в будущем у какого-нибудь злодея может появиться мысль снова обратить их против людей.

Агата осталась наедине с этим выбором. Вопреки бытующей у Прародителей совещательной системе, она не могла поделиться с собратьями: ведь тогда она разгласит информацию и запустит первый вариант событий. В итоге нелегких раздумий, Агата приняла решение, столь часто изображаемое на иконах: "переломила перо" и утаила полученные сведения.

Грозовой ночью второго мая шаваны незаметно подошли к Фаунтерре и на рассвете ворвались в город. Стража была мгновенно сметена, началась резня среди горожан. В ярости Вильгельм Великий сжег Перстами вождя орды вместе с конем, а потом обратил в пыль шлем вождя и подковы коня — единственные вещи, устоявшие перед огнем. Когда от всадника осталась горка пепла и горсть железного порошка, орда склонилась перед Прародителями и признала над собою власть подземных богов. Персты Вильгельма навеки остались в памяти как самое совершенное орудие убийства.

Дав Карен время вспомнить историю, Нави продолжил:

— Мне нравится название: «дилемма Агаты». Красиво и коротко. В нашем подземном царстве это явление зовется неопределенностью имени одного древнего бога, и имечко там такое, что язык сломаешь. А у вас — дилемма Агаты… Суть проста. Сам факт сообщения информации меняет ход событий. Нельзя сказать человеку нечто и ждать, что он будет вести себя так, как и прежде. Он предпримет что-либо, исходя из нового знания. Или наоборот, воздержится от действий, которые раньше имел в планах.

— Что же в этом плохого? Если человек разумен, то он правильно среагирует.

— Разумен… Правильно… Милая Карен!.. Спит ли жучок в коробочке?

— Простите?

— Вы не изучали этого… Дилемма наблюдателя очень важна, когда пытаешься строить вероятностное древо. Мой наставник приводил классический пример. В закрытой коробочке находится жучок. Как узнать, спит ли он?

— Нужно открыть и заглянуть.

— Верно, это единственный способ. Только так. Мы открываем коробочку — и жучок выбегает из нее. Значит ли это, что он бодрствовал? Разминал лапки в ожидании, когда выход откроется? Или спокойно спал, но был разбужен нашим вторжением? Мы не узнаем. Наше вмешательство в систему слишком сильно изменило поведение жучка.

Карен помедлила.

— Допустим, эту часть я поняла. Сказав Дороти, что она на самом деле графиня Нортвуд, вы повлияли бы на ее поведение. Образно говоря, вы бы выпустили жучка из коробочки, верно?

— Именно так.

— И что же из этого?

— Продолжим мысленный эксперимент с жучком. Как думаете, он вбежит назад в коробочку?

— Не знаю. Вряд ли. Скорее, пустится на поиски пищи.

— А если окажется, что в коробочке ему было бы лучше? Может, снаружи бушует пожар? Или летают птицы, которые питаются жучками?

— Тогда он, вероятно, погибнет.

— И кто будет ответственен за это? Сам жучок, раз он был таким дураком?

— Полагаю, мы. В отличие от жучка, мы знали, что происходит снаружи. Должны были предвидеть, что случится, если открыть коробочку.

— Именно! Вы совершенно правы: ответственность лежит на нас. Не потому, что мы сильнее жучка, не потому, что могли открыть коробку, а по той простой причине, что лишь мы наперед знали последствия!

— Но если вы, сударь, проводите некую аналогию между жучком и леди Нортвуд, то я не замечаю сходства. Графиня — человек с умом и силой воли. Год назад она правила целым графством.

— И графство теперь на пороге нищеты.

— Каждый может допустить ошибку. Это не повод считать графиню — как вы сказали? — глупой темной невеждой?

Нави с грустною усмешкой покачал головой:

— А что такое ошибка, Карен? Нет, не отвечайте, сперва я приведу пример. Оказавшись в лечебнице, вы рвались на волю, верно? Это было так логично, всякий заключенный мечтает покинуть темницу… Но прошло время, и вместо свободы вы стали мечтать о смерти. Поняли, что свобода будет связана с вечным бегством, поисками укрытия, маскировкой. Это унизительно и мерзко, смерть красивей и благородней. Вы стали жалеть, что вас не казнили. Я прав?.. Миновали годы, но вы так и не покончили с собой, хотя могли. А когда Дороти предложила побег, вы также ответили отказом! Получается, вы не хотели уже ни умереть, ни вырваться на волю, а желали дальше терпеть процедуры и переписывать книги. Лечебница, которая вначале казалась кошмаром, теперь стала наилучшим выбором из возможных! Так вот, об ошибках. Из трех желаний — обрести свободу, умереть, остаться в лечебнице — какое было верным, а какое — ошибочным?

Карен пришлось подумать перед ответом.

— Не знаю, сударь. Полагаю, к смерти нет смысла стремиться: когда-нибудь она придет сама, без моей помощи. А свобода или клиника — это сложный выбор. В лечебнице было душно, грязно, тоскливо… Но я переписывала книги и знала, что живу не зря. Меня не станет — останутся тексты, написанные моей рукою. Это уже недурно. Что же принесет свобода — я пока не знаю. Кофе, булочки, путешествия в поезде были хороши. Даже споры с вами доставили мне удовольствие. Но что будет дальше?.. Я боюсь увидеть, как вас или графиню замучают в застенках. Или как муж отречется от меня. Так что я еще не знаю, хороша ли свобода.

— Вы большая умница, Карен. Даже стало немного приятно говорить с вами! Абсолютно верно: вы еще не знаете, хороша ли свобода. Зная последствия побега, легко было бы решить. Но последствия неизвестны, потому нельзя говорить о хорошем и плохом, об ошибках и правильных поступках. Эти оценки обретают смысл лишь тогда, когда мы видим весь путь!

Карен потерла переносицу. Пожалуй, она переоценила себя, назначив на ночь столь сложный разговор. Понимание стоило немалых усилий.

— Вы хотите сказать, что видите весь наш путь наперед, а мы с графиней — нет? Потому мы можем наделать ошибок, а вы — непогрешимы?

— О, если бы! — Нави мечтательно улыбнулся. — Будь это так, сказал бы напрямик. Но я не вижу всего пути. В последние дни я только и делаю, что строю вероятностное древо. Именно потому кажусь угрюмым и не прошу чисел. Нападение еретиков на Арден дало огромный массив информации, но ее все еще недостаточно. Некоторые переменные известны лишь определенным людям: владычице Минерве, герцогу Ориджину, графу Шейланду, приарху Альмера. Не имея возможности спросить их напрямую, я должен строить вычисления на косвенных данных, а это идовски сложно.

Он вздохнул:

— Нет, миледи, я знаю не все. Пока еще.

— Тогда зачем скрытность? Поделитесь с нами той частью, которую вы смогли просчитать, и мы постараемся помочь с остальным.

— Как вы не понимаете! Едва я раскрою рот, вступит в силу эффект наблюдателя! Дилемма Агаты, если угодно. Ваше поведение тоже изменится, и я не знаю, как именно! Вероятностное древо изменится, если я разоткровенничаюсь с вами. Все проделанные расчеты окажутся неверны!

— То есть, вы не скажете нам ничего конкретного?

— Карен, я не могу! Очень хотел бы, но…

— И вы думаете, что мы, как слепые овцы, бездумно последуем за вами?

— Я очень надеюсь! Вы — мои друзья, единственные в этом мире. Только на вас я могу положиться. Если бы дело было в доверии, я доверил бы вам что угодно. Но дело в эффекте наблюдателя, а над ним не властны ни вы, ни я. Чтобы достичь цели, я должен молчать.

Его слова звучали столь же искренне, сколь и горько. Карен поверила.

— Нави, ваши доводы звучат убедительно. Я больше не стану терзать вас расспросами. Но один ответ все же хочу услышать. Вы говорите, что не видите всего пути… Так скажите хотя бы, куда он ведет! К какой цели вы стремитесь?

Нави рассмеялся.

— Разве это не очевидно? Победить Темного Идо!

Утром графиня встала раньше спутников, тщательно уложила волосы, оделась в лучшее платье. Она встретила друзей, окруженная торжественным блеском.

— Я приняла два решения. Вот первое: зовите меня Дороти.

— Мы так и делаем, миледи, — ответила Карен. — Это разумно с точки зрения конспирации.

— Вы не поняли. Зовите меня Дороти, — с нажимом повторила графиня.

Вот теперь они уловили смысл.

— Я рад, — улыбнулся Нави.

— Серьезный шаг, — сказала Карен. — Не возьмусь судить, правилен ли он. Но я тоже рада.

Дороти обняла их, а затем продолжила:

— Второе решение таково: я поеду в Арден за дочкой. Буду счастлива, если поможете мне.

— Не так много времени прошло. В Ардене все еще опасно.

— Я готова рискнуть.

Карен бросила взгляд на Нави: как ваше древо вероятности, сударь? Учтена ли в нем такая выходка Дороти?

Нави кивнул без тени удивления:

— Я согласен, больше ждать нечего. Отправляемся в Арден.

Монета-3

Июнь 1775 г. от Сошествия

Львиные горы

Дворяне и купцы называют это качество харизмой. Бедные крестьяне не зовут его никак, поскольку люди, наделенные им, не задерживаются в среде бедняков. Этим самым качеством владыка Адриан обладал в избытке: когда он говорил — хотелось слушать и верить, когда описывал мечту — она становилась и твоею мечтой. Хармон Паула Роджер испытал эту силу на себе. Еще вчера он изнывал от обиды и мечтал сбежать куда подальше из императорского войска. Но стоило Адриану единственный раз искренне побеседовать с ним — и Хармон будто зажегся изнутри. Усталость ушла вместе с обидой, голова наполнилась светлыми мыслями о будущем.

Как и прежде, Хармон хотел семью и домашний очаг. А Низа — теперь он ясно понимал это — прекрасно подходила на роль женушки. Она — молода, добра, преданна, пускай не красива, но приятна глазу. Она черте-что пережила на своем веку, а все ж не утратила светлой наивности, присущей детям. С нею Хармон радуется и молодеет душою — так зачем искать кого-то еще?

Но образ милого домика в глуши больше не привлекал торговца. Это только от усталости хотелось спрятаться в каком-то захолустье и людей не видеть. А по правде-то, какая глушь, какой к чертям домик?! Хармон Паула, ты лично знаком с императором, твое место — в столице! Положим, осядешь ты в Мелисоне, возьмешь Низу в жены, нарожаешь детей, а они подрастут и спросят: «Батя, отчего мы живем в заднице мира? Ты со своими деньгами и связями не мог найти места получше?» Монетой клянусь: не найдешь ты внятного ответа, только сгоришь от стыда. Прав Адриан: коль имеешь богатство — умножай, коли видишь возможность — используй! А возможность-то как раз имелась, и самая завидная! Утром, на свежую голову, Хармон еще раз проверил ход размышлений — и не нашел огрехов. Да, верна догадочка. Хармон Паула знает, зачем Кукловод продал Светлую Сферу! А владыка Адриан — не знает, но мечтает узнать. Вот тут самое время… встать в тупик. Как извлечь пользу из своей догадки? Как продать мысль?..

Можно прийти к Адриану и сказать напрямик: я, мол, все понял, задумка Кукловода такова… Ну и вывалить, в надежде на награду. Но не тщетна ли надежда? Давеча за свое спасение владыка не слишком-то щедро расплатился: пожаловал должность чашника, в гробу бы ее видеть. Правда, заодно спас от Лабелинов, так что, вроде, жизнь в обмен на жизнь. Но ты — всего лишь торговец, а Адриан — целый император! Чья жизнь ценнее? Конечно, владычья. Вот и выходит: неравный был обмен, обжулил Адриан Хармона-торговца. Значит, на одном доверии тут не выедешь.

Тогда можно сказать иначе: «Владыка, я знаю то, что вас интересует, но скажу после оплаты». Он спросит: «Какую оплату желаете, сударь?» Ты ему: «Известно, какую: придворную должность. Хорошую, чтоб головой трудиться, а не конечностями». Он скажет: «Это возможно лишь в столице, а знать я хочу сейчас». И снова-таки выходит криво. Терпеть владыка не станет, не тот он человек. А отсрочить оплату — тебе невыгодно: аж до самой столицы бегать в лакеях, еще и подвергаться опасности, дегустируя блюда. Счастье, пока некому травить владыку. Но вдруг заведется какой-нибудь убивец — пропадешь ты, Хармон, ни за что!

Ладно, а если написать анонимное письмо? Дескать, так-то и так-то, я — неизвестный сударь, но владею тайной, которая вам, владыка, пригодится. Коль желаете узнать, то будьте добры, выдайте… Тут самого же Хармона разобрал смех. Выдайте министерскую грамоту Хармону Пауле Роджеру — да? И владыка ни за что не догадается, от кого письмо! Мда уж.

Размышлениям о данном вопросе ничуть не помогали, а очень даже мешали два обстоятельства. Во-первых, в лагере началась идова кутерьма. Оказалось, что какой-то перевал по пути в Сюрлион не то развалился, не то затопился — словом, дороги туда нету, и надо свернуть на юг, к бухте Белый Камень. Адриан свирепел, поскольку мечтал попасть в Сюрлион — ведь именно туда придут полки Уфретина и Папы, а заодно, там можно разжиться приличным флотом. Леди Магда возражала: в бухте Белый Камень как раз стоит ее эскадра, очень хорошо будет погрузиться в корабли и дойти до Сюрлиона морем. Сколько-то поспорили, в итоге решили идти к Белому Камню — выбор ведь невелик. А чтобы наверстать упущенное время, все забегали, как на пожаре. Хармон не только мысли — чуть одежду не забыл.

Во-вторых, владыка впал в необычное для себя угрюмо скрытное настроение. Причиной тому стала леди Магда. За завтраком она спросила, дескать, не поделится ли его величество великой целью, к которой мы все дружно спешим? Адриан ответил с улыбкой, что цель — велика и прекрасна, и вряд ли кто-нибудь сможет удержаться от радостной песни, когда мы достигнем ее. Магда настаивала: в чем же конкретно она состоит? Адриан взмахнул руками:

— Мы станем почти равными богам — вот все, что я могу сказать сегодня! Но разве этого вам мало, миледи?

— Да простит меня ваше величество, здесь недостает ясности. В чем именно мы будем равны богам? Если в могуществе и вечной молодости — это приятно, а если в необходимости без конца сражаться с Темным Идо, то тут увольте. Да и как, ваше величество, мы этого достигнем? Сложно принимать решения, не видя ясного пути перед собой.

Тогда Адриан нахмурился и спросил: зачем вассалам принимать какие-то решения? Для этого имеется император, а дело вассалов — не сушить голову и исполнять приказы. Шаванская гвардия поддержала его одобрительными криками и стуками кружек по столу. Леди Магда не смогла продолжить расспросы, но, судя по лицу, хотела. А владыка после завтрака остался хмур и ни с кем, кроме Второго из Пяти, беседовать не желал. За весь походный день Хармон Паула не смог приблизиться ни к императору, ни к решению своей задачи. А вечером произошло такое, что он позабыл обо всем: пропала Низа.

Случилось это сразу после ужина. Она, как обычно, помогала Хармону убирать посуду: складывала горкой грязные тарелки и уносила к полевой кухне. После очередной ходки не вернулась. Хармон окончил дело сам, стараясь не тревожиться. Давеча, в Мелисоне, Низа тоже разок исчезла — а потом оказалось, она просто ушла погулять. Но отличия ситуаций были очевидны. Тогда Низа еще чуждалась Хармона, сейчас — привыкла и прилипла к нему. Тогда она не была занята делом, а сейчас исчезла прямо во время службы. Скверные мысли теснились в голове и понемногу проникали вниз, в грудину. Начало покалывать сердце.

Хармон поговорил с парой солдат, мывших посуду в деревянной кадке. Ага, видели шаванку — вот миски принесла. Куда делась? Да кто ж ее, пошла куда-то… Заглянул в кухонный шатер, обратился к повару. Тот фыркнул недовольно: нечего мне делать — за твоей следить. Но потом, когда Хармон уже уходил, выронил два скверных слова:

— Жаль ее…

Хармон не успел понять или переспросить. Воин в сюрко с дельфинами поймал его за локоть и приказал:

— Тебя ждут. За мной.

Шатер, куда привели Хармона, ничем не выделялся из сотен других — обычное походное жилище путевского рыцаря. При желании найти его повторно, Хармон потерпел бы неудачу. Воин впустил торговца и закрыл за ним полог. Внутри ждали трое мечников и…

— Привет, крысеныш, — сказала леди Магда. — Имею к тебе дело.

Первый порыв оказался столь силен, что Хармон не смог его сдержать: развернулся и бросился наутек. Однако тут же был пойман, сбит с ног и поставлен на колени лицом к толстухе.

— Не понимаю: тебя непременно нужно избить перед разговором?

— Виноват, миледи, больше не повторится. Я вас слушаю с полным вниманием.

— Это хорошо, — ухмыльнулась леди Магда. — Твоя шаванка у меня.

Хармон обомлел.

— Где?..

Магда покачала пухлым пальцем — как бы с укоризною.

— Торговец, ты должен кое-что уяснить. Владыка Адриан заступился за тебя, но ничегошеньки не говорил о Низе. Если ты попытаешься найти шаванку — мы ее убьем. Если пожалуешься Адриану — мы ее убьем. Если сбежишь — мы ее убьем. А если Адриан после этого скажет: «Леди Магда, не стоило ее убивать!» — я сделаю грустное лицо и отвечу: «Ой, ваше величество, как жаль, что так вышло».

Хармон пожевал губы, сглотнул комок и выронил единственное, что просилось с языка:

— Пожалуйста, не надо…

— Ты знаешь ее руку?

— В каком смысле, миледи?

— Ну, ты брал в рот ее пальцы? Пялился на ладошки, пока она тебя ласкала?

— Я не понимаю…

— Сможешь опознать ручонку Низы, когда ее отрежут и принесут тебе?

— Умоляю, миледи, не нужно! Между нами ничего такого не было!..

— Тогда можем вырвать глаз. Глаза своей подружки ты-то точно знаешь.

— Миледи, — отметил один из воинов, — глаз растечется и станет неузнаваем.

— Полагаешь? — нахмурилась толстуха.

— Знаю наверняка, миледи. Проверено.

— Дерьмо. Тогда что? Ухо?..

Хармон вскричал:

— Пожалуйста, ваша светлость, не мучайте Низу! Она ни в чем не провинилась перед вами! Если хотите знать, она обругала меня за то, что украл Сферу!

— Умная девочка… То есть, ты и без уха поверишь в серьезность моих намерений?

— Я верю, миледи!

— Он верит, — подтвердил воин, державший Хармона за шкирки. — Трясется, как суслик.

— А суслики трясутся?

— Еще как, миледи. Яйца взбивать можно.

Магда подошла к Хармону, припечатала взглядом сверху вниз, будто утюгом придавила.

— Ты кое-что выведаешь для меня. Владыка Адриан хвалится некой великой целью. Я хочу знать, в чем она состоит.

У Хармона отвисла челюсть.

— М-м-миледи, как же я это выясню? Адриан даже вам не сказал! Мне — и подавно…

Магда пожала плечами.

— Твоя Низа — славная девочка. Она действительно ни в чем не провинилась перед нами. От многих свидетелей знаю: с тобой тогда была другая сучка, которая давно мертва. Мне правда не хочется калечить Низу. И она останется цела, если ты напряжешь мозги и найдешь способ узнать тайну!

— Но тайна, миледи, на то и тайна… Владыка бережет свои секреты, он не болтает со мной… Я — простой чашник! Всего лишь слуга!

— Неужели? А я слышала — министр!

Рыцари Магды загоготали. Усмехнулась и она, но как-то наиграно, нервно. Хармон догадался: по некой причине тайна владыки чертовски важна для Магды. Она смеется лишь для виду, для угрозы, а на самом деле — напряженно ждет ответа.

— Миледи, видят боги: я мечтаю вам помочь! Я бы из шкуры выпрыгнул, если б это могло спасти Низу! Но не могу же я влезть в голову владыке! Коли на то пошло, он узнал тайну от Второго из Пяти. Лучше Второго схватите и допытайте!

— Тупая ты задница, — сплюнула Магда. — Я хочу выведать мысли Адриана так, чтобы он об этом не узнал. Делай что угодно: напои его, развяжи язык, подслушай под дверью. Под одеяло к нему влезь — может, он во сне болтает. Но если не справишься за четыре дня — Низе конец. Если Адриан узнает обо мне — исход тот же.

Толстуха кивнула мечникам, они подняли Хармона на ноги, собираясь выкинуть из шатра. И тут он набрался смелости:

— Если я узнаю цель владыки, вы отпустите Низу?

— Ну да. Зачем она мне?

— А меня… вы простите? Снимете обвинения на счет Светлой Сферы?

Леди Магда хохотнула:

— Вот наглый прыщ! Посмотрим. Если тайна меня порадует, то — быть может.

Как полагается выведывать тайны? В шпионском деле есть свои премудрости — откуда их узнать? Хотя нет, вот вопрос поинтереснее: какого черта каждые три месяца Хармону приходится менять ремесло?! Двадцать лет прожил честным торговцем, ни в чем перед богами не провинился. Трудился усердно, не брал чужого, не получал удовольствия от страданий — и так далее по всем заповедям. Устав гильдии тоже соблюдал исправно: не задирал цену больше, чем втрое, а в голодные годы — вдвое; с маршрута не сходил; торговал только своим товаром — чаем и мелкой домашней утварью. Даже Светлая Сфера — тоже в каком-то смысле утварь. Вполне себе домашняя, не очень-то крупная… Но вдруг, после всех хармоновых стараний, боги взяли и швырнули его в другую сторону. Сначала соблазнили стать вором и мошенником, потом подсунули небесный корабль и озадачили воздухоплаванием. Только к этому привык — бац, превратился в чашника. Не успел еще в чашниках освоиться — а тут уже шпион! Что ж за напасть такая? Сущее проклятье! Руки опускаются, даже не хочется браться за этот шпионаж: ведь не успеешь освоить — как опять что-нибудь переменится.

С другой стороны, а есть ли выбор?

Четыре дня — очень малый срок, если большую часть суток ты либо маршируешь, либо подаешь на стол. Так что Хармон не терял времени и взялся за дело сразу, едва преодолел первый испуг. Он начал с того способа, к которому имел больше всего таланта: разговоров с людьми.

— Владыка занят и никого не примет до утра, — заявил ганта Бирай, возглавляющий вахтенную стражу.

— Будь так добр, скажи ему, что у меня — очень важное дело!

— Министерское? — ухмыльнулся ганта. — Я бы сказал, но он и мне не велел входить без самого важного повода. А твоя просьба, сам понимаешь, — повод не ахти.

Хармон примерно такого и ждал. Ничуть не оробев, он стал действовать по плану.

— Ладно, ганта, скажу тебе, а ты сам посуди — важный повод или нет. У меня такой вопрос возник. Когда столица окажется в Рей-Рое, то как туда проложат рельсы? Через Холливел есть только один мост — Юлианин, и ему без малого двести лет. Выдержит ли?..

Бирай гоготнул:

— Это у тебя важный повод? Лысые хвосты, не наше дело — выдержит мост или нет! Пускай зодчие думают!

Но тут до него начало доходить:

— Эй, как ты сказал? Перенесет столицу?..

— Ну да. Из Фаунтерры — в Рей-Рой.

— В наш Рей-Рой?! Град Пламенного Быка, сердце Великой Степи?!

— А какой еще? Ваш, степной. Другого нет.

— И владыка туда… перенесет столицу?!

Хармон скорчил удивленную гримасу:

— Ты не знал?

— Лысые хвосты! Впервые слышу!

— Да ну! Все уже знают, а ты — нет? Адриан же на собрании сказал про великую цель!

— И это его цель — перенести столицу?!

— Конечно. Что ж еще?

Вот тут Бирай, если знает адрианову тайну, не сдержится и ляпнет: «Дурак ты, торговец! Его цель — не столица, а то-то и то-то». Но ганта выпучил черные глаза и так разинул рот, будто хотел проглотить Хармона:

— Святые Духи-Странники! Столицу — в Степь!..

Подошли другие вахтенные шаваны. Ганта спросил, слыхали ли они. Никто не слышал. Все так и сели от удивления.

— Что ж это был за совет, на котором не было никого из нас? — Заподозрил подвох Косматый. — Не ври нам, торгаш. Это не на совете сказано, а вчерась, когда ты вдвоем с Адрианом сидел!

— Поймал ты меня, — развел руками Хармон. — Да, так и было. И, по правде, владыка просил меня никому не говорить. Потому и вас прошу: за пределами вахты — никому ни слова. Ладно?

— Быком клянусь, молчать будем как камни! Но ты нам все расскажи, ну!

Хармон таинственным шепотом поведал шаванам великий план императора. Все беды Империи Полари, если так разобраться, идут от одного источника: противостояния Степи и Центральных Земель. Без этого извечного конфликта установился бы повсюду мир и благоденствие. И вот что особенно важно: подружившись с шаванами, император сможет из их числа набрать себе армию, гвардию и двор. Наглые лорды Центра и Севера утратят свое влияние, если владыка начнет обходиться без их помощи. А когда лорды ослабнут, прекратятся интриги, мятежи, феодальные склоки. Шаваны станут для Империи гораздо более надежной опорой, ведь они — простые и честные воины, чуждые всяких закулисных дел. А чтобы воплотить сей план, необходимо одно: перенести столицу в сердце Степи.

Хармон в жизни не встречал ни одного пророка и не знал, какими глазами смотрят на пророков верующие. Но мог поклясться: вот такими, как сейчас у шаванов.

— Ты точно не врешь?.. — спросил Гурлах больше для порядка, чем от сомнений. Хармон в ответ сотворил спираль.

— А Второй из Пяти, — спросил Хаггот, — причем тут он? Владыка, вроде бы, от него что-то узнал.

— Спасибо, что напомнил, Хаггот! Отличный вопрос! — Хармон с улыбкой стал сочинять на ходу. — Гляди, в чем главная закавыка с переносом столицы. Фаунтерру основали сами Праматери, потому она — священный город. Адриан давно подумывал переехать в Степь, но боялся, не осудят ли боги. А Второй из Пяти ему сообщил: в древних писаниях Праотцов есть слова о том, что Рей-Рой — тоже основан Праматерями! Елена-Путешественница очень любила странствовать по миру и однажды забралась за Холливел. В Степи она еще долго шла на запад, а потом сделала стоянку — и ночью увидела прекрасный сон, и ощутила душевную благодать. Она поняла: это — священное место, средоточие божественной силы. Основала на том месте форт, а позже он вырос в целый город — Рей-Рой.

— Дух Степи!.. Почему ж никто этого не слышал?!

— Так из-за Праотца Вильгельма, конечно. Это ведь он пожег шаванских вождей Перстами и подчинил всех детей Степи. Если бы стало известно, что Степь не менее священна, чем Фаунтерра, его корона слетела бы с головы. Потому Вильгельм запугал Елену и настрого запретил рассказывать кому-то. Но Елена все-таки оставила секретную запись, ее-то и нашел теперь Второй из Пяти!

Как раз в этот миг из шатра владыки вышел легкий на помине Второй. Беседа оборвалась, шаваны вернулись на места, предписанные стражникам. Второго из Пяти они проводили таким взглядом, будто он был не шиммерийским графом, а самым важным духом из Орды Странников.

Ни в этот день, ни в следующий Хармон не смог прорваться к Адриану. Отчасти, собственная задумка сыграла против него. Шаваны теперь боготворили владыку и ревностно, будто фанатики, исполняли любой его приказ. А владыка не хотел никого видеть, кроме Второго из Пяти и старших офицеров. С офицерами он общался за столом и на марше, обсуждал боеспособность и возможные стратегии северян. Со Вторым Адриан чаевничал вечерами и беседовал, видимо, о чем-то сугубо секретном. Лишь раз Хармон оказался наедине с императором — когда тот ранним утром потребовал кофе. Торговец подал владыке чашечку на блюдце и осторожно сказал:

— Ваше величество, я размышлял о нашей с вами беседе…

— Не стоило, сударь, — прервал Адриан. — Я напрасно обременил вас лишними заботами. Выкиньте из головы.

— Однако я имею любопытное рассуждение по вопросу, который вас интересовал. Я мог бы поделиться им, если ваше величество со своей стороны расскажет…

— Сударь, я не расположен к сложным беседам. Забудьте о том, что было тогда сказано, и спокойно несите свою службу.

Хармон вышел, несколько расстроенный. Видимо, Адриан сам догадался, зачем Кукловод продал Сферу, и теперь не выменяешь одну тайну на другую. Но не беда: Хармон уже видел другой путь к спасению Низы.

— Разрешите к вам обратиться, господин полковник.

Так, кажется, говорят у военных?..

— Слушаю вас, славный, — ответил Хорей, легким кивком обозначив поклон.

У Хармона приятно потеплело на душе. Славный!.. Распознал в нем полковник успешного купца, несмотря на нынешнюю неказистую службу.

— Господин полковник, один вопрос меня тревожит, и не к кому обратиться, кроме вас.

— Постараюсь помочь.

— Простите, если скажу как-нибудь коряво. Вы — представитель наемных мечей, правда?

— Совершенно верно. Командир полка Палящего Солнца — лучшего из наемных отрядов Шиммери.

Хармон просиял:

— Значит, вы сможете дать мне самый надежный ответ! Когда Адриан исполнит свой план, то, наверное же, разразится битва между рыцарями и, скажем так, воинами монеты. Я — потомственный купец. Конечно, я всецело на вашей стороне! Молю всех богов и Праотцов о вашей победе! Но не могу не спросить: господин полковник, вы же точно выиграете, правда?

С каждым услышанным словом Хорей все более явно выражал непонимание. В итоге его густые брови окончательно соединились на лбу, образовав нечто вроде шалаша над переносицей.

— О чем вы говорите, сударь? Владыка Адриан планирует разбить Куловода и Ориджина, это верно. Точнее, он надеется на их взаимное истребление. Но война рыцарей с наемниками?..

Теперь уже Хармон закинул брови на лоб:

— Вы не понимаете?.. План владыки, его великая цель — я об этом!

— Великая цель?.. Вы знаете, в чем она состоит?

— Ну, господин полковник, не сказать, что я прямо знаю, но слыхал кое-какие разговоры. Солдаты судачили между собой, я и навострил уши…

— Солдаты знают цель владыки? Какие именно солдаты, славный?!

Хармон весьма натурально смутился:

— Простите, господин полковник, я полный профан в военных делах. Ни за что не отличу рядового от сержанта или, там, искровика от ополченца…

— Хотя бы скажите, солдаты какого подразделения?!

Хармон сник:

— Виноват, господин полковник, не понял я этого… Прошу прощения, что вас побеспокоил. Дурак я — сам ничего не запомнил, а теперь докучаю расспросами. Не берите в голову…

— Постойте! — Воскликнул Хорей, когда торговец собрался уходить. — Вы не запомнили солдат, но суть их беседы можете воспроизвести?

— О, это конечно! В беседах-то я мастер, а тем более — в их сути! Раз услышал — сразу все уловил! Значит, так. Говорили они…

И Хармон все выложил полковнику.

Хорей провалился в глубокую задумчивость, его благородный лик покрылся густой тенью.

— Упразднить рыцарство?.. Вы ручаетесь, что услышали правильно?..

— Конечно, господин полковник! В этом-то вся соль! Феодалы вечно ставят Династии палки в колеса. Знаете это правило: «вассал моего вассала — не мой вассал»? То бишь, огромное число рыцарей подчинено, по сути, не Короне, а своим лордам, которые сплошь и рядом интригуют против владыки. Но если отменить ленное право, то не станет сеньоров и вассалов, и каждый житель подлунного мира обязан будет подчиниться императору!

— Весьма выгодно для Династии, — признал Хорей. — Но лорды ни за что не смирятся с этим. Такой закон подорвет все устои их жизни. Лорды будут сражаться насмерть.

— О чем и речь! Я ведь с того и начал, господин полковник: будет война. С одной стороны — лорды и рыцари, а с другой — славное купечество, солдаты Короны и воины монеты.

— К этому стремится Адриан?.. Он же говорил о некой прекрасной перемене, о светлом будущем, в котором мы запоем от радости. И вместо этого — гражданская война?! Должно быть, вы ошиблись, славный!

— Нет, господин полковник, все слышал точно, как в церкви! Радостное будущее придет тогда, когда исчезнет ленное право. Сами посудите. Крестьяне избавятся от лордов-кровопийц; славные купцы займут подобающее им место правящего класса; воины будут получать достойную оплату за ратный труд и станут служить на основе честного контракта, а не этой вот закостенелой вассальной присяги. Жизнь всех на свете изменится к лучшему, пострадает только горстка лордов!

— Даже если вы правы, славный, мне страшно представить, сколько крови прольется на пути к этой цели. И, отвечая на ваш вопрос, — нет, я не уверен в победе. Я готов ручаться, что мой полк — одна из самых боеспособных частей на свете. Но другие наемные отряды, увы, уступают рыцарям и в храбрости, и в выучке.

Тут Хармон всплеснул ладонями:

— Ох, так ведь вы, наверное, не знаете и о Предметах!

— Что именно, славный?

— Это я услышал еще будучи в малом отряде с владыкой и шаванами. Адриан собирается построить небесный корабль и спуститься на дно Бездонной Пропасти. Он возьмет оттуда множество говорящих Предметов, которыми и вооружит свою армию! О том и шла у них речь со Вторым из Пяти. Граф знает, как говорить с Предметами, но не умеет достать их из бездны. А Адриан не умеет говорить, зато, с моей помощью, сможет спуститься в Провал!

Сказав это, Хармон сослался на срочное дело — и умчал, оставив Хорея наедине с десятками вопросов. Нет смысла окучивать дальше. Семя уже брошено — взойдет!

В течение трех дней войско спускалось со Львиных Гор, приближаясь к бухте Белого Камня. Извилистая узкая крутая дорога замедляла ход и вызывала заторы, то и дело приходилось делать остановки. Хармон Паула Роджер использовал каждую свободную минуту, чтобы засевать поле сплетен.

Лучники путевского полка мельком услышали от него, что рельсовые поезда уходят в прошлое. Они требуют ужасно дорогой искры, потому билеты мало кому по карману, а прокладывать рельсовые пути — дело долгое и трудоемкое. Небесные корабли — вот будущее! Стоят они — смех, в сравнении с вагонами. Рельсов не требуют, летают по воздуху — а он-то есть везде. Скорость полета — на зависть любому поезду, даже самому что ни есть экспрессу. Одна беда: ветер не всегда попутный. Но Второй из Пяти при помощи своих монахов нашел решение этой проблеме. Праматерь Людмила, покровительница земледелия, умела управлять погодой. Теперь ее секрет найден в священных текстах и разгадан. Владыка вместе со Вторым смогут направлять ветер куда угодно — и их небесный флот будет свободно парить над Поларисом, словно стая орлов!

Полковой священник принял исповедь торговца. Хармон глубоко раскаивался, что поддержал владыку Адриана в излишне дерзком замысле. Построив исключительно большой небесный шар, владыка пошлет экспедицию на самую Звезду! Это откроет чудесные возможности: общаться с покойными родичами, иногда приглашать их в гости в подлунный мир; узнать все тайны древности — ведь души на Звезде помнят все; лично пообщаться с Праматерями, по меньшей мере, с Ульяной, которая на Звезде — как у себя дома. Чашник случайно услышал беседу владыки с кем-то из гвардейцев. Потрясенный будущими чудесами, Хармон возопил от восторга и вознес хвалы владыке. Но теперь сомневается: а вдруг такой замысел противен богам? Недаром же сделано, что души — там, а мы — здесь…

На кухне у злобного повара Хармон мельком обронил:

— Недолго тебе юродствовать. В Первой Зиме владыка нового повара возьмет — мастера по баранине.

— Что ты сказал?!

— В Ориджине всюду кайры и овцы. Первые не очень-то съедобны, так что готовить будут вторых. Нужен подходящий повар.

— Провались во тьму! Какая Первая Зима!

— А ты думал, мы в Фаунтерру идем?.. Ха-ха.

К тому дню, когда в дымке летнего марева показалась голубая бухта и темные пятна кораблей, все семена дали густые всходы. Слухи охватили войско, как огонь — сухой летний лес. Забылись прежние споры о том, кому носить искровое копье, лучше ли идти морем или сушей, какой наемный полк крепче остальных. Всякий длинный разговор теперь посвящался одной теме. Хармон угадывал ее даже не вслушиваясь, по отдельным словам: Рей-Рой, Людмила, небесный флот, ленное право. Армия раскололась на лагеря, питающие веру в одну из версий. Между ними то и дело вспыхивали ожесточенные дебаты. Рыцари отказывались верить в то, что будут упразднены, и яростно отстаивали теорию покорения Севера. Южане Хорея брызгали слюной против всемирного небесного флота и в пользу власти наемников. Люди попроще — стрелки, сквайры, обозные слуги — влюбились в идею полетов на Звезду, к умершим предкам. Шаваны ни за что не уступали своего: столица будет в Степи — или нигде! Даже Хармон, занятый по горло, смог увидеть несколько зрелищных драк. А сколько их было всего — сложно представить. Барон Деррил свирепо защищал дисциплину. Солдат секли настолько часто, что для этого даже не делали остановок. На нескольких телегах поставили кресты, драчунов привязывали к ним и хлестали прямо на ходу. Если в драке был повинен рыцарь, то, конечно, избегал порки. Его привязывали к позорному столбу, раздетым до исподнего. Но даже такая угроза не снижала накала страстей. По сути, даже наоборот: многие считали делом чести — отстаивать свои убеждения несмотря на любую опасность. Исход грядущей битвы за Фаунтерру и войны с мятежниками не волновал уже никого. Прямо тут, в походе, разгорелась битва посерьезней: война за веру.

И что особенно приятно: никто, кроме шаванов, не запомнил первичного источника сплетни. В разговоре с гантой Хармон был еще настолько неопытен, что сослался прямиком на Адриана — и тем впечатался в память. Но для остальных слушателей Хармон предстал лишь промежуточным звеном в цепи передачи слухов — и был, естественно, забыт. Никто уже не доищется, откуда начался пожар.

Вечером, когда армия подошла к бухте, огонь достиг императорского стола. Хармон, как водится, прислуживал за ужином, и сразу ощутил тяжелый запах затаенной вражды. Представители трех непримиримых лагерей — путевские рыцари, наемники Солнечного полка и шаваны ганты Бирая — сошлись в одном шатре. Стояла мрачная тишина, нарушаемая лишь стуком вилок. До разговоров не опускался никто, люди обменивались короткими гневными взглядами, похожими на броски кинжалов. Никто больше не шутил над «министром» — не до шуток теперь. Иногда ему кивали с непривычным одобрением: сторонники каждой веры считали его своим. Никто не замечал вкуса пищи, которую поглощал. Стол буквально ломился от пышных и сытных яств — повар раскрыл все свои таланты, в том числе и по части баранины. Но с тем же успехом он мог накормить господ пауками и травой.

— Что происходит? — Поинтересовался владыка Адриан. — Кажется, я очутился на похоронах. Однако все живы, каждый на своем месте.

— Небольшое разногласие гнетет людей, ваше величество, — грустно ответила леди Магда.

Надо отдать должное: толстуха поняла задумку Хармона и, судя по лицу, готовилась подыгрывать.

— Какое разногласие, миледи?

— Оно не стоит нервов вашего величества. Это сущая мелочь, все уляжется до завтра.

— Я хотел бы знать.

— Ваше величество, это такая глупость, что я не рискну произнести. Разве кто-нибудь другой…

И ганта Бирай тут же влетел в яму, вырытую Магдой:

— Владыка, путевцы не верят, что ты передвинешь столицу!

Император Адриан славился невозмутимостью. Когда насквозь пробитый стрелами, небесный корабль падал в бездну, владыка не нашел поводов для беспокойства. Потому сейчас Хармон получил веский повод для гордости: он увидел, как у императора отвисла челюсть.

— Ганта, какую столицу я должен передвинуть и куда?

Барон Деррил не дал Бираю ответить. Порывисто поднялся и отчеканил железом:

— Ваше величество, я требую опровергнуть слухи о том, будто вы собираетесь упразднить рыцарское звание! Эта гнусная сплетня подрывает боевой дух!

— Упразднить?..

Полковник Хорей тоже вклинился в беседу:

— Наемное воинство бывает опытней и дисциплинированней классового. Но меня, ваше величество, смущает другое: не прогневит ли богов поднятие Предметов из Бездонного Провала?

И леди Магда подала голос:

— Ваше величество, Провал — Провалом, а на Звезду точно летать не стоит. Живым оттуда никто не возвращался.

— Плевать на Звезду! — Вскричал ганта Бирай. — Столица должна переехать в Степь! Когда вся орда поддержит тебя, можешь разогнать не только рыцарей, а и монахов в придачу!

Владыка оставил попытки вернуть челюсть на место. Он так и сидел с разинутым ртом, бессильный против массового сумасшествия.

Чтобы не выделяться из толпы, Хармон тоже сказал пару слов:

— А я слыхал, что ваше величество хочет заменить поезда небесными шарами. Это поможет наладить сообщение с новой столицей: через Холливел трудно ездить, но легко летать. Когда вашему величеству понадобится министр небесных путей, то я всецело готов…

Граф Куиндар, Второй из Пяти, грохнул ладонью по столу:

— Спали вас солнце, что за чушь! Откуда взялись эти бредовые догадки?!

— От вас, граф, — невинно обронила Магда. — Вы же сообщили владыке некую тайну, побудившую его построить такие планы.

— Ничего подобного в планах не было! Это полнейший бред!

Тут все взгляды обратились ко Второму. В них не было ничего, кроме обиды и ненависти.

— Вы хотите сказать, милорд, — медленно произнесла Магда, — что вы с его величеством не собирались ни переместить столицу в Степь, ни сделать купцов и наемников правящим классом, ни захватить Первую Зиму силою Перстов, ни проложить небесные маршруты над Поларисом? Ни одна из названных мною надежд… не оправдается?

Второй из Пяти проглотил язык. Нелегкое дело — целиком разочаровать столь разномастную компанию, как эта. Но Второму удалось — не без помощи торговца Хармона. Политический кризис охватил двор владыки Адриана. Если не предпринять что-либо в ближайшие минуты, итог будет плачевным. А выход один, понятный и простой: назвать истинную цель. Раскрыть тайну.

— Господа, — сказал император, поднявшись со своего места, — я должен попросить у вас прощения.

Он сделал паузу, чтобы все обратились во слух.

— Мы стали жертвами противоречивых сплетен, а допустил их, каюсь, я. Сплетни и домыслы произрастают там, где нет полной ясности. Именно я создал этот туман, когда умолчал о своей окончательной цели. Не вижу для себя иного выхода кроме того, чтобы попросить прощения у каждого из вас.

Магда метнула на Хармона взгляд, полный торжества. Сердце торговца запело: Низа спасена, а он — свободен! Адриан обратился к шаванам:

— Сыны Степи, я уважаю вас как дерзких и храбрых воинов, высоко ценю вашу преданную службу. Но разве вы забыли, что Рей-Роем сейчас владеет Моран Степной Огонь, который вел орду против меня? Если даже я устану от Фаунтерры, неужто сделаю новой столицей логово мятежника и бунтаря? Ганта Бирай, по-вашему, я — идиот или самоубийца?

Владыка продолжил речь, не дожидаясь ответа. Теперь он смотрел на полковника Хорея:

— Всякий человек может стать хорошим воином, независимо от происхождения. Простой лучник или копейщик может показать в бою больше отваги, чем первородный рыцарь. Это касается любого ремесла: не сословие делает человека мастером, а талант, упорство и годы тренировок. Я верю, что будущее — за профессиями, а не сословиями. Но упразднить рыцарство!.. Полковник, я говорил о светлой и радостной цели. Светлой и радостной! Видимо, вы долго размышляли: «Что может сильно порадовать владыку? Что же?.. Ах, да, очевидно: гражданская война на весь континент!»

Хорей смутился, раскрыл рот для извинений, но император уже повернулся к Магде:

— Миледи, с чего вы взяли, что я хочу полететь на Звезду? Из какого источника почерпнули эту дивную идею? С какого направления она атаковала ваш разум и так легко пробила защиту?

Широким жестом он обвел всех:

— Господа, по милости богов человеку дан полезнейшей инструмент ума. Он зовется — критическое восприятие. Заклинаю вас: почаще пользуйтесь им! Постройте крепкие стены вокруг вашего мировоззрения. Очистите замок вашего рассудка от шпионов, диверсантов и мародеров. Не впускайте врага без боя, каким бы хитрым он ни был!

Стол притих. Все взгляды смущенно уткнулись в тарелки. Пристыдив офицеров, как неразумных школяров, владыка и сам склонил голову в раскаянии:

— Признаю: сего досадного инцидента не случилось бы, если б я внес полную ясность. Простите меня, господа: я не могу этого сделать. Есть множество причин, я назову самую вескую из них: эта тайна — не моя. На протяжении семнадцати веков сотни тысяч человек бережно хранили ее, порою — ценой собственной жизни. Сейчас, кроме посвященных адептов ордена, лишь я один знаю тайну — и дал клятву беречь ее, как свою. Раскрыв тайну, я уничтожу старания всех поколений монахов. Орден не простит мне этого — и примкнет к стану моих врагов. Верно, граф?

Второй из Пяти ответил с торжественным видом:

— Ни одна тайна в истории не соблюдалась столь свято, как цель нашего ордена.

На этом диспут окончился. Раскаяние Адриана обезоружило офицеров, а его аргументы окончательно убедили их. Слово императора нерушимо. Если он дал клятву беречь тайну — тут уж ничего не поделаешь. Магда робко уточнила, когда же цель будет раскрыта, — и получила такой ответ: лишь совет магистров ордена единогласным решением может снять печать с уст Адриана. Хармон бросил на Магду жалкий, просящий взгляд: мол, вы же видите, миледи, я сделал все что мог… Она дернула уголком рта, с намеком на ухмылку. Попросила у барона механические часы и демонстративно глянула на циферблат. Намек был предельно ясен: четвертый день истекает в полночь, через пару часов.

Хармон облился холодным потом. Что можно успеть за два часа? Как узнать тайну, если император поклялся ее хранить? Не выспросишь, не купишь, не подсмотришь. А время убегает!

— Сударь, будьте внимательнее! Я не люблю повторять приказы.

Хармон не сразу понял, что владыка обращается к нему.

— Виноват, ваше величество! Чего изволите?

— С моря дует прохладный бриз. После ужина подайте мне грог. Принесите в мой шатер.

— К которому часу, ваше величество?

— Сейчас. Пускай ждет меня там.

Грог. В шатер. Сразу.

Мысль опережала ноги Хармона, а мчался он — почти как стрела. Сперва на кухню:

— Повар, грогу для владыки. Быстро!

— Раскомандовался, каналья.

— Так и скажу ему.

— Ладно, сделаю… Стой, куда ты?

Вылетев из полевой кухни, Хармон поймал баронского ординарца.

— Сегодня ты уберешь за императором.

— С какого перепугу?

— С того, что я дам тебе эфес!

Со всех ног обратно в столовый шатер, подать десерт, продегустировать. Принести чай, хлебнуть. Прикинуть, сколько времени в запасе: пока Адриан съест медовый пирог, выпьет чай, поболтает с кем-нибудь — за ужином он любит завести беседу. Минут двадцать имеется.

Назад в кухню, схватить кувшин грога, кубки. И — к шатру императора, бегом!

Там несли вахту Косматый и Гурлах.

— Куда?..

— Владыка приказал грог.

— Владыки нет в шатре. Еще с ужина не вернулся.

— Я знаю. Он сказал — подать заранее.

Часовые не усомнились в его словах. Хармона и Низу воспринимали как членов отряда — того, старого, штурмовавшего монастырь. Над ними посмеивались, но доверяли.

— Кстати, министр, где твоя подружка? Давно ее не видать!

— В Лаэм поехала за особыми специями.

— Ишь ты! Ну, главное, чтобы успела. А то ж завтра уплываем.

Главное — успеть, это уж точно!

— Я в шатре владыку подожду.

— Зачем подождешь?

— Так я же — дегустатор! Должен у него на глазах грога хлебнуть.

— Гляди, весь не выхлебай! Га-га.

Гурлах откинул полог, затем — второй. Хорош шатер: двуслойный, защищенный от жары и от холода. Хармон нырнул в сумрак, поставил грог, нашарил и затеплил лампу, и тогда подумал: а что мне тут делать? Раньше-то вопросов не возникло. Увидел шанс попасть в шатер — схватился, попал. А теперь-то что?

Лучше всего, конечно, было бы, если б в изголовье владыческого ложа валялся дневничок, а в нем легко нашлась нужная страница: «Святые боги, что же я узнал от Второго! Оказывается…» Второй вариант: столик с писчими приборами, на промокательной бумаге — отпечаток чернил: «Верные искровые генералы, призываю вас на помощь вместе с войском, поскольку имею вот какой план…» На худой конец, у императора должен быть сундучок — этакий ларец с тайнами. Заперт на замок, но не слишком сложный, чтобы Хармон смог расковырять гвоздем. А в ларце — записи шифром, но опять же, не слишком хитрые, чтобы торговцу хватило ума быстренько расшифровать.

Однако реальность сокрушила его надежды. В изголовье лежал не дневник, а рукописный том: «Анализ и синтез» Праотца Эвриана. Пролистав книгу, Хармон не нашел между страниц ничего постороннего. На походном столике действительно имелись писчие приборы. Но листки для записей, как и промокательная бумага, хранили девственную чистоту. Что до ларца с тайнами, то его не было и в помине. Стоял обычный сундук с вещами — не запертый и не шифрованный. Ничего тайного, кроме императорских подштанников, в нем не обнаружилось.

На всякий случай Хармон заглянул под матрас и внутрь наволочки, и даже на нижнюю поверхность столешницы. Чувствовал он себя изрядным дураком. Только дубовый балбес не поймет: лучший способ сберечь тайну — хранить ее в своей голове.

Хармон сел на пол и задумался: что теперь? Похоже, шанс только один: дождаться владыку и все выложить начистоту. На коленях умолять, чтобы Адриан и сохранил разговор в секрете, и помог вызволить Низу. Конечно, тайну свою владыка не раскроет. Но пускай хотя бы выдумает что-нибудь, похожее на правду, чтобы Магда поверила. Адриану — пара минут размышлений, а Хармону — счастье, а Низе — спасение от смерти! Авось, согласится владыка. В конце концов, он — добрый человек!..

Когда снаружи донеслись голоса, Хармон схватился на ноги, чтобы земным поклоном встретить императора. Однако голоса принадлежали другим людям. Двойная ткань шатра поглощала часть слов, но многое доносилось до слуха торговца:

— …обманул нас! Гнусный шакал! В Степи не будет столицы!

— Как — не будет?

— Лысый хвост! Соврал этот… Владыка сегодня так прямо… Попадись мне этот Хармон, сожри его Дух Червя!

— Ганта, он здесь.

— …?

— Да тут, в шатре.

— Что он…

Хармон промчался через весь шатер и без лишних размышлений нырнул под край. Ряд колышков приколачивал материю к земле. Хармон выдернул один из них и полез в образовавшийся просвет. То была тыльная стенка шатра, а шаваны столпились у входа. Имелись все шансы улизнуть незаметно для них. Торговец проскользнул под матерчатой стенкой, воткнул колышек на место, чтоб не заметили просвета, и вскочил на ноги. Вернее, хотел вскочить — но уткнулся головой в нечто мягкое, упругое, и отлетел обратно. Встал на четвереньки, ринулся низом, не поднимая головы, — но снова встретил преграду. Тьма, это же второй слой материи! Чертов императорский шатер! Хармон завертелся, ища колышки, которые держат вторую стену. Угодил ногой в какую-то веревку, дернул на себя — но вместо того, чтобы освободиться, лишь затянул петлю. В нескольких ярдах, за тонким слоем ткани, раздался голос ганты Бирая:

— Где этот пес?!

Хармон так и застыл в простенке, опутанный веревками.

— Сбежал, наверное.

— Драть его за хвост! Как сбежал?

— Под стенку пролез.

— Найти шакала! Шкуру спустить!

— Ганта…

— Ни один щенок не смеет…

— Ганта, Адриан идет!

Голоса мигом утихли — Бирай и Гурлах выскочили из шатра. Негромкий разговор послышался у входа: часовые что-то сказали владыке, он что-то ответил. Хармон стал лихорадочно обшаривать веревки. Ни теснота, ни темень отнюдь не помогали. Веревок оказалось несколько, одна из них удерживала край матерчатой стенки шатра. Не разобравшись, Хармон потянул как раз эту веревку — и вдох спустя оказался завернутым в ткань, будто мумия. Твою ж Праматерь!

— Хотя бы грог на месте, — отчетливо раздалось из шатра. — Ганта, благодарю за службу, расставьте часовых и можете быть свободны… Присаживайтесь, граф. Отведайте грога.

Невнятные звуки заполнили паузу, пока владыка и его гость усаживались поудобней. Видимо, кто-то из них сел на одеяло у самой стены шатра: материя выгнулась буквально в футе от Хармона. Протянув руку, он мог бы сквозь ткань потрогать спину сидящего. Конечно, если б сумел выпутать руку.

Раздался тихий плеск — грог налился в кубки.

— Ваше величество, — сказал Второй из Пяти, — нужно провести следствие. Какой-то мерзавец нарочно распустил эти слухи, чтобы посеять семена раздора.

— Оставьте, милорд! — Голос Адриана звучал довольно благодушно. — Вы давно не были при дворе. Слухи возникают неизбежно, они вечно вьются над двором, как пчелы над цветущим полем. Их не истребить.

— Но можно найти и наказать языкатого прохвоста!

— Нет никакого прохвоста, граф. Слухи есть плод народного творчества. Не удивлюсь, если каждый нафантазировал то, что было ему приятно. Наемничий полковник придумал отмену рыцарства, леди Магда — штурм Первой Зимы, ганта Бирай — перенос столицы в Степь…

— А кто придумал полет на Звезду?

Адриан помедлил — видимо, испил грога.

— Недурно сварен… Должно быть, этот бедняга — министр воздухоплавания. Чистая случайность, граф. Не берите в голову, никакой опасности тут нет.

— Хотелось бы верить.

— Уж поверьте и забудьте этот досадный спор. Вернемся к нашей вчерашней беседе.

— Хотелось бы верить… — раздался тихий шорох бумаги. — Что ж, пускай. Ваше величество ознакомились?

— О, да! Весьма интересные сведения. Этот транс…

— Транспортер, — подсказал Второй.

— Благодарю вас. Праотец Эвриан изъясняется слишком мудрено, да и почерк переписчика сложен.

— Как я и говорил, эта книга — детище нашего ордена. Она сохранена и воспроизведена нашими стараниями. Оригинал уничтожен еще при Вильгельме.

— В таком случае, простим переписчику неразборчивый почерк. Но вот чего я не могу понять: что же в точности представляет собой транспортер?

Хармон ощутил пренеприятный зуд: кто-то мелкий полз по его предплечью. Паук?.. Торговец дернулся, попытался стряхнуть насекомое. Материя шатра опасно натянулась.

— Ветер поднимается, — предположил Второй. — Близость моря… Мне интересны мысли вашего величества.

— Не сомневался в этом. Как я понял, транспортер — это средство быстрого передвижения. И весь интерес заключается в том, что Праотец Эвриан считал «быстрым». Уж конечно, он имел понятие о небесных кораблях, видел воочию крылья Мириам. Но транспортер — быстрее того и другого. Надо полагать…

На время Хармон потерял интерес к речам владыки: проклятый паук забрался под рубаху, с плеча переполз на грудь и принялся теребить волоски — возможно, плел из них сеть. Пока паук не преуспел в своей затее, Хармон исхитрился передвинуть одну руку и шлепнуть себя по ребрам. Вроде бы, попал. Зуд прекратился.

За стенкой шатра говорил Второй из Пяти:

— Ваше величество, боюсь, не верно расставили акценты. В транспортере интересна не скорость, а принцип действия. Вы обратили внимание на термин «деконструкция»? Не забывайте о том, сколько исследований Праотец Эвриан посвятил мерцающим Предметам. Он писал об эффектах «распыления» и «испарения». Якобы, само вещество мерцающих Предметов испаряется, переходит в иную, нематериальную субстанцию, которая и порождает…

Должно быть, речи Второго очень интересовали владыку, чего не сказать о Хармоне. От обилия всяких мудреных словечек у торговца слипались глаза. Но заснуть тут, в простенке шатра, — хуже не придумаешь! Утром шатер снимут, чтобы внести на корабль, Хармона высекут плетьми, а Низу убьют. Нельзя спать, нужно выбраться и спасти ее! Осторожно, чтобы не дернуть материю, торговец стал ощупывать веревки. Непростая затея: одна рука зажата под задницей, вторая — припутана к груди. Поди нащупай ими что-нибудь! А Второй из Пяти усыпляюще варнякал за стеной:

— Выходит, что процесс этого «распыления» обычно идет сам собою, как у мерцающих Предметов, но может состояться и принудительно, под влиянием некоего воздействия…

Хармон пожалел, что пришиб паука. Тот хотя бы раздражал и не давал уснуть! Рука под задницей, так и не нащупав узла, онемела. Ноги прочно увязли в веревках, каждое движение ими раскачивало весь шатер. Оставалась одна надежда — рука на груди. Ну, еще зубы: авось получится прогрызть материю. Но это средство Хармон оставил на крайний случай.

— Не возьму в толк, милорд, — сказал владыка, чем порадовал Хармона: император тоже ни черта не понял в излияниях Второго! — Что же за транспортер и как он связан с распылением?

— Наши ученые выработали две версии на сей счет. Согласно первой, транспортер — это композитный Предмет, сочетание разнородных частей. Он обладает синергией свойств, вследствие которой…

Хармон закрыл глаза на слове «композитный», а на «синергии» всхрапнул, от чего в ужасе встрепенулся: не спать! Судорожно принялся шарить рукой, проходя веревки поочередно, нащупывая узлы. Развязать их одной рукой не удавалось. Освободить вторую — надо перекатиться, от этого качнется шатер. Но Хармон сумел подтащить веревку ко рту, схватить зубами, а рукой ослабить узел. Кажется, свободы стало больше. Он на верном пути!

— Композитный Предмет — значит, собранный из других Предметов?

— Именно так, ваше величество!

— Не его ли пытается собрать Кукловод?

— Вполне возможно, его.

— Не понимаю. Эвриан писал: транспортер — средство передвижения. Но Ориджин и Минерва считают, что Кукловод жаждет получить бессмертие. Их версия мне кажется более логичной. Ради бессмертия можно затеять опасную игру, но ради какого-то транспорта?.. Неужели корабль, даже самый быстрый, стоит такого риска?

— Хе-хе. Ваше величество, простите, но вы узко смотрите на вещи. Следует понять, что это за транспорт, каков его принцип действия. Быть может, он таков, что затмит любой эликсир бессмертия!

— Сомневаюсь… Хм, вы правы… Не о транспорте, а о ветре: он поистине силен.

То не был порыв ветра. Хармон Паула Роджер обрел достаточно свободы, чтобы стащить свои ягодицы со своей же руки. Шатер конвульсивно вздрогнул, а затекшую руку пронзило иглами. Но скоро она отошла, и Хармон потянулся к веревкам на ногах.

— Впрочем, ваше величество, есть и вторая версия на счет деконструкции. Ознакомились ли вы с главою «Вне пространства»?

— Боюсь, еще нет.

— В ней изложены интереснейшие догадки! Видите ли, по мнению Эвриана, феномен распыления свойственен всем Предметам. У некоторых этот процесс происходит постоянно и самопроизвольно, а у других…

Хорошо, что Хармон сидел. Неизвестно, как долго он дремал сидя, но в конце концов шлепнулся на спину — и проснулся.

— Кажется, я слышал храп, — отметил Второй из Пяти.

— Исключено, милорд. Мои шаваны — надежные стражи, они не уснули бы на часах.

— И тем не менее, прислушаемся.

Хармон окаменел, затаив дыхание. Вот теперь — где ж его раньше носило! — обнаружился паук. Щекотливые лапки пробежали по шее, взобрались на подбородок. Дрянь ты паскудная! Хармон выпятил губу и прицельно дунул на паука. Тот, скотина, уклонился от выстрела и перебежал на щеку. Оттуда — на нос. Мучительно захотелось чихнуть.

— Граф, ваша подозрительность переходит границы! Никто там не спит!

— Ваше величество, тише…

Сквозь ткань шатра пробивался очень тусклый свет, и Хармон смог увидеть паскуду. Крупный черный мохнатый паук сидел у него на кончике носа, задницей к торговцу… то бишь, к глазам торговца. Паук переминался с ноги на ногу, умащиваясь поудобнее. В носу неистово свербело.

— Милорд, знаете ли…

— Шшшш!

Паук сделал шаг — и сунул лапку прямиком в ноздрю. Хармон напрягся до последней жилки, сделал над собой титаническое усилие — но не сдержался. Из его груди вырвался мучительный чих, переходящий в стон отчаяния:

— Аааааа-пчхи-уууууу!

— Простите, ваше величество, — сказал Второй. — Вы правы, это не храп, а завывание ветра.

— Вот видите. А теперь ответьте, наконец: по-вашему, Предметы можно уничтожить?

— Такова версия ученых ордена: вынужденная деконструкция ведет к исчезновению Предмета.

Хармон забыл и паука, и сонливость. Хармон сел. Одним движением скинул петлю с ноги, но даже не подумал бежать. Что-что, а последние слова он понял ясно: Предметы можно уничтожить!

— Вы сказали — к исчезновению?

— И я не оговорился. До недавнего времени эта теория были лишь теорией. Но зимой из Запределья вернулся экспедиционный отряд северян. Наш агент из окружения графа Флеминга доложил о том, что видел в Запределье: форт Кукловода исчез, оставив пустое место!

— Я слышал сию байку.

— О, нет, ваше величество, это вовсе не выдумка! Наш агент в высшей степени надежен, его словам можно верить, как святому писанию. В форте Кукловода хранились десятки Предметов, извлеченных из восемнадцатого Дара. Лишь они могли быть причиной того, что видел агент: сферическая область пространства, включающая форт и кусок земли под ним, была мгновенно удалена из нашего мира. Люди впервые столкнулись с явлением деконструкции!

— Вы хотите сказать, Предметы… ммм… уничтожились, разрушились… и захватили с собою в небытие все, что находилось рядом?

— Именно так! Возможность этого явления и предсказывал отец Эвриан!

— Потрясающе! И так можно… деконструировать любой Предмет?

— По словам Эвриана, да. Нужно применить инструмент — деконструктор. Как он выглядит и действует, мы, к сожалению, не имеем понятия.

Владыка сделал паузу. В тишине Хармон слышал грохот собственного сердца. Уничтожение Предметов! Святые боги! Глория-Заступница, это же то, что нужно! Великая тайна, больше не придумаешь! Леди Магда сожрет ее и пальчики оближет!

— Зачем Кукловод уничтожил собственные Предметы?

— Возможен ряд причин. Эти Предметы могли таить в себе тайны, которые Кукловод хотел скрыть от северян. Он мог разрушить форт, чтобы устрашить врагов. Это отчасти удалось, ведь Флеминг переметнулся. Наконец, Кукловод мог просто испытать деконструктор — как ранее испытывал все виды оружия, попавшие в его руки. Вспомните Ульянину Пыль и Менсона на балу.

— Да уж… А как он сделал это?

— С помощью деконструктора, очевидно.

— Вы не поняли, граф. Мы рассуждали о том, какое устройство собирает Кукловод. Если он только сейчас приблизился к своей цели, то как мог применить деконструктор прошлой зимой?

— У меня нет ответа, ваше величество. Быть может, и не деконструктор является его целью. Однако эксперимент с фортом впечатляет своей мощью, а книга Праотца Эвриана бросает луч света на то, как это произошло.

Адриан помолчал.

— Что ж, премного благодарю вас, граф. Наши беседы всегда крайне познавательны. Теперь я должен скорее прочесть упомянутую главу.

— «Вне пространства», ваше величество.

— Я запомню.

Шурша пледами, они поднялись. Владыка проводил графа из шатра. Оставшись вдалеке от чужих ушей, Хармон скинул с себя материю и выкатился из простенка наружу.

Стояла прекрасная ночь, наполненная свежим морским бризом. Мерцала Звезда и лагерные огни, шумели поодаль волны. Хармон расправил плечи, вдохнул полной грудью воздуха с ароматом моря, ветра и горных цветов. Хорошо-то как! Сам спасен, Низа спасена, Магда довольна! Победа!..

— Вот он, шакал! — сдавленно буркнул Косматый и схватил Хармона за шиворот.

— Отведем в сторону, — шепнул Гурлах, — не будем тревожить владыку.

Его оттащили подальше от шатра и для начала отвесили кулаком в пузо. К счастью, Гурлах не имел железных рукавиц, да и гнева ему недоставало. Хармон легко справился с болью, выпрямился и уверенно сказал:

— Оставьте меня в покое, ослы.

— Ты нам солгал! — зашипел Косматый, выхватывая нож. Но спокойствие торговца озадачило шаванов — он заметил это по их позам.

— Не лгал. Не будь вы ишаками, сами поняли бы.

— Поняли — что?

— Зачем мне врать? Чтобы вы мне кишки выпустили?

— Уж мы выпустим, не сомневайся!

— А раньше я будто сомневался! Мне от вранья одна опасность, а толку — никакого. Сами подумайте, зачем?..

— Эээ…

— Но я знаю того, кому есть прямой резон. Если бы по Степи прошел слух, что Адриан переносит туда столицу, половина шаванов встала бы за него горой. Вот и думайте: владыке — двадцать тысяч всадников, мне — вспоротое брюхо. Кому больше толку от вранья?

Двое переглянулись. Гурлах потеребил нос.

— Ты что же… обвиняешь владыку во лжи?

— Он уже врал вам — когда назвал себя Охотником. Почему не может еще раз?

— Но он же знает, что мы не простим!

Хармон усмехнулся:

— Простите как миленькие. Вы ему за деньги служите, а не за громкие слова. Если б слух разлетелся, владыка обрел бы толпы союзников. А не вышло — и ладно, он ничего не потерял. Вы с ним были и без столицы — значит, и теперь останетесь. Доброй ночи, всадники.

Он зашагал к штабу леди Магды, а Гурлах еще крикнул вслед:

— Не ври нам, сын шакала!

Стрела-4

11 июня 1775 г. от Сошествия

Графство Эрроубэк, дорога Бэк — Флисс

Великий Вильгельм, на тебя уповаю. Дай мне мудрости, чтобы увидеть правильный путь, и сил, чтобы твердо следовать им. Укрепи мою веру и сокруши сомнения, направь меня твердой рукою и позволь стать разящим клинком твоим.

Правильный путь не вызывал никаких вопросов. Вот он, путь-то: в четыре конских зада шириной. Покрытия нет, пылища облаками. Ноздри, глаза, глотки — все забито пылью, несмотря на платки и шарфы. Солнце жарит в макушку — поливает, как смолой из крепостного котла. И вонища стоит такая, что птицы дохнут на лету. Батальон северян вместе с обозом хорошенько удобрил обочины, а солнце подогрело испражнения, раскрыв весь букет ароматов. Так что можно не сомневаться: этот путь — правильный. Если идти трудно, жарко и противно, то тебе точно сюда. Всегда так бывает.

И с верою, в общем, дела обстояли неплохо. Праотец Вильгельм велик и непогрешим, его воля свята, удел смертных — служение. Сию веру Редьяр Тойстоун впитал еще послушником в монастыре, задолго до того, как приобрел привычку думать. Монахи-наставники снабдили его простыми ответами на все великие вопросы бытия. С тех пор, если Тойстоун и испытывал сомнения, то только в малых вопросах. Например, в таком: кто из начальства ошибается — генерал или полковник?

Два дня назад разведчики первого блэкморского полка, подчиненные майору Тойстоуну, сообщили новость. Герцог Ориджин подтвердил свою репутацию и в очередной раз поступил непредсказуемо. Объявив приарху Галларду священную войну и одержав победу в первом сражении, герцог уходит из Альмеры! Он не дождался подкреплений из столицы, не развил успех, достигнутый при Бэке, — а развернул свой единственный батальон и двинул на север, во Флисс. Что могло понадобиться ему на берегу Дымной Дали? Да только одно: корабли для переброски в Уэймар.

— Благодарю тебя, пресвятой Вильгельм, — сказал тогда Тойстоун, дважды осенив себя спиралью. Он буквально видел картину: Великий Праотец приходит в покои Светлой Праматери и говорит со всею строгостью: «Агата, это не дело! Уйми своего потомка!» Агата кланяется, лепечет извинения. Закатив глаза, тянется мысленным лучом к разуму герцога Ориджина — и вот, готово: «священный воин» бежит из Альмеры. Наша проблема стала проблемой графа Шейланда.

Майор Тойстоун доложил об этом командиру полка — полковнику Блэкмору, и командиру корпуса — генералу Векслеру, а также послал птицу самому приарху Альмера: «Ваше преосвященство, праотец Вильгельм избавил нас от северной угрозы…» Пятью часами позже из Эвергарда прилетел довольно странный ответ: «Догнать и перехватить. Не дать Ориджину занять Флисс». По причине, известной лишь Праотцам, его преосвященство решил спасти уэймарского банкира. Корпус генерала Векслера ускоренным маршем выступил в погоню за батальоном кайров.

В первые два дня расстояние между армиями сокращалось. Движение северян замедлял обоз, собранный наспех. Изменник Эрроубэк дал герцогу Ориджину такой транспорт, какой смог найти быстро — то бишь, какой попало. Там были и ишаки, и волы, и неисправные телеги. Вся эта братия еле ползла по дороге. Полевые разведчики Альмеры вились вокруг северян, как пчелы над цветами, и каждый час докладывали: неприятель в походном строю, скорость движения низка. Расстояние до противника — пятнадцать миль… четырнадцать… двенадцать… Солдаты генерала Векслера — злые после поражения, оснащенные прекрасными конями — настигали врага.

Но когда между армиями осталось всего пять миль, герцог Ориджин сделал финт. Выбрал из своего обоза самые медленные телеги, запряженные самыми упрямыми животными, и бросил посреди дороги. В каждой телеге северяне сломали хотя бы одно колесо. Образовался затор, альмерцы потратили час, чтобы расчистить его. Возобновив погоню, они обнаружили: кайры прибавили ходу. Расстояние больше не сокращалось: пять миль, час за часом — ровно пять миль.

Альмерское войско встало на ночлег. Северяне прошли еще милю и тоже разбили лагерь. На рассвете альмерцы снялись с места и двинулись в погоню. Северяне дали им пройти милю — и тоже выступили в поход. Армии снова разделял пятимильный зазор.

Альмерский корпус состоял из двух полков — точнее, из полутора: первого блэкморского и недобитого первого алериданского. Блэкморским полком командовал полковник Дэниел Блэкмор, он же — Большой. Алериданским полком, а также всем корпусом — генерал Векслер. Генерал выше по чину, Большой — по феодальной иерархии. Разумеется, у каждого имелось свое мнение.

Блэкмор хотел дословно исполнить приказ приарха: догнать и перехватить. Выбрать на дороге место, удобное для атаки, стремительно настичь врага и разгромить, используя троекратное численное превосходство.

Генерал Векслер остерегался. Ориджин предвидит атаку, недаром хранит дистанцию в пять миль. Пять миль не пройдешь быстрее, чем за два часа. Если мы ринемся в бой, у герцога будет два часа, чтобы развернуть оборону и подготовить засады. А наше численное превосходство не поможет, ведь дорога узка и окружена холмами. Нашему войску негде развернуться. Мы будем атаковать одной колонной вдоль дороги, а северяне займут холмы по флангам и станут расстреливать нас с боков.

— Гораздо лучше довести врага до Флисса, — сказал генерал Векслер менторским тоном, будто читал лекцию по стратегии. — Гарнизон города мал, но удержит северян хотя бы день. В этот день мы ударим кайрам в тыл, прижмем к стенам и перебьем всех поголовно. Надежный, беспроигрышный план.

Большой Блэкмор отважно выпятил челюсть:

— Мы служим его преосвященству, а значит — Праотцам! Промедление преступно, когда сам Вильгельм требует действий!

Генерал пропустил мимо ушей сию пламенную речь, и Блэкмору пришлось выдумывать логические доводы. Губы Большого раздраженно скривились над густой черной бородищей.

— Генерал, я уже докладывал вам. Еще вчера мои разведчики обнаружили вот что: одна рота кайров покинула войско противника и рысью ускакала на север. У Ориджина было шесть сотен кайров, а теперь стало — всего пять! Он ослаблен, как никогда! Ударим же его, пока он слаб!

— Полковник, с Ориджином еще полтысячи всадников Эрроубэка, — отметил генеральский адъютант. Большой Блэкмор испепелил его взглядом:

— Эти не в счет, сожри их тьма! Гнилье тянется к гнилью! Люди изменника — сами изменники! Против нас лишь пять сотен северян, а значит, соотношение — шестеро на одного!

Генерал Векслер поднял бровь, как бы с вопросом: вы идиот, Блэкмор, или только прикидываетесь им?

— Полковник, эта рота, ускакавшая неведомо куда, и представляет опасность. Ваши разведчики должны были следить за нею.

— Так точно, генерал, следят.

— И где рота противника?

Большой процедил сквозь зубы:

— Не могу знать, генерал. От разведчиков не было докладов.

— Не можете знать, но даете мне советы? Я должен слушать поучения слепца?!

— Генерал, это всего одна рота… Какая может быть…

— Вы свободны, полковник. Ждем новостей. Продолжаем марш.

Большой Блэкмор уехал из штаба генерала униженным и злым. Большой имел надежное средство на подобный случай. Желая спустить пар, он вызывал к себе одного из офицеров и орал от души. В данном случае, выбор был очевиден.

— Майор Тойстоун, сожри вас тьма, кто командует разведкой в нашем полку?!

— Я, милорд.

— Тысяча чертей! Вы уверены в этом?!

— Так точно, милорд.

— Значит, вы должны знать все про нашего врага! Где проклятущая рота?!

— Рота Лидских Волков, милорд.

— Я не понял, вы смеетесь надо мной?!

— Никак нет, милорд, лишь уточняю. В батальоне противника четыре роты отборных иксов и две — кайров из города Лида. Исчезла одна из последних.

— Мне плевать, какая именно рота! Вам ясно, майор?!

— Так точно, милорд. Вам плевать.

— Где она?!

— Не знаю, милорд.

— Тысяча идовых чертей! Как это — не знаете?!

— Я послал за Лидскими Волками дюжину разведчиков. Пока что от них не поступало докладов.

— Чтобы до вечера доклад был! Ясно вам, майор? К вечеру я хочу знать, куда делась рота!

— Так точно, милорд.

— На закате! Ни минутой позже!

Майор Тойстоун не имел привычки волноваться. За дюжину лет монашества он крепко усвоил истину: его судьба — в руках Праотца Вильгельма. Это знание весьма успокаивало. К чему волноваться, если тебя опекает некто мудрый, сильный и почти всемогущий?

Но с другой стороны, и расслабляться не стоит. Если бы Вильгельм все делал сам, зачем ему нужны были бы слуги?

— Позови ко мне Оливера Голда, — велел Тойстоун адъютанту.

В составе любого феодального батальона мудрый приарх Галлард Альмера имел своих людей. В рядах первого блэкморского полка людей приарха было двое: бывший монах Тойстоун и капитан наемной роты Голд. Они прекрасно дополняли друг друга. Тойстоун, как командир разведки, владел всею полнотой информации. А Голд имел под началом сотню наемных головорезов, готовых прикончить любого, чья верность вызовет сомнения.

Капитан Голд подъехал к майору, звеня металлом, будто ведро с гвоздями. Как любой наемничий командир, он сгибался под тяжестью показной бравады. Его нагрудник был исписан именами поверженных врагов, а на щите, будто кляксы, пестрели гербы городов, которые Голд якобы взял штурмом. На шее он носил цепь из золотых монет и колец вперемешку. Кольца, якобы, с пальцев вражеских лордов, а монеты — по одной из каждого гонорара. Цепь доходила до пупка и оглушительно гремела о нагрудник.

— Ты звал меня, брат Редьяр? — Вопросил Голд, поддразнивая бывшего монаха. — Сомнения одолевают? Нелегкие думы бороздят морщинами чело?

Тойстоун вертел в пальцах метательный нож. Это движение заменяло ему перебор четок — столь же хорошо упорядочивало мысли.

— Векс и Большой снова затеяли спор. Большой хочет атаковать, Векс — тянуть до Флисса. Мне думается так, что один из этих вариантов порадует Вильгельма, а второй — герцога Ориджина. Что думаешь, брат Оливер?

— Думаю, брат мой, сия дилемма не должна тебя заботить. Боги дали нам целых двух командиров, чтобы морщить лбы по таким вопросам. Уж не хочешь ли ты стать третьим? Побойся, брат мой: три — идово число!

Стальное перо сверкало, крутясь меж пальцев майора.

— Видишь ли, Оливер, наш враг известен милосердием. Он всегда отпускает пленных, отпустил и на сей раз, после битвы у дамбы. Только раненых оставил в замке Бэк — из заботы об их здоровье. Но четверо раненых были всего лишь оглушены. День спустя они оклемались и попросились на свободу. Их отпустили, вчерашним вечером они нагнали наше войско, а нагнав, пришли на встречу с полковником Блэкмором. Я видел, как они беседовали с Большим.

Наемник потеребил цепь из монет.

— Позволь-ка, брат, я уточню. Герцог Ориджин отпустил четверку пленников на день позже, чем остальных?

— Верно.

— Эти четверо состояли в полку Векса?

— Именно так.

— Но, догнав нас, пришли почему-то не к Вексу, а к Блэкмору?

— Чистая правда.

— К тому самому Блэкмору, чьего родича держит в плену Ориджин?

— Ты снова прав.

— А после беседы с пленными Блэкмор настаивает, чтобы мы догнали и атаковали Ориджина?

— Верно, как слово божье.

— Тьма ему под хвост! Ты думаешь, нетопырь купил Блэкмора?

— Купил же Эрроубэка. Мог и повторить.

— Твою Праматерь! И ты говоришь мне об этом, чтобы я…

Голд быстро чиркнул пальцами по шее.

— Нет, брат Оливер, рано. Я не уверен, что Большой переметнулся.

— Как — не уверен? Ты же сказал…

— Я сказал, что он мог переметнуться. Но тут такая штука. Ориджин убегает к Дымной Дали. Видимо, хочет уплыть в Шейланд. Если бы Большой служил ему, то всеми способами задерживал бы нас. Но Большой наоборот: нагнать, разбить! Похоже, он не купился на предложение герцога.

— Или герцог как раз и хочет, чтобы мы атаковали, а сам ставит ловушку.

— Тогда он шел бы чуть медленнее. Ты же видишь: северяне припустили, как бешеные псы. Поди догони!

Голд отер мокрый лоб.

— Уж да… Подустал я от этой скачки.

— Сними нагрудник, проветришься.

— Э, нет! Ориджин всего в пяти милях, в любой час может статься битва! Каков я буду без доспехов, а? Положим, я сражу нетопыря собственной рукой — и он перед смертью даже не поймет, кем побежден?

Тойстоун молча поглядел на сослуживца, пытаясь понять, не шутит ли.

— Скоро въедем в лес, будет прохладнее, — сказал Оливер. И добавил: — Пошли голубя приарху. Опиши ситуацию.

— Дельная мысль, благодарю. Но остался второй вопрос: как быть с пропавшей ротой?

— Хе-хе. Оставить ее там, где она есть! Я бы не расстроился, если бы пропал весь батальон, или даже все северное войско. Только сам Ориджин пусть останется — хочу вписать его имя на свой нагрудник.

— Брат Оливер, мои парни следят за той ротой. Рано или поздно сообщат мне, где она. Я доложу Большому, он — Вексу. Узнав дислокацию противника, Векс построит план атаки. Но с другой стороны, если я придержу доклад, генерал не даст боя до самого Флисса. Ловушка герцога сорвется… если она есть.

Наемник поглядел на бывшего монаха — и рассмеялся, звеня цепью.

— Выходит, брат мой, у тебя — дилемма Агаты? Прям как в легенде, а? Клянусь богами, Ориджин нарочно поставил тебя в такое положение! Сама Агата ему подсказала!

— Ориджин не знает о моем существовании.

— Хе-хе-хе! Ориджин знает все. Даже то, что сейчас ты вертишь ножик вместо четок. Ориджин не знает одного: его сразит капитан Оливер Голд!

Хлестнув коня, наемник покинул приятеля.

Корпус шел дальше, отставая от северян на неизменные пять миль. Палило солнце, пыль тянулась облаками. Поодаль показался долгожданный лес.

Предыдущая ночь, тридцатью милями севернее

Герцог Эрвин София Джессика прислушался к двум советам своего вассала. Во-первых, оставил позади большую часть войска и с одною конной ротой Лидских Волков двинул на север, к берегам Дымной Дали. Во-вторых, он назначил телохранителей. Стоит отметить: сие действие нелегко далось герцогу. Телохранитель должен всюду сопровождать лорда, а Эрвин знал цену уединению и ощущал неловкость, когда кто-то неотлучно, по пятам следовал за ним. Ладно Джемис со Стрельцом — эти хотя бы вошли в привычку. Ладно Тревога — она красивая. Но кто-нибудь еще…

Впрочем, двух телохранителей он назначил довольно легко: Квентин и Обри — заслуженные иксы, ветераны дворца. Оба пришли в восторг от назначения, но не Джемис Лиллидей.

— Милорд, так нельзя! Квентин — ваш оруженосец, а Обри — адъютант!

— Вот поэтому они постоянно толкутся где-то рядом. Пускай и охраняют меня заодно.

— Но у них есть другие обязанности! Опасность может возникнуть, когда оба будут заняты.

— Я — великий стратег и внук Светлой Агаты. Опасность возникает в избранные мною моменты. Заранее попрошу Квентина и Обри подготовиться.

— И все же, милорд: если оба будут заняты — кто защитит вас тогда?

— Есть вы со Стрельцом.

— Желаете назначить телохранителем меня?

Эрвин задумался. Телохранители нередко гибнут, а Джемисом он весьма дорожил. К тому же, Джемис — сын графа Лиллидея, значит, ценен не только как друг, а и как будущий лорд.

— Нет, кайр. У вас иная задача: вы — критик. Вещий голос будущих неприятностей. Всевидящее око, беспощадное к любым промашкам. Мать говорит: без таких, как вы, невозможно развитие искусства.

— Значит, назначьте кого-то еще.

Случай помог Эрвину с выбором. За час до выдвижения на север герцогу напомнили о вопросе, который надлежало решить. Кайр Артур Близнец, дерзкий мальчишка, в бою нарушил приказ своего командира, барона Айсвинда, и покинул боевые порядки своей роты. Все это — с целью выслужиться перед герцогом. Барон Айсвинд хотел прогнать мальчишку из армии, и справедливо. Но Артур сильно помог Эрвину, возможно, даже спас жизнь. За это следовало бы наградить…

Эрвин сказал Близнецу:

— Даю вам выбор, кайр. Первый вариант: вы покидаете действующую армию и возвращаетесь в Ориджин. В награду за помощь получите сто эфесов и меч, который изготовят по моему заказу. Вариант второй: вы покидаете роту барона Айсвинда, но остаетесь при мне в качестве телохранителя.

Артур был не слишком умел в управлении мимикой, так что Эрвин знал ответ задолго до того, как прозвучали слова:

— Милорд, моя единственная мечта — служить вам! Я не могу и вообразить более почетной судьбы, чем стать вашим щитом!

Эрвин откашлялся.

— Вы очень молоды и не вполне понимаете, о чем говорите. В Запределье и в гробнице Династии мои воины погибли почти поголовно. Во дворце я потерял половину бойцов, в том числе — собственного брата. Быть моим щитом — значит, быть готовым умереть в любую минуту.

— Я готов, милорд! — выкрикнул Артур. — Почту за высшую честь!

— Я не испытываю вас, а говорю, как есть. Квентин и Обри понимают, на что идут. Вы — похоже, нет.

— Все понимаю, милорд! Если умру, защищая герцога Ориджина, то на Звезде буду пировать за столом Светлой Агаты!

— Тьма вас сожри… — вздохнул Эрвин. — Хорошо, будете третьим.

Но и тогда Джемис не успокоился:

— Три — скверное число, милорд. Четверка радует богов, а тройка — Темного Идо. К тому же, этот Артур слишком зелен. Выберите четвертым толкового воина!

Вот тут уступчивость герцога исчерпалась.

— Ладно, пускай будет опытный воин. Служил в личной гвардии герцога Айдена Альмера, удостоился пары танцев с леди Аланис и десятка партий в прикуп с герцогом Ориджином. Назначу четвертым телохранителем сира Михаэля.

— Вы шутите?.. — уточнил Джемис.

— Если б я шутил, то посвятил бы Стрельца в кайры — он будет хорош в двуцветном плаще. Нет, Джемис, я действительно хочу, чтобы Михаэль был со мной до самого Уэймара.

Лиллидей потемнел лицом:

— Милорд, вы не можете так поступить! Это оскорбление, плевок в лицо всем кайрам! Михаэль — чужак и перебежчик! Вы отдадите ему почетную должность?!

Эрвин подмигнул:

— Обязательно отдам, если не прекратите поучать меня.

Джемис сдался и больше не настаивал на четвертом телохранителе. Эрвин не назначил Михаэля своим щитом. Однако все-таки взял с собой, когда во главе единственной роты выдвинулся на север. Так и вышло, что в ходе марш-броска герцога окружали следующие люди: капитан Хайдер Лид, кайр Джемис Лиллидей с верным Стрельцом, телохранители Квентин, Обри и Артур, а также перебежчик из альмерского войска. И еще — святой отец Давид.

— Милорд, позвольте личный вопрос.

Солнце клонилось к закату, ветерок с Дымной Дали приносил долгожданную прохладу, лес приятно благоухал хвоей. Все располагало к беседе, а Эрвин София Джессика больше прочих бесед любил разговоры о себе. Как, пожалуй, и большинство разумных людей.

— Охотно позволяю, сир Михаэль.

— Скажите, милорд, не жалеете ли вы, что расстались с леди Аланис?

Эрвин слегка озадачился и выиграл время с помощью встречного вопроса:

— В каком смысле — жалею?

— Леди Альмера наделена множеством достоинств.

— Какими, например?

Сир Михаэль стал перечислять. За время его монолога кони успели неспешным шагом пройти ярдов пятьдесят. Эрвин ощутил странное чувство.

— Сир, я полагаю, вы ей льстите.

— Ничуть, милорд. Весь двор согласен со мною: леди Аланис называют лучшей невестой в Полари.

— В таком случае, ей льстит весь двор.

— Если вы не согласны, милорд, то не назовете ли имя той невесты, которая превосходит леди Альмера?

— Без труда. Леди Иона благородней и изящней Аланис.

— Она уже замужем.

— Леди Минерва выше родом и титулом.

— Временным титулом, милорд.

— Леди Нексия Флейм умеет любить, как никто.

— Дочь небогатого графа из провинции? Внучка заговорщика, казненного на плахе?

— Леди Ребекка Литленд весела и легка нравом.

— Она же влюблена в дикаря-лошадника!

Странное чувство, испытываемое герцогом, оформилось и обрело название: досада.

— Сир Михаэль, что вы хотите сказать, тьма сожри? Что я поступил неправильно, расставшись с нею?

— Ну, по меньшей мере, половина дворян всего мира завидовала вам. А кроме того, будь леди Аланис сейчас с нами, война шла бы намного легче. Армия приарха встала бы на нашу сторону. И Галлард убегал бы от нас, а не мы — от него.

Джемис Лиллидей вмешался в беседу и внес предложение:

— Милорд, хотите, я прикажу Стрельцу откусить Михаэлю все, что между ног? Тогда вопрос качества невест перестанет его волновать.

Михаэль развел руками:

— Простите, кайр Джемис, но я решительно не понимаю, чем задел вас.

— Мы не убегаем от Галларда. Кайры никогда не убегают.

— Виноват! Я имел в виду: тактично отступаем.

Михаэль окинул взглядом безмятежный лес. Никакой войною здесь и не пахло, рота шла в тишине, нарушаемой лишь пением птиц да болтовней солдат. Остальное войско северян отставало почти на день пути, а за ним по пятам следовал корпус генерала Векслера. Рано или поздно Векслер настигнет кайров и даст бой, и, вероятно, выиграет. Но герцог с единственною ротой будет очень далеко.

— Идиот, — буркнул Джемис. — Не тактично, а тактически. Не отступаем, а перебазируемся на другой фронт.

— На тот, где меньше врагов, — вполголоса обронил Михаэль.

— Довольно, господа! — вмешался Эрвин. — Да, я согласен: с Аланис было бы легче. Я даже признаю ее достоинства как невесты. Но она предала меня, причем дважды. На совести Аланис сговор с Кукловодом и бойня в гробнице. Не желаю больше слышать о ней.

— Простите, милорд…

Эрвин не среагировал, и Михаэль повторил:

— Милорд, простите же!

Вместо ответа Эрвин извлек из кармана хронометр и стал наблюдать за секундной стрелкой.

Кайр Джемис и капитан Хайдер Лид, и тройка телохранителей окружили Михаэля ледяным молчанием. Отчетливо запахло если не дуэлью, то сломанным носом. Отец Давид попытался разрядить обстановку и предложил подумать о ночлеге.

Герцог оставил войско и вырвался вперед с одною ротой затем, чтобы как можно скорее достичь Дымной Дали. Все шло согласно плану: рота уже вступила в Бобровый лес, а значит, к послезавтрашнему вечеру окажется на побережье. Коль так, отчего бы не сделать привал? Вот впереди виднеется место: широкий ручей, мостик, большая поляна на том берегу. Есть и вода, и место для ночлега. А ручей поможет обороняться в случае внезапной атаки. Хотя какая атака, если до врага — день пути?

Джемис побрюзжал о том, что солнце еще не зашло и час-другой можно продолжать движение. Остальные поддержали Давида. Эрвин прислушался к большинству и объявил привал. Греи занялись дровами, рытьем ям для костров и стряпней. Восьмерку самых невезучих поставили часовыми в первую вахту. Эта вахта всегда считалась наказанием: пока остальные едят, ты стой в карауле и глотай слюнки.

— Капитан Лид, — приказал Эрвин, — поставьте сира Михаэля в первую смену.

Телохранители улыбками одобрили решение лорда. Капитан отдал приказ, альмерец отправился на позицию. А Эрвин и его приближенные собрались на ужин за герцогским столом — точней, на расстеленном по земле плаще, заменявшем стол.

Первым заговорил Джемис:

— Воля ваша, милорд, но я не могу понять, зачем вы взяли с собою это существо. Мало того, что Михаэль шпион, так он еще и дурно воспитан. Не только сообщает врагу наше местоположение, а и портит вам нервы.

— Джемис, вы хоть и бывали при дворе, но не усвоили тамошних нравов. Взаимные подначки — обычное дело среди придворных.

— Здесь не двор, милорд. Мы в действующей армии. Михаэль подрывает дисциплину и создает опасность утечки информации.

— Ну, будет. Михаэль служил герцогу Айдену — товарищу моего отца. А Галлард ему противен, как и многим честным альмерским дворянам.

Джемис демонстративно поглядел на небо. Солнце почти зашло, лес укрылся густыми тенями. Последнее зарево брезжило на западе.

— Думаю, Михаэль еще на посту, милорд. Когда совсем стемнеет, он сбежит, чтобы сообщить приарху наше местоположение. Еще не поздно пойти и прикончить его.

— Вы шутите?!

— Если б я шутил… — начал Джемис, но не смог придумать достойной остроты. — Тьма. Я говорю серьезно. Михаэля надо прирезать, иначе жди беды.

— Позвольте, я это сделаю, милорд, — вызвался Квентин, берясь за кинжал.

— Милорд желал испытать мою доблесть! — Артур Близнец метнул руку на эфес. — Позвольте мне!

Капитан Лид укоризненно качнул головой:

— Кайры, хватаясь за мечи, вы только выдаете свою неопытность. Если желаете тихо убрать часового, то лучше гарроты не найти. Вот, взгляните…

Лидский Волк открыл было сумку, Эрвин остановил его взмахом руки:

— Довольно, никто не тронет Михаэля! Он — честный перебежчик. Нужно верить людям!

— Простите, милорд, но опыт учит меня обратному. Ставь на честность — разоришься, ставь на подлость — разбогатеешь.

— И то правда, — кивнул Джемис, доставая из кошеля золотой эфес. — Предлагаю пари: к моменту смены вахты Михаэля не будет. Кто поддержит ставку?

Квентин и Обри усмехнулись — мол, нашел простаков. Артур Близнец с отвращением поджал губы:

— Убить подлеца! На Звезде ему найдется место — в сточной канаве!

И вдруг подал голос отец Давид:

— Принимаю вашу ставку, кайр.

Джемис хохотнул:

— Отче, я не стану грабить! Это все равно, что красть из храма.

— Конечно, не станете, кайр. Ведь выиграю я.

Лиллидей смерил Давида оценивающим взглядом.

— Думаете, вы хорошо знаете людей, поскольку вы — священник?

— Люди части приходят ко мне в сомнениях и в горе. И то, и другое раскрывает душу.

— А я — воин. Я тоже вижу людей в горе, но кроме того — в бою. Хочешь узнать человека — взгляни на него, когда смерть берет его за глотку!

Давид смиренно поднял ладони:

— Я признаю, кайр: опытные воины хорошо видят людские души. В этом деле они не уступят служителям церкви. Но вы проиграете пари не священнику, а комедианту.

Эрвин, Джемис, капитан Лид и даже Стрелец — все уставились на отца Давида.

— Вы — не священник?!

— У меня два ремесла, господа. И первое, на мой взгляд, ничем не хуже второго.

Чувствуя на себе полное внимание, Давид пустился в рассказ.

Десять лет было мальчонке тогда. Его отца с группою других комедиантов позвали выступить для булочной гильдии в Тойстоуне. По городской мерке, актеры — люди маленькие, стоят выше чистильщиков обуви, но ниже блудниц. А актер-мальчишка — и вовсе мелюзга. Давида никто не замечал в упор, кроме тех немногих секунд, когда он играл. Роль его сводилась вот к чему. Отец Давида — здоровила, каланча — отыгрывал задиру и часто грозил кулаком другим актерам. Но если доходило до драки, отец не бил сам (что было бы слишком предсказуемо), а звал сынишку и говорил: «Ну-ка, дай ему под зад!» Давид выбегал на сцену — худенький, бледный заморыш. Зрителей пробирал смех от одного уже контраста с батей. А Давид делал злобное лицо, свирепо выпячивал челюсть: «Кому дать?! Вот этому?! Да запросто!» Разбегался с яростным кличем, подпрыгивал и пинал. Ступня-то крохотная, как кулачок у барышни… Зрители покатывались от хохота.

Булочники праздновали день Изобилия — самый для них долгожданный. Актерам от щедрот налили вина еще до выступления, Давиду тоже перепало, он осмелел. Вышел на сцену — все хохотнули, и он решил растянуть короткую славу. Стрельнул глазами по зрительским рядам, выхватил одного мастера — пухлого, как мешок с мукой, приметил и второго — угрюмого, брови к переносице. Спросил отца: «Мне как ударить? Как вон тот господин или как этот?!» Среди актеров было принято: откатывать нельзя, если кто начал шалить — подыгрывай. И отец подыграл, ткнув пальцем в толстяка: «Давай как этот». Давид медленно пробежал через сцену, тяжело топая ногами, задыхаясь — уф-уф-уф. Пнул, ухнул, утер лоб. Зрители разразились смехом. Только угрюмый мастер не смеялся. Встал и сказал: «А теперь, малец, ударь как я». Давид не знал, лишь потом сказали: был это старейшина всей гильдии, злой и мстительный тип, увидишь — пройди стороной. Давид повернулся к нему и ощутил незримый мрак чужой души. Сам потемнел, дерзость и хмель сняло рукою. Давид свел брови, как старейшина, чопорно выпрямился, как старейшина, сжал губы в шрам, как у старейшины было. Подошел к актеру, которого следовало стукнуть. Руки не поднялись, приросли к бокам. Давид только вздернул подбородок и хлестнул актера взглядом. Тот упал. В гробовой тишине старейшина гильдии посмотрел на Давида… Дернул ртом, наметив улыбку, раскрыл ладони и четырежды хлопнул. Тогда остальные рискнули рассмеяться.

Этот старейшина потом подозвал его и спросил:

— Как ты выведал, что я никого никогда не бью?

Давид теперь-то знал, с кем говорит. От страха язык заплетался:

— Добрый господин, я не знал… Я просто понял, что, ну… при вашем высоком положении, махать кулаками… вроде как, ниже достоинства…

И старейшина дал ему целую глорию, не зная, что малец солгал. Давид не думал ни о каком достоинстве, он просто прочел характер мастера. Сыграл его тело — и так понял душу.

Потом, на других выступлениях, он делал это раз за разом, и успех шел по пятам. Больше не полагаясь на удачу, рассматривал зрителей загодя, выбирал колоритных, зеркалил, вживался в их шкуры. Выходил — и играл. Пинать уже никого не приходилось, не затем уже его звали. Мальчик-зеркало — такое стало прозвище. Говорили о нем: «Сыграет — как скульптуру слепит!» Смеялись до упаду, но это малая заслуга: легко рассмешить хмельной народ на праздник. Но громче всех хлопал тот, кого Давид лепил, — вот в чем был истинный успех.

Даже теперь, когда жизнь трижды вывернулась наизнанку, это умение осталось при нем, словно лучший инструмент мастера. Вжиться в шкуру человека и понять его, как себя самого.

Пока Давид рассказывал, совсем стемнело. Северяне заслушались так, что думать забыли про альмерского шпиона.

— Вы прошли удивительный путь, отче, — выразил герцог общее мнение.

— Речь не обо мне, — скромно ответил Давид, — а о сире Михаэле. Я полагаю, он — честный человек, и после смены вахты сразу вернется к нам.

Странное дело: слова Давида чем-то опечалили герцога. Он сделался молчалив и почти не участвовал в дальнейшей беседе. Артур Близнец забрасывал Давида вопросами об актерской жизни, Обри хотел узнать, как же Давид стал святым отцом, Джемис кормил Стрельца кашей с кусочками сала, а Хайдер Лид достал-таки гарроту и нахваливал ее Квентину. Эрвин сидел тихо, смотрел на Звезду в черном небе и ощущал, как грудь наполняется тяжелым и горьким песком.

Первая вахта окончилась в полночь. Отец Давид выиграл эфес у кайра Джемиса. Альмерец Михаэль сдал пост и вернулся к столу.

— Позвольте приступить к ужину, милорд.

— Да, конечно…

— А как поем, не желаете ли партейку в прикуп? У меня и карты имеются.

— Увольте, Михаэль, настрой не тот.

— Отчего же? Все еще гневаетесь на мои вопросы? Простите глупца! Я не хотел задеть, просто не подумал, что ваши чувства к миледи еще живы…

Эрвин похлопал себя по карманам. Нахмурился, повторил движение.

— Кажется, я обронил хронометр.

Джемис спросил:

— Где вы в последний раз смотрели на него?

— Еще перед ручьем, когда искали место для ночлега. Господа телохранители, мне нужен доброволец, чтобы найти и вернуть часы.

Квентин и Обри как один вскочили на ноги, впрочем, Артур опередил их. Отец Давид сказал:

— Не лучше ли подождать до утра? Сложно искать часы в темноте.

— Утром выпадет роса и испортит прибор. Нужно сейчас…

Тяжелый взгляд герцога остановился на Артуре. Юноша чуть не подпрыгнул:

— Сию минуту, милорд!

— Близнец… — начал герцог, но не успел продолжить, ведь Артур уже исчез.

Михаэль достал карты:

— Господа, милорд не в духе, но вы-то не откажетесь?

— Не видно ж ни черта, — отрезал Джемис.

— Нет, — возразил Хайдер Лид, — луна светит довольно ярко. И вот что любопытно: яркая луна очень хороша, если желаешь снять часового, или, например, захватить языка.

— Разве не лучше в полной темноте?

— Так думают многие, но ошибаются. Во мраке обостряется и глаз, и слух. Как ни крадись, враг издали услышит твои шаги, а не услышит, так заметит силуэт. Ты же, в свою очередь, легко можешь промазать, не уложить с первого удара. Но яркая луна — иное дело. Часовой видит, что света вдоволь, и полагается на зрение. А свет луны коварен: дает густые тени, в них спрятаться — легче легкого. Скользишь от тени к тени и возникаешь прямо за спиной.

— Вы мастер в таких делах.

— Горжусь.

— Сыграете в карты, капитан?

— Неохота.

— Да что ж вы все…

Джемис хлопнул Михаэля по плечу:

— Вы хам и чужак, сир. Вы неприятны нам с капитаном. Однако я должен попросить у вас прощения.

— За что?

— Считал вас шпионом. Похоже, ошибся.

Поодаль раздался тихий звук, похожий на кашель. Эрвин вздрогнул. Плеснул себе орджа, залпом осушил чашу, тяжело выдохнул.

— Капитан Лид, слушайте мой приказ. Уничтожьте вражеских разведчиков. Двоих захватите живьем, узнайте численность отряда, не дайте уйти никому. После этого поднимайте роту и приступайте к выполнению плана.

— Слушаюсь, милорд.

— Квентин, Обри, Джемис, отец Давид. Мы с вами выпьем за храброго кайра Артура, а затем продолжим путь к Дымной Дали.

12–13 июня 1775 г. от Сошествия

Графство Эрроубэк, дорога Бэк — Флисс

Редьяр Тойстоун был аристократом славного рода Праматери Юмин. Отчего же он не служил ни ей, ни какой-либо другой Праматери, а сделался мечом Праотца Вильгельма? Причина проста: Тойстоун больше любил ответы, чем вопросы. Праматери заставляют людей размышлять, искать разгадки, выбирать пути. Великий Вильгельм говорит напрямик. По крайней мере, иногда.

Солнце клонилось к горизонту, оставляя майору всего час на решение: куда делась северная рота? И тут он увидел всадников. Их было трое, их кони лоснились от пота, а одежда так покрылась пылью, что не разобрать даже цвет плащей. Но Тойстоун знал всадников в лицо: десятник Эйб Турс и двое разведчиков из его десятки.

— Майор, разрешите… — сказал Эйб, с трудом переводя дух, — доложить. Я знаю, где… герцог Ориджин.

— Это я и сам знаю, брат Эйб. Герцогский вымпел торчит во главе вражеского войска. Ты был послан узнать, куда делать рота Лидских Волков.

— О ней и речь, господин майор… Мы узнали… Герцог бросил войско и ушел с одной ротой!

Тойстоун извлек метательный ножик и повертел между пальцев, чтобы лучше осмыслить слова Эйба.

— Чушь.

— Никак нет! Мы следили за ротой до середины Бобрового леса. Я сам видел герцога Ориджина!

— Издали, сквозь кусты, ты видел человека, которого не знаешь в лицо. Полагаю, ты обознался.

— Господин майор, мы взяли языка. Он обознаться не мог.

Лишь теперь Тойстоун обратил внимание: за спиной одного из разведчиков сидел на лошади голый парень с мешком на голове. Его тело казалось бурым от массы кровоподтеков, голова бессильно свешивалась на грудь. Не будь он привязан к разведчику, давно бы свалился.

— Кто это такой?

— Личный телохранитель герцога Ориджина.

— И дал захватить себя живьем?!

— Он совсем зеленый. Назначен телохранителем только третьего дня. Отличился в бою у дамбы, в награду получил должность.

— Как именно отличился?

— Спас герцога от смерти. А затем взял в плен генерала Векслера… то бишь, не генерала, а его знаменосца.

— И что говорит?

— Герцог Ориджин с одною ротой ускакал вперед, чтобы скорее добраться до Флисса. Оставил все войско тут, на дороге. Оно шло слишком медленно, а герцог хотел быстрее.

— И личный телохранитель Ориджина все это тебе рассказал?

— Так точно.

— Как ты развязал ему язык?

Эйб Турс рассек веревку, удерживающую пленника на лошади. Северянин повалился наземь, мешок слетел с его головы.

— Гм, — кашлянул майор. — Ты постарался, брат Эйб.

— Иксы взяли моего друга, Тихого. Я уверен, он погиб в тяжких муках. У меня нет никакой жалости к кайрам.

Майор Тойстоун повертел ножик, глядя на тело пока еще живого пленника. Тихо произнес:

— Благодарю тебя за ответ, Великий Вильгельм.

Четвертью часа позже он доложил генералу и полковнику о том, что узнали разведчики.

Если бы Блэкмор был в сговоре с Ориджином, он бы начал отрицать: мол, разведчики ошиблись, пленник врет, Ориджин не мог сбежать из войска. Но вместо этого Большой Блэкмор вскричал:

— Так северяне без головы?! Разобьем их к чертям, а потом догоним герцога!

И на сей раз Векслер согласился:

— Послать сообщение приарху. Разведчиков наградить. Готовиться к бою. Когда вражеское войско встанет на ночлег, окружим его и уничтожим. Затем пошлем погоню за Ориджином.

На свою беду, северяне успели углубиться в Бобровый лес. На открытой местности их было бы сложно атаковать: прекрасный обзор, опасность видна издали, холмы дают отличные позиции стрелкам. Но в лесу все переменилось.

Северное войско, ведомое не герцогом, а каким-то безвестным капитаном, встало на ночлег среди чащи, отгородившись от альмерцев… ручьем. Лента воды глубиною в фут, шириной в пару ярдов — вот и вся преграда! А с трех других сторон нет вовсе никакой защиты. Лес подступает прямо к лагерю северян. Можно подойти вплотную, к самым кострам! Конечно, генерал Векслер не надеялся вырезать кайров во сне — даже без герцога северяне не допустят такого. Но кто помешает послать два отряда в обход? Пересечь ручей в двух местах, слева и справа от вражеского лагеря, подойти под прикрытием деревьев и ударить сразу с трех сторон — с флангов и фронта. Внезапность, окружение, численное превосходство Альмеры не оставят шансов северянам.

Альмерцы разбили лагерь в четырех милях от противника. Чинно встали на ночлег, поужинали, дождались темноты. Разведка доложила, что северяне наелись досыта и улеглись спать, — тогда Векслер поднял солдат. Армия двинулась в наступление трезубцем. Кавалерия — в обход по флангам, слева блэкморская, справа алериданская. Пехота и стрелки — широкой колонной по центру. Генерал Векслер лично возглавил рыцарей правого фланга, Большой Блэкмор со своим штабом остался в центре. Тойстоун и Голд, конечно, были при Блэкморе. Большой вроде бы доказал свою верность, но все же в решающий момент лучше держать его под присмотром.

— Что скажешь, брат майор? Как тебе ситуация?

Тойстоун пожал плечами. Пехота идет через ночной лес: медленно, шумно, нестройно, хрустя ветками, ругаясь. Светит луна, но не сильно помогает: за сотню футов не видать ни зги. На глазах ближайшая сотня солдат, остальные тонут в темноте. То и дело какая-то рота отстает, увязнув в кустах, другая вырывается вперед. Сержанты перекрикиваются, чтобы выдерживать линию. Лишь по этим крикам можно понять, где кто находится… Словом, обычная ситуация при ночном наступлении.

Тойстоун сказал то, что выходило за рамки нормы:

— Дерьмом воняет.

— Это верно, брат. Смердит феноменально. Нетопыри весь день копили, а здесь вывалили нам на зло.

— Или даже два дня.

— Но меня другое смущает: не слишком ли шумно мы идем? Кайры нас за милю услышат.

— Они и так все знают, разведка же. Но что с того?

Действительно: деваться кайрам уже некуда. Кавалерия обходит их с флангов, свернуть лагерь и уйти они не успеют. Если сами пойдут в атаку по центру, то получат удар в тыл. Все, что могут нетопыри, — занять круговую оборону.

— Обреченность, — сказал Голд, наслаждаясь звучанием слова. — Безысходность! Некуда им деться, бедолагам. Как-то просто все выходит…

— На все воля Вильгельма, — ответил Тойстоун.

— Нет, серьезно, брат: слишком просто.

— Тссс! — шикнул майор и прислушался.

Издали донеслись какие-то звуки… Их сложно было различить среди топота, хруста, бряцанья доспехов, сержантских криков. Но, кажется, где-то поодаль звенело железо.

— Слышишь?

Наемник привстал в стременах, вытянулся, будто гончий пес.

— Вроде, вон там…

Впереди и справа. За ручьем, на вражеском берегу.

— Кайры затеяли учебный бой?..

И тут раздался звук, в котором нельзя ошибиться: предсмертный крик лошади. Истошное, дикое ржание, сходящее в хрип.

— Тьма! Это Векслер атакует!

Как по команде, Тойстоун, Голд и Блэкмор схватились за хронометры. С трудом различили стрелки в лунном свете.

— Слишком рано! Какого черта он напал прежде времени? Мы еще не вышли на позицию!

Что бы ни побудило генерала начать атаку, теперь уж его не остановить. Остается одно: самим как можно скорее вступить в битву. А до лагеря противника еще добрых полмили!

— Ускорить ход! Бегом марш! — Рявкнул Блэкмор, и его приказ повторили десятки голосов.

— Расшибутся бегом-то, — отметил Голд.

— К чертям все. Зажечь фонари!

Прежде огней не зажигали, чтобы не помогать вражеским стрелкам. Теперь — неважно, главное — скорость. Пока Векслер атакует врага с тыла, надо ударить во фронт.

Пехотные цепи озарились светлячками огней — стало заметно, как глубоко в лес они тянутся. На свету солдаты прибавили ходу. Шаги зазвучали чаще и четче, сливаясь в мощный ритмичный гул.

— Факелов не жечь! Только фонари в стекле!

Это и так все понимали. Неделю стояла жара, лес был сух, будто хворост.

— Быстрее, черти! Бегом!

Сержанты понукали солдат, те торопились изо всех сил. Топали сапоги, хрустели ветки, за этим шумом нельзя было услышать ничего. Но, кажется… Похоже, что… звук битвы за ручьем утих!

Монах и наемник тревожно переглянулись:

— Что это значит, брат?

Бой слишком рано начался и слишком быстро кончился. Что происходит, тьма сожри? Кайры уже разбили Векслера?! Быть не может, там полтысячи всадников! Векслер разбил кайров? Тоже слишком быстро. Минут десять прошло, не больше!

Тойстоун послал двух человек к генералу — выяснить, что случилось. Он понимал: они вернутся через полчаса, никак не раньше. Становилось тревожно. Проклятая темень, проклятый лес!

— Быстрее же! — орал Блэкмор. — Быстрей, пока битва не кончилась! Поднажми!

Шаги солдат еще ускорились. Цепь нещадно изломалась: середина рвалась вперед вдоль дороги, края увязали в кустах. Казалось, огоньки фонарей сверкают уже повсюду: с боков, спереди, сзади. Весь лес усыпан красными искрами. И шумит — хрустит под сапогами, скрипит на ветру.

Ветер крепчал — так всегда бывает в окрестностях Дымной Дали. Озеро будто дышит: вдыхает ночью, выдыхает днем. Трепыхались плащи, шумела листва, звуки смешивались и улетали по ветру.

— Брат майор, — сказал Голд, — что-то скверное происходит.

— Отставить панику! — прикрикнул полковник. — Ночной лес, вот и все!

Подъехали разведчики с докладом: на нашей стороне ручья противник не замечен. Но спокойнее не стало, тревога лишь усиливалась.

Впереди показалась лента ручья, блестящая под луной. А сразу за нею — лагерь северян. Он тонул во тьме — ни единого огня. Глаз едва различал неподвижные темные силуэты.

— Передохли они, что ли?

— Заманивают под залп.

— Поднять щиты! К оружию! Ровняй строй!

Пехотинцы обнажили клинки, укрылись щитами, кое-как подровняли шеренги.

— Через ручей — в атаку!

— В атакууу!

Солдаты ринулись бегом к ручью. Враг подпустил их близко, на самый берег, а затем грянул из темноты арбалетным залпом. Передний ряд опрокинулся на землю, захлебнулся криками. Но сотни воинов бежали на смену первым, не давая врагу времени перезарядиться. Вот уже слышен плеск сапог в воде ручья, вот первый звон клинков смешался с боевым кличем. И в ту же минуту — идеальная точность! — из вражеских тылов донесся грохот боя. Обход удался, Векслер атаковал вовремя!

Тойстоун позволил себе перевести дух. Все сложилось как надо, тревога была напрасна.

— Как думаешь, брат… — начал Голд.

Откуда-то сбоку и сзади возникла дюжина белых рыцарей. Они вопили:

— Векслер убит! Где полковник?! Генерал погиб!

— Здесь! — рыкнул Блэкмор. — Что за тьма?!

Рыцари подлетели к нему:

— Погиб, вы слышите?! Кайры убили генерала!

— Да как это возможно? Бой только начался!

— Еще до боя! Мы обходили через лес, они подъехали в белых плащах, с нашими вымпелами. В темноте не отличишь. Как поравнялись с Векслером — бабах!..

— А вы куда смотрели?! Почему не защитили? Из какой вы роты, тьма сожри?!

Вместо ответа головной всадник рубанул Большого прямо в забрало. Другие обрушились на офицеров штаба.

— Измена! — заорал Оливер Голд и полетел с коня от удара булавой.

Тойстоун успел поднять меч и отразить выпад. Схватился с одним из убийц в белом плаще — а тот был идовски хорош. Майор едва успевал парировать удары, клинки скрещивались, высекая искры, запястье выло от боли. Вопли «измена!» сменялись хрипами и стонами, офицеры Большого один за другим падали наземь. Сам полковник еще держался в седле, но кровь лилась из-под шлема на нагрудник.

— Генерал погиб! Полковник погиб! — крикнул главарь белых рыцарей, могучим ударом добил Блэкмора и пришпорил коня.

Остальные белые последовали его примеру. Отряд убийц рванул сквозь цепи альмерской пехоты. Тойстоун успел задеть своего противника — разрубил наплечник и высек струю крови. Однако враг ответил ударом щита. Оглушенный майор полетел наземь. Попытался встать — не сумел. Топот вражеских копыт удалялся, перемежаясь криками:

— Генерал убит! Блэкмор мертв! Мы пропали!..

Никто не атаковал этих мерзавцев. За сотню ярдов уже никто не знал, что они сделали. Пехота смотрела на них снизу вверх — и видела славных белых рыцарей генерала Векслера, бегущих в панике с поля боя.

— Полководцы мертвы! Всему конец! Спасайтесь!..

— Возьми командование… — услышал майор Тойстоун.

Голос искаженный, тягучий: «Уооозьмии куоомаааа…» Либо у Голда заплетается язык, либо у майора так гудит в голове. Он расстегнул ремешок на подбородке, содрал шлем, хватил воздуха полной грудью. Очнуться скорее, прийти в себя…

Вокруг лежали в крови офицеры штаба, бродили ошарашенные кони. Со всех сторон бежали на помощь солдаты:

— Господин полко… Господин майо…

Голоса терялись в шуме. Гремела битва, гудело в голове, трещали деревья. Не скрипели на ветру, а именно трещали. Все багровело, заливалось жутким алым мерцанием.

Белка промчалась мимо майора, вспрыгнула на грудь мертвого Блэкмора — и шустнула к ручью. За нею вторая, третья, четвертая. Вся дорога превратилась в пушистую рыжую реку.

— Пожааар! Лес горит!

Полковник Дольф Эрроубэк метался взглядом от одного офицера северян к другому. Он силился понять, что происходит, и не смеются ли над ним. По всем признакам казалось — очень даже смеются.

— В каком это смысле — победили?! Быть того не может!

Капитан Гордон Сью повторил с самым невозмутимым видом:

— Первый алериданский полк обезглавлен, деморализован и рассеян. Первый блэкморский потерял до трети личного состава и бежал, спасаясь от огня. С нашей стороны потерь убитыми — двадцать восемь человек. Как по мне, похоже на победу.

— Наши главные силы даже не обнажили мечей! Хотите сказать, тыловое прикрытие всех перебило?!

— А также рота разведки, — с гордостью отметил Хайдер Лид.

— Но бой начался только час назад! Как это возможно — за такое время!..

Гордон Сью изрек в ответ:

— Как писала Светлая Агата, судьбу решают не дни, а мгновения. В нашем случае, то мгновение, когда начался лесной пожар.

— Откуда он взялся?! Почему вдруг лес вспыхнул, словно идова печь?!

Капитан Лид хотел что-то сказать, но Гордон Сью перебил его:

— Альмеры сами вырыли себе могилу: не нужно было зажигать фонари. Одна лампа разбилась — и вот результат.

— Огонь распространился так быстро?!

— Праматерь Сьюзен — покровительница лесов. По просьбе Агаты она раздула пожар.

Дольф Эрроубэк похлопал ртом, словно рыба.

— Наваждение какое-то!..

— Что удивляет вас, полковник? — строго осведомилась мать Корделия. — Мы ведем священную войну! Неудивительно, что Праматери оказывают нам помощь!

— Ладно, ладно, допустим, с пожаром помогла Агата…

— Не Агата, а Сьюзен. Слушайте внимательно!

— Да, простите… Но что случилось с рыцарями генерала Векслера? Почему они сбежали после короткой стычки?!

— Каюсь, — сказал Хайдер Лид, — здесь моя вина. По приказу герцога моя рота производила разведку, переодевшись в форму противника. Как вдруг мы заметили большой отряд, совершающий обход, а командовал им сам Векслер. Мы увидели возможность и воспользовались ею: подъехали поближе и дали залп из арбалетов. Если б мы знали, что это преждевременно окончит битву и расстроит вас, то, конечно, мы не стали бы…

— Тьма вас сожри! Что было дальше? Почему остальные рыцари сбежали?!

— Поначалу они не собирались бежать. Смерть Векслера их разозлила, они погнались за нами и гнали аж до самого лагеря, где роты Манфрида и Шрама пришли нам на помощь. Закипела битва, белые рыцари теснили нас. Но тем временем за ручьем разгорелся пожар, и вся альмерская пехота бежала с поля боя. Рыцари поняли, что остались в меньшинстве, еще и без генерала. Тогда они почли за благо отступить.

— Да и нам бы недурно уйти отсюда, — отметил Гордон Сью.

За ручьем бушевал пожар, горячий ветер приносил снопы искр. Люди Эрроубэка и барона Айсвинда выбивались из сил, не давая огню перекинуться на этот берег.

— Пожалуй… — признал полковник. — Но вы клянетесь, что альмерцы проиграли?!

— Это так же верно, как то, что мое имя — Гордон Сью Роуз!

— Победа за нами, — веско сообщила мать Корделия, — иначе и быть не могло.

— Слава Агате! — крикнул Шрам.

За ним подхватили Манфрид, Лид и Гордон Сью. Иксы воздели к небу обнаженные мечи, громыхнули хором:

— Слава Агате! Слава Ориджину!

Полковник Дольф опасливо сотворил спираль.

— Кстати, а где герцог Ориджин?..

Гордон Сью ответил самым одухотворенным тоном:

— Отправился в монастырь Марека и Симеона, чтобы вознести Праматерям молитву благодарности.

Хайдер Лид добавил:

— Сказал, чтобы мы выступали в направлении Флисса, а он догонит.

— Он может столкнуться с белыми рыцарями, которые отступили из боя!

— Этого не случится, — будничным тоном ответил Гордон Сью.

— Почему вдруг?!

— Светлая Агата скроет герцога от их глаз.

— Серьезно?..

— Тьма сожри, полковник! Я что, стану шутить о Праматерях?!

Дольф Эрроубэк вернулся к своим войскам, изрядно озадаченный. Офицеры иксов хитро переглянулись за его спиной. Но улыбка слетела с лица Гордона Сью, когда он вспомнил об одном деле.

— Капитан Лид, помогите советом. Как поступить с пленными?

Они вместе подошли к группе альмерцев. То была дюжина белых рыцарей, плененных при последней атаке. Двоих пленников северяне знали в лицо: лейтенант Кейсворт и генеральский знаменосец. Те самые, что давеча спасли Векслера.

— Они сражались храбро, — сказал Гордон Сью.

— Да, — признал Хайдер Лид.

— Обычно герцог Эрвин отпускает пленников.

— Да, — повторил Лид.

— Но после боя у дамбы он сказал им: «Если снова встречу вас в бою, то повешу».

— Тогда в чем вопрос, капитан?

— Мда…

Гордон Сью махнул своим бойцам:

— Повесьте их.

Лидский Волк добавил:

— И каждому на грудь табличку: «Он сражался за еретиков».

— Позвольте спросить, милорд: как вы это сделали? Вы действительно видите все наперед?

— Я тоже хотел бы знать, милорд, — Квентин присоединился к отцу Давиду.

— И я, — прибавил Обри.

Только что их нашел посыльный от капитана Лида с известием: два полка альмерцев рассеяны, батальон северян марширует к Флиссу.

— Это всего лишь цепь выводов, — с ложной скромностью заговорил Эрвин. — Тезис первый: Галлард Альмера хочет иметь связь с союзником, Кукловодом. А значит, ему нужен порт Флисс. Отсюда тезис второй: узнав, что я иду во Флисс, Галлард прикажет Векслеру догнать и захватить меня. Однако генерал, наученный горьким опытом, не ринется в бой очертя голову, а выберет наилучший момент.

— И лучшим моментом будет тот, когда вы не стоите во главе войска.

— Верно, Джемис. Но если генерал сразу заметит, что я покинул войско, то пошлет за мной быстрый отряд и, чего доброго, сцапает. Значит, я должен уехать довольно далеко, а уж потом дать генералу узнать, куда я делся. А как сообщить ему, чтобы он не заподозрил подвоха? Полевые разведчики следили за нашей ротой, но издали, и не зная меня в лицо. Они — не надежный источник. К счастью, имелся сир Михаэль. Я взял его с собою, искренне надеясь, что он окажется шпионом. Однако…

Эрвин выдержал минуту тишины — в память о кайре Артуре.

— Высокая цена. Но Векслер поверил, что я бросил войско и уже подбираюсь к Флиссу. Он решил — не мог не решить — поймать сперва мое войско, а потом меня самого. Третий тезис в этой цепи: генерал атакует не когда-нибудь, а ночью. Днем догнать кайров будет сложно, а ночью легко и догнать, и окружить. Но затемно северянина в белом плаще не отличить от альмерца в белом плаще, что дает некоторые ценные возможности. Особенно если у тебя под рукой имеются такие мастера диверсий, как Лидские Волки. И наконец, четвертый тезис: по ночам ветер дует к Дымной Дали, то есть — в спину альмерцам. Значит, если поджечь лес за их спинами, то они будут зажаты между огнем и нашим войском. В такой ситуации, лишившись командования, они просто разбегутся. А для поджога можно применить тех же Лидских Волков, за которыми противник уже не наблюдает.

— Потрясающе, милорд! — восхитился Давид.

— Нет, отче, весьма просто. Я составил в ряд четыре умозаключения — и больше не делал ничего. Остальное исполнили Хайдер Лид и Гордон Сью. Надеюсь, полковник Эрроубэк хоть немного помог им.

Уже смеркалось. Влажный ветер дул со стороны Дымной Дали, неся запах водорослей и водяной пены. Озерная синева начинала проглядывать между деревьев.

— Один вопрос, милорд, — хмуро сказал Джемис. — Вовсе не хочу портить вам триумф, но раз уж я критик, или как вы там сказали… Сейчас мы всемером подойдем к воротам крупнейшего порта Альмеры. Причем семеро — это считая священника и собаку. Как вы планируете захватить Флисс таким числом?

Отец Давид усмехнулся:

— Милорд, позвольте мне ответить вместо вас. Славный кайр, видимо, плохо знает географию Альмеры. Перед нами Дымная Даль, но не Флисс. Мы вышли к безлюдной бухте милях в десяти от города.

Деревья расступились. Вдоль просеки открылся прекрасный вид: тихий залив розовеет в закатных лучах, травка сбегает к самой воде, плакучие ивы полощут ветви. И восемь кораблей как раз подходят к бухте, ловя парусами северный ветер.

Эрвин хлопнул кайра по плечу.

— Это зовется ассоциативной ошибкой. Корабль — значит, порт. Герцогу нужен корабль — герцог пойдет во Флисс. Но мне-то нужен не порт, а только судно. Я послал голубя отцу в Лейксити и вызвал эскадру туда, куда хотел.

Меч-5

10–14 июня 1775 г. от Сошествия

Уэймар

Три округлых Предмета размером с крупные яблоки лежали на перевернутой бочке. Их материал — не металл, не стекло, не камень — играл со светом луны. Частично поглощал его, впитывал в себя — и излучал заново. Свет, пролитый Предметами, казался теплее лунного. Один взгляд на него согревал душу и тело. Каким бы тусклым он ни был, но темень слабела от его присутствия. Ночь казалась всего лишь сумерками, глаз легко различал все вокруг Предметов: трех человек, склонившихся над бочкой, раскидистую яблоню, трухлявую скамейку, здание трапезной, памятник в виде священной спирали, разрушенный храм, темные бреши в стенах обители… Сердце Джоакина билось неровно, дыхание замирало. Святое и торжественное место, сцена трагедии и духовного подвига монахов. Лучшее место, чтобы впервые заговорить с божественным Предметом.

— Отставить глазеть, — хлестнул окриком Лед. — Все, что я скажу сегодня, вы запомните накрепко. От этого зависит ваша жизнь. Некоторые из наших врагов уже знают, что для разговора с Предметами нужна первокровь. Но никто не знает того, как вести разговор. Вам ясно, что следует из этого?

— Да, милорд, — сказал Джо.

— Ну, что? — спросил Мартин.

— Если ты кому-нибудь передашь мои слова, то не спасешься за спиной у брата. Я сделаю тебе очень больно, а потом убью.

— Ну, — сказал Мартин, — ага. Я понял.

Лед поднял один из Предметов. Луна, отраженная в нем, осветила лицо северянина.

— Перст Вильгельма представляет собой дальнобойное орудие с одним или несколькими видами боя, в вашем случае — с двумя. Один режим широко известен: метание огненных шаров. Его достоинства: дальнобойность (прицельный огонь — до половины мили), воспламеняющий эффект, а также — немалая убойная сила. При стрельбе с пятидесяти ярдов шар способен прожечь насквозь латного противника. Недостаток шаров — ограниченная скорость полета. Шар движется не быстрее стрелы из длинного лука, отчего бывает сложно поразить подвижные цели. Второй недостаток: шары неэффективны против массивных целей — каменных и кирпичных построек, толстых бревен, земляных валов. Все ясно?

— Так точно, — сказал Джо.

— Ну, вроде… Пострелять бы сначала, — сказал Мартин.

Игнорируя его слова, Лед продолжил:

— Второй режим боя зовется плетью. Это — невидимая сила, способная хлестать по противнику и ломать твердые фрагменты: латы, клинки, кости. Плеть движется со скоростью звука, то есть — почти мгновенно. От нее невозможно уклониться. Плеть невидима, потому она не выдает позицию стрелка. При выстреле плетью Предмет издает характерный свист, но в шуме боя его нелегко услышать. Плеть способна крошить камни. Многократный выстрел в одну и ту же точку может создать трещину в стене. Главный недостаток плети — малая дистанция боя. На расстоянии более двухсот ярдов плеть почти неэффективна.

— Все ясно, милорд, — сказал Джо.

— Ломает кости? — спросил Мартин. — А кожа остается целой?

— И кожа, и одежда. Плеть свободно проходит сквозь мягкие субстанции и ломает твердые. Тело врага превращается в бесформенный мешок, набитый обломками костей.

У Мартина заблестели глаза:

— Вот это да!

— Разговор с Перстом ведется посредством волевого усилия. Представьте, что вы бросаете камень. Вы просто смотрите на цель, даете руке волевой приказ — и она мечет снаряд. Тем же способом стреляет Перст Вильгельма.

— Так просто?

— Просто лишь тогда, когда привык к этому. Новичку сложно представить Перст частью своего тела — органом или конечностью. Не получается отдавать Персту команды так же, как собственной руке. Обычная ошибка — слишком слабый и неточный волевой сигнал, который не производит выстрела. Более редкая и опасная оплошность — волевой приказ, отданный случайно и не вовремя. Это приводит к спонтанному выстрелу. Во избежание ошибок новобранцы сперва обучаются упрощенному разговору с Предметом. Персты в руки!

Мартин сразу схватил свой Перст.

Джоакин медленно протянул руку, с душевным трепетом коснулся Священного Предмета. Материал казался теплым и слегка, едва ощутимо пульсировал под пальцами, будто плоть живого существа. Божественная субстанция. Скоро она станет единым целым с плотью Джо!..

— Это оружие, а не сиська, — рявкнул Лед. — Бери твердо!

Джо схватил и поднял Предмет.

— В боевом положении Перст надевается на предплечье — вот так.

Лед спокойно сунул руку вглубь Предмета. Тот растекся и пропустил ладонь сквозь себя. Удобно, будто наруч, расположился на предплечье.

— Надеть Персты, — приказал Лед.

Мартин тыкнул кулаком в Предмет. Тот слегка колыхнулся, но не уступил вторжению. Мартин нажал сильнее — без результата, Предмет даже затвердел, отвечая упрямством на упрямство. Мартин выставил указательный палец и ткнул, как иглой. Выругался, оторвал надломанный ноготь, сунул палец в рот и стал сосать. Лед издал смешок.

Джо понял: Предмет не любит насилия. Это тебе не норовистая лошадь или скрипучая телега. Плоть Предмета — божественна. Если хочешь, чтобы она стала твоею, полюби ее как свою. «Ты мне нужен, а я нужен тебе, — мысленно сказал Джоакин Ив Ханна. — Стрелок и лук — одно целое. Нам нужно объединиться». Поднес к Персту расслабленные, полусогнутые пальцы, прикоснулся к его плоти — и пальцы легко нырнули вглубь. Сияние Перста усилилось — он обрадовался контакту с человеком. «Да, мы нужны друг другу, — молча говорил Джоакин. — Отныне мы вдвоем будем творить великие дела. Вместе справимся со всем, что возложат на нас боги!» Ладонь полностью вошла в толщу Перста, кончики пальцев вышли с той стороны. «Я буду использовать тебя лишь для добрых дел, разить твоею мощью только мерзавцев и злодеев. Я оправдаю твое доверие. Ты никогда не пожалеешь, что достался мне!» Предмет переполз с ладони на запястье — и застрял. Джоакин дернул его левой рукой, стараясь сдвинуть повыше. Перст отвердел, стал грубым и неподатливым, деревянным.

— Милорд, простите, так должно быть?..

Лед поднял и показал свой Предмет: тот удобно располагался по центру предплечья. Джо дернул еще раз, но Перст не сдвинулся и на дюйм. Впился в кожу, сдавил руку до боли, как колодка, надетая на узника.

— Виноват, милорд. Не могу.

— Новобранцы, — бросил Лед. — Для вас существует упрощенный способ. Он медленный и неудобный, но с этим справитесь даже вы. Дайте команду Предмету, переставив буквы в обратном порядке.

Мартин вынул изо рта палец:

— Чего-чего?..

Лед нацелил руку с Перстом на пенек у стены монастыря.

— Если я скажу «огонь», выстрела не будет. Мы слишком часто говорим слово «огонь» и вслух, и мысленно. Если бы Предметы от этого стреляли, новобранцы перебили бы друг друга. Но я могу переставить буквы в обратном порядке. Мысленное усилие, нужное для этого, служит защитой от спонтанного выстрела. Иного!

Перед рукою Льда возник тугой шар белого пламени размером с кулак. Кометой вспорол ночной воздух и ударил в пень. Тот вспыхнул, разлетелся искрами. Осталось пятно тлеющей золы на земле.

— Иного?.. — переспросил Мартин.

— Огонь наоборот, — подсказал Джо. — «И» вместо мягкого знака.

— Ну, да, — согласился Мартин. — Мягкий в начале никак не скажешь…

Взял в руку свой Перст, повертел так и сяк.

— Э, а как же его надеть? Сказать наоборот «оденься»?

— Предмет разумен. Он понимает много разных слов. Целесообразно выбрать те, то произносятся легко и быстро. Для надевания подходит команда: «На руку».

— Укур ан?.. — осторожно произнес Джоакин.

Перст Вильгельма стал мягче и податливей. Джо без труда сдвинул его выше, удобно расположил на предплечье.

— Укур ан! — Крикнул Мартин, всовывая руку в обруч Перста. — А мне нравится. Укуран! Хорошее словцо!

— Теперь…

Лед не успел сказать. Мартин нацелил Перст на стену и заорал:

— Иного! Иного!

Два огненных шара вонзились в древнюю кладку. Полыхнуло пламя, раствор брызнул крошкой, несколько камней оглушительно треснули от жара.

В следующий миг Лед стоял за спиной у Мартина, вывернув ему руку с Перстом. Мартин орал от боли.

— Солдат производит выстрел только по приказу офицера.

— Я не сол… ааааа!.. Отпусти, больно же!..

— Солдат никогда не стреляет без приказа.

— Аааа!.. Да, ясно, хорошо! Понял же, отпусти!..

Лед оттолкнул Мартина, тот принялся баюкать пострадавшую конечность.

— Перед выстрелом, — спокойно продолжил Лед, — производится прицеливание. Можно самому навести Перст Вильгельма — на глаз, как лук. Это эффективно лишь в ближнем бою. На дистанциях больше ста футов применяется мысленная или устная команда: «Прицел». Попробуйте.

— Лецирп, — сказал Джоакин.

В первый миг он не заметил перемены. Повел рукой с Перстом — ничего такого, обычное движение, Предмет не целится ни во что. Да Джо и не говорил, во что целиться… Вот, например, дырявый башмак лежит у стены. Может, в него?..

Тогда Джоакин ахнул. Едва он сфокусировал взгляд на башмаке, как тот замерцал по контуру голубоватым светом. Не веря тому, что видит, он перевел глаза на остов пня — и тот сразу очертился голубым силуэтом. Камень в стене — снова подсветка, каждая неровность видна, даже сколотый уголок. Дупло в дереве — и то замерцало! Странное дело: абрис дупла сиял голубым, но внутри — такая же темень, как и раньше.

— Вы это видите?.. — выдохнул Джо.

— Забываешься, солдат.

— Виноват, милорд. Позвольте спросить!

— Позволяю.

— Вы видите это свечение, милорд?

— Никто не видит, кроме тебя. В реальности ничто и не светится. Сияние возникает прямо у тебя в глазу. Так Предмет показывает тебе, что он нацелен на ту или иную мишень.

Мартин уже забыл свою обиду.

— Эй, а ну-ка я. Лецирп!.. Что там све… Ого! Твою Праматерь, ничего ж себе!

— Милорд, позвольте уточнить. Перст Вильгельма целится в то, на что я смотрю?

— В режиме прицеливания — да. Когда фокусируешь взгляд на чем-либо, Предмет считает это мишенью, о чем и сообщает тебе с помощью подсветки.

— А если я направлю руку в другую сторону? Могу же смотреть вперед, а руку — назад?

— Попробуй.

Джо завел руку за спину — и подсветка вокруг дупла тут же погасла. Направил руку в сторону дерева — засветилось. Медленно повел в сторону — какое-то время дупло еще мерцало, но когда рука ушла слишком вбок, мерцание исчезло.

— Предмет способен видеть цель в пределах плюс-минус двадцать пять градусов от оси твоего предплечья.

Ни Джо, ни Мартин не поняли.

— Виноват, милорд. Какие градусы? Что это значит?

— Дурачье. Поставь ладонь прямо. Растопырь пальцы. Что находится в секторе между указательным и безымянным, в то Предмет может прицелиться.

Джоакин вытянул руку перед собой. Поводил глазами — точно! Все, что он видел между пальцами, подсвечивалось от взгляда. По сторонам царила темень.

— Если я веду огонь по далеким целям, то между пальцев поместится целый отряд, милорд!

— Совершенно верно. При бое на большой дистанции лучше положить руку на упор, чтобы не дрожала, и вести прицеливание только глазами. Вот так.

Лед поднял три куска штукатурки и зашвырнул через двор. Они упали на приличном расстоянии — в нескольких ярдах друг от друга. Лед присел, положив руку на бочку.

— Иного! Иного! Иного!

Три шара пламени сорвались с его пальцев и разлетелись веером: один прямо, второй левее, третий правее. Три огненных пятна вспыхнули там, где только что лежали куски штукатурки.

— Милорд, — попросил Джо, — укажите цель.

— Башмак, — сказал Лед. — Огонь по готовности.

Джоакин поднял руку и нашел глазами цель. Башмак очертился голубым силуэтом.

— Иного!

Миг спустя башмака не стало.

— Крышка от бочки у стены трапезной.

Джо нашел ее взглядом, но свечения не было. Слегка повернул руку — силуэт возник.

— Иного!

Искры, горсть угольков.

— Пучок травы у колодца.

Джо вел рукой и глазами вместе. Пучок травы засиял по контуру, едва взгляд упал на него. Рисунок филигранно точен: каждая травинка прочерчена, каждый стебелек.

— Иного!

— Ворона на крыше.

Движение руки и глаз. Птица сияет голубым от клюва до хвостовых перьев.

— Иного!

— Доска у стены собора.

Движение, быстрый поиск, силуэт…

— Иного!

— Гнилое яблоко.

Движение, поиск…

— Иного!

— Кирпич.

— …Иного!

— Бутылка.

— …Иного!

Это было идовски просто. Поражение цели не стоило никакого труда. Свечение, казалось, опережало глаза и руку. Джоакин слышал команду — и вдох спустя цель светилась, еще вдох — и ее уже не было на свете. Это завораживало и опьяняло. Чувство безграничной мощи наполняло Джоакина. Он был уже не воином, а рукою бога: одним взмахом убирал из мира все, что казалось ненужным. Он мог все, он не знал ни преград, ни запретов. Он достиг всего, о чем может мечтать воин. Он хотел лишь одного: чтобы Лед не прекращал называть цели.

— Пустой мешок.

— …Иного!

— Оторванный ставень.

— …Иного!

— Голова Мартина.

Бездумное движение, прицел. Голубой силуэт очертил лицо графского брата — а затем Лед быстрым ударом отвел руку Джо к облакам.

— Чувство могущества, порождаемое Перстом, может затуманить рассудок. Известны случаи, когда стрелок увлекался настолько, что прекращал даже слышать приказы офицера. Новичкам не следует вести огонь длинными сериями. Произведя четыре-пять выстрелов, необходимо моргнуть и сделать глубокий вдох.

Джо моргнул. Лишь теперь заметил, как пересохли глаза. Открыл флягу, плеснул себе в лицо. Кажется, очнулся.

— Простите меня, лорд Мартин. Я даже не думал…

— Солдат не просит прощения за выполнение приказа офицера. Ты был готов поразить цель, названную мной. Так и должно быть. Если бы ты пристрелил Мартина, вина лежала бы на мне.

— Вы свихнулись оба?! Никто меня не пристрелит! Если что, брат вас живьем сожрет! — Мартин дико сверкнул глазами. — И вообще, моя очередь!

Шейланд справлялся гораздо хуже Джоакина. Его взгляд дико скакал с предмета на предмет, из-за чего выстрелы часто уходили мимо. Рука дрожала, и даже правильно нацеленный огненный шар иногда сбивался с пути. Мартин много болтал: попав, вскрикивал от радости; промахнувшись, ругался. Лед велел ему заткнуться, Мартин продолжил бурчать, а точность боя снизилась. Лед назвал очередную цель — отломанную ручку от лопаты. Мартин провел Перстом прямо над нею, не заметил и стал вертеться вокруг себя. Когда Предмет повернулся в сторону Льда, тот пнул Мартина по яйцам и выкрутил его руку к небу. Пока Мартин корчился и завывал от боли, Лед держал его на весу и говорил:

— Активный Предмет наводится на человека только в том случае, если человек является мишенью. Рука с активным Перстом, направленная на человека без моего приказа, будет сломана.

Чего скрывать: Джоакин радовался неудачам Шейланда. Персты Вильгельма будто говорили: Джоакин Ив Ханна — блестящий воин, избранный богами. Мартин Шейланд тоже может послужить священным целям, но он — неуклюжее, грубое орудие, вроде молотка или лопаты. А Джоакин — разящий клинок богов!

Лед, конечно, тоже понял это. Но на всякий случай полезно будет привлечь его внимание каким-нибудь умным вопросом.

— Милорд, что означает — активный Предмет?

— Отдай приказ: инсу.

— Инсу, — повторил Джо.

Его Перст погас и охладел, повис на руке мертвым грузом.

— По команде «усни» Предмет засыпает. Сейчас он не готов к бою и не может произвести выстрел. В таком состоянии можно безопасно носить его на руке. Чтобы вернуть Перст в боевое положение, применяется команда «приготовься».

Джоакин пошевелил мозгами, переставляя буквы в длинном слове. Поди, нарочно выбрано такое, чтобы случайно не разбудить Предмет и не убить кого-нибудь.

— Ясьвотогирп!

Перст Вильгельма залился молочным светом.

Тренировка длилась еще несколько часов. Мартин Шейланд в конце концов научился попадать в крупные неподвижные мишени, вроде ставня. Ни яблоки, ни кирпичи не покорились ему: бешеный взгляд слишком плясал и успевал перед выстрелом соскочить с мишени. Еще дважды Мартин получал чертей за попытку нацелить Перст на человека. Он клялся, что ничего дурного не хотел, случайно вышло, — но это не спасало от трепки. Под конец Мартин заметил крысу у дверей трапезной. Долго, натужно целился, держал правую руку левой, подошел на пару шагов — и сумел-таки поджарить грызуна. То был его единственный успех, но Мартин радовался и этому.

А вот у Джоакина все выходило на славу! «Стрелок от бога» — говорят о метком лучнике. Там это имеет переносный смысл. Джоакин же был божьим стрелком в самом прямом значении. Боги избрали его, подготовили и вооружили. И он не обманул их доверия!

Неподвижные цели — даже самые мелкие — уже не стоили труда. Что различал глаз Джоакина, то поражала его рука. Без ошибок, без промаха.

Лед подбирал с земли мелочь: палки, камни, осколки горшков. Швырял вверх и приказывал стрелять. Сначала шло трудно, Джо промазал раз десять подряд. Лед пояснил, как задавать упреждение. Надо подсветить цель голубым и один вдох сопроводить взглядом — тогда Перст Вильгельма оценит скорость цели и поймет, какое упреждение дать. Научившись этому, Джоакин достиг успеха. Подброшенные камни и палки почти сливались с ночным небом, но цепкий взгляд замечал их, выхватывал из черноты, подсвечивал голубым… Часто Джо попадал со второго выстрела, порою даже с третьего. Но он видел по лицу Льда: это — прекрасный результат.

Под конец тренировки Лед позволил ему опробовать плеть. Она включалась, как и думал Джо, командой «ителп», а нацеливалась точно так же, как огненные шары. Поражать плетью подвижные цели оказалось даже легче: требовалось малое упреждение, Предмет быстро и точно вычислял его. Не раз Джоакину удавалось сбить летящий камень первою же плетью.

Также он задал несколько неглупых вопросов. Самым занятным был такой: почему Перст не обжигает ладонь самого стрелка? Она же торчит перед Перстом — должна бы попасть под огонь. Лед ответил: огненный шар возникает не внутри Перста, а на некотором расстоянии впереди — примерно в футе от Предмета. Это расстояние называется фокусным и рассчитано так, чтобы ладонь стрелка точно не пострадала, но враг, прижавшийся вплотную к руке с Перстом, все равно попал бы под огонь.

Глубокой ночью трое стрелков вернулись в замок через подземный ход, который уже успели восстановить. Мартин, несмотря на неудачи, чуть не скакал от возбуждения:

— Мой Перст! Никому не отдам! Иного — бабах! Иного — бабах!.. Уххх!

К счастью, усыпленный Перст Мартина дремал у него за пазухой.

А Джоакин хранил спокойное молчание, сообразное его уровню мастерства. Пускай Рихард оценит не только сноровку стрелка, а и хладнокровие. Впрочем, пара кратких, веских слов одобрения принесла бы радость, так что Джоакин мягко намекнул:

— Как вы оцениваете мои успехи, милорд?

Лед остановился, развернулся, оглядел Джо внимательно и удивленно.

— Солдат, ты… просишь похвалы у герцога Ориджина?

Джоакин смутился.

— Никак нет, милорд. Я прошу только честной оценки…

— Вот тебе оценка. В сравнении с теми, кого я считаю воинами, ты — тупой осел.

Несколько дней прошли очень спокойно. Джоакин учился стрелять, делая большие успехи. Выполнял свой долг — отпирал и запирал комнату пленницы. Внутрь на всякий случай не входил, только с порога слушал, чтоб все там шло путем. Все шло — лучше не придумаешь: Иона молчала. Слуги шустро меняли ведро, оставляли пищу и воду, и выбегали так, будто спасались от пожара. Когда выходили, на их лицах было облегчение: сегодня — пронесло. Мартин не ходил к Ионе: он нашел себе забаву поинтереснее — разговоры с Предметами. Насколько понял Джо, граф долго не допускал брата к Предметам, боясь, что тот набедокурит. Но теперь Мартин, наконец, дорвался. Когда не было тренировок, он пропадал либо в графском хранилище Предметов (укрепленном подвале под арсеналом), либо в озерном отделении банка (где, очевидно, тоже имелся запас). Возвращался в неизменном восторге, который выражал словами: «Ну, я сегодня!.. Вот это да!..» Однажды извинился перед Джоакином:

— Приятель, ты того, прости, что я волчицей не занимаюсь. С Предметами дел невпроворот! Их-то ого сколько, со всеми разобраться — это ух!.. Так что ты волчицу угости от нас двоих, ага?

А вот Рихард иногда наведывался к сестре. Пару раз снова начинал тот разговор, требовал от нее признаний и покаяний. Иона запиралась, чем ужасно злила Льда. Он бросил попытки расколоть ее и стал приходить только ради насмешек. Бывало, говорил ей:

— Потерпи, сестрица, все это скоро кончится.

Звучало двусмысленно и грозно.

Еще пару раз Джоакин, Лед и Перкинс выходили в город, осматривали местность, готовились к прибытию северян. Шериф и бургомистр получили приказ встретить кайров с белыми флагами и метафорическими ключами от города. Отобрали группу мещан, которые также должны участвовать во встрече. Предпочтение отдали женщинам, подросткам и мужчинам жалкого вида — такая компания не оставит Эрвина равнодушным. Оценили возможные планы высадки десанта: получалось, что герцог Ориджин сойдет на берег именно там, где следует, — около портовой управы. Сделали кое-какие приготовления в здании и вокруг него. По настоянию Льда, на склоне холма между портом и замком начали строить линию обороны: рыли канавы, заколачивали окна, размещали на крышах смоляные бочки и стрелковые площадки. Зачем это нужно, если Эрвин погибнет еще в порту? Рихард дал такой ответ:

— Дисциплина и бдительность, тьма вас сожри. Нужно быть готовыми ко всему и всегда. Кстати, граф, почему я не вижу, как горожане учатся сражаться?

Время на строительство и на тренировки пока имелось: герцог Ориджин с армией все еще не отплыл из Лейксити. Оказалось, там сильно не хватает кораблей. Половину из своих восьми батальонов, а также все силы Нортвудов герцог отправил сухим путем вокруг озера. Сам с четырьмя лучшими батальонами надеялся собрать флот и быстро пересечь Дымную Даль — но даже для половины кайров транспорт пока не нашелся.

После одной из вылазок в город Джо отпросился у Льда и наведался на базар — разузнать о Луизе. К счастью, торговка была заметною бабой, многие помнили ее и рассказали Джоакину:

— Э, повезло твоей хозяйке, вот бы нам так! За недельку до всего этого кошмара продала она последний товар, закупила новый, наняла лодку и уплыла.

— Точно уплыла?

— Точнехонько! Почему помним: она еще сама всюду ходила — тебя искала. Говорила: люди честные, не видел ли кто моего компаньона? Солдатик путевский, весь такой красивый, только без двух пальцев — куда он пропал?

— А вы ей что?

— Дык весь город помнил тот день, когда волки в кабаке моряков покрошили. Ты ж тоже там был, тебя скрутили и в замок увезли. Так и было сказано Луизе: в темнице теперь твой служивый. Кого волки сцапали, того не отпустят. Она не поверила: ты, дескать, ей писал, что жив-здоров, и службу новую нашел. Мы ей: ну, дело твое, сама думай. Она еще поискала, в замок сходила, получила от ворот поворот — тогда и уплыла.

— Эх… — только сказал Джо.

Горько ему стало и стыдно, будто забыл и предал старого друга. Решил для себя: как только Лед покончит с Эрвином, надо найти Весельчака и Луизу. Первым делом именно этим займусь. А еще к отцу с матерью съезжу.

Потом пришли дурные новости из Альмеры: некто синий — видимо, крупный лорд, на коего надеялся Виттор, — сказал, что не пришлет помощи. Он, синий, уверен в том, что боги благословили графа, и всей душой поддерживает его. Но прислать войска пока не может: у синего возникли собственные проблемы — герцог Ориджин наступает на Эвергард. Граф Виттор всячески пристыдил синего: боги избрали ключевою точкой истории не Эвергард, а Уэймар. Именно здесь решится судьба Полариса, так что синему стоит собрать своих рыцарей и как можно быстрее переплыть Дымную Даль. Синий ответил: не раньше, чем разобью Ориджина. Граф озадачился: какого, к чертям, Ориджина? Мои люди видели его в Лейксити! Синий ответил: а мои — в Альмере. Впрочем, вскоре синий признал: лично Эрвин Ориджин показался в Альмере лишь раз — выиграл одно сражение, после чего с малым отрядом ускакал в сторону Дымной Дали. Очевидно, поспешил к своим войскам в Лейксити. Граф подытожил: значит, у вас нет причин заседать в Эвергарде. Приезжайте в Уэймар, пока я не выиграл войну без вас!

На всякий случай, Виттор послал птицу в Лейксити с вопросом: точно ли герцог Ориджин находится там? Следующим днем получил ответ: абсолютно точно. Для переброски его батальонов не хватает кораблей, Ориджин рвет и мечет. Скорей бы убрался отсюда.

Лед раздражался: не терпелось сразиться с братом, а тот задерживался.

— Когда он соберет уже свой идов флот! Сколько ждать можно!

Граф отвечал:

— Милорд, вы должны понять: мои люди в Лейксити намеренно создали дефицит кораблей. Ровно за два дня до прибытия мелкого оплатили услуги трех крупных негоциантов и увели семьдесят судов на запад, в Колмин. Конечно, это усложнило щенку задачу.

— Ради какой тьмы вы это сделали? С кем я плясать буду, если мелкий — за Дымной Далью?!

— Я же не знал, что вы доберетесь. Пауль оставил меня в неведении относительно своих планов — и вот результат.

— Идово семя!

Джоакин заметил: об этом Пауле, кем бы он ни был, граф и Лед говорили с растущей неприязнью. Очевидно, причиной тому было молчание Пауля. Виттор время от времени пытался поговорить с ним через Предмет, но всегда терпел неудачу. Пауль с половиной бригады исчез, никто не знал его планов, и даже — жив ли он.

Но это обстоятельство сближало графа с Рихардом. Они говорили: чертов Пауль нужен только для Абсолюта, а в остальном мы и сами отлично справимся. Справимся, милорд? А вы сомневаетесь, милорд?! Из некоторых обрывков бесед Джоакин понял, что Лед и Виттор знакомы очень давно, лет двадцать по меньшей мере. В год войны за Предметы случилось кое-что между ними двоими. Тогдашний император и герцог Айден Альмера, и герцог Десмонд Ориджин поступили очень скверно с Виттором, Мартином и Рихардом. Джо не знал, что именно случилось, но обижены были все трое лордских детей, причем Шейландам досталось сразу, а Рихард долго ничего не знал — пока, годы спустя, Виттор не открыл ему глаза.

— Граф, вы один были честны со мною, — говорил Рихард. — Если б не вы, я до сих пор был бы обманут.

— С вами поступили дурно, — отвечал Виттор, — я не стерпел такой несправедливости.

— Мой собственный отец утаил от меня!.. Двадцать лет назад я мог получить эту силу — но не имел бы ее и сегодня, если б не вы! Отец скрыл от меня все, оставил слепым котенком…

— Его можно понять: боялся, что с такою силой вы, милорд, попытаетесь свергнуть его.

— Я?.. Как он только мог подумать? Я же его боготворил! Всегда был с ним честен, не скрыл ни одного поступка! Холодная тьма, это мелкий родился интриганом, а не я. И как на зло: мелкому отец, похоже, все рассказал.

— Очевидно, так и есть. Неспроста же волчица разнюхивала об узнике, а потом пыталась захватить весь замок.

— Граф Виттор, — говорил Лед необычным, торжественным голосом, — я обязан вам не только жизнью и здоровьем, а кое-чем гораздо более весомым: знанием истины. Клянусь, я верну этот долг сторицей.

Даже став свидетелем беседы, Джоакин понял очень мало: лишь то, что общая обида сблизила графа со Льдом. Проснулось и окрепло любопытство. Великий Дом Ориджин со стороны казался нерушимым монолитом, а тут вдруг — интриги, обманы, смертельные обиды! После очередных стрельб Джо набрался смелости и спросил:

— Милорд, разрешите поинтересоваться. Что такое произошло… ну, тогда, двадцать лет назад?

— Ты о чем, рядовой?

— Ну, вроде как, ваш лорд-отец нечто узнал, но от вас утаил… И Эрвин тоже сделал нечто плохое…

Лед склонил голову, прищурился, будто пытался уловить смысл вопроса.

— Хм. Солдат, это ты меня о таком спрашиваешь?

— Да, милорд… — ответил Джо без особой уверенности.

— Ты давал графу вассальную клятву?

— Э… милорд, граф сказал, что это ни к чему… Мы просто скрепили рукопожатием…

— Я буду беречь тайну сеньора, как свою собственную, — произнес Лед таким тоном, что все кишки у Джо замерзли.

— Милорд, прошу прощения. Я ничего такого, я просто…

— Еще раз сунешься куда не следует — лишишься носа, языка и глаз.

После такого ответа Джоакин еще больше зауважал Рихарда Ориджина.

И вот, наконец, из Лейксити прилетела долгожданная весть: герцог Эрвин с четырьмя батальонами отбыл в плавание. Через пять дней он будет здесь.

Кто мог подумать: от приближения самой грозной армии мира Лед и Виттор, Мартин и Джо испытали радость.

Искра-4

Середина июня 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра

Минерва взяла Менсона на должность придворного шута. Бекка раскритиковала ее решение: много лет назад брата владыки сделали паяцем, чтобы высмеять и втоптать в грязь. Он искупил свою вину, довольно унижений! Но Мира привела три довода, которые убедили южанку. Во-первых, Менсон сам просился на эту должность. Во-вторых, придворный шут — такой же важный атрибут императора, как корона и Вечный Эфес. Возможно, дела у Миры именно потому не ладятся, что комплект властных регалий — неполон. И в-третьих, Менсону просто некуда больше идти. Дворец Пера и Меча — его дом, одежда шута — вторая кожа. О чем тут говорить, если даже пред Верховным судом он стоял в колпаке с бубенцами!

Минерва возлагала на Менсона определенные надежды. Очень недурно будет, — думала она, — если шут возьмет на себя несколько задач. Жестоко высмеивать тупиц, подлиз и зазнаек; нахваливать владычицу (хотя бы фрагментарно — мозги и лодыжки); оживлять унылые приемы дерзкими выходками. Насколько она помнила, Менсону такое вполне по плечу.

Поначалу шут вел себя как надо. Бродил по дворцу, критическим взглядом оценивал новшества, ничто не оставлял без комментариев. Всыпал перцу новым слугам, секретарям и министрам. Мира нарочно дала несколько обедов, собрав всех новых придворных и усадив Менсона во главе столе — пускай порезвится. И он не стал себя ограничивать. Накрыл весь стол парой сокрушительных залпов, а потом прицельными стрелами добил выживших. Даже Лейла Тальмир получила такое попадание, что залилась краской, будто девица, и попросила Минерву изгнать шута. Всего владычица получила три дюжины таких ходатайств. Пожалуй, легче перечислить, кто из чиновников не жаловался на Менсона: первый секретарь Дориан Эмбер и казначей Роберт Ориджин. В последнего шут прямой наводкой всадил несколько болтов, а затем добавил зажигательной смесью из баллисты — но так и не пробил броню флегматизма, и уважительно сказал:

— Однако!

Остальных придворных Менсон оценил невысоко:

— Снежинки обидчивые: плюнешь — растают. Чувство юмора отсохло в младенчестве.

Мира с Беккой веселились от души. Особенно приятно было видеть, как сам шут наслаждается своей ролью. Он с упоением мстил двору и за прошлые годы унижений, и за попытку расправы в суде. Мира отлично понимала его чувства.

Но потом дело приняло странный оборот. Не сказать, что проблема состояла в собачке. Сама по себе глазастая скотинка ни в чем серьезном не провинилась, однако беды начались именно с нее.

Хуже прочих земель от минувшей войны пострадал Литленд, и владычица решила оказать содействие его экономике. Вдвое снизила торговые пошлины на грузы, ввозимые из Малой Земли, а также устроила небольшую ярмарку на Дворцовом острове, где были представлены только литлендские товары. Низкие налоги и высокая честь привлекли как торговцев, так и покупателей. Ярмарка вышла очень бойкой.

В один из дней сама владычица, сопровождаемая Беккой, лейтенантом Шаттэрхендом и шутом, посетила базар. Многие южные товары были для нее в диковинку: пестрые шелка, невиданные фрукты, изделия из лиан и бамбука. Все, чего желала владычица, доставалось ей в подарок: кокосовый сок, манго в сахаре, шелковый халат, бамбуковые сандалии. Ей всякий раз приходилось выдерживать небольшую схватку, чтобы всучить торговцу положенную оплату.

Но вот Минерва заметила палатку, откуда несся разноголосый лай. Она удивилась:

— Бекка, разве в Литленде разводят собак?..

— У меня в Мелоранже никому и в голову это не придет. Там столько бродячих псов, что стоит выйти на улицу и раскрыть ладонь, как кто-нибудь ее оближет. Хочешь собаку — только свистни.

Заинтригованная владычица заглянула в палатку. В десятках клеток почесывались и поскуливали странные существа. С овчарками, догами, мастифами, терьерами они имели лишь одну общую черту: способность лаять. Животные в клетках не годились ни для охоты, ни для охраны или боя. Росту они имели меньше фута и почти не отличались от мягких детских кукол.

— Э-э, — сказала одна, постукивая хвостиком.

— Тяв! — ответила другая и облизнула нос фиолетовым язычком.

На глаза Миры навернулись слезы умиления:

— Какая прелесть!..

Продавец собачек, как полагается, отбил два земных поклона. Но в отличие от предыдущих торговцев он не предложил Минерве подарка. Получив разрешение говорить, он сказал следующее:

— Ваше величество, декоративные собачки созданы для счастья и любви! Хотите быть счастливы — купите собачку. Хотите уюта — купите собачку. Хотите, чтобы вас любили, как дитя любит маму, — купите же собачку. Хотите развеять любую грусть и печаль — просто возьмите собачку на руки. Возьмите, ваше величество, попробуйте!

Руки владычицы сами собою потянулись к клеткам. Но как выбрать, если собачки — одна умильней другой? Кажется, погладь одну — остальные заплачут от обиды!

Торговец улыбнулся:

— Позвольте помочь вашему величеству с выбором.

И вынул клетку, доселе спрятанную под прилавком. Личность, обитавшая в ней, сложением напоминала небольшого кабанчика. Мясистое бесхвостое тело лежало на пузе, раскинув в стороны кривые короткие лапки. Курносый нос темнел, будто вмятина на морде. Нижняя челюсть выпячивалась, обнажая белые зубки. Огромные глаза, будто спелые вишни, таращились навыкате. Собачка была неотразимо уродлива.

— Вот так зверь!.. — выдохнула Мира и потянулась сквозь прутья клетки.

В отличие от остальных, эта собачка не тявкала и не била хвостом. Увидев пальцы императрицы, она тихо, твердо, с истинно вельможным достоинством произнесла:

— Рр.

Торговец тоже не издал лишних звуков. Не крикнул на собачку, не щелкнул по носу, не заорал: «Осторожней, владычица, берегите руку!» Торговец только сказал:

— Двадцать эфесов, ваше величество.

Абсурдно высокая цена. Боевого коня или стадо коров можно купить за такие деньги! Мира осознала, что не сможет уйти без этой собачки.

Она спросила, как зовут животное и чем кормить. Получила ответы: Брунгильда, овсяной кашей, сыром, мясом. Расстегнула кошелечек, нашла ассигнацию на двадцать золотых.

— Лейтенант, будьте так добры, примите клетку!

Вернувшись в покои, Мира взяла Брунгильду на руки и стала гладить, гладить по короткой жесткой шерсти. Она наслаждалась и прелестным уродством собачки, и непоколебимой самоуверенностью, и хладнокровием, достойным генерала кайров…

Как вдруг Менсон спросил:

— Эй, на черта ты ее купила?

Мира только фыркнула — пфф! Ответ казался самоочевидным.

— На черррта? На черррта?! — прицепился шут.

— Она же прекрасна, как можно не заметить!

— Пучеглазая уррродина, фу!

— Зато у нее царственные манеры. Может, вы просто завидуете?

— Владычица, я понял: ты купила страшную тварюку, чтобы на ее фоне стать красавицей. Но зачем тратить казенные деньги? Просто назначь фрейлиной дочку дельфина.

Мира слегка обиделась:

— Я — пока еще императрица, и имею право на любую прихоть. А вы не имеете права меня упрекать.

— Хочешь, чтобы я перестал?

— Да уж, извольте!

— Тогда прикажи.

— Перестаньте критиковать меня!

— Как пожелаешь, — ответил Менсон и сразу отстал. Однако уточнил напоследок: — Перестать сегодня или всегда?

Мира не смогла ответить: «всегда». Хорошая правительница не боится правды, готова слышать замечания и работать над собою. Лишь тираны и самодуры затыкают рты придворным.

— Только сегодня, Менсон. В целом, я не против критики, если она разумна и обоснована.

Знала бы Мира, на что обрекает себя этими словами!..

Шут ворвался в ее покои через пять минут после полуночи. Мира не спала, а беседовала с Лейлой и Шаттэрхендом.

— Сегодня уже завтра! — заявил Менсон. — Твой приказ окончился. Теперь дай-ка спрошу…

Гвардейцы поймали его, чтобы выкинуть за дверь. Он запротестовал:

— Этим двум можно, а мне чего нельзя?! Я тоже хочу к имперрратрице!

— Ладно, спрашивайте, — позволила Мира.

— Что пьешь?

Она с гордостью подняла чашку:

— Чай.

— Без ханти?

— Без.

— А почему?

Мира озадачилась:

— Чем вам не нравится владычица, пьющая чистый чай? Вам подавай пьянчугу на троне, чтобы легче было манипулировать?

— Не. Не-не. Я просто… ну, интересно мне… почему бы вечером не выпить винца? Я вот завсегда люблю. Сегодня уже того…

— Заметно. Часовые, отведите лорда Менсона в его покои.

— Эй, Минерва, стоп! Ты же позволила спросить!..

— И вы спросили.

— Не, про чай — это так… Главное-то другое! Ты зачем позволила литлендцам торговать без пошлин?

Мире стало приятно, что шут заметил ее благодеяние. Она охотно пояснила:

— Литленд тяжко пострадал от войны и требует много денег на восстановление. Беспошлинная торговля поможет наполнить казну герцогства и заживить раны.

— Хм, вот как… А я думал, ты ради подружки.

— Ради Бекки?! Милорд, плох тот правитель, кто ставит личный интерес выше блага народа. Конечно же, я забочусь о простых литлендцах!

— А о простых путевцах — не?

— У них целых два герцога, и оба богаты. Как-нибудь справятся.

— То бишь, красотка Бекка тебе милее, чем дельфин с нетопырем? Ну, еще бы…

— Да нет же! Литленд сильно пострадал! Как вы не понимаете!

— Это я не понимаю? Ты за словами-то следи! Я сам сррражался в Литленде!

— Значит, видели все тамошние ужасы.

— Уж да, кошмаров насмотрелся… — Менсон мрачно шморгнул носом. — Так что, на Бекку тебе плевать?

— Почему?

— Ну, я думал, ты ради нее хоть что-нибудь сделаешь. Хотя бы базарчик придворный… Но нет, все для бедняков из Литленда, а для Бекки — фиг. Ох, и расстроится она.

— Как же? Я забочусь о ее земле.

— Но не о ней самой! Она за тебя, Минерррва, в лепешку расшибется. Голову сложит и глазом не моргнет. А ты ей — ничего, никакого базарчика.

— Менсон, поймите, я очень люблю Ребекку, но нельзя принимать государственные решения исходя из личных…

— Я и говорю — плевать. Плева-аать, плева-аать, плевать-плевать-плеваааать! — пропел Менсон на мотив имперского гимна.

Мира гневно отставила чашку.

— Тьма сожри, милорд, чего вы от меня хотите?

— Я думаю, владычица, — вмешался лейтенант, — лорд Менсон перешел все границы. Прикажите выпроводить его.

— О, да! — Менсон будто вспомнил о существовании гвардейца и фрейлины. — Вы двое скажите: права Минерва или нет?

Мира кивнула:

— Ответьте ему, будьте добры. И пусть убирается.

— Владычица совершила благое дело, — сухо изрекла леди Тальмир. — Вам, милорд заговорщик, не понять этого.

Шаттэрхенд добавил:

— А если владычица хотела позаботиться о Бекке Литленд, то она имеет такое право. Долг придворных — потакать прихотям императрицы!

— Дуррраки… Дуррраки-дураки-дуррракиии! Славьтесь, о славьтесь в векааах!

Рукой отмахивая такт, лорд Менсон промаршировал к двери и вышел с гордо поднятой головою.

С тех пор шута будто подменили. Он бросил высмеивать чиновников, забыл про лордов-индюков и все свое внимание устремил на Минерву. Каждое ее решение, любой незначительный поступок, всякое высказывание подвергалось его оценке. Говорят, Темный Идо к каждому человеку приставил черта, чтобы следил за смертным и сбивал с пути. Говорят, Темный Идо награждает тех чертей, что умеют использовать любой мелкий проступок человека. Если это так, то при дворе владыки хаоса шут Менсон мог бы стать первым министром.

Мира выделила средства на ускоренный ремонт искровых линий.

— Потакаешь нетопырю, — заключил Менсон. — Надеешься, он тебя на троне оставит? Ха-ха-ха!

— Не потакаю, а забочусь о людях. Рельсы нужны стране!

— Ах, не помогаешь? Он бьет еретиков, рискует головой, а ты бы рада ему нож в спину!..

Мира повелела начать расследование злодеяний Мартина Шейланда.

— Во, придумала Минерррва! Зачем это нужно, а?

— Он жестокий зверь, насильник и убийца. Его надо судить.

— Когда нетопырь возьмет Уэймар, то вздернет Мартина на первом суку. Ты будешь труп судить? Вот это мысль: Ориджин повесит, а ты потом еще голову рубани!

— По закону преступник должен быть судим.

— Так ты не для себя, а для закона? Святая душа! Себе — ничего, все — государству!

Мира каждый день справлялась о здоровье Итана и слала к нему все новых лекарей. Шут пристал:

— Эко ты стараешься! Коли так интересно — иди и сама с ним поболтай.

— От этого не будет проку. Я не медик и помочь не смогу, а только растравлю его былые безответные чувства. Итану будет стыдно показаться мне в таком состоянии.

— О нем печешься! Молодец, Минерррва, молодец! А я думал, просто трусишь…

Надеясь отвязаться от него, Мира признала:

— Отчасти вы правы: мне страшно было видеть его увечья. Надо пересилить себя и сходить…

— Зачем?

— Как — зачем? Вы же сами…

— Пойдешь потому, что шут так сказал?! Янмэй Милосердная, прокляни свою внучку!

Мира запуталась, Мира потерялась. Шут высмеивал все, что бы она ни сделала. Слушаешь советников — глупо, своей головой думай. Не слушаешь — тоже глупо, они-то опытней тебя. Заботишься о народе — дура: народ — пыль, лорды — сила. Заботишься о лордах — тоже дура: они интриганы, а простой люд не предаст. Нанимаешь наемников — наивное дитя: думаешь, наемники одолеют кайров? Не нанимаешь — как беспечно, хочешь усидеть на троне без армии?..

Это касалось не только державных вопросов. О, если бы! Менсон цеплялся к каждой мелочи. И самое скверное: никакой вариант ответа не устраивал его! Платье с декольте — во вырядилась, кого соблазняешь? Платье без декольте — что, своего тела стесняешься? Ешь сладкое — располнеешь. Не ешь — так ты же владычица, позволь себе тортик! Пьешь вино — почему не воду? Пьешь воду — почему не вино? Купила собачку — продай. Продала собачку — ну и глупо, скорей купи обратно!

Если Мира велела прекратить, он спрашивал:

— Сейчас или всегда?

Ей хотелось, очень хотелось окончить этот кошмар. Однако она знала: Менсон бросил ей вызов. Ответь она «всегда» — он, конечно, оставит нападки, но это будет ее поражением. Мира не знала, как победить в этой игре, но понимала, как проиграть. Проигрывать она не собиралась.

По той же причине она не давала гвардейцам проучить или прогнать Менсона. С полным правом он ходил за нею по пятам — и высмеивал каждый поступок. Читаешь любовный роман?.. Чего и ждать от девицы! Читаешь дневники Янмэй?.. Снова сушишь мозги, всю молодость убьешь!

Иногда, если становилось невмоготу, Мира прибегала к помощи друзей: спрашивала фрейлину, лейтенанта и Бекку. Леди Тальмир обычно говорила в пользу совести: надо думать о государстве, народе и прочности престола. Лейтенант хвалил Миру: вы — великая владычица, вам позволительна любая прихоть. Бекка примыкала то к одной, то к другой стороне. А Менсон смеялся надо всеми тремя:

— Вот черрртовы глупцы! Минерва, кого ты слушаешь, а? Старая трактирщица, солдатик-рубака и лошадиная скакунья. Кто из них хотя бы день правил землею?!

В такие минуты Мира видела проблеск понимания. Это правда: Менсон рос среди королей, впитывал науку власти с маминым молоком. Учился править уже тогда, когда другие дети и ходить-то не умеют. Несколько лет пробыл первым советником владыки, самым влиятельным из лордов всего мира. Едва не сверг непобедимого Телуриана… Такие, как Лейла Тальмир и Харви Шаттэрхенд, были мелкими винтиками в механизме, которым управлял адмирал Менсон.

Поняв это, Мира сказала ему напрямик:

— Милорд, вы злитесь оттого, что я не слушаюсь вас. Считаете, что стали бы для меня лучшим советником и наставником. Я готова попробовать. Только говорите со мной напрямую, без игры. Дайте урок — и увидите, я все пойму. Я — хорошая ученица.

Шут намотал кончик бороды на палец, завязал в узелок — и разразился диким смехом:

— Ох-ха-ха-ха! Шут — наставник? Ух-хо-хо! Вот уморррра!

Мира ощутила, как ее наполняет злой, колючий холод.

— Хорошо, милорд. Как пожелаете.

Человек шел с трудом, опираясь на руку лазурного гвардейца. Пришаркивал ногой и тяжело дышал, по вискам катились капли болезненного пота. Второй солдат и капитан Уитмор следовали за человеком.

— Узник доставлен по распоряжению вашего величества.

— Почему только теперь?!

Мира давно знала ответ и находила причину уважительной. Ее раздражала не задержка, а то, что узника привезли именно сейчас, когда хватает проблем с шутом и с Итаном.

— Ваше величество, принятое узником зелье привело его к нездоровью, — Уитмор повторил свой давний доклад. — Около трех недель он был так плох, что лекари пророчили ему гибель. Я отдал приказ перевезти его лишь тогда, когда появится уверенность, что он доедет живым.

— Хорошо, капитан, благодарю. Усадите его.

Мужчина опустился в кресло и с благодарностью вздохнул.

— Спасибо, ваше величество.

— Здравствуйте, Инжи.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. В голове у Миры вертелось всякое. Он постарел — грустно видеть… Я принесла ему три недели мучений, он мне — только один день. Не чересчур ли расплата?.. Инжи убивал ради Шейландов, как гвардейцы убивают ради меня. Чем же он хуже?.. Я отняла у него ребенка, угрожала пытками маленькой девочке… Боги, сказать бы сейчас нечто такое, чтобы Инжи не считал меня зверем!

Но тут же вторглись обратные мысли, будто другой голос зазвучал в голове. Это — убийца, преступник, бандит. Северный судья проявил милосердие, дав ему каторгу, а не петлю. И чем ответил Инжи? Снова стал убивать!.. Вспомним его слова: «Поговорите с ней, чтобы не так боялась». То бишь: пытайте, режьте на куски — но заодно поговорите для очистки совести!

Обозленная противоречием в себе, Мира не нашла слов. Сказала кратко и по делу:

— Праматери не взяли вас на Звезду. Пора проверить, что вы можете.

— Позвольте узнать о Крошке Джи, ваше величество.

Вместо ответа Мира вышла из кабинета. В спальне взяла из тайника бархатный мешочек, вернулась и отдала Парочке.

— Здесь Священный Предмет. Он может лечить людей. Есть очень хороший человек, который сильно нуждается в лечении. Помогите ему.

Инжи Прайс осторожно потянулся к мешочку. Мира скомандовала солдатам:

— К оружию, господа. Если заключенный сделает что-то, чего я не приказывала, убейте его.

Инжи вынул из мешочка Руку Знахарки. Наперстки рассыпались по столу, Прайс оглядел их, примериваясь, как бы надеть. Забормотал:

— Так, этот, наверное, сюда… этот на большой палец, а этот — на средний… нитку под ладонью… нет, неудобно как-то…

И уже в тот миг Минерва поняла: ничего не будет. Если бы Предмет хотел заговорить с убийцей, заговорил бы сразу.

Кое-как Парочка приладил на пальцы все наперстки, расправил нити. Сказал без уверенности:

— Ну, давай…

Наперсток брякнул о стол, свалившись с мизинца.

— Ой… сейчас, ваше величество, минутку.

Надел обратно, перевернул ладонь так, чтобы больше не падали, собрал пальцы в кулак.

— Видите, ваше величество, — все наделось. Если постараться, то и не с таким справишься. Я вам всегда говорил: всему можно научиться, главное мозги иметь!

Мира вздохнула. Ничего, ни малейшего отклика. Предмет глух и нем.

— Эй, ваше величество, не вздыхайте так! Я смогу, вот увидите! Знаете же, какой Парочка способный. Кого тут надо вылечить?!

— Порежьте ему левую руку, — сказала Мира гвардейцу. Тот чиркнул острием шпаги по предплечью Парочки.

Инжи запыхтел, возложив ладонь с Предметом на рану.

— Сейчас, ваше величество, одну минуточку. Значит, как оно делается… Лечи! Именем Сьюзен Целительницы и Янмэй Милосердной, лечи давай. Так, наверное, помолиться нужно…

Он прошептал подряд четыре молитвы, сжимая наперстками порез. Потом зажмурился, напряг лицо и страшным голосом изрек:

— Абсолют! Абсолют! Абсолюууут!

Перевел дух.

— Глядите, ваше величество: совсем не течет уже!

Минерва чувствовала жалость и грусть.

— Разожмите ладонь…

Едва Парочка отпустил рану, ее края разошлись и кровь заструилась по руке. Наперсток свалился с большого пальца.

— Ничего не вышло.

— Так это, дайте же время! Рана так сразу не заживляется, нужен хотя бы часок, чтобы магия сработала, а лучше два. Если дадите три, тогда уж совсем точно…

— Вы бесполезны, — вздохнула Минерва. — Мне очень жаль.

Понятлив был Парочка, этого не отнять. Сказал изменившимся тоном:

— Да, Мира, ты права. Позволь хоть Крошку увидеть.

И снова два голоса в ее голове.

Один сказал: позволь же! Выпускать его нельзя, это ясно, но позволь ему жить под стражей и видеть малютку. Хоть о ребенке позаботься!

Второй ответил: он знает очень много, нельзя отпускать человека с такими знаниями. И в пансион к девчонке нельзя. Он с галеры сбежал, какие там пансионы! Вот тебе шпаги наголо, вот у гвардейцев руки чешутся. Прощайте, Инжи!

Она поднялась, сорвала с него Предмет, процедила со злобой:

— Вы забыли, кто вы такой? Почему убийца ждет от меня сострадания?!

И вышла, бросив Уитмору:

— В камеру его. Потом решу, что с ним делать.

А в коридоре Минерву встретил Менсон.

— Эй, владычица! Кого это к тебе приводили?

Мира приложила к уху ладонь:

— Скажите громче, ничего не слышу.

— Ау-ууу! Что за гость у тебя-ааа?!

— Фу, как громко! Я в таком тоне беседовать не стану.

Мира думала о Предмете и о Парочке. Почему не сработала первокровь, взятая из тела Знахарки? Потому ли, что Знахарка мертва? Или крови в пузырьке было слишком мало? Или Ориджин неправ изначально, и кровь неважна для Предметов?.. И в любом случае — как теперь быть с Инжи Прайсом? Безжалостный убийца должен понести наказание. Учитывая талант Парочки к побегам, лучшее наказание — петля на шею. Но это бесчестно: я ведь обещала ему жизнь, если он выпьет кровь Знахарки. Не его вина, что кровь не сработала. Тогда — темница? Парочку полезно держать под стражей еще и затем, чтобы дал показания на суде над Мартином Шейландом. Как ни крути, изо всех свидетелей только мы с ним остались. Да, звучит разумно, но как с Крошкой? Она учится в пансионе, Инжи умоляет о встрече с нею… Тьма, почему его желание должно меня волновать? Я владычица, он преступник!

Однако трудные мысли не шли из головы, а усложнял положение Менсон. Он-то продолжал свои нападки, а Мире было не до игр. Она не находила ничего лучше, чем всякий раз под каким-нибудь предлогом отшивать шута. Я занята, милорд, не могу вас выслушать. Как — чем занята? Внутреннею работой души!.. Я не смогу понять вашу мудрость, милорд, пока не выпью кофе… Простите, в такую жару мне сложно говорить, а тем более — слушать… Разве вы не видите: на мне красное платье, а значит, сейчас не время для поучений!

Менсон прилагал массу усилий. Заходил с тыла и с флангов, устраивал засады, внезапно атаковал из-за штор и статуй, даже из-под столов. Язвил острее, чтобы с первой стрелы поразить жертву. Иногда, наоборот, применял лесть в качестве приманки. Мира давала ему сказать одну фразу, а потом обрывала:

— Милорд, простите, я ничего не слышу из-за шума в голове.

Шут бросил придирки к мелочам, стал использовать лишь серьезные поводы: надеялся зацепить Минерву громкими словами «политика», «экономика», «Палата». И может, зацепил бы, если б она выслушала до конца. Но Мира не давала шуту даже окончить предложение:

— Ой, это слишком серьезно для меня! Я выпила игристого, какая теперь политика!

Неудачи делали Менсона хмурым, злым и находчивым. Регулярно он пробовал новые методы и приемы, прощупывал защиту Минервы ударами со всех возможных направлений. И вот, один из выпадов попал в цель.

Запыхавшийся Менсон догнал ее в коридоре:

— Новость для тебя, Минерва! Летит к тебе Ворон, поймает в когти, крутить-вертеть станет.

— Жаль, я не настроена на беседу о птицах. Вот о собаках — иное дело.

— Да послушай же! Всего три счета — раз, да, три! Придет Ворон — раз. Скажет: бригада с Перстами — два. Скажет: решай, Минерва, — это три. И ты наглупишь, как всегда!

Обычно вторую реплику шута Мира уже не воспринимала. На сей раз услышала каждое слово.

— Что с бригадой? Что решать?

— Ворона слушай, Ворон все скажет. А решай — сердцем, поняла? Ум выключи, он тебе помеха!

И Менсон юркнул за угол, а минуту спустя возник Ворон Короны:

— Ваше величество, имею особо важные новости. Позвольте доложить наедине.

Два зимних нападения на поезда — кража достояния Династии и расправа с гвардейцами в Бэке — заставили министерство путей искать способы повысить безопасность перевозок. Расстояние между двумя станциями на рельсовой дороге бывает велико — сорок, пятьдесят миль. Поезд проходит эту дистанцию за несколько часов. Но если он столкнется с бедствием — нападением или аварией, — то помощь придет очень нескоро. Пока гонец из поезда доберется до ближайшей станции, пока там соберут отряд спасателей, пока отряд прискачет к месту аварии — минует день, а то и второй. Если кто-то пострадал при крушении, то помрет от ран. Если напали грабители, то уже и след их простынет. Словом, возник вопрос: как быстро подать из поезда сигнал о бедствии?

Умники из министерства науки напрягли мозги и придумали кое-что. Маленькое устройство, вроде сильно упрощенной волны, ставится в поезде. Оно берет искру из проводов, делает из нее сигнал и посылает обратно же по проводам. Получить сигнал может любая станция на маршруте, а в сигнале том всего три цифры: код данного поезда. Каждую минуту устройство само собой, механически, повторяет код, а станции его принимают. Что же происходит в случае бедствия? Если поезд сломался, загорелся, сошел с рельс — сигнал прервется. Если на поезд напали — машинист выключит сигнальную машинку, и сигнал тоже прервется. На станции увидят: в такую-то минуту такого-то часа такой-то поезд перестал передавать свой код. Значит, он в беде! А где случилась авария? Согласно графику движения, в эту минуту поезд был на такой-то миле. Вот туда и пошлем спасательный отряд!

Хороший метод, только дорогой. На каждой станции надо поставить машинерию, которая будет ловить сигналы каждого поезда, и посадить людей, чтобы за всем этим следили. Министерство путей начало внедрять систему, но медленно, по мере финансирования. А вот герцог Генри Фарвей — любитель всяких предосторожностей — уже ввел сигнальную систему на трех главных дорогах Надежды.

И вот совсем недавно, в понедельник, прервался сигнал от поезда, идущего из Леонгарда в Сердце Света. На момент аварии состав был всего в нескольких милях от Леонгарда, и оттуда сразу послали спасательный отряд. Каково же было удивление спасателей, когда они прибыли на место бедствия — и не увидели поезда! Проехали туда-сюда вдоль рельсов, обыскали целую милю — нет состава, и все тут. Ответ напрашивался один: никакой аварии не было, а машинист либо сдуру, либо спьяну выключил сигнальное устройство. Спасатели уже собрались писать доклад, чтобы этого идиота уволили к чертям, — как тут почти случайно обнаружили труп. Мертвец был зарыт в песок, но неглубоко, и порыв ветра обнажил его руку. По одежде стало ясно, что это — пассажир поезда, а убит он был жутким способом: прожжен насквозь. Обыскав пески, спасатели нашли еще несколько трупов. Спешно вернулись в Леонгард и послали в Сердце Света волну: еретики с Перстами захватили состав и едут к вам! Фарвей приказал своим воинам захватить еретиков.

Три роты конных лучников выдвинулись навстречу поезду, а инженер на искровой станции в условленное время отключил искру. Состав остановился, и солдаты атаковали его. Еретики ожесточенно отбивались, используя Персты Вильгельма. Но их было слишком мало, и гибель их была бы неминуема, если б не началась песчаная буря. Бойцы Надежды пережидали ненастье в лошадиных вагонах, а также под прикрытием состава, с подветренной стороны. Тем временем еретики покинули поезд и пешком ушли в пустыню.

Когда буря кончилась, командир кавалерии послал одну роту прочесать пустыню вдоль путей, найти трупы еретиков и снять с них Персты. Но имелся шанс, что кто-то из бригады уцелел, и это следовало учесть. Командир понимал: найти горстку людей среди песков почти невозможно, ведь буря уничтожила следы. Однако можно расставить засады у источников воды вдоль западного края пустыни. Выжившие еретики либо попадутся в капкан — либо помрут от жажды среди песков. В данный момент, по всей видимости, горстка носителей Перстов бродит в пустынях Надежды.

— Герцог Фарвей не ощутил желания сообщить об этом Короне, но протекция имеет несколько ценных контактов в Сердце Света, и в результате я стою перед вами, ваше величество. Надеюсь, мой доклад будет вам полезен.

— Что с пассажирами поезда?

— Я хотел пощадить ваши чувства, но если уж спрашиваете… Убиты поголовно.

После долгого раздумья Мира спросила:

— Сударь, зачем вы рассказали мне об этом?

— Разве не мой долг — приносить вашему величеству подобные вести?

— В той же степени вашим долгом было рассказать мне об Итане. Однако вы использовали это как предлог для манипуляции. И вот мне любопытно: каких действий ждете от меня сейчас?

Марк отвесил низкий поклон:

— Я не смею советовать вашему величеству. Мой долг лишь поставить вас в известность.

— Ну, конечно… Кому еще вы сообщили новость?

Ворон потупился:

— Не стану лгать, ваше величество: Роберт Ориджин уже в курсе. Но, изволите видеть, кайр Роберт не кажется мне мастером игр подобного сорта. А передать новости герцогу он не сможет, ибо герцог в данный момент плывет кораблем через Дымную Даль.

— Как?.. Разве он не ведет священную войну в Альмере?

— Он начал ее и одержал одну победу. Но после этого герцога Ориджина видели в Лейксити, где он фрахтовал корабли для переброски в Уэймар. Очевидно, он оставил в Альмере своих вассалов, а сам уплыл на помощь сестре.

Мира сжала виски.

— Таким образом… получается, что…

— Да, ваше величество. Бригада еретиков почему-то отправилась в Надежду, а не в Шейланд, как ожидал герцог Ориджин. Сам же герцог, не зная этого, плывет в Шейланд. Ни я, ни кайр Роберт не имеем инструкций на подобный случай. Решение за вашим величеством.

Часом позже Мира беседовала с Беккой, Лейлой и Шаттэрхендом. Голова шла кругом от смерча мыслей. Что делать, тьма сожри? Просто скажите мне — что делать?!

Лейтенант сперва не понял, в чем сложность. Еретики пойманы в пустыне и перемрут от жажды. Это же хорошо, разве нет?..

Минерва и выплеснула все. События в Надежде что-то означают, и есть дюжина вариантов — что именно! Почему еретики оказались там? Может, герцог Ориджин снова ошибся, и Кукловод — не Шейланд, а Фарвей? Но тогда зачем он атакует собственную бригаду? А может быть, он и не атаковал ее, а сымитировал бой, чтобы отвести подозрения. Но зачем? Его же никто не подозревал!..

И это далеко не все. Допустим, Кукловоды — приарх и граф Шейланд, как думает Ориджин. Почему тогда бригада в Надежде? Путает следы, прежде чем поехать в Эвергард? Бросает тень на Фарвея? А что произойдет, если Фарвей изловит остатки бригады? Вернет мне Предметы Династии — или тоже вступит в сговор с Кукловодами?

А главный вопрос, сожри его тьма: что мне делать?! Поговорить с Фарвеем, потребовать объяснений? Послать свои войска в ту пустыню? Предупредить Церковь Праматерей? Не делать ничего? Если Ориджин ошибся, то скоро это станет известно. Если он снова перепутал Кукловода, то короны ему не видать!.. Что вы думаете? Говорите же!

Шаттэрхенд поразмыслил и сказал:

— Ваше величество, не стоит так волноваться. Все проблемы, о которых вы говорите, — они же не ваши! Герцог Ориджин клялся поймать Кукловода. Капитул матерей затеял священную войну. Пускай они и трудятся, а вам-то зачем?

При всей простоте, это была дельная мысль. На душе у Миры стало спокойней.

— А вы какого мнения, леди Лейла?

— Согласна с капитаном, — ответила фрейлина. — То бишь, с лейтенантом. Ориджин мечтает о короне, и главный его козырь — победа над еретиками. Ну, так пусть попотеет! Фарвей виновен или Шейланд, куда и зачем едет бригада — это нетопыря забота, а не ваша.

— Благодарю за совет. Леди Ребекка, что скажете вы?

Тут Мира заметила странное: южанка была бледна. Еретики и Ориджин никак ее не касались, однако Бекка выглядела испуганной.

— Эрвин ошибся, — выдавила она.

— Полагаете, Кукловод все-таки Фарвей?

— Н-нет, не в том дело… Ориджин сказал: бригада пойдет в Уэймар, а потом в Степь. Он ошибся. Бригада идет прямиком на запад.

Голос Ребекки звучал так зловеще, что Мира похолодела.

— Скажите, чем это плохо?

— Ваше величество, я очень уважаю лейтенанта Шаттэрхенда и леди Лейлу Тальмир, но хотела бы, если позволите, поговорить наедине.

Минерва согласилась, и когда они остались вдвоем, южанка повела рассказ.

Вранье, что от любви до ненависти один шаг. Если действительно любишь, то многое можешь простить человеку. Чтобы превратить твое чувство в ненависть, ему придется приложить огромные усилия. Например, собрать орду из сорока тысяч всадников. Атаковать твою родную землю, сжечь пять городов и сотню деревень, разгромить войска твоей семьи, убить тысячи воинов, взять твой дом в осаду. И даже тогда искорки любви еще будут тлеть в глубине твоего сердца. Чтобы залить их окончательно, требуется еще кое-что.

Для Бекки Литленд это был разговор с отцом. Он случился в марте. Степной Огонь уже разбил принца Гектора и взял Мелоранж в жесткое кольцо. Город задыхался от страха.

— Что ты думаешь о Моране, дочь?

Ребекка утаила искры в сердце — их осталось слишком мало, недостаточно для упоминания. Она сказала то, что сделало бы счастливым любого отца:

— Папенька, прости меня за своеволие и глупость. Я была очень глупа, когда влюбилась в Морана. Увидев, как он топчет нашу землю, я прокляла это чувство и избавилась от него. Сейчас я ненавижу Морана так же, как любой литлендец.

Поразительно: отец нахмурился от ее слов.

— Ты уверена в том, что говоришь?..

— Да, конечно, — сказала Ребекка. Были искры, но совсем мелкие, и очень глубоко. Отец не так прозорлив, чтобы их заметить.

— Жаль, — ответил лорд Литленд. — Если бы чувство к Морану еще сохранилось в тебе, то ты могла бы… ну… как бы… спасти всех нас от гибели.

Она не поняла. Она настолько не поняла, что отцу пришлось пояснить трижды. Степной Огонь предложил мир. По сто эфесов каждому всаднику, а самому Морану — невесту. Орда понесла большие потери, о сумме можно поторговаться, затем попросить у Короны ссуду. Дело за невестой. Дочь, я прошу тебя…

— Позволь уточнить, отец. Ты отдаешь меня в рабство врагу, чтобы спасти свою собственную шкуру?

На лице лорда Литленда проступили раздражение и гнев — но не отрицание.

Вот когда ее любовь, наконец, стала ненавистью. Ненавистью к двум мужчинам сразу.

Ребекка бросилась бежать — пока отец не отдал страже приказ. Вылетела из здания, прыгнула на первого коня, какой попался во дворе, помчала быстрей ветра… Но куда сбежишь из города, окруженного стенами и врагами?!

В Мелоранже, покорном герцогам Литленд, имелся лишь один квартал, не признающий их власти. Тот самый, где был расквартирован искровый полк Уильяма Дейви. Бекка прилетела туда, нашла полководца.

— Генерал, меня хотят отдать врагу. Прошу вас, защитите.

— Разве рыцари вашего отца — плохая защита?

Она только дышала, силясь не заплакать.

— Вот же тьма, — понял Дейви.

Бекка совладала с собою и сказала:

— Сир Уильям, позвольте мне жить в ваших казармах. Литлендцев туда не пускают. Я надеюсь, люди отца не доберутся.

— Девушке в казармах не место.

— Но вы же нанимаете прачек и санитарок! Наймите меня.

— Грм, — кашлянул генерал. — Ваша семья узнает об этом и потребует вернуть. Пожалуй, они правы: война окончится, если дать Морану золото и вас.

Бекка молча смотрела на него. Генерал добавил:

— Но мне приказали защищать этот город, а не платить врагу дань. Я намерен исполнить приказ.

Она стала жить в каморке при лазарете и ухаживать за ранеными. Генерал Дейви не требовал от нее никакой службы, однако Бекка презирала бы себя, если б не вернула долг генералу и его солдатам.

Одним из больных в лазарете оказался офицер полевой разведки. Поначалу он был настолько слаб, что Бекке приходилось кормить его. Однажды, проглотив ложку каши, он скривился и начал ощупывать зубы языком. Бекка воскликнула:

— Неужели попался камешек? Простите, сир! Я скажу на кухне, чтобы трижды просеивали крупу для раненых!

— Нет, нет, зуб мешает…

Офицер с трудом поднял руку, сунул пальцы в рот, но не смог поставить зуб на место и сплюнул его на ладонь.

— Сударыня, положите мне в карман… Вставлю позже, когда смогу…

Бекка удивилась: странный это был зуб. Коронка из фарфора надевалась на костяной корень, вызывая твердое ощущение: под коронкой что-то спрятано.

— Там яд… — сказал офицер. — Осторожнее, сударыня.

И Бекка взмолилась:

— Прошу вас, сударь, подарите его мне.

— Вам незачем.

— Что с вами сделают шаваны, если ворвутся в город? А что сделают со мной?..

Бекке исполнилось двадцать. Ей, как и многим, недоставало уже пары зубов. Она потратила немало усилий, чтобы пристроить подарок в один из просветов. Зуб оказался велик и не влезал куда надо. Тогда она свинтила корень и просто вогнала в щель между зубов фарфоровую капсулу с отравой. Плотно вошло, держится. Офицер рассказал секрет: сверху фарфор очень толстый, можно не бояться случайно раздавить коронку. Но если толкнуть ее языком и повернуть набок, то капсула раскусится легко.

Шаваны ворвались в Мелоранж спустя неделю. Но ополченцы сумели завалить брешь в стене, а искровый полк Уильяма Дейви перебил степняков, запертых в городе. Позже штурм повторился, и снова был отбит. А потом ее величество Минерва убедила Степного Огня уйти от Мелоранжа.

Отец, мать и сестры пришли за Ребеккой в казарму. Она не сумела отказать им всем. Бекка не была злобным человеком, ее ненависти не хватило на целую семью. Она вернулась домой и приложила все усилия, чтобы забыть. Отчасти, получилось.

Тот офицер совсем поправился к концу войны, и Бекка хотела вернуть ему зуб, а он ответил:

— Оставьте себе, храбрая леди. Храните где-нибудь в шкатулке, пусть он напоминает о том, сколько мужества есть в вашей душе.

Она послушалась и сохранила зуб как памятку: не о собственной храбрости, а о том, что представляет собою ее семья. Как ни странно, зловещее изделие еще пригодилось Ребекке.

Последним днем мая за ней пришли три мечника в черных плащах с иксами.

— Герцог Ориджин зовет вас, — сказал старший из них тоном, не допускающим протестов.

— Герцог много себе позволяет.

— Идите сами, или потащим силой.

Тогда она сказала:

— Одну минуту, господа.

Открыла шкатулку и всунула зуб на его место.

Герцог Эрвин Ориджин расстелил перед южанкой карту и сказал:

— Леди Ребекка, вам знакомы шаванские легенды? Был некий Гетт, который с помощью волшебной силы превратился в чудовище. Его сила и жестокость понравилась всадникам, он легко собрал орду и устроил кровавую войну. Лишь доблесть одного воина и волшебство теленка смогли остановить его.

— Я знаю легенду, герцог. Чего вы хотите?

— Моран Степной Огонь — это Гетт. Кукловод, владеющий волшебной силой, пошлет к нему своего человека, чтобы превратить Морана в чудовище. Если это случится, грядет самая страшная война за последние века. А вы можете помешать этому.

— Как? — спросила Ребекка, ничего хорошего не ожидая.

Герцог начертил на карте две линии: от Ардена вверх, в Уэймар, и от Уэймара вниз, в Рей-Рой.

— Пауль — командир бригады с Перстами Вильгельма — поедет к своему хозяину, чтобы доставить один ценный Предмет. А затем двинется в Степь, чтобы подчинить себе Морана. Вы можете его опередить, если поедете со мною напрямик, через Альмеру.

— И что дальше?

Северянин проявил больше прямоты, чем отец.

— Полагаю, ваша любовь к Морану миновала. Но вы все еще можете отдаться ему и стать его женою. Тогда он послушает вас и убьет послов Шейланда сразу при их появлении. Вы останетесь жить с ненавистным мужчиной. Но спасете от гибели многие тысячи людей. Если скажете, что вам на них плевать, — я вам не поверю.

Вот тогда и пригодился ей зуб. Бекка брала его, конечно, не для применения, а для храбрости, как магический тотем, придающий сил. Но сейчас увидела другую возможность.

— Герцог, мне уже делали подобное предложение. Я ответила так, — она раскрыла рот и показала капсулу с отравой. — Если вы отдадите меня Морану, он получит труп.

Бекка вышла прочь, и герцог не посмел задержать ее.

Но когда гнев миновал, она поняла: союз орды с Кукловодом — страшное дело. Бекка видела, на что способна орда, имея луки и мечи. Что она сможет с Перстами Вильгельма!..

Южанка не находила покоя, пока не узнала: Ориджин двинулся на запад, взяв с собой ганту Грозу. Герцог нашел посла, способного убедить Морана. И этот посол опередит людей Кукловода. Герцог отлично справится сам, как прежде справился Мелоранж.

— Так я думала еще час назад, — завершила рассказ Ребекка. — Пока не узнала, что Ориджин ошибся. Если бригада еретиков сейчас в Надежде, то она обгонит герцога с Грозой.

Мира подумала: что же получается? Каковы будут последствия?

Первый вариант: герцог Фарвей поймает Пауля с бригадой. Уэймар будет взят, братья Шейланды попадут на виселицу, но слава победы не достанется одному Ориджину — Фарвей отберет кусок. Тогда северянин может и не выиграть выборы, а корона может остаться у меня.

Второй вариант: бригада избежит плена и прорвется в Рейс. Пауль соблазнит Степного Огня мощью Перстов и заманит на сторону Кукловода. Тогда будет большая война, как и сказала Бекка. Но война кого с кем? Степные дикари и еретики с Предметами — против кайров и медведей. Одни враги Династии — против других врагов Династии! Чем больше ослабнут Запад и Север — тем сильнее станет Фаунтерра!

Выходит, оба варианта не так уж и плохи?

Выходит, мне можно… не делать ничего?

Нет, не совсем так. Кое-что нужно — то, что я и собиралась, пока Ворон не сбил меня своей манипуляцией. Накапливать войска, окружать себя союзниками, усиливать влияние — а заодно смотреть, как враги убивают друг друга.

— Вы говорите, леди Ребекка, герцог Ориджин ошибся?

— Боюсь, что да. И это дорого обойдется ему.

Мира сказала с чуть заметной улыбкой:

— Бывает.

Менсон ждал ее в приемной, сидя на полу. Часовые не пустили его дальше. При появлении владычицы он встрепенулся, звякнув бубенцами на трехвостом колпаке.

— Ну, скажи: что ты решила?

— Какой нынче день? — спросила Мира у часового.

— Суббота, ваше величество.

— Жаль. По субботам я не обсуждаю решений с шутами. Вот в пятницу — иное дело…

Менсон вскочил и преградил ей дорогу.

— Нет, постой же! Слушай, я скажу — тебе понравится. Ты победила!

— Не припомню, во что мы играли…

— Ты хотела меня в наставники. Ладно, будь по-твоему, я согласен. Сейчас возьму и наставлю.

— Простите, я передумала. Не желаю никаких уроков.

Менсон грозно встряхнул бубенцами.

— Эй, а ну не ерничай! Ты победила — так слушай теперь! Гляди: вот два кубка.

Никаких кубков у него не было. Шут показывал просто две раскрытые ладони, но описывал так, что Мира видела кубки своими глазами:

— Один — золотой, блестит как зеркало. Украшен рубинами и черными сапфирами, камни идут в ряд, по очереди: то красный, то черный. Очень красиво, да! А вот на этом боку, гляди, гравировочка: перо с мечом, а сверху — чайка. Гордая такая, парит надо всеми, в клюве держит не рыбешку, а алмаз!

Мира залюбовалась описанием, а шут показал ей другую ладонь:

— Смотри: второй кубок. Деревянный, не крашеный, весь потемнел. Тут заноза, там щербинка, а здесь что такое? Кажись, от зубов следы… Да и рассохся слегка, уже трещина наметилась. В общем, сполна он жизнь повидал. А что неровный — это он и в молодости был такой. Почему? Плотник, который его сделал, любил заложить за воротник. Можно понять, всякий бы закладывал, если б плотником родился…

Дав Мире хорошо рассмотреть воображаемые кубки, Менсон сказал:

— Теперь выбери: из какого пить будешь?

Не колеблясь, Минерва взяла золотой.

— Я — владычица Полари. Я достойна лучшего!

— Глупо, — фыркнул Менсон. — Пустая прррихоть, дорого станет казне.

Мира усмехнулась:

— Знала, что вы это скажете. Нужно быть скромной и не потакать своим капризам — таков ваш урок? Ладно, возьму деревянный…

— Дура! — рявкнул шут. — На кой черт он тебе?

Она поджала губы:

— Ведете к тому, что есть третий вариант? Хорошо, я отвергну эти два и прикажу подать хрусталь. Он красив и не так дорог, как золото…

Менсон с размаху ляпнул себя по лбу.

— Вот в этом ты вся! Расчет на расчете, аргумент на аргументе… Пойми же, тьма сожри: любой выбор будет неверным, пока не научишься выбирать!

— И какой же кубок надо было…

— Тот, в котором вино!

Звезда-3

Середина июня 1775 г. от Сошествия

Герцогство Надежда

Поезд не дошел до Сердца Света. Оставалось часа два езды, когда пропала искра. Пауль отдал приказ:

— К оружию.

Осторожно выглянув из окна, Аланис не увидела ничего особенного. Череда сиреневых дюн стояла вдоль рельсовой дороги, песок слегка курился по ветру. Потом она заметила людей: тут и там фигуры мелькали в просветах между дюн, сбегаясь к поезду с обеих сторон. Маскировочные плащи делали их почти неразличимыми на фоне песка. Оценить их численность было невозможно.

Солдаты бригады уже приготовились к бою.

— В хвост, в лошадиный вагон, — приказал Пауль. — Седлаем, уходим верхом.

Он рассчитывал покинуть поезд, пока атакующие еще не заняли позиции. Но ошибся. Бригада успела перейти из первого вагона во второй, затем в третий. А на открытой площадке четвертого их встретил перекрестный залп. Пара солдат превратилась в решето, другие откатились в вагон.

— Четверка Мухи, занять позиции в окнах, прикрывать огнем. Остальные перебежками — в четвертый вагон.

Стоило солдатам только подойти к стеклам, ударил новый залп. На сей раз обошлось без потерь, но солдатам бригады пришлось спрятаться за стенами. Стоило им только сунуться в окно — немедленно следовал выстрел.

— Плотный огонь противника, — доложил Муха, корчась под оконным проемом. Вскинул руку, пальнул наугад, не видя цели. Ответом были три болта, просвистевших над его макушкой.

— Рассеяться по вагону. Огонь на подавление!

Солдаты бригады заняли позиции у разных окон. Быстро выглядывая, они производили несколько беглых выстрелов и прятались. Вагон плевался огненными шарами и трещал под ударами ответных залпов.

Подойти к окну было чистым безумием, но Аланис очень хотела наблюдать за боем. Нашла купе, свободное от трупов. Здесь тоже смердело, как и всюду, но хотя бы не роились мухи. Она скинула багаж с верхней полки, ухватилась, подтянулась, залезла. Лежа на полке, подползла к окну. Теперь Аланис была выше линий прицела вражеских стрелков, а сама могла, свесившись, выглянуть одним глазом.

Все дюны окрест вагона занимали враги в маскировочных халатах. Лежали, вжавшись в песок, накрыв головы сиреневыми капюшонами, закрыв лица тканевыми масками. Приподнимались на локтях, находили цель, стреляли — и тут же падали в песок. Они сливались с дюнами, как сахар с солью. Даже арбалеты были выкрашены в сиреневый цвет. Блеск глаз и наконечников болтов — вот и все, что выдавало стрелков. На глазах Аланис бригада выпустила пару дюжин шаров и поразила лишь одного врага.

— Бить их на перезарядке! — крикнул кто-то.

Но враги не вставали для перезарядки! Очевидно, за спиной каждого стрелка находился напарник. Стрелок отдавал ему арбалет и получал другой взамен, а напарник взводил оружие, прячась за дюной.

— Твари! — проревел Кабан. Боль в голосе — значит, ранен.

— Командир, это пустынники Лайтхартов, — доложил Муха. — Плохо дело.

Аланис тоже догадалась, кто атакует. Пустынные стрелки, или просто пустынники — особенное подразделение. Среди песков им попросту нет равных. Известны случаи, когда дюжина пустынников уничтожала вражескую роту — раз за разом появлялась ниоткуда, свирепо атаковала, исчезала без следа.

— Командир, вы с ними не справитесь, — сказала Аланис.

— Молчать, — рыкнул Пауль. — Вести огонь!

Персты Вильгельма яростно метали пламя, но почти все выстрелы лишь плавили песок. Чтобы увидеть замаскированного врага и прицелиться, требовалось хотя бы секунд пять, а враг не давал этих секунд. Пустынников было по меньшей мере вдесятеро больше. Дюжина следила за каждым окном. Сунься — проживешь секунду, не дольше.

— Камень убит!

— Используйте прикрытие! Багаж и трупы!

По вагону послышалась возня. Солдаты сваливали у окон сумки и котомки, складывали тела мертвецов, прятались за баррикадами. Ненадежная защита: с такой дистанции арбалетный болт прошибет и саквояж, и мертвое тело. Даже стенка вагона не всегда выдерживает попадание.

— Щепка ранен!

— Муха ранен!

— Командир, нас окружают!..

Верно: под прикрытием дюн цепочка пустынников бежала к голове поезда, а другая — к хвосту. Они заберутся в состав и с двух сторон атакуют вагон, занятый бригадой. Ворвутся сюда и задавят числом, либо — забросают факелами, сожгут заживо.

А обстрел с дюн продолжался. Болты разносили остатки стекол, рвали на лоскуты занавеси, крушили мебель, дырявили мертвые тела. Мухи тучами вились под потолком, от их жужжания темнело в глазах. Но зловоние слабело: ветер врывался в выбитые окна, насквозь продувал вагон, наметал лужицы песка. Кажется, он делался сильнее. И над дюнами все выше поднимались сиреневые хвосты.

Аланис поняла:

— Командир, они не окружают, а прячутся от ветра! Идет песчаная буря!

С каждою минутой ее правота становилась очевидней. Пустынники методично обстреливали вагон, но уже не старались попасть — просто били по окнам, прикрывая отход товарищей. Новые и новые отряды скользили за цепочкою дюн к хвосту состава. А ветер крепчал — трепыхались занавеси, скрипели и хлопали двери. Небо на севере приобретало густой фиолетовый цвет.

Пауль вошел в купе к Аланис:

— Как защититься от бури?

— Прятаться.

— Прятаться не станем. Пойдем в пустыню. Как повысить шанс выживания?

Аланис мало знала об этом, но все же — кое-что. Слыхала рассказы, видела картины в коллекции Фарвея: «Караванный путь», «Застигнуты бурей»… Прищурилась, восстановила в памяти одежду тех людей с полотен.

— Песок ядовит. Нужно защитить кожу, а особенно — рот, нос и глаза. Лицо полностью закрыть тканью, дышать сквозь материю, идти вслепую.

— Что-то еще?

— Они связывались веревкой.

— Кто — они?

— Люди на картине.

Обстрел совсем утих. Последние пустынники покидали дюны. Ветер выл во всех щелях вагона, становилось трудно говорить. Небо заливалось чернилами.

— Готовься к выходу! Слушай мою команду…

Пауль раздал приказы. Солдаты тщательно оделись, обернули головы и лица платками, для надежности опутав их веревками. Смотрели сквозь узкие щелки в материи, которые в любой миг можно задвинуть. Вещмешки привязали к телам со всею тщательностью. С четверых погибших сняли Персты. Оказалось, что один из раненых не может идти, и Пауль добил его, забрал его Предметы. Встали цепочкой вдоль коридора, связались веревкой, условились о знаках. Пауль занял ведущее место.

— Сойдя с вагона, закрываем глаза. Движемся на север до моей команды. Не сбавляем темп. Вперед!

Так чувствует себя человек, заживо завернутый в саван и погребенный. Глухой, непроглядный мрак. Глаза намертво закрыты, ткань зажимает веки. Дышать почти невозможно, каждый вдох стоит диких усилий. Земля беспощадно сдавливает тело. Любое движение — подвиг. Но человек, погребенный заживо, имеет преимущество: он может спокойно лежать в могиле.

Аланис должна идти.

Едва дыша, она двигалась сквозь черную тяжесть — сквозь патоку, могильную землю, сухую смолу. Дыхание забирало почти все силы, а нужно было еще преодолевать ветер и передвигать ноги. Чтобы не упасть, она клонилась навстречу ветру — так сильно, что уже не понять, идешь ты на двух ногах или ползешь на четвереньках. А может, плывешь в сплошном потоке песка.

От нехватки воздуха перед глазами багровело, грохотало в висках. Казалось, Аланис тонет. Приступами налетала паника. Смертельный ужас побуждал ее рвануться, загрести руками, скорее вынырнуть на поверхность. Безумным усилием воли она заставляла себя вспомнить, где находится.

Единственный ориентир давала веревка. Вернее, две веревки — спереди и сзади. Аланис хваталась за них руками, чувствовала легкое пульсирующее натяжение, и только так понимала: я пока еще не на Звезде, вокруг меня — люди. Чтобы не сойти с ума, необходимо думать о чем-то, и она стала думать: кто умрет из этих людей?

Муха и Кабан ранены. Наверное, они. Жаль. Нет, никого не жаль из этой своры, но как раз эти двое не сделали мне ничего плохого. Муха даже слегка веселил: сам тощий, а глазища — огромные, будто он удивляется всему, что видит.

А может быть, Швея? Он отрезал мне пальцы. Пускай сдохнет, сволочь. Но — лекарь. Единственный в отряде. Если Пауль сломает мне еще что-нибудь, кто вылечит?

А если сам Пауль? Он — крепкий бык, но идет первым. Споткнется обо что-то, куда-нибудь провалится. Было бы прекрасно! Его не станет — я смогу подчинить всех остальных. Будут служить, как собачонки. Прикажу им убить друг друга. Получу удовольствие…

Певца звали Ричи. Боги, как же он был хорош! Как сладко — тогда, в карете… И вино — красное на белой коже… Вернусь в Эвергард, скажу отцу. По праву Мириам, Ричи — мой! Никуда не отпущу. У императора будут альтессы, у меня — Ричи. Позову его. Сейчас же.

Ну да, прямо сейчас! Ричи споет мне сначала, а уж потом я сделаю с ним…

Аланис упала, но не очнулась от бреда. Осталась лежать, погруженная в сладкое тепло. Передняя веревка трижды дернулась условным вопросом: «Ты жив?» Она не ответила. Кнут вернулся к ней, чтобы отрезать веревки. Наклонился, нащупал ее голову, на всякий случай шлепнул по лицу.

Ричи никогда не ударил бы меня! Не посмел бы! Аланис очнулась, заживо погребенная. Зашарила руками по песку, застонала. Кнут ничего не слышал и не видел. Наощупь достал кинжал, поднес к веревке, чтобы выбросить из связки мертвое тело девицы. В последний миг она нашарила веревку, резко потянула. Кнут переспросил: «Ты жива?» — она потянула вновь. Потом нащупала его ногу, ухватилась, обрела опору, поднялась.

Кнут просигналил: «Продолжаем движение». Связка зашагала навстречу ветру.

Нельзя думать, — решила Аланис. Уж точно не о Ричи. И не об Эрвине, раз так. Вообще, ни о ком. Допустима одна лишь мысль: идти вперед. Шаг за шагом, без конца. Если упадешь и вовремя не встанешь — ты мертва.

Но идти без мыслей было слишком тяжело. Ее всю жизнь поддерживали чувства: гнев, страсть, жажда величия или мести. Без мыслей нет и чувств, а значит, и сил. Горло сжималось, подгибались колени, ноги каменели, врастая в песок. Нужно почувствовать что-либо — иначе упаду. Подумать о том, что даст мне сил!

Подумала: когда кончится буря, посмотрю в зеркало. Во что бы то ни стало, я пройду путь до конца!

Этого не хватило.

Подумала: я верну свою Альмеру. Отец, ты сможешь гордиться мною!

Но Альмера была в другом мире и в другой жизни, а отец — на Звезде, то есть — совсем рядом. Вспомни его сейчас — и сама улетишь туда.

Подумала: я отомщу всем. Галларду, Кукловоду, Адриану, Паулю. Эрвину? Да, и ему!

Но силы кончались, ноги еле ползли. Кнут почти волок Аланис на веревке.

Тогда она подумала: я убью кого-нибудь. Прямо сейчас. И ощутила, как жар наполняет кровь. Да, вот что нужно!

Один солдат шел в связке позади Аланис. Его звали Шкура, что теперь уже совершенно неважно. Аланис нащупала веревку впереди и веревку сзади. Тщательно вспомнила условные знаки. Просигналила вперед, Кнуту: «Заминка сзади», и назад, Шкуре: «Заминка впереди». Отряд остановился. Все ждали, что она устранит заминку.

Аланис сделала шаг назад, чтобы веревка провисла и Шкура ничего не ощутил. Потом нащупала узел. Развязать оказалось нелегко: ветер с песком хлестал ладони, пальцы становились непослушны, веревка не поддавалась. Спереди спросили: «Ты жива?» «Да!» — ответила Аланис одним рывком и, наконец, смогла развязать. Бросила конец веревки, ведущей к Шкуре. Дала сигнал отряду: «Заминка устранена». Пауль повел их дальше. А Шкура, вероятно, еще долго стоял на месте, пока не понял, что обречен.

Одного убийства хватило ей, чтобы продержаться до конца бури. Когда ветер утих, солнце уже клонилось к закату. Отряд остановился, Аланис сбросила с головы проклятущие тряпки. Все лицо пылало огнем: ядовитые песчинки пробирались сквозь материю и оседали на коже. Девушка истратила треть своей фляги, чтобы омыть лицо. Стало немного легче.

Отряд сосчитал потери. Двое умерли по дороге. Рог ослеп — ветер сдул платок с его глаз, песок набился под веки. Выглядел он жутко: на месте глаз — две опухоли, сочащихся слезами и кровью.

— Что со Шкурой? — спросил Пауль у Аланис.

— Погиб.

Почти правда: сейчас еще, возможно, жив, но пустынники скоро найдут его.

— Где его Перст?

— У него на руке.

— Почему не сняла?

— Не умею.

— После смерти он снимается легко. Надо просто потянуть.

— Не знала.

Пауль поднялся на высокую дюну и оценил ситуацию. Никакой погони в поле видимости не было. Все следы уничтожил ветер. По подсчетам Пауля, за время бури отряд прошел две мили. Чтобы прочесать круг двухмильного радиуса, пустынникам придется разделиться на мелкие группы, а такую группу бригада уничтожит без труда. Выходит, оторвались. Можно отдохнуть несколько часов и затемно двинуться в путь.

— Командир, с водой беда, — напомнил Бурый.

— Найдем хутор, — сказал Пауль и закатил глаза, будто что-то вспоминая.

Пустыня Надежды не так уж безводна, как принято считать. Подземные воды местами прорываются на поверхность, образуют источники, кое-где даже ручьи. Не засуха убивает эти земли, а ядовитая почва. Растения не приживаются в ней. Как говорят шаваны, где нет травы — нет и жизни. Но тут и там среди песков можно найти островки глинистого грунта — не слишком плодородного, но и не мертвого. На этих островках ютятся нищие хутора.

Аланис росла в двух огромных городах. Люди всех мастей населяли Алеридан и Фаунтерру: мастера и подмастерья, рыцари и констебли, студенты и наставники, придворные и слуги. Были и шлюхи, и бандиты, и попрошайки, и подзаборные пьяницы, и чистильщики башмаков, и бездомные калеки. Аланис знала: в трущобах полно бедноты, и она — неотъемлемая часть городской жизни. В большом городе, вроде Фаунтерры, всякий бедняк найдет чем поживиться, а лорды найдут для черни множество полезных применений. Но вот чего Аланис не могла понять: зачем людям селиться в мертвой глуши, среди ядовитой пустыни?! Возможно, когда-то плодородные островки были больше, а потом уменьшались под натиском песков. Возможно, раньше ручьи и родники давали крупицы золота. В былые года, быть может… Но те годы ушли. Сейчас герцогиня видела крохотные поселения, пугающие нищетою.

Обычно весь хутор состоял из десятка дворов. Ни заборов, ни скота. Глиняные избы, вросшие в землю; окна — дыры в стенах; деревянные щиты вместо ставней. Жалкие огороды, небольшое поле — общее, одно на всех. Центр поселка — не церковь, храмом тут и не пахнет, а — родник. Всюду толкутся куры — единственное, чего тут вдоволь. А на людей смотреть и жалко, и мерзко. Одеты в мешковину, в набедренные повязки, порою вовсе голые. Тощи, некрасивы, многие с признаками уродства. Наверняка все хуторяне давно уже родичи друг другу, и любой брак — кровосмешение… В пустыне Надежды проживали жалкие, всеми забытые существа. Так что, возможно, под некоторым углом зрения… Пауль творил добро.

Первый хутор встретил бригаду удивленным молчанием. Все двадцать два жителя собрались на площади вокруг родника — то бишь, на пятне утоптанной земли. Все до единого разинули рты, кое-кто протирал глаза. Всполошено кудахтали куры. Такой крупной делегации — целый десяток солдат! — хутор не видал на своем веку.

Бригада прошла меж лачуг и вступила… гм… на площадь. Стало тесно. Аланис разглядывала местных жителей, ощущая любопытство и омерзение. Они были едва одеты, худы и кривы, как засохшие ветки, а вдобавок — грязны. Грязны настолько, что за десять ярдов Аланис морщилась от запаха. Если вы люди, — думала герцогиня, — почему не приведете себя в порядок? Ответ был ясен: воды в роднике хватает лишь для питья, не для туалета. Но это не оправдывало их в ее глазах. Если вы люди, почему живете здесь?..

— Здравствуйте, путники, — сказала пожилая баба, бывшая тут, видимо, за старейшину. Сказала так внезапно и скрипуче, что Аланис содрогнулась. — Откуда идете и куда?

Вместо ответа Пауль спросил:

— Кто знает ближайшие хутора?

Местные переглянулись. Кто-то почесался, другой чихнул.

— Нам нужны проводники до другого хутора. Заплатим серебром. Кто покажет дорогу?

Снова молчание. Похоже, эти существа и не предполагали, что кто-то может за что-нибудь заплатить им. Пауль показал им две глории. Наконец, нашелся один смельчак — дедок в мешке вместо рубахи. Потом другой — косоглазый мужичок.

— Какие хутора вы знаете?

Они стали рассказывать:

— Ну, тудась день идти, и будет один на десять домов. А тудась — к послезавтрему придем, у них вроде колодец…

Пауль задал пару вопросов, чтобы увериться в проводниках. Они ответили с толком. Пауль кивнул:

— Сгодитесь. Остальных зачистить.

И вот что самое жуткое в этих людях: никто из них не оказал сопротивления. Солдаты не стали применять Персты — обнажили клинки, окружили хуторян и вырезали, будто овец. И ни один не дал сдачи, не попробовал бежать. Лишь охали и умоляли — вот и все. До самой последней секунды так и не смогли осознать происходящего. Это были не люди, — решила Аланис, — таких существ нельзя назвать людьми. Но все же на душе стало очень сухо.

Пауль раздал приказы. Солдаты прошлись по лачугам и собрали все, что могло пригодиться: пищу, платки, бурдюки. Наполнили водой все походные емкости, затем привели источник в негодность: вспороли животы паре мертвецов и бросили в родник. Проверили, не осталось ли воды в лачугах, уничтожили найденные запасы. Преследователи, придя сюда, не найдут ни одной пригодной для питья капли.

— Выступаем! — приказал Пауль. — Показывайте путь.

Проводники стояли, как замороженные. Даже голос командира не вывел их из паралича. Пауль показал им клинок.

— Ведите. Останетесь жить.

Они пошли.

Разумеется, Пауль солгал. Едва следующий хутор показался на горизонте, солдаты убили проводников.

— Что ты знаешь о лорде здешних земель?

— Герцог Генри Фарвей, еленовец, умный старый лис.

— Зачем его люди атаковали нас?

— Хотят поймать, забрать Персты, завладеть секретом.

— Как о нас узнали?

— Не имею представления.

— Что будут делать теперь, когда мы ушли от них?

— Это зависит не от Фарвея, а от командира пустынников. Его я не знаю. Но думаю, пошлют погоню.

— Погоня — дело ясное. Что еще?

— Они поймут, что мы спешим на запад. Попробуют отсечь нам пути.

Пауль развернул карту Надежды.

— Вот рельсовая дорога из Сердца Света в Фарвей. Вдоль нее — колесный тракт. Чтобы пройти на запад, мы должны пересечь дорогу. Верно понимаю, что она охраняется?

— Весьма тщательно.

— Как именно?

— Вдоль дороги — заставы и форты, сторожевые и сигнальные вышки. Каждая миля рельс под наблюдением.

— Как перейти их?

На этот вопрос Аланис не знала ответа, потому сказала:

— С боем. Атаковать и уничтожить заставу.

— На заставах держат коней?

— Должны.

— Сколько?

— Откуда мне знать?

— Если сможем пересечь дорогу, за нами будет погоня?

— Командир, — спросила Аланис, — вы испытываете меня? Ответ на ваш вопрос очевиден.

— Направимся на север, — сказал Пауль. — Уйдем как можно дальше от Сердца Света.

День за днем проходил под сжигающим солнцем Надежды.

Бригада старалась двигаться ночами, а спать днем, пережидая пекло. Но летние ночи слишком коротки. Отряд шел затемно и на рассвете, и утром, и перед полуднем. Лишь когда солнце достигало зенита, Пауль позволял сделать привал.

Солнце пекло свирепо, пинтами выжимая пот, опаляя каждый дюйм неприкрытой кожи. В мертвом поезде Аланис нашла несколько пустынных нарядов: длинные рукава, подол до щиколоток, капюшон, лицевой платок. Завернутая в материю, будто мумия, она сходила с ума от жары. Платок на лице напоминал дни ранения и вызывал ярость. Но стоило хоть на час убрать его — лицо покрывалось ожогами, губы трескались и сочились кровью.

Пить хотелось всегда. Аланис забыла, каково это — не испытывать жажды. Хутора давали, казалось бы, достаточно воды, но тело требовало необычно много, запасы иссякали с пугающей быстротой. От жажды и зноя мутился рассудок, мысли теряли остроту. Сон в жару почти не приносил отдыха, Аланис находилась в вечной полудреме. Куски времени просто выпадали. Вот только поднимаешься на дюну — а вот, вдруг, уже очутился на вершине. На несколько минут сознание будто погасло.

Бригада несла потери. Раненый Кабан не пережил новой песчаной бури. Лишай отравился: сиреневый песок как-то попал в его флягу, а он не заметил и выпил до дна. Ослепший Рог упорно шел с повязкой на глазах, держась за Швею. Пауль рассчитывал, что его зрение восстановится. Но при очередном осмотре оказалось: глаза Рога вытекли, а на их месте творится такое непотребство, что Аланис отвернулась, зажав рот рукой. Швея сказал Паулю пару слов, и тот застрелил Рога, а его Предметы отдал нести Аланис. Солдаты были слишком перегружены Предметами погибших, чтобы взять еще хоть один Перст.

Рана Аланис тоже вела себя скверно. Ядовитые песчинки проникли в швы на месте пальцев. Это не вызвало гниения, но плоть перестала заживать. Обрубки сочились кровью и причиняли постоянную боль.

Впрочем, все названное — мелочи. Хутора — вот что действительно плохо.

Бригада шла по ломаной линии от поселка к поселку, от родника к роднику. Цель посещения была двоякой: запастись водой и пищей, а также избавиться от преследователей. В песках не скроешь цепочку следов. Если пустынники сядут на хвост бригаде, то уже не потеряют ее. Потому Пауль решил уничтожить саму возможность погони. Это было просто: всего лишь не оставлять в деревнях пригодной для питья воды.

Бригада входила в хутора, запасалась водой и пищей, убивала жителей, бросала трупы в колодец. Резня являлась рутиной, выполняемой машинально, скучливо. Прийти, умыться, напиться, убить всех. Иногда шли в ход Персты Вильгельма, чаще хватало и ножей. Чтобы не тратить лишних усилий, Пауль назывался посланником герцога и звал жителей хутора выслушать новости. Все, кроме малых детишек, высыпали из лачуг, собирались гурьбой. Солдаты окружали их и зачищали. Затем проходились по хижинам, выискивая мелюзгу.

Сколько бы ни было жителей, они не оказывали сопротивления. Люди разделялись на тех, кто пытался бежать, и тех, кто застывал неподвижно, до последнего вдоха не веря. Один парень в одной деревне кинулся на Муху с ножом. Муха был так удивлен, что скрутил смельчака и дал посмотреть, как истребляют остальных. Затем добил его последним.

Иногда из жителей извлекали пользу. Требовалось что-нибудь — одежда, лекарства, инструменты — спрашивали, где лежит, велели показать, расправлялись с хозяином. Однажды встретили диковинку: корову. Приказали местной девчонке сдоить, забрали ведро молока, убили и корову, и девчонку. В одном из хуторов заметили пару не уродливых женщин. Им сохранили жизнь на два лишних часа, изнасиловали по кругу всем отрядом, затем убили. Впрочем, то был единственный случай. Забавы требовали сил, а силы следовало беречь.

Как правило, брали проводников. Пауль оставлял в живых одного-двух хуторян и велел показывать дорогу. Аланис боялась этих проводников: от них веяло чем-то запредельным, нелюдским. На глазах у человека поголовно убивали всех родичей и соседей, а его самого оставляли до поры. Он вел отряд, точно зная, что завтра тоже будет зарезан. Однако он шел! И даже — шел в нужную сторону, не пытался сбить бригаду с пути. Что им двигало? Надежда ли — но на что?.. Страх — но чего уже бояться?.. Или увиденное зверство настолько разрушало волю проводника, что он уже не мог ни действовать, ни думать? Может в эти последние сутки он и человеком-то не был?..

Как-то один из проводников подошел к Аланис и взмолился:

— Миледи, пожалуйста…

Услышав голос мертвеца, он шарахнулась от испуга.

Другим ее ужасом были первые минуты в поселках. То время, когда жители сбегались к путникам: поглазеть, послушать новости. Поселки были бедны, их никто и никогда не грабил, хуторяне не боялись чужаков. Наоборот, сгорали от любопытства: что же расскажут странники, какие чудеса творятся в мире? Имелся промежуток времени, когда люди еще не понимали, что их ждет, а Аланис — знала. Эти минуты отчего-то внушали ей мучительный страх. Сколько раз она, леди Аланис Альмера, стояла на пороге гибели. Вместе с сиром Хамфри бежала из горящего Эвергарда, вместе с Эрвином встречала атаки на дворец, издыхала от гнилой крови в келье монастыря… И никогда не боялась так, как теперь, при виде этих людей — глупых и обреченных. Она пробовала прятаться за спинами солдат — легче не становилось. Пробовала выехать вперед и смело, как раньше, глянуть смерти в лицо. Но видела лишь лица хуторян, полные дурного интереса:

— Что расскажете, милорды? Издалека едете, а? Что новенького в мире творится?..

Даже когда задних начинали убивать, передние еще вдох-другой хранили на губах улыбки. Холодная же тьма!

Чтобы сократить невыносимые минуты, Аланис повадилась кричать:

— Мы всех вас убьем!

Пауль и солдаты не давали себе труда хоть что-то сообщать жертвам. Из ее уст они узнавали свою судьбу — на минуту раньше, чем все начиналось. Но в эту минуту некоторые успевали что-нибудь сказать:

— Это как же, миледи? Зачем — убьете?.. Мы хорошие люди, ничего такого… Миледи, вы ошиблись!

Она пыталась:

— Командир, пощадите хоть кого-нибудь!

— Нет. Любой может дойти до другого села и передать известие.

— Пощадите детей! От них нет опасности!

Пауль проявил интерес:

— Каких именно детей? Какого возраста?

— Ну… до десяти лет.

— Отставить. Много.

— До шести?..

— Хорошая идея, спасибо. Такая мелочь обременит преследователей.

С тех пор убивали не всех. Самых младших детишек бросали в опустошенном хуторе. Воины Фарвея должны будут позаботиться о них, это сильно задержит погоню. Но что, если погоня уже отстала? Если в этот хутор никто не придет еще неделю или месяц?.. Аланис с ужасом понимала, что натворила.

Когда-то в кошмарных снах Аланис видела обожженное тело отца. Теперь она подскакивала с криком, если видела во сне живого человека. Всякий, кто жив, скоро умрет на ее глазах. Сдохнет жалко и беспомощно, как слепой котенок, зарытый в землю. Нечего бояться в единственном случае — когда вокруг все уже мертво.

Однако Аланис не могла отрицать: тактика Пауля давала плоды. Одной роты стрелков хватило бы, чтобы добить обескровленную бригаду. Но ни рота, ни дюжина так и не появилась из-за дюн. Преследователи не смогли вести погоню без воды — и отстали. Герцог Фарвей мог послать другой отряд по рельсовой дороге, обогнать и перехватить бригаду. Но для этого следовало знать, где она находится, — а Фарвей не знал. Пауль уничтожил всех, кто мог выбраться из пустыни и передать сведения в Сердце Света. Остатки бригады — командир, шестерка солдат и герцогиня Альмера — исчезли в песках.

Легко было заметить некоторые признаки, но трудно сделать из них правильный вывод. Следовало вывернуть восприятие наизнанку, допустить существование горячего снега и шершавой воды, чтобы принять следующую мысль: с каждым вырезанным хутором Пауль становился… добрее.

Он не проявлял удовольствия в ходе чисток, действовал прагматично и скупо, но что-то менялось в командире бригады. Аланис убедилась в перемене, когда Пауль спросил:

— Как твои пальцы?

Аланис подняла руку, сжала-разжала кулак.

— Рука действует, командир. Не имею жалоб.

— Сильно болит?

Брови поползли на лоб.

— Не сильно… Простите, какая разница?

— Никакой, — сказал Пауль и зачем-то хлопнул ее по плечу.

А в другой раз он предложил ей куриную ножку. Сырую. Аланис была не слишком голодна и отказалась. Пауль направил на ножку Перст. Предмет не изрыгнул пламени, но засветился ярче обычного, а мясо стало румяниться, источая удивительный запах. Вскоре Аланис облизывала пальцы после лакомства. Но затем пришла в ужас. Забота Пауля не может быть бескорыстной. Раз лично накормил — значит, хочет чего-то. Нетрудно понять, чего именно.

С растущею тревогой она стала наблюдать за командиром. Пауль внушал страх, какого Аланис никогда прежде не испытывала. Она знала, что сможет убить любого солдата бригады, — но не его. Дело даже не в силе или боевом мастерстве, хотя того и другого Паулю было не занимать. Ему достаточно просто взглянуть — и Аланис оцепенеет от страха. Все, что она могла, — наблюдать за ним украдкой, затаившись, надеясь.

И она увидела: Пауль стал похож на сытого льва. Его голос сделался мягче, а движения медлительней, чем в начале путешествия. Словно внутри него наполнилась некая емкость, утих мучительный голод — и Пауль позволил себе расслабиться.

Солдаты бригады тоже заметили перемену, но приписали ее иной причине. Почти сотня миль отделяла их от Сердца Света. Фарвей вряд ли станет искать настолько далеко, а если и станет, то ему не хватит сил прочесать такие пространства.

— Мы оторвались, командир, — сказал однажды Бурый. — Не пора ли сворачивать на запад?

— Ты прав, — спокойно кивнул Пауль.

— Мы далеко ушли от Сердца Света. Здесь уже не может быть больших отрядов Фарвеев. Попробуем перейти рельсы…

— Не убеждай. Я же сказал: ты прав. Ночью свернем на запад.

Два дня и один хутор понадобились бригаде, чтобы подойти к рельсовой дороге. Она виднелась издали: широкая насыпь шла через пустыню, по гребню искрились нити путей. Деревянный форт с тремя башнями примыкал к насыпи.

Распластавшись по песку, солдаты бригады вели наблюдение. Муха насчитал четверых дозорных, но не мог поклясться, что заметил всех. И это — лишь одна вахта. Всего может быть и святая дюжина.

Бурый предложил:

— Может, отойдем в сторонку на милю и спокойно перейдем рельсы?

— Аланис, почему нельзя этого делать? — осведомился Пауль.

— Потому, что нас заметят. За рельсами колесный тракт, по нему рыщут конные патрули. Да и поезда ходят нередко. Увидят нас — пошлют погоню. Мы пешие не уйдем от конных.

— Что предлагаешь делать?

С удивлением она поняла: ее давешняя идея была правильной. Пробиваться с боем — лучший вариант.

— Захватим заставу, заберем их лошадей, ускачем. Когда заметят, что застава взята, мы будем далеко.

— Ночью, — сказал Пауль и зачем-то снова тронул ее плечо.

Затемно они подползли к заставе, укрылись за дюной в трех сотнях шагов от стен, осторожно выглянули, вжимаясь в песок. Рельсы серебрились под луной, темнели гребенки частоколов, башни форта вгрызались в небо черными клыками. Вдалеке послышался гудок поезда.

— Атакуем?

— Увидят из вагонов. Ждем.

Они легли за гребнем дюны, ожидая, пока пройдет состав. Огромная, дикая луна таращилась с неба. Дюны серебрились с одной стороны, заливались мраком с другой. Пустыня напоминала одеяло из светлых и темных лоскутов.

— Что ж он так долго… — проворчал Бурый. — Командир, нехорошо это.

— Молчать и ждать.

Вслед за Паулем, Аланис осторожно подняла голову и осмотрелась. Ничего тревожного, никакого движения в ночном море песка. Только пятна света от вагонных окон бегут вдоль путей.

— Как только поезд пройдет, начинаем атаку, — сказал командир. — Муха, Кнут, Швея — прикрываете плетьми. В первую очередь уничтожить башни. Аланис, ты с ними. Остальные — за мной на штурм.

Шум колес окреп, поравнявшись с фортом. Тягач издал еще один гудок. Солдаты вытянули шеи, провожая взглядами состав.

Тогда четверка воинов в маскировочных плащах возникла ниоткуда. Поднялись прямо из песка, будто тени, и дали арбалетный залп. Бурого прибило к земле, Швее размозжило голову. Аланис успела дернуться, болт прошел у самой шеи, брызнул песком. Трое пустынников отшвырнули арбалеты и выхватили клинки. Быстрые, как змеи, метнулись к солдатам. Четвертый поднес руку ко рту, издал резкий, хлесткий свист.

Пауль перекатился на спину и ударил плетью. Одного пустынника сломало пополам, другому снесло голову с плеч. Двух оставшихся убили солдаты бригады. Последний упал в шаге от Кнута, почти дотянувшись острием клинка.

— В атаку! На штурм!

Они обогнули дюну — и в ту же минуту что-то сверкнуло на башне. Горящий снаряд расчертил темень, плеснул огнем по склону дюны. Пламя осветило солдат, превратив в мишени. Они ринулись к форту перебежками, виляя, замирая на вдох, чтобы хлестнуть по стенам плетьми. Навстречу им свистели стрелы…

Аланис осталась в тени дюны, рядом с трупами. Она выглядывала редко, судила о ходе битвы по звукам. Вот хрустят опоры и рушатся башни, с треском ломаются ворота. Вот куски бревен отлетают от стен и глухо падают на песок. Солдаты врываются внутрь — слышны крики ярости и боли, звенят клинки…

Аланис ощутила, как сжимается сердце. Слишком мучительно это напоминало другой штурм — родной дом, Эвергард. Боги, как так вышло, что теперь я — на другой стороне? Отец, видишь ли ты это? А если видишь, можешь ли понять меня?..

— Помоги, — прошептал Бурый.

Со стоном он сел, вытащил болт из собственного бока. Рана брызнула кровью, он зажал рукой.

— Помоги… Забинтуй…

— Ты все равно умрешь, — сказала Аланис.

— Нет. Смогу заживить… Первокровь… Только помоги.

Взяв нож у мертвого пустынника, Аланис подошла к Бурому.

— Скажи: ты был в Эвергарде?

— Ну да… как все…

— Вы убили моего отца.

— Тебе же лучше. Станешь герцогиней…

— И брата.

Бурый зажал рану левой рукой, освободив правую — с Перстом.

— Не дури, пташка. Брось нож.

Она выронила оружие.

— Теперь бинтуй. Я слежу. Чуть что — ударю плетью.

Она достала из сумки длинный отрез ткани — запасной платок. Разодрала на две ленты, связала, принялась бинтовать. Оказавшись за спиной у Бурого, сыпанула на ткань горсть ядовитого песка. Проследила за тем, чтобы песок плотно прилегал к ране. Солдат не заметил разницы между болью и болью.

— Спасибо… Теперь идем к заставе.

— Пауль велел мне ждать здесь.

— Идем. Пусть увидит, что я могу ходить.

Когда они поднялись, стрельба за стенами уже прекратилась.

— Двое — сюда! — раздался крик Пауля.

Опираясь на руку Аланис, Бурый доковылял до ворот. Пауль снимал Предметы с двух трупов солдат. Муха и Кнут выводили лошадей из конюшни.

— Командир, имеется проблема… — доложил Муха. — Коней только четверо.

— На две дюжины гарнизона? Что за чушь!

— Видимо, солдат привезли вагоном, — допустила Аланис.

Пауль поднялся, спрятал Предметы в седельную сумку.

— Уходим верхом в следующем составе: я, Муха, Кнут…

Он остановил взгляд на Аланис и Буром.

— Командир, я смогу скакать! Рана уже заживает. Даже не болит!

Бурый сделал порывистый шаг к лошади. Бинт, покрытый песком, вдавился в его тело.

— Ай!..

— Прости, Бурый, — сказал Пауль. — Мне жаль.

В полночь они покинули заставу и устремились на запад верхом на свежих конях. Предметы переполняли седельные сумки и заплечные мешки. Предметов было так много, что дюжину пришлось бросить, освободив место для воды и провизии.

Бригада теперь состояла из четырех человек.

Монета-4

Июнь 1775 г. от Сошествия

Бухта Белый Камень; открытое море

Леди Магда Лабелин была растрепана и одета в халат — как подобает человеку, поднятому среди ночи. Но выслушала она внимательно и ответила с полной вежливостью:

— Дерьмо собачье. Врешь, крысеныш.

— Я же не глуп, чтобы лгать вам!

Леди Магда расплылась в ухмылке:

— О, ты совсем не глуп. Затея со слухами удалась на славу! Я еле сдержалась, чтоб не хохотать прямо за столом. Но когда она провалилась, ты тут же метнулся кабанчиком и выведал тайну за один сраный час? Конечно, аж два раза. Ты сам выдумал уничтожение Предметов! Как перенос столицы и полет на Звезду, и все остальное.

Хармон смиренно поклонился:

— Миледи, я имею доказательства.

— Это какие?

— Исчезнувший форт в Запределье. О нем-то вы слыхали.

— Я в курсе любого дерьма, которое случается с Ориджинами. Что-что, а это я не пропущу. Но форт не доказывает твоих слов!

— Доказывает, миледи.

Хармон важно сложил руки на животе, показывая себя хозяином положения. И с тою же целью выдержал паузу. Магда пошарила по столу, нащупала яблоко и бросила Хармону в голову.

— Эй, нашел где важничать! Выкладывай что имеешь. А нечего сказать — бери лопату, копай могилу. Низа и так уже час пересидела в нашем мире.

— Миледи, в шатре владыки есть книга Праотца Эвриана, — быстро заговорил торговец. — Толстенький том кривым почерком. В книге — глава «Вне пространства». Там написано про деконструктор.

— И что?

— Этим деконструктором развалили Предметы в форте, с самим фортом в придачу. И выдумать такого я не мог: где б я взял слово «деконструктор», если не в книге?

— Хм…

Магда помяла тройной подбородок, на миг обретя зеркальное сходство с отцом. Запахнула халат плотнее, задумалась.

— И в чем же цель Адриана?

— Отнять у Кукловода деконструктор, а потом — навести порядок в Империи.

— Если, положим, это правда… Что хорошего в уничтожении Предметов? Почему Адриан назвал это «великой и светлой целью»?

— Позвольте пояснить, — улыбнулся Хармон. — Вы, миледи, не сразу поняли спросонья. Подумайте: где хранятся Предметы? Обычно — в замках лордов. Если какой-нибудь лорд задумает мятеж или войну, простейшим делом станет — бахнуть Предметы вместе с его замком. Если Кукловод или другой хитрец решит пострелять Перстами Вильгельма — его тоже хлоп, как муху. Все в Полари, кто владеет Предметами, будут по струнке ходить. Конец феодальным усобицам, конец лордскому произволу. Мир и порядок под крепкой властью Короны!

— Но можно хранить Предметы подальше от себя. Исчезнет твой форт — а ты выживешь.

— И лишишься Предметов. Ваша светлость, Предметы — это власть и почет! Никто не откажется от них. Лорды подчинятся полной власти Короны, но сохранят Предметы.

— Положим. А чему должны радоваться барон Деррил и полковник Хорей, и ганта Бирай, и остальные, кто был за столом?

— Так там собрались люди, верные императору и не владеющие Предметами. Для них опасности никакой, а перспективы — огромны. Взойдет на вершину Адриан — поднимемся и все мы!

Магда встряхнула щеками.

— Ты, может, забыл, но я — дочь лорда. Дом моего папеньки набит Предметами.

— Миледи, вы с папенькой — на стороне владыки. Вам ничто не угрожает… тем более теперь, когда знаете об опасности.

Она ухмыльнулась, оценив намек. Пошарила по столу, нашла персик, откусила сразу половину, смачно прожевала.

— Что ж, крысеныш, ты выведал интересную штуку. Правда, мы не уверены, что это и есть главная тайна Адриана…

— А какая ж еще?! Что может быть главнее?

— Но Адриан ведь так прямо не сказал: моя главная тайна — вот это. Они со Вторым просто болтали о книге.

— Вовсе не просто, миледи! Они говорили с таким глубочайшим интересом, будто обсуждали самый важный закон мироздания. Их голоса, полные благоговейного трепета, все еще звучат в моих…

— Да-да-да, я поняла, ты молодец. Получишь свою Низу… — она хрумнула персиком, — попозже, когда сойдем с корабля.

У Хармона подогнулись ноги:

— Миледи, мы… не так договаривались!

— Крысеныш, ты что-то напутал. Я — первородная леди, дочь великого лорда. А ты — мошенник и вор. Какие договоры, о чем ты?..

— Ваша светлость не может так поступить… Вы же дали честное дворянское слово!

Она рассмеялась так, что из глаз брызнули слезы, а изо рта — персиковый сок. Отвалилась на спинку кресла, рукой захлопала по столешнице.

— Ой, не могу!.. Дворянское слово!..

Хохот длился достаточно долго, чтобы Хармон ощутил себя яйцом… сваренным в смятку… разбитым… и съеденным. Наконец, леди Магда отерла слезы и сказала, отдуваясь:

— Я видела твою Низу… Она славная девчонка. Мои рыцари ее хвалят… По нраву она мне, потому отпущу. Но позже, когда проверю твои слова.

— Правда, отпустите?

Магда хохотнула:

— Честное, хо-хо-хо, дворянское.

— А могу я увидеть ее?

Магда помедлила, обсосала персиковую косточку, сноровисто выплюнула.

— Можешь, да. Отчего бы и нет.

Кивнула одному из стражников:

— Приведи.

Пока ждали Низу, Хармон стоял сам не свой. Думал с холодом в спине: а если она уже мертва? Я же опоздал с докладом, вот и принесут сейчас ее тельце… Или жива, но избита-измучена. Взмолится мне: «Славный, спаси!» А что я могу? Только сдохнуть от стыда и бессилия. Зря я подслушивал, ох зря! Лучше было все-таки открыться Адриану… Если кто и защитил бы, то только император! У кого еще найдешь справедливость?!

— Какому лорду ты служил? — спросила леди Магда.

— Никакому. Для графа Шейланда лишь одно поручение выполнил.

— Ты не был… как это зовется… полезным человеком у вельможи?

— Я — простой торговец, миледи.

Она покачала головой:

— В хитрости тебе не откажешь. Жаль, что так насолил и папеньке, и барону. Будь ты почище, пригодился бы мне…

— Шаванка доставлена, миледи!

Полог откинулся, и белокурый рыцарь впустил в шатер Низу. Впустил. Не втолкнул пинком под зад, не втащил волоком.

Низа вошла — и тут же с радостным криком обняла Хармона. От счастья она затараторила на родном диалекте, и торговец сначала не уловил ни слова. Потом замедлилась, перешла на понятную речь:

— Славный, как я рада! Они говорили: ты сбежишь и меня бросишь, — а я говорила: ни за что! Они говорили: тебе такое поручено, что нипочем не справишься, — а я говорила: священному теленку Оллаю все под силу!

Хармон чуть не заплакал от умиления. Осмотрел ее с головы до ног, боясь увидеть следы пыток и побоев. Кожаная безрукавка Низы оставляла открытыми плечи, шею, живот — и нигде не было ни царапины. Лицо ее как будто даже округлилось, щеки розовели сквозь загар.

— Тебя… не мучили?

— Лысые хвосты! Целыми днями сидела сиднем, никакой работы не давали. Я им сказала: помираю от скуки, дайте какое-нибудь дело. Они мне: нельзя, не велено, так сиди. Я: может вам хоть зашить что-нибудь? Они: нельзя тебе иглу, вдруг заколешься. Я сказала, что они — тупее горных ослов. Тогда они поумнели и дали всякое дырявое на штопку. Больше скукой не маялась.

— А кормили хорошо? Не голодала?

— О, что ты! Меня кормили рыцарским пайком, я не съедала и половины!

Хармон покосился на Магду, а та состроила важный вид: я, мол, великодушная леди.

Низа спросила:

— Ну что, теперь пойдем?

Хармон помрачнел:

— Прости, милая. Надо еще потерпеть. Окончу еще одно дело…

— Ладно, — сказала Низа. — А ты справишься сам? Если нужна моя помощь — скажи им, чтоб отпустили меня, я помогу.

Хармону показалось, что Низа так и не осознала себя заложницей. Пожалуй, оно и лучше, не стоит разочаровывать.

— Нет, милая, это такое дело, которое лучше одному. А тебе лучше посидеть у них в фургоне, чем суетиться с грязными тарелками.

— Если ты говоришь, то так оно и есть. Мне только немного грустно: как же ты без меня справляешься?

— Отлично справляюсь, солнышко. Вот и миледи меня хвалила…

Магда махнула рукой:

— Довольно телячьих нежностей, будет уже.

— Да, миледи!

Хармон напоследок стиснул Низу в объятиях. Затем белокурый рыцарь сказал:

— Сударыня, прошу вас.

Прошу. Вас.

Низа вышла сама, не связанная, никем не понукаемая. От ее легкой, грациозной походки у Хармона потеплело в груди.

Леди Магда издала смешок:

— Чего глаза таращишь?

— Миледи, я… немного удивлен.

— Жопой своей подружки? Ты ж видел раньше.

— Нет, вашим… ммм… благотворным… э…

Магда поправила на себе халат и сказала очень буднично, как-то даже кухонно:

— Пойми, крысеныш: я пытаю только тех, кто мне не нравится. Низа мне по душе, потому и живет, как сыр в масле. Но если узнаю, что ты соврал, — к чертям ее зарежу.

Ведомая флагманским галеоном «Величавая Софья», эскадра Дома Лабелин покинула солнечное королевство Шиммери.

Жаль, — думала леди Магда, провожая взглядом Львиные горы, невозвратно тонущие в дымке. Не сраная жаль, а просто жаль. Так было на душе, что ругаться не хотелось.

Великий Дом Лабелин поистине великим, без дураков, был в одном деле — в торговле. Без малого век деды и прадеды Магды держали торговую монополию над Севером. Один Темный Идо помнит все хитрости, на какие они шли, чтоб сохранить ее. Интриговали напропалую, раздувая конфликты Севера с Короной, а это было очень нелегко, ведь Север служил верою и правдой. Не раз и не два саботировали прямую дорогу из Фаунтерры в Лейксити. Четверо министров поплатились должностями — но дорога так и осталась канавой с дерьмом, а главный поток товаров по-прежнему тек через Лабелин. Яростно конкурировали с альмерцами, выживая их из озерной торговли. Скупали флот на Дымной Дали, строили блестящие порты, в хлам сбивали цены за якорную стоянку, давали взятки купеческим гильдиям. Годами, десятилетиями, пока все не привыкли: торговля идет через Южный Путь, не через Красную Землю.

Прадед Магды — король среди хитрецов — провернул интригу в Нортвуде. Боги, это был шедевр заговоров, каноническая фреска, с которой нужно списывать интриги! Нортвудское побережье Дымной Дали — болотисто и склизко, крайне неудобно для стоянки кораблей. Но тогда, полвека назад, граф Нортвуд выделил огромные средства на строительство нового порта с дамбами, насыпями, углубленными бухтами, высокими причалами. Он мог бы принять десятки судов в день, а стройку поручили прибрежному барону, лорду тех мест. Но герцог Лабелин, прадед Магды, сумел устроить брак: первенца и наследника Нортвудов — за дочку другого барона — не того, кому выделили средства. Он же, герцог Лабелин, науськал молодоженов напасть на соседа и отнять недостроенный порт. Атакованный барон помчал за помощью к графу, но тот был в летах, а наследник — в самой силе. Словом, граф не пошел против собственного сына. Барону порта не осталось ничего, кроме самозащиты. Весьма уместно герцог Лабелин предложил ему кредит, чтобы нанять войска. Барон поспешно нанял полк Закатного Берега и батальон кайров. Но когда те прибыли в Нортвуд, герцог Лабелин изменил решение и отказал в кредите. Чтобы расплатиться с наемниками, барону пришлось истратить деньги, выделенные на стройку. Он, конечно, отбился от соседа, и сохранил порт. Точнее — кусок насыпи, половину дамбы и много пудов щебня. А на продолжение строительства денег так и не нашлось…

Каждый год в течение века Великий Дом Лабелин выжимал из северных соседей десятки и сотни тысяч эфесов. На эти деньги строились дворцы, стелились рельсы, зажигались искровые лампы. Софиевцы становились министрами и генералами, софиевки — фрейлинами, придворными дамами, дважды — императрицами… Однако торговля оставалась единственным талантом Лабелинов. В делах огня и железа им фатально не везло. Предки Магды держали на службе тысячи рыцарей, десятки тысяч луков и копий, устраивали турниры и ученья, слагали горделивые легенды, поддерживали боевой дух… Но неизменно проигрывали все войны, в которых за них не вступалась Корона.

И вот она, жаль… Не дерьмовая, а просто жаль, одно крепкое слово. Впервые армия Южного Пути задала чертей. Сама, без помощи Династии, разгромила другой Великий Дом, захватила безумные трофеи, могла завоевать целое королевство… Могла, да.

— Сожалеете, миледи? — спросил полковник Хорей. — Зря окончили войну?

— Ненавижу сожаления. Сделаю так, чтобы было не зря.

Леди Магде было далеко до прадеда, но кое-что умела и она. Владыке Адриану, разумеется, выделили лучшую каюту на флагманском судне — «Величавой Софье». К приходу императора каюту отдраили до блеска, украсили цветами, подали кофе, накрыли стол с закусками и фруктами. Когда Адриан вошел, на столе в блюде с сыром пировали две жирнейших крысы. Ужас, кошмар! Такого позора Дом Лабелин не знал со дня потери столицы! Виновников жестоко накажут, все матросы «Величавой» будут жрать сухари, пока не изведут крыс. А императору, конечно, предоставят другое жилище. Галеон «Хозяин морей» ничуть не уступает флагману, построен тою же верфью согласно тем же чертежам. Единственная печаль — леди Магда не сможет составить компанию владыке. Морская традиция незыблема: адмирал должен находиться на флагмане, иначе быть беде. Так и получилось, что его величество с шаванами, Вторым из Пяти и его монашеской свитой разместился на «Хозяине морей», а миледи с бароном и полковником — на «Величавой».

Магда солгала на счет печали: она ничуть не жалела, что Адриан очутился на другом судне. Изо всех конфликтов, споров и скандалов Магда любила лишь те, в которых имела право назвать оппонента сраным говнюком. Спор с императором лишал ее такой возможности, а потому не привлекал. Никакого удовольствия — слушать колкие выпады владыки и смиренною овечкой блеять в ответ: «Да, ваше величество, простите, ваше величество». Намного приятней — просто увидеть сигнальные флажки на мачте «Хозяина морей». А флажки неминуемо взлетят, и до того момента нужно кое-что успеть.

Вторым вечером плавания на «Хозяине морей» состоялся праздничный ужин, и владыка пригласил гостей. Леди Магду, барона и офицеров шлюпки доставили на судно Адриана. Стол накрыли в кают-компании, но Магда слегка опередила время и прибыла, когда ужин еще не был подан. Владыка учтиво предложил гостям скоротать минуты ожидания в капитанском салоне, служащем сейчас кабинетом императора. Магда сразу заметила нужную книгу: остальные тома в шкафу были гораздо новее. Книжный шкаф являлся собственностью капитана корабля, Магда без стеснения открыла его и взяла «Анализ и синтез».

— Это моя книга, миледи, — тут же среагировал Адриан.

— Простите, ваше величество! Я полагала, ее оставил капитан.

— К сожалению, вы ошиблись.

— Еще раз приношу извинения, — Магда не выпустила книгу из рук. — Очень интересный том! Я не претендую на знание всех трудов Прародителей, но об этой книге даже не слыхала. Позвольте мне взять и прочесть ее!

— Миледи, книга поистине интересна, именно поэтому я читаю ее каждый день.

— В таком случае, я хотя бы пролистаю ее.

В каюте находились также барон, старшие офицеры, капитан корабля и ганта. Их присутствие стесняло действия владыки. Книгу написал не кто-нибудь, а Праотец Эвриан. Крайняя бестактность — запрещать человеку заглянуть в страницы священного писания. Возможно, наедине Адриан пошел бы на такое, но не при посторонних. Придав себе равнодушный вид, владыка временно забыл о Магде. Без грубого нарушения этикета она могла листать книгу минут пять, не более. Когда тут раскрывать тайны! Магда нашла нужную главу и принялась читать, но быстро затонула в пучинах терминологии. Впрочем, она уловила главное — сами словечки: «распыление», «композитный Предмет», «управляемая деконструкция». Хармон не лгал — неоткуда ему было взять этих словесных чудовищ, кроме как подслушать речи Второго.

От этого открытия у Магды схватило живот, затряслись руки. Пугал не деконструктор — он как раз отличная штука. Многовато развелось злодеев с Перстами Вильгельма, и раз уж Магда не входит в их число, то деконструктор только на пользу. Угробить и Шейланда, и Ориджина, не вступая с ними в бой, — что может быть приятней? Другое пугало — ответственность, бремя решения.

Окажись план владыки какой-нибудь мерзостью, вроде упразднения Великих Домов или переноса столицы черте-куда, выбор Магды был бы очень прост. Спеленать Адриана, такою вот куколкой довезти до Уиндли, где и сдать кайрам в обмен на что-нибудь хорошее — город Лабелин, например. Но Адриан стремился к цели, которая нравилась Магде…

Тою же ночью эскадра прошла мимо Сюрлиона. В середине следующего дня Адриан обнаружил этот факт. Над «Хозяином морей» взлетели флажки: «Император требует идти на юго-запад». На судне не было флага со значением «император», вместо него поднимали вымпел с гербом Империи Полари. Магда дала ответ: «Идем прежним курсом». «Хозяин морей» просигналил гирлянду: «Император требует адмирала к себе». Под «адмиралом» понималась она, Магда, и это было приятно. «Адмирал болен», — ответила она, — «Высылаем шлюпку за императором».

«Величавая» спустила паруса и легла в дрейф, чтобы шлюпка с Адрианом смогла ее догнать. Дожидаясь гостя, Магда напудрилась, хлебнула ханти для храбрости и позвала четверку самых надежных рыцарей, имевших при себе искровые самострелы. Другую четверку она разместила за дверями, в соседней каюте.

Владыка прибыл в сопровождении трех шаванов. Ворвался в ее кабинет, будто в свой собственный.

— Миледи, я требую объяснений. Что происходит?

— Простите, ваше величество, я страдаю от желчной хвори. Печень так болит, что буквально не могу встать из кресла. Иначе я непременно…

— Почему эскадра не идет в Сюрлион?!

— Я сочла нецелесообразным заходить туда.

— Вы сочли? Миледи, решения принимаю я.

«Кто здесь император?» — напомнила себе Магда, чтобы одолеть робость.

— В данном случае, не вы.

Адриан овладел собою. Изобразил ироничную ухмылку, вальяжно сел, небрежно осведомился:

— Не просветите ли меня, миледи, чем данный случай отличен от остальных?

— Охотно, ваше величество. Но позвольте мне зайти издалека. Прошлой весною состоялась свадьба Ионы Ориджин с графом Виттором Шейландом. Надо сказать, меня расстроило это событие, как и ряд других, ему подобных. Пришла я к папеньке и задала вопрос: «Иона — малахольная дура. Я намного умнее ее и богаче, и выше родом. Почему же она выходит за правителя земли, получает огромный выкуп да еще и крутит носом, а я до сих пор сижу в девках?» Знаете, ваше величество, что ответил папенька? Он сказал: «Ты жирная, как корова, и грубая, как извозчик! Лорды разбегаются, когда тебя видят!» Не очень-то приятно было такое слышать. Я даже чуть не заплакала. «Тьма сожри, папенька, вы ж меня зовете любимой дочкой. Как можно любить — и говорить такое дерьмо?» На что он дал мне следующий ответ: «Дочка, врать можно всем на свете, кроме тех, кого действительно уважаешь. А уж им говори только правду. Не так уж плохо быть жирной коровой. Плохо — быть коровой, но считать себя быстроногой ланью».

— Весьма познавательно, миледи. Причем здесь Сюрлион?

— Ваше величество, дело в том, что я не до конца приняла учение отца. К сожалению, иногда вежливость берет во мне верх над правдивостью. Например, я постоянно зову вас «вашим величеством», хотя подчиняются вам только тридцать шаванов и десять монахов. Столь же покорно я принимала все ваши решения на военных советах, хотя не все из них поражали меня своей мудростью. Я оставила выгоднейшую кампанию против Шиммери и нарушила волю Палаты Представителей — лишь затем, чтобы помочь вам. Но, уж простите, я не желаю безвозмездно помогать человеку, который говорит мне лишь одно слово: «Требую».

Магда отдала должное выдержке Адриана. Он хладнокровно принял ее выпад, не сорвался в гнев, не разразился угрозами. С тою же язвительной ухмылкой спросил:

— Видимо, миледи, вы ждете так же слов «прошу» и «готов приобрести». Какой оплаты своих услуг вы желаете?

«Кто здесь император!» — мысленно повторила Магда, но духу все же не хватило.

— А как думает ваше величество?

— Конечно, вы хотите вернуть свои земли, захваченные Ориджином. Пожалуй, ваше раздражение вызвал тот факт, что я назвал Ориджина второстепенной проблемой. Вы заподозрили, будто я не собираюсь возвращать вам земли. В таком случае, даю слово: герцогство Южный Путь в прежних размерах вернется под власть вашей семьи. Я займусь этим сразу же после того, как вернусь на престол.

Кто здесь император…

— Правда в том, ваше величество, что делу возврата моих земель вы скорей мешаете, чем помогаете. Имея войско, очи и деньги, я могла бы надавить на Ориджинов, пригрозить ударом с тыла и выкупить земли за разумную цену. Но коль скоро на моей стороне вы, герцог нетопырей не пойдет на переговоры. Мне придется сражаться за вас… То бишь, не мне, а моим солдатам, но я, знаете ли, полюбила их. Они славно послужили мне в Шиммери. Жаль будет погубить их напрасно.

— Напрасно, миледи? Нет более достойной цели, чем вернуть корону законному владыке!

— Правда в том, ваше величество, что законных владык сейчас несколько. И я стану рисковать лишь ради того из них, кто будет моим верным и надежным союзником.

— Миледи, я перестал вас понимать. Чего вы хотите?

Лишь тогда она решилась.

— Я, инфанта Великого Дома, в свои двадцать шесть лет еще не замужем. Как по-вашему, чего я хочу?

Теперь с него спала невозмутимость. Адриан выпучил глаза, побагровел от злости.

— Должно быть, я ослышался! Вы хотите заставить меня… жениться на вас?! Никто не смеет шантажировать янмэйского императора! Скорее небо упадет на землю, и вселенская спираль сплющится, как блин, чем я поддамся на шантаж!

— Нет, что вы! Нет, нет и нет! Я даю вам полную свободу выбора. Ваше величество вольны принять предложение или отказаться. Ради любимого жениха я готова на многое: помочь и своим войском, и наемным, собрать в Южном Пути большое подкрепление, расчистить дорогу до самой Фаунтерры. Но помогать равнодушному ко мне человеку, простите, я не стану. Коль вы отвергнете мои чувства, придется высадить вас вместе с шаванами в каком-нибудь безопасном порту. Допустим, в Уиндли…

Маска-2

Середина июня 1775 г. от Сошествия

Мейпл; Крайнее море

Драматургия не терпит сбывшихся планов. Избегайте их, как огня! Допустим, главный герой — полководец, взявший крепость в осаду. По его расчетам, за шесть месяцев гарнизон исчерпает запасы пищи и поднимет белый флаг. Худшая ошибка драматурга — показать зрителю, как миновало полгода, и ворота открылись. О, только не это! Во имя всех Праматерей, пускай осада пройдет не по плану. Пусть замок выстоит целый год, или падет в первый же день, или полководец влюбится, словно мальчишка, и начисто забудет о войне.

А вот еще пример. Скажем, герцог отправил посла в далекую страну на другом краю мира. Путешествие должно занять все лето. И что же, зрителям до самой осени ждать новостей? Это вызовет массу ненужной мороки: выдумать, как за счет декораций показать смену сезона; объявить неуместный антракт; переодеть актеров в осенние платья. А если, упаси Агата, в пьесе имеются другие сюжетные линии? Выйдет кошмар: зритель забудет о после, переключив внимание на прочих персонажей. Когда осенью наш странник сойдет с корабля — зал встретит его немым вопросом: «Эй, кто вы, сударь?..»

Следует — да больше того, необходимо! — как-нибудь нарушить ожидание. Например, пускай судно сядет на риф, и наш герой будет выброшен на необитаемый остров. Посол — умелый дипломат, мастер интриг и гений красноречия. Но поможет ли это выжить среди макак и тигров?.. С другой стороны, план героя может и не сорваться, а наоборот — исполниться прежде срока. Посол должен был только осенью встретить чужеземного лорда, но причуда судьбы столкнула их намного раньше, в каком-нибудь нейтральном порту. Темп событий возрастет, внезапность подогреет зал, а актриса, играющая главную роль, не уснет за кулисами в ожидании выхода. Да, определенно, это — наилучшее решение!

Так думала леди София Джессика, наблюдая за приближением фольтийской шлюпки. «Морская стрела» флажками сообщила: «Леди Ориджин приглашает адмирала Фольты в гости». Островитяне среагировали с быстротою, не дававшей усомниться: они польщены. Половина бухты отделяла «Морскую стрелу» от флагмана фольтийцев, и герцогиня имела достаточно времени для творческой работы мысли. Придуманный ею сюжетный ход казался настолько изящным и логичным, что леди София не могла представить иного развития событий. Едва шлюпка пришвартовалась к «Морской стреле» и веревочная лестница упала с борта, герцогиня сказала:

— Добро пожаловать, леди Мирей Нэн-Клер! Приветствую вас от имени Великого Дома Ориджин!

В шлюпке, действительно, имелась дама. Широкополая шляпа не давала увидеть ее лицо, но леди София ни на миг не усомнилась в своей догадке. Это должна быть леди Мирей — драматургия исключает иное.

И вот в капитанском салоне «Морской стрелы» расположились трое северян, двое фольтийцев и дочь королевы Дарквотера. Много лет назад при дворе леди София встречала Мирей Нэн-Клер — тихую прилежную утонченную принцессу. Слишком послушную для янмэйской крови: Мирей только и делала, что старалась угодить матери. Покорность принцессы и фарфоровая бледность, и хрупкое изящество создавали ауру трагизма. Казалось, Мирей ничего не хочет для себя, поскольку не рассчитывает задержаться в этом мире. Оставить по себе светлую память — вот и все, к чему она стремится. Нынче леди Ориджин не без удовольствия замечала в ней перемены.

Мирей загорела до оттенка бронзы, какой на юге Полариса сочли бы непристойным, — но сбросила болезненный лик. Теперь под тонкостью ее черт таилось пламя. Массивные браслеты подчеркивали ломкую подвижность запястий, колье притягивало взгляд к худой и нервной шее. Широкополая шляпа укрывала лицо тенью, однако в глазах сверкала жизнь.

— Позволите, ваша светлость? — спросила Мирей и, получив разрешение, закурила трубку. Салон наполнил густой и резкий запах фольтийского табака.

После всех положенных приветствий герцогиня сказала:

— Леди Мирей, я дважды счастлива нашей встрече. Первая радость — от того открытия, что жизнь на островах наполнила вас красотой и здоровьем. Вторая — от благодарности морским богам, которые свели нас гораздо раньше срока. Я направлялась на Фольту ради беседы с вами!

Мирей ответила, выпустив облачко дыма:

— Разносторонняя слава Великого Дома Ориджин гремит и в Поларисе, и за его пределами. Для меня честь — взойти на ваше судно и удостоиться места за вашим столом. Но истинное счастье наполнит меня, если вы примете мое предложение.

— Сгораю в нетерпении услышать его.

Тогда Мирей повторно представила своих спутников:

— Капитан Дорис Ликейн и капитан Широн Колистад — мои добрые друзья. На палубе я назвала их имена, но не упомянула ремесло. Изволите видеть, ваша светлость: капитаны Ликейн и Колистад — охотники на морских чудовищ.

— То бишь, рыболовы? — уточнил Джефф Бамбер.

Леди Мирей выдохнула в его сторону дымное колечко — столь же изящное, сколь и насмешливое.

— Всякий рыб нас не волнует, — сказал Ликейн на довольно чистом поларийском. — Мы охотим большой морской зверь! Черный поганец, килехват, мачтолом, донный древень — вот кто нам нужен. Фольтийский купец платить большие деньги!

— Ошень большой, — подтвердил Колистад, с трудом подбирая слова. — Наш корабль велик. Древень — больше корабля, а оплата — еще больше древня!

Капитан Бамбер не удержался от смеха:

— Вы ловите чудищ, которые больше вашего судна?! Да не бывает таких!

Зло сверкнув зубом, Колистад схватился на ноги. Ликейн сказал ему несколько слов по-фольтийски, и капитан не без труда успокоился.

— Полларийтсы! Никогда не верить!

Мирей сделала жест, привлекая общее внимание.

— Леди София, прошу простить вспыльчивость моих друзей. Они возмущены тем, что капитан Бамбер отрицает само существование их ремесла. Но поверьте: Ликейн и Колистад — добрые, радушные люди. Еще в шлюпке я задала им вопрос, и оба ответили без колебаний: они будут счастливы, если вы присоединитесь к нам. А я буду счастлива и подавно.

Брови герцогини взлетели на лоб:

— Присоединимся к вам, миледи?..

— Мы идем на восток, — сказал Ликейн. — Семьсот миль от берег Поларис. Там водится гуркен — король чудовищ. Мы — поймать!

— Гуркен?! Простите, капитан, я никогда не слыхала о таком. Что это за зверь?

Ликейн встал из-за стола. Подошел к кормовой стене, распахнул окно — и бухнулся на колени, сжав ладони перед грудью.

— Боги моря, простите этих людей! Они темные, не знать, не ведать — поларийтсы! Но в них не есть зла. Они просто не знать!

— Леди София, — сказала Мирей с поклоном, — мы приглашаем вас на охоту. Гуркен — самое великое из морских чудовищ. Акула в сравнении с ним — то же, что кролик в сравнении с медведем. За всю историю фольтийцам лишь трижды удавалось поймать гуркена, а поларийцам — ни разу. Если присоединитесь к нам, то, возможно, станете первыми.

Фольтийских моряков не то чтобы не любят в портах Полариса, но почитают за редких чудаков. На то имеется весомая причина: фольтийцы и есть чудаки!

Начнем с малого: они носят береты. Круглые, будто блин, да с таким потешным белым шариком посередке. Какая может быть на судне дисциплина, когда у моряков такая смехота на головах?

Вместо орджа и ханти они пьют нечто дикое: страшного цвета жидкость, по вкусу — будто смесь ядреной косухи, кокосового молока и бычьей крови. Называют ее «дром» — это, дескать, настойка дромика, хмельного фольтийского фрукта, который нигде больше не растет.

Как забавляются островитяне — отдельная история. Есть у них целая куча игр с такой странностью: нет ни победителей, ни проигравших. Игроки всею толпой делают что-то общее: например, выкладывают карты по мастям и по цифрам. Удалось выложить так всю колоду — все игроки дружно обрадовались; не удалось — значит, все вместе проиграли. Кто победил? А нету такого. Как ставки делить? И ставок нет, игра — на интерес. Чудаки, ваша светлость, иначе не назовешь.

Затем, возьмем экипажи островных кораблей. Тут, вроде бы, есть некий порядок: как и у нас, матросы делятся на палубную и воздушную команды; младшие офицеры командуют матросами; старшие офицеры — младшими. Все как надо, кроме капитана: ведь капитанов на любом фольтийском судне — два! Да, ваша светлость, касаткой клянусь! Один зовется форман, другой — рехман. Дежурят они посменно, но все важные решения принимают сообща. Пока оба не придут к согласию, решение — не принято. Нужно, скажем, изменить курс — так судно будет лежать в дрейфе, пока форман с рехманом не договорятся. И ладно бы их было трое: тогда б могли проголосовать и решить большинством. Но когда капитанов два, даже голосование не поможет, только спорить и убеждать друг дружку.

К слову сказать, фольтийцы вообще ужасно любят спорить обо всем. Прямо на площадях собираются для этого дела. Найдется пара умников, выйдут в центр и примутся обсуждать что-нибудь этакое: философию там или политику, — а остальные их слушают и поддакивают то одному, то другому. Называется — публичный диспут. На кораблях тоже такое бывает, причем независимо от званий. Случается, матрос с матросом спорят, а офицеры с капитанами слушают!

Еще фольтийцы горазды просить советов. Важный ли вопрос или тухлой селедки не стоит — все равно, без советчика не будет дела. Даже шутят у нас: сколько надо фольтийцев, чтобы поссать? Двое: один мочится, второй советует…

А с религией на острове — полная беда. Вот что их священники удумали: Поларису придет конец. Случится в мире такое этакое, что всем на материке будет очень худо. Кроме тех, кто улетел на Звезду, — эти спасутся. А что произойдет: вулкан или потоп, — сами фольтийцы не знают, не додумали еще до конца. Зато сочинили, будто весь мир — по форме как мяч. Дескать, не на спирали мы живем, а на поверхности шара! Если долго-долго плыть на запад — попадешь на восток!

Словом, к чему я веду: не верьте им, ваша светлость! Не бывает никаких гуркенов, никто их в жизни не видел! Не на охоту мы плывем, а — черт знает куда!

Такого рода монологи леди София услышала в исполнении большей части команды «Морской стрелы». Капитан, штурман и боцман беседовали с герцогиней поодиночке, матросы для убедительности собирались в стайки. Посыл у всех был один: не соглашайтесь, ваша светлость, не по дороге нам с фольтийцами! Даже один островитянин — плохой попутчик, а тут их — целых три корабля. И идут неведомо куда, и цель свою скрывают. Даже не потрудились выдумать толковую легенду. Охота на чудовищ — да они смеются над нами!

Правда, конечно, была за северными матросами. Есть ли в море чудища? Ну, да, как без них: всяческие акулы, спруты, моржи, осьминоги. Но ни о гуркенах, ни о килехватах леди София в жизни не слыхала — при том, что немало беседовала и с лордами побережья, и с капитанами, и с простыми моряками. Затем, если допустить, что фольтийцы не врут, а действительно ловят чудовище — то почему здесь, на востоке? Под боком у островитян — весь океан Бездны, там бы и ловили! Зачем тратить целый месяц, огибая Поларис? Наконец, последний аргумент: сын велел Софии побеседовать с леди Мирей, а это можно сделать и на суше. Здесь, в Мейпле, все обсудить — и вернуться в Фаунтерру. А Мирей с фольтийцами пускай сами ловят чудовищ сколько угодно.

Однако, чем больше моряки убеждали ее, тем сильней герцогине хотелось обратного — согласиться и поплыть на охоту. Рассудок требовал: быстро провести переговоры, и назад, к хворому мужу. Душа кричала: в море, ловить чудовищ! София, ты в жизни не простишь себя, если откажешься!

Леди Ориджин была главной на «Морской стреле» и могла приказать безо всяких объяснений. Но, уважая судью и кайров, и моряков команды, София решила обосновать свою позицию:

— Требуется время, чтобы хорошо выполнить задачу, которую доверил мне сын. Он велел узнать о причинах разрыва леди Мирей с матерью. Она не раскроет их сразу, в первой беседе. Нужно сблизиться с нею, завоевать доверие. Совместная охота даст такую возможность!

— Охота ли это, миледи? — усомнился кайр Гленн. — Никто слыхом не слыхивал о таких животных, на каких охотятся эти парни. Миледи, вас водят за нос!

— Вы правы, охота на чудовищ — звучит слишком театрально. Но взгляните на корабли фольтийцев. Если все это — спектакль, то я впервые вижу, чтобы кто-нибудь вложил столько денег в маски!

Два судна островитян носили имена героев древности — мифических охотников на чудовищ. Они представляли собой военные корабли весьма особенной породы. Толстые борта были укреплены железными обручами, мачты окольцованы сталью. Бак и ют щетинились заостренными кольями, на носах блестели могучие тараны. Палубные баллисты были снаряжены не бочками зажигательной смеси, а огромными гарпунами. Еще пара гарпунов — совсем уж несуразно гигантских — висели по наружным сторонам бортов, рядом со свернутыми в трубы сетями. Суда выглядели словно рыцари, закованные в латы и вооруженные для турнира. Либо — для охоты на очень крупного зверя.

Капитан Джефф Бамбер ответил герцогине:

— Ваша светлость правы — такой тяжелый корабль не опасен для «Морской стрелы», поскольку не сможет нас догнать. Но их двое! Стоит одному зайти с наветренного борта, а другому — с подветренного, как мы окажемся в ловушке. Один послужит наковальней, второй — кувалдой.

Кайры кивнули, всем своим хмурым видом выражая согласие. Леди София обратилась к судье:

— Что вы думаете о предложении леди Мирей?

Никто не удивился, когда судья ответил с помощью истории. Ее героем был парнишка, которому гадалка присоветовала слушать знаков судьбы. Он так и сделал: навострил глаза и уши, стал ловить все знаки, какие судьба ему посылала, и выбирать указанные ими путь. В итоге обрел он великое сокровище: много серебра и злата, а также девицу чудесной красоты. Правда, по пути лишился глаза, уха, пяти зубов и мужского достоинства.

Леди София одарила судью красноречивейшим из взглядов: как прикажете понимать ваш совет? Судья сыграл на чимбуке весьма двусмысленную мелодию: понимайте, мол, как хотите.

И вдруг раздался голос Внучка-Юнги:

— А я слыхал про мачтоломов…

Все обернулись к нему, юноша устыдился, покраснел и замолк. Леди София с трудом убедила его заговорить вновь.

— Ну, ваша светлость, я сам-то не видел, потому не поклянусь… Но слышал от одного парня, который знал другого, который ходил в море с третьим… Мачтолом — это змея морская. Она подплывает к судну, закидывает хвост на палубу и обвивает вокруг мачты. Потом тянет изо всей силы. Если судно легкое, змея его опрокинет и сожрет всех моряков. А если тяжелое, то только мачту отломает.

— Ты мне этого не рассказал, — изрек судья, хмуро глядя на ученика.

— Виноват, милорд… Я же просто… Ну, тот парень был пьян, и сам не видел, а за кем-то повторял… Я решил: сказка это!

— Ты мне не рассказал, — повторил судья и заиграл мелодию, полную горькой обиды.

— Шкипер, не суди Юнгу строго, — вмешался капитан Джефф. — Прав малец: это чистой воды сказка!

Но леди София возразила:

— Я считаю это не сказкой, а добрым знаком. Самый младший человек на нашем судне дает подтверждение словам фольтийцев. Судьба благоволит к юношам. Мы примем предложение леди Нэн-Клер.

— Дело вашей светлости — командовать, наше — подчиняться, — развел руками капитан Джефф Бамбер, — Прикажете идти с фольтийцами — мы пойдем. Но примите мой совет: не приближайтесь к ним ближе трехсот ярдов. Чуть что — развернемся и сбежим, эти два утюга в жизни нас не догонят.

Следующим утром четыре судна покинули порт Мейпл в кильватерном строю. Первым шел «Страж», вторым — «Белый волк», а «Морская стрела» замыкала колонну.

Недоверие омрачило первые дни плавания. Забыв иные темы, моряки судачили о фольтийцах: какие они странные, и чем кончаются путешествия с ними. Каждый — от Потомка до капитана Бамбера — вспомнил какой-нибудь скверный случай. Дескать, ходил я давеча на таком-то судне, и все было славно: шторма нас не брали, ветры дули куда надо, харчи в трюме не портились, жалование платилось. Но потом наняли в команду фольтийца — и понеслось! Либо конфликты между матросов, аж до резни. Либо с харчами беда — гниют, и все тут, хоть сдохни. Либо ветер пропадет — раз и штиль, неделю болтаемся в дрейфе. А то вдруг пираты нападут. И всякий раз фольтиец вроде как не при чем, но всем в команде ясно: погубит он корабль! Только тем мы и спаслись, что прогнали его в ближайшем порту, иначе давно пошли бы рыбам на корм.

Кайры не имели о фольтийцах своего мнения, но доверяли морякам, потому не отпускали леди Софию на «Белого волка» и «Стража».

— Милорд герцог доверил нам охрану вашей светлости, а мы не сможем ее обеспечить в логове этих заморских шельмецов. Просим вас не покидать «Морскую стрелу».

Лишь раз удалось убедить кайров и нанести визит вежливости на борт «Стража» — ничем хорошим он не кончился. Кайры сопровождали Софию полным составом в двенадцать мечей. Взойдя на палубу «Стража», они обсутпили герцогиню плотным кольцом. Стоит представить это зрелище. Вокруг фольтийские моряки — низкорослые, веселые, в ярких безрукавках и синих беретиках; а по центру палубы — дюжина здоровенных кайров в шлемах и плащах, обвешанные оружием. Дальше — хуже. Капитаны Ликейн и Колистад пригласили леди Софию на нижнюю палубу — увидеть трофеи с прошлых охот. Она позвала с собой Гленна, а тот — всю дюжину мечников. Капитаны воспротивились: так нельзя, мы показываем трофеи только избранным гостям, а не всем подряд. Гленн ляпнул: потому, что и показывать там нечего. Ликейн обозлился: теперь уж точно не покажем, вы не заслужили! Гленн отрезал: кайры сами решают, на что смотреть, захотим — сами войдем! При помощи Мирей и судьи леди София погасила конфликт, но трофеев так и не увидела. Для примирения выпили фольтийского дрома (редчайшей мерзости по вкусу) и уплыли к себе на «Морскую стрелу». Больше София не рисковала ездить в гости.

День за днем проходили в кильватерном строю. Герцогиня наблюдала корму «Белого волка» и слушала бесконечную болтовню матросов. А вот еще был случай, ваша светлость: в порт Фейрис зашел фольтийский галеон. И что бы вы думали? Во всем Фейрисе вспыхнул мор! И какой мор — даже кошки хворали! Лекари топились от бессилия, а эти прохвосты — фольтийцы — сели в свой галлеон и уплыли, будто так и нужно. Ни один из подлецов не заболел!

Плаванье выходило на редкость мрачным, однако леди София не унывала. Никуда не торопиться, умело держать паузу — залог успеха и актеров, и дипломатов. На шестой день, после паузы, достойной первых ролей на столичной сцене, София пригласила Мирей в гости. На сей раз дочь королевы приехала одна — без вельможных фольтийцев, только с четверкой гребцов. София предложила ей кофе и завела самую непринужденную беседу: о том, что носят дамы на островах. Леди Нэн-Клер с большой охотой поддержала эту тему. Описала, какие черты лица, какое телосложение свойственны коренным фольтийкам, и что делают портные, чтобы показать их в самом выгодном свете. Разговор наладился, все напряжение растаяло, как снег. А затем произошло нечто любопытное.

Желая побольше узнать о собеседнице, София сыпала вопросами. Мирей отвечала остроумно и живо, но в какой-то миг обронила несколько слов — кажется, таких:

— Трудно следить за модой в окружении одних моряков.

И леди София ощутила большое желание высказаться:

— Среди моряков, миледи? А что вы скажете об окружении кайров! Мой муж и все его вассалы носят два цвета: красный и черный. Я не могу носить их же, чтобы не смешиваться с толпою. Но мое платье должно гармонировать с одеянием мужа, а с красно-черным гармонирует только красно-черный! Это слишком агрессивные цвета, они вытесняют всю остальную палитру!

Леди Нэн-Клер проявила интерес, обронила шутку по поводу военных мундиров. Добавила:

— Когда я была молодой, то избегала офицеров. Они казались мне слишком похожими — будто все на одно лицо…

И София ответила:

— Миледи, уж я-то вас прекрасно понимаю! В семнадцать лет меня выдали за офицера, северянина, Ориджина. Если собрать в огромную кучу все стереотипы об офицерах, северянах и Ориджинах, — то лорд Десмонд удовлетворял всем до единого! В первый год я не могла поверить, что вышла замуж за живого человека. Казалось, рядом со мной — парадный портрет.

— Лорд Десмонд Ориджин — образец чести и достоинства, — сказала Мирей.

То была форма вежливости, обычный знак уважения, какими всегда усыпана беседа дворян. Но одна нотка в голосе Мирей — тончайшая тень иронии — побудила Софию сказать:

— Именно — образец! Весьма точно сказано. Десмонд обладает дивной способностью: жить так, будто он — персонаж поучительной книги.

— Кажется, я поняла вас, — обронила Мирей. — Хотя и сложно говорить столь абстрактно.

— О, какая тут абстракция! Возьмем, например, такой случай. Когда я вынашивала Рихарда…

Разговор затянулся до поздней ночи и доставил много удовольствия обеим дамам. София успела поведать о муже, который оставил ее сразу после брачной ночи и на год ушел воевать. О старшем сыне, которого нянчила одна кормилица и четверо кайров, так что слово «меч» он узнал раньше, чем «мать» и «молоко». О главном отличии между родным Алериданом и Первой Зимой: и там, и там дворяне гордятся тем, что кровь Агаты побеждает время; только Алеридан умчался в будущее, а Первая Зима навеки вмерзла в прошлое. Леди Нэн-Клер была увлечена и польщена, она вся обратилась во слух, будто зритель в первом ряду партера. Правда, о Фольте не было сказано ничего, кроме ряда тонкостей тамошней моды.

Леди София не любила упрекать себя в чем-либо. Она держалась философии: если я так поступила — значит, в этом имелся смысл. В данном случае, смысл очевиден: беседа не была пустой — она создала доверие. Теперь, когда вступление сделано, пора перейти к главному действию. Следующим днем София вновь пригласила Мирей к себе.

На сей раз диалог начала гостья. И очень скоро София возликовала: все идет по плану, доверие создано! Откровенно, как хорошей подруге, Мирей поведала о своей печали. Десять лет она живет среди фольтийцев, изучила все верования и обычаи, но все равно не может до конца понять их. Например, лжет ли фольтиец, шутит или говорит всерьез, какую эмоцию испытывает? Мирей никогда не уверена полностью. Часто кажется, что она стоит на сцене, окруженная актерами, и игра их не всегда хороша. Она посещала островной театр — хотела увидеть, как фольтийцы изображают сами себя. И, о диво: там она нашла больше искренности, чем в реальной жизни! Фольтийцы на сцене делали все взаправду, поступали от всего сердца — а зал почему-то смеялся. Невозможно понять принципы этой комедии…

Леди София Джессика не отследила тот момент, когда ход беседы переменился. Еще недавно она внимала рассказам Мирей о загадочных островитянах — как вот уже сама излагает основы комизма и трагизма, а гостья слушает с таким интересом, что решительно невозможно прерваться. София рассказала об иронии, сатире и гротеске, о закономерностях остроумия, о правильной постановке комичных сцен… и снова, внезапно для нее, наступила ночь. Мирей благодарила, прижав ладони к груди:

— Я столько узнала от вас! Спасибо за прекрасную беседу!

Нет, леди София была далека от того, чтобы усомниться в себе. Она вызвала у Мирей живую симпатию, показала свои познания, причем в такой необычной для Севера сфере, как театр. Никто не оспаривает таланта Ориджинов к войне и политике, но искусство — их слабость. Леди София поступила хорошо, защитив репутацию семьи именно в этой области. Однако в следующий раз все-таки нужно посвятить беседу Фольте. Благо, Мирей настолько увлечеклась общением, что можно приглашать ее хоть каждый день.

По просьбе герцогини на мачту «Морской стрелы» снова взлетели флажки…

Грузные, как рыцари в броне, «Страж» и «Белый волк» ползли на восток — в те воды, где, якобы, рыскает мифический гуркен. «Морская стрела» спустила половину парусов, чтобы приладиться к неспешному ходу тяжеловесов. Каждый вечер леди Мирей навещала леди Софию, и общение их становилось все теплее.

Дочь королевы не пыталась темнить. Она говорила о себе, своих чувствах, мнениях, взглядах, делилась воспоминаниями и печалями. Но за шаг до действительно ценных открытий она всегда умудрялась отдать слово Софии.

Изящество состояло в том, что Мирей не задавала вопросов — она просто говорила нечто такое, что София не могла удержаться от ответа. Либо поднимала темы, которые нельзя слушать молча. Например, зашла речь о детях. София вела к вопросу о том, как мать может рассориться с дочкой. А Мирей сказала невзначай:

— С дочерью проще… Я всегда боялась иметь сына. Вдруг он окажется белой вороной!

И София не могла не сказать:

— Эрвин — белая ворона, но он — моя гордость.

Если бы Мирей спросила: «А разве не Рихард был истинной гордостью Ориджинов?» — то София распознала бы провокацию и не дала себя сбить. Но Мирей, напротив, кивнула с пониманием:

— Ваша правда, миледи. Я слышала, Эрвин — великий полководец.

И вот тут София должна была ответить. Сама душа ее вскричала:

— Святые боги, да каждый второй Ориджин — великий полководец! Какая тут гордость?.. Эрвин — другой, поймите! Он тонок и чуток, он умеет слушать. У него есть сердце!

— Наверное, именно чуткость делает его хорошим политиком. Улавливая настроения лордов, Эрвин умеет найти нужные слова…

— Да нет же! Я вовсе не о том! Хороший политик, полководец — это совсем неважно. Эрвин — хороший человек! Вот, слушайте…

София вспоминала один пример из жизни, за него цеплялся другой. Цепь уходила далеко в прошлое. София бросала ведро в колодец воспоминаний и черпала светлую тревогу, опасливую радость. Эрвин был болезненным, слабым ребенком. Она никогда не прекращала бояться за него: любая хворь могла забрать малыша. А если не хворь, то наставники, отец, старший брат. Первая Зима не щадила слабых. Любой день мог стать для Эрвина последним. Сын был хрупок, словно свеча на ветру… но он был именно свечей — не камнем или клинком, как остальные.

В те годы София уже обучилась звать себя герцогиней Ориджин, носить лед на лице, широко расправлять грудь с нашитым нетопырем. Но еще слишком хорошо помнила себя ребенком — дочерью светлой, прекрасной Альмеры. И Эрвин был ее сыном — ее кровью, ее душой. Огонек, тлеющий в нем, — это ее, Софии, творение!

А позже оказалось: Иона тоже такова. Куда там великим полководцам и легендарным героям… Тьма сожри, да любая леди Ориджин родила хоть кого-нибудь легендарного. А София смогла произвести на свет двух северян с душою! Два к одному — она обыграла Север!

…И как было не выразить всего этого?!

За неделю переговоров Мирей стала для Софии самым близким человеком, после мужа и детей. Но София пока не узнала ничего истинно ценного. Ни одного из ответов, за которыми послал ее Эрвин.

Шторм не был особенно силен. Легкой и прочной «Морской стреле» вовсе не грозила опасность. Однако спустить шлюпку не представлялось возможным, и леди Мирей осталась ночевать в гостях.

Утром она проснулась раньше Софии и вышла на палубу. Укуталась в плащ, раскурила трубку. Ветер играл с ее волосами, оглаживал стройную фигуру, подбрасывал полы плаща. Мирей не была красавицей, да и юной девой никак ее не назовешь. Но некая сила — романтика тайны, возможно, — заставила матросов утренней вахты переместиться к ней поближе. Мирей не раз уже беседовала с тем или другим моряком. Экипаж симпатизировал ей — хотя бы потому, что она родилась в Поларисе. Потому они здорово удивились, когда Мирей поджала губы и выплюнула слово:

— Погань.

Ларри счел нужным уточнить:

— Миледи, это вы нам?

— Я не ожидала быть услышанной… Но коль вы слышали — значит, вам.

Они озадачились.

— Позвольте, миледи, с чего это вы так? Мы-то к вам со всей душой. О фольтийцах болтаем всякое — но вы-то не фольтийка! Чем мы вас обидели?

— О, что вы! Простите, если приняли на свой счет. Погань — за бортом. Я заметила кое-что, вот и сказала.

Недоразумение рассеялось, наладилась беседа. Спросили: как спалось? Она в ответ: спалось хорошо, а вам-то как? Несладко пришлось в бурю? Матросы: да разве это шторм! Не волны, а колыбель!

Но тут Потомок спросил, внимательно глядя за борт:

— Миледи, а погань-то где? Я ничего не вижу.

— Под нами, — ответила Мирей, — и всюду вокруг. В этих водах живет черный поганец.

Тогда присмотрелись все до единого. Ни черноты, ни поганцев. Обычное море — синяя вода, искристые волны.

— Ага, — сообразил Потомок, — черный поганец — это такой фольтийский дух? Как у шаванов — Странники. Его никто не самом деле не видит, просто верят, что он здесь.

— Увидеть его сложно, — признала Мирей, — но это не дух. Черный поганец — весьма опасный хищник. Да спасут вас боги, если упадете за борт.

— Рыбье брюхо, — буркнул Ларри, — это, значит, еще одно чудовище. Ясно, миледи.

И ушел продолжать свое дело. Другие матросы тоже быстро потеряли интерес, один Потомок остался возле Мирей. Может быть, причиной было колено принцессы, которое то и дело обнажалось стараниями ветра. А может, дело в том, что и сам Потомок — не дурак посочинять небылицы. Так или иначе, он сказал:

— Миледи, у меня к вам есть предложение. Поведайте мне про поганца и других чудовищ, а я вам расскажу, что стало с родом Мириам.

Дочь королевы выпустила колечко дыма, и ветер тут же порвал его в клочья.

— Я не знаток морских чудовищ, но поделюсь с вами тем, что знаю.

Спустя недолгое время боцман Бивень отогнал Потомка от Мирей и занял делом. А вскоре проснулась леди София и пригласила гостью на завтрак. Матросы весь день шутили над Потомком: что, брат, рассказал ей о своей Праматери? И как миледи, заинтересовалась? Сделаешь ей высокородного сыночка?

Пристыженный Потомок избегал разговоров, а вечером улизнул из кубрика. Увлекшись игрою в кости, о нем забыли. Никто не видел, как чернокожий моряк вынес на палубу пойманную в трюме крысу. Поднял за хвост, сказал: «Извини, подруга. Как говорится, тирья тон тирья…» — и бросил ее за борт.

Пару минут не происходило ничего особенного: крыса просто плыла, понемногу отставая от шхуны. А затем… Луна светила ярко, Потомок видел все без ошибки. На поверхности воды вокруг зверька сгустилось черное, вязкое, смоляное пятно. Наползло на крысу — и растворило, будто кислота. Лишь горстка белых косточек ушла под воду.

Стрела-5 / Меч-6

14–18 июня 1775 г. от Сошествия

Герцогство Альмера, окрестности Флисса

О том, что произошло в лесах Альмеры, у стен древнего монастыря Марека и Симеона, несомненно стоит рассказать. Даже в нынешнее время, богатое благородными людьми и достойными поступками, подобные события — редкость.

Третий день пылал лесной пожар, возникший в ходе сражения на старой флисской дороге. Северяне применили огонь лишь затем, чтобы посеять панику в рядах вражеской пехоты. Они не ставили целью погубить весь Бобровый лес и уничтожить десятки деревень, рассеянных в чаще. Северяне полагали, что огонь упрется в ручей перед их позициями и со временем погаснет. Однако ручей оказался слабой защитой от пламени. Ветер швырял через него листья, искры, горящие ветки. Тут и там занимались новые очаги пожара, которые следовало немедленно гасить. Одержав победу, агатовское войско просто не смогло уйти от ручья: отбив нападение альмерцев, оно отражало теперь атаку стихии.

Ближе к полудню следующего после битвы дня ветер сменился. Дымная Даль словно вдохнула ночью — и теперь выдохнула поток мощного северного ветра. Он оттеснил пожар от ручья, кайры получили возможность уйти. Однако бессонная ночь и сражение с огнем утомили бойцов. Маршировать с полной скоростью было невозможно. Проделав неспешным ходом около десяти миль, войско встало на лысом холме между двух деревень. Решено было отдохнуть как следует и на рассвете со свежими силами выступить в направлении Флисса.

Деревенские жители пришли в ужас от приближения кайров. Женщины и дети попрятались в лесу, самые отчаянные из мужиков вооружились топорами в надежде отстоять свои пожитки. Конечно, отборные иксы герцога Ориджина и не подумали грабить этих бедолаг. Кайры лишь потребовали воды и овса для коней, за который уплатили надлежащим образом. К тому же, в составе агатовского батальона оказались и альмерские рыцари, что сильно расположило мужиков к этому воинству. Ночью, когда беда постучалась в ворота, деревенские жители рискнули обратиться за помощью к солдатам:

— Славные рыцари, во имя Праматерей и Праотцов, защитите! Лес горит!

Дозорные северян уже и сами видели: проклятущий пожар вновь разгорелся из угольев, а ветер вновь сменился — и гонит волну огня прямиком сюда, к деревням и воинскому лагерю. Офицеры собрались на совет, чтобы принять непростое решение. Можно поспешно сняться и выступить на Флисс — но тогда огонь последует за армией по пятам, изматывая и подвергая постоянному риску, а деревни будут сожжены. Можно задержаться и попробовать погасить пожар — но на это уйдут по меньшей мере сутки. Армия прибудет во Флисс позже рассчетного срока. Большинство офицеров северян высказалось за первый вариант, но командир вымпельной роты Гордон Сью и полковник Дольф Эрроубэк, и святая мать Корделия настаивали на втором. Особенно веско прозвучало слово Эрроубэка: «Это наш, альмерский лес. Мы помогаем вам не затем, чтобы вы жгли наши земли. Решите уйти — уйдете без нас!» Батальон остался и вместе с жителями деревень вступил в борьбу с огнем.

А в семи всего лишь милях от того места находилась обитель Марека и Симеона. Пожар подступил и к ней. Древний монастырь с богатейшим собором, дивными фресками и иконами оказался под угрозой гибели. Подобно сельским мужикам, монахи тоже стали искать помощи. Они знали, что неподалеку, на дороге Алеридан — Флисс, занимает укрепленную позицию батальон Боевого братства Вильгельма. Слуги Марека и Симеона обратились за помощью к собратьям по вере. Так и получилось, что батальон герцога Ориджина и батальон приарха Альмера тушили один и тот же пожар. Их разделял зазор меньше чем в одну милю. В этом зазоре огонь, не сдерживаемый никем, успешно набирал силу. Оба командира одновременно послали туда отряды — и воины приарха столкнулись нос к носу с кайрами.

Каждый воин схватился за оружие, изотовившись к атаке. Исход битвы нельзя было предугадать: рядом бушевал огонь, случайный порыв ветра мог погубить как северян, так и альмерцев. Но, видимо, сами Праматери вмешались в события. Офицерам отрядов хватило мудрости, чтобы не начать бой, а устроить переговоры. Вильгельминцы позвали своего командира батальона, кайры — капитана Гордона Сью и святую мать Корделию. Противники дали друг другу слово чести: они выдержат перемирие до момента, когда пожар будет потушен, и еще четыре часа после. В течение суток кайры и монахи Вильгельма вместе боролись с огнем. Северяне рубили деревья и тушили пламя, монахи носили воду, копали рвы. Если бы одна из сторон решила нарушить слово и внезапно атаковать — вторая была бы уничтожена. Но и те, и другие остались верны обещанию.

С переменой ветра огонь отступил, но теперь все знали о коварстве пожара. Солдаты продолжили трудиться: вырубили полосу деревьев, создали широкую просеку, вдоль которой прокопали ров. Такую преграду пожар уже не смог бы преодолеть. Лишь тогда командиры частей отсалютовали друг другу и объявили отбой. Северяне отошли в сторону Флисса, монахи — на свою исходную позицию. А жители деревень в Бобровом лесу с тех пор не уставали рассказывать, как два батальона лютых врагов объединились, чтобы вместе спасти их от пожара. Особую радость у рассказчиков и слушателей вызывал тот факт, что ни лично приарх, ни лично герцог Ориджин не участвовали в событиях. Даже имя святой матери Корделии постепенно стерлось из легенды. Этот случай вошел в историю, как пример благородства, проявленного не великими лордами, а простыми солдатами и офицерами.

Как это часто бывает, человек, поступивший достойно, не раз и не два пожалел о своем поступке. В данном случае речь о капитане Гордоне Сью Роуз. Что бы ни говорили мать Корделия и полковник Дольф, Гордон Сью мог приказать — и иксы ушли бы к Флиссу, наплевав на пожар. Но капитан пожалел жителей деревень, да и сам Бобровый лес — роскошный, светлый, богатый зверьем. Теперь войско на день отставало от срока.

— Вы нарушили план герцога, — сказал Гордону Сью барон Айсвинд. Барон был агатовцем и имел в жилах достаточно льда, чтобы произносить такие фразы подходящим тоном.

— Милорд на моем месте поступил бы так же.

— Он может позволить себе отступать от плана. Вы — нет.

— Пусть и на день позже, но мы возьмем Флисс!

— А что, если днем позже Флисс не будет нужен герцогу?

Гордон Сью огрызнулся:

— Барон, в данный момент я — ваш командир. Ваше дело — исполнять мои приказы.

— В данный момент — так точно.

Курт Айсвинд оставил его в покое, но лишь ненадолго. Другие офицеры всем видом показывали неодобрение Гордону Сью. Барон выразил общее мнение:

— Двадцать восемь кайров отдали жизни, чтобы воплотить герцогский план. Я надеюсь, капитан, что ваши старания не сделали их жертвы напрасными.

— Они уже не напрасны! Мы обратили в бегство два альмерских полка.

— А вы убеждены, что цель милорда состоит именно в этом? Мне думается, его главная задача — одолеть Кукловода.

— Кукловод уже обречен! У него нет войска, нет союзников, и… Тьма сожри, какого черта я оправдываюсь? Отставить вопросы, барон. Вернуться в строй.

— Слушаюсь, капитан.

Гордон Сью двигался во главе войска, окруженный морозным молчанием сослуживцев. Ни у кого из северных офицеров он не находил поддержки. Даже полковник Дольф Эрроубэк не сказал капитану ни слова благодарности — ибо верил, что это он, полковник Дольф, решил тушить пожар, а капитан Гордон Сью лишь исполнил его волю. Одна мать Корделия сказала капитану несколько добрых слов, не слишком утешительных в данной ситуации.

Семнадцатого июня батальон подошел к Флиссу. Полевые разведчики принесли новость, которая вогнала еще один нож в репутацию Гордона Сью. Город заперт и полностью готов к обороне, на стенах достаточно воинов — не только ополченцев, а и рыцарей. Флисс имеет предместья, не окруженные стеной, потому разведчикам не составило труда пообщаться с людьми и узнать, что произошло.

В ночном бою рыцари генерала Векслера выполнили маневр охвата и зашли в тыл северянам. Когда генерал погиб, а пехота разбежалась в панике, рыцари тоже предпочли отступить. Но не на юг, откуда пришли, а на север — в направлении Дымной Дали. Пока северяне боролись с огнем, около трех сотен рыцарей Векслера доехали до Флисса. Они не сомневались, что войско герцога идет именно сюда, потому собрали всех городских старейшин и велели как можно скорее организовать оборону, а сами возглавили отряды защитников. Теперь город охраняли полторы тысячи ополчения, две сотни наемных стрелков и триста белых рыцарей.

— Какие будут приказы, капитан? — осведомился барон Айсвинд.

— Разработаем план штурма.

— Так точно, — ответил барон тем же тоном, каким мог сказать: «ну-ну». — Галлард знает, что мы здесь. Наверняка уже выслал подмогу из Эвергарда. День-два — и нас окружат.

— Отставить ерничанье! Хочу слышать только предложения по штурму города.

После нескольких мрачных шуток офицеры приступили к совещанию. Подумать было о чем: положение вырисовывалось аховое.

Галлард Альмера приведет из Эвергарда второй алериданский полк, прихватив по дороге батальон вильгельминцев, гасивших пожар. Таких сил хватит, чтобы прижать северян к городским стенам и уничтожить. Значит, необходимо как можно скорее захватить Флисс, сесть в корабли и уплыть. Но как? Батальон не имеет осадных орудий, лестниц, таранов. Времени на изготовление всего этого тоже нет. Лобовой штурм обернется разгромом. Осада — безнадежное дело. Что же предпринять?

Айсвинд предложил повторить выходку герцога в Дойле: собрать пленников из предместий и убивать, пока город не откроет ворота. Гроза поддержал идею, но с уточнением: убить только сотню, а остальных продать в Шиммери. Мать Корделия высказалась резко против.

Шрам вспомнил своих предков, а предки его были пиратами:

— Захватим судно, господа, и на корабле войдем в бухту под видом торговцев!

Но городские старейшины предусмотрительно согнали весь флот в хорошо охраняемую бухту. Никаких надежд проникнуть туда незаметно.

Капитан Лид предложил заслать в город лазутчиков, которые откроют ворота изнутри. Как следует изучить стены, и найдется какой-нибудь путь: канализация, подкоп, старая брешь. Офицеры одобрили идею, но отметили, что шансы малы. Белые рыцари, командующие обороной, уже знают, на что способны лидские диверсанты. Каждая лазейка наверняка учтена и поставлена под наблюдение.

Полковник Дольф долго молча слушал северян, а затем полюбопытствовал:

— Господа, в чем, собственно, затруднение? Давеча в лесу Праматери лично помогли нам победить. Давайте обратимся к ним и теперь!

Гордон Сью применил всю свою выдержку, чтобы не дать оценки уму Дольфа.

— Полковник, на сей раз Праматерям недосуг.

А мать Корделия возразила:

— Отчего же. Я побеседую с Праматерями.

Осадная башня смотрелась угловато и хлипко. Были это простые строительные леса, поставленные на телегу. Но стены Флисса не больно высоки, и женщина в сутане наверху лесов смотрела прямо в лица защитников города.

— Жители славного Флисса! Я — мать Корделия, аббатисса ордена Ульяны Печальной, говорю от имени капитула верховных матерей. Да будет вам известно…

Корделии стоило огромных трудов преодолеть привычку и говорить громко. Перед каждым словом она делала паузу, набираясь сил. От этого речь звучала неспешно и торжественно.

— …что Галлард Альмера подозревается в ереси, краже из храма, сговоре с Темным Идо. Вселенский собор вызвал его на суд святой церкви. Воины герцога Ориджина пришли в Альмеру, чтобы арестовать еретика.

— Галлард не здесь! — крикнул кто-то из ополченцев.

— Это нам известно. Но он попытается бежать из Альмеры, использовав ваши корабли. Чтобы этого не случилось, мы войдем во Флисс и оцепим бухту.

— Не войдете! Не пустим!

— Выбор ваш. Если вы откроете ворота, ни один волос не упадет с головы горожанина. Праматери благословят вас, а Церковь наградит, на год освободив от уплаты храмовой подати. Вы поможете святому делу, ваша совесть будет чиста, а карманы полны. Но если ворота не откроются…

Дальнейшая речь звучала пугающе. Вероятно, таким голосом Корделия служила заупокойную над самыми жуткими из мертвецов.

— …тогда мы войдем силой. Пускай не обманет вас малое число войска. Большего и не требуется, когда сами Праматери бьются на нашей стороне. Этим числом мы одержали две победы, развеяв два полка Галларда Альмера. Белые рыцари, которых я вижу на стенах, расскажут, как они напали на нас темной ночью — и часом позже бежали прочь!

Несколько рыцарей выкрикнули ругательства.

— Мы войдем в город, — окончила Корделия. — Это решено не в нашем мире, а в Подземном. Наша судьба известна, но вы можете выбрать свою.

Когда она окончила речь, воцарилось долгое молчание — и на стенах, и в лагере северян. Гордон Сью глядел на Корделию с отчаянной надеждой. Айсвинд тихо шепнул Шраму:

— Недурную союзницу нашел милорд.

Священница не стала спускаться с башни — так и стояла наверху, лицом к городу, будто всматриваясь в души ополченцев.

Миновал час.

Поддерживаемый солдатом, на верхушку надвратной башни поднялся седой человек. По альмерской традиции он носил на шее желто-белый шарф — символ власти бургомистра. Утерев пот со лба, он назвал свое имя и заговорил:

— Святая мать, я принес вам ответ старейшин города Флисса. Все мы питаем глубочайшее почтение к Церкви Праматерей. Мы знаем, что воля самих богов объявлена вашими устами, и трепещем в благоговении. Но умоляю понять нас, святая мать: мы боимся. Если приарх Альмера придет во Флисс, он жестоко накажет всех, кто открыл вам ворота. Не раз и не два у нас пылали костры, зажженные им. Когда вы одолеете приарха, мы сделаем для вас все, словно покорные рабы. Но пока он жив, у нас нет выбора: ворота останутся закрыты.

Корделия долго молчала.

— Благодарю за ответ, бургомистр. Я сочувствую вам. В какой-то час дня или ночи произойдет штурм, и Флисс падет. До тех пор я буду молиться, чтобы боги дали вам смелости переменить решение.

И она действительно начала читать молитвы. Час за часом Корделия стояла на лесах и шептала священные слова. Когда устала, позволила себе сесть, но не спустилась с башни. День и ночь худая женщина в сутане смотрела в лица защитников города и молила богов о спасении для них. В тех случаях, когда нужда заставляла Корделию сойти на землю, ее заменяла помощница. Молитвы непрерывно звучали с верхушки башни.

Монашки из городских обителей поднимались на стену, чтобы увидеть Корделию и получить ее благословение. Белые рыцари согнали их, но они разнесли весть по всем храмам Флисса. Все это сокрушало боевой дух горожан. Ополченцы чувствовали себя бессовестными еретиками и молили Праматерей о прощении… Однако ворота не открылись. Белые рыцари ненавидели северян после двух разгромов. Они зарезали бы всякого, кто попытался отпереть засов.

Лидские Волки и воины Эрроубэка тщательно обследовали стены. Несколько раз попадали под прицел, потеряли шесть человек убитыми и дюжину ранеными, но так и не обнаружили лаза в город.

Шрам собрал из кайров пиратскую команду. В окрестных деревнях разжился лодками и под покровом ночи попытался заплыть в бухту. Бастионы у входа в залив поймали пиратов лучами искровых фонарей и начали яростный обстрел из баллист. Шраму пришлось отступить.

В полдень восемнадцатого июня разведчики доложили: приближаются два полка под штандартами Галларда Альмера, завтра будут у городских стен.

Если от дождевого червя отрубить половину, то она выживет. Не факт, что сможет думать или давать потомство, но повертеться и поползать — сумеет. Оказалось, в этом смысле первый блэкморский полк не уступает червю.

Пожар отсек от полка ровно половину. Четыре рыцарских роты, совершавших обход, пропали без следа. Рыцари — вассалы Блэкмора. Надо полагать, после его гибели они утратили интерес к войне. Пехотинцы правого фланга благополучно изжарились: кайры связали их боем и не давали отступить, пока огонь не подошел вплотную к ручью. Лучники оказались более везучи: избежали не только пламени, но и военной службы. Из стрелковых рот заново собралась лишь одна; прочие, исчерпав запас патриотизма, разошлись по домам. Про обоз и вспоминать глупо… А кто остался? Наемники Оливера Голда, четыре пехотных роты, одна стрелковая, и четыре — легкой кавалерии. Конница кобры — быстрые всадники со змеиными головами на щитах, нелюбимые рыцарями за «шаванскую» тактику: налететь, укусить, отпрыгнуть. Что бы ни говорили рыцари, кобры показали себя молодцом — полным составом организованно ушли от пожара. Майор Тойстоун со своими разведчиками приадлежал как раз к легкой коннице. Он и вывел из боя половину первого блэкморского полка.

Альмерцы поставили лагерь за озером, в недоступности для огня. Кое-как зализали раны, замазали лекарской дрянью ожоги. Сосчитали потери, обсудили положение. Перспективы открывались роскошные, одна другой лучше. Вернуться в Вороново Перо и там стоять… сколько? Недельку-другую, пока не прибудут подкрепления нетопырей — и раздолбят крепость ко всем чертям. Пойти в Эвергард, доложить приарху, что полк вышел из боя, не убив и дюжины северян. Ну, или просто стоять здесь, за озером. Пожар сюда не доберется, нетопыри тоже назад не повернут. Можно спокойно сидеть, пока не кончится война. Но жрать-то что? Обоз погиб, провианта не осталось. Грабить свои же альмерские села?.. И еще одно скверное обстоятельство: большинство офицеров — прямые вассалы Дома Блэкмор. Полковник Блэкмор погиб, граф Блэкмор в плену у Ориджина. Того и гляди, вассалы начнут дезертировать. Собственно, уже начали — помянем рыцарские роты…

— Что думаешь, брат Голд? — спросил Тойстоун, поигрывая ножиком и глядя на тот берег озера.

К утру ветер сменился. Пожар, поубавивший пыла за ночь, двинулся в другую сторону. За ним осталось тлеющее пепелище — серое и дымное. Весьма отвечало настроению.

— Я ищу подходящего эпитета, брат майор. Положение не то пустокишечное, не то зловоннозадое — одно из двух. Но присутствует идейка.

Тойстоун кивнул: говори.

— Я возьму ребят, скинем блэкморские плащи, пошуруем по селам. Покричим при случае «славу агатке». Все спишем на нетопырей, твоя офицерская честь не пострадает.

— Мм-на. Не пойдет.

— Мм-ну-ну, — передразнил Голд. — Честью не наешься.

— Смотря чьей… У некоторых она сытнее…

Тойстоун задумчиво глядел через озеро. От деревьев остались тлеющие палки, но видимость все равно была скверной: тут и там курился дым.

— Вот бы знать, — пробормотал майор, — чем сейчас заняты нетопыри…

— Э, львиносердый брат мой! Неужто не навоевался?

— Мы почти и не воевали.

— Храбрый леопард в обличье человека, я восхищен твоим мужеством! И вот соколик Эйб — он тоже… Скажи, соколик, ты оценил мужество майора?

Меньше всего Эйбу хотелось участвовать в этой беседе.

— Боюсь, что вы шутите, капитан Голд. Не вам и не мне судить о вышестоящих офицерах.

— Он тоже восхищен, — подытожил Голд. — Брат майор, все тебя уважают, можешь никому ничего не доказывать. Забудь про северян и отпусти меня за жратвой.

— Вот бы знать, что они тут забыли… — выронил Тойстоун, указав ножом на тот берег.

Взметая копытами пепел, по краю пожарища скакали двое всадников и направлялись, со всей очевидностью, сюда.

Дюжина выехала встретить их. Спустя недолгое время гостей привели к майору.

— Корнет Викерс, — сказал гость в офицерском мундире.

— Брат Абель, — представился гость в балахоне.

Далее говорил корнет:

— Нас послал приарх Галлард Альмера, чтобы узнать судьбу первого блэкморского полка. После боя его преосвященство получил тревожные и противоречивые сведения. Нам надлежит их проверить.

— Я бы взглянул на ваши документы, — сказал Тойстоун.

Корнет и монах предъявили верительные грамоты. Изучив их, майор спросил:

— К какому ордену вы принадлежите, брат Абель?

— Я один из слуг Праотца Фердинанда.

Майор вложил в голос всю искренность, какую смог в себе наскрести:

— Очень рад встрече, брат Абель. Я имел честь служить Праотцу Вильгельму в рядах Боевого братства.

Он протянул Абелю раскрытую ладонь. Монах осмотрел руку майора с таким любопытством, будто из рукава торчала кошачья лапка. Наконец, пожал ее:

— Что ж, брат, и я несказанно рад встрече с вильгельминцем, как всегда.

Ордена Вильгельма и Фердинанда кажутся очень близкими по духу: для первых главное — служба и дисциплина, для вторых — закон и порядок. С точки зрения, например, северного диверсанта, монах монаху — друг и брат. Но на деле, это не так. В монашеской среде фердинандцы имеют репутацию крючкотворов и бумажных крыс; вильгельминцы — упрямых солдафонов. Ордена едва терпят друг друга.

Абель осведомился:

— Я прошел вашу проверку, майор? Убедились, что я тот, кем себя называю?

Тойстоун кивнул:

— Готов дать отчет о битве.

— Уж будьте добры.

Майор изложил все: бегство герцога, план генерала Векслера, ход сражения, гибель военачальников, лесной пожар. Монах и корнет слушали с предельным вниманием.

— Позвольте сделать ряд уточнений, — сказал корнет. — Векслер и Блэкмор убиты диверсантами, переодетыми в белые плащи?

— Могу поручиться за полковника — я видел его смерть. О генерале знаю лишь понаслышке.

— Что осталось от блэкморского полка?

Майор перечислил.

— Кто принял командование?

— Я, майор Редьяр Тойстоун.

— Верно ли я понимаю, что ваша разведка ошиблась? Герцог Ориджин сам управлял войском в бою?

— Никак нет. Надежные люди видели его за тридцать миль от того места. А также взяли языка, который подтвердил: герцог с одной ротой ушел на север.

— Брат Редьяр, — спросил Абель, — ваши разведчики постоянно наблюдали за батальоном противника?

— Так точно.

— Никакие подразделения не покидали вражеский лагерь перед боем?

— Никак нет.

— Тогда откуда могли взяться диверсанты в белых плащах?

— Я полагаю… их прислал герцог. Когда мы захватили его телохранителя, он понял, что будет бой, и послал солдат на помощь своему войску.

— А где, по-вашему, он сам?

— Ответ известен лишь Вильгельму.

Абель усмехнулся:

— Мне думается, брат, вы не дали себе труда проанализировать ситуацию. Герцог покинул войско, чтобы запутать вас, а потом вернулся вместе с ротой Лидских Волков.

— Это возможно, — признал майор.

— И в данный момент он со своим батальоном подходит к Флиссу?

— Скорее всего. До боя он направлялся именно туда.

— Благодарю вас, брат, за подробные ответы.

Монах окинул неспешным взглядом расположение полка. Ни одного котла, ни одного шатра, сотни хмурых голодных парней сидят под деревьями, раненые лежат рядами прямо на земле.

— Его преосвященство, — сказал Абель, — наделил меня некоторой властью. Он поручил мне оценить боеспособность вашей части и принять решение о том, как разумнее всего применить вас.

Корнет что-то шепнул монаху, и тот кивнул:

— Мы оба — я и корнет Викерс — советуем вам вернуться в крепость Вороново Перо.

— С чего бы?

— Его преосвященство ведет во Флисс второй алериданский полк и два батальона вильгельминского братства. Этих сил вполне достаточно для уничтожения противника.

— Мы поможем его преосвященству. Жаждем доблестью и кровью искупить поражение, восстановить славное имя первого блэкморского полка!

Абель почесал густую бровь.

— Брат майор, взгляните на ситуацию трезво. Ваш полк разбит и лишен снабжения. Офицерами полка, в том числе и вами, допущен ряд губительных ошибок. То, что я вижу перед собой, никак нельзя назвать боеспособной частью. Вступив в сражение с герцогом, вы будете уничтожены, а он запишет на свой счет очередную победу. Возвращайтесь в Вороново Перо — там от вас будет толк. Поможете гарнизону удерживать крепость.

Майор повертел в руке неизменный ножик.

— Брат Абель, какой у вас чин?

— Писарь высшей ступени, перо Фердинанда.

— Воинский чин, а не монашеский.

— Я не имею чести служить в армии.

— Однако сыплете словами: «боеспособность», «губительная ошибка». Не вам решать, брат Абель, кто способен к бою, а кто нет!

— Простите, брат Редьяр, но именно мне поручено решать это.

Тойстоун поглядел на струйку металла, текущую между пальцев. Прикусил язык и отсалютовал:

— Служу Праотцам!

— Служу его преосвященству, — кивнул Абель.

Они распрощались, и пара посланников приарха умчалась прочь.

Оливер Голд позвенел цепью, привлекая внимание, и широким жестом положил руку себе на макушку:

— Видишь, майор: божественная мудрость мыслит моим мозгом и глаголет моими устами! Брат-монах сказал то же самое: навоевались уже, пора сваливать.

— Пора — так пора. По коням…

— Господин майор! — Выпалил Эйб Турс.

— Желаешь что-то сказать?

— Я думал…

Эйб стиснул зубы. «Я думал, мы хоть раз сразимся на этой проклятущей войне. Я думал, вы не трус, господин майор!»

— Никак нет. Виноват, господин майор. Мне нечего сказать.

Тойстоун усмехнулся и выронил приказ:

— По коням.

— По коням! — охотно заорал Голд.

— По коням! По коням!.. — повторили ротные и десятники.

Половинка полка зашевелилась, стряхнула оцепенение, взобралась в седла. Образовалась походная колонна — головой на юго-восток, в сторону Бэка. Майор Тойстоун проехал вдоль колонны, остановился посередине — у стройной линии «кобр». Повертел в руке нож, пробормотал молитву, из коей никто не услышал ни слова…

— Налево… — бросил Тойстоун. — Нале-во!

Колонна повернулась к нему лицом.

— Офицеры — покинуть строй! Ко мне!

Три дюжины всадников подъехали к майору. Тойстоун заговорил:

— Посыльный приарха Галларда сообщил, что герцог Ориджин ведет свой единственный батальон к Дымной Дали, а приарх выступил из Эвергарда ему на перехват. Мы могли бы тоже поспешить к месту будущей битвы. Однако посыльный приарха считет нас небоеспособными и предлагает нам вернуться в крепость Вороново Перо. Что думаете, братья?

Офицеры растерялись на вдох, а затем нестройно ответили:

— Так точно…

— Я не расслышал! — повысил голос Тойстоун.

— Так точно, господин майор!

— Вы считаете, разумное предложение?

— Так точно, господин майор!

— Мы заслужили отдых?

— Так точно, господин майор!

Тойстоун набрал полную грудь воздуха. Мощный у него был бас, таким бы мессу служить — проникнет в каждый закуток собора.

— От испуга мы нассали себе в сапоги и навалили в штаны. Мы не жрали всего сутки и уже пищим, как цыплята. Мы потеряли половину бойцов, не убив и дюжины северян. И весело, вприпрыжку побежим в тыл, к мамкам за спины! Что думаете, братья? Правду говорю?!

Офицеры побагровели, будто свекла. Ни один не смотрел майору в лицо.

— Чего молчите? — Рявкнул Тойстоун. — Где ваше гребаное «так точно»?!

Город Флисс — главные озерные врата Альмеры — привлекал толпы переселенцев. Моряки, ремесленики, купцы, повара, трактирщики, артисты, блудницы, воры съезжались сюда со всего севера Альмеры, ища выгодного применения своим талантам. Внутри городских стен их ждал самый неприветливый прием. Жилье было дорого, будто в столице, а местные цеха защищали свою монополию, изгоняя конкурентов. Стоило констеблям заметить, что какой-нибудь чужак тайком в подвале печет пирожки без дозволения гильдии булочников, как он тут же вылетал из Флисса — вместе с пирожками. Но власть магистрата кончалась там, где стояли городские стены. Снаружи, вне кольца укреплений, земля принадлежала местному барону, а тот был сговорчив: хочешь жить — живи; заплати елену и селись. Вокруг Флисса, словно грибы на тенистой поляне, росли мелкие городки. Ремесленики ставили дома и мастерские, открывали свое дело, предлагали товар по приятным ценам, заметно ниже гильдийских. Купцы, плывущие на север, предпочитали закупаться у них, а не в городе. Да и жители самого Флисса частенько выходили наружу за покупками.

Обычно городки ремеслеников обретали названия согласно профессиям: Скобяное, Красильщики, Швейное. Но один получил имя иного сорта. Этот городок стоял лицом к большому тракту, а за спиной имел крутой обрыв, с которого открывался славный вид на озеро. Здесь, в Обрыве, жили мастера трех ремесел: писари, цирюльники и шляпники. Все три породы совершенно одинаково отнеслись к событиям, потрясшим их городок. Сперва оии возненавидели день битвы, разрушившей добрую четверть домов. Но чем дальше уплывало время, тем больше жители Обрыва гордились и хвастались: судьба священного воинства решилась в их городке! Местные легенды говорили о пяти, а то и восьми тысячах кайров, против которых сражались десять полков Галларда Альмера. Битва в Обрыве выросла до масштабов Пикси и Мелоранжа. Гордо подняв носы, цирюльники и писари вещали, будто бы лично герцог Ориджин выбрал для боя их городок. Жители Флисса встретили герцога плохо — и сами виноваты! Властитель Севера ушел сражаться туда, где живут приветливые и дружелюбные люди. Вот почему в веках остался жить не Флисс, но — Обрыв!

К сожалению, народная молва далеко отклонилась от истины. Лишь один агатовский батальон занял Обрыв июньским днем. Командовал им не герцог, а офицер в скромном чине капитана. И не местные нравы определили выбор места сражения. Дело решила круча: она огибала городок с севера и востока, защищая тыл и фланг.

— Здесь мы укрепимся, спешимся и примем бой, — объявил Гордон Сью, выехав на центральную площадь Обрыва.

Офицеры северян не имели возражений. Но ганта Гроза щелкнул пальцем по лбу, что означало: я слышу речи осла, растерявшего мозги.

— Лысый хвост! Если встанем здесь, у нас за спиной окажется обрыв. Как будем отступать?

Полковник Эрроубэк тоже остался недоволен:

— Я — рыцарь, со мною пятьсот всадников. Мы не привыкли сражаться пешком! Выедем в поле и дадим бой, как подобает рыцарям!

Гордон Сью ответил Грозе:

— Отступление не входит в наши планы. Будем стоять насмерть. Хочешь бежать — беги сейчас.

А Эрроубэку сказал:

— Верхом альмерцы не хуже нас, но в пешем бою мы намного сильнее. Заставим их спешиться — получим преимущество.

Полковник осведомился:

— Где герцог Ориджин? Он успеет к началу боя?

— Он прийдет, когда будет нужно, — не моргнув глазом, солгал Гордон Сью.

— А если нет? Если герцог пленен или погиб?!

Мать Корделия покинула свою башню в преддверии битвы. Она сказала Эрроубэку:

— Агата в любом случае на нашей стороне, как и все Праматери. С герцогом или без него, мы победим. Меж тем, вы здесь — старший по званию. В отсутствие Ориджина, победу припишут вам.

Полковник расправил плечи.

— Это верно, тьма сожри! Но почему командую не я, а капитан Гордон?!

— Гордон Сью, — поправил капитан.

— Неважно. Я выше вас на два чина!

Корделия закатила глаза, на время погрузившись в себя. Потом ответила:

— Агата дала мне знак: она одобрила тактику капитана Гордона Сью. Праматери советуют нам придерживаться ее.

— Грм.

Полковник нахмурился, но кивнул и принял план капитана. Когда он ушел, Гордон Сью поклонился Корделии:

— Благодарю, святая мать.

А Гроза буркнул:

— Хорошо тебе, Гордон, командовать дураками. Эрроубэк не видит, в каком мы дерьме.

— Гордон Сью, тьма тебя сожри. Отставить болтовню. Готовимся к обороне!

По большому счету, Гроза был прав: положение вовсе не радовало. Галлард вел к Флиссу два неполных полка — рыцарский и монашеский. Он втрое превосходил северян числом. Внезапность и свобода маневра принесли северянам прошлые победы, но здесь их не было. Попробуй выйти в поле и развернуться для маневра — получишь смертельный удар в тыл, ведь за спиною — Флисс и белые рыцари. Позиция в Обрыве исключала окружение, с двух сторон непроходимая круча. Но и северянам оставалось лишь одно: врасти в землю и держаться.

Работа кипела полдня и целую ночь. Для стройки применили все рабочие руки, какие нашлись в Обрыве. Кайры и солдаты Эрроубэка трудились посменно, чтобы сберечь силы для битвы. Следовало укрепить две стороны городка: южную и западную. На юге, за крайней линией домов, лежало невозделанное поле. Именно с юга, по этому самому полю, подойдут основные силы Галларда. Данное направление укрепили особенно тщательно. Послали людей в лес за бревнами, заборы и сараи разобрали на доски, несколько домов в центре села развалили, чтобы получить камень. Дома по южной окраине превратили в бастионы: заколотили двери и окна, оставив лишь амбразуры для стрелков; обмазали стены и крыши сырой глиной; создали запасы воды. Улицы загородили бревнами, камнями, перевернутыми телегами, перед баррикадами вырыли ямы против конницы. В двух местах, как полагается у северян, устроили ворота: поперек улиц поставили днища от телег, которые можно сдвинуть и выйти в поле.

Западный край Обрыва внушал больше опасений. С той стороны мимо городка проходил Алериданский тракт. Обрыв смотрел на дорогу широкими устьями улиц, приветливыми верандами домов, многочисленными дверьми и окнами. Словом, на западе городок был прозрачен. За ночь никак не укрепишь.

— Выкопаем ров, — приказал Гордон Сью. — Вдоль всего городка, аж до самой пропасти.

Сделали разметку, раздали горожанам лопаты, велели копать. Скоро стало ясно: ров будет иметь три ярда в ширину, больший не выкопать до подхода врага. Хороший конь одолеет такое препятствие, даже со всадником на спине.

— Ничего, — сказал капитан. — Имею соображения.

В соседний городок Красильное послали гонцов и закупили сорок бочонков растворителя — все, какие нашлись на складах. Один бочонок для проверки вскрыли и подожгли. Горело ярким синим пламенем, кони шарахались в испуге. Дно канавы усыпали хворостом и сухой травой, бочонки разложили наготове, отработали поджог. Весь ров должен вспыхнуть за минуту.

Разобрали позиции, разместили отряды, подготовили засады. Две тяжелых роты Манфрида и Шрама примут бой верхом на западной окраине, вдоль рва. Резерв из трех сотен альмерских рыцарей также будет в седлах — на центральной площади, откуда его легко бросить и на юг, и на запад. Остальные позиции займут пешие воины: в домах за полосой укреплений, на баррикадах и в засадах.

Напоследок пришлось найти место для лошадей. Около тысячи коней — боевых и обозных — остались без дела. Их следовало расположить так, чтобы в случае испуга они не рванули с места и не протаранили позиции своих же хозяев. Половину коней отвели в глубокий тыл, к самому оврагу; другую половину поставили на нескольких улицах носом к неприятелю, и загородили улицы за конскими хвостами. Так лошади тоже стали частью укреплений.

Уже светало, когда Гордон Сью счел подготовку достаточной и дал отбой. Несколько дюжин горожан изъявили желание помочь святому воинству — их оставили в городке, а прочих выгнали к чертям. Северяне и рыцари Эрроубэка получили короткий отдых.

17–18 июня 1775 г. от Сошествия

Уэймар

Когда в город вошли войска генерала Ориса, Джоакин занимал почетное место. По феодальным обычаям союзную армию, пришедшую на помощь, должен встречать лорд-землеправитель с наиболее знатными вассалами. Чем выше ранг участников группы, тем больше уважения будет выказано союзнику. Вместе с графом Виттором навстречу закатникам вышли Мартин Шейланд, барон Доркастер, шериф и бургомистр города, четверо знатных рыцарей — и Джоакин. Он, перстоносец, занимал место за левым плечом графа: место доверенного телохранителя, воина с правом голоса. В иерархии делегации он был третьим после Виттора и Мартина. К чему скрывать: Джоакин наслаждался этим.

Они выдвинулись из западных ворот в открытое поле. Еще одна традиция: внутри городских стен ждет союзника тот, кто слишком важен, либо тот, чье положение — отчаянно. Граф Виттор не любил важничать, а его положение теперь, с приходом Льда, далеко было от обреченности. Граф смело выехал из ворот навстречу закатникам и расположился так, чтобы за его спиною виднелась во всю длину могучая западная стена города. То была, скорее, показуха: стена такой длины почти бесполезна, когда не хватает мечей для ее обороны, а враг все равно высадится в порту. Но величие Уэймара должно производить впечатление. Насколько знал Джо, города Закатного Берега укреплены гораздо хуже.

Пока войско закатников неспешно приближалось, граф Шейланд порадовал Джоакина вопросом:

— Как вы оцените эту армию, сир?

Теперь Джоакин Ив Ханна не возражал, если его именовали сиром. В известном смысле он стоял выше любого рыцаря.

— Хорошая армия, милорд. Как вы можете видеть, она состоит из разных родов войск. Здесь примерно поровну всадников, лучников, копейщиков и мечников. Обыкновенно армии запада тяготеют к кавалерии, а в нашем случае — при обороне города — чисто конная армия не слишком полезна. Разнородные подразделения гораздо успешнее смогут противостоять штурму, если он случится.

На всякий случай Джоакин пояснил, как именно.

Граф спросил:

— Полагаете, нам придется обороняться? Лед не сможет исполнить план?

Истинное имя Льда знала лишь горстка избранных вассалов. Шейланд старался всегда использовать прозвище.

— Я убежден, милорд, что Лед сможет убить герцога Эрвина. Лед производит впечатление исключительного воина. Если он сочтет нужным убить кого-либо, то исполнит задуманное. Кроме того, рядом буду я, а со мной — Перст Вильгельма.

— И после смерти Эрвина войско северян подчинится Льду?

Джоакин знал, что все сработает. Но выглядел бы глупцом, если б не предусмотрел худшего варианта, потому сказал:

— Существует очень малый риск, что этого не произойдет. Например, старший вассал Эрвина захочет сам захватить власть. Но, милорд, я полагаю, что присутствие войска Закатного Берега склонит кайров к подчинению Льду. Его право на власть подкрепят и Персты, и закатный полк.

— И еще кое-что… — обронил граф. — Сир Джоакин, какого вы мнения о Льде?

Джо не вполне поверил ушам, однако грудь его сама собою выпятилась, а широкие плечи расправились еще шире.

— Милорд, вы спрашиваете моего мнения о… таком человеке, как Лед?

— Отчего нет?

— Благодарю за доверие, милорд. Как я уже говорил, он — великий воин. Пожалуй, даже могу назвать его непобедимым.

— Вы не жалуете всех его родичей, но сам Лед удостоился высокой оценки. Это тем более странно, что при первой встрече он поколотил вас.

— Не поколотил, а только сбил с ног. Просто я не был подготовлен к атаке.

— Положим. Вопрос в другом: чем Лед лучше остальных?

— Он — на вашей стороне, милорд!

Граф ухмыльнулся:

— Сир, умение льстить не входит в длинный список ваших достоинств. Говорите прямо, не хитрите.

Джоакину пришлось задуматься. Сей очевидный вопрос до сих пор не приходил ему в голову. При первой встрече Лед ошеломил и напугал его. Несколько позже — обозвал дерьмом. В конце концов, Лед — тоже Ориджин, та же надменная жестокая порода. Почему Джоакин уважает его?

— Мне думается, милорд… Во-первых, Лед честен, в отличие от прочих… этих. Не прикидывается добрячком, а сразу показывает, каков он есть. А во-вторых, он ненавидит их — значит, понимает их недостатки. Став герцогом, не будет таким, как они.

От авангарда закатников отделилась конная группа и стала быстро приближаться. Беседу пришлось прервать, но и сказанного уже было достаточно. Граф Шейланд говорил с Джоакином почти на равных! Вот что значит — избранный богами! Джо не удержался и погладил Перст, удобно сидящий на предплечье.

Генерал Орис выглядел совершенно неожиданно: ничто в его облике не подтверждало его славы. Генерала называли опытным полководцем, а также — духовным лидером и наставником. Джоакин ожидал увидеть сурового воина, иссеченного морщинами, будто гранитная скала. Либо — седовласого мудреца с густыми бровями и острым взглядом очей, смотрящих прямо в душу. Орис оказался щекастым коротышкой. Его макушка едва доставала до шеи Хаш Эйлиш, доспехов он не носил, морщин на лице почти не имел, а глаза высматривали не столько глубины душ человеческих, сколько — чего бы пожрать.

— Граф, мы все здорово проголодались! — Выкрикнул Орис вместо приветствия. — Я-то надеялся, вы встретите нас хлебом-солью!

Виттор Шейланд измыслил очень изящный ответ, но Орис перебил его на полуслове:

— Да шучу я, милорд! Жрать-то хотим, но еще полчасика потерпим. Давайте обниматься!

Без тени стеснения генерал всунул своего коня между Джо и графом, и потянулся к милорду ручонками.

— Отставить, — бросил Джоакин и вскинул Перст Вильгельма.

— Будет вам, сир, — успокоил его граф. — Славный Орис просто любит объятия.

Генерал дотянулся, обхватил графа за плечи и пару раз хлопнул по спине.

— Только не зовите меня Орисом, добрый граф. Я устал убеждать лордов, стихоплетов и герольдов: мое имя — Хорис.

— Правда?.. — не сдержался Джо.

— Истинная. Всю жизнь был Хорисом, пока не угораздило меня скрестить мечи с Первой Зимой. Летописцы с поэтами решили, что созвучие имен повеселит слушателя: сошлись, значит, на ратном поле Ориджин и Орис. А может, просто не любят букву хе. Чем только она им не угодила? Хвоя, ханти, хек, холодец с хреном, хороший. Отличная же буква! Словом, я — Хорис, а если на закатном наречии, то и вовсе Хорис-деш.

Все притихли, сбитые с толку его речью. Генерал еще разок хлопнул графа по плечу:

— Едемте в город, милорд, а то кушать охота.

По ходу движения к замку генерал вел беседу с графом, или, вернее сказать, трепал языком. Хаш Эйлиш присоседилась к Джоакину:

— Рада видеть вас не менее живым, чем прежде.

Он задрал подбородок:

— Я не из тех, кто умирает без крайней надобности!

Она живо заинтересовалась:

— А что вы сочли бы крайней надобностью?

Джоакин поразмыслил:

— Ну, скажем, если нужно ценою своей жизни спасти очень многих.

— Скольких, например? Сотни будет достаточно?

— Возможно. Если эта сотня — простые невинные люди. Или мои боевые товарищи.

— А вдруг понадобится отдать жизнь за меньшее число людей?

— Я решу по ситуации.

— А если это будут, например, женщины и дети? Можете ли вы скинуть до дюжины? Шесть девушек и шесть младенцев.

— Только если девушки — очень красивые!

— Я бы назвала ваш выбор странным. Находите шестерых красавиц, жертвуете собою и улетаете на Звезду — а они остаются тут без вас. Разве это разумно?

— Сударыня, — буркнул Джо, утомившись, — я просто пошутил.

— Значит, вы не станете жертвовать собою ни за дюжину жизней, ни за сотню. А за весь город Уэймар?..

— Если хотите знать, — процедил он, — однажды я отдал жизнь за одну-единственную даму. Боги не приняли жертву.

— За одну-единственную… А за меня могли бы?

— Барышня, знаете ли!

— Ладно, ладно, пускай за меня — и генерала Хориса в довесок.

Джоакин хмыкнул:

— Он какой-то чудной. Это его вы зовете духовным наставником?!

— Он открыл нам путь…

— Надо полагать, в харчевню?

— А вы изменились, сир Джоакин.

— Почему он не носит доспехов? Впервые вижу такого воина!

— Хорис-деш служит ей. Если она призовет его, никакое железо не должно стать преградой.

— Она — это красотка из Сайленса?

— Вы точно изменились.

Хаш Эйлиш подъехала совсем близко, тронула пальцами щеку Джоакина — мягко, медленно, будто прислушиваясь. Прикосновение было очень приятным.

— Вы стали уверенней, наглее… Самодовольней… Поднялись в чине? Получили свой Перст?.. Избили женщину?..

Джо отстранился.

— У вас там как, мышь не протухла? Не пора ли заменить на свежую?

Хаш Эйлиш, смеясь, встряхнула браслетом:

— Мышь в отменном здравии, обласкана лучшим чучельником. А что, вам она не по нраву? Хотите, заменю на котика?..

В замке состоялся пышный обед. Конечно, большая часть закатного войска осталась вне стен и довольствовалась полевой кухней. За праздничный стол пригласили только Хориса, его послов и старших офицеров, а также вассалов и рыцарей графа, но даже они с трудом поместились в трапезной. Граф сиял радушием, отпускал шуточки, нахваливал гостей. Однако он не спешил доверять Хорису и молчал о тайне личности Льда, и о планах пляски. Говорил он так, будто всерьез готовился оборонять Уэймар: рассказал о мобилизации мещан и наемников, о линии обороны на склоне холма, об оснащении стен защитными орудиями, смолой и стрелами. Эти рассказы он сдобрил незатейливым юморком, чем доставил генералу большое удовольствие.

Затем граф повел речь о столичных делах: слышал ли Хорис, что Адриан вроде как жив, и что Минерва якобы отреклась от престола, но временно осталась владычицей? Это порадовало Хориса: не весть о живом Адриане (каковая давно уже новостью не была), а тот факт, что граф обсуждает столичную политику. Не ломает руки в отчаянье: «О, боги, придут кайры, всех убьют!», не допытывается, сколько воинов у генерала, насколько они опытны. Да и стол накрыт отменный — граф не жалеет харчей, а значит, не боится осады. Во всеуслышание Хорис сказал Хаш Эйлиш и Лахту Мису:

— Друзья мои, я наблюдаю в Уэймаре завидно высокий боевой дух. Вы поступили прекрасно, посоветовав мне союз с милордом графом!

Шейланд вынес на обсуждение еще пару столичных новостей. Священницы Праматеринской церкви, которые спят и видят, как бы развалить церковь Праотцовскую, устроили Вселенский собор. Созвали в Фаунтерру толпу епископов и архиепископов, так и сяк на них повлияли. Кого подкупили, кому надавили на совесть, кого запугали — словом, склонили всех проголосовать как надо и отняли у Галларда Альмера сан приарха! Говорят, временно — до того дня, пока он не приедет в Фаунтерру и не ответит перед церковным судом. Но Галлард, конечно, никуда не поехал, а окопался у себя в Эвергарде, потому Ориджин послал войска против него.

Генерал отметил:

— Я слыхал, эта армия зовет себя святым воинством, и верховная мать Корделия сопровождает ее. Многие считают приарха еретиком и прочат Корделии победу. Похоже, Галларду несдобровать.

Граф хитро усмехнулся:

— Не без моей подсказки люди приарха устроили веселую штуку: сожгли искровую станцию и остановили поезда. Один батальон герцога добрался до Альмеры, а остальные застряли в Землях Короны. Ориджин выиграл одну битву, но понял, что с такими силами много не навоюет. Оставил свой батальон Корделии, а сам уплыл.

— Куда же?

— А вы угадайте, генерал! К нам, разумеется. Взял в Лейксити войска — и на всех парусах сюда, в Уэймар.

— И когда они к нам пожалуют?

— Если верить моим ушам в Лейксити, первые четыре батальона прибудут завтра. Лично герцог Эрвин ведет их.

— Значит, первый бой состоится завтрашней ночью?

— Возможно, генерал.

— Возможно?.. Вы не уверены в словах своих агентов? Я полагал, уж кто-кто, а вы можете похвастать надежной сетью. Неужели ваши клерки в банках только деньги считают?

— Слова полностью надежны, генерал. Я имел возможности их проверить. Сомнения не в дате прибытия, а в том, состоится ли битва.

Хорис разразился таким хохотом, что чуть не подавился.

— Граф, вы собрались сдаться? И позвали меня за компанию? Вы же возвращаете мне молодость! Двадцать лет назад, война за Предметы, моя первая капитуляция Хориджину… Славные были денечки!

Виттор тоже беззаботно рассмеялся.

— Умоляю, не вспоминайте молодость! А то вас снова потянет на чужие Предметы. Как собаку к колбасе, палкой не отгонишь!

— Ай, граф! — Хорис заливался, хлопая Виттора по спине.

Джоакина возмутила эта комедия. Речь идет о войне, в конце концов! О пролитой крови, человеческих жизнях! Он холодно спросил у Эйлиш:

— Ваш наставник всегда такой?

— Мудрый, хитрый и счастливый? Да, сир, всегда. А вы бы предпочли мрачного и злого учителя?

Джо постарался не слушать новые остроты этого шута. К счастью, было их немного: генерал Хорис предпочитал все-таки больше жевать, чем говорить. Во время чая явился Перкинс и отвлек графа странным обращением:

— Милорд, редька доставлена в замок, я готов сажать.

— После заката сажай, — ответил граф, — редька затемно лучше берется.

— А грядки те, что вы указали?

— Нет, хочу изменить парочку. Идем, покажу.

Извинившись перед гостями, Виттор Шейланд удалился вместе с клерком. А Джо и Мартин поспешили ко Льду — на стрельбы.

Джоакин Ив Ханна стрелял, как бог. Нет, он старался не позволять себе такое сравнение, однако оно неизбежно приходило на ум. С кем еще сравнить-то? Рота стрелков с длинными луками, занимая удобную возвышенность и как следует окопавшись, могла остановить рыцарскую атаку. Джоакин мог бы в одиночку перебить рыцарскую сотню. Снайперы из войска Ориджина умели сбивать почтовых голубей. Джоакин мог сбить в полете пчелу! Если только не вздрагивала рука, он был способен поразить любую цель, какую видел. И рука Джоакина была очень твердой, а глаз — весьма острым.

Мартин Шейланд по-прежнему стрелял намного, несравненно хуже Джо. Рука у него то и дело дрожала, портя выстрелы. Внимание не удерживалось на цели: что-нибудь отвлекало Мартина, взгляд перепрыгивал на другой предмет, выстрел уходил мимо. По реакции Льда было ясно: большинство новобранцев в первые дни учебы напоминали именно Мартина. Джоакин являлся исключением. Все, что говорил Лед, он схватывал на лету. Стрелять без прицела, в ближнем бою. Совмещать клинок и Перст. Распределять цели при залповом огне. Правильно выбирать шары или плеть. Вести огонь при порывистом ветре. Последнее было особенно занятно: огненные шары смещались по ветру, а плеть — против. Но Джо и без слов наставника чувствовал, что должно быть именно так! Плеть бьет воздухом, она и есть воздух — значит, должна тянуться навстречу своей стихии… На уровне чувств, душою и сердцем, он знал наперед всю эту науку. Слова Льда не давали новых знаний, а лишь подтверждали те, что и так жили в сердце.

Джоакин отказался от команды: «Иного!» Теперь он управлял Перстом мысленно, как управляешь собственною рукой. Он даже позволял себе говорить что-то постороннее — например: «Давай, браток». И Перст производил выстрел, послушный не словам, а волевому приказу. Священный Предмет стал частью тела стрелка.

Джоакин Ив Ханна был славным мечником, однако не лучшим. И Лед, и покойный Сеймур Стил, и иксы герцога быстро одолели бы его. Но стрелком он мог стать первым в мире. Лучше любого из бригады. Даже лучше Льда.

Похоже, северянин ощущал это. Его наставления становились все более скупы, учебные стрельбы — коротки. Видимо, Лед начинал жалеть о том, что слишком многое дал Джоакину. Ученик был близок к тому, чтобы превзойти мастера. Вот и сегодня наставник провел с Джоакином лишь полчаса, а затем отпустил:

— Свободен, солдат. Я займусь Мартином.

Джо захотел сказать что-нибудь. Если — верней, не если, а когда — он превзойдет Рихарда в стрельбе, то все равно будет уважать его как лорда, командира, наставника. Рихард и граф в любом случае могут полагаться на него! Джоакин долго искал слова, чтобы выразить эту мысль без надменности, и смог сказать только:

— Я рад служить вам, милорд.

Лед окинул его странным взглядом:

— Послужишь, не сомневайся.

Джоакин отпер дверь, впустив в комнату Ионы графа Виттора, Мартина и Льда. Граф держал в руке Священный Предмет, весьма похожий на серебристое яблоко. Рихард нес писчие принадлежности.

— Сестрица, как поживаешь? Соскучилась ли?

Иона окинула их быстрым презрительным взглядом и отвернулась. Этот взгляд уравнял Рихарда с остальными ее врагами.

— Не рада собственному брату? Как невежливо!

Рихард передвинул стул и сел возле клетки, положив на пол бумагу и перья.

— Хочешь или нет, сестрица, но ты поможешь нам. Напишешь одно письмо.

Иона никак не дала понять, что слышала его слова. Лед говорил с ее затылком:

— Милая моя, оставь театр для матушки. Ты сделаешь то, чего я требую.

Конечно, ответа не последовало.

— Отпирай, — приказал Лед.

Джоакин щелкнул замком. Рихард быстро шагнул в клетку, ухватил сестру за шиворот и выволок наружу. Она предприняла попытку схватить его кинжал, но тут же была брошена на пол с такою силой, что вскрикнула от боли. Рихард встал на колени рядом с нею.

— Красный листок, — потребовал он, и Мартин подал кусок бумаги — совершенно чистый, если не считать рамки, наведенной алыми чернилами.

Лед поднес этот лист к лицу сестры. Она зажмурилась и попыталась отвернуться, Рихард поймал ее за подбородок и заговорил вкрадчиво:

— Похоже, ты знаешь, что такое Ульянина Пыль. На листке написан приказ. Сейчас ты откроешь глаза и прочтешь его. Если нет — я срежу тебе веки.

Однако угроза не возымела действия, глаза Ионы остались закрыты. Подождав один вдох, Рихард обнажил кинжал.

— Постойте, — попросил граф Виттор и обратился к жене. Вероятно, впервые после ее мятежа. — Душенька, ты поступаешь очень глупо. По приказу Ульяниной Пыли ты сделаешь что угодно: выдавишь самой себе глаза, отрежешь собственные соски, выпьешь чашку кислоты… Но я требую очень малого: переписать для меня одно письмо.

Иона не шевельнулась, и граф продолжил:

— Ты должна понять: я жалею тебя. После всего, что ты сотворила, я все-таки не держу зла. Да, ты больше недостойна моей любви, но и ненависти я не питаю, одно лишь сочувствие.

Гримаса злобы и презрения исказила ее лицо. Виттор добавил:

— Если ты станешь вести себя хорошо и исполнять все мои просьбы, то рано или поздно я, наверное, смогу простить тебя.

— Простить меня?! — выплюнула Иона.

Ее глаза раскрылись, полный ярости взгляд метнулся к мужу. Рихард быстро поднес к ее зрачкам красный лист.

Нечто странное произошло с Ионой. Увидев бумагу, она вздрогнула, побледнела, зажмурилась… но вдох спустя подняла веки. Издав стон отчаяния, зажмурилась вновь, мотнула головой, пытаясь отвернуться от листка. Но тот манил ее к себе с непостижимою силой. Иона задрожала от напряжения, тело выгнулось судорожной дугой, ногти вонзились в ладони, голова забилась о плиты пола… Рихард сунул ладонь под затылок сестры, придержал голову, а краешком листа пощекотал ее ресницы. Гримаса изуродовала лицо Ионы. Нечеловеческие усилия она затрачивала на то, чтобы держать глаза закрытыми. И все же не справлялась: веки дрогнули, показались расширенные от ужаса зрачки, дернулись вверх, заметались в орбитах… Скрыться было некуда: Рихард держал бумагу прямо над лицом Ионы. Ее взгляд остановился и впился в лист.

На спине Джоакина выступил холодный пот. Чистый лист бумаги оказался самым мощным пыточным орудием из тех, что он когда-либо видел. Но дальше последовало нечто еще более дикое.

С минуту Иона прожигала лист бешеным взглядом. Затем ее лицо разгладилось, дыхание восстановилось. Деревянным голосом она произнесла:

— Дайте мне письмо.

Рихард помог сестре сесть, поставил перед нею складной столик и положил на него еще один лист: на сей раз не чистый, а усыпанный словами. Механически шевеля губами, Иона стала читать вслух:

— Я, Иона София Джессика рода Агаты, настоящим признаюсь в преступной любовной связи с собственным братом, Эрвином Софией Джессикой. Одурманенная порочными чувствами к брату, я много раз делила с ним ложе. Вместе мы начали мечтать о власти над Севером и задумали заговор, в чем я глубоко раскаиваюсь теперь. Нашей целью было убийство…

— Хватит, — оборвал Рихард. — Теперь возьми свежий лист и перепиши это своим почерком.

Он подал ей пачку бумаги, чернильницу и перья.

— Я… не… стану, — выдавила Иона.

На сей раз никто не начал угрожать ей. Все молча ждали, лишь Мартин толкнул Джоакина в бок:

— Гляди, что будет!

Иона попыталась встать из-за стола — но судорога скрутила ее и бросила обратно на стул. Она схватила чернильницу, чтобы разбить о стену, но исказилась в лице, застонала, поставила пузырек на место. Потом сунула левую ладонь себе в рот и укусила с такою силой, что брызнула кровь. Задрожала, стиснула челюсти, едва не разгрызла собственную кисть… И обмякла, уронив окровавленную руку. Другой рукою — чистой — разгладила бумагу, обмакнула перо в пузырек чернил. Рихард заботливо придержал лист, когда она начала писать.

— Что это такое?.. — шепотом спросил Джоакин. По его спине стекали ледяные капли.

— Ульянина Пыль, — пояснил Мартин. — Отличная штука. Прочтешь приказ — исполнишь, как ни крутись.

— Она причиняет такую боль?

— А нечего дергаться! Противишься — больно, подчинишься — хорошо.

Скрипя пером, Иона переписывала текст. Примерно на середине она сделала попытку: бросила перо и начала комкать бумагу. Тут же скорчилась в судороге, выронила листок, застыла, дрожа от внутреннего напряжения. Взяла отточенное перо, с размаху ткнула себе в лицо, затем — в шею. Лед перехватил ее руку и удержал, пока не кончился припадок.

— Все, успокоилась? Пиши дальше.

Иона отложила перо, испачканное кровью, взяла чистое, обмакнула в чернила…

— И это любого можно так?.. — Шепотом спросил Джо.

Мартин хихикнул:

— А ты думал!

— Почему тогда мы не напишем герцогу?

Мартин хлопнул Джо по лбу — мол, дурак ты:

— Кому, по-твоему, мы пишем?

Окончив дело, Иона хотела отложить перо. Рихард потребовал:

— Метки подлинности. Фамильные.

Он встал так, чтобы ни Джо, ни Шейланды не видели, что сделала Иона с листом. Затем подал ей конверт:

— Подпиши его, проставь метки.

Сестра исполнила приказ и выронила перо. Рихард помог ей встать, перевел на койку. Иона еле шевелилась, слабая, как после тяжкой хвори.

— Помогу тебе по-братски, — подмигнул Лед и принялся бинтовать ее руку платком.

Тем временем за стол сел граф Виттор. Поставил перед собою Предмет-яблоко, взял свежее перо и одними губами шепнул какое-то слово. Поверхность яблока размякла: была твердой — а стала вязкой, будто глина. Граф обмакнул в нее перо и стал водить по листу — поверх чернильных слов, начертанных Ионой. Перо оставляло тончайший серебристый след, который минуту спустя пропадал. Когда Виттор окончил писать, лист вернулся к прежнему виду: остался лишь почерк Ионы, а графский — исчез.

— Добавьте для вассалов, милорд, — посоветовал Лед.

— Я плохо их помню, — ответил граф. — Не напишете ли вы?

Лед сменил графа за столом. Когда Шейланд отошел в сторону, Предмет-яблоко остыл и затвердел. Рихард в замешательстве ткнул его пером.

— Какая формула, милорд?

Граф повторил это слово:

— Закирп.

— Я мог догадаться, простите. Закирп!

Яблоко вновь размякло, подставив Рихарду вязкий бок. Лед обмакнул перо и начал писать. Джоакину показалось, что он трижды написал одно и то же — движения повторялись почти в точности. Окончив третий заход, Рихард упаковал письмо в конверт.

Все это время Иона сидела неподвижно, уронив голову на грудь. Она была в сознании, но полностью лишилась сил. Ульянина Пыль выжала ее досуха. Сейчас Джоакин был очень близок к тому, чтобы пожалеть Иону Ориджин.

— Милорды, она скверно выглядит. Может быть, сегодня не нужно ее… в клетку?

— Тебе и не нужно, — ответил Мартин. — Я ее запру, а у тебя другое дельце.

— Какое?

Мартин не ответил, а только подмигнул и занялся Ионой. Граф сказал Льду:

— Благодарю за помощь. Возьмите письмо, и можете идти.

Рихард задержал взгляд на Ионе:

— Сестренка, этой ночью Эрвина не станет. Сладких снов тебе!

И он вышел, а граф подозвал Джоакина. Предложил сесть, одарил радушной улыбкой:

— Сир Джоакин, я хотел сказать, что весьма доволен вами. Мои вассалы сомневались, правильно ли я поступаю, доверяя вам Перст Вильгельма. Но я отвечал: Джоакин Ив Ханна сполна доказал свое мастерство и преданность, он — моя надежная опора.

— Рад служить, — ответил Джоакин. Похвала была приятна, даже немного отвлекла от сочувствия к Ионе.

— Этой ночью произойдут важнейшие события. Без преувеличений скажу: нынче решается судьба всего Севера. И вам, сир, отведена крупная роль в предстоящей сцене. Надеюсь, вы осознаете, сколь многое зависит от вас.

— Так точно, милорд! Я сделаю все, что от меня зависит. Вы не пожалеете, что доверились мне!

— Точно так же и вы не пожалеете о том, что верно служите. Вот вексель на сто эфесов — это ваша оплата за десять дней службы.

В двадцать раз больше, чем получают кайры!.. У Джоакина перехватило дух. Нет, сами деньги не особенно грели его — он до сих пор даже не начал тратить прошлые триста золотых, полученные когда-то от Эрроубэка. Но сумма звучала лучшим из комплиментов. Ни одному наемному мечу в мире не платят таких денег!

— Счастлив служить вам, милорд! Вы очень щедры!

Он схватил бумажку и не глядя сунул в карман. Граф вдруг скривился:

— Простите, сир. Кажется, я забыл подписать вексель. Взгляните, есть ли на нем моя подпись?

Джоакин развернул бумажку.

— Да, вот она… Святые боги!

Вексель как будто ожил. Над его поверхностью поднялся серебристый туман и сложился в слова:

«Ты будешь держать в тайне этот приказ. Ты убьешь Рихарда Ориджина, если он пойдет против графа Виттора Шейланда».

— Как видите, — сказал граф, — я возлагаю на вас крайне ответственное дело. Вы, сир, — моя страховка.

Стрела-6 / Меч-7

19 июня 1775 г. от Сошествия

Герцогство Альмера, окрестности Флисса

Матери Корделии многому стоило поучиться у приарха. Армия, которую Галлард Альмера привел под стены Флисса, выглядела как икона! Даже белоснежный полк Векслера померк бы в сравнении с этим. На полковом знамени сверкала огромная спираль, на флагах каждой роты хмурились лики праотцов, увенчанные золотыми нимбами. В первой шеренге шли не рыцари — главная ударная сила, — а братья Вильгельминского ордена. Поверх доспехов на них были надеты монашеские сутаны, на груди каждого блестел кулак — суровый символ Праотца Вильгельма. Оружие братья несли вертикально, остриями к небу, что придавало войску вид храмовой торжественности. Пение труб усиливало впечатление, ибо они играли не марш и не сигнал к атаке. «Укрепимся трудами и молитвою» — над армией приарха раздавался церковный гимн.

Офицеры северян глядели на врага с крыши трехэтажного дома. То был штаб и наблюдательный пункт в одном лице.

— Холодная тьма, — выронил барон Айсвинд, — тут уж не поймешь, кто святее — мы или они.

Но главного он еще не видел.

С последними нотами гимна альмерцы вышли на позицию для атаки. Прозвучали приказы, войско замерло, темной полосою перечеркнув поле. Центр — идеально ровные шеренги монахов. Фланг — тяжелые рыцари, ударный молот приарха. Тыл — штаб, пестрящий флагами, и конница резерва. От штаба отделилися одинокий всадник в лазурной мантии, на белоснежном коне. Монахи расступились перед ним, всадник величаво проплыл над шеренгами пехоты.

— Сам Галлард, — сказал Гордон Сью.

— Жаль, далеко… — обронил Хайдер Лид. — Один бы славный выстрел…

Недосягаемый для северных арбалетов, Галлард Альмера остановил коня и повернулся лицом к своему войску. Расстояние не давало разобрать слова, но жесты приарха были выразительнее слов. Он привстал в стременах, откинул мантию за плечи и воздел к небу посох. Произнося речь, он потрясал посохом все сильнее и резче. Массивное навершие взметалось и падало с такой мощью, что могло бы крушить черепа. А затем Галлард сделал паузу, поднес навершие посоха к груди и накрыл его второй рукою.

Из-под ладони приарха брызнул свет.

Не белый, желтый или красный, какой могут изливать фонари. А — голубой! Цвет небесной лазури, цвет епископской мантии, цвет имперского герба.

Когда приарх снова поднял посох, над его головой засияла синяя звезда.

Все альмерское войско застыло с разинутыми ртами.

— Он применит Перст Вильгельма?.. — прошипела мать Корделия, голос дрожал от гнева. — Нарушит табу на глазах у тысячи монахов?! Они должны растерзать его!

— Это не Перст, — возразил Гордон Сью. — Галлард не будет стрелять, он хочет вдохновить войско.

И это приарху удалось. Звезда на посохе разгорелась, засияла так ярко, что стало больно смотреть. Потрясая ею, Галлард крикнул так, что услышали даже северяне:

— С нами боги! С нами Вильгельм! Он дает нам силу!

— Славааа! — взревели монахи. — Славааа Праотцу!

Пехотинцы загремели клинками о щиты. Рыцари привстали в стременах, потрясая копьями. Кони заржали, возбужденные близостью боя.

Тогда Галлард взмахнул посохом — и ослепительная синяя звезда указала прямо на штаб северян. Армия Альмеры двинулась в атаку.

— Дешевый еретический трюк, — выронила Корделия.

— Жаль, у нас такого нет, — проворчал Гроза, теребя ус. — Плохо нам Агата помогает: Предметов не дала, войска недосыпала…

— Мда уж, — мрачно выкашлял Эрроубэк.

Армия Галларда внушала тревогу и слаженностью действий, и числом. Прошлая, развеянная в лесу, имела такую же численность, но не показывалась на глаза целиком. Здесь войско развернулось во всю ширину — будто приливная волна надвигалась на городок. Во фронте шли вильгельминцы с ростовыми щитами, за их спинами — штурмовая пехота, третьей линией — стрелки. Очевидно, первая задача пехоты — захватить баррикады и дома на юге Обрыва. Лучники ворвутся в дома, займут крыши и осыплют северян градом стрел. Под их прикрытием пехота войдет в городок с юга. А тяжелая конница тем временем ударит с западного фланга и насквозь пробьет городок, сминая позиии северян.

На дистанции выстрела из лука монахи сомкнули ряды, закрылись стеною щитов — и запели:

— Молитвой к Праотцам станем сильнее…

Хор поражал единством и силой. Гимн звучал размеренно, в такт тяжелому шагу штурмовой пехоты. Никаких «Ура!», «Альмера!», «Слава приарху!». Вообще никаких криков — ровная, уверенная песнь:

— Веру в Вильгельма мы не посрамим…

Гордон Сью отдал приказ, и стрелки выпустили первый залп. Болты громыхнули по щитам. Со своего наблюдательного пункта северяне хорошо видели результат. Трое монахов упали — трое из тысячи! Дыры в шеренге тут же затянулись. Пение даже не сбилось с ноты:

— Крепостью духа, силой закона…

— Залп! — скомандовал Гордон Сью. Ротные повторили приказ.

Стрелки ударили нестройно и поспешно. Монахи за ростовыми щитами, кажется, даже не заметили залпа.

— Вечный порядок мы защитим!..

Между куплетами вклинился звук команды. Позади пехоты лучники боевого братства подняли длинные луки, наложили стрелы.

— Небо! — крикнул Гордон Сью и вскинул щит, прикрывая себя и Корделию.

Штаб его преосвященства Галларда Альмера представлял собой карету. Вернее сказать — чудовище на рессорах. Четыре двери, восемь окон; задние колеса — в рост человека; лакированные борта усеяны спиралями да Праотцовскими ликами, будто алтари. Запряжена шестеркой коней, все под гербовыми попонами. На крыше, будто на смотровой площадке, три скамьи и два вельможных кресла — не троны, но нечто около. На двух скамьях — телохранители с арбалетами и мечами, на третьей — пара советников (один в епископской сутане, второй — с полковничьими нашивками). Кресло приарха пустовало, а соседнее занимала леди Лаура — молодая жена Галларда. Сложно было понять, зачем его преосвященство взял женщину в поход, но выглядела леди Лаура вполне достойно: целомудренное платье до щиколоток, стоячий ворот, ни тени декольте, волосы убраны в сетку, лицо полно тревоги и надежды. Кроткая спутница великого человека.

Редьяр Тойстоун спешился в тени кареты и утер лоб. Двое суток бешеного марша по пересеченной местности, в июньский зной. Однако, хвала Вильгельму, майор успел. Насколько он видел, битва лишь недавно началась. Тойстоун с адъютантом выехал вперед, а весь блэкморский полк подойдет через час и окажет помощь его преосвященству. Возможно, кто-нибудь из блэкморцев лично пленит Ориджина. Во имя всех Праотцов, это было бы справедливо!

— Господа, я должен увидеть его преосвященство. Где он?

Офицеры штаба ответили странным молчанием.

Майор рявкнул в лицо первому попавшемуся:

— Майор Редьяр Тойстоун, командир блэкморского полка! Извольте назвать имя и чин, и ответить на вопрос!

Офицер вытянулся в струнку, торопливо представился, сказал:

— Виноват, господин майор. Мы немного растеряны: великая благость снизошла на приарха прямо перед боем.

— О чем вы говорите?

— Присмотритесь же, господин майор! Вон там!

Тойстоун увидел это минутой раньше и принял за отблеск солнца в чьем-то шлеме. Отведя глаза, мысленно обругал осла, на чью голову напялено такое. Ведь есть же мудрое правило: чернить затылки шлемов, чтобы не ослеплять блеском задние ряды. Но теперь, присмотревшись, он ахнул. Сиял не шлем, а камень в навершии посоха. Не отражал солнце, а сам источал могучий свет.

— Его преосвящество прочел молитву перед боем, и Священный Предмет в его посохе озарился сиянием! Знак совершенно ясен: Праотцы обещают нам победу!

Тойстоун промолчал в растерянности. Говорящий Предмет в руках приарха… Наверное, это хорошо. Вильгельм послал добрый знак… Прошлый добрый знак случился в тот день, когда Ориджин бросил войско и умчал к Дымной Дали. Спустя сутки нас разгромили, как серпушек.

— Мой лорд-муж избран богами, — раздался девичий голосок. — Он наведет порядок в Империи и вырвет все побеги хаоса.

— Так точно, миледи. Чистая правда!

Тойстоун и офицеры штаба поклонились, но леди Лаура не смотрела на них. Устремив взгляд на поле брани, она обращалась либо к себе самой, либо к мужу, который уже подъезжал.

Предмет в посохе сиял так ярко, что всем пришлось прикрыть глаза руками. Галлард Альмера пальцем коснулся Предмета, и тот потусклел, сохранив лишь легкое свечение.

— Слава приарху! — крикнул кто-то, остальные подхватили: — Слава Альмере! Слава Праотцам!

Приарх спешился, отдал адъютанту коня. Обронил:

— Атака начата по плану. Я удовлетворен…

Он подошел к лесенке, чтобы взобраться на крышу кареты. Тойстоун встал перед ним:

— Ваше преосвященство, позвольте доложить!

— Редъяр Тойстоун, первый блэкморский?

— Так точно!

— Почему вы здесь?

Тойстоун клацнул каблуками, звонко пропели шпоры.

— Исполняю приказ вашего преосвященства! Преследую герцога Ориджина!

Приарх нахмурил брови. Сеть глубоких, черных морщин избороздила лицо.

— Вам был дан иной приказ.

— Никак нет, ваше преосвященство.

— Брат Абель велел вам отойти в Вороново Перо и удерживать дорогу на Алеридан.

— Брат Абель мне не командир, ваше преосвященство. Я подчиняюсь полковнику Блэкмору и вам. Полковник убит. От вас не поступало приказов, кроме одного: настичь герцога Ориджина и не дать ему занять Лейксити. С этой целью я привел первый блэкморский полк. В течение часа он будет здесь.

— Вы оставили полк без командира? Почему не прислали вестового?!

— Меня замещает верный человек — капитан Голд. Я хотел лично получить ваши распоряжения.

Услышать вас, а не какого-то брата Абеля, — имел в виду Тойстоун. Пояснений не требовалось, приарх отлично его понял. Густые брови Галларда Альмера сошлись на переносице.

— Вы совершили ошибку, майор. Ориджина здесь нет, он уплыл в Уэймар.

— Ваше преосвященство, я вижу герцогский вымпел над штабом противника.

— Это обманка. Ими командуют кайр Гордон и полковник Эрроубэк. Ориджин бежал.

Дурная затея — задавать вопросы лорду, особенно — такому, как Галлард Альмера. Однако у Тойстоуна вырвалось:

— Милорд, но тогда зачем вы пришли сюда?!

Почему-то приарх снизошел до ответа:

— Мать Корделия среди врагов. Я схвачу ее и подвергну суду. Она сознается и в шашнях с Ориджином, и в даче взятки Минерве. Она публично признает, что оклеветала меня и рассорила ветви Церкви только ради своей личной выгоды. Это… «священное воинство» с позором уйдет с моих земель.

— Так точно, ваше преосвященство. Простите, что…

Галлард разрубил его извинения, как змею топором:

— Молчать! Конница Лиллидея подходит к Бэку. Пока длится суд над Корделией, Снежный Граф не должен захватить Алеридан. И этого не случится, если хотя бы один полк встанет в Вороновом Пере и перекроет дорогу! Итак, я повторяю вопрос, майор: какого черта вы привели блэкморцев сюда?!

— Виноват, — выдавил Тойстоун. — Виноват, ваше преосвященство…

— Когда подойдет полк… — начал Галлард, но голос офицера прервал его:

— Ваше преосвященство, противник открывает ворота!

Монахи боевого братства неумолимо приближались к линни обороны. Гимн окончился, и они запели заново, с еще большею силой в голосе. Лучники из-за их спин поливали дождем стрел позиции северян. Дома и баррикады давали хорошее укрытие, кайры почти не несли потерь, но и сами не причиняли врагу особого вреда. Сказывалось малое число северных лучников, недостаточный опыт в стрельбе, а также — грамотное построение противника. Башенные щиты первой шеренги прикрывали большую часть пехоты.

— Тьма сожри луки со стрелами! — Выругался барон Айсвинд. — От них толку — как от ложки для супа. Скорей бы в ближний бой!

Гордон Сью не разделял этого желания. Ближний бой не будет особенно приятен: у северян на этом участке только триста человек — против полутора тысяч монахов. А мещанские дома служат защитой, но и создают опасность. Кайры раскиданы малыми отрядами по разным домам и баррикадам, им сложно перегруппироваться. Враг может стянуть большое число к одной из баррикад — и продавить ее быстрым мощным ударом.

Еще и другое беспокоило капитана. Когда в руке вражеского полководца засиял Предмет, Дольф Эрроубэк совершенно скис. Он не показывал страха, но потерял весь боевой задор. Мрачное настроение полковника передавалось остальным альмерским офицерам.

Гордон Сью принял решение:

— Полковник Дольф, мне нужна ваша помощь.

— Когда появится герцог? — ответил Дольф.

Гордон Сью не моргнул глазом:

— Скоро. До его прихода хорошо было бы выиграть сражение.

Полковник окинул взглядом поле боя. Батальон монашеской пехоты подступал к линии укреплений, уже готовя топоры и крюки, чтобы ломать баррикады. Шесть сотен лучников осыпали городок стрелами. Неполная тысяча рыцарей чертила дугу вокруг Обрыва, заходя во фланг. Полковник не смог понять, над чем шутит Гордон Сью.

— Видите монахов на фронте? — спросил капитан.

— Я не слепой.

— А видите копья в их руках?

— Нет. Зачем им копья, если они штурмуют укрепления?

— Верно, копий у них нет, — усмехнулся Гордон Сью. — А могли бы пригодиться… если б, например, наша конница пошла в атаку.

Дольф Эрроубэк по-новому увидел поле боя. Монахи идут на штурм с коротким оружием — секирами и одноручными мечами. За их спинами расположились стрелки, не прикрытые никем. А большая часть конницы ушла далеко на фланг.

— Хм, — сказал полковник.

— Вы хотели сражаться верхом, — сказал Гордон Сью. — Позвольте себе эту роскошь.

За минуту офицеры Эрроубэка передали приказ. Три сотни альмерцев только этого и ждали — верхом на боевых конях посреди центральной площади Обрыва.

— Альмера! Альмера! — Заорали они, набирая ход вдоль улочек. — Альмерааа!

Странный был крик, ведь с той стороны — тоже Альмера. Но это не смущало рыцарей. Люди Галларда сами виноваты, что бьются за еретика. Истинные альмерцы — под правильным флагом!

— Альмерааа!

Кайры сдвинули телеги, освобождая проходы. Рыцари Эрроубэка хлынули сквозь линию защиты — прямо на вражескую пехоту.

Теперь-то монахи утратили степенность. Они перешли на бег и ринулись к открывшимся дырам. Зажать их, задавить атаку, пока не выплеснулась… Гибельная затея!

Первыми мчали рыцари на бронированных конях. Монахам просто нечем было остановить их. Мечи и топоры ломались о стальные нагрудники, щиты разлетались в щепки под ударами копыт. Длинными клинками рыцари рубили головы направо и налево, а монахи не могли их достать. Перед каждым проходом вырос заслон из сотни пехотинцев — но в считанные минуты был смят, раздавлен, растоптан. Тяжелая конница — страшная сила, если применить ее правильно.

Лучники задней линии начали стрельбу по рыцарям. Они подошли уже на малую дистанцию, стрелы обладали изрядной убойной мощью. То и дело кто-то из рыцарей валился из седла. Но чистое поле — смерть для лучника. Пробившись сквозь заслон пехоты, всадники пришпорили коней и ринулись в поле — прямо на стрелков.

— Альмерааа!

Еще один залп, еще дюжина упала из седел — а затем рыцари врубились в беззащитную мякоть. Лучники бросились врассыпную. Какою бы ни была дисциплина, тут уже нет вариантов: беги, пока жив. Рыцари преследовали их и секли на куски быстрыми взмахами мечей. Фигурки бегущих людей брызгали струями крови, изламывались, корчились, валились в траву…

— Не увлекаться, — предупредил Гордон Сью.

Это Дольф понял и сам. Пару минут полюбовался гибелью вражеских лучников, а затем отдал сигнальщику приказ. К счастью, рыцари умчались не так далеко и услышали сигнал. Часть конницы продолжила давить стрелков, но большинство начало разворот, чтобы вернуться к укреплениям и ударить в тыл монашеской пехоте.

Вильгельминцы оказались в тяжелом положении: впереди линия баррикад, сзади кавалерия кончает с лучниками и вот-вот ударит в спину. Спасение было лишь одно: атаковать. Одолеть баррикады и спрятаться в домах, пока не подоспели рыцари Эрроубэка.

Монахи начали ожесточенный штурм — куда и делась прежняя степенность. Одни швыряли веревки с крюками, цепляли бревна и выдергивали из баррикад. Другие использовали башенные щиты как помосты, чтобы взбежать наверх. Третьи рубили двери и ставни домов. Атака была свирепой, но слишком поспешной. Монахи не успевали стянуть силы на один участок, давили равномерно по всему фронту — и кайры выдерживали их натиск. Тем временем рыцари Эрроубэка уже возвращались.

Гордон Сью нашел глазами Галларда. Это было несложно: епископский посох продолжал светиться. Приарх восседал на крыше кареты вместе с белокурой девицей — с женою, должно быть. Их окружали штабные офицеры и рыцари резерва — все как один белые, блесятщие.

— Эй, святоша, твою пехоту окружают! — Крикнул Гордон Сью. — Братья-монахи под ударом, спаси их, брось рыцарей на помощь!

Галлард медлил, а рыцари Эрроубэка набрали ход и врезались в толпу монахов.

— Альмерааа! Альмерааа!

Возвращаясь, рыцари описали дугу и поскакали вдоль стены домов и баррикад. Они образовали клин, похожий на лезвие ножа. Его острие прижималось к самой линии укреплений и отбрасывало от нее монахов. Те откатывались в поле — и попадали под удары следующих рыцарских волн. Часть вильгельминцев успела влезть на баррикады и ворваться в дома, но их было слишком мало, чтобы одолеть защитников. Кайры рубили монахов или просто скидывали с баррикад — под копыта рыцарских коней.

Гордон Сью приговаривал:

— Ну же, приарх, не расстраивай Вильгельма! Спаси слуг Праотца, пришли же кавалерию!

Наконец, Галлард принял решение. Синяя звезда полыхнула огнем, указав на линию обороны. Затрубили горны, заржали кони, когда шпоры впились в их бока. Триста рыцарей резерва отделились от штаба приарха и двинулись в поле, набирая ход. Только две роты остались при Галларде.

— Насколько я помню слова герцога, Праматерь Агата обещала сотворить чудо? — уточнила Корделия.

— О, да, святая мать!

Капитан открыто усмехался. Агата обещала чудо не когда-нибудь, а именно в этот момент — едва Галлард пустит в дело резервы. Гордон Сью прилип глазами к полю боя.

Лучники были окончательно развеяны. Кто выжил — бежал врассыпную, силясь не попасть под копыта. Пехота продолжала штурм, но захлебывалась кровью. На баррикадах монахов ждали мечи иксов, внизу — бронированные кони Эрроубэка. Тяжелая кавалерия размазывала пехоту по стенам домов.

Однако с юга все быстрее приближаются белые рыцари приарха. Слишком занятые монахами, всадники Эрроубэка не смогут дать достойный отпор. Чудо требуется именно сейчас.

— Пресветлая Агата, от имено герцога и всего Севера прошу: не забудь о нас!

Корделия молилась шепотом, Гордон Сью — громко, оба творили спирали. Приарший резерв разогнался до галопа и атаковал рыцарей Эрроубэка. Удар вышел крайне неприятным: не в лоб, а во фланг, под углом. Многие сразу полетели из седел, других опрокинуло вместо с лошадьми. За минуту добрая треть всадников Эрроубэка оказалась на земле. Остальные развернулись, чтобы дать отпор, — но уже были в меньшинстве.

— Светлая Агата, говорю, как воин с опытом: теперь пора! Самое время!

Но ничего не происходило — кроме самых предсказуемых событий. Ситуация на фронте перевернулась за миг. Только что рыцари Эрроубэка властвовали на поле боя — а теперь они в меньшинстве, окружены, зажаты между конницей приарха и недобитой монашеской пехотой.

— Чуда не будет, — холодно сообщил Айсвинд. — Вы опоздали, капитан. Из-за этого план сорван.

— Я отзываю своих! — рыкнул полковник Дольф.

Его горнист подал сигнал. Рыцари Эрроубэка стали с трудом пробиваться обратно в город.

А сбоку, с запада, надвигался могучий, сотрясающий землю гул. Тяжелое, ритмичное уханье копыт, прорезаемое редким пока еще лязгом стали. Главный отряд вражеской конницы завершил обход — и атакует северян с фланга.

— Лысые хвосты, — процедил ганта Гроза. — Я уже жалею, что нам некуда сбежать!

Леди Лаура без конца терла глаза платочком — не то пыталась убрать пылинку, не то просто боялась смотреть. Даже звуков, доносившихся с поля боя, хватило, чтобы вся кровь отхлынула от лица девицы.

— Скажите, муж мой… много ли наших погибло?

— Всякий монах Боевого братства с радостью примет смерть во имя Вильгельма! — Приарх бросил взгляд вниз, на майора: — Верно, брат Тойстоун?

Майор давно покончил с привычкой: называть смерть «славною» или «героической». Смерть — всегда дрянь, и единственная радость, с нею связанная, — это когда она приходит не к тебе.

— Так точно, ваше преосвященство.

— Вильгельм не допустит, чтобы их жертва оказалась напрасной!

А вот это правда. Монахов погибло намного больше, чем рыцарей противника, однако выгода есть. Остатки конницы Эрроубэка сейчас двинут назад в Обрыв — и защитники городка откроют для них ворота. Вслед за графской кавалерией ворвется наша. Вкупе с мощным фланговым ударом, это принесет победу.

— Так точно, ваше преосвященство.

И верно: в двух барикадах открылись просветы, люди Эрроубэка устремились к ним — а рыцари приарха двинулись следом. С крыш соседних домов ударили арбалеты, полетели камни. Белые рыцари ожидали этого и прикрылись щитами. С ничтожными потерями они преодолели баррикаду и хлынули внутрь городка. За ними поспешили отряды пехоты, сохранившие боеспособность.

— Оборона противника прорвана! — доложил кто-то неясно кому: приарх и сам отлично видел происходящее.

— Вильгельм ведет нас твердою рукой, — изрек Галлард Альмера и перевел взгляд на западный фланг.

Там его рыцари тоже достигли успеха. С запада городок прикрывала единственная линия защиты: канава в пару ярдов. За нею ожидали две тяжелые роты иксов. Всего лишь двести кайров — против тысячи альмерцев. А канава — не преграда для боевого коня.

Белые рыцари построились волнами, подровняли шеренги, набрали скорость. Передняя шеренга достигла канавы — и легко, без труда перемахнула ее. Прыжок лишь в одном повредил рыцарям: копья неизбежно шатнулись кверху. В тот самый миг, когда копья отклонились от цели, иксы встретили альмерцев. Северяне нанесли удар — и не получили удара в ответ. Почти все альмерцы первой волны рухнули наземь, многие тут же были затоптаны второй шеренгой. Некоторые иксы сломали копья, один или два выпали из седел. Вторая волна белых рыцарей взяла преграду лучше первой — но тоже почти вся оказалась на земле.

Леди Лаура рискнула посмотреть туда сквозь кружева платка, и сразу пожалела об этом:

— Святые боги! Рыцари топчут тех, кто упал! Нужно задержать атаку, им дать время уйти!

Галлард не снизошел до ответа. Тойстоун только усмехнулся: девица!.. Вся соль атаки — в том, чтобы не давать передышки. За второй волной почти сразу шли третья, четвертая. Иксы не успевали отразить такой поток ударов. Некоторые начали падать, строй редел — а альмерцы получали все больше места по ту сторону канавы.

Что лучше всего: иксы первой линии не могли отступить. Развернуть коня под лавинной атакой — значит погибнуть неминуемо. Нужно стоять до последнего, сколько сможешь — это дает единственный шанс. Из передней линии иксов уже упала треть. Остальные держались, но дыры в строю стали слишком велики. Белые рыцари прорывались вглубь Обрыва.

— Хорошо держат удар, — заметил кто-то.

— Северяне, — буркнул другой.

— Их судьба уже решена, — уверенно молвил приарх.

Иксы первой линии падали один за другим, несколько сотен белых рыцарей одолели канаву, звуки боя уже доносились из недр городка.

Как вдруг случилось нечто. Несколько факелов взлетело над канавой — и та мигом вспыхнула по всей длине. Стена пламени встала перед теми рыцарями, что еще не успели перепрыгнуть ров.

Кони дико заржали, когда прямо перед ними из-под земли встал огонь. Передние не успели остановиться, влетели в канаву, превратились в живые факела. Следующие шеренги сбавили ход, свернули в стороны, уходя от пламени. Оненный ров разрубил конницу: половина рыцарей очутилась в городке, вторая осталась снаружи.

И в ту же минуту с фронта, со стены баррикад, раздался грохот. Кучи камней лавинами рухнули с крыш домов, заваливая улицы перед носами пеших монахов. И во фронте, и на фланге иксы применили одинаковую тактику: впустили в город часть альмерского войска — и отрезали от подмоги.

Офицеры штаба переглянулись:

— Что у них в канаве — хворост и масло? За четверть часа прогорит. Да и завалы не выстоят дольше! Через полчаса Обрыв будет наш!

Тойстоун не разделял их уверенности. Больше полутысячи рыцарей ворвались в городок одновременно с двух сторон. Это грозная сила. В чистом поле враг не выдержал бы перекресного удара такой мощи. Но городок — иное дело. Каждая улочка обернется западней: арбалетчики в окнах, камни на крышах, копейщики и алебардщики в боковых переулках. А разогнаться негде, рыцари утратят и скорость, и маневренность. Им придется несладко…

Весь штаб притих, пытаясь по звукам следить за ходом боя. Но северные клинки звенят так же, как альмерские, да и по крикам раненых не различить победителя. Ясно было одно: бой продвигается к центру Обрыва. Это, пожалуй, хорошо…

Тойстоун глянул на часы. Блэкморский полк, оставленный под командованьем Голда, уже должен был подойти. Передовым отрядам давно пора показаться вон на той дороге, выходящей из-за рощи. Однако их нет. Странное дело…

— Ваше преосвященство, позвольте вернуться к моему полку.

— Не позволяю, — бросил приарх. — Это не ваш полк. Когда он прибудет, я назначу другого командира.

Майор не рискнул спорить. Стал молча смотреть, как монахи-вильгельминцы, прежние его братья по ордену, разбирают завалы на улицах. Трудятся быстро, несмотря на обстрел из соседних домов. Минут десять еще нужно, не больше. Да и огонь во рву понемногу начал затухать…

С поля боя начали возвращаться раненые. Кто-то шел на своих двоих, кто-то полз, некоторые сбились в пары, чтобы помогать друг другу. На них было страшно смотреть: белые от ужаса, залитые кровью, безоружные, многие искалечены. Майор увидел солдата с рубленой раной поперек лица — глаза и нос зачеркнуты красной бороздой. Увидел парня без обеих рук: серый, аж землистый от потери крови, он как-то еще умудрялся идти.

— Ох, святые Праматери, — простонала леди Лаура и вновь закрылась платочком.

Со стороны Флисса подлетел вестовой на взмыленном коне.

— Ваше преосвященство, разрешите доложить. Гарнизон Флисса выполнил подготовку и ждет вашего сигнала.

— Благодарю, — сухо ответил приарх и бросил куда-то в пространство: — Окажите помощь раненым.

Лекари уже трудились в своих палатках, медбратья и обслуга обоза помогали раненым добраться до лазарета. Но рыцарей и офицеров заботило нечто более важное: что происходит в Обрыве?

Звуки битвы в центре городка стали более яростными. Крики боли смешивались с боевыми кличами, звон мечей — с треском дерева. А вот гул копыт почти прекратился. Рыцари остановились, перешли к позиционному сражению — и, говоря правду, это был дурной знак.

Огонь в канаве почти угас, и кавалерия приготовилась возобновить атаку. Но монахи успели раньше всадников. Они отшвырнули последние камни, преграждавшие улицы; арбалетным залпом добили последних кайров на крышах соседних домов. Проход открылся, пехота Боевого братства двинулась вглубь городка. И тут же остановилась, заслышав звон подков. Монахи прижались к стенам за вдох до того, как из-за поворота вылетели всадники.

— Твою Праматерь, — сплюнул Тойстоун.

Это была не контратака, а бегство. Конники в белых плащах мчались прочь из городка. В их доспехах торчали арбалетные болты, зияли дыры от топоров и алебард. Почти все лишились щитов, многие — мечей. Многие кони хромали и обливались кровью. Под одним рыцарем лошадь споткнулась и упала, придавив наездника.

— Сколько их?..

Подсчет не составил труда, но никто не спешил озвучить ответ. Наконец, Тойстоун сказал:

— Меньше двухсот, ваше преосвященство.

Взгляд Галларда почернел — будто глаза провалились вглубь черепа, и на их месте остались темные ямы. Он проскрипел:

— Отставить атаку. Занять периметр. Ожидать.

Поднял над головой посох и четырежды мигнул ярчайшим синим светом.

Дюжина огненных комет взметнулась над стенами Флисса, расчертила небо дымными хвостами и упала на Обрыв.

У майора отвисла челюсть. Баллисты? Но как?! Флисс много лет не подвергался атакам с суши. Все городские баллисты и катапульты стоят по краю гавани, чтобы отражать морской десант. Их смогли перетащить на стену? За одну ночь?!

Второй залп не оставил сомнений. Еще дюжина огненных шаров рухнула с неба. Над Обрывом поднялись первые языки пожаров.

— Мы выкурим их оттуда и раздавим в поле. Перегруппироваться, подготовить кавалерию.

Когда начался обстрел, северяне возликовали. Обрыв находился далековато от стен Флисса, вражеские баллисты не могли бить прицельно по отрядам иксов. Большинство снарядов попадали в дома, не причиняя людям ущерба. Но на время обстрела враг прекратили атаки — и северяне получили очень нужную передышку. Добили белых рыцарей из первой волны, не успевших сбежать. Оказали помощь своим — кому можно было помочь. Перегруппировались, заменили изрубленные щиты, возобновили запасы болтов и стрел. Узнали о гибели лейтенанта Манфрида и назначили нового командира второй роты. Выслушали претензию полковника Дольфа: мол, его рыцарей бросили на худший участок. Убедили, что он ошибается, самым опасным участком был фланг — как раз там и погиб Манфрид. А бой во фронте принес больше славы, чем потерь: рыцари Дольфа растоптали половину монашеского батальона… Словом, передышка принесла много пользы, вот только одна беда: обстрел не утихал.

Шрам и Хайдер Лид прежде бывали во Флиссе. Оба сказали одно: большинство оборонных орудий стоит на озерных бастионах, там же и склады боеприпасов. Видимо, оттуда на нашу стену по-быстрому приволокли несколько баллист, но у них никак не может быть большого запаса масла. Постреляют для устрашения — да и бросят это дело, снова пойдут в атаку.

Но миновало двадцать, тридцать минут, а обстрел длился с прежним напором. Один за другим загорались дома. Пожар мог стать серьезной проблемой: Обрыв-то почти целиком построен из дерева!

— Плохо дело, — сказал Шрам, вытирая пот, лившийся по лицу ручьями. — Скоро поджаримся.

— Вы же говорили, у них кончится масло! — Накинулся Эрроубэк.

Шрам откупорил флягу, осушил в один заход. Жара стояла неистовая: к июньскому зною прибавлялось пламя пожара.

— Говорил. Похоже, ошибся.

Барон Айсвинд бродил по площади злой, как черт. Он сломал в бою отцовский меч и искал замену. Один за другим подбирал мечи покойников, делал пару взмахов — и отшвыривал с бранью.

— Что прикажете, капитан Гордон Сью? Снова займемся пожаротушением?

— Хрена лысого, — буркнул Лид. Он был еще мрачнее барона. При последней атаке врага Лидские Волки устроили засаду и должны были быстро одержать верх. Но белые рыцари сражались, как черти, и утащили с собой на Звезду почти сотню северян.

— В проклятом городе нет воды!

— Это уж точно… — Шрам облизал пересохшие губы.

Гордон Сью находился в растерянности. Пламя следовало тушить сразу, с первых залпов врага. Но тогда еще длилась схватка, никому не было дела до пожара. А теперь он разгорелся, десяток домов пылали яркими факелами. Может, плюнуть на них? Город — не лес, тут есть где укрыться от огня, хоть бы на центральной площади. Но площадь — хорошая мишень… Пойти в атаку? Враг только этого и ждет. Тяжелая конница рыщет вокруг Обрыва. Высунемся — попадем под удар с трех сторон, не успев даже построиться.

Кайр из линии обороны подбежал с докладом:

— Баррикады горят!

— Тушите их.

— Капитан, противник подвел лучников. Пытаемся тушить — попадаем под обстрел. Есть потери.

— Тьма бы их…

Айсвинд поднял сразу два меча. Один сунул в ножны, вторым рубанул воздух.

— Ваше решение, командир? Надеемся, что Агата пошлет дождь?

Очередной бочонок огня упал на площадь. Один из кайров вспыхнул, товарищи кинулись к нему на помощь.

— Кони, — сказал Ганта Гроза. — Капитан, с лошадьми беда будет.

Гордон Сью огляделся. На площади собрались и пешие, и конные. Лошади всхрапывали, пугливо шарахались от огня.

— Когда разгорится, уже не повоюешь. Все силы пойдут, чтоб успокоить скотину.

— Можно сражаться пешком…

— Дурачина. А кони что будут делать?

Слова Грозы тут же получили подтверждение. Лошадь без седока с диким ржанием выбежала на площадь, у нее горели хвост и грива.

— Берегись! — крикнул кто-то, пешие воины шарахнулись в стороны. Но один зазевался, и лошадь протаранила его. Тявкнул арбалет, животное упало с болтом в черепе, судорожно забило ногами.

Гроза поморщился с досадой.

— Залпа через три все кони сойдут с ума. Решай, капитан. Времени мало.

— Ганта, а ты что предлагаешь? Атаковать? Встретят нас на выезде и перебьют по частям.

Гроза огладил усы.

— Да есть одна задумка…

Почти половина северян сражалась пешим порядком: на баррикадах, на крышах домов, в засадах. Их лошади стояли на двух улицах, перегороженных телегами, словно в загоне. На третьей был собран тягловый скот. Горящие снаряды падали вокруг них, поджигая дома, обдавая лошадей искрами и жаром. Страх овладевал животными. Кони бурлили, как кипящая вода, готовые в любую минуту проломать барьеры и вырваться на свободу.

Ганта Гроза вскочил на телегу, перекрывавшую выезд в сторону поля. Издал гортанный, гикающий крик — и лошади в загоне на один вдох притихли, уставившись на шавана.

— Откатывай! — Приказал ганта и перепрыгнул на своего коня.

Кайры откатили телегу, и лошади в загоне увидели путь к свободе. С оглушительным ржанием, теснясь, кусая друг друга, кони рванули из горящей улицы на волю, к спасению. А шаван пришпорил коня и помчал навстречу вражеским рыцарям. Табун без оглядки понесся следом за ним.

В тот же миг солдаты открыли два других загона — и еще два потока хлестнули из них. За минуту ошалелые кони достигли рва, перелетели, выплеснулись в поле. Навстречу белым рыцарям помчалась неудержимая лавина.

Майор Тойстоун много раз видел кавалерийские атаки. Нынешняя была самой красивой из них — хотя не имела отношения ни к кавелерии, ни к атакам. Несколько сотен коней без седоков выплеснулись диким, неуправляемым потоком — и как раз в этом была их сила. Животный страх, безумный, как стихия, правил этим табуном. Кони забыли всю выучку, покорность командам, вкус удилов, а помнили одно: бежать! Мчаться без оглядки — для того и создана лошадь!

Путь табуну преграждали боевые жеребцы с рыцарями на спинах. Они сильней и тяжелей, защищены броней и копьем в руке всадника. Но сила стихии была на стороне табуна. Рыцари ринулись в стороны от лавины, а кто не успел — был опрокинут и сметен. Рыцарские кони утратили покой. Они видели бег собратьев и рвались присоединиться, бежать вместе со всеми. Они ржали и гарцевали, с пеной во рту грызли удила. Огромных усилий стоило — удержать их на месте. Некоторые рыцари не справлялись, их жеребцы мчали вслед за табуном. Отставали под тяжестью железа, сверкали глазами, злобно всхрапывали, будто крича своим: стойте же, подождите нас!

В ту минуту, когда конница приарха не была способна ни на что, из горящего Обрыва показались вражеские всадники. Выехали одновременно изо всех улочек, дюжина за дюжиной. Видимо, все, кто остался.

— Твою Праматерь!

— Они же разобьют наших! Надо отступать!..

— Муж мой…

Но большинство не поддалось панике. Зазвучали хладнокровные голоса:

— Спокойствие, господа! Иксы измотаны, а наши свежи. Табун ускачет, наши опомнятся и разобьют их!

Тойстоун видел: враг обескровлен и измотан. Рыцари Эрроубэка вдвое убавили в числе, кайры потеряли треть. И те, и другие идут в атаку без задора, без боевых кличей; их движения выдают усталость. Но противник по-прежнему опасен, и он разобьет белых рыцарей, если ударит в миг замешательства.

— Ваше преосвященство, нужно выиграть время. Бросьте в бой резерв, он задержит врага, пока опомнятся наши основные силы.

Табун удалялся. Пропустив его, белые рыцари начали восстанавливать порядки. Совсем немного времени им нужно, чтобы заново приготовиться к бою. А двести всадников резерва горели желанием ринуться в атаку. Победа уже близка — самое время вступить в бой и покрыть себя славой без особого риска.

— Отдайте приказ, ваше преосвященство! Мы задержим кайров!

— Да будет так, — изрек Галлард и взмахнул синей звездой.

Две роты конницы, доселе окружавшие штаб, рванули с места. Пришпорили коней, с кровожадными кличами помчали наперерез врагу. Славный будет решающий удар!

Одно неясно: где застрял блэкморский полк?

Тойстоун в который уже раз оглянулся, всмотрелся в даль — и вдруг увидел всадника. Выехав из-за рощицы, тот помчал к штабу приарха. Всадник имел очень хорошего коня и не был обременен тяжелыми доспехами. Он приближался со скоростью ветра, что внушало изрядную тревогу. Размахивая мечом над головой, всадник пытался привлечь внимание. Он кричал — но шум боя не давал понять слова.

Грохот сшибки сотрят воздух: резерв приарха атаковал иксов. Леди Лаура ахнула, штабные офицеры издали радостные крики. Очевидно, первый удар вышел удачным, но Тойстоун даже не посмотрел туда — не смог отвести взгляд от одинокого всадника. То был Эйб Турс, десятник разведки. Майор узнал его в тот же вдох, когда разобрал крик:

— Уходите! Прячьтесь в город! Ориджин идет!

19 июня 1775 г. от Сошествия

Уэймар

— Подъем, солдат. Началось.

Стояла темная ночь. Джоакин с трудом выкарабкался из глубины сна, глухого и темного, как погребальный колодец. Наощупь добрался до дверей, отпер. По глазам ударили фонари в руках графских рыцарей. Рихард Ориджин лично возглавлял отряд.

— Пять минут на сборы. Построение у ворот.

— Да, милорд…

Айви предложил помощь с экипировкой, и она пришлась кстати. Джо чувствовал странную растерянность, двигался неловко, путался в вещах. Умылся, плеснул на голову холодной воды — но и это не помогло.

— Что с тобой, парень?

— Спал больно крепко… Ничего, сейчас соберусь.

— Хорошо бы. Корабли на подходе.

Наконец, справившись с экипировкой, они выбежали к воротам. В отряд входило восемь человек: Джоакин, Лед и шестерка графских рыцарей. Все носили легкую броню и плащи, за исключением Льда — тот вовсе обходился без доспехов. Вся его амуниция состояла из кинжала на поясе и Перста, скрытого в широком рукаве рубахи. Пока часовые отпирали ворота, произошло кое-что. Из тени возникла Хаш Эйлиш, полностью одетая, будто и не ложилась этой ночью. Подошла к Джоакину, взяла за запястье.

— Сегодня вы совершите великое дело. — И добавила пугающим шепотом: — Не бойтесь, сир Джоакин.

— Выдвигаемся, — скомандовал Лед, и Джо отнял руку.

Лошадей не брали, двигались бегом, и это было хорошо: прогоняло дрему. Впрочем, туман еще клубился в голове. Джо глядел на спящий город и силился взбодрить себя мыслью: от нас зависит жизнь всех этих люди, мы — спасители Уэймара! Однако думалось иное: что со мной не так? Похмелье, что ли? Но стал бы я пить перед сражением!

Тут Джоакин обнаружил странную штуку: он не может вспомнить, что делал прошлым вечером. Днем сопровождал графа: показывали Хорису линию обороны, выбирали позиции для частей закатников. Потом беседовал с Хаш Эйлиш — вернее сказать, флиртовал. Потом граф и Перкинс вернулись с каких-то грядок, и граф велел: «Впусти-ка меня к душеньке». Джо отпер спальню Ионы… и все, дальше как отрезало. Ну, точно, похмелье!

— Тьма, да их много! — Сказал один из рыцарей, а Лед рубанул:

— Отставить разговоры.

Джоакин всмотрелся в ночь. Восьмерка мчалась по крутом спуску, Дымная Даль виднелась над крышами домов. С первого взгляда он не заметил ничего — лишь темная вода под серою паволокой тумана. Потом, напрягши зрение, увидел корабли: сквозь дымку проступала шеренга едва различимых силуэтов, чуть более темных, чем вода вокруг них. Суда оставались далеко от берега — пожалуй, в полумиле, вне дистанции поражения Перстов. Но что это с водою перед ними? Поверхность озера от кораблей до берега не была гладкой. Мелкие серые пятнышки, как болезненная сыпь, покрывали воду. Десятки, сотни — не сосчитать. Не то пыль, не то крупа была рассыпана повсюду — и сплошным потоком надвигалась на берег. Лодки.

— Холодная тьма… — вырвалась у Джо.

Теперь он понял, как был глуп, когда хотел расстрелять десант Перстами. Можно сразить птицу в полете — но перебить пчелиный рой!.. Рой серых пчел на черной воде, под покрывалом тумана!.. Святые боги, какое счастье, что есть Рихард Ориджин. Без него городу — конец!

Как раз в эту минуту город осознал угрозу. Тут и там, будто по команде, раздались крики:

— Корабли на озере!.. Северяне идут!..

Захлопали ставни, заскрипели фрамуги. Взъерошенные головы высунулись в окна, белые лица повернулись к озеру, кулаки принялись тереть сонные глаза.

— Святые боги! Сколько их!..

Кое-где распахивались двери, люди выскакивали на улицу в ночных сорочках, ошеломленно вертели головами: куда бежать, что делать?

Джоакин знал: констебли шерифа и наемники Перкинса обучали горожан на подобный случай. Женщины, старики и дети должны запереться в домах, а боеспособные мужчины — выйти на точки сбора и получить дальнейшие приказы. Но несмотря на это люди растерялись. Как — запереться? Как — сидеть дома? Мы ж ничего не будем знать! Как — на точки сбора? Что, уже пора?.. Прямо сейчас?.. Уже надо, боги милостивые… сражаться?!

— Горожане, действуйте согласно приказам! — крикнул Джоакин как можно тверже. И сразу получил локтем от Льда:

— Отставить.

Восьмерка мчалась по оживающим улицам, под хор хлопающих ставен и испуганных голосов. И вот теперь Джоакин вполне ощущал свою великую миссию. Этот город нужно спасти! Здесь живут простые добрые люди, чуждые всей дворянской грязи. Нельзя отдать их на расправу!

Джо хлопнул Перст на предплечье и на миг заставил его проснуться. С приятной теплотою божественная сила влилась в руку, и Джо ощутил, как крепнет уверенность: все получится, мы победим, иначе быть не может. Во имя богов, за нами — правда! Однако свечение Перста начало пробиваться сквозь рукав, и Джоакин усыпил его, чтобы не привлекать внимание.

Около гимназии отряд свернул с дороги в парк. Если кто и следил за ними, то здесь, конечно, потерял из виду. Джоакин и сам заплутал бы в безлюдной темени парка, но отряд вел Айви, прекрасно знающий местность. Пройдя сквозь гимназические дворы, они вынырнули на Третью Озерную — как раз позади портовой управы.

— Удачи, брат.

Айви хлопнул Джоакина по плечу и скрылся в сквере вместе с остальными воинами прикрытия. Двое перстоносцев подбежали к черному ходу управы, и дверь перед ними распахнулась. Внутри их ждал Кулак — самый опытный из рыцарей графа.

— Позиция чиста, милорд.

— Благодарю.

Лед повернулся к Джоакину.

— Слушай мои приказы, солдат. Занять условленную позицию и вести наблюдение за территорией перед управой. Особое внимание на меня, герцога Эрвина и старших офицеров северян. Без моих указаний ничего не предпринимать. Даже в случае, если я подвергнусь нападению. Ясно?

— Так точно, милорд.

— Действуешь только по моему сигналу. Если я утру лоб — вот так — убьешь герцога Эрвина Ориджина. По моему взмаху руки — вот такому — уничтожишь старших офицеров. По моему крику «Агата!» — прикрываешь огнем мой отход, после чего отходишь сам.

— Так точно.

— Команда «Слава Северу!» означает отбой. Покидаешь позицию и возвращаешься в замок. До моего появления исполняешь приказы графа.

— Так точно, милорд.

— Повтори все условные знаки.

Джоакин повторил в точности.

— Хорошо, солдат, — кивнул Рихард. — На позиции.

— Милорд, вам сюда, — Кулак указал дорогу Льду. Махнул Джоакину: — А вы, сир, за мной, на позицию.

За ним?.. Джо думал, что будет на позиции один. Зачем нужен Кулак, не владеющий Перстами? Впрочем, какая-то польза есть: пускай прикрывает спину.

По гулким коридорам они промчали в западное крыло, взбежали на второй этаж. Вот и комнатенка, в которой Джоакин был вчера. Фрамуга поднята, шторы прикрыты, стул в тени у окна. Джо сел, поправил гардину, чтобы полностью скрыться в тени, удобно положил руку на подоконник, выглянул в щель между шторами.

Да, позиция была отменна: и улица, и парадный вход в управу лежали как на ладони. На веранде уже собирались горожане. Джоакин узнал бургомистра и шерифа, а также пару старейшин гильдий. Шерифа сопровождали несколько констеблей — без боевого оружия, с одними дубинками. Остальные на крыльце были простыми мещанами, сбившимися вокруг шерифа в надежде на защиту. Имелись тут и женщины, одна — с ребенком. Люди, пробегавшие по улице, задерживались перед управой:

— Господин шериф! Что творится, что делать будем?..

— Переговоры! — важно отвечал шериф и потрясал палкой с куском белой материи.

Услышав ответ, прохожие медлили пару вдохов. Одни мотали головой:

— Господин шериф, спасайтесь, с этими не договоришься! — и сразу убегали.

Другие с надеждою поднимались на крыльцо:

— Я тоже слышал: если сами сдадимся, то пощадят… Можно с вами, господин?..

Одним из прохожих оказался Лед.

— Да, господин, я тоже хочу сдаться Ориджину!

Джо заметил иронию в его голосе, но горожане не распознали подвоха и посторонились. Лед всунулся в гущу толпы.

Лишь одного Джоакин не мог видеть со своей позиции: берега озера. Только по крикам прохожих он понимал ситуацию:

— Лодки подходят! Уже у берега!..

— Начали высадку! Бегите, братцы, теперь начнется!..

Джоакин представил, как первые шлюпки подходят к причалам. Выскакивают на берег первые греи — легко вооруженные, почти незаметные в серых своих плащах. Быстрыми тенями разлетаются по берегу, пригибаясь, прячась за бочками, ящиками, будками смотрителей. Находя удобные позиции, взводят арбалеты, берут под прицел окна ближайших зданий.

— Братья, их там полно уже! Бегите, кому жизнь дорога!

Вторая волна выплескивается на берег и, под прикрытием стрелков из первой, штурмует дома на набережной. Топорами греи срубают ставни, выбивают стекла, запрыгивают внутрь. Слышен треск и звон, и топот ног — но криков боли пока нет, значит, безоружных щадят. Треск и звон нарастает, все больше домов занято северянами.

— Кайры пришли! Черные плащи на берегу! — орет какой-то прохожий, вынырнув из переулка. — Чего стоите? Спасайтесь, бегом!

Он исчезает, и улица пустеет. Притихает толпа на веранде управы, замирает все — лишь из-за домов, с набережной, слышится мерный мощный топот сапог. Главные силы герцога вышли на берег. Святые боги, помогите нам!

Кулак, стоящий в дверях комнаты, что-то шепчет себе под нос и чертит в воздухе спираль. Меж домов со стороны набережной появляются тени. Быстро, тьма сожри, до чего же быстро! Считанные минуты прошли от начала высадки. Греи идовски осторожны: никто не останавливается на открытом месте. Перебегают от угла к углу, за каждым укрытием падают на колено, вскидывают арбалеты, шарят глазами по окнам зданий. Другие, захватив первую линию домов, выбегают на крыши. Несколько греев зажигают зеркальные фонари, полосуют лучами переулки, закутки, балконы. Впрочем, веранда портовой управы залита искровым светом, шериф на виду у всех машет белым флагом.

Греи окружают толпу мещан, а улица постепенно наполняется кайрами. Северные стрелки уже кишат повсюду. Каждое окно управы — под прицелом. Колонна, балкон и штора пока скрывают Джоакина, но он знает: стоит открыть огонь — и будешь замечен. Пускай же до этого не дойдет. Да помогут боги Льду!

На улице появляется первый северный офицер — чином не старше лейтенанта, судя по возрасту. Смело выходит из тени и шагает к управе. Отчаянный поступок, но вполне логичный: если где-то прячутся стрелки с Перстами, надо попробовать спровоцировать их. Конечно, Джо и не думает стрелять по офицеру. Спокойно наблюдает, как лейтенант северян, сопровождаемый восьмеркой кайров, подходит к веранде управы.

Группа мещан притихает, опасливо пятится. Если кайры планируют вырезать город, то начнут сейчас. Но офицер хранит спокойствие. Поднимается на ступени, останавливается перед шерифом:

— Кто такие?

— Перед вами шериф и бургомистр Уэймара, а также группа мирных горожан. Мы просим возможности увидеть герцога Ориджина.

— Зачем?

— Господин кайр, мы умоляем избежать кровопролития. У его светлости герцога имеются вопросы к графу Шейланду, но мы, горожане, не поддерживаем графа. Мы пропустим ваши войска через город и окажем всякое содействие, лишь бы не допустить… человеческих жертв.

Офицер равнодушно пожал плечами:

— Понятно. Мы доложим милорду.

Кивнул одному из своих кайров, и тот убежал с докладом. Тем временем новые и новые отряды выходили на улицу. Полсотни воинов накопилось за спиной у офицера. Он приказал шерифу и горожанам:

— Очистить веранду. Построиться на улице.

Кайры поторопили мещан и живо согнали с веранды. Офицер подозвал две дюжины воинов с арбалетами:

— Проверить здание, занять позиции.

Распахнув двери, они ворвались в управу.

Лед с Джоакином предвидели такое развитие событий. Эта комната была выбрана еще и потому, что в ней за шкафом имелась дверца в маленькую кладовку, незаметная от входа. Если грей заглянет в комнату с порога, то никого не увидит. Если решит проверить тщательно, придется его тихо убить — плеть Вильгельма отлично годится для этой цели. Впрочем, здание управы огромно, на тщательную проверку у северян не будет времени.

Вскоре на этаже зазвучали шаги, захлопали двери. После каждого хлопка слышался окрик:

— Чисто!.. Чисто!..

Время от времени звучало также:

— Занял позицию!

Вот распахнулась и их дверь. Сделав лишь один шаг внутрь, северянин осмотрел комнату и рявкнул:

— Чисто!

Минуту спустя Джо осторожно выбрался из-за шкафа. Враг где-то за стеной, нужна полная тишина. Кулак встал у двери, а Джоакин вернулся к окну и тихо прильнул к шторам.

Улица была заполнена северянами. Похоже, здесь собрался целый батальон. Группа мещан теснилась перед управой, обжатая кайрами. Всякое движение прекратилось — и северяне, и уэймарцы ждали.

Раздался приказ, и отряд, заслонявший один из переулков, потеснился. Квадрат воинов в черных плащах вступил на улицу, прикрывая кого-то поднятыми щитами. Герцог! Наконец-то!

Черный квадрат приблизился к мещанам, замер, расступился. Внутри находились трое в закрытых шлемах. Холодный коготок царапнул спину Джо: как я должен узнать герцога? По доспехам, что ли? А если не он один носит такие?

Но Эрвин Ориджин избавил его от затруднений: вышел вперед и смело поднял забрало.

— Я — Эрвин София Джессика рода Агаты, герцог Ориджин. Со мной полковник Блэкберри, капитан Морган и кайры первого батальона. Мы пришли за Виттором и Мартином Шейландами.

Джоакин шепнул Персту: «Лецирп», — и поймал голову Ориджина в контур подсветки. Подумал: святые боги, как просто!

Шериф и бургомистр выдвинулись из толпы.

— Ваша милость, от имени мирного города Уэймара и его добрых жителей умоляем о снисхождении. Просим вас понять: мы совершенно непричастны ни к чему, что произошло в замке графа. Мы понятия не имели, что творит его милость, и не можем нести ответственность…

— Почему вы здесь? — перебил его Ориджин.

— Простите, ваша светлость?..

— Я послал вам письмо, в котором обещал убить каждого, кто не покинет город. Вы остались — стало быть, сознательно выбрали судьбу. Верно я понимаю?

Городские старшины согнулись в поклонах.

— Ваша светлость, мы не имели такой возможности! Граф Шейланд запер все ворота, взял под охрану все корабли! Он не позволил нам уйти и хотел мобилизовать на бой с вами. Но мы — не враги вашей светлости! Мы ничего не знаем о вашей с графом…

— А знаете ли вы мою сестру?! — голос Эрвина стал сух и жесток. — Должны знать, ибо она — ваша графиня. Знаете ли, как с помощью Перстов Вильгельма граф Виттор Шейланд перебил ее людей и захватил ее в плен?!

— Ваша светлость, мы не…

— Я пришел сюда, прежде всего, за Ионой. Все ваши жизни и все строения в вашем проклятом городе я готов обменять на сестру. Приведете ее ко мне — останетесь живы. А если нет — я сотру Уэймар с карты мира.

Джоакин усмехнулся: сотрешь, конечно. Ты еще жив лишь потому, что я жду сигнала. Одно движение Льда — и ты на Звезде!

И в этот миг Джо ощутил легкое беспокойство. Что-то шло не совсем правильно. Не так, как должно.

— Славный герцог, — раздался голос из группы уэймарцев, — я принес весточку от вашей леди-сестры.

Раздвинув горожан, Рихард Ориджин вышел вперед. Герцог Эрвин и полковник Блэкберри, и капитан Морган, и все кайры эскорта смотрели прямо на него. Ну, сейчас!..

Воцарилась полная тишина, шаги Льда аж звенели в ночном воздухе, пока он приближался к брату. В пяти ярдах от герцога капитан Морган остановил Льда:

— Дальше нельзя.

Рихард ухмыльнулся:

— В чем дело, капитан? Вы не позволите братьям обняться после долгой разлуки?

Северяне выпучили глаза. Глядя через плечо капитана, Лед сказал герцогу:

— Эрвин, братишка, подойди-ка, дай прижать тебя к груди!

Странная пауза последовала за его словами.

Герцог Первой Зимы задал вопрос:

— Сударь, простите, кто вы?

— Что?.. — Выронил Лед. — А, понимаю, не веришь глазам! Не ждал, что я вернусь из того плавания, правда? Но я жив-здоров, как видишь!

— Назовите свое имя, сударь, — холодно ответил Эрвин.

Тогда Рихард отступил на шаг и подставил лицо лучам фонарей. Каждый воин герцога мог ясно видеть его.

— Полковник Блэкберри, капитан Морган, кайры Первой Зимы! Вы все знаете меня: я — Рихард София Джессика, истинный наследник герцога Десмонда. Я вернулся со Звезды, куда отправили меня брат Эрвин и сестра Иона.

Никто не перебивал Рихарда. Его голос звенел, как приговор.

— Тот человек, которого вы зовете герцогом, всегда ненавидел меня. Слабак и неженка, недостойный наследства, завидовал мне черной завистью и мечтал сжить со света. Конечно, в одиночку он не набрался бы смелости. Сестра Иона вдохновила его и помогла решиться. Вместе они наняли асассинов, которые потопили мой корабль, а сами бежали на лодке. Однако я сумел выжить!

Он ткнул пальцем в Эрвина.

— Два часа проплавал в ледяной воде — ты смог бы так? Я почти сдох от холода, когда рыбаки подобрали меня и отвезли в ближайший порт, и отдали лекарю. Он сказал: «Нужно отрезать обе ноги и одну руку, чтобы выжило остальное». Остальное! Обрубок мороженого мяса! Такой исход тоже устроил бы тебя, братишка? Отец не отдал бы герцогство калеке, ты получил бы все. Но к счастью в том порту случился граф Виттор Шейланд. Боги дали ему власть над Предметами — и он вылечил меня. Это заняло полгода, я лишился кожи и нарастил новую — но выздоровел! А граф тем временем изловил асассинов, они под пытками рассказали все. И самое забавное, братец: сначала я им не верил!

Лед вдруг рассмеялся — страшно, надрывно.

— Представляешь: не верил! Я думал: Эрвин — трус, слабак и слюнтяй, но есть же у него достоинство. Он же Ориджин, тьма сожри! Убить собственного брата, и не мечом, а руками наемных подонков!.. Но потом я увидел отчет о допросе. Прочел спокойно, без чувства, с трезвым рассудком — и тогда понял: так все и было. Только так и могло быть! Вся Империя знает, что ты — интриган и заговорщик. Я один этого не понимал…

Рихард вздохнул и сказал очень спокойно:

— Брат, я вызываю тебя на поединок.

Повисла долгая пауза, после которой Эрвин произнес:

— Сударь, вы порочите имя моего покойного брата перед лицом сотен воинов. Ответьте: вы безумец? Хотите прославиться и красиво умереть? Или вы — агент графа, посланный чтобы сеять раздор?

— Я твой брат и требую поединка! Если откажешься — ты недостоин зваться Ориджином!

Рихард сделал шаг к Эрвину. Капитан Морган вновь преградил ему путь. Четверо кайров выступили из строя и встали по обе стороны от капитана. Пятерка воинов в пластинчатой броне. Против одного, без доспехов.

Лед обвел кайров внимательным взглядом.

— Вам поручено охранять герцога — значит, вы из элиты Первой Зимы. Каждый из вас знает меня, и я узнал бы каждого, если б вы подняли забрала. Впрочем, тебя, капитан Морган, я помню прекрасно. Ты же горец из-под Апхилла. Сейчас пообтерся, а когда только приехал в Первую Зиму — говорил на таком диалекте, что ни черта не поймешь. Ты стеснялся, молчал, как рыба, только головой кивал. Над тобой все смеялись: Голова Морган…

— Довольно, сударь, — сказал капитан. — Если носите оружие, сложите его. И назовите свое настоящее имя. Вы арестованы.

— Сложить оружие?.. Хе-хе.

Рихард вынул кинжал из-под куртки и взял поудобнее, будто готовясь к бою. Движением острия очертил пятерку кайров:

— Вызываю на дуэль каждого, кто не узнает меня.

Из задних рядов донесся какой-то звук — не то стук, не то лязг — когда Рихард шагнул к капитану.

Обнаженный меч уже был в руке Моргана. Капитан нанес удар. Клинок сверкнул дугою, звякнул о преграду, отклонился с пути — и замер в воздухе. Рихард поймал клинок гардой кинжала и голой ладонью левой руки.

Морган отшагнул назад и рванул меч. Лезвие должно было выйти из захвата, отрезав Рихарду все пальцы. Однако тот сделал молниеносное движение, крутанулся вокруг себя — и меч остался в его руках, а Морган потрясенно уставился на пустые ладони. Тогда Лед ударил его в лицо — не острием, а рукоятью. Хрустнула переносица, Морган упал, обливаясь кровью.

Рихард перехватил меч за рукоять.

— Следующий!

Раздался отрывистый звук — кто-то дважды ударил по щиту. Четверка кайров ринулась на Льда.

Боги, это был бой! Он длился минуты две, но Джоакин знал: эти минуты стоит запомнить на всю жизнь. Детям и внукам можно рассказывать, что однажды в жизни ты видел такое.

Кайры герцога видели, на что способен противник. Они двинулись в атаку осторожно, слаженно, прикрывая друг друга. Ни тени легкомыслия и бравады — только холодная эффективность. Джо следил за ними опытным взглядом — и не находил ни единой бреши. Железная стена надвигалась на Льда.

Он дал им подойти и атаковал, будто молния. Выхватил одного, обрушил серию ударов-вспышек, отскочил в мгновение ока, пока другие не зашли в спину. С холодным спокойствием кайры продолжили наступать. Все четверо. Ни один удар Льда не пробил оборону.

Тогда он ринулся в сторону длинным прыжком. В полете развернулся, прыгнул снова, налетел на крайнего в строю. Свирепый звон железа залил площадь. Вихрь ударов — сверху, снизу, сбоку, отовсюду, глазом не уследишь. Казалось, Лед смял противника, изрубил в кашу, пронизал все щели в доспехах… Но он отступил и едва устоял на ногах, парируя контратаку. А кайр остался без единой царапины. Стальная стена изогнулась, окружая Льда.

— Бросай оружие, — прогудел один из-под забрала.

Они подошли совсем близко и занесли мечи, а пути к отступлению уже не было — кольцо сомкнулось за спиной. И Рихард нырнул. Протек ручьем по самой мостовой, проскользнул между мечей и щитов, как змея в траве. Клинок свистнул над ним, чуть не разрубив хребет, но — не достал. Рихард поднялся за спиной одного из латников. Тот успел обернуться и даже занести меч — но прежде ударил Лед. Впервые его выпад нашел щель в доспехах. Кайр захрипел и покачнулся, и упал на колени.

— Свежая Кровь, — сказал Лед, отступая на шаг.

Кайры атаковали. Мечи закрутились, как лопасти мельниц. Лед плясал, уклоняясь, увертываясь, выскальзывая. Он был намного быстрее каждого врага, но втроем они зажимали его, лишая пространства для маневра. Взмахи клинков рубили пространство на мелкие клочья. Не то, что человек — тут и кошка не спрячется! Теперь только Перст мог спасти Льда, и Джо прицелился в кайров. Но Лед не давал сигнала — не мог, был слишком занят выживанием. Джоакин выбрал кайра и… тот рухнул наземь безо всякого выстрела. Рихард взмахнул окровавленным мечом и крикнул:

— Горный Грохот!

В следующий миг он едва не погиб, но успел уклониться. Острие клинка рассекло его щеку, а он нырнул вприсядку — и тут же встал внутри защиты кайра, вплотную, впритирку, будто в танце. Сделал движение, отступил — а латник зашатался и выронил меч.

— Алисьенна, — сообщил Лед.

Последний кайр уже понимал, что обречен. Но герцог и полковник, и весь цвет Севера смотрели на него. Воин крикнул: «Слава Агате!» — и ринулся в бой. Нет, не очертя голову. Холодно, расчетливо, точно. Мастерски провел обманный выпад, принял контратаку на доспех, ударом сбоку лишил равновесия, шагнул вперед, сбил с ног… И Рихард упал наземь, но его меч остался торчать в смотровой щели кайра. Кровь хлынула из-под шлема, заливая бармицу и нагрудник. Кайр свалился замертво, а Рихард встал на ноги, выдернул меч из трупа и отсалютовал герцогу Эрвину.

— Кулак Светоносца, тьма тебя сожри. Четыре из пяти фамильных приемов Ориджинов! Ты посмеешь сказать, что все еще не узнал меня?!

В рядах северян возникло замешательство. Ни герцог, ни кто-либо другой не решался раскрыть рот. Что уж говорить о мещанах — те даже дышать позабыли. Где-то вдали еще шла высадка десанта, борта лодок скрипели о доски причалов, сапоги гремели по мостовой. Но здесь, на этой улице, стояла кромешная тишь.

Джоакин понимал, на что смотрит. Уже дважды видел такое и не мог ошибиться: это снова — победа Ориджина. Идова правда: число не имеет никакого значения. Хоть один против целой армии. Побеждает воля.

Лед подошел к полковнику Блэкберри и сказал дружелюбно:

— Капитана Моргана я обезоружил вашим фамильным приемом, полковник. Я наблюдал его несколько раз в те годы, когда служил вашим греем, и сумел воспроизвести. В знак старой дружбы окажите любезность: будьте моим секундантом. Я вызываю Эрвина на дуэль.

Блэкберри молчал, пряча лицо под забралом. Теперь все зависело от старого вояки, и он никак не мог решиться.

— Ну же, — усмехнулся Лед, — мы ведь служили вместе! Всю войну за Предметы я прошел рядом с вами. Неужели откажете мне в такой малости?

Полковник глухо кашлянул. Будто в ответ ему из задних рядов снова раздался этот звук — стук меча о щит.

Блэкберри прочистил горло и отчеканил:

— Я не узнаю вас, сударь. Из уважения к вашему мужеству я сохраню вам жизнь. Сложите меч и сдайтесь.

Сильнейшее чувство тревоги пронзило Джоакина. Это неправильно, так быть не должно! «Я сохраню вам жизнь»… Почему полковник, а не Эрвин решает, сохранить ли жизнь Рихарду? Почему кайры атаковали без приказа герцога? Кто-то подал сигнал — двойной удар по щиту. Но не герцог, он ведь щита не носит!

И самое главное: почему они все еще не сдались?!

Рихард смерил полковника взглядом — прикинул, не убить ли прямо сейчас. Нагло повернулся к нему спиной и обратился к шеренге:

— Кайры Первой Зимы! Я — истинный герцог Севера, Рихард Ориджин! Обманутый и преданный собственным младшим братом. Я вызываю его на поединок. Если он откажется сражаться — тогда я просто убью его!

Из задних рядов раздался мрачный скрежещущий голос:

— Мы вас не знаем.

И остальные кайры подхватили эхом:

— Мы вас не знаем!

Рихард задрожал от ярости и сделал шаг к Эрвину.

— Стрелки к бою! — крикнул Блэкберри.

Передняя шеренга кайров расступилась, вторая вскинула арбалеты. Полсотни болтов нацелились в грудь Рихарду.

У Джоакина закружилась голова. Это сон или бред, или чертово наваждение — но не явь! Иксы целятся в Рихарда Ориджина? В легендарного воина, наследника герцога?! Иксы целятся из арбалетов?! Когда, тьма сожри, они носили арбалеты?!

Лед обвел стрелков диким взглядом. Его ярость граничила с безумием, казалось миг — и он кинется в бой против сотни, батальона, всего Севера.

— Не стоит, — сказал полковник. — Мы же убьем вас.

И Джо подумал: какой, к чертям, Блэкберри? Где Сорок Два, Гордон Сью, Манфрид, Шрам? Где все командиры иксов, которых он помнил с дней осады?

— Убьем, — подтвердил Эрвин. — Не нужно геройства.

То были его первые слова за долгое время. И прозвучали они совершенно спокойно, даже как-то скучливо.

Судорога искривила лицо Рихарда. Казалось, он борется с собственным телом: тело рвется в бой, а мозг вопит: «Отставить!» Он поднял меч, опустил. Снова поднял, направил на брата — и выронил на мостовую. Дзинь.

— Благодарю вас, — сказал полковник.

А Рихард произнес тихо и горько, Джо едва разобрал слова:

— У меня письмо от Ионы…

Лед извлек из-за пазухи конверт и подал полковнику Блэкберри.

Тревога Джоакина сменилась горячей надеждой. Откуда-то он знал: письмо — это оружие. Если полковник прочтет его… Неясно, что именно случится, но — нечто очень хорошее.

Блэкберри неловко взял конверт латной рукавицей. Повернулся к герцогу:

— Боюсь, милорд, я не так хорошо знаю почерк леди Ионы. Не взглянете ли вы для проверки?

— Разумеется, — кивнул Эрвин.

Сердце бешено забилось в груди Джо. Боги, это же еще лучше! Если письмо прочтет Эрвин — мы точно одержим победу! Джо не понимал, откуда знал это, но питал абсолютную веру. Письмо зачеркнет все неудачи, письмо — решающий удар!

Герцог Эрвин снял боевые рукавицы и вскрыл конверт. Крупные ладони, уверенные твердые движения. Рванул конверт, выхватил письмо, встряхнул, чтобы лист развернулся. Поднес листок к глазам — почти к самому лицу, будто был слегка близорук. Стал читать, медленно шаря глазами по строчкам…

Лед подался к герцогу, движимый тою же надеждой, что и Джо. Он тоже знал: письмо принесет победу, строки раздавят, уничтожат Эрвина!

Герцог сощурился, потер переносицу, будто не мог разобрать слов.

Затем рассмеялся:

— Вот же придумали, комедианты! Здесь написано, что я поимел сестру. И что мы с ней вместе прикончили Рихарда.

Блэкберри закашлялся.

— Тьма сожри, милорд! Иона написала такое?

— Конечно, нет! Кто-то старался подделать почерк. Хилая попытка, совсем не похоже.

— Почерк — ее! — Взревел Рихард, сам не свой от ненависти. — Как ты можешь! Что ты за…

Джоакин понял ответ в один миг со Льдом.

— Ты… ты не Эрвин!

Лед попятился, шатаясь, как оглушенный.

— Кайры, это же не герцог, не мой брат! Он просто похож! Убейте его!..

— Вы арестованы, — сказал Блэкберри и сделал знак своим людям.

Несколько кайров вышли из строя, чтобы взять Рихарда. Тот даже не пытался схватиться за оружие. Совершенно раздавленный, упал на колени, заложил руки за голову. Латники обступили его.

Скрипучим тоном Рихард произнес:

— Помилуй меня, Светлая… Агата!

На последнем слове голос звякнул спущенной тетивой.

Джоакин Ив Ханна давно ждал этого мига.

Перст Вильгельма взорвался, как вулкан, заливая площадь дождем пламени.

Искра-5

Середина июня 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра, дворец Пера и Меча

Знаешь, откуда берется власть? Не от ума, не от силы и не от самолюбия. Умник станет ученым или министром, силач — воином, самолюбец — богачом. Но правитель — это тот, за кем готовы идти люди. А люди пойдут за тем, в ком есть харизма.

Хочешь, чтобы другие разделили твои цели, сражались за тебя, умирали за тебя? Не убеждай их заумными аргументами, не запугивай силой, не ослепляй притворным блеском. Зажги их души, говори с их сердцами. Заставь их сердца поверить твоему.

Принимай решения душою. Не выбирай то, что умно и выгодно. Не выбирай и то, что вкусно, приятно, роскошно. Выбери то, что — хорошо. Послушай свою душу, она скажет тебе: вот хороший путь. Он может не быть логичным, выгодным, почетным, приятным. Этот путь покажется трудным или кривым, долгим или странным. Но если твоя душа просится туда — то туда и иди. Только тогда ты сможешь увлечь за собой людей.

Харизма есть лишь у тех, кто принимает решения душою.

Так сказал лорд Менсон Луиза, императорский шут. Единственный раз он опустился до прямого и внятного пояснения. Тем более досадно, что Мира все же не поняла толком: что за голос души, как его услышать? Но она не могла ударить в грязь лицом, потому ответила:

— Лорд Менсон, я умею принимать решения.

А он ответил:

— Докажи.

В городе набирало сил религиозное течение. Нищие проповедники, похожие на бродяг, собирали толпы на площадях. С высоты телег или бочек низвергали на головы мещан гневные речи:

— Мир погряз в жадности, похоти и лени! Боги устали от наших бесчинств, они придут положить этому край. Никто не уйдет от ответа! Железною рукой боги покарают всех виновных и установят порядок — суровый, но справедливый!

У образованных людей вся эта пафосная театральщина вызывала только смех. Знать брезгливо обходила сборища черни. Но простой люд внезапно полюбил проповедников. Под «завистью, похотью и ленью» бедные мещане угадывали образы зажравшихся вельмож — и радовались, что те получат по заслугам. А после череды мятежей и войн заманчиво звучала идея: «навести порядок железной рукой». Чернь обильно пополняла собою ряды нового течения.

Представители власти относились к этому двояко. Праматеринский капитул осудил сборища. Верховные матери не применили громкого слова «ересь» — сейчас его были достойны только перстоносцы — но обвинили проповедников в лукавстве и лжи. Серебряный Лис прямо предложил: ввести в город искровые полки и подавить волнения. Роберт Ориджин высказался в том же духе. Но министерство финансов подало неожиданный отчет: сборы налогов возросли. Убоявшись кары божьей, мещане стали платить более исправно. Шериф Фаунтерры также одобрил новое течение: в городе прибавилось порядку, люди задумались о благочестии, меньше крадут и реже дерутся. В итоге представители двух лагерей встали перед императрицей.

— Ваше величество, нужно пресечь бунт в зародыше, — отчеканил генерал. — В трех землях бушуют войны и смуты, вся Империя лишена покоя. В такое время столица должна являть пример законности и порядка!

— Так ведь оно же так и есть! — Возразил шериф. — Эти проповедники как раз и говорят, чтобы все жили по закону. Кто нарушит, мол, — тому кара божья. Люди слушают и боятся, а это ж хорошо! Мелких преступлений стало вдвое меньше, пьяных драк — втрое. Город стал как шелковый платок!

— Затишье перед бурей, — проворчал Серебряный Лис. — Сначала притихли, а потом наслушаются вольнодумства и пойдут куролесить! Подснежники Салема тоже начинали тихо, а чем закончилось?

— Милорд генерал, не нужно тут вот этого! Подснежники начали с убийства барона. А наши-то никого не убили, и даже наоборот, ведут себя очень прилично. Я на каждой площади поставил констеблей — и ни одного свистка не услышал!

Вмешался министр двора:

— Ффсе равно, лучшше разогнать! Я не смотрел на этих бродяжек, но ффсе говорят: они грязные, в лохмотьях и говорят с грубостью. Из таких людей ничто хорошее не выйдет! Если колодец гнилой, то и вода в нем с душком.

Министр финансов предъявил сводки:

— Изволите видеть, сударь, сия вода — не с душком, а с золотым песком. За последнюю неделю мещане погасили пятую часть задолженностей по налогам. Я боялся обратного: с уходом армий лорда-канцлера город обнаглеет и станет платить меньше, как тут приятный сюрприз. Взгляните на цифры!

Министр двора фырчал, как кот, и отталкивал книгу:

— Пффф!..

Мира заинтересовалась, проверила сводки: все верно, уплата налогов возросла.

— Ваше величество не может не видеть: налицо благотворный эффект проповедей.

Только тут в разговор вступила мать Алиса — носительница диадемы и глава агатовского ордена:

— Мы обязаны смотреть вдаль, ваше величество. Нельзя увлечься сиюминутной выгодой и забыть о завтрашнем дне. Эти проповедники не имеют дозволения от Праматеринской Церкви. Стоит ли объяснять опасность положения, которое сложится, если кто угодно станет проповедовать что захочет?

— Святая мать, — ответил шериф, — мы проверили бумаги у этих парней. Они имеют разрешения на проповеди, подписанные епископом Амессином.

— Правою рукой Галларда Альмера, который обвиняется в ереси!

— Но епископ-то Амессин ни в чем не обвиняется. Его-то подпись вполне себе законна.

Забыв о шерифе, мать Алиса обратилась прямиком к владычице:

— Я прошу ваше величество принять предложение генерала и разогнать сборища.

И шут Менсон, все время бывший рядом, навострил уши. Давай-ка, Минерва, вынеси решение!

Размышляя, Мира почесывала жесткую шерстку Брунгильды. Она уже знала от Ворона Короны то, что подтвердил шериф: проповедники действуют с ведома приарха. По этой причине их стоило бы схватить, а их сторонников — разогнать. Но как при Подснежниках, так и теперь Мире не нравилась идея разгона силой. Да и прирост налогов, и убыль мелких преступлений… А впрочем, даже не это главное. «Судить строго, но справедливо, навести порядок твердой рукою» — слова напомнили Мире благословенное время владыки Адриана. Золотые годы порядка и прогресса, крепкая власть, верные и работящие подданные. Проповедники-то на самом деле правы: славно было бы, если б вернулись те годы.

— Мы не станем разгонять толпы, — постановила Минерва. — У проповедников есть законное разрешение за подписью епископа. Есть и священное право, выраженное заповедью: «Позволь иному быть». Прядок в городе не нарушается, а только усиливается. Не вижу причин для применения силы.

— Ваше величество, — нахмурилась мать Алиса, — капитул ведет священную войну против еретиков и бывшего приарха Альмера. Мать Корделия и лорд-канцлер Ориджин рискуют жизнью на полях сражений!

— Я всей душою верю в их скорую победу. Еретики с Перстами будут схвачены, доставлены в столицу и публично казнены. Их судьба послужит уроком всем, кто замышляет недоброе. Но мирная и законная проповедь — не повод для гонений.

Мать Алиса не стала спорить — вероятно, не ощущала за собою всей силы капитула. Мира знала: архиматерь Эллина совсем погрузилась в сумрак, а мать Корделия отбыла в Альмеру, так что капитул, по сути, остался без головы.

Шериф и министр финансов поблагодарили владычицу за верное решение, и все разошлись — кроме дежурных гвардейцев и шута. Менсон приложил ухо к двери, дождался, пока утихнут министерские шаги, и заявил напрямик:

— Если нет ума, собачка не поможет. Хоть гладь, хоть не гладь — в голове не прибавится.

— Ум-то зачем? — Огрызнулась Мира. — Сами сказали: решать надо сердцем!

— Так и сердца не слышу! Где оно? Сееерр-рце!

Менсон нагнулся, чтобы послушать: бьется ли что-то в груди Минервы? Понял, что при этой процедуре ухо его ляжет в совсем неподобающее место. Отдернулся, махнул рукой:

— Решай как знаешь. Дело твое.

Он намылился уходить, и Мира спросила:

— Что вам не нравится? Чем плохо мое решение?

— Ничем.

— Правда?

— Пррравда. Ничем не плохо, ничем не хорошо. Никакое оно. Все равно, что монетку подбросить.

— Что бы вы сделали на моем месте?

Менсон снял с головы колпак и зачем-то потряс перед Мирой.

— Я бы перво-наперво решил для себя главное. Хочу или нет?

— Что — хотите?

— Хочу? Или не хочу? Я-то хотел. А ты?

Еретики в Надежде лишили Бекку Литленд всякого покоя. Третий день она ходила сама не своя, слушала рассеяно, отвечала невпопад, не улыбалась ни одной шутке. Мира вызвала ее на разговор.

— Пожалуйста, расскажи еще раз, чем так плох союз Морана с еретиками?

На этот вопрос Бекка дала ответ быстрый и точный:

— Непобедимостью.

— Пояснишь?

— Шаваны не любят нести потери. Их главная сила — легкая конница, а главная тактика — налететь, обстрелять и отскочить, не получив ответного удара. Имперскую армию спасают от этого прочные доспехи, а также стрелки с длинными луками — они бьют дальше, чем луки шаванов. А теперь вообрази степную конницу с Перстами Вильгельма.

— Персты бьют дальше длинных луков и прожигают доспехи.

— Да. Атаку легкой кавалерии шаванов станет нечем отразить. Они пройдут по центральным землям и выкосят все организованные армии. Потом…

Бекка просто отвела глаза.

— Почему ты думаешь, что Моран поладит с Паулем?

— Он ушел из-под Мелоранжа не солоно хлебавши, не получив ни меня, ни город. Моран жаждет реванша, и, что хуже, жаждут всадники орды. Дай им такое оружие, как Персты, — они ринутся в бой без никаких сомнений.

— И ты думаешь, что можешь это предотвратить?

— Не знаю. Без конца спрашиваю себя, и не нахожу ответа. Я не стала слушать Морана в Мелоранже. Вряд ли теперь он услышит меня. Но шанс-то есть…

Никогда Мира не видела Бекку настолько подавленной. Она принялась утешать:

— Ты не обязана ничего делать. Это вовсе не твоя забота. Есть Ориджин и Церковь Праматерей, они же клялись победить еретиков — пусть и стараются.

— Да, ты права, — ответила Бекка с большой печалью.

— Если меня изберут императрицей, я придумаю, как быть с ордой. А иначе — пускай думает умник, который наденет корону. Не вижу причин упрощать ему жизнь.

— Тоже верно…

— Если корона останется моей, ты, как верный вассал, будешь помогать мне. Но я никогда не прикажу тебе отдаться ненавистному мужчине! Тебе отведена гораздо более важная роль: быть рядом, хвалить меня и вдохновлять на подвиги.

Шутка пропала впустую. Ребекка ответила равнодушно:

— Как прикажешь.

— Тьма! Прошу, отвлекись от этих мыслей! Мир полон рыцарей, офицеров, генералов. Их дело — защищать невинных девушек, вроде нас! А заодно и весь честный люд.

— Истинная правда, так и сказано в вассальной присяге…

— Давай пойдем на прогулку в город! Ты развеешься, очистишь голову.

— Если ты желаешь этого…

Южанка все время отводила глаза. Скверный это был знак.

— Бекка, ты собралась к Морану?

Она долго молчала.

— Не знаю. Все время ищу причин, чтобы не делать этого.

— Это не твоя обязанность. Ты не политик и не воин. Моран — твой враг. Тебя убьют, в конце концов! А если нет, то сделают рабыней!

— Перебрала все эти причины. Ни одна не показалась веской.

— Тьма! Что же тогда веско?! Ты не должна погибнуть! Плевать на Морана и на еретиков. Ты должна жить!

Ребекка покачала головой:

— Ты говоришь, как моя подруга. Но сейчас у тебя вряд ли есть на это право. Прими решение, как владычица.

Решение сердцем, — подумала Мира. В данном случае это очень просто.

— Я велю тебе остаться в Фаунтерре и не рисковать собой. Нарушение приказа буду считать изменой.

Бекка тяжело вздохнула:

— Ваше величество совершает ошибку.

— Это мое право. Исполняй приказ.

После разговора в душе Миры осталась тяжесть. Она видела все иначе, чем южанка. Да Пауль опасен, как и Моран. Но против них Фарвей и Ориджин, оба — опытные люди с большими армиями. Оба понимают опасность легкой конницы, как-то планируют справиться, что-то замышляют. Без Бекки все погибнут, и мир рухнет? Тьма, да это даже звучит смешно! Однако подруга смогла заразить Миру своими страхами. Покой исчез, в душе царила тревога. Мира сказала себе: я сделала, что хотела. В точности по велению сердца. Любопытно, что сказал бы Менсон, если б знал.

Скрипнула дверь черного хода, раздался звон бубенцов. Раздвинув кофейные чашки, шут нагло уселся на столе.

— Минерва, ты, может быть, сейчас гадаешь: что скажет колпак про мое решение? Ну так вот он я, спроси!

— Спросила бы, но то была приватная беседа. Не хочу посвящать в нее вас.

— Х-ха! Ребекка хотела отдаться лошаднику и спасти мир, а ты запретила. Тоже мне, приватность!

— Холодная тьма, как вы узнали?!

— Подслушал.

— В этой комнате нет слуховых окон!

Шут обронил снисходительно:

— Дитя…

— Вы должны сообщить мне, где отдушина.

— Будешь умницей — сообщу.

— Это вопрос безопасности! Не время для шуток!

— Эй, Минерррва… ты хочешь мое мнение или нет?

Она признала:

— Хочу.

Менсон мотнул бородой:

— Не скажу.

— Да тьма вас сожри!

— Ты скажи: нашла ответ?

— Мне осточертели загадки! Какой ответ?!

Менсон взял со стола две кофейные чашки, слил вместе холодную гущу и преспокойно проглотил.

— Бурда… Простой же вопрос, Минерва. Неужели до сих пор не решила: хочешь или не хочешь?

— Да что хочу?!

Он поерзал задом по столу, будто устраиваясь поудобней:

— Сохранить мягкое сиденье под ягодицами.

Мира подняла бровь:

— Странный вопрос, милорд. Кто ж не захочет!

Шут пососал кончик бороды, как бы задумавшись.

— Эээ… ммм… Ну, если так, то хорошо… А то я смотрю: что творит Минерва? Войска не собирает, союзников не ищет, врагов не травит и не режет. Не прогнала болотницу с ее жабами, не придушила генерала-пройдоху, не сговорилась с Кукловодом, чтобы кончил Ориджина, и с кем-то еще — чтобы кончил Кукловода. А что сделала? Купила собачку, приласкала подружку… Я-то думаю: к чему оно?! Теперь-то ясно: Минерва свою власть укрепляет!

Она вспыхнула от стыда. Пожалуй, от ее щек можно было бы зажигать свечи.

— Сударь… У меня есть принципы. Я хочу сохранить корону, но не любой ценой. Я не пойду на преступления. Я не такая, как вы!

— Ага, чистюля, ясно. Благородная, правильная, не как я… Ну, тогда дело понятное: ты за добро и против зла. Ориджин бьет еретиков — ты ему помогаешь от всей души. Сломались у него рельсы — ты сразу, хлоп, ремонт подсуетила. Не хватает ему войск — ты: пожалуйста, милорд, вот вам искровые бездельники. Приарх мутит воду, засылает крикунов — ты их всех, бац, в кутузку, чтоб лишнего не орали. Решила подружка пожертвовать собой на общее благо — ты ей тоже: правильно делаешь, героиня, люблю, езжай. Когда сделаешь дело, спасу тебя от Морана…

Шут небрежно дернул из бороды седой волосок.

— Словом, да, я понял: все у тебя по благородству.

Мира скрипнула зубами. Вдохнула, выдохнула. Вдохнула, выдохнула. Сжала кулачки так, что ногти впились в ладони.

— Я не позволю! — Давясь гневом, она едва цедила слова. — Вы не смеете! Требую извинений!

— Да ну…

— На колени, сударь. Просите прощения.

— Или что?

Мира хлопнула в ладоши. Лазурные гвардейцы были тут как тут.

— К вашим услугам!

Шут едва глянул на них:

— О, обезьяны… И что они сделают? Поколотят меня? Бывало.

От злости Мира едва могла вдохнуть. Глаза сощурились в щелки.

— Голову отрубят? — Бросил шут. — Это да, можно. Что-то новенькое.

Мира зашипела, как змея. Воздух вышел из груди, хватка гнева слегка ослабла. Она сорвалась с места, схватила полупустой кофейник — и опрокинула на голову шуту. Черная гуща залила все лицо, но Мира увидела, как дико округлились его глаза.

Она сказала:

— Теперь слушайте, несчастный. Если ваша жизнь вам не нужна — так и скажите, я заберу ее. А если все-таки дорожите ею — решите что-нибудь. Сердцем.

Шут вытер лицо двумя рукавами, отряхнул гущу с бороды и бровей. Ополоснул пальцы в кувшине с водой, еще раз протер глаза. Снял и отряхнул колпак, надел обратно на голову. И сказал, как ни в чем не бывало:

— Я, значит, вот к чему вел. Когда в Фаунтерру придет Адриан, ты сделаешь или то, или это. Это — или то. Но посередке не отсидишься, не выйдет.

Затем спрыгнул со стола и отвесил короткий поклон, звякнув бубенцами:

— И да, ваше величество, прошу прощения. Чуток перегнул.

В комнате для стратем имелась огромная карта Полариса с сетями рек и дорог, бисером крепостей, жемчугом городов. С помощью гербовых фишек Мира отмечала на ней положение и численность армий всех действующих сил. Генерал Алексис получал отчеты стратегической разведки и делился ими с временной правительницей. Мира перемещала отряды, отслеживая текущее положение. Разноцветные столбики фишек двигались по дорогам и морям, скапливались в армии, вступали с сражения, занимали города.

До сего дня Мира глядела на карту и думала лишь об одном: кто победит на каждом из фронтов? Она видела, как малы силы графа Шейланда в сравнении с двумя столбиками фишек, помеченных нетопырями и медведями. Видела четыре фигурки закатников: они движутся из Сайленса в Уэймар, и, вероятно, успеют раньше нетопырей — но вряд ли что-либо изменят. Видела белые подковы Галларда: хоть и многочисленные, они раскиданы по всей Альмере; пара черных иксов сжирает их одну за другой. А вот целая россыпь подков — орда Степного Огня. Их так много, что сложно отвести глаз. Впрочем, две недели назад их было значительно больше: орда тает, с каждым отчетом несколько шаванских фишек слетает с поля… Победа северян почти не вызывала сомнений. Уэймар вот-вот падет, Галлард Альмера терпит неудачу за неудачей. Скорее всего, триумф Ориджина отнимет у Миры корону, но она так и не нашла честного способа противостоять этому. Удар в спину герцогу означал бы такую степень подлости, которую Мира не простила бы себе. Так что она лишь следила за кампанией и утешалась мыслью: скоро братья Шейланды и Галлард Альмера полетят на Звезду. Когда Сибил Нортвуд разделит их судьбу, Мира будет полностью отмщена. Никто не выживет из тех, кто причинял ей страдания. Стоит ли это потери короны? Вряд ли… но в любом случае, это приятно.

Так думала Мира прежде, и лишь сегодня задалась вопросом: где может быть Адриан? Если он жив, то что замышляет? Одинокая фишка искры непременно будет сбита, если не найдет прикрытия из подков и мечей. Адриан должен обзавестись войском. Какое из них подходит ему?

Ориджины и Нортвуды — очевидные враги, о них нечего и думать.

Заманчивая гора шаванских подков так и просится в руки… Но Адриан разбил орду под Мелоранжем, вряд ли Степной Огонь простит его. Вдобавок, шаваны уважают силу, а в данный момент Адриан очень слаб. Нет, орду ему не заполучить.

Искровые полки… Те, что стоят в Фаунтерре, насквозь пронизаны разведкой северян. Вот полк Уильяма Дейви в Мелоранже буквально просится под руку Адриану. Но если бы бывший владыка появился там, Бекка мне бы рассказала.

Дарквотер отпадает согласно логике: Адриан послал Менсона к Леди-во-Тьме, значит, сам поехал в другое место.

Остаются: шиммерийцы, Надежда и Морис Лабелин. Если Адриан жив, то уже попытался заключить союз с кем-то из названных. С кем же?

Надежда выглядит лучшим вариантом. Фарвей силен и богат, его армии не пострадали в прошлой войне. Родство с Галлардом дает ему возможность маневра (которую Фарвей сейчас успешно применяет). Выходит, Адриан стоит за плечом герцога Надежды?.. Хм. Красиво, логично. Сейчас он придет в Алеридан, подкараулит там Ориджина, уничтожит главного врага — и двинется прямиком на Фаунтерру…

Но есть два возражения. Во-первых, лорд Генри слывет осторожным политиком. В Северную Вспышку почти не поддержал Адриана, хотя владыка имел большие шансы на победу. Поддержит ли теперь, когда Адриан слаб и осужден Палатой?.. Во-вторых, Сердце Света насыщено агентурой. Появись там бывший владыка, о нем бы уже знали Ворон Короны и Серебряный Лис. Марк еще мог бы утаить, но генерал ничего не скрывает от меня.

Если не Фарвей, то — Лабелин? Не потому ли он отказал мне в союзе, что уже сговорился с Адрианом? Но армия Южного Пути сильно ослаблена войной, еще и разделена надвое: половина в Грейсе, вторая — в Шиммери. Адриан и Лабелин не смогут захватить трон такими маленькими силами. Батальон Роберта Ориджина наверняка отразит их атаку.

Остаются шиммерийцы. При Северной Вспышке они были верными союзниками Адриана. Их армия, конечно, уступает агатовской, зато шиммерийцы имеют огромный флот. Корабли — это свобода маневра, быстрота движения, возможность внезапной атаки. А что еще нужно для захвата столицы?

Отлично, думаем дальше. Допустим, Адриан послал Менсона за помощью в Дарквотер, а сам двинулся в Шиммери. Болотная королева отказала шуту: цели ордена для нее важнее. Менсон угодил под суд. А чего добился Адриан на юге? Очевидно, он не встретил ни короля, ни принца: первый оказался в паломничестве, второй — в Фаунтерре. С кем мог договориться Адриан? Шиммерийский Совет Пяти: коли Первый в отъезде, есть Второй. Где можно найти Второго из Пяти? Там же, где мог оказаться и сам король: в Обители-у-Бездны! Значит, с немалой вероятностью, Адриан подался к Бездонному Провалу. Что ждало его в монастыре, о чем он договорился со Вторым — я не могу узнать. Зато известно одно: туда же, охотясь за очами, пришел корпус Магды Лабелин. Значит…

Помогая себе крепким кофе, Мира несколько раз проверила цепи размышлений. Учла косвенные доводы — например, такой: Адриан надолго исчез из виду, это можно объяснить долгим путешествием на Юг и трудностями, вызванными нападением Магды. Или другое: в Пентаго, около Провала, имеются огромные склады очей; Адриан мог рассчитывать захватить их и применить против Ориджина. Или третье: в столице любой из земель он попался бы агентам Великих Домов. Но Пентаго — маленький город, а Обитель-у-Бездны — уединенная крепость; там и там Адриан мог появиться незаметно для лордов.

По всему выходит… нет, дайте проверить еще раз… да, все правильно, так и есть. Скорее всего, Адриан побывал в Обители-у-Бездны и ушел оттуда с войском Магды Лабелин — в качестве либо полководца, либо пленника. Если он в плену, то, конечно, будет продан Ориджину в обмен на столицу Южного Пути. Если же Адриан — полководец, то придет в Фаунтерру с армией Лабелинов, вооруженной искровым оружием. И тогда…

Но ход размышлений прервал внезапный вопрос: почему только теперь? Три недели я знаю, что Адриан жив. Почему только сейчас задумалась о том, где он?! Я должна была сразу начать искать его — почему же не стала?! В первую ночь была слишком сбита с толку, все навалилось вместе, оглушило. Во вторую — злилась на него: Адриан исчез, бросил меня наедине с Ориджином и всеми тяготами власти. Но затем успокоилась, гнев утих, Ориджин ушел воевать, ничто больше не отвлекало — а я так и не вернулась к главному вопросу. Почему? Что скрываю от себя?

Я не хочу терять корону. Это отнюдь не тайна. Менсон прав: никто не захотел бы!

Но в Палате я без колебаний отреклась в пользу Адриана. Когда же изменила мнение? Почему?

Ориджин как-то повлиял на это. Интриган и плут, я не хочу видеть его на престоле. Но так уж вышло: он воюет на правильной стороне. Ориджин делает то, что должно быть сделано.

С другой сторон, я. Полгода пробыла императрицей. Не безупречной, не блестящей, но кое-что сумела, кой-чего добилась. За полгода из куклы стала правительницей, с которой считаются. Мне жаль терять это. Идовски жаль, если по правде. Но не настолько жаль, чтобы пойти на подлость.

И, наконец, есть Адриан — истинный законный владыка, благородный человек. Он вел прекрасные реформы, заботился о людях, строил светлое будущее для всех. Но затем допустил массовый мятеж, озлобил феодалов и затеял войну, в которой был разбит. Он исчез на полгода, бросив Империю в хаосе и смуте. А теперь вернется, чтобы атаковать Фаунтерру и начать новый виток гражданской войны. Адриан был великим правителем — возможно, лучшим со времен Юлианы. Мне следовало бы вернуть ему престол — но во что это обойдется? Сколько тысяч погибнет в новых битвах? Сколько голов слетит с плеч, если Адриан снова станет владыкой?..

И вот ответ, теперь уже очевидный: я просто боюсь. Боюсь решать и отвечать за свой выбор. Мне страшно знать, где Адриан и что замышляет; страшно собирать войска и строить свои планы. Страшно думать об Итане и понимать: любое мое решение будет стоить жизни тысячам итанов! Тьма сожри всех претендентов на трон, а меня — первой из них! Я не хочу носить на голове корону, с которой капает кровь. И не хочу уйти с грузом из кучи трупов на моей совести.

Хочу не быть тем, кто решает. Великие лорды, прошу вас: решите вместо меня! Умоляю! Ну, пожалуйста!..

Тьфу. Тряпка ты, Минерва.

Ребекка Литленд не выглядела удивленной, когда лазурные гвардейцы нашли ее среди ночи. Она выглядела пьяной.

— Последовала примеру в-вашего величества… Вы так мудры, владычица: это действ-ввительно помогает! Н-никаких вот этих сомнений, хорошо на душе…

Язык южанки заплетался, но не слишком сильно. К счастью, она сохранила способность мыслить.

— Леди Ребекка, — сказала Минерва, — я отменяю свой приказ оставаться в Фаунтерре. Вы вольны покинуть дворец.

— Ч-чудесно! Пойду в кабак…

— Более того, — продолжила Минерва, — я приказываю как можно скорее отправиться в Рей-Рой и вступить в переговоры со Степным Огнем.

Брови Бекки полезли на лоб. Владычица повторила приказ, чеканя каждое слово. Южанка потрясла головой, силясь согнать пелену хмеля.

— Вы… ты передумала?

— Я поняла свою ошибку. Ты знала, как нужно поступить, а я помешала тебе. Так сделай же то, что следует.

После долгой паузы Бекка сказала:

— Благодарю тебя.

— Добавлю кое-что. После того, как переговоры состоятся, клянусь сделать все, чтобы защитить тебя. Если Моран возьмет тебя в плен, я пошлю людей, чтобы вызволить. Если Моран решит продать тебя как рабыню — выкуплю любой ценой.

— Он может меня убить, — ответила Бекка совершенно трезво.

Итан, — подумала Минерва, — еще один Итан. Тяжелое, мучительное, страшное решение. И единственно правильное. Другого нет.

— В этом случае я исполню любое твое завещание. Весь мир узнает, что ты погибла, пытаясь его спасти.

Южанка… улыбнулась в ответ. Так, будто тяжесть упала с ее плеч.

— Спасибо, Мира. Я очень ждала твоей поддержки.

За завтраком Менсон словно почуял что-то.

— Минерррва! Ночью творила, да? Вычудила этакое?

— Приняла решение. И на очереди второе.

— Расскажешь, да? Расскажешь, расскажешь?

— Как только пойму, что мне нужно ваше одобрение. Это будет не сегодня.

Она составила два документа, а затем вызвала двух человек. Ворон Короны выглядел заинтригованным. Инжи Прайс поник, едва заметил главу тайной стражи.

— Таки отдашь меня песьей морде… Что ж, кроха, твое право. Жаль, но ничего не попишешь. Такая моя судьба…

Мира подала Ворону документ:

— Это императорское помилование Инжи Прайсу по прозвищу Парочка. Копии направлены в секретариат и верховный суд. Инжи Прайс освобождается от судебного преследования и возвращает все права, присущие вольному человеку.

Глаза обоих мужчин полезли на лоб. Первым нашелся Ворон:

— Благодарю, ваше величество. Мое личное спасибо вам за это решение. Я обещал Прайсу свободу, но не смог сдержать слово. Теперь моя совесть будет чиста.

Парочка ухмыльнулся:

— Чистая совесть у пса из тайной стражи? Ну уж!..

Затем отбил земной поклон Минерве:

— Спасибо, деточка. Большая у тебя душа, золотое сердце. Век не забуду!

— Рада слышать. Имею к вам три пожелания, вот первое: ваше величество. Мне так привычнее.

— Хорошо, ваше величество. Отчего нет!

— Второе. Предлагаю вам удочерить Крошку Джи. Вряд ли какой-либо судья удовлетворил бы ваше ходатайство, потому я составила бумагу. Здесь мое поручительство за вас, как за будущего отца Крошки. С этим вы не встретите никаких препятствий.

— Боги… Ваше величество, что произошло? Сама Глория-Заступница вселилась в вас, не иначе!

— Крошка Джи находится в хорошем пансионе, здесь записан его адрес. Вы можете видеть ее в любое время, но советую оставить ее там до конца учебы. Это хорошее заведение, и полная оплата внесена за все четыре курса.

На Парочку смешно было смотреть: казалось, все волосы встали торчком, даже усы.

— Ваше величество, чем и благодарить-то? Я ж не имею ничего!

— Отблагодарите меня следующим образом. Подумайте до завтра и решите твердо, готовы ли расстаться с вашим ремеслом. Если готовы — поклянитесь и крепко держите слово. А если желаете продолжать — идите ко мне на службу.

— Уффф… Тут вы правы, это надо обмозговать! О службе-то я вовсе забыл. Последними-то неделями я больше продумывал путь на Звезду: со всеми поворотами да перекрестками. Хотя какие там перекрестки — летишь себе напрямик… А тут оказалось, задержусь еще под луной! Спасибо, ваше величество, буду думать!

Его проводили на выход, а Марк задержался по просьбе Миры.

— За мной остался долг. Хочу снова увидеть Итана, отведите меня. Только на сей раз — днем.

Ворон почесал шею:

— Ваше величество… Вероятно, вы хотите сделать добро, да только я не уверен, что Итан обрадуется. Скверно ему будет — показаться вам в таком плачевном виде.

— Это так. Однако я должна увидеть его и принести извинения. Долгое время я не ценила преданности Итана. Он должен узнать, что я была неправа.

— И снова — благодарю, ваше величество. Вот только вечерним поездом я отбываю в Арден. Поступили сведения, которые нужно проверить лично…

— Значит, мы поторопимся. Поедем к Итану прямо сейчас.

Стрела-7

1 июня 1775 г. от Сошествия

(после известия о смерти леди Ионы)

Фаунтерра, дворец Пера и Меча

Был полдень вторых бессонных суток. Усталость не просто взяла свое — она сожрала Эрвина без остатка, с потрохами. Несмотря на горе и гнев, и жажду мщения, он знал, что скоро неминуемо уснет. Прямо в кабинете, за столом, над картой колесных и рельсовых дорог Полариса.

Вот тогда ему доложили о гостях: Леди-во-Тьме и Франциск-Илиане. Два старых интригана, с которыми сложно справиться и на свежую голову, а уж в нынешнем состоянии… С другой стороны, отказав им, Эрвин завалится в постель, а проснувшись — займется отправкой войск в Уэймар. Новая возможность для беседы появится через сутки. Такое промедление обидит южан, и нет сил на расчеты, во что выльется обида. Выходит, принять их — меньшее из зол. Эрвин велел впустить гостей.

Что отрадно: вместе с магистрами пришел отец Давид. От самого присутствия этого священника стало легче на душе. Он излучал простое человеческое сочувствие, без подтекстов.

— Рад видеть вас, — сказал Эрвин всем троим, хотя имел в виду лишь Давида.

Как старшая по возрасту и рангу, Леди-во-Тьме повела разговор:

— Милорд Эрвин, прежде всего хочу выразить вам глубокие соболезнования. Я скорблю о вашей утрате и разделяю горе. Понимаю, что беседа о политике может быть мучительна и неуместна. Если это так, скажите слово, и мы оставим вас в покое.

— Благодарю, ваше величество. Буду рад обсудить дела прямо сейчас, ибо они не терпят отлагательств.

— Мудрое решение, милорд. — Королева заговорила жестче, больше не тратясь на сопереживание. — Боюсь, что в последнее время вы проявили себя слабым политиком. Мне жаль начинать с критики, но не видится иного логичного пути для нашей беседы. С мастерством опытного драматурга вы провели последнее заседание Палаты. Сумели оглушить лордов сразу двумя пугающими открытиями: Адриан жив, а Кукловод нанес удар. Несомненно, гражданская война губительна, а Кукловод мерзок, и лорды потянулись к вам — как к средству от двух этих бед. Но плачевно то, что вы никогда не выращивали цветов. Вы посеяли прекрасное семя, совсем не подготовив почву, чем обрекли растение на гибель в черствой земле. Вы не заключили ни одного действительно прочного союза, построенного на брачных узах либо на общей цели. Никого не посвятили в свои планы, в результате чего даже самые близкие ощущают вкус недоверия. Дали лордам голосовать чувствами, не разумом, — а чувства мимолетны. Кукловод будет уничтожен, Адриан схвачен, страхи угаснут — тогда заговорит разум и скажет лордам: «Герцог обхитрил нас! Он опасен, нужно от него избавиться!» Едва вы исполните свою роль меча против еретиков, Палата сделает все, чтобы удалить вас от власти.

Она сделала паузу, и Эрвин кивнул, не выразив ни протеста, ни досады.

— Выпущенная стрела больше не нужна лучнику. Я признаю ваши доводы, королева. Мой план был недальновиден.

— Отрадно слышать, милорд. Меж тем, семя легло в почву и пока еще не погибло. Я и мой друг Франциск-Илиан способны помочь вырастить цветок. В наших силах улучшить ваш план, сделать более надежным и довести до исполнения.

— О чем вы говорите?

— Голосование в Палате отложено до дня победы над Кукловодом, каковая несомненно свершится. После победы вы будете ожидать наград и оваций, но с горечью обнаружите враждебный заговор. Многие лорды войдут в коалицию, центром которой станет, вероятно, герцог Фарвей. Их целью будет устранение вас как политической силы. Предъявив любую формальную претензию, лорды изберут на трон иного претендента, а вас попытаются удалить из Палаты и даже из Фаунтерры. Под любым предлогом, хотя бы за покушение на их свободу, предпринятое вчера, когда вы заперли двери Палаты.

— Я это осознаю, — Эрвин ощутил раздражение. — Что предлагает ваше величество?

Вместо Леди-во-Тьме заговорил Франциск-Илиан. Нить беседы изящно перешла из рук в руки — без намека, без запинки, по одному только чувству своевременности. Магистры успели отменно сработаться друг с другом.

— Милорд, моя соратница вела речь о будущем, но во всей полноте оно известно лишь богам. Я лучше скажу о настоящем. Высокие лорды ныне растеряны и оглушены новостями. Они легко примкнут к тому, кто проявит спокойствие и рассудительность. Мы с ее величеством возьмем на себя этот труд. Прежде, чем кто-либо построит коалицию против вас, мы употребим свое влияние на то, чтобы создать союз в вашу пользу. Я сообщу лордам веру в то, что ваше дело угодно богам. Мы убедим Палату в том, что вы, надев корону, станете править справедливо и разумно, учитывая интересы всех земель.

Не скрывая холода, Эрвин спросил:

— И что я буду должен вам за эту неоценимую услугу?

Пророк мягко улыбнулся:

— Простите нам давешнюю провокацию в поезде. Тогда требовался эксперимент, чтобы составить ясное мнение о вас; сейчас положение иное. Мы ждем лишь того, что и сделал бы честный человек на вашем месте: уничтожьте Кукловода и еретиков, верните все похищенные Предметы Династии. А кроме того, принесите дань уважения нашему ордену, чье существование больше не составляет для вас тайны.

— В чем должно выразиться мое уважение?

— На стороне Кукловода сражается один… — король помедлил, — особенный воин. Вы можете знать его под разными именами. Быть может, для вас он — узник Уэймара либо Натаниэль, либо Пауль. В любом случае, вы понимаете, о ком идет речь. Этот человек нужен нам.

— Живым, — уточнила Леди-во-Тьме.

— Живым, — кивнул Франциск-Илиан.

— Какие-либо еще условия?

Пророк качнул головой:

— Вы знаете, милорд, что в моем королевстве действует армия Южного Пути, вооруженная крадеными у нас же очами. Отчасти я питаю благодарность к леди Магде Лабелин: она послужила тою внешней угрозой, что сплотила меня с сыном. Между мною и Гектором больше нет разногласий, мы намерены остановить агрессию путевцев. Будем рады, милорд, если вы дадите нам в помощь хотя бы один батальон, имеющий опыт борьбы против искрового оружия. Я не называю это своим условием: полагаю, вы и сами заинтересованы в том, чтобы леди Магда не вернулась в Южный Путь с новою искровой армией.

— Итак, ваше величество желает один мой батальон и требует одного слугу Кукловода, верно?

— Весьма точно сказано, милорд.

— Ожидаете ли вы каких-либо услуг позднее, в мирное время?

— Мы ожидаем, милорд, что ваша совесть подскажет верный путь. Если когда-либо наш орден совершит недостойные действия, вы не станете нам потакать. Но если кто-то другой попытается настроить мир против нас, вы не спустите и ему.

— Мы желаем дружбы с вами, — добавила Леди-во-Тьме. — Подлинной дружбы, без хитрости и лукавства.

— И в качестве начала дружбы вы заставите лордов избрать меня императором?

— Вернее будет сказать — убедим.

Эрвин скрестил руки на груди. Этот жест вместе с чернотой одеяния и бледностью лица, вероятно, выдал его настроение. Ну и пускай, нет смысла скрывать.

— Простите, ваше величество, я этого не хочу.

Повисла пауза. Он сумел удивить обоих магистров.

— Милорд не желает нашей дружбы? — уточнила Леди-во-Тьме.

— Вчера ваше величество убедили Палату отсрочить голосование. Сегодня вы предлагаете мне помощь при будущем голосовании, которая не потребовалась бы, если б не ваши действия. Нет, я не считаю ваш поступок лукавством, ибо вы совершенно правы: вчера мое избрание пошло бы во вред и Поларису, и мне самому. Боги жестоко покарали меня за властолюбие. Этой ночью я дал зарок: никогда больше не позволю жажде власти влиять на мои решения.

Леди-во-Тьме склонила голову:

— Благородный обет, милорд. Надеюсь, вы принимаете в расчет, что ваш зарок не мешает мне и его величеству создать коалицию в Палате. Отрекаясь от нашей дружбы вы, вполне вероятно, отдаете одному из нас корону.

— Если так решит Палата, я подчинюсь. Поймите правильно: я принимаю вашу дружбу, мне лишь не хочется, чтобы она выражалась в интригах.

— Какое проявление дружбы порадует вас?

— Честность.

Он умолк, будто сказал достаточно. Но магистры также молчали, не поняв намека и ожидая продолжения.

Герцог спросил:

— Какова цель тайного ордена?

В кромешной тишине оба — и Леди-во-Тьме, и Франциск-Илиан — повернулись к Давиду. Они могли бы сказать: какого черта, Давид?! Ты обязан был убедить герцога, что никакой тайны нет! Изобразить парой мазков размытый, туманный, светлый путь — мировой прогресс, достижения науки. Без тебя герцог не знал бы ни о каких тайных целях!

— Ваша светлость знает, — сказал Давид герцогу, — что мы не можем ответить по двум веским причинам. Мы давали клятву хранить тайну, а кроме того…

— Знаю, знаю, мой утлый разум не может объять величия ваших целей, — северянин дернул уголком рта. В менее печальный день это, видимо, была бы саркастичная ухмылка. — Но я не претендую на понимание глубин. Назовите лишь фактическую часть, которую можно увидеть и пощупать. Если я не пойму всей метафизики вашего древа, то хоть увижу плод, зреющий на верхней ветке.

— И без этого, милорд…

— Вы хотите, чтобы я поймал Пауля. Не сомневаюсь, он послужит вашей цели. А я не готов вести вас к целям, которых не знаю.

Леди-во-Тьме подняла ладонь, призывая всех молчать. Откинув назад голову, обратив незрячие глаза к потолку, она размышляла минуту, вторую.

И сказала:

— Мы должны долететь до Звезды.

Эрвин присмотрелся к Давиду и королю — и ни в ком не заметил удивления.

— Это правда?.. — переспросил он, и Леди-во-Тьме только пожала плечами.

Эрвин уточнил:

— Долететь до Звезды — и все? Так просто?

— Мы не считаем эту задачу простой.

— Но говорят, один мастер в Лаэме построил небесный корабль. Садитесь в него и летите!..

— Корабль может подняться лишь на милю. Вычисления показывают, что Звезда, по меньшей мере, в тысячу раз дальше.

— Тогда постройте судно больше и мощнее.

— Небесный корабль мастера Гортензия летит по воздуху, подобно тому, как морской галеон идет по воде. Из трудов Праотца Эвриана мы знаем, что в зазоре между витками вселенской спирали никакого воздуха нет. Подлунный мир покрыт тонким слоем живительного газа, словно одеялом. Стоит взлететь выше двадцати миль, как воздух исчезнет, и человек задохнется, а небесный корабль рухнет вниз. Именно потому мы не проявили интереса к изобретению Гортензия, хотя и знаем о нем давно.

— Возможно, следует применить птиц? Сделать упряжку из сотни орлов…

— Птицы также опираются на воздух и не смогут лететь без него.

Северянин покачал головой.

— Похоже, действительно, задача не из легких… Постойте, Праматерь Мириам могла летать на крыльях! Так вот зачем нужна первокровь! Вы научитесь говорить с Предметами, наденете на спину Крылья Мириам и…

— Боюсь, это также бесполезно. Темноокая Праматерь никогда не взлетала выше облаков, и причина тому очевидна. Поднявшись туда, где нет воздуха, Мириам погибла бы от удушья. Нужен целый корабль, несущий большой запас газа для дыхания, а также воды и пищи, поскольку путешествие будет долгим.

— Что же вы намерены делать?

— Есть причины верить, что с развитием науки и техники люди изобретут такой способ полета, который не отталкивается от воздуха и не использует силу Предметов. Мы поощряем любое движение науки, которое может привести к нужному открытию.

— То есть, вы просто надеетесь?

Франциск-Илиан с грустной улыбкой перенял инициативу:

— Милорд, вам следует помнить: орден существует уже семнадцать веков. Что, кроме надежды и веры, может прожить столь долгий срок?

— Неужели адепты ордена лишь молятся и верят? Вы же совершаете и реальные действия!

— Конечно. Ориентирами на нашем пути служат некоторые подсказки, оставленные в книгах Праотцов и Праматерей. Мы знаем, что истинный способ полета связан с секретом мерцающих Предметов, а также — с электромагнетизмом и тою силой, что поворачивает стрелку компаса. Кроме того, встречались и намеки на свойства пара, выходящего из носа чайника, но это кажется некою насмешкой. Первые две версии видятся нам более перспективными, на них мы и сосредоточили свои усилия. И искровые двигатели, и созданная не так давно волна — плоды усилий тех ученых, которым покровительствовал орден. К сожалению, эти ценные открытия не приблизили нас к таинству полета.

После горькой бессонной ночи мысли ворочались с трудом. Эрвину стоило больших усилий — уложить в голове все, сказанное королевой. Однако следовало продолжить расспрос: такая откровенная беседа может и не повториться.

— Насколько я знаю, ваш орден посвятил усилия изучению Предметов. Он достиг немалых успехов: по меньшей мере, научился подделывать Предметы, что никому прежде не удавалось. И, конечно, вы слышали об исчезновении форта в Запределье. Ответьте мне: какой Предмет способен совершить такое?

После долгой паузы заговорила Леди-во-Тьме:

— Милорд, вы ставите сложные вопросы. Точного ответа мы не знаем. Нам удалось восстановить научный труд Праотца Эвриана, запрещенный Праматерью Янмэй. В нем идет речь о пространстве и времени, и о том, как Священные Предметы взаимодействуют с этими субстанциями. В частности, упоминается устройство под названием «деконструктор». По словам Эвриана, оно способно удалить любой Священный Предмет из пространства подлунного мира.

— Удалить из пространства?..

— Уничтожить, — подсказал Давид.

— Предметы неуничтожимы!

— Орудиями смертных — да. Но деконструктор — божественный инструмент. Предметы появляются на свет в полости Дара, как во чреве роженицы. Подобным образом они и гибнут, забирая с собой в небытие фрагмент нашего мира.

Эрвин сжал пальцами ноющие виски.

— Погодите, дайте время понять. Выходит, разрушились Предметы в форте, а сам форт исчез с ними заодно? Гибель Предмета захватывает все, что вокруг него?

— Вероятно, да. Точный ответ известен лишь Праотцам.

— Это сделано Предметом по имени Деконструктор?

— Эвриан называет деконструктор не Предметом, а устройством. Возможно, это механизм, состоящий из нескольких Предметов.

— Абсолют?!

— Не исключено.

— Тьма сожри! Кукловод способен уничтожать Предметы? Но нет, Абсолют же до сих пор не собран…

Франциск-Илиан кашлянул.

— В другой познавательной книге — «Божественной механике» Праотца Кристена — говорится о связи пространства и времени. Упоминаются Предметы, способные менять скорость течения времени. Применив такой Предмет, вы будете проживать, например, одну минуту за то время, пока в остальном мире проходит год.

— Минута… год… простите, ваше величество, я потерял любимую сестру и не спал всю ночь. Мой разум далек от остроты. Объясните проще, если можете.

— Ваша правда, милорд, это сложно. Я провел годы, постигая сию науку. Скажу так: возможно, деконструктор может действовать сквозь толщу времени. Кукловод соберет свой Абсолют, например, в июле сего года. Но выстрелом назад сквозь ткань времен он уничтожит Предметы, лежавшие в форте прошлой осенью.

— Тьма! Зачем ему это?..

— Возможно, чтобы подарить себе уверенность. Дать знать себе тогдашнему, что у него все получится и Абсолют будет собран.

Эрвин отчаялся. Махнув рукой, повернулся к Давиду:

— Отче, ваши магистры нарочно говорят так сложно, чтобы я не понял ни слова?

— Простите, милорд. Мы сразу предупредили, что наука будет сложна. Кроме того, мы сами не уверены в точности сведений. Возможно, Абсолют Кукловода и есть деконструктор, а может быть, нет. Мы же не располагаем чертежами ни того, ни другого устройства.

— Но у Кукловода должен быть деконструктор, раз он уничтожил Предметы!

— Строго говоря, и это не факт. Эвриан писал, что мерцающие Предметы способны к самопроизвольной деконструкции. Если в форте имелось несколько мерцающих Предметов, и их по какой-либо причине свалили в одну кучу, деконструкция могла случиться сама собою.

— Прежде вы говорили, что лишь устройство может разрушить Предмет. А теперь — что они разрушаются сами? Моя семья девятьсот лет владеет Предметами — и ни один не уничтожился!

— Это происходит только с мерцающими Предметами, и только если собрать в одном месте большую их массу — скажем, десять или двадцать фунтов. Да и тогда деконструкция случится не обязательно, а лишь с некоторой вероятностью.

— Уфф… Знаете, с каждым вашим ответом туман все прибывает. Пожалуй, мне лучше прекратить расспросы, пока я еще понимаю хоть что-нибудь.

— Верное решение, — сказала Леди-во-Тьме с едва заметной сухостью. — Довольно на сегодня.

— Боюсь, что нет, ваше величество. Есть и другая, не менее важная тема. Вам известно, где Адриан?

— Нет, милорд, — ответила королева чуть быстрее, чем обычно.

— Но что-то вы о нем знаете, не правда ли? Раз уж Менсон посетил вас, то не мог обойтись без рассказа.

— В Нэн-Клере лорд Менсон изложил все, что позднее повторил в зале суда. А также от имени Адриана попросил моей помощи для возвращения на трон. Просил быть готовой и оказать содействие, когда Адриан придет в Фаунтерру. Когда это случится, и откуда явится Адриан — Менсон не знал.

Эрвин усмехнулся, наперед зная ответ:

— И вы намерены помочь ему?

— Мы питаем сомнения, что Адриан принесет пользу Империи Полари и нашему ордену. Жаль сил выращивать древо, которое не даст плодов.

После паузы королева осведомилась:

— Теперь вы удовлетворены, милорд?

— Пожалуй, да… — и сердце забилось от неожиданной мысли: — Постойте, еще один вопрос! Самый важный!

— Странно, что вы не начали с него. Но прошу.

— Когда вы доберетесь до Звезды, то… встретите души умерших? Сможете поговорить с ними?..

Леди-во-Тьме услышала надежду в голосе герцога и мрачно качнула головой:

— Милорд, именно этого поворота беседы я надеялась избежать. Сейчас вы подумали о том, что сможете встретить на Звезде покойных сестру и брата, и одно это стоит любых усилий. Но следующей мыслью явится догадка, будто я выдумала все, чтобы сыграть на ваших чувствах, и вы возненавидите наш орден. Дабы не допустить этого, скажу горькую правду. Когда-нибудь адепты ордена доберутся до Звезды. Возможно, они встретят там покойные души, и вашу леди-сестру в их числе. Но ничтожен шанс того, что успех придет на нашем веку. Вряд ли вы при жизни увидите спелый плод древа — ибо даже цветок еще не распустился на той ветви.

Эрвин поднялся с места, подошел к окну и долго смотрел во двор, пряча лицо от магистров. Наконец, сказал:

— Я признаю достойной вашу цель и принимаю вашу дружбу. Вы получите мой батальон, а также Пауля — если сумею взять его живьем.

— Благодарим вас, — ответили король и королева.

— Я хотел бы, — продолжил Эрвин, — чтобы отец Давид сопровождал меня в походе. Я получу возможность задать новые вопросы, если они появятся, и связаться с вами, если потребуется.

— Мы хотели предложить то же самое. Давид, не откажетесь ли вы от роли спутника милорда?

— Почту за честь, — поклонился священник.

А Леди-во-Тьме сказала:

— Позвольте предложить вам еще одного помощника. Попросите часовых впустить нашего человека, который ожидает в коридоре.

Эрвин отдал приказ. Кайры ввели высокого парня в плаще с капюшоном. Его сутулость, худоба, посадка головы, манера движений показались Эрвину удивительно знакомыми. Леди-во-Тьме дважды хлопнула в ладоши. Парень скинул капюшон — и Эрвин увидел себя. Серые глаза, агатовские скулы, тонкие нервные губы, насмешливые морщинки у нижних век…

— Идова тьма! Кто вы такой?

— Разве не узнаете? Эрвин София Джессика рода Агаты, герцог Ориджин.

Голос отличался, но был достаточно похож, чтобы запутать всех, кроме ближайших знакомых.

— Перед вами жало криболы, мастер перевоплощения, — сказала Леди-во-Тьме. — Если захотите, наедине он назовет вам свое истинное имя. Но разумней будет, если вы и ваши вассалы привыкнете звать его Эрвином.

— Я должен понять это как угрозу? В случае чего вы убьете меня и замените двойником? Пора бы усвоить: шантаж не действует против Ориджинов!

— Милорд, вы неправы. Как раз напротив, мы хотим помочь. У вас по меньшей мере два серьезных врага, а значит, пригодится способность быть одновременно в двух местах. Жало криболы обеспечит это. Если нужда в нем исчезнет — отдайте приказ, и он тотчас скинет вашу личину.

Эрвин обошел двойника, разглядывая со всех сторон. Да, вблизи подделка становилась очевидной. Черты жала криболы были грубее агатовских; пальцы коротки и мясисты; на носу — горбинка, которой нет у Эрвина. Любой прим-вассал распознает подмену. Но тот, кто видел Эрвина нечасто… или давно с ним не встречался, как Рихард…

— Благодарю, королева. Принимаю ваш дар. Мастер… хм… Эрвин, я буду рад познакомить вас с моим отцом — точнее, с вашим. Лорд Десмонд понаблюдает за вами несколько дней и внесет необходимые поправки в ваш сценический образ.

— Прекрасная мысль. Я так соскучился по нашему лорду-отцу!

— Пойдем к нему сразу по окончании беседы.

Эрвин повернулся к магистрам с немым вопросом: все ли сказано?

Франциск-Илиан произнес неторопливо и весомо, как на суде:

— Сказано было много, и я позволю себе повторить главное. Кукловод причинил вам тяжкую боль, но вы должны понимать: он вторичен. Натаниэль — либо Пауль, если угодно — во много раз опасней братьев Шейланд. Мы имеем основания не считать его человеком. По нашей версии, Пауль прибыл с иных витков вселенской спирали, а может, и из царства Темного Идо. Он гений вычислений и мастер боя. Он может убить человека, сказав одно слово. Пяти минут ему хватает, чтобы прочесть книгу от корки до корки и запомнить каждую строку. Он способен рассчитать в уме все, что угодно: от маршрута корабля до поведения людей. Наконец, в жилах его течет первокровь, а значит, он может создавать приспешников, просто уколов себе палец.

Эрвин усмехнулся:

— Надо полагать, именно ради последнего свойства вы и хотите получить его живьем.

Пророк развел руками:

— Не скрою, мы будем рады источнику первокрови, но главная причина в ином. Мы просим взять Пауля живым, поскольку не верим, что его можно убить.

20–21 июня 1775 г. от Сошествия

Герцогство Альмера, окрестности Флисса

План был очень изящен. Красивее всех прочих, что придумал Эрвин для этой кампании.

С одной стороны, имелся старший брат. Эрвин заподозрил истинную личность Льда, едва услышал описания резни в трактире Баклеров. После бойни в гробнице сомнений не осталось. Но каким образом Кукловод сумел так настроить Рихарда против семьи? Применил Ульянину Пыль или обещал могущество Предметов, или взбудоражил в душе Рихарда какие-то старые обиды?.. В конечном итоге, это не столь важно. Весомо другое: бригада привезет в Уэймар не только Персты, но и Рихарда. Что даст Кукловоду заманчивую возможность: убить младшего из братьев Ориджин и подчинить батальоны кайров старшему. Не просто одолеть северян, а превратить в свое орудие. Эрвин думал: как этому помешать?

Во-первых, поставить во главе войска такого полководца, чью власть Рихарду будет сложно оспорить. Такой человек есть: великий лорд Десмонд Герда Ленор. Отец окреп достаточно, чтобы встать на ноги и надеть доспехи. Иронично: это случилось благодаря зелью Мартина Шейланда.

Во-вторых, собрать вымпельный батальон из кайров, преданных отцу и не слишком уважающих моего братца. Для этой цели годятся все бывалые служаки, кто помнит Десмонда блестящим триумфатором, а Рихарда — зеленым сопляком. Командир батальона — просто идеален: полковник Блэкберри, бывший наставник Рихарда. Уж он-то прекрасно знает, как много в ученике дешевой спеси и как мало ума. А Рихард-то будет считать, что Блэкберри на его стороне! Забава, да и только.

И в-третьих, как бы ни болела душа при мыслях об Ионе, нельзя ехать в Уэймар самому. Иона станет орудием шантажа, с помощью которого Виттор оттянет дату штурма. Тем временем подоспеет бригада, Рихард явится прямиком в лагерь и вызовет меня на поединок. И тут — о, славные традиции Севера! — придется взять меч и сражаться. С предсказуемым результатом. Так что ехать в Уэймар нельзя, но в то же время — очень желательно. Мое присутствие спровоцирует Рихарда на глупость, появится шанс его поймать. С помощью новых и почти бескорыстных друзей это противоречие успешно разрешилось.

Но дальше возникла трудность: диверсия на рельсах сорвала переброску армии в Альмеру. Имея двадцать тысяч вассальных мечей, пришлось вести войну силами одного батальона. Даже обидно, тьма сожри! У меня сильнейшая армия мира — почему же в каждой битве численное превосходство на стороне врага?! Хоть бы разок напасть на кого-нибудь слабого, не сушить мозги хитростями, а просто взять и задавить числом… Ну да ладно, пускай. Даже эту трудность удалось обратить во благо. «Покинуть» Альмеру и «бежать» в Уэймар — прекрасное решение, поскольку Галлард поверил в него! Логично же: армии нет, воевать нечем — отчего не уйти? И святая мать Корделия с батальоном северян, лишенным полководца, становится лакомой приманкой. Галлард Альмера покидает Эвергард и мчится к Флиссу, чтобы своими руками взять этот приз. Тем временем четыреста кайров из отцовского войска высаживаются в Альмере, невидимые для противника. На севере герцогства полно лесов и холмов — есть где укрыться от лишних глаз. А вражеская разведка слишком занята рекой Бэк и «святым воинством» Корделии.

Некоторую сложность создала доброта Гордона Сью. Решив погасить огонь, он на день задержался в Бобровом лесу. Если бы Галлард успел атаковать его в ходе пожаротушения, то победил бы без труда. Но приарх еще был у Эвергарда, а вильгельминцы в лесу не опустились до подлости. Следует, кстати, отблагодарить их за это. По меньшей мере, оказать достойную помощь раненым монахам.

Дальше, казалось, все идет, как по маслу. Гордон Сью первым подступил к Флиссу — и сделал вид, что готовит штурм, а сам выбрал позицию для обороны. Барон Айсвинд проел ему плешь за нарушение моего приказа, но Гордон исполнил приказ в точности, просто барон о том не знал. Вторым подошел Галлард — и, конечно, атаковал наш батальон. И кайры, и рыцари Эрроубэка сражались отменно. Если б не баллисты из города, у них даже был бы шанс на победу… А третьим подошел я с пятью сотнями отцовских кайров, чтобы ударить в спину Галларду и взять его в плен. Вот тут случилось непредвиденное: откуда-то возник недобитый блэкморский полк! По всем расчетам этот огрызок должен был уйти в Вороново Перо — зализывать раны. Однако он возник на подходе к Флиссу, буквально у нас перед носом. У блэкморцев не имелось тяжелой кавалерии; они измучились в двухдневном марше, пока мы отдыхали в засаде. Они должны были проиграть бой — и проиграли, но задержали нас достаточно, чтобы Галлард скрылся за стенами Флисса! Мы разбили блэкморцев и зашли приарху в тыл, но он уже был готов. Убедившись в опасности, отозвал свои войска и отступил в город.

И вот результат: одержав блестящую победу, герцог Ориджин вынужден выслушивать упреки.

— Милорд, вы меня разочаровали. Я дала вам полное благословение Церкви. Повлияла на благонравную графиню Дэйнайт, чтобы ее войско не спешило на фронт. Послужила приманкой для Галларда. Я сделала все, что в моих силах!

Слова Корделии звучали весьма укоризненно, что, в принципе, можно было понять. Она побывала в гуще сражения, где монашке явно не место. Даже сутана ульянинки испачкана кровью и сажей. Однако это не повод отчитывать победителя!

— Святая мать, я разбил врага, превосходящего нас втрое.

— Неважно, милорд. Еретик жив и свободен. И скоро объединится с другим еретиком!

— Галлард разгромлен. Он потерял Алеридан — а значит, и казну. Лишился пехоты, лучников, обозов. Сохранил только тысячу перепуганных рыцарей. Он не представляет опасности!

— Тьма сожри! — Корделия выплюнула ругательство и тут же дернула рукой, будто хотела ударить себя по губам. — Главная опасность Галларда — не в мечах и копьях. Идет война идеологий, битва вер! Галлард — знамя еретической веры. Пока свободен, он смущает умы. Он — символ того, что можно красть Предметы, жечь людей Перстами, нарушать законы священного писания, и сохранить не только жизнь, но и власть! Если такое позволяет себе лидер Праотцовской Церкви — то чего мы можем требовать от простых прихожан?!

— Святая мать, — процедил Эрвин, — я — полководец. Вероятно, лучший на свете. Имея один батальон и две недели времени, я разбил герцога Альмера. Назовите еще одного стратега, способного на такое! И не требуйте от меня идеологии, это — ваша забота!

— Неужели?! Вы, герцог Ориджин, первым заговорили о ереси! Вы обвинили императора еще тогда, когда капитул сном-духом не ведал ни о каких Перстах! Это вы затеяли поход против еретиков, так не стройте из себя тупого вояку. Война вер — прежде всего ваша война, затем уж моя!

Эрвин покраснел, опустив взгляд.

— Святая мать… Галлард непременно будет пойман.

— Когда?! Через месяц? Через год? — Корделия обвела жестом гранитные стены Флисса. — Каждый его день на свободе — это новые сотни последователей! Он владеет искусством проповеди, умеет вести за собой людей, вызывать преданность. А сейчас он на стороне Кукловода, и каждое слово с его уст будет звучать в пользу еретиков! Дайте ему год — и Галлард убедит весь Поларис, что жечь людей Перстами — хорошее дело!

Отец Давид провел всю провел в лекарском фургоне. Не желая наблюдать сражение, вызвался помогать раненым, что и делал с полным усердием. Сейчас он впервые подошел к герцогу — и как раз успел вовремя, чтобы услышать спор. Точно гончая, которая вместо дичи нюхом чует теологические диспуты.

— Святая мать, позвольте мне вставить слово.

Давид имел ранг странствующего проповедника — весьма низкий в иерархии Церкви. Мать Корделия, носительница диадемы, могла вовсе не обращать на него внимания. Но Давид обладал завидным талантом: говорить так, чтобы слушали все, от пастуха до герцога.

— Да, отче.

— Я не имел сомнительного удовольствия наблюдать битву, но кое-что узнал от воинов. Галлард Альмера управлял войском при помощи говорящего Предмета. На его стягах красовались лики Праотцов.

— Верно. К чему вы ведете?

— Бывший приарх вступил в бой как воин Великого Вильгельма. Он во всеуслышание назвал себя орудием Праотцов — и проиграл битву. Если мы обнародуем сей факт, он подорвет репутацию Галларда.

Мать Корделия резко мотнула головой:

— Ни в коем случае! Нельзя противопоставлять Вильгельма Светлой Агате! Война между сторонниками Праматерей и Праотцов — худшее, что можно придумать!

— Прошу прощения, святая мать, я выразился недостаточно ясно. Конечно, Великий Вильгельм не бился на стороне Галларда, ибо невозможна война между Праотцами и Праматерями. Отметим такой нюанс: Галлард сказал, что сражается за Вильгельма, и призвал Праотца на помощь. А Праотец не помог ему, о чем свидетельствует поражение. Будь Галлард святым воином, каким себя называет, Праотец наверняка не дал бы ему проиграть.

Корделия нахмурила брови, размышляя.

— Галлард — лже-рыцарь Вильгельма, притворный святой… Праотец отвернулся от него, оскорбленный ересью и обманом… Благодарю, отче. Я предложу капитулу эту трактовку.

Эрвин с ехидством обратился к монашке:

— А теперь скажете мне хоть одно доброе слово?

Корделия махнула рукой в сторону Флисса:

— Этот город должен быть взят, милорд. Хочу увидеть еретика в кандалах.

Все прочее, что произошло в тот день, тоже не усилило радости победы. Собственно, к вечеру от радости осталось только желание напиться.

Сначала оказали помощь раненым — и своим, и чужим. Оба лазарета сразу переполнились. Две дюжины бойцов оказались настолько плохи, что лекари не стали тратить на них время. Шестеро из этих несчастных были иксами, герцог и святая мать оказали им последнюю честь: Корделия прочла: «Пошли мне холодный свет», Эрвин нанес удары милосердия. Он лично не участвовал в последнем бою, так что нынче от его руки пали только северяне. Преданные ему и хорошо знакомые с дней осады дворца.

Затем собрали мертвые тела и сосчитали потери. Пуще всех досталось Манфриду и Лидским Волкам. Из людей Манфрида погибла половина, включая самого командира. Из двухсот Лидских Волков в строю осталось шестьдесят. Их посвятили в иксы и объединили в одну роту с выжившими воинами Манфрида, капитан Хайдер Лид стал командиром этого подразделения. Рота Шрама понесла умеренные потери, а Гордон Сью и барон Айсвинд сохранили почти всех бойцов. Зато из рыцарей полковника Дольфа выбыла почти половина. Таким образом, даже вместе с подкреплением, которое привел Эрвин, набирался лишь один полнокровный кавалерийский батальон.

Ганта Гроза хорошо помог Гордону — считай, совершил подвиг. Однако его выдумка стоила северному войску шестисот лошадей. Большая часть из них были не боевыми, а тягловыми, так что теперь Эрвин остался без обоза. А в походе на Запад без провианта никак не обойтись.

Да и сам поход теперь оказался под вопросом. Галлард заперся во Флиссе. Стоит уйти от городских стен — он вырвется и нанесет удар в спину. Для штурма не хватает сил, для осады — времени. А Корделия беснуется: требую взять еретика!

Наконец, очень недурно было бы получить весточку от отца: как прошла высадка в Уэймаре, чего просит Кукловод за жизнь Ионы? Но все голубятни Флисса — в руках приарха. Отцу некуда послать письмо для сына.

— Как же я ненавижу такие ситуации! — Пожаловался Эрвин альтессе. — Сколько ни побеждай, а становится только хуже. После каждой битвы — совещания о том, как выбраться из дыры, в которую мы угодили на сей раз. Единственный раз был — в Солтауне. Я взял город, меня вкусно накормили, напоили вином и подарили девушку. Хочу обратно туда!

Альтесса резонно отметила:

— Только офицерам не говори о своих бедах. Особенно — кайру Манфриду, по которому будешь служить отходную.

Эрвин признал ее правоту и в самых спокойных словах обрисовал офицерам положение. Он даже постарался подбодрить их сообщением о том, сколько трофеев и пленных захвачено. Впрочем, сложности были ясны и без подсказок.

— М-да, — выронил Джемис и потеребил Стрельца. Пес имел весьма выразительный вид: вся морда в крови, аж до ушей.

Хайдер Лид в который раз показал всем гаротту и предложил: проникнем во Флисс, по-тихому придушим Галларда. Благо, у нас множество пленных. Можно вернуть часть из них и под этим предлогом заслать диверсанта.

Корделии не было на совещании, но Эрвин и так знал: она решительно против убийства. Кроме того, почти нет шансов, что диверсант сможет подобраться к приарху.

Гордон Сью чуть не падал от усталости, но сохранял бравый вид:

— Ваша светлость, один враг повержен! От войска приарха остались клочки, нам они не угроза. Поплывем в Уэймар и покончим с Кукловодом!

Нет, этого нельзя было сделать. По причинам, о которых Эрвин думал ранее, а также потому, что Галлард тогда вернется в Алеридан и быстро соберет новое войско. Ему хватает и денег, и поддержки среди монахов.

Шрам, потомок пиратов, снова предложил морской десант:

— Милорд желает попасть к шаванам в Рейс? Не вижу препятствий. У вас же есть восемь кораблей, с которыми пришло подкрепление. Отберите четыре сотни лучших воинов и идите в степь морским путем!

Он изобразил на карте маршрут:

— Глядите: на юго-запад по Дымной Дали, а потом вниз по Холливелу, почти до самого Рей-Роя. Кажется, что далеко, но в озере ветер будет попутным, а на реке поможет течение. Четыре дня — и окажемся на месте!

Курт Айсвинд поддержал:

— Шрам дело говорит. Батальоны графа Лиллидея как раз подходят к Бэку. Пошлите ему птицу в замок Эрроубэка, пусть Лиллидей перебросит войска поездом к Юлианину мосту. Там мы с ними и встретимся.

Теперь и Джемис оживился:

— Верно, милорд. Кайры моего отца — прекрасные воины, они пригодятся при встрече со Степным Огнем.

— Мы идем не воевать с шаванами, а договариваться.

— Тем более, лишние мечи не повредят.

Ганта Гроза почесал шею — так делают степняки, когда желают высказаться на совете. Но на него не обратили внимания, так что ганта прикрикнул:

— Эй, волчары, сказать хочу!

— Слушаем вас, — кивнул Эрвин.

— Вот что, Ориджин. Мы с тобой говорили давеча. Решили: если ты завоюешь Альмеру, то я приведу Степного Огня на твою сторону. Теперь я смотрю вокруг — и как-то не вижу, чтобы Альмера была твоей. Алеридан и Флисс под приархом, про Блэкмор я вообще молчу. Сколько ты ни крошишь белых рыцарей — откуда-то все время выползают новые, точно мыши-полевки. Сколько б вы ни кричали «славу Агате», Альмера — не твоя.

Среди кайров поднялся ропот, и ганта повысил голос:

— Тихо, лысые хвосты, я не закончил! Наш уговор не исполнился, и я мог бы соскочить. Но вот что себе думаю: ты недурно сражался, Ориджин. Трижды всыпал альмерцам под хвост, и всякий раз выходило красиво. Большинство твоих врагов свалились в пыль, а большинство твоих друзей — пируют за этим столом. Если так ты справился, имея тысячу всадников, то что сумеешь с десятью полками?

Эрвин только пожал плечами. Ганта Гроза окончил речь:

— Я считаю, ты — достойный союзник. Отдай нам все деньги Шейландских банков и город Уэймар на разграбление — и я приведу орду под твое знамя.

— Благодарю вас, ганта, — ответил Эрвин. — Скажу, что и вы недурно проявили себя в последнем бою. Не припомню, чтобы кто-нибудь еще сумел провести атаку тягловым скотом! Так что я подтверждаю наш договор и обещаю сынам Степи все золото банков Дома Шейланд. Но касательно города Уэймара, не могу поручиться, что десант моего отца многое оставит от него. Могу возместить эту потерю несколькими Предметами из достояния Виттора Шейланда.

Гроза тут же потребовал все достояние. Джемис ответил, что двух Предметов лошадникам хватит с головой. Эрвин оборвал спор:

— Точное число Предметов мы обсудим по итогам войны. Я ведь не знаю наперед, какую пользу принесет орда. Может случиться, что мы прикончим Кукловода еще до того, как Степной Огонь придет в Уэймар.

Гроза согласился и пожал руку герцога.

— Теперь, Ориджин, седлай свои корабли, как предложил пират. Шустро поплывем в Рей-Рой и уладим дело.

Эрвин мрачно усмехнулся:

— Нельзя.

— Это почему?

— Наше войско, как видите, мало. Если я увезу половину, вторая не удержит Галларда во Флиссе. Уйти частью сил — подписать приговор тем, кто останется.

Кайры принялись в один голос возражать: никак нет, милорд, удержим, справимся, и не с таким справлялись. Но бравый хор быстро утих — последняя кровавая битва слишком свежа была в памяти.

— Я не поеду один, только вместе с Орижином, — сказал Гроза. — В Степи союзы заключают лично — вождь с вождем.

— Я это понимаю, — ответил Эрвин.

— Лысые хвосты! И что мы будем делать?

— Представьте, ганта: не знаю.

В шатер вошел с докладом боец полевой разведки. Сказал несколько слов своему командиру — барону Айсвинду. Тот помрачнел и сообщил во всеуслышание:

— Господа, такая новость: Фарвеи идут. Замечены в пяти милях отсюда.

— Сколько?

— Один полк. Отборный, леонгардский. Милорд… прикажете готовиться к бою?

Граф Эдгар Флейм, властитель Леонгарда, держал при себе крысу. Крупная и безнадежно черная, наделенная длиннющим змеистым хвостом, она восседала на плече графа — как попугай у пиратского капитана. Не желая скучать без дела, крыса то поднюхивала шею хозяина, то пожевывала воротник, то принималась царапать мундир когтями. У всякого, кто видел ее, она вызывала одну реакцию: сами собою вспоминались моровые кладбища. Крыса звалась Хартли, граф Флейм считал ее своим другом и советником. Хартли обладала удивительной способностью: если кто-либо в ее присутствии излагал план или замысел, она прекращала возню и внимательно слушала, изредка подергивая носом. Когда рассказ приходил к концу, граф трогал крысу за шею и спрашивал:

— Как думаешь, выйдет из этого что-нибудь?

Хартли совершала движение головой: изредка вверх-вниз, что означало «да», гораздо чаще — из стороны в сторону. В большинстве случаев граф соглашался с решением крысы. Иногда он говорил:

— Эх, если б ты была с моим отцом… И если б ему хватило ума спросить совета…

Чтобы глубже понять эту сцену, стоит обратиться в прошлое.

В середине восемнадцатого века жил на свете лорд по имени Джонас Керолайн Мэй рода Елены, герцог Лайтхарт. Он правил всем герцогством Надежда и лично владел двумя крупнейшими городами: могучей цитаделью Сердце Света, процветающим портом Леонгард. От каждой унции золота, добытой в Надежде, герцог получал четверть, а золота в Надежде добывалось ровно столько же, как во всех остальных землях, вместе взятых. Герцог брал свое и налогами с торговли: две быстрых реки товаров текли через Надежду — с юга на север, с запада на восток. Герцог держал опытное войско в десять тысяч мечей. Его солдаты ездили на лошадях, купленных в Степи за бесценок, и питались мясом ягнят, приобретенных там же. Если вожди Степи отказывались торговать либо поднимали цены, герцог шел войной за Холливел и силою брал столько скота, сколько хотел. А когда герцог захотел кусок земель Альмеры — он взял и его, и в великих ратных трудах альмерцы вернули только часть захваченного. Два старших сына герцога блистали при дворе владыки: один заседал в Палате, другой служил гвардейским капитаном. Третьего сына герцог женил на дочери своего сильнейшего вассала, чтобы гарантировать крепкий мир внутри Надежды. Возможно, богатством Джонас Лайтхарт уступал шиммерийскому королю Франциск-Илиану; вероятно, в военной силе он отставал от герцога северян. Но по сумме военного, финансового и политического влияния лишь один человек на свете опережал Джонаса: владыка Телуриан.

Вряд ли то была зависть. Герцог Лайтхарт слыл человеком широкой души и не тратил себя на низкие чувства. Скорее, вот в чем дело: герцог достиг столь ослепительных высот, что ему стало нечего больше желать. А человеку его нрава трудно жить без цели, и он нашел одну, достойную себя: завещать внукам корону Империи Полари. Кроме трех сыновей, у герцога имелась дочь. Блистая красой, манерами, остроумием, девушка была самою завидной невестой своего времени. Вот только ее кровь… Императоры часто женились на янмэянках, неохотно — на внучках Софьи и Агаты, и никогда — на леди рода Елены. Владыка Телуриан взял в жены болотницу Ингрид — скользкую, как змея, и столь же ядовитую, зато рожденную от крови Янмэй. Герцог Джонас избрал обходной путь.

Брат императора Менсон не был скован традициями и мог выбрать невесту по велению сердца. Герцог познакомил Менсона с дочерью, и она очаровала его в первой же беседе. Менсон без труда вызвал ответные чувства. Он был — бесстрашный морской волк, воплощенная харизма, идовская удаль. На их свадьбе гости твердили, как один: столь славной пары еще не носила земля!

А позже герцог подбросил несколько намеков, и Менсон ответил на них примерно так, как масло отвечает огню. Не было ни тени колебаний: Телуриан, этот хмурый зануда, должен уйти на Звезду; трон будет принадлежать достойным — Менсону и дочери герцога. Джонас Лайтхарт включил в заговор двух старших сыновей, ведь оба служили при дворе и были весьма полезны. Но младший сын остался не у дел: он излишне крепко верил в рыцарские идеалы и, следовательно, для интриг не годился. Также не посвятили в замыслы и дочь: отчаянно любя Менсона, она измучилась бы тревогой.

Дальнейшее многократно изложено в мемуарах и пересказано в научных трудах, нет никакого смысла повторяться. Злосчастный заговор рухнул, участники предстали перед судом. Герцог Джонас Лайтхарт не был арестован сразу: он находился в Сердце Света, куда не дотягивалась рука владыки. Но под стражей оказались два старших сына и красавица-дочь. Владыка Телуриан обещал им свободу в том случае, если герцог Джонас приедет в Фаунтерру один, без десяти тысяч верных мечей. Герцог знал, что идет на смерть, но мог ли поступить иначе?.. Он приехал в столицу и сдался — и владыка обманул его. Джонас Лайтхарт умер на плахе вместе с двумя сыновьями, а перед тем узнал, что и дочь отправлена на казнь — но в другое место, где ее тело никогда не будет найдено. На допросах герцог клялся: дочь не знала ничего! Владыка предпочел не поверить.

По решению суда дом Лайтхарт лишился власти над Надеждой. Император хотел назначить нового правителя, но тут возникла трудность. Столицу Надежды — Сердце Света — населяли гордые мужественные люди, закаленные во многих лишениях. Они не признали бы над собою иной власти, кроме герцога Лайтхарта либо одного из первых его вассалов: графов Флейма и Фарвея. Флейм был сильнее, Фарвей — хитрее. Император предпочел бы Флейма, вот только зятем ему приходился третий сын герцога Лайтхарта — тот единственный, что избежал суда. Флейм, стало быть, родич предателей…

Император Телуриан не марал свои уста подобными речами. Для этого дела имелся при дворе хорек — третий секретарь. Он сказал графу Флейму в приватной беседе:

— Милорд, его величество думает пожаловать вам титул герцога. Но его величество желает получить доказательство вашей преданности. Весомое доказательство, вы понимаете, милорд?..

Граф Флейм заявил при дворе во всеуслышание, что осуждает преступления сюзерена и проклинает день, когда принес ему присягу. Но граф не выполнил желание владыки, хотя и понял намек.

Его конкурент — граф Фарвей — принес на прием к императору тугой кошель золота.

— В знак своего почтения я вручаю вашему величеству дар!

Фарвей опустился на колено, развязал кошель и подал владыке… один-единственный эфес. Остальные крепко завязал и повесил себе на пояс.

— Милорд?.. — повел бровью владыка.

— Мой дар вашему величеству — честность. Я финансист и представляю себе бюджет дома Лайтхарт. Этот эфес — та доля налогов, что изменники платили вам, а кошель — то, что они оставляли себе.

— При вас будет иначе?

Фарвей сдернул кошель и подал императору, но прежде сунул в него руку, зачерпнул горсть монет и пересыпал в свой карман.

— Честность, ваше величество. Не буду лгать, что останусь бедняком.

Месяцем позже он получил Сердце Света и титул герцога. Мало кто верил, что Фарвей продержится больше года: он имел только три тысячи воинов и не вызывал особого уважения вассалов, а соседи — и Альмера, и Рейс — мечтали отомстить Надежде за былые обиды. Однако Генри Фарвей протянул целых двадцать лет, вырос от графа средней руки до истинно великого лорда, побратался со всеми южными землями и ни разу не вступил в войну, которую мог проиграть.

Но эта история — не о графах-конкурентах или злополучных заговорщиках, и даже не о леди Лайтхарт, невинно осужденной. Интерес представляет младший сын герцога — Эдгар.

В семье Лайтхарт сложилось так, как часто бывает у дворян: первый сын — гордость родителей, второй — их любимчик, третий — паршивая овца. Независимо от личных качеств детей, сам порядок рождения располагает к такому. На первенца возлагают надежды, его растят в строгости и закаляют, как лучшую сталь. Когда второй сын появляется на свет, наследник уже имеется, вассалы спокойны, родители расслаблены и могут позволить себе побаловать младенца. Но третий несет с собой проблему: куда его пристроить? Первый сын станет лордом, второй — представителем в Палате, дочери выйдут замуж… А третий сын — зачем он? Только угроза первым двум: того и гляди, затеет интригу ради наследства.

С малых лет ощущая себя обузой, Эдгар делал все, чтобы порадовать отца. Изучал стратегию, священное писание, политику, финансы. Учился сражаться, скакать верхом, вести переговоры, писать стихи. Вечно рвался помогать родителям, не гнушался даже секретарской работы. Любые взгляды и мнения о том, как вырасти достойным дворянином, Эдгар воплощал в жизнь. Отец одобрительно хлопал его по плечу:

— Молодец. Я рад твоим успехам.

Но отец не старался вложить в слова мало-мальское чувство — ведь он был герцогом, его слова звучали весомо и сами по себе, без эмоций. С каждым разговором сын все крепче убеждался в своей бесполезности.

В конце концов Эдгару нашли применение: его женили на дочке графа Флейма, тем самым укрепив вассальную верность. Эдгар уехал из Сердца Света в Леонгард, где жена родила ему двоих детей. Крошки-младенцы дали Эдгару опору: с их помощью он впервые ощутил себя нужным. Расцвел, возмужал, хотел наведаться в Сердце Света и, наконец, наладить отношения с отцом, как тут…

Эдгар Лайтхарт не знал о подготовке заговора. Новость открылась ему следующим образом. Однажды он проснулся от оглушительного трехголосого плача. Ринулся на звук и увидел жену, которая рыдала вместе с двумя детьми. Кормилица металась, не зная, как и в каком порядке утешать господ.

— Погиб… Все кончено… — разрывалась жена.

Эдгар заметил в ее руке смятое письмо, отнял и стал читать без особого трепета. Раз жена так убивается, значит, там сказано о смерти ее родича. Должно быть, граф Флейм погиб на рыцарском турнире — имел он склонность к этой рискованной забаве. Эдгар уважал тестя, но не то, чтобы сильно любил. Погиб — и погиб, земля пухом… Можно представить себе потрясение Эдгара: письмо отнюдь не касалось жены. Его собственные братья во главе с отцом устроили заговор против владыки — и попались! Суд еще предстоит, но вердикт не вызывает сомнений. Герцог Джонас Лайтхарт шлет сыну последнюю весточку. Просит прощения, говорит о своей любви, сожалеет, что так редко выражал ее прежде. Герцог умоляет последнего сына стать хранителем имени и традиций славного…

В глазах Эдгара темнело и плыло. А жена голосила сквозь слезы:

— Тебя тоже заберут!.. Тебя отнимут у меня!..

— Нет, — вынужден был возразить Эдгар.

— Все погибло! Я останусь одна…

— Да нет же!

— Как ты можешь знать?.. Император придет за тобой… Святые боги, что станет с нашими малышами? А со мною?!

Эдгар уставился на нее, пораженный. Хотел сказать: ты хоть понимаешь, что случилось? Моя семья — вся моя семья! — обречена на смерть! Из одного и того же письма я узнал об отцовской любви — и его гибели. Вместо наследника великого лорда я стал одиноким презренным изгоем. И ты думаешь, что именно в эту минуту я должен успокаивать тебя?!

Он не имел сил на столь длинную речь, потому сказал кратко:

— Дурная ты курица…

Затем обнял жену и принялся утешать.

С того дня — стоит ли удивляться — жизнь лорда Эдгара пошла под откос. Император отнял Сердце Света и окрестные владения, дом Лайтхарт сохранил лишь один город: Леонгард. Налоги с добычи золота отошли Фарвею. Торговый путь с востока на запад развалился с потерей Сердца Света. Путь с севера на юг оскудел: корабли Короны и Лабелинов теперь заходили на стоянку в порты Литленда. Десять отцовских батальонов явились к Эдгару, чтобы служить верой и правдой, но денег едва хватало на один. То были отличные бойцы, закаленные ветераны. Чуть не плача, Эдгар распустил восемь батальонов, сохранив только два лучших. И даже это войско настолько истощило его казну, что экономить пришлось на всем, вплоть до пищи. Трижды в день на стол подавалась рыба, а в Леонгарде дешевле рыбы — только морская вода. О гостях и приемах пришлось забыть, впрочем, никто и не рвался в гости к сыну изменника. В довершение списка потерь, Эдгар Лайтхарт лишился имени.

Его тесть — граф Флейм — нанес Эдгару визит и сообщил:

— Суд не нашел улик против тебя, но владыка не прочь заполучить твою голову. Его желание не так сильно, чтобы начать войну, однако… Мне предлагали тебя убить. Если б я это сделал, то стал бы герцогом Надежды.

— Вы — достойный человек, милорд. Жаль, мне нечем отблагодарить вас, кроме слов.

— Я не ищу благодарности, а хочу помочь. Возможно, за год-другой Телуриан забудет о тебе, если перестанет слышать твое имя. Также хорошо будет, если дети получат другую фамилию. Потому предлагаю вот что…

Граф Флейм протянул Эдгару дарственную. Фамилия «Флейм» шла от названия крохотной речушки, впадавшей в Бэк. Давний предок графа намыл в этом ручье немного золотого песка, на который купил коня и доспехи, чтобы вступить на военную службу. Когда он выслужил себе титул и основал дворянский род, то взял имя в честь счастливого ручья. Теперь граф подарил зятю верхнюю половину речушки Флейм. Таким образом, Эдгар Лайтхарт смог с полным правом назваться фамилией тестя и передать ее детям.

Спустя годы Сомерсет и Нексия Флеймы отправились в столицу, поступили в пансион владычицы Ингрид, были приняты в свете и даже при дворе. Часть придворных все же болтала об их родстве с Джонасом Лайтхартом — но не настолько много, чтобы отравить им жизнь.

Сам же граф Эдгар остался в Леонгарде. Он вел жизнь мизантропа, становясь все мрачнее год от года, презирая людей (в особенности, оптимистов), хмурясь от любых новостей (особенно от тех, что звучали радостно). Кроме вечного поиска денег, он предавался лишь одному занятию: без конца тренировал свои последние батальоны, доводил до бритвенной остроты сей осколок отцовского меча. Болезненное наслаждение дарили Эдгару мысли о том, что, скорее всего, это блестящее войско никогда не вступит в бой.

А вот что касается Хартли.

Граф Эдгар приобрел ее уже в годы владыки Адриана. Моряк-фольтиец продавал крысу в порту, щедро нахваливая:

— Самый научный крыс! Лучший советчик! Даешь вопрос — имеешь ответ!

Не речи матроса привлекли графа, а внешность крысы. Черный угрюмый одинокий зверек напомнил Эдгару его самого. Еще и имя: Хартли — словно уродливая анаграмма от Лайтхарт. Граф купил крысу, а парой месяцев позже оценил ее талант.

Дочь Эдгара, Нексия, вступила в связь с отпрыском Ориджинов. Глуповатая жена Эдгара на сей раз сказала нечто разумное: предложила использовать связь. Через младшего Ориджина можно сдружиться со старшим. Заручиться поддержкой кайров, с их помощью вышибить Фарвеев из Сердца Света, вернуть пускай не титул, но хотя бы родовое гнездо…

— Как думаешь, Хартли, получится? — спросил граф, перебирая пальцами черную шерстку.

«Нет», — покачала головою крыса. Граф переспросил, она настояла на своем. Эдгар Флейм отметил ее мудрость и с тех пор не раз обращался с вопросом. Почти всегда он получал разумный совет — такой, какого в глубине души ожидал.

Что следует знать о Хартли: на ее шейке имеется шрам — след от давнего поединка. При вертикальном движении головы шрам раздражается и причиняет боль. Ответ «да» мучителен для Хартли, потому на подавляющее большинство вопросов она отвечает: «нет».

Июньским утром, неожиданно пасмурным, в укрепленный лагерь северян въехал крохотный отряд из четырех человек. Его командир был одет в сиреневый плащ, наподобие воинов-пустынников; на плече темным пятном выделялась крыса. Знаменосец держал в руках желтый вымпел переговоров, адъютант имел два снаряженных искровых самострела. Четвертым всадником была женщина в шляпке с густой вуалью, она держала поперек седла продолговатый бумажный сверток.

У герцогского шатра послов встретили кайры и потребовали, чтобы адъютант разрядил самострелы. Командир отряда отмахнулся:

— Не нужно этого, я войду один.

Оставив спутников снаружи, он вступил в шатер Эрвина Ориджина.

Граф Леонгарда и герцог Первой Зимы были знакомы, но их отношения вернее всего назвать натянутыми. Такие обычно и складываются, когда один спит с дочкой другого без малейших планов на свадьбу.

Эрвин пожал руку Эдгару и выразил надежду, что им не придется сегодня же встретиться на поле боя. Граф Флейм ответил тем же. Кайр Джемис налил кофе обоим, и полководцы приступили к переговорам.

— Я не хочу ходить вокруг да около, — начал Флейм с такой усталостью в голосе, будто это он, а не Эрвин, провел три сражения за неделю. — Герцог Фарвей наделил меня своим голосом, и я просто скажу все, что нужно. Прежде всего: мы контролируем Алеридан.

Эрвин едва не поперхнулся кофием, альтесса похлопала его по спине.

— Каким образом?!

— Мы вошли в город силами пяти полков, встретили там один батальон приарха. Позвали командира батальона на переговоры и высказали некоторые соображения. Командир не разделил наших взглядов. Мы предложили ему сложить оружие. После недолгих раздумий он согласился.

Эрвин откашлялся.

— Допустим.

— Как вы понимаете, милорд, мы удерживаем перекресток путей с юга на север и с востока на запад. Без нашего позволения ваши войска не пройдут в Степь. Кроме того, мне велено сказать следующее: если мы не достигнем соглашения, я вас атакую.

Эрвин ответил с ухмылкой:

— А мне, граф, ничего не велено, так что я отвечу по собственному желанию. Если нападете, то получите чертей точно так же, как три предыдущих армии. Я не хочу расстраивать Нексию, потому прикажу поймать вас, граф, живьем. А ваши солдаты или сбегут, или подохнут.

Эдгар Флейм уныло погладил крысу.

— Герцог, я лишь передал слова Фарвея. Я не желаю битвы с вами, да и Фарвей не хочет вражды. Он надеется, что вы примете его предложение.

— Какое же?

— Вселенский собор заподозрил Галларда Альмера в ереси. Приарх дал ответ не словами, а оружием. Он даже попытался захватить в плен носительницу диадемы. Очевидно, капитул не простит такого и приговорит Галларда к смерти. Когда Галлард будет казнен, останутся два претендента на власть в Альмере: его вдова Лаура и малолетний племянник Альберт. Просьба Фарвея к вам, милорд: поддержите претензии леди Лауры.

— Дорогой, выпей кофе, — посоветовала Тревога.

Эрвин хлебнул.

— И сьешь конфетку.

— Здесь нет конфет.

— Есть сыр. Возьми кусок побольше и жуй с умным видом. Получишь время обдумать эту наглость.

Эрвин бросил в рот кусок сыра. (Запах взволновал Хартли, и граф угостил ее лакомством.) Наглость — слабое слово, тут требуется что-нибудь покрепче. Власть Блистательной Династии всегда держалась на том, что главные силы Великих Домов уравновешивали друг друга: Север враждовал с Западом, Альмера — с Надеждой. И тут Лаура Фарвей — любимая внучка герцога Генри! — подомнет под себя Алеридан. Чем это конится?..

Если Надежда с Альмерой объединятся в одно герцогство, то сильнее его не будет на свете. Через него проходят главнейшие сухопутные дороги, в его землях производится больше половины всей искровой силы мира, почти половина промышленных товаров. Земля Короны покажется карликом рядом с этим великаном!

Но с другой стороны, это уже фактически случилось. У Эрвина не просят помощи, ибо она Фарвею и не нужна. Требуется лишь признание.

— Милорд, — осторожно начал Эрвин, — приарх Галлард узурпировал власть в Альмере. Истинная наследница — леди Аланис, а в случае ее смерти — лорд Альберт.

— Фарвей согласен на брак Лауры с Альбертом. Это снимет все вопросы.

Конечно. Хитрая Лаура, сумевшая окрутить приарха, и безвольный мальчонка. Любопытно, кто будет главным в их семье?

Тревога шепнула:

— Чернь говорит: муж — голова, жена — шея.

— В данном случае, муж — волосы на затылке…

Граф Флейм почесал шейку Хартли. Крыса отрицательно мотнула головой, граф сказал:

— Да, вижу, что он не согласен. Милорд, мне велено привести вам некоторые аргументы. Во-первых, Дома Надежда и Альмера общими силами поддержат вас на выборах. Скорее всего, это даст вам корону.

— Только Фарвей станет сильнее императора, — мурлыкнула альтесса.

— Во-вторых, мы окажем вам полную поддержку в текущей войне. В частности, я возьму на себя осаду Флисса, а вы сможете уйти на помощь сестре — либо куда пожелаете.

— Мягко стелет, да твердо спать, — ввернула Тревога. — Тоже мужицкая поговорка. Знать бы, откуда это во мне?..

— В-третьих…

Здесь Эдгар взохнул особенно грустно. Предложил крысе кофе, она отказалась, наморщив нос.

— Умница девочка… Эх… В-третьих, милорд, я — не слишком богатый человек. И род мой, пусть и славный, запятнан известными событиями… Но герцог Фарвей обещал хорошее приданое в подарок моей дочери. Очень хорошее — один из искровых цехов Надежды.

Альтесса впилась ногтями в шею Эрвина:

— Что?! Он сватает тебе Нексию?! И слышать не хочу! Ты — мой!

— Нексия… — произнес Эрвин.

— Бесприданница. Внучка бунтарей. Еленовка. Еле-еновка! Женишься на ней — так и знай: умирать тебе нельзя! Попадешь на Звезду — Агата с тебя шкуру спустит!

— Хм, — обронил Эрвин.

Граф и крыса ждали его ответа. Эдгар был хмур. Хартли, кажется, улыбалась.

— Милорд, — заговорил Эрвин, — я высокого мнения о вашей дочери. Но на свет еще не родился тот герцог Ориджин, которого можно заставить жениться путем шантажа.

Граф кивнул, крыса тоже.

— Поймите правильно, герцог. Требование Фарвея лишь одно: от имени Севера и Короны признайте Лауру Фарвей наследницей приарха. Остальные позиции — наш дар. Вы вольны принять его либо отвергнуть. И добавлю еще одно. Магда Лабелин захватила груз очей, которые Совет Пяти обещал Фарвею и вам. Фарвей готов выделить войска для возврата этой потери, а затем отдать вам причитающуюся долю.

— И оставить себе тысячи оружейных очей, — ввернула альтесса. — Что сделает его армию сильнейшей в мире. Дорогой, если б невест выбирали по хитрости, Генри Фарвей был бы идеальной женой. Только он тоже еленовец. Елее-енове-еец!

Эрвин вспомнил Аланис. Что она бы сказала на это? Пожалуй, просто выдрала бы глаза графу Флейму. И зря, это ведь не его задумка. Бедный Эдгар — всего лишь голос. Хм, а ведь странно…

— Постойте-ка, граф. Позвольте задать личный вопрос: не голосу герцога Фарвея, а вам. Как полагаете, отчего Фарвей прислал вас с этой миссией?

Эдгар ответил без тени похвальбы, как-то даже грустно:

— Мой полк — лучший в Надежде. Мы сберегли традиции и выучку воинов Джонаса Лайтхарта. Если кто способен справиться с кайрами, то только мы.

— Тогда почему вы так унылы, граф? Фарвей признал вас сильнейшим из своих вассалов, обещал Нексии безумное приданное. Вероятно, и вас самого не обделил… Но вы смотритесь мрачнее покойника и зовете Фарвея не милордом, не герцогом, а просто Фарвеем. В чем секрет?

— Это вас не касается, — холодно рубанул Эдгар Флейм.

— А по мне, касается сильнее, чем все, сказанное раньше. Генри Фарвей хитер и скользок, я не слишком полагаюсь на его слова. Но вот Нексия ни разу не лгала мне. Если дочь пошла в отца, то вам я в какой-то мере могу доверять.

— И что с того? Решает Фарвей.

Эрвин покачал головой:

— Не согласен. Каждый всегда решает сам. Раз пришли вы, а не лорд Генри, то говорить я буду с вами. Пообещайте мне то, в чем лично можете поручиться. И я пообещаю кое-что лично вам.

— Не понимаю, о чем речь.

— Из ваших предложений мне очень понравилось одно: ваш полк займется Флиссом, чтобы я смог уйти. Недурно также, чтобы кавалерия Лиллидея прошла Алеридан без боя. Взамен и я сделаю вам предложение. Если вас посетит ностальгия по величию Дома Лайтхарт, примите к сведению: я тоже не прочь вернуться в славные былые времена.

Альтесса едва успела толкнуть Эрвина: «Смотри!» — в тот короткий миг, когда глаза графа вспыхнули огоньками. Вдох спустя искры погасли, и Флейм почесал шейку Хартли, а она благоразумно качнула головкой: «Нет, хозяин, не выйдет, безнадега…»

— Поддержите претензии леди Лауры, — повторил граф. — Я возьму для вас этот порт, а Фарвей пропустит на Запад вашего вассала.

— Что ж, — сказал Эрвин, — передайте Генри Фарвею мое согласие.

Он немного скомкал имя, будто подавился им.

— Благодарю, — ответил Эдгар и поднялся с места.

— Думаешь, он понял? — Забеспокоилась альтесса. — Что-то я сомневаюсь. Он не кажется особенно понятливым. Если Хартли ему не объяснит, то намек пропадет впустую!

Флейм не спешил к выходу. Он стоял и глядел на Эрвина сверху вниз, а крыса возилась на плече и покусывала ворот рубахи.

— Милорд, — наконец, произнес граф, — я тоже скажу кое-что лично от себя. Отряд еретиков с Перстами Вильгельма захватил поезд в Надежде. Пустынники остановили его и убили часть мерзавцев, остальные бежали в пески. Сейчас они рыщут где-то между Сердцем Света и Фарвеем, пытаясь прорваться на запад.

— Холодная тьма!.. — Выдохнул Эрвин, осознав значение сказанного.

— И еще. В Алеридане я встретил дочку. У нее пакет для вас от Виттора Шейланда. Она мечтала вас увидеть. Рвалась так сильно, что я не смог отказать. Будьте добры, поговорите с нею, затем верните в мой лагерь. Скажите сами, что она вам не нужна даже с искровым цехом в придачу.

Не дав Эрвину опомниться, граф вышел прочь. А вдох спустя в шатер вошла Нексия — с букетом роз в руке.

Джемис первым выхватил кинжал, закрыв герцога собою. Стрелец припал к земле, скаля зубы. Квентин и Обри не знали об Ульяниной Пыли, но увидели действия Джемиса и не стали рассуждать. За вдох все трое телохранителей изгтовились к бою.

— Милый мой, — выдохнула Нексия, — скажи им, это же я!

Эрвин онемел. Ничего не шло в голову, кроме только имени: Нексия. И еще — слов шута: «Ты убьешь императора! Убьешь. Ты».

В глазах девушки появились слезы:

— Господа кайры ошиблись, я в жизни не причиню тебе вреда! Отзови же их!..

Эрвин вдохнул поглубже, с трудом выдавил из себя:

— Да, конечно… Я просто не узнал сразу…

Нексия двинулась к нему — и остановилась, когда Стрелец издал рык.

— Любимый, что происходит?.. Почему они так?..

— Кайр Джемис, — ломким голосом произнес герцог, — возьмите у Нексии букет, поставьте куда-нибудь.

— Это тебе! Я купила в Алеридане! Везла в карете вазу с водой, чтоб не завяли…

Джемис надел перчатку и двумя пальцами принял букет. С большой осторожностью вбросил в кувшин с водою.

— Благодарю, кайр. Теперь оставьте нас… кх… наедине.

Джемис вздрогнул, будто Эрвин пнул его в колено.

— Милорд, нельзя же!

— Все будет хорошо.

— Нельзя! Я не позволю!

— Кайры, это приказ: уйдите. Все трое.

— Позвольте хоть обыскать ее!

Нексия щелкнула застежкой, плащ упал с ее плеч. Она осталась в летнем платье — тонком, облегающем, под таким не скроешь даже шпильку. Эрвин обшарил ее глазами, и Нексия покраснела:

— Ты соскучился, мой милый?

— Прочь, — сказал он кайрам.

После долгой паузы они покинули шатер. Джемис шел последним, и Эрвин шепнул ему:

— Благодарю за службу.

А Лиллидей сплюнул:

— Тьма бы вас, милорд.

Едва полог упал за ним, Нексия бросилась к Эрвину с раскрытыми объятиями:

— Любимый, я так скучала!

Он отшатнулся, выставив вперед ладони:

— Постой, не нужно спешить!

— Отчего? Ты больше меня не хочешь?!

— Мы не сказали и пары фраз! Присядь, выпей кофе…

Глаза Нексии наполнились слезами:

— Я все поняла. Любви и след простыл.

Эрвин лишился последних сомнений: она под действием Пыли. «Либо свихнулась, — отметила альтесса. — С еленовцами такое случается. Мама Джонаса Лайтхарта была божьей коровкой… Но Пыль вернее.»

— Милая Нексия, — сказал Эрвин, — я очень рад нашей встрече. Счастье просто ошеломило меня, от этого я так растерян…

— Правда?.. Поцелуй же меня! Развей мои сомнения!

Нексия снова ринулась в атаку. Тревога заорала в ухо Эрвину: «Нет!!! Губы смазаны ядом!», и он ответил: «Какая чушь! Она бы сама отравилась…», а Тревога крикнула: «Противоядие!» — и в последний миг отдернула Эрвина из-под удара.

Девушка поникла:

— Так и знала. Разлюбил…

— Послушай, дорогая. Вчера было сражение, мы потеряли много бойцов. Ночью служили отходную. Я не имею права целоваться — это будет кощунством.

— Конечно. В этом вся причина…

С тяжелым вздохом Нексия расстегнула сумочку.

— Что ж, герцог Ориджин, в таком случае я выполню хотя бы дипломатическую роль. Граф Шейланд передал для вас письмо, прошу прочесть.

Эрвин вытер руки платком и будто случайно взял письмо пальцами, обернутыми в ткань. «На бумаге нет яда, — подсказала альтесса, — только Ульянина Пыль.» «Так она хочет убить меня или подчинить?» «Если не выйдет второе, тогда — первое.»

Не глядя на конверт, Эрвин сунул его в карман.

— Милая Нексия, сейчас не время для дипломатии. Позже прочту.

— Прочтите сейчас, милорд!

— Откуда спешка? Письмо отправлено почти месяц назад. Лишний день ничего не изменит.

— Вот потому, милорд, нельзя больше медлить! Прочтите сейчас же, я настаиваю!

Пыль на письме, — убедился Эрвин. Я должен отречься в пользу Рихарда, а если нет, то умереть.

— Дорогая, откуда столько холода? Милорд, прочтите… Я давно уже не милорд для тебя!

— Прости, мой милый, — легко согласилась девушка. — Просто взгляни на письмо, чтобы я была спокойна. А потом побеседуем о чем-нибудь… ммм… более приятном.

Нексия заманчиво облизнула губы, тем самым доказывая, что яда на них нет. А где же в таком случае?..

— Нет уж, сперва я хочу услышать тебя! Зачем мне граф Шейланд, когда ты со мною? Расскажи мне, где пропадала так долго?

— Но письмо…

— Да плевать на него!

Нексия вздохнула.

— Что ж, я не против беседы. Знаешь ли, из-за войны, которую ты затеял, стало очень сложно путешествовать. Мы с Сомерсетом приплыли из Уэймара во Флисс и тут задержались лишь на день — я хотела купить тебе несколько подарков. Затем поехали дилижансом в Алеридан, чтобы сесть в вагон до Фаунтерры. Но там оказалось, на путях то ли пропала искра, то ли еще какая беда — словом, поезда не ходят. А это кофе, да?.. Позволь, я налью. Приятно поухаживать за тобою.

«Смотри в оба!» — шепнул Эрвин Тревоге. «И ты смотри!» В четыре глаза они глядели, как Нексия взяла кофейник и наполнила две чашки. На пальцах девушки не было перстней. Ни крупицы не упало с ее руки. В кофе нет яда.

Меж тем, голос Нексии изменился: сошла на нет слащавость, деланная страсть. Ульянина Пыль затаилась на время, позволил девушке говорить свободно.

— Мы с Сомерсетом решили двинуть в объезд — на юг, в Найтрок, оттуда через Маренго в Фаунтерру. Уже купили билеты, как узнали новость: ты идешь с армией в Алеридан! Люди приарха говорили: «Ориджин несет ересь и святотатство, покушается на саму Церковь». Но я знаю Галларда Альмера, его слова надо воспринимать в зеркальном отражении. Это он — еретик, как раз потому ты и начал войну. Конечно, я поспешила к тебе навстречу! Опросила уйму извозчиков — все ни в какую: нет, мол, на фронт не поедем. Я пыталась их убедить: кайры воюют благородно, в прошлой войне не пострадал ни один извозчик! Все равно, что метать бисер перед свиньями… Извини, здесь так душно. Позволь, я воспользуюсь розовой водой.

Нексия вынула флакон, и альтесса встрепенулась: «Брызнет в лицо! Не дыши!» Эрвин остался спокоен: в ту минуту Пыль не управляла Нексией, голос давал это понять. Девушка брызнула себе на щеки, приятный запах разлился по шатру.

— Что ж, мы решили ждать в Алеридане, как тут новый слух: герцог Ориджин уплыл в Уэймар! Я прокляла все на свете. Зачем Шейланд послал тебе письмо, если собирался начать войну? Зачем уговорил меня ехать к тебе в Фаунтерру, если ты сам должен прийти в Уэймар? Почему политики и интриганы так все запутывают? Это страшно усложняет жизнь простым девушкам! В итоге, я вылядела преглупо, когда сказала брату: «Мы должны вернуться во Флисс и купить каюту в корабле». Сомерсет возмутился: сказал, что не отпустит меня, и лучше нам вернуться домой, в Леонгард, и показать меня лекарю. Сказал, мол, я не в себе и поступаю странно. Милый, разве я странно себя веду?

— Нет, что ты…

Нексия улыбнулась, не скрывая самоиронии:

— Конечно, странно! Я металась по Альмере, как бешеная белка. Но сама обстановка была очень изменчивой, так что я реагировала вполне адекватно. А Сомерсет не желал этого понять. Обвинил меня в женском непостоянстве! В женской — подумай только! Три мужчины затеяли войну и никак не выберут место для битвы — а я, видишь ли, переменчива! Словом, я заявила, что поеду без него. Он сказал, что в ответе за меня, как старший брат, и никуда не отпустит. А я сбежала от него — через окно. Можно было дождаться, когда он уснет, и выйти в дверь — но где тогда драматизм?.. Села в дилижанс, и стоило нам выехать из Алеридана — как тут армия! Чья, ты думаешь?

— Твоего папеньки.

— Конечно! Он-то и привез меня сюда! Правда, он не знал наверняка, что ты здесь. Послушать людей, так ты находился одновременно в пяти местах, причем одно из них — Звезда. Папенька сказал, что имеет план на оба случая: если Флисс занят Галлардом и если тобой. Я понадеялась на второе — и оказалась права. Если речь о войне, ты никогда не обманываешь надежд. Жаль, с любовью иначе.

Это все еще говорила сама Нексия: мечтательность, ирония и светлая грусть не давали ошибиться. Эрвину стало не по себе, захотелось скорее сменить тему:

— Кстати, о папеньке. Не слыхала ли ты от него, будто бы Фарвеи ловят в пустыне еретиков?

— Ты сказал: еретиков? В нашей пустыне, в Надежде?.. Боги, как странно! Пустыня — гиблая безлюдная земля, что еретики там забыли?

«Лжет», — буркнула альтесса. «Нексия или граф Эдгар?». «Кто-то».

— Твой отец сказал мне, что еретики с Перстами Вильгельма захватили поезд в пустыне. А тебе он такое говорил?

— Нет, милый. Прости, это не очень-то похоже на правду…

«Может, она лжет по приказу Пыли?» «Вряд ли. Кукловод не мог предвидеть такие тонкости» «Значит, лжет Эдгар Флейм» «Или просто пожалел дочь, оградив от грязи».

Меж тем Ульянина Пыль в мозгу Нексии вновь зашевелилась. Усыпив бдительность разговором, решила взяться за дело. Голос Нексии стал суше — перемена мала, но заметили и Эрвин, и Тревога.

— Не хочу настаивать, любимый, но все же прочти письмо. В нем может быть что-то важное.

— Виттор Шейланд отправил это письмо, будучи в мире со мной, а теперь мы воюем. Что бы ни было в конверте, оно потеряло актуальность. Остается только сжечь.

Нексия вздохнула:

— Жаль…

Смятение и горечь отразились на ее лице. Движения стали замедлены и угловаты, будто судорога сводила мышцы. Вероятно, она противилась Ульяниной Пыли — но безуспешно. С трудом поднявшись на ноги, Нексия подошла к столику, на котором остался кувшин с цветами.

— Милый, тебе понравились розы?

— Очень.

— Ты даже не взглянул…

«Яд на розах», — постановила альтесса. «На шипах», — уточнил Эрвин, ощутив холодный пот на спине. Если Нексия выхватит стилет и ринется в атаку, он сможет парировать удар. Но если просто хлестнет его охапкой цветов — никакой прием не защитит от царапин!

— Прости, дорогая. Сейчас подойду, рассмотрю их получше.

Он приблизился, осторожно оттеснил девушку от цветов. Сам склонился над букетом:

— Какая красота!

— Я выбирала их несколько часов. Думала только о тебе, вспоминала все наши встречи…

Голос звучал механично, будто производимый музыкальной шкатулкой. Видимо, Пыль применила всю свою силу, чтобы сломать волю Нексии.

Эрвин наклонился, чтобы понюхать розы.

— Не… — начала девушка и осеклась, до скрипа стиснула зубы. Глаза расширились от ужаса.

«Пожалей ее, — попросила альтесса, — делай быстрее». «Согласен. Нечего медлить».

— Спасибо за подарок, любимая, — сказал Эрвин и погладил стебли цветов.

Нексия вздрогнула всем телом, когда он отдернул руку от роз:

— Ой, укололся…

— Где?! Дай взглянуть!

— Мелочь, царапина.

Эрвин сунул палец в рот и принялся сосать.

— Не… — скрипнула девушка. — Нн… Нннн…

Ее челюсти не могли разжаться, глухое мычание продавливалось сквозь зубы.

Эрвин охнул и схватился за горло. Затрясся, будто в судороге. Расширил глаза.

— Что с тобой?!

Вместо ответа он осел на пол. Забил руками по груди, издал жуткий стон. «Кричи», — шепнула Тревога. Собрав остатки воздуха, он издал не то крик, не то вой:

— Кайры, ко мнеее…

Полог откинулся, Стрелец вбежал первым, за ним — Джемис, Квентин, Обри. Герцог лежал на полу, извиваясь в конвульсии. Нексия плакала навзрыд.

— Прочь ее! — Бросил Джемис.

Квентин взял девушка в охапку и выволок из шатра. Джемис и Обри склонились над герцогом.

— Похоже, яд. Мы ничего не сделаем, нужен лекарь.

— Я позову.

— Долго. Несем в лазарет!

Джемис схватил Эрвина за ноги, Обри — за руки. Стрелец, согласно своим понятиям о первой помощи, стал вылизывать герцогу лицо.

— Эй, прекрати! — Отмахнулся Эрвин. — Перестань же, ну!

С трудом освободил одну руку и оттолкнул Стрельца. Пес прекратил лизаться и принял озадаченный вид: мол, даже не знаю, чем еще могу помочь. Кайры уставились на Эрвина.

— Что происходит, милорд?

— Насилие. Меня лижут и пытаются тащить, я сопротивляюсь. Отпустите, наконец!

— Тьма! Вы же больны!

— Ничуть. Я репетировал сцену смерти из «Гибели Надежды». Помните, когда старый лорд выпил отраву, чтобы не попасть в плен…

— Тьма вас сожри.

Джемис бросил герцога и отошел. Такая глубокая обида отразилась на его лице, что Эрвин поспешил пояснить:

— Простите, кайры, я обманывал не вас, а Ульянину Пыль. Нексия была зачарована Пылью и получила приказ: убить меня. История шута Менсона дала мне одну подсказку: действие Ульяниной Пыли исчезает, когда человек думает, что исполнил приказ. Я сымитировал смерть, чтобы освободить Нексию от проклятья.

— Почему не предупредили нас?!

— Когда?

Джемис поразмыслил и хмуро кивнул: верно, некогда.

— Кукловод приказал Нексии убить вас? — уточнил Обри.

— По всей видимости, приказ был таков: заставить меня прочесть одно письмо, а если я откажусь — убить. Цветы обработаны ядом, а письмо от Кукловода — вероятно, Ульяниной Пылью.

— Милорд, как вы поняли, что Нексия под влиянием Пыли?

— Леди Иона предупреждала, — сказал Джемис.

— И Нексия вела себя странно, — добавил Эрвин. — Графиня Флейм с повадками гулящей девицы — этому может быть лишь одно объяснение.

Кайр Обри надел перчатки и взял кувшин с розами.

— Дайте письмо, милорд. Избавлюсь от обоих орудий.

Эрвин покачал головой:

— Цветы заройте в землю, а вот письмо лучше сохранить: Пыль на нем может иметь ценность. Обри, возьмите его, запечатайте в другой конверт, надпишите предостережение.

Герцог не глядя отдал письмо кайру. Тот также отвел глаза от бумаги. Эрвин успокоил его:

— Я назначил вас телохранителем уже в нынешней кампании. Кукловод не знал о вас, значит, это письмо для вас безопасно.

Обри спрятал конверт, а Джемис спросил:

— Милорд, не пора ли показаться Нексии? Она же думает, что убила вас.

Эрвин помедлил с ответом:

— Боюсь, нельзя. Когда приказ исполнен, Пыль теряет силу, но я не знаю, как скоро. Хотя бы некоторое время она должна верить, что справилась с задачей.

— И как нам быть?

— Я обещал вернуть Нексию ее отцу. Так и поступим. Отведите ее в лагерь Флейма, притом делайте самые угрюмые лица, какие сможете. Отдайте графу Нексию и записку от меня.

Эрвин набросал несколько строк:

«Граф Эдгар, ваша дочь пыталась меня убить. Она не виновата, действие Ульяниной Пыли принудило ее. К счастью, я остался жив, однако Нексия этого не знает и думает, что совершила убийство. Оставьте ее в заблуждении хотя бы до нынешнего вечера — это развеет действие Пыли и вернет Нексии свободу воли. Предайте забвению весь инцидент, он — лишь новое свидетельство подлости Кукловода. Наши договоренности остаются в силе.

Э.С.Д., герцог Ориджин»

Когда кайры увели Нексию, он покинул шатер и прошелся по лагерю. Хмурились тучи, моросил дождь, приятный после недель жары. Войско жило своей жизнью. Шрам разводил караулы, Айсвинд выбирал место для полевой кузницы. Хайдер Лид, мрачный, как виселица, знакомился с новыми бойцами своей роты. Гордон Сью и ганта Гроза вели учет лошадей, заодно препираясь. Ганта хотел сотню жеребцов в награду за свой подвиг; Гордон Сью требовал, чтобы Гроза сперва вернул всех коней, которых выпустил в бою… Ничто из увиденного не отвлекло Эрвина от мыслей о Нексии. Казалось бы, все обернулось прекрасно: он спас ее от действия Пыли и уцелел сам. Однако на душе было неспокойно и странно. Альтесса Тревога шла рука об руку с Эрвином.

— Что ты чувствуешь, мой свет?

— Все, что только можно.

— Самодовольство и радость? Могу понять. Твою гибель оплакали три кайра, девица и собака — это приятно.

— Сострадание, — сказал Эрвин, — грусть, ностальгия. Надежда, что мы виделись не в последний раз.

— Постой-ка, милый, откуда столько? Ты же разлюбил ее!

— Не знаю.

— Влюбился повторно? Когда Нексия попыталась тебя убить? Расскажи о том Минерве и Аланис — каждая будет рада вызвать в тебе чувства этим способом.

— Говорю же: не знаю. Чувствую что-то…

— Звучит не слишком страстно.

— Так я — не самый страстный человек на свете. Но Нексия любит меня. Этого не изменило ни время, ни войны, ни Аланис, ни Пыль.

— Женская преданность, и только! Тебе нужно так мало?

— Это редкая штука. До Нексии была лишь Иона.

— И все же: тебе достаточно преданности?

Тревога исчезла, не услышав ответа, поскольку прямо сквозь нее прошагал Шрам.

— Милорд, прибыли гонцы из столицы с письмом для вас.

Их было двое: алый гвардеец особой роты, которого Эрвин знал в лицо, и незнакомый молодой воин из Литленда. Назвав свое имя, молодчик сказал:

— Я привез послание для герцога от леди Ребекки Элеоноры Агаты.

Гвардеец добавил:

— А я прибыл, чтобы подтвердить подлинность послания. Написано леди Ребеккой в моем присутствии.

— Как любопытно. Кайр Квентин, возьмите у курьера письмо и прочтите вслух.

Литлендец нахмурился:

— Милорд, мне велено вручить послание вам лично.

— Сегодня меня уже пытались убить с помощью странного письма. Если вам не по душе мои меры безопасности — езжайте обратно в столицу.

Курьер шмыгнул носом и отдал письмо кайру. Тот вскрыл конверт и зачитал:

«Милорд, вы были правы: мне не все равно. Воротит от мысли, что помогаю вашей игре, а когда думаю о Моране, хочется раскусить зуб. Однако новый Гетт вот-вот родится в Степи. Я могу, я должна помешать этому.

Да будет вам известно, что бригада ереткиов, вооруженная Перстами, не пошла в Уэймар. Они замечены в Надежде, войска герцога Фарвея загнали их в пустыню. Но есть шанс, что еретики прорвутся и достигнут Степи. Я еду, чтобы встретиться с Мораном раньше них.

Рельсовый путь из Фаунтерры в Альмеру восстановлен. Доберусь поездом до Юлианина моста, а там пересяду на лошадь. Где вы — не знаю. Одни говорят, что у Флисса, другие — в Лейксити, третьи — в Уэймаре. Не имею времени искать вас, спешу на Запад. Шлю вам письмо с курьерами, надеюсь, что послание найдет вас. Как можно скорее ведите войско к Юлианину мосту. Если я смогу оградить Морана от еретиков, то пришлю вам известие. Если нет — в Степи появится чудовище. Убейте его любой ценой. Найдите способ. Вы же Ориджин, сожри вас тьма.

Ребекка Э.А. Литленд»

Свидетель-4

Середина июня 1775 г. от Сошествия

Арден, Земли Короны

Арден встретил беглецов идовской жарою. Стоячий воздух был сух и тяжел от безветрия, почти ощутим наощупь. Выходишь на улицу — упираешься в стену зноя. Над мостовыми поднималось зыбкое марево, деревья блекли и никли листвою к земле. Все зверье искало укрытий: макаки плескались в фонтанах, псы выкапывали ямки, чтобы лечь брюхом в сырую землю, козы тыкались в двери домов — просились в тенек. Все окна стояли распахнуты, все экипажи обзавелись тентами. Люди прятались под шляпы и зонты, обмахивались веерами, пыхтели, утирая платочками лбы.

— Ах, жара! Я не одета для такой погоды! — воскликнула Карен, сойдя с поезда. — Позаботьтесь о багаже, милейший, и наймите экипаж до «Мариона». Только «Марион» — других приличных гостиниц нет в этой глуши!

Милейший Нави — нынче он играл роль слуги — занялся котомками и извозчиком. «Марион» был единственной гостиницей в городе, которую вспомнила Карен, и одновременно — самой дорогой. Нави одобрил выбор: в таком роскошном месте не станут искать беглецов из лечебницы. Но доехать оказалось не так легко, ведь по дороге Карен раз пять останавливала экипаж.

— Продают веера и зонтики! Остановите, мне нужно и то, и другое… Стоп, куда же вы едете? Разве не видите шляпную лавку? Туда необходимо зайти!.. Скажите, что это за очередь? Лимонад?.. Конечно же, я хочу его! Правда, очередь настораживает. Милейший, будьте так добры, купите пинту лимонада, а после ищите меня вон в том ателье…

За четыре часа они посетили полдюжины лавок, приобрели дюжину дамских вещей, трижды напоили Карен лимонадом — и, наконец, достигли гостиницы.

— Я дома!.. — сказала миледи, входя в прохладу мраморного холла. Слуги ринулись навстречу, и она тут же нашла дело каждому: — Принесите воды. Накройте нам стол на террасе. Подайте свежий номер «Голоса». И проводите нас в номер! Нужны покои на верхнем этаже, окнами на запад. Никакого востока, терпеть не могу раннее солнце!

Все живое в «Марионе» зашевелилось, движимое желанием угодить знатной даме. А Карен вызвала управляющего и спросила:

— Любезный сударь, скажите мне, хорошо ли протекция следит за вашим заведением? Сколько агентов? Нельзя ли поселить одного в соседней комнате со мною?

Управляющий растерялся:

— Миледи, в связи со всеми этими событиями немало агентов побывало в Ардене. Но сдается мне, они уже разъехались. И квартировались не здесь, а в местах попроще.

— О, боги, это ужасно! Я надеялась на достойную защиту, а ее нет и в помине. Ночью я не смогу спать! Что, если еретики нападут вновь?

Управляющий показал двух охранников «Мариона» и двух патрульных констеблей, которые целыми днями околачиваются в гостинице, поскольку здесь прохладно. Миледи не сочла такую защиту действительно надежной, но все же слегка успокоилась и позволила проводить себя в номер.

Там Карен встретили угрюмые лица и тяжелые взгляды друзей. Она стушевалась:

— Что с вами?.. Неужели я одна наслаждаюсь путешествием?

И Дороти выплеснула лавину праведного гнева: бедная Глория страдает! Томится в мрачной келье какого-то монастыря, пока Карен покупает веера и распивает лимонад! Нави добавил от себя: он, мол, тоже ждал от Карен больше целеустремленности. Особенно после той ночной беседы, когда он раскрыл ей, какую тяжкую борьбу ведет.

— Да, конечно, вы против Темного Идо, я помню. Бой, в котором решается судьба мира… Вы вспотели и расстегнули воротник.

— Что в этом странного, когда такая жара?

— А у вас, Дороти, капли пота стекают… право, мне стыдно сказать, куда.

— Какая ко всем чертям разница?! Меня волнует только дочь!

— Лучше бы волновал внешний вид. Это Арден, господа. Сей городок я прекрасно помню, он за двадцать лет ни капли не изменился. Думаю, что и за последние три века. Здесь живут опрятные, тихие, милые люди, боящиеся чужаков. Недавнее побоище только укрепило их страхи. В этом городе мы заметны так же, как галеон посреди пустыни. Как вы собираетесь искать Глорию, не вызывая подозрений?

— Вы же сами только и делаете, что привлекаете внимание!

— С точки зрения арденцев, — поучительно изрекла Карен, — приезжие бывают двух сортов: одни — опасные злодеи, другие — чудаки. Я сделала все, чтобы выглядеть чудачкой.

Стук в дверь прозвучал ответом на ее слова.

— Я только на минуту, миледи, — пролепетал управляющий. — Хотел доложить, что вам накрыто на террасе, как просили. А кроме того, я разыскал одного агента протекции! Он живет в нашем квартале, за три дома. Желаете, познакомлю вас?

Карен на полном серьезе записала имя и адрес агента и выразила радость: теперь будет к кому обратиться за защитой. Управляющий ушел, весьма довольный своим успехом. А Карен сказала:

— Повторю вопрос: друзья мои, как вы думаете искать Глорию?

Их ответы подтвердили худшие подозрения Карен: разумного плана не было и в помине. Дороти уповала только на упорство: она станет обходить все храмы и монастыри в городе, вытрясать душу из каждого священника и аббатиссы, пока не выйдет на след дочери.

— Либо пока вас не арестуют — то бишь, примерно до ужина… Нави, что думаете вы?

Мысли бога навигации витали там же, где и все последние дни: на иных витках вселенской спирали. Никакого плана он не имел, а вместо ответа задал вопрос:

— Карен, ты была знакома с Адрианом?

— Двадцать лет назад, его высочество как раз пересел с пони на лошадку. Нави, Адриан не поможет. Если знаете какой-нибудь божественный способ поиска, то самое время поделиться с нами. Боги, храмы, священники — вы состоите в близких связях, разве нет? Иногда прямо так и говорится: храм — обитель божья.

Нави хмыкнул и снова ответил вопросом на вопрос:

— А есть ли в Ардене военный госпиталь?

— Что ж, в таком случае, предложу свой план. Пускай я буду знатной дамой, а вы, Нави, — сиротой, моим воспитанником. Вы обидчивы и болтливы, чем ужасно мне досаждаете. Я хочу от вас избавиться.

— Звучит правдоподобно, — признал бог.

— В Ардене имеются две духовных семинарии. Мы с вами посетим обе. Я выясню, какое пожертвование нужно сделать, чтобы вас приняли, несмотря на поздний возраст. А вы встретитесь с семинаристами, угостите их элем и заведете расспросы о студенческом житье-бытье. Если верить «Мемуарам слуги божьего», которые я переписала в тридцати копиях, житье в семинарии — не сахар. Студентам запрещено примерно все на свете, в том числе — получать посылки от родных. Потому семинаристы всегда нищи, голодны и охочи до вина. Но сейчас — лето. Вместо занятий, их отправляют в город — творить богоугодные дела. Знаете, какие именно?

— Никогда не учился в семинарии.

— А вот какие: ходить по храмам и монастырям, предлагая свою помощь. Уборка, мелкий ремонт, перепись книг, курьерские поручения — кто что умеет. Раздайте студентам по монете — и получите целую армию разведчиков, которые только и делают, что ходят из храма в храм.

— Карен… тьма, да ты умна!

— Разве прежде это подвергалось сомнению?..

Впрочем, план Карен не учитывал одного фактора: Дороти.

— Я тоже предприму кое-что. Карен, дайте мне денег: отправлю волну приарху Галларду Альмера.

— Зачем? — удивилась Карен.

— Не нужно этого делать, — мотнул головой Нави.

— Я вспомнила, — сообщила Дороти, странно краснея, — Галлард Альмера был моим… другом.

— Он не знает, где Глория.

— Как ты можешь знать?!

— Ну… Еще из Маренго я отправил несколько волн: в Эвергард приарху, в особняк Нортвудов в Фаунтерре, имперскому казначею Роберту Ориджину и первому секретарю владычицы Дориану Эмберу. Все волны имели одинаковое содержание: я предлагал сообщить, где находится Глория. Просил за сведения двести эфесов, причем двадцать — авансом. В ответ я получил четыре волны-векселя общим счетом на восемьдесят золотых. Перевод от Нортвудов сильно запоздал. Я успел подумать, что Глория у них. Но оказалось, Нортвуды просто долго разбирались с тем, как работает волна-вексель.

— Что все это значит?! — встрепенулась Дороти.

— Разве не очевидно? Никто из названных не знает, где Глория. Потому их заинтересовали сведения о ней.

— Либо, — отметила Карен, — Глория все-таки у приарха, а он прислал деньги лишь затем, чтобы узнать, как много вам известно.

— Возможно, но маловероятно. Если Глория у приарха, а я ему же предлагаю купить сведения о ней — значит, я дурак и ничего ценного не знаю. Не было бы смысла платить мне.

— Но почему ты не рассказал сразу?

— Милая Дороти, я же ничего не добился. Зачем тревожить тебя попусту?

— Ладно… Что ж… — Дороти поколебалась. — Я все-таки напишу приарху! Он хотя бы поможет с поисками в храмах!

— Не нужно, — с напором повторил Нави и подал подруге свежий «Голос Короны». — Боюсь, ты не следишь за новостями. Приарха подозревают в ереси, герцог Ориджин и Церковь Праматерей ведут против него священную войну. Хм… Как вообще война может быть священной?.. Неважно. Существенно то, что Галларду не до тебя, а волны, посланные ему, наверняка читает протекция. Написав ему из Маренго, я тем же вечером покинул город. А отсюда мы сбежать не сможем.

Дороти, как и прежде, полностью доверяла богу. Он запретил писать — значит, так и нужно. Но один вопрос не давал ей покоя:

— Что, тьма сожри, я буду делать? Вы пойдете на поиски… а я?

— Вы будете сидеть сложа руки, — ответила Карен. — Прилагать все усилия, чтобы никому не попадаться на глаза и не мешать мне и Нави.

— Тьма, да я не высижу и часа! Плевать на опасность, я сама пойду искать!

Карен попыталась ее образумить, но потерпела неудачу. С мольбою глянула на Нави: боже, помоги! И он помог:

— Дороти, прошу, сделай для меня кое-что. Это очень важно. Назовись северянкой, женою кайра. Обойди городские больницы и узнай, куда доставили бойцов, раненых в усыпальнице. Скажи, что ищешь мужа. Тебя никто не заподозрит.

И снова Дороти не смогла ему отказать. Хотя удивилась:

— Зачем это тебе?

— Еще до лечебницы я знал одного кайра из Первой Зимы, его звали Гордон Шамвей. Если смогу найти, он замолвит за нас словечко и поможет вывезти Глорию из Ардена.

— Гордон Шамвей? Странное имя для северянина.

— Уж какое есть. Говорил, его бабка приехала из Шиммери, у нее было именьице около Оркады. Наверное, оттуда и фамилия.

Вместе они продумали легенду: в каком подразделении служит «муж» Дороти, в каких битвах прославился и все тому подобное. Дороти о нем целый месяц не слыхала, даже не знает, был он в том злосчастном отряде или нет, потому очень волнуется. Если кто из кайров получил ранение и остался в Ардене — нужно обязательно его расспросить.

После обеда Дороти исчезла. Нави и Карен стали продумывать свой семинарский план. Карен спросила:

— Вы ведь солгали ей, верно? Нет никакого Гордона Шамвея?

— Нет.

— Хорошо, что вы заняли ее делом, но дурно, что снова врете. Видите ли, лживые боги не упомянуты ни в одном священном тексте. Вы подрываете основы веры.

— Карен, не будь такой. Я же сказал почти правду: мне действительно нужен раненый кайр. Не обязательно Гордон Шамвей, любой подойдет.

Художественная литература годится не только для развлечений. План, который Карен взяла из книги, начал работать на славу. Семинаристов легко было найти: в храмах — с метлой или ведром краски, в скверах — с зеленым яблоком и священным писанием, в дешевых харчевнях — над мискою жидкой похлебки. Легко было их опознать: выдавали узкие черные сутаны и голодные глаза. А разговорить — и того проще: предложи кружку эля — и дело в шляпе.

Как выяснилось, многие семинаристы — не дураки поспорить. Прочтя полсотни книг, каждый из них мнил себя невесть каким философом, а нет на свете лучшего места для философии, чем залитый пивом стол в дешевом трактире. Бог навигации не гнушался споров со смертными. Подсаживался к компании в черных сутанах, угощал их выпивкой и закидывал удочку:

— Братья, вы ведь знатоки писания? Помогите мне с одним вопросом. Никак не могу понять: Праотцы были богами или нет?

Что бы ни ответили семинаристы, он начинал отстаивать обратное. Если говорили: «Конечно, Праотцы ведь пришли из подземного царства!» — Нави возражал, дескать, подземное царство населяют многие существа; будь там одни боги — что бы они кушали, на ком бы ездили, кем бы землю пахали? Если же семинаристы говорили: «Праотцы не боги, а посланники богов», — Нави уходил в глубины: по сути, нет разницы между пославшим и посланным. Ведь главное в любом послании — идея, а все, кто охвачен одною идеей, равны друг другу в научном смысле. Например, Агата изложила свою дилемму смертным, но суть этой дилеммы до нее высказывал некий бог, но и он не придумал ее, а лишь заметил, — так есть ли разница между Агатой и тем богом? Оба — носители одного знаний!

Семинаристы напрягали все содержимое своих черепов, чтобы достойно отразить атаку. Несмотря на это, Нави легко одолел бы их, если б не совет Карен: «В конце спора поддавайтесь. Смертные вечно сомневаются в себе, потому безумно любят побеждать». Потрепав оппонентов час-другой, Нави нехотя отступал и признавал их правоту. Семинаристы хлопали его по плечам, утешали: «Э, брат, поносишь сутану года три — тоже наберешься ума!» Так он становился их приятелем и мог позволить себе просьбу:

— Братья, помогите, я сестру ищу. Мачеха умыкнула ее в какой-то монастырь. Только и знаю: она в Ардене…

Эти добрые души соглашались помочь и бесплатно. Нави все же совал им в руки глории:

— Вам нужнее, чем моей мачехе-скряге. Видели б вы ее: старая змея, жало вместо языка. Такую и могила не исправит! Сестренка была в сто раз красивее мачехи, вот она ее и умыкнула…

Прошла пара дней — и дюжина новых приятелей Нави уже искала следов по арденским храмам. Изо всех сортов служителей церкви семинаристы были самыми безобидными существами. Они не возбуждали подозрений, им сочувствовали, их жалели. Они собирали сведения быстрее, чем куры — рассыпанное просо. Недели не прошло, как начали поступать новости.

В Четырехглавой Глории ее нет. Точно нет, спиралью клянусь! Она же Глория, как Праматерь, ее бы все запомнили.

В Симеоне, который у парка, никаких девиц. Там одни монахи под обетом безбрачия. Я спросил: может, служанкой? Мне сказали: девиц не держим даже в слугах! От них одно смущение ума!

В Люсии Прекрасной тоже нет. Там аббатиса добрая, я с ней поговорил напрямую — ни Глории, ни кого-то похожего. Аббатиса даже в бумагах посмотрела: нет, извини.

В аллейной церквушке нашел одну Глорию! Слушай описание… Что, не твоя? Давай вместе сходим, поглядишь!..

С каждым отрицательным результатом Нави становился все мрачнее. Больно и грустно было видеть: он переживал пуще, чем сама Дороти. Бывшая графиня вычеркивала храмы с карты города — и говорила убежденно:

— Все меньше их остается! Скоро уже найдем! Милый Нави, не знаю, как и благодарить тебя. Ты душу мою спасаешь!

Нави бледнел, отвечал невпопад, прятался. Говорил о странном, избегая темы поисков: то о нравах Династии, то о реформах новой императрицы, то о Леди-во-Тьме. Рылся в книгах, якобы ища каких-то чисел…

Когда Дороти ушла по делам, Карен спросила его:

— Мы не найдем Глорию, верно?

Он аж вздрогнул. Карен взяла его за руку:

— Я не упрекаю вас. Понимаю, почему вы скрыли Дороти. Но мне-то можете сказать.

— Есть вероятность, что найдем… — пролепетал Нави.

— Какая?

— Шестьдесят семь процентов.

— Это же много! — удивилась Карен. — Отчего вы сам не свой? Шансы весьма хороши.

— Я боюсь, — сказал Нави.

— Полноте! Вы не стареете и не болеете, вас трудно убить, вы предвидите все на свете… И я не дам вас в обиду. Ну, по мере своих сил.

— Боюсь не за себя.

— За Дороти? Боитесь не найти ее дочь?

Но Нави закрылся и оборвал разговор.

Друзья из семинарии несли новые и новые сведения.

Монастырь Эмилии — пусто, никаких следов.

Обитель Тишины — нелегко было туда попасть, Вильгельмом клянусь! Но я пролез — нету Глории.

В резиденции кардинала много женской прислуги. Потратил три дня, чтобы все проверить. Прости, твоя сестренка не там…

Тем временем Дороти обошла все арденские больницы — их имелось только четыре. Госпитали в Ардене не пользовались спросом. Большинство добрых горожан избегали подобных заведений, справедливо считая их рассадниками хворей. Если имели деньги, то приглашали на дом лекаря частной практики или цирюльника; если не имели, то старались вовсе не болеть. Первые два госпиталя обслуживали тех отчаянных парней, кто все же готов был рискнуть, рассмеяться опасности в лицо и лечь на больничную койку. Казалось бы, среди этих смельчаков самое место кайрам — но нет, здесь Дороти потерпела неудачу. Третья больница предназначалась для стариков, бездомных и малоимущих. Там творился кошмар, сплетенный из грязи, нищеты, хвори и смерти. Вряд ли лорд-канцлер бросил бы своих воинов в такой дыре. И верно, о кайрах там слыхом не слыхивали. Наконец, четвертый госпиталь был военным. Остался от тех славных времен, когда в Ардене еще пребывал двор, а с ним — гвардейские полки. Сейчас госпиталь мог похвастать прекрасным светлым зданием, тремя лекарями (один даже окончил университет) и дюжиной пациентов. Среди последних обнаружился кайр.

Он лежал в палате уже почти месяц. На улицу не выходил, кроме закрытого больничного двора, и женщин не видел, кроме двух медсестер отнюдь не первой свежести. Меж тем, стояло жаркое лето, Дороти оделась сообразно погоде, а кайр почти уже выздоровел… Эти обстоятельства так повлияли на ход событий, что раненый воин в первую же минуту беседы поймал Дороти за руку и усадил на койку рядом с собою.

— Ты пришла куда нужно, красавица! Если ищешь кайра, то перед тобой — не просто кайр, а Рейнольд из Майна, боец иксовой роты. Мне позволено носить черный плащ с крестом — не хочу хвастать, но это многое значит! И к слову, я уже совсем окреп.

Ладонь раненого сама собой переместилась на голую часть ножки Дороти. Северянка поспешила уточнить:

— Я ищу своего мужа, храбрый воин. Надеюсь, вы мне поможете.

Это его ничуть не смутило:

— Я и собираюсь помочь тебе, красавица! Помогу как надо, и не раз.

— Мужа зовут Гордон Шамвей, он кайр из Первой Зимы.

Северянин мигом отрезвел.

— Ах, вот как! Сразу бы сказала. Что ж, отвечу, если знаю. Твой Гордон в какой роте служит?

— Роту запамятовала, а батальон — первый, отборный.

Воин аж подскочил:

— Гордон из вымпельного батальона? Капитан Гордон Сью?!

Дороти не знала полного имени искомого кайра и на всякий случай кивнула.

— Пресветлая Агата! Ты — жена Гордона Сью?! Да он же лучший офицер в нашей части! Герцог дал ему два чина за год, трижды благодарил перед строем!

Дороти смущенно покраснела. Кайр Рейнольд заверил ее, что она достойна такого славного мужа, и пусть не волнуется — с Гордоном Сью все в порядке, ведь он той ночью не был в усыпальнице. А после атаки еретиков герцог спешно поднял батальоны и бросил в поход, потому Гордон и не успел написать жене. И пускай Дороти знает: Рейнольд и в мыслях не имел — подкатывать к женщине другого икса.

Она расстроилась: если Гордон в походе, то Нави не сможет с ним связаться. Да и стыдно стало за обман. Чтобы скрыть свои чувства, Дороти спросила о бое в гробнице. Тут уж посмурнел кайр и рассказал следующее.

Ему той ночью сильно повезло: остался на часах снаружи храма. Заметив чужой отряд, он бросился в собор, чтобы сообщить герцогу. Враг всадил ему в спину болт — обычный, не вильгельмов. Так что кайр пролежал пару часов, потерял много крови, но выжил и не стал калекой. Три недели в госпитале — и почти уже здоров, скоро вернется в строй. Но тем, кто успел сойти в гробницу, очень тяжко пришлось. На своих ногах вышли только двое: сам милорд и Джемис Лиллидей. Еще трех вынесли живыми, но на них и смотреть было больно. Сорок Два, сын полковника Хортона, выглядел так, словно его положили на наковальню и расплющили молотом. А другие… Впрочем, красавица, зачем тебе такие ужасы? Милорд отомстит еретикам, Агатой клянусь!

Дороти спросила: выжили те трое раненых? Кайр не знал ответа. Они лежали тут лишь одну ночь, потом их вагоном увезли в Фаунтерру, к лучшим лекарям. Дороти обещала помолиться за них. И спросила еще:

— А ты своими глазами видел еретиков? Все о них говорят. Что за звери такие?

Раненый поведал, сверкая глазами от ненависти: сам — почти не видел, упал с болтом в спине, только и заметил, как эти пробежали мимо. Но милорд много о них рассказывал. Милорд говорил: еретики зовут себя бригадой, как подмастерья какие-нибудь или бандиты. В большинстве, говорил милорд, они и есть бандиты, сброд. Сильные, хорошо вооруженные, но без роду и чести. Вот командир бригады — дело иное. Этого зовут Пауль, и он — прирожденный убийца. Для него нет разницы: женщина, ребенок, раненый, старик — любого скосит и не моргнет. А самого Пауля убить очень трудно: герцог всадил арбалетный болт ему в кость — и Пауль вытащил голой рукою, будто Темный Идо дал ему сил! И еще в бригаде есть такой — Лед, правая рука Пауля. Он — офицер и мастер боя. Родом с Севера и, по всему, из хорошей семьи. Пускай же проклянут его боги! Как мог северянин опуститься до такого?!

Дороти слушала с отвисшей челюстью. До сего дня слухи о еретиках не очень ее трогали. Потеря дочери и дружба с богом — этого довольно, чтобы занять все мысли. А еретики — где-то далеко и лично ее не касаются. Но тут волнение и ярость воина сообщились ей, Дороти и сама загорелась гневом:

— Идовы черти, а не люди!

— Это уж точно. Но я слышал, как герцог поклялся: не опускать меч до тех пор, пока вся бригада не улетит на Звезду! А там уж пускай Ульяна решает, как быть с их гнилыми душами.

Дороти пожелала удачи и кайру Рейнольду, и герцогу, а затем вернулась к Нави.

Тот выслушал ее, ловя каждое слово, и сказал:

— Не знаю, как и благодарить. Ты очень помогла мне.

— Твой Шамвей — Гордон Сью? — уточнила Дороти.

— Должно быть, — сказал Нави. — Я забыл, как его по матушке.

— Значит, он в походе. Очень жаль! Ты не сможешь с ним связаться…

Нави погладил ее по плечу:

— Все равно, ты сильно помогла мне, правда! Большое спасибо!

И помрачнел, когда стал перечислять проверенные нынче храмы. Несколько крестов легло на карту города. Глории нет здесь и здесь, и здесь. Круг поиска — все уже.

— Уйду по делам, — сказал Нави, надевая башмаки.

Дороти встрепенулась:

— Я с тобой! Свободна и хочу помочь!

Карен преградила ей путь:

— Нет уж, с богом пойду я. Вы не одеты, не чесаны, у вас грязная голова и вы похожи на графиню, приговоренную к смерти.

— Останьтесь обе, — велел Нави.

Дороти послушалась, а Карен только сделала вид. При первом случае она вылетела из комнаты, догнала Нави на улице, взяла под руку.

— Согласно легенды, вы — мой слуга. Я вас не отпускала.

— Карен, у меня дела.

— Какие?

— Мои собственные.

Она повисла на его локте.

— Любезный, дайте один ответ и ступайте. Я вам нужна?

Он выпучил глаза:

— Конечно. Ты моя подруга и помощница, как Дороти, даже умнее… Почему ты сомневаешься?

— Я ничего не делаю. Ничем не помогаю ни вам, ни Дороти. Вы сказали: я должна быть тихой и ничего не знать, поскольку у вас — дилемма Агаты. Видят боги, я стараюсь.

— Спасибо тебе.

— Но всем видом вы даете понять: нас ждет нечто скверное. Ходите сам не свой, киснете, бормочите под нос. Извольте видеть, в моей жизни уже была такая ситуация. Мои родные и муж вместе сотворили кое-что — и вместе же отправились на плаху. А вот в чем сходство ситуаций: тогда я тоже ничего не знала!

Карен выпустила руку Нави.

— Мне мучительно ощущать, как вы движетесь к пропасти, и снова ничего не знать и быть бессильной. Выбор за вами: либо дайте мне помочь вам — либо я уйду. На сей раз я не стану терпеть неведение.

— Дилемма Агаты… — выронил бог.

— Да тьма ее сожри! Я не прошу у вас чисел, планов, деревьев с ветками. Просто дайте помочь! Вы же сейчас идете куда-то — идемте вместе!

Нави закатил глаза, производя вычисления. Затем сказал:

— Я ищу штукатуров и каменщиков.

— Зачем?

— Ты обещала не спрашивать о планах.

— Обещала. Хорошо, будем искать молча. Я помогу вам. Знаете, у меня нюх на каменщиков и штукатуров. Стоит хоть одному пройти мимо — почувствую за квартал. Когда отец начинал строить форт или бастион, он всегда говорил: «Дочь, прогуляйся по городу и вынюхай мне сотню самых лучших…»

Нави улыбнулся — как-то мельком, устало.

— Еретики разгромили усыпальницу. Куча каменщиков заняты ремонтом. Хочу с ними поговорить.

Храм Прощание окружал тенистый парк с аллеями, фонтанами, парочками влюбленных, обезьянами, косулями и агентами протекции. Опасаясь последних, Нави и Карен не стали подходить к самому храму. Наняв извозчика, они проехали вокруг парка, присматриваясь к окрестным пивным. В какую-то из них мастера зайдут отдохнуть после трудового дня — понять бы только, в какую.

— Я плохо знаю нравы каменщиков, — пожаловался Нави. — Помоги выбрать: какое заведение им понравится?

— Плохо знаете — отчего же? Разве боги не читают прямо в душах людей?

Нави обиделся:

— Ну зачем ты снова?.. В подземном царстве не бывает каменщиков, вот я их и не знаю.

Карен извинилась:

— Простите, не хотела задеть. Говоря по правде, я тоже редко общалась с каменщиками. Знаю одно: деньги у них водятся, но в небольшом количестве. Нам нужен не роскошный трактир, но и не самый грязный.

Поразмыслив, добавила:

— Я где-то читала, что у камня есть душа. Мастер бывает похож на материал, с которым работает. Найдемте же трактир скромный, но с душою.

Бог ответил язвительно:

— Меня возмущают смертные, не знающие логики. Душа — не отличительная черта мастеров. Она имеется у всех людей.

Карен парировала:

— Трактир с душою — это метафорическое выражение. Вы не используете метафор? А как на счет гипербол, эпитетов, метонимий?

Извозчик хмуро оглянулся на седоков:

— Барышня, простите покорно, у меня от вашего спора уши вянут. Ищете каменщиков — так и скажите. Вон кабак «Железный рог», там они собираются…

Незадолго до вечерней песни Карен и Нави расположись в «Железном роге». Заняли столик, достаточно укромный, чтобы беседовать без опаски. Заказали вина. Каменщики еще не появлялись, следовало подождать — так не сидеть же молча.

— Скажите, Нави, отчего вас заинтересовали еретики?

— Я — бог, они — слуги Темного Идо. Что тебя удивляет?

— С точки зрения теологии, вы правы. Но зная лично ваш характер, впору удивиться. Никогда прежде вас не волновала ересь. А также происки Темного Идо, нравственный облик человечества, битва хаоса с порядком. Вы фокусировались лишь на своем ремесле: навигации. Как вдруг — такая широта интересов!..

Он возразил:

— Темный Идо волнует меня все годы в подлунном мире. Но до недавнего времени я считал, что люди надежно защищены от него. Вы, смертные, успешно отражали атаки хаоса, сами не зная о том. Ваша вера, уклад жизни, ваш миропорядок выстроили крепкую стену на пути врага.

— Как вдруг сия стена дала трещину, — ввернула Карен. Бог не заметил язвительности ее слов.

— Именно так. Открылась брешь, через которую Темный Идо сможет вторгнуться в ваш мир. Теперь я обязан остановить его.

— Лично вы?

— Ну, да. Вряд ли боги пришлют кого-нибудь мне на помощь.

— И каким оружием вы располагаете, чтобы сокрушить владыку хаоса? Не поймите превратно, я чужда всякого богохульства… Но, знаете, на моих глазах вы были избиты раз шесть — как правило, голыми руками. Однажды вас обратил в бегство щенок овчарки.

Нави щелкнул себя по лбу:

— Интеллект — единственное подходящее орудие в борьбе с хаосом. Любое другое Темный Идо повернет в свою пользу и направит против тебя самого.

Карен усмехнулась:

— Прочтя подобное в книге, я восхитилась бы мудростью автора. Пожалуй, даже заучила бы фразу, чтобы выдавать за собственную. Но в реальной жизни, уж простите, это звучит потешно.

Нави глянул на нее обиженно и зло.

— А позволь, и я спрошу. Все не могу понять: как ты ко мне относишься? Мы знакомы много лет, я ни разу не причинил тебе вреда. Я спас тебя из темницы, вывел на свободу, снабдил деньгами. В конце концов, я умнее всех, кого ты когда-либо знала!.. Тьма сожри!.. Почему ты все время насмехаешься надо мной?

Конечно, Карен ответила бы новою насмешкой. Иные варианты даже не пришли бы на ум, если бы не «тьма сожри». Нави очень странно произнес эти слова: выделил паузами с двух сторон, будто брань далась ему с трудом.

Отчего-то усмешка сползла с губ Карен.

— Мой отец говорил: «Ум, счастье, мораль — выбери себе два из трех». Нельзя иметь все три одновременно. Умный и нравственный человек будет несчастен, жизнерадостный добряк окажется глупцом. Но вы, сударь, — исключение из правил. Верно: вы умны и удивительно нравственны, и добры даже к чужакам, и притом — я не раз видела вас счастливым. Это сочетание — самое удивительное, что в вас есть. Большее чудо, чем талант к вычислениям и юношеская внешность. Я смогла бы даже поверить, что вы святы… если б вы сами с такою глупой настойчивостью не называли себя богом!

Он вспыхнул и раскрыл рот для ответа, Карен жестом велела молчать.

— Ужели вы не видите, насколько это нелепо? Вы наймете воина, который кричит: «Я храбрый герой, великий мастер меча»? Дадите денег парню, который заявляет: «Я честнее всех на свете»?!

Задыхаясь от обиды, Нави процедил:

— Но ты же сама спросила!

— О чем вы?

— Ты меня спросила на корабле. Кто вы, сударь? Я ответил честно. Я не хвалился. Просто решил не лгать. Вы с Дороти — мои друзья, я вам поверил.

Карен подняла бровь:

— Не хвалился? Знаете, сударь, если кто-нибудь заявляет, что он бог, сложно в этом не увидеть похвальбы!

На глазах у Нави выступили слезы.

— Да пойми же ты! Быть богом — паскудство. Ничего в этом хорошего нет! Выбирал бы, кем быть, — стал бы епископом или министром, вот у кого славная жизнь. Но я — бог… тьма сожри, так уж вышло! И я должен победить проклятущего Идо! Потому что…

Он сглотнул и окончил едва слышным шепотом:

— …больше некому.

Эту самую минуту избрала ватага каменщиков, чтобы войти в «Железный рог». Нави уткнулся в стол, пряча мокрые глаза. Карен онемела в растерянности: ее никогда не учили кого-либо утешать. А шестеро мастеров расположились за большим столом, скинули к стене котомки с инструментом, крикнули знакомому трактирщику:

— Вечерочек, дружище. Давай нам как всегда…

Им подали крепкий эль и сало с перцем, потом — бобовую похлебку. Нави не обращал на них внимания. Карен сказала ему:

— Ну же, к чему так волноваться?

Сказала:

— Право, не стоит.

Сказала:

— Полноте!

На этом ее арсенал утешений исчерпался, а Нави так и не вынырнул из пучин. Со вздохом Карен поднялась и сама пошла беседовать с мастерами.

— Доброго здравия вам, господа каменщики.

Словно по команде они подняли к ней глаза и прекратили жевать. Самый младший по инерции хрустнул корочкой сала, сосед строго толкнул его в бок. Воцарилась угрюмая тишина.

Карен понадобилось известное мужество, чтобы продолжить:

— Судари, позвольте присесть. Видите ли, я ищу хорошего каменщика, потому и обратилась…

Старший мастер спросил с непроницаемою миной:

— А откуда вы знаете, что мы каменщики?

— Все знают, что мастера собираются здесь, в «Железном роге».

— Кто это — все?

— Ну, добрые люди, горожане… Разве это секрет, чтобы его не знать?

Старший мастер кивнул бородатому соседу: видал, какая! Тот дернул носом в ответ: мол, да уж, выискалась.

— И чего же вам нужно от каменщиков, барышня? — сухо осведомился третий мастер. Вилка с нанизанным куском сала придавала ему грозный вид.

— Я желаю построить дом. Вот и хочу нанять бригаду.

Каменщики по цепочке переглянулись. Один сказал: «Эк!..», другой: «Мда», третий: «Вот же». Самый младший снизошел до ответа:

— Барышня, это так не делается. Наймите зодчего, он нарисует чертежи и сам же выберет бригаду.

— Зодчий не нужен, — отбрила Карен. — Дом-то стоит, но одна стена обветшала, хочу ее перестроить.

— В Ардене? — спросил старший.

— Где же еще?

— На правом берегу?

— Конечно. Стану я жить на левом!

— В центре?

— Ясное дело, не в пригороде.

— А на какой улице?

Это был тяжкий удар. Карен попыталась отразить его:

— Возле «Мариона», квартал пройти.

Старший насупил брови:

— Не помню я там рухнувших стен.

— Я тоже, — подтвердил бородач.

— Еще за угол свернуть…

— Что, на Семенную?

— Точно!

Мастера вновь переглянулись, и старший покачал головой в том смысле, что теперь-то уж все с этой дамочкой ясно. Младший вновь смилостивился над нею:

— Барышня, нету на Семенной неисправных домов. Чтой-то вы темните.

Дочь герцога, леди Великого Дома провалилась в краску.

— Будет вам, судари!.. Ну, соврала немного. Просто не хотела называть адрес, пока мы обо всем не договоримся. О цене и о качестве…

Старший каменщик изрек приговор:

— Вот что, сударыня, это уж слишком. Так оно не пойдет.

— И нечего! — подтвердил бородач.

Тогда за спиною Карен раздался тихий, грустный голос бога:

— Лжет она, мастера. Не слушайте. Она из Фаунтерры приехала.

В лицах каменщиков наметилась оттепель. Слово «Фаунтерра» многое им объяснило.

— А ты кто таков, парень?

— Натаниэль, студент. Это — моя мачеха. Она все наврала, а на самом деле хочет узнать про еретиков.

— Кто ж не хочет! — крякнул младший.

— Интересно ей, видите ли, — добавил Нави. — Любит всякие зверства да убийства.

Бородач кивнул с тем смыслом, что да, по ней заметно.

— Зато при деньгах. Расскажете — заплатит. А не расскажете — тоже правильно, нечего врать-то.

Впервые среди каменщиков наметился раскол. Бородач и еще один отвернулись от Карен, но трое других, напротив, подались вперед. Старший поколебался — и поддержал троих:

— Авансом платите, барышня.

Карен выложила на стол елену.

— Хорошее дело, — сказал старший не ей, а богу. — Что она знать-то хочет? Ты мне скажи.

— Ей интересно про бой в гробнице. Вы его не видели, но можете судить по состоянию стен. Какое оружие применялось? Какие силы пошли в ход?

За полчаса Нави и Карен узнали все. То бишь, все, что могли поведать каменщики — но это было много. Ведь они своими глазами видели расколотые крышки саркофагов, разбитые в крошку мраморные плиты, обожженные стены, камни, треснувшие от жара. Наметанный глаз мастеров мог оценить силу оружия. Вот плита разбита не долотом — тук-тук-тук — а одним могучим ударом. Хлестнула плеть — и расколола за раз, будто плеть способна колоть мрамор. А вот глазурь на стенах — хрясь, и пошла трещинами, и копоть на ней. Знаешь, при какой температуре она запекается? Уууу! Ей любой пожар нипочем, но тут зашкварило так, что все! А вот ступеньке досталось: вроде, слегка выщербило, но это ж гранит! Топором со всего маху рубани — даже царапины не будет, а тут — щербатая, как зуб! Словом, парень, могучее оружие у этих еретиков. Да и то сказать, сорок кайров положили — тоже ведь признак…

Нави поблагодарил, Карен дала еще елену. Беседа как бы подошла к концу, и бог спросил напоследок:

— Скажите, мастера, если не трудно… А раньше, месяце в ноябре или декабре, не делали вы каких-нибудь работ для Прощания?

Они озадачились. Старший спросил дружелюбно, но с подозрением:

— Так, а зачем оно тебе?

— Я думаю, еретики уже раньше к вам захаживали. Вряд ли это первый их налет.

— Почему так считаешь?

— Сами посудите. Кайры засаду устроили — так? Стало быть, знали, что еретиков сюда тянет, в Прощание. А как они могли знать? Да потому, что еретики уже раньше приходили!

Старший мастер уважительно поскреб подбородок.

— Умный ты, да?

— Студент, — пожал плечами Нави.

— Заметно… Ну, похоже, да, ты угадал. Мы, правда, раньше не думали на еретиков. Но случилось одно происшествие… — Старший толкнул плечом бородача: — Расскажи ему.

Бородач заговорил:

— В прошлой бригаде был у меня напарник. Я перешел сюда, но его не забыл, дружим. И вот в ноябре подрядили его на одно дело: возле Прощания оштукатурить беседку. Причем не всю, а только цоколь. Он сделал, а я пошел поглядеть. Потом говорю ему: «Что ж такое, брат? Неровно легло же, гильдию позоришь!» Приятель мне отвечает: «Не моя вина, там кладка была кривая. Я-то вывел, как мог, но что поделаешь, если камни лежат косо!» Я ему: «Что значит — кривая кладка? В нашей гильдии все дело знают!» А напарник говорит: «То-то и оно! Это не наши клали, а чужие. Наспех, без уровня, да на жидкий раствор. Вот и вышла лепешка коровья…»

Старший мастер подытожил рассказ:

— Видишь, студент, какая странность? У нас в Ардене, да в самом центре, похозяйничали чужие! Лютое нарушение устава цеха! Мы даже бургомистру жалобу писали. Вот тебе еретики! Каковы, а?

Нави еще спросил для приличия, где находится та самая беседка, а потом заказал мастерам эля, поблагодарил и распрощался.

Уже стемнело, когда они вдвоем сели в экипаж. Летняя ночь дышала блаженством. Золотом сияли фонари, мелодично стучали подковы, ветер бархатной кистью оглаживал волосы. Мир казался красивым и нежным. Карен сказала очень мягко:

— Все прошло, как по маслу. Сударь, правда же, вы теперь довольны?

— Нет, — срезал Нави. — Дела обстоят настолько плохо, как я и ожидал.

— Еретики? — спросила Карен.

— И беседка. И Темный Идо… Какая вам разница, сударыня? Вы все равно мне не верите.

Впервые по своей воле он назвал Карен на «вы». Холодно, колюче. Ей захотелось сказать: нет, мол, теперь верю… ну, настолько, насколько вообще можно верить безумцу… называющему себя богом. Она долго молчала, и лишь пару кварталов спустя раскрыла рот:

— Послушайте… вы же так и не сказали: отчего в вашем царстве нет каменщиков? Неужели боги не строят домов?

Нави ответил с безнадежною, старческой усталостью:

— Не строим. Сажаем семена, и дома вырастают, как деревья… Смейтесь же, сударыня! Какая нелепица!

Подъездная аллея к гостинице с обеих сторон была обсажена каштанами. Густая тень деревьев давала возможность притаиться и напасть на приезжих, как только их карета остановится. Нынче этот шанс использовала Дороти.

Собственно, она не нападала, а просто возникла из тени, но ее беззвучное появление перепугало Карен.

— А-аа! Тьма сожри, зачем так подкрадываться?!

— Пугливы те, чья совесть нечиста, — пропела Дороти. — Кто честен, тот не убоится мрака.

И Карен, и Нави ощутили запах.

— Миледи… вы пьяны?!

— Винит других лишь тот… или обвиняет? Черт, забыла… Имела повод, вот и выпила. Я нашла Глорию!

Карен ахнула. Нави вздрогнул так, что рассыпал деньги. С трудом нашарил пару агаток, сунул извозчику:

— Подожди в конце аллеи. Думаю, еще пригодишься…

Щелкнул кнут, цокнули копыта, гравий захрустел под колесами. Экипаж удалился, оставив аллею в тишине.

— Как — нашла?.. — прошептал Нави.

— Я еще не видела ее, но мне обещано — завтра! Пошла к аббатисе, в Прощание. Это же главный храм в Ардене, аббатиса здесь — старшая священница. Я пробилась к ней и сказала напрямик…

Карен аж поперхнулась:

— Вы ходили в Прощание?!

— Не перебивайте же! Аббатиса меня выслушала и ужаснулась. Сказала: как можно — отнять у матери дочь! Обещала, что поможет обязательно. Я спросила: велики ли шансы? И она ответила, что слышала о Глории! Представляете — слышала! Осенью ей принесли какой-то ордер от протекции, там было имя — Глория Нортвуд. Заключенную перевозили в Арден, о чем уведомляли шерифа и Церковь. Там не говорилось, куда именно перевозят, но аббатисе ничего не стоит навести справки! Завтра она обещала дать мне знать!

Карен подняла ладони и звонко хлопнула перед носом Дороти. Звук ничем не уступал пощечине.

— Очнитесь вы, несчастная! Ходили в Прощание к аббатисе — и еще радуетесь! С нами — бог. Думаете, он не подумал бы спросить ее? Нам нельзя с ней говорить, нельзя даже подходить к собору! И Прощание, и дворец аббатисы, и сама она — под надзором у протекции! Вы нас выдали, безумная женщина!

Дороти пожала плечами:

— Можете уехать хоть сейчас. Позовите с собой Нави — отменный повод, чтобы сбежать вдвоем.

— О чем вы?..

— Леди Карен, я не слепа. Впрочем, тут и слепец заметил бы. Бегаете за ним по пятам, хватаете за руки, смотрите в рот. А ваши вечные насмешки — какое детское ухаживание! Слишком грубое для такой… хм, утонченной леди. Потому я не сразу поняла, но теперь уж нет сомнений.

— Миледи, вы жестоко ошиблись! Я и в мыслях…

— Ах, полноте! Не нужно оправданий, я ни в чем не упрекаю. Дерзайте, будьте счастливы… Но не мешайте мне искать дочь! Вам двоим теперь не до Глории, так что я сама найду ее.

Карен хотела закричать: миледи, глупая вы гусыня! Какой роман — с ним?! Да он мне в сыновья годится! Мы только и делаем, что ищем вашу Глорию, а вас спасаем от беды!

Но было ясно: эти слова не помогут. Дороти останется в номере ждать вестей от аббатисы — а дождется агентов протекции, которые закуют ее в кандалы и отвезут в столицу. Минерва с радостью завершит то, что начал Адриан: отделит от тела безмозглую голову графини Нортвуд.

Ища помощи, Карен посмотрела на бога: скажите же то, что ее образумит!

И Нави сказал:

— Началось…

Обе дамы прислушались, он добавил:

— Необходимо действовать. Ты все ускорила, Дороти. Но ты права: ни к чему больше ждать.

Спустя четверть часа экипаж вез Нави и Дороти по направлению к военному госпиталю. Все инструкции уже были даны и восприняты. Дороти молчала, Нави кусал губы. Он пытался начать разговор, но слова не шли изо рта, язык будто присох к зубам.

Уже на подъезде к больнице он сумел выдавить:

— Дороти, прости меня.

— Ты вправе делать что хочешь, а я — не вправе ревновать. Любая смертная будет счастлива твоему вниманию.

— Я не об этом, о боги!.. Карен здесь не при чем. Мы движемся по ветке, которую я предвидел давно. Она будет мучительна для тебя, а я не знаю, как иначе…

— Судари, мы приехали! — сообщил извозчик.

— Не возьму в толк, о чем ты говоришь, — хмыкнула Дороти и вышла из экипажа.

Затемно в больницу не пускают, не положено. А все пациенты давно спят, ибо им необходим покой. Нужно иметь стыд, в конце концов! Выдумали тоже — в палату!

Возражения угасли, когда привратник ощупал монету и насчитал шесть углов. Вторая такая же монета побудила дежурную сестру раскланяться перед милордом и миледи:

— Сию минуту, добрые господа. Я проверю, не спит ли он, а спит — так разбужу. Простите, не скажете ли: кем вы ему приходитесь?

— Жена его сослуживца, капитана Гордона.

Кайр Рейнольд не спал, а маялся от жары. Сидел на подоконнике у открытого окна, грыз семечки и плевал во двор. Тусклый свет лампы не помешал ему сразу узнать Дороти.

— Здравствуй, красавица! Какими судьбами? Э, а кто это с тобой?

— Агент протекции по имени Натаниэль.

При этих словах Рейнольд наморщил нос. Дороти воскликнула, подбежав к нему:

— Нет, вы не правы: Натан — хороший человек! Он предупредил меня об опасности.

Рейнольд мигом подобрался. Соскочил с подоконника, сунул руку под кровать, вытащил меч и кинжал, обернутые холстом.

— Какая опасность?

— Мой командир, — сказал Нави, — хочет арестовать эту добрую женщину. Говорит, что она виновата по каким-то имперским законам. Нынче ночью он придет за нею.

— Арестовать жену офицера иксов?.. Он из ума выжил?!

— Ему не впервой сражаться с иксами. Имя моего командира должно быть вам знакомо, славный кайр. Его зовут майор Бэкфилд.

Кайр застыл в такой позе, будто готов был сию секунду выхватить меч.

— Бэкфилд? Красный Серп? Палач северян, командир ищеек и бандитов?!

— Он осаждал дворец при Северной Вспышке. Видимо, у него остались счеты с капитаном Гордоном, вот и хочет отомстить через жену. Но я решил, что это — бесчестное дело, потому предупредил ее.

— А я пришла к вам, — добавила Дороти. — Здесь, в Ардене, я одна. Не знаю, у кого еще просить помощи.

Рейнольд уже одевался.

— Красавица, Бэкфилд пожалеет о том дне, когда родился на свет!

Нави уточнил:

— С майором будет один или два подручных. Вы ранены, кайр. Не стоит ли вам позвать на помощь других бойцов? В Ардене есть люди герцога…

— Бэкфилд с двумя подонками? Какая еще помощь!

В экипаже Нави попросил кайра: не стоит убивать майора, он будет нужен. Рейнольд ответил: еще бы, наш святой долг — живьем доставить гада в столицу, к милорду! Нави прибавил: здесь, в Ардене, Бэкфилд похитил девушку по имени Глория. Прежде, чем увозить его, нужно добиться признания. Рейнольд оскалился: еще как добьемся! Затем предупредили извозчика: в коляске будет немного шумно, но мы заплатим за твое терпение. Дали щедрый задаток.

Окно Карен выходило на подъездную аллею и было видно издали. Нави различил две свечи — условный знак: засада у входа.

— Готовьтесь, кайр. Они нападут, едва остановимся.

Рейнольд сжался в тени навеса, Дороти и Нави подались вперед, чтобы закрыть его собой. Экипаж остановился у входа в гостиницу — и трое вынырнули из-под каштанов. Один схватил коня под уздцы, двое других прыгнули в коляску: Бэкфилд и какой-то агент.

Кайр вскочил на ноги. Теснота экипажа позволяла легко достать обе цели. Навершием кинжала он ударил в лоб агенту, тот повалился, закатив глаза. А майор получил пинок в колено, растерялся от боли — и кайр поймал его за шиворот, приставив к горлу кинжал.

— Садись, Красный Серп. Давно не виделись. Красавица, забери у него все железо.

Раздались звуки шагов — второй агент бросил коня, чтобы заглянуть в коляску. Рейнольд метнул кинжал, агент упал на колено — клинок застрял в бедре.

Майор дернулся, кайр стукнул его кулаком в нос. Голова аж запрокинулась, хрустнул хрящ.

— Ай! Ну зачем!..

— Деймон Ориджин, — сказал кайр и ударил снова. — Брант Стил. Дерек Уайтхолл.

Дороти поймала его за руку:

— Прошу, не нужно!

— Ты права, — кивнул кайр и ударил еще раз.

Когда Бэкфилда оставили в покое, он был безоружен, залит кровью и жалок. Корчился на сиденье, пряча руками лицо. Северянин сказал ему:

— Я кайр Рейнольд, первый иксовый батальон. Поедешь со мной в Фаунтерру. Для меня честь — доставить герцогу такую мразь, как ты.

— Они… преступники, — прошипел майор. — Не верь этим двоим… они в бегах…

Кайр будто и не слышал его слов.

— Перед поездкой закончим дело тут. Парень говорит, ты похитил девушку. Как бишь ее… Глория! Скажешь нам, где она.

— Ложь! — Бэкфилд сплюнул кровавый комок. — Ничего не знаю! Они врут!

Дороти окончила с раненым агентом: парой ударов ноги оглушила его, отняла оружие и вернулась в коляску.

— Ложь, говоришь?! — Она склонилась над майором, пробуя пальцем острие трофейного клинка. — Говоришь, ничего не знаешь?

— Ты… уже спрашивала! Не знаю я!

— Знает, — твердо сказал Нави.

Дороти повторила вопрос:

— Где Глория?

— Не знаю, тьма тебя сожри!

— Подержите его, кайр, — попросила Дороти.

— С великим удовольствием!

— Да хоть убейте, не знаю же!

Осторожно обойдя лежащего, к экипажу приблизилась Карен.

— Господа, в гостинице поднимается переполох. Желаете продолжить пытки — поедем в более укромное место.

— Карен, садись, — ответил Нави. — Извозчик, давай к Прощанию. Кайр Рейнольд, не смущайтесь, эта женщина — наш друг.

Скрипнули рессоры, фыркнул конь, зашуршали колеса.

— Майор, — сказал Нави, — я не имею сомнений, что вы знаете, где Глория. Вы поставили ловушку в храме Прощание. Нынче протекция подчиняется Ворону Короны; вряд ли нашлось много людей, готовых послужить вам. Так что ваша возможность ставить капканы весьма ограничена — и вы сделали всего лишь один выстрел, избрав целью Прощание. Все вы знаете, майор. Говорите же.

Бэкфилд сел, утер лицо рукавом, хрипло откашлялся. Расправил плечи и произнес со смертельным ядом в голосе:

— Хотите знать? Хорошо, я скажу!

Когда прозвучали все его слова, Дороти вскочила, замахнулась ножом:

— Врешь, мерзавец! Врешь!

Но Бэкфилд не лгал. Торжество на его лице не давало ошибиться.

— Врешь же. Врееешь… — простонала Дороти.

Нож выпал из руки. Она осела на пол, схватилась за голову, затряслась, как в лихорадке.

— Нет… Не может быть… Нет же!..

А потом добавила:

— Я должна… увидеть.

Экипаж стоял в сотне ярдов от портала собора. Карен и Нави сидели в кабине одни. Ночную тишь нарушали монотонные глухие удары.

— Грустно, — сказала Карен.

Нави промолчал.

— Давно вы знаете?

— Неправильно говорить: знаю. Даже сейчас есть полпроцента вероятности ошибки…

Его лицо давало понять, стоит ли ставить на эти полпроцента.

— Когда начали догадываться?

— В Маренго. Кто-то изъял из судебного архива информацию о Глории.

Нави замолчал. Железо бухало о камень.

— Поясните, — попросила Карен.

— Какая разница? Что это изменит?

— Поясните, я прошу.

— Ну… Есть янмэйская династия, злопамятная и находчивая по части наказаний. Есть вспыльчивый владыка Адриан, обманутый графиней и ее дочерью. Он держит их под стражей, ведет допросы, ждет приговора суда, соблюдая законную процедуру. Как тут получает известие, что пасынки этой самой графини присоединились к мятежу и идут на столицу. А владыка должен покинуть Фаунтерру — чтобы возглавить армию на другом фронте. Он в бешенстве, готов рвать и метать. Я слишком плохо знаю Адриана, чтобы вычислить точно, но вероятность высока: перед уходом он распорядился бы казнить пленниц. Однако графиня осталась жива — видимо, еще не всю информацию выжали из нее. Дочь — дело иное: знает она мало, как источник сведений — плоха, зато хороша для наказания. Убей ее — покараешь сразу двоих: и дочь, и мать.

— Зачем изъяли страницу из архива?

— Не знаю, что делали с нашей Дороти в застенках… И как ей удалось так долго скрывать нечто важное… Но любому терпению приходит конец. Она сдалась и рассказала последнее: Глория — незаконная дочь приарха Галларда Альмера.

— Тьма!..

— Ну, да… Названа амбициозно — в честь Праматери. В честь той из Праматерей, чье имя созвучно с Галлардом. Зачата в тот месяц и год, когда вельможи собрались на праздник Семнадцатого Дара… Неважно, не сбивай. Важно другое: когда палачи выжали это из графини, Глория уже была мертва. Архив уничтожили и факт казни засекретили потому, что приарх мог отомстить за дочь, ударить в спину войску Адриана. Но, видимо, со временем он все-таки узнал — и помог Кукловоду убить владыку.

Удары прекратились, сменившись шорохом и тихим стуком — будто сыпалась откуда-то каменная крошка. Нави утер испарину со лба, нервно стиснул ладони.

— Как вы узнали, что именно здесь?..

— Где же еще? Усыпальница владык!.. Глория обманула Адриана, чтобы войти в ряды Династии. Ну, и вошла… в некотором роде… Конечно, в самой гробнице ей не место. А вот где-то рядом — под лавкой, например. В беседке наверняка есть лавки… Это смешная шутка, Карен. Столь же забавная, как то, что сделали с тобой…

На минуту утихли все лишние звуки. Нави скривился в ожидании боли.

— Девяносто девять с половиной…

Тишину вспорол отчаянный, страшный, безутешный крик Дороти.

— Сто, — выдохнул бог.

Кажется, теперь ему стало легче.

— Зачем вы? — процедила Карен. — Зачем так…

— Как иначе?

— Могли сказать еще в Маренго! Почему не предупредили ее? Зачем мы здесь? Вы хотели, чтобы Дороти… увидела тело?!

Внезапно аллея наполнилась топотом. Десятки черных фигур выныривали из-за деревьев, окружая экипаж и беседку.

— Нет, Карен. Мы здесь потому, что я должен остановить Темного Идо. Для этого мне нужна Минерва.

Два человека подошли к коляске: крепыш с рыжей шевелюрой и мужчина в черной рубахе с белым шейным платком.

— Марк Фрида Стенли, Ворон Короны, — представился второй из них. — Вы — леди Карен Лайтхарт?

— Я.

— А вы — Натаниэль?

— Графиня Нортвуд и майор Бэкфилд сейчас у беседки. Полагаю, они интересуют вас в первую очередь.

— О, я рад встрече со всеми вами! А императрица будет счастлива вдвойне.

Подошли другие агенты, Ворон учтиво передал беглецов их заботам. Прежде, чем Карен разлучили с Нави, бог успел сказать:

— Не бойся. У тебя все будет хорошо.

Пока ее вели через парк, пока сажали в черную карету, похожую на гроб, пока лязгали затворами на дверцах, она думала о Нави. Догадался в Маренго — это лишь половина правды. В Маренго Нави понял только то, где находится тело Глории. Но остальное… Что Дороти — графиня Нортвуд, что ее дочь рождена от случайной связи с приархом и казнена по приказу владыки, что протекция поставит ловушку в месте захоронения — все это Нави высчитал из чисел. А ведь он не просил чисел со времен лечебницы! Выходит, спасая Карен и Дороти из темницы, он уже знал, чем окончится их путь! Не знал только — где.

Верной реакцией был бы гнев, и даже ненависть. Нави привел их в лапы палачей, чтобы добиться встречи с Минервой! Стоило бы назвать его предателем и подлецом… Но Карен думала только о древе. Мы, близорукие, не можем судить, что такое вред и что такое благо. Смертным не дано понять, куда ведут несчетные изгибы ветвей. Лишь боги видят целиком всю крону.

«Не бойся, у тебя все будет хорошо».

Преданная и брошенная богом, вопреки всякой логике Карен знала: теперь она ему верит.

Меч-8

20–22 июня 1775 г. от Сошествия

Уэймар

Около минуты Джоакин вел огонь из окна управы. Минута — это много, если владеешь оружием богов. Огненные шары сыпались градом, наотмашь хлестали по шеренгам северян.

Первыми он убил кайров, окруживших Льда. Затем — арбалетчиков, взявших Льда на прицел. Как бы скоро ни стрелял Перст, несколько арбалетчиков успели спустить тетивы. Но болты не попали в Рихарда — отразились от невидимой преграды, ушли вбок. В ответ Лед хлестнул плетью, скосил полдюжины врагов и кинулся бежать. Серией шаров Джоакин расчистил ему дорогу. Затем подумал: хорошо бы убить офицеров — Блэкберри и того, кто играет роль Эрвина. Но было поздно: минута истекла.

Вражеские стрелки с крыш ударили по Джоакину. Густая тень спасла его от первого залпа. Десяток болтов грохнул прямо перед носом. Подоконник брызнул щепками, стена — каменной крошкой. Стрелки не видели Джо, а метили в место, где появлялись шары огня — то есть, перед его ладонью. Но вряд ли они повторят такую ошибку. Джоакин упал на пол, на четвереньках пополз к двери, махнул Кулаку: «Уходим!» Второй залп прошил комнату. Грохнули стальные наконечники, дырявя шкафы, стены, двери, сшибая с полок учетные книги. Шторы превратились в решето, обрывки ткани и листы бумаги закружились над головой.

— Сучья тьма! — выругался Кулак, получив стрелу меж ребер.

Выхватил меч, распахнул дверь и выскочил в коридор. Третий залп придавил Джоакина к полу. Комната превращалась в подушку для игл. Стрелы и болты лупили в ритме барабанной дроби. Джо полз, как змея, протирая брюхом половицы. Вот он, спасительный квадрат двери. Джо ухватился за косяк, стрела бахнула в дерево у самой ладони, мороз по пальцам. Джоакин рванулся и выдернул себя в коридор, пинком захлопнул дверь. Она брызнула щепой, насквозь пробитая болтами.

В коридоре царил мрак, щепотка лунного света вливалась сквозь далекое окно. В темноте скрежетало железо, топтались ноги, кто-то злобно хрипел. Кулак сражался с кем-то. Темень заставила их сблизиться вплотную, схватиться врукопашную. Пыхтение и скрежет прервал чавкающий звук, один из бойцов издал стон, повалился на пол. Джо не знал, кто выжил — Кулак или грей, пока победитель не сказал:

— Я убил одного.

Голос был незнакомым, Джо хлестнул плетью на звук. Хрустнуло, чавкнуло, упало. Скрипнула дверь, раздались шаги — он хлестнул еще. Поднялся на ноги, пошел сквозь темень, левой рукой держась за стену, а правой — уничтожая любой источник звука. Некоторые враги помогали ему, крича:

— Здесь еще один! Идет к лестнице! Я его слышу!

Другие, напротив, двигались очень тихо. Один подкрался почти вплотную, возник из темноты в каком-то шаге — мертвенный белесый силуэт. Беззвучно взмахнул ножом. Джоакин успел выстрелить — рука сломалась, выронив кинжал. Второй плетью Джо разнес врагу череп.

— Он здесь, я слышу! Окружайте!

Плеть, еще плеть. Никаких огненных шаров, чтобы не выдать себя.

Скрип двери. Нет, не спрячешься, получай плетью.

Стон. Ты еще жив? Нет, так не пойдет. Плеть!

Скрип арбалета. Присесть, прислушаться… Ага, вон там. Плеть!

Вот и лестница — теперь вниз и в задний двор. Резкая боль прошила ногу. Тьма! Стрелок с арбалетом на нижнем пролете. Джо отскочил, осмотрел рану — дрянь. Болт насквозь продырявил икру, кровь течет в сапог.

Стиснув зубы, сунул руку в лестничный проем, вслепую метнул пару плетей крест-накрест. Но не задел стрелка — ни стонов, ни падения тел.

— Ко мне, — скомандовали там, внизу.

В ответ — топот шагов.

— Враг с Перстом на площадке второго этажа. Держать позицию. Не выпускать его.

Джоакин отступил в коридор. Куда деваться? За две минуты они оцепят здание. Беги или умри. Сунулся в комнату, глянул в щель между ставен. Площадь кишит северянами. Больше никаких шеренг, все прячутся за телегами, бочками, углами домов. В любом лоскутке тени шевелится кто-то черный. Бежать, срочно… Он пересек коридор, выглянул в другое окно — на тыльную сторону здания. Идут. Перебежками от дерева к дереву. Два, четыре, восемь… Джоакин подсветил первого контуром прицела. Иного! Давай, браток!

Одного поймал на бегу, сломал пополам. Другой высунул руку с арбалетом и лишился ее. Третий спрятался за слишком тонким деревом. Плеть разрубила врага вместе со стволом, деревце захрустело и рухнуло поперек улицы. Выжившие кайры отступили в сквер — а Джоакин распахнул ставни и прыгнул из окна.

Ааа, идова тьма! Он явно недооценил свою рану. Боль пронзила ногу, кровь так и хлынула в сапог. Джо шлепнулся на четвереньки и не смог подняться. Скрежеща зубами, прополз пару шагов и спрятался за кроной упавшего дерева. Сел, разодрал штанину. Нога пылала и пульсировала, из дырки в икре обильно текло.

— Он за деревом.

Джо оглянулся — из-за листвы ничего не видать. Нужно подняться и пристрелить их… но — нога.

— Держите на прицеле, — сказал тот же голос.

Скрипнула тетива. Шурхнули шаги.

Отодрав лоскут ткани, он стал накладывать жгут. Успеть бы, пока не окружили!

Шаги стали проворней и раздвоились: одни налево, другие — направо. Команд больше не было, офицер раздавал приказы жестами. Слышался только скрип подошв о мостовую. Совершенно синхронный. Слева и справа враги появятся в один момент.

Стиснув зубы, Джо затянул жгут изо всех сил. Завязал. Вскинул руку с Перстом… Влево. Вправо. Куда?..

Шаги затихли. Повисла секунда зловещей, пугающей тишины. Даже с Перстом в руке, Джоакин ощутил себя крольчонком.

Когда ветка хрустнула за спиной, он оттолкнулся и перекатился. Меч лязгнул о камень там, где только что лежал Джо. Двое кайров выпрыгнули прямо из ветвей. Двое других обошли с флангов, держа арбалеты на взводе. Он хлестнул плетью, промазал. Мечник рубанул, Джо закрылся Перстом. Предмет отразил удар, но всю руку будто молнией пронзило, она тряпкой упала на мостовую.

— Перст на правой руке, — сказал кайр.

— Отруби ее, — ответил второй.

Клинок сверкнул над лежащим. Боги, спасите меня!..

Одном кайру снесло череп, шея хрустнула, как ветка. Второму проломило ребра, он упал, цепляясь руками за вмятину в груди. Арбалетчики развернулись — и умерли, так и не сделав выстрела, осели рыхлыми мешками. Лед пересек улицу, быстрым взмахом руки пристрелил кого-то, невидимого Джоакину. Подошел, окинул взглядом путевца.

— Можешь идти?

— Нет, милорд.

— Сдай Перст.

Ни секунды колебаний, ни вдоха на принятие решения. Это было страшно.

— Я… смогу, милорд.

— Три, — сказал Лед.

Джоакин уперся руками, подобрал ноги, начал вставать. Боль полыхнула в ране, нога дрогнула, уронив его на мостовую.

— Два, — сказал Лед.

Джо взял меч мертвого кайра, уперся им в землю, как тростью. Пыхтя от натуги, поднял себя на одну, здоровую ногу.

— Один, — сказал Лед.

Джо поднял раненую ногу — прямую, как палка. Неловко поставил на землю, будто костыль. Оперся, зажмурился от страха, перенес вес тела. Нога выдержала, он сумел сделать шаг.

— Отходим к замку, — скомандовал Лед. — Семинарский сквер, затем Витой проезд.

Беги или умри. Впрочем, бегом это вряд ли назовешь. Джоакин ковылял по-стариковски, втыкая меч в щели мостовой. Лед следовал за ним, прикрывая тыл. В семинарском сквере их атаковал десяток врагов, Джо и Рихард ответили плетьми. С боем прошли аллею перед семинарией, нырнули в узкий переулок, пролезли через дырку в заборе, перебежали двор. Когда вышли на Витой проезд, атаки прекратились. Северяне потеряли их, а может, сочли погоню слишком рискованной. Но Джоакину и так доводилось тяжко. Нога онемела и почти не ощущалась, каждый шаг стоил бешеных усилий — до грохота в висках. Лед шагал за ним по пятам, Джоакин вновь и вновь вспоминал: «Сдай Перст», — и думал об одном: только бы не упасть.

Ярдов за сто до линии обороны, которую держали солдаты Доркастера, Джо все-таки споткнулся и упал. Лед подал ему руку и помог подняться. Дотащил до баррикады, отдал солдатам со словами:

— Раненого — в замок. Остальные к оружию. Атака противника ожидается через десять минут.

Катастрофа произошла в те часы, которые Джоакин провел в больничной палате.

За два часа северяне заняли портовый район, выволокли из домов всех горожан и убили каждого четвертого. Тела свалили грудой на Купеческом спуске — в поле зрения замковых башен. Куча трупов выросла выше соседних крыш.

Затем кайры построились и начали наступление.

Линия обороны была выстроена умело, с использованием рельефа и особенностей архитектуры. Она состояла из канав и яров, глухих стен зданий, узких улочек, перекрытых баррикадами. Все подходы к ней простреливались арбалетами и баллистами, на крышах чадили смоляные котлы, громоздились кучи камней. Солдат хватало с лихвой: тут были воины Хориса и Доркастера, наемники Перкинса, городская стража и тысячи ополченцев. Весть о резне в портовых районах разлетелась, как огонь. Колокола били в набат, духовые трубы соборов выли песню тревоги. Графские глашатаи носились по улицам: «Северяне идут! Пощады не будет! Все к оружию, или погибнем!» Горожане сбегались к баррикадам. Без доспехов, с примитивным оружием — топорами, молотками, ножами, дубинами. Однако их было много — не меньше десятка тысяч. На баррикадах, со смоляными котлами, с баллистами. Да полк Ориса, да полтысячи графских, да два Перста. А вдобавок — та сила, которую придает отчаяние. Пощады не будет, победим — или погибнем!

Кайры смели их за три часа. Пошли в атаку, встретили ожесточенное сопротивление, отступили. Уэймарцы вопили от радости: «Не пройдете! Смерть северянам!» Но кайры первою атакой всего лишь прощупали фронт. В длинной линии обороны нашли хилые участки, позиции неопытных и слабых солдат. Перегруппировались, перебросили резервы на пару уязвимых точек — и атаковали вновь. Линия обороны треснула в двух местах, в бреши ринулись отборные роты Первой Зимы. По крышам и баррикадам пролетело: «Спасайся! Нас окружают!» Звон мечей и вопли умирающих понеслись со всех сторон. Уэймарцы дрогнули и бросились наутек. Ополченцы, затем наемники и городская стража, затем и опытные воины. Большинству подразделений не хватило дисциплины, чтобы отойти организованно. Ночь, смерть, кровь, ужас. Беги или умри… Тысячи уэймарцев бежали в панике, а кайры преследовали их и рубили в лохмотья. Либо рассекали на мелкие группы, как овец, и брали в плен. Два Перста Вильгельма ничем не могли помочь. Лед и Перкинс убили сотню северян и удержали свой участок обороны. Но линия фронта развалилась на куски, и перстоносцам пришлось бежать вместе со всеми, чтобы не попасть в кольцо. Беги или умри.

Отступающее воинство волной нахлынуло на замок. Все искали спасения в его стенах, но замок не мог вместить и половины. Граф впустил своих людей и воинов Доркастера. Солдаты Хориса и остатки ополчения остались вне стен. Кайры атаковали их с новою силой. Под прикрытием огня и стрел со стен закатники стали отходить. Обогнули графскую цитадель и очутились на Лысом холме, примыкающем с севера к Замковой горе. Тут они смогли закрепиться, удержав северный район — так называемый Хладный город. Все остальное — от Озерного порта до графского замка, от Торрея на востоке до заброшенного монастыря на западе — оказалось в руках северян.

— Джоакин, скажите мне: вы осознаете, что сделали?

Он лежал в больничной койке, ощущая слабость, поти немощь. Хаш Эйлиш гладила его по груди. Ее лицо выражало не то ужас, не то восторг.

— Я не понимаю…

— Что вы сделали этой ночью, Джоакин Ив Ханна?

— Спас Льда и убил много врагов… Человек пятьдесят, наверное.

Она издала пугающий смешок.

— Боги, какая скромность! Вы снова открыли ей врата, сир Джоакин.

— Ей?..

— Перст Вильгельма в вашей руке превращается в ключ. Должно быть, она избрала вас привратником.

— Поясните, сударыня, никак не возьму в толк…

— Лучше я покажу вам. Поднимемся на стену.

— Вряд ли смогу идти.

Джоакин пошевелил ногой и удивился, почти не ощутив боли. Голень под бинтом пульсировала и свербела, но не рвалась на куски. Он встал с койки, осторожно оперся на раненую ногу — она выдержала вес. Джо сделал шаг, второй, третий…

— Можете, сударь, — улыбнулась Хаш Эйлиш. — Идемте со мной. Я хочу видеть ваше лицо, когда вы увидите это.

Замок кишел людьми. Тут было больше солдат, чем вчера, и даже больше, чем перед бунтом Ионы. Стены и башни пестрели лучниками, их полированные шлемы сверкали, как роса. Во дворе солдаты таскали бочки и складывали пирамидой на телеги, составленные перед воротами. Другие раскладывали костры под котлами со смолой, третьи по цепочке передавали на стены ведра с камнями.

— Нас что, штурмуют? Уже?..

— Нет, сир, только готовятся. Когда штурм начнется, он будет… любопытен.

Следуя за Хаш Эйлиш, он поднялся на стену. Попался под ноги солдатам, спешащим по приказу, уступил дорогу, столкнулся с лучником, выругался, с трудом нашел место, где никому не мешал.

— Взгляните, сир.

Он посмотрел в бойницу.

Между замком и ближайшими домами имелось ярдов двести чистого пространства. Посередине этого зазора стоял ряд столбов с телами иониных кайров, весьма уже отвратных на вид. За домами все дворы и переулки занимало северное войско. Тут и там поднимались к небу флаги и древки копий, слышались голоса и звон оружия. Однако увидеть врагов было невозможно: все просветы между домами загораживали щиты. Исключение составлял Купеческий спуск: главный путь, ведущий к замку, оставался открыт. По нему от стана северян к цитадели и обратно двигалась непрерывная цепочка людей.

То были уэймарцы в простых мещанских платьях, либо в гербовых рубахах городских стражников. Они носили мертвецов. Снимали со столбов трупы кайров, складывали в мешки и уносили, а на их место развешивали новые тела, свежие. Некоторые столбы уже сменили обитателей. Джоакин узнал двоих, хотя бургомистру недоставало рук и ног, а у шерифа вывалились внутренности. Цепочка носильщиков ползла и ползла без конца. Тел было много, слишком много. Им не могло хватить столбов, установленных графом. Потому вторая вереница горожан несла бревна и лопаты, копала ямы под новые столбы. Вокруг замка вырастал сплошной частокол, увешанный телами.

— Какое зверство!.. — вырвалось у Джо.

— Вы уже заметили, да?

Голос закатницы прозвучал жутко. Джоакин понял: нет, он еще не заметил того, что имела в виду Хаш Эйлиш. Он понял: лучше бы никогда в жизни этого не заметить. Но…

Одно из тел на столбах пошевелилось. Кайры не добили одного… Нет, двух. Трех… Джоакин присмотрелся, холодея до костей. Святые боги! На столбах висело лишь несколько трупов. Остальные тела принадлежали живым людям. Руками пленников северяне строили забор из других пленников. Складывали бревна с привязанными пленниками на телегу, скрепляли скобами, чтобы сделать таран. А еще — сколачивали осадную башню, обвязав ее основание живыми людьми… Все штурмовое оборудование покрывал слой живой плоти — броня, сделанная из добрых жителей города Уэймара. Мужчин среди них было мало — большинство мужчин носили и вкапывали бревна. Броня состояла из женщин и подростков.

— Я?.. — Просипел Джоакин, готовый задушить закатницу. — Это с-ссделал я?! Как вы с-с-смеете!..

— А кто же еще? Вы открыли огонь из Перста на мирных переговорах. Когда северяне почти уже помиловали и Льда, и горожан.

— Й-йа… я ис-сполнял приказ!.. — Заикаясь, выдавил Джо. — Они не признали ис-сстинного герцога! Они сс-солгали, что не узнают!.. Мне со Льдом пришлось… С-сука!

Хаш Эйлиш нежно тронула его плечо.

— Сир, не подумайте, что я вас обвиняю. Открывать врата — почетное и тяжкое бремя, достойное сочувствия… Я лишь хочу, чтоб вы осознавали свою роль.

Джоакин метался по замку, будто дикий зверь в клетке. Клетка, камера, каменный мешок, выхода нет — вот что он ощущал. Камень и сталь. Заперто. Не вырвешься, не сбежишь. Не уйти от того, что предстоит.

Пленники продолжают строить. Они — рабы, им некуда деться. На глазах у Джо двое пробовали сбежать. Стрелки северян всадили в каждого по болту. В живот, чтобы смерть была болезненной. Потому — строят. Ставят заборы, увешанные женскими телами. Прорезают амбразуры для арбалетчиков. Готовят тараны — три штуки: ударный и два запасных. Над каждым тараном навес — шевелящийся, плачущий. Засыпают ров мешками с песком, кладут настилы из досок. К доскам, конечно, привязаны пленницы — чтобы гарнизон не посмел сжечь настилы. Возможно, их отвяжут перед штурмом — или прокатят таран прямо по телам. Возводят осадные башни. Чтобы избежать лишнего веса, тут используют детей. На каждый ярус — по два-три мальца. Конечно, не сплошняком, имеются просветы. Но от выстрела Перста башня рухнет, погибнут все до единого.

Нет же. Я не стану! Ни за что!

Стоит июньская жара, солнце в зените. Живая броня страдает от жажды. Многие плачут, умоляют воды. Кайрам плевать. Как я мог сражаться за них во дворце?! Они не люди, они даже не волки!.. Но вряд ли кому-либо грозит смерть от жажды: завтра осадные орудия будут готовы, начнется штурм. Пленники погибнут от стрел, огня и плетей.

Ну уж нет! Только не я! Займу позицию во дворе и стану ждать, пока кайры ворвутся. Я перебью их всех уже тут, внутри. Четыре батальона — меньше пяти тысяч человек. Не так и много. За ту ночь мы со Льдом положили полторы сотни! Можно справиться. А не справлюсь — умру, но не сделаю ни выстрела по пленникам. Не дождетесь, твари!

Над станом северян поднимают плакат. Щит из черных досок с надписями белой краской: «Леди Иона Ориджин. Виттор Шейланд. Мартин Шейланд. Носители Перстов». Только это, ничего более, но посыл предельно ясен. Сказано воинам гарнизона: выдайте нам перечисленных людей, и мы отпустим пленников. Лица графских солдат становятся непроницаемы. Многих терзают сомнения: а если — да? У многих родня в городе. Кто-то видит на крыше тарана свою жену, дочь…

Джоакин бы тоже сомневался, если б не одно: честь бывает только у людей, а эти твари — не люди. О какой чести речь! Они подменили герцога актером, высмеяли законного наследника — настоящего героя. Они пустили женщин и детей на обшивку для орудий! Нельзя верить этим существам. Если отдать Иону и Персты Вильгельма — что помешает им вырезать весь город, как свиней? Лишиться двух главных козырей — и что потом? Надеяться на волчье милосердие?! Нет, не бывать!

Но каков тогда выход?..

Джоакин ощутил робкую надежду, когда его вызвали в кабинет графа. Возможно, Шейланд выдумает что-нибудь. За ним святая сила Предметов. Да помогут боги ему — и всем нам!

Граф Виттор встретил Джоакина и Хаш Эйлиш радушным кивком:

— Вы пришли ко времени, друзья мои. Располагайтесь.

Он указал на два свободных стула между генералом Хорисом и бароном Доркастером. Оглушенный последними событиями, Джо не сразу осознал: ему дали место за столом совещаний, а не за плечом графа. Место офицера и советника, не телохранители.

— Гм… благодарю за честь, милорд.

Они сели. Джо окинул взглядом людей за столом — все были мрачны, как обугленные кости. Доркастер жевал губы, Перкинс оттягивал ворот, будто задыхался, Мартин царапал ножом столешницу, на Рихарда и вовсе тяжело смотреть. Один Хорис был верен себе: деловито уплетал пирог с грибами. Когда Хаш Эйлиш села рядом, генерал отдал ей половину остатка.

— Мы попали в нелегкое положение, — сказал граф. — Часть докладов уже состоялась, но я повторю для опоздавших: потеряна большая часть Уэймара. Под нашим контролем только замок, Лысый холм позади него и Хладный город — ремесленный район на севере. Лысый холм удерживает славный полк наших закатных друзей. Хладный город пока не захвачен потому, что большая его часть лежит вне уэймарских стен, и враг не считает его важным плацдармом. Точно ли я отразил факты, генерал?

Граф обратился за проверкой к Хорису, а не к Рихарду, это стало пощечиной для Ориджина. Генерал-обжора ответил, стряхнув крошки с усов:

— Да, милорд, все так и есть. Я держу Лысый холм и дорогу через него к северным воротам. Мне хватает стрелков и алебардщиков, а склоны холма довольно круты, так что день-второй еще простою. При помощи Перста Вильгельма, глядишь, и третий.

— Каково соотношение сил?

На сей раз Виттор обратился к сиру Рэндолу — кастеляну, назначенному вместо убитого Ионой. Джо мог лишь посочувствовать новому командиру гарнизона: всего неделю назад получил должность — и тут такое…

— Милорд, противник высадил три тысячи восемьсот воинов, из них погибло меньше двух сотен. Нам противостоят три с половиной северных батальона. С нашей стороны… — кастелян замешкался. — Ополчение развеяно целиком. Наемные отряды разбежались, городская стража уничтожена. Сейчас замок охраняют сто восемьдесят воинов барона Доркастера и остатки нашего прежнего гарнизона: двенадцать рыцарей, сорок три стрелка.

— Что у вас, генерал?

Хорис ответил не без гордости:

— Мой полк потерял меньше одной десятой численности. Мы сохранили тысячу семьсот бойцов.

— Вы струсили, — процедил Рихард Ориджин. — При первой опасности сбежали на Лысый холм. Спрятались за замком, как за спиной старшего брата!

В ответ генерал чихнул. Оказалось, с помощью чиха можно выразить и уверенность в себе, и тонкую иронию в адрес собеседника.

Граф спросил:

— Чем заняты волки? Что докладывает разведка?

Разведка была делом Перкинса, и он виновато поклонился:

— Милорд, моих переловили. Держится только скала, а город — под волками. Знаю то, что видно со стены.

— Тоже неплохо, дружище. Что же вы видите?

— Волки согнали овец со всего города. Бараны трудятся: строят осадные башни, тараны, камнеметы. Овечки и ягнята служат живым щитом: их привязывают к башням, машинам, к кровле таранов. Волки прячутся сзади, в укрытиях, стреляют всякого, кто пробует бежать. Среди баранов тоже есть ряженые волки, но распознать их нелегко.

Слушая доклад, Джо скривился от гнева и презрения к северянам. Граф держался хладнокровнее:

— Спасибо, Перкинс. И чем окончится сие действо?

— Штурмом же, милорд.

— Это очевидно. А когда?

Перкинсу не хватало опыта в таких делах. Вместо него ответил генерал:

— Рабочей силы кайрам не занимать. Полагаю, к завтрашнему полдню они достроят все необходимое. Дальше зависит от полководца. Как вы сказали, кто ими командует? Здесь какая-то путаница: то говорят, герцог Эрвин, то говорят, не он.

— Щенок остался щенком, — выдавил Лед. — Не хватило духу прийти самому. Даже ради сестры. Он прислал вместо себя ряженого — какого-то шута в герцогских латах.

— Простите мне такой вопрос, — сказал Хорис, — но я так понял, вы — брат Эрвина, Рихард?

— Нет больше смысла скрывать… Да, я — наследник Первой Зимы.

Никто не выказал удивления. Вассалы графа уже это знали, а офицеры Хориса поняли ночью.

— В таком случае, уж извините, как вы не различили подделку?

— Тьма сожри! Как вы покинули позиции?!

Хорис спросил вполголоса, обращаясь к Эйлиш:

— Вот что делать, если человек отказывается понимать?..

— От вас зависит — сказать, от него — услышать.

— Умница, — генерал отщипнул у нее кусочек пирога и повернулся к Рихарду: — Линия обороны была слишком длинной. Уж и не знаю, каким целям она служила, но вряд ли оборонным. Первой атакой кайры нащупали слабые точки, а таковых хватало, коль вы применили ополченцев. Напали вторично — пробили оборону в трех местах. Причем, напомню, кайры вдвое превосходят нас числом. Я оказался перед выбором: попасть в окружение и погибнуть либо отойти и помочь графу с обороной замка. Насколько вижу по лицу графа Виттора, мой выбор оказался верным.

— Благодарю вас, генерал, — кивнул Шейланд. — Я очень рад, что ваш полк цел и охраняет дорогу на север.

— А теперь, милорд Рихард, все же ответьте: кто командует кайрами?

Лед хрипло вдохнул, подавляя гнев и досаду.

— Этот двойник — не больше, чем кукла. Старшим офицером был Блэкберри, но полководец — не он. Кто-то из задних рядов командовал всеми с помощью сигналов. Предполагаю, что отец или Роберт. Почему ты не застрелил его?!

Лед свирепо глянул на Джоакина, и тот поспешил ответить:

— Милорд, я не заметил того, кто подавал сигналы.

— Дурак! Должен был заметить!

— Я следил за вами, милорд, и теми, кто целился в вас. Прежде всего я был вашим щитом, и с этой ролью справился успешно.

Лед ответил сдавленным глухим рыком. Генерал Хорис заговорил:

— Итак, следует понимать, что армией противника командует один из старших Ориджинов. Я уверен, им хватит опыта, чтобы очертя голову не лезть на штурм. Окончив инженерные работы к завтрашнему полудню, они отложат атаку до ночи. Темнота даст им двойное преимущество: во-первых, усложнит нам прицел, во-вторых, позволит волкам окончательно смешаться с… баранами, как вы называете пленных. В первой волне атакующих может быть всего несколько волков. Ваши стрелки перебьют тысячи мирных жителей, что полностью деморализует гарнизон. А вот вторая волна окажется боевой, либо третья, либо четвертая. Несчетное число живой силы дает большие возможности.

— Проклятые звери! — вырвалось у Джо. Хаш Эйлиш погладила его по руке.

Граф уточнил:

— И вся эта свистопляска случится следующей ночью, верно?

Все, кто смыслил в военном деле, ответили согласием.

— А теперь, друзья мои, дайте мне хороший совет. Как следует поступить, по-вашему?

Первым высказался барон Доркастер:

— Пока можем, надо уходить. Осталась дорога из города — через Лысый холм. Выйдем и двинем на север, в мои владения. Там уже решим, как быть дальше.

Перкинс подал голос:

— Мы надеялись на пляску, а она не задалась. Теперь-то чего наяривать — кабаниться пора. Напоследок можно дернуть редьку…

Кастелян осторожно подал голос:

— Милорд, среди гарнизона очень тревожные настроения. Эта затея северян с мирными жителями… Люди ропщут. Мало кто хочет стрелять в женщин и детей. Поговаривают, милорд, не лучше ли выдать Иону… и вас с братом.

Раздался противный скрип — Мартин процарапал борозду по столешнице.

— Всех, кто говорит, повесить, как селедку. Чтоб не говорили… — Мартин прочертил вторую борозду, поперек первой. Затем окончил: — Ну и это… Ты понял, брат. Пора уже что-то делать.

— А ваше мнение, друзья? — спросил Шейланд, глядя на тот край стола, где сидели Хорис с закатниками и Джо.

Генерал проглотил последний кусок пирога.

— Стоит ли давать советы тому, кто уже построил план?

Виттор Шейланд оскалил зубы в ухмылке.

— Все верно, дорогой Хорис: план есть. Скажем так, я не был уверен во вчерашней затее. Идя навстречу желаниям лорда Рихарда, я дал свое согласие, однако озаботился запасным вариантом. Для него имелось все необходимое, недоставало лишь некоторого количества воинов: примерно одного батальона. Я вознес молитвы богам — и нынешним утром получил известие: приятный мне человек пришел в графство Шейланд и остановился в десяти милях от Уэймара. А с ним, представьте себе, ровно один батальон отменных бойцов.

Вот теперь многие навострили уши. Похоже, только Мартин и Доркастер были посвящены в этот план. Виттор продолжил речь:

— Более всего я благодарен богам за тех людей, что меня окружают. Быть может, я не самый богатый из лордов, у меня мало земель и мечей, но истинное богатство всегда при мне. Эта ценность — вы, мои друзья и союзники! Среди вас найдется человек, идеально подходящий для любого дела. Сумма ваших талантов всегда принесет победу. Вот и сегодня я распределил роли так, чтобы каждый сделал то, для чего создан.

Поочередно обращаясь к вассалам, граф раздал приказы.

— Славный генерал Хорис, вы удержите северные ворота и Лысый холм ровно два дня — не больше, не меньше. Возьмите реванш за прошлую войну, покажите кайрам, как умеют биться сыны Закатного берега! Сир Рэндол, обеспечьте оборону замка. С вашими силами это будет нелегко, тем более полагаюсь на вас. Два Перста Вильгельма придут вам на помощь. Поддержите себя и солдат мыслью: нужно простоять лишь до следующей ночи. Перкинс, друг мой, поддержите сира Рэндола огнем Перста и добрым советом. Лорд Рихард, ваша задача — укрепить оборону насколько возможно и предотвратить штурм ранее назначенного времени. Если придется стрелять по живому щиту — что ж, победа требует жертв. Если воины гарнизона начнут роптать — преподайте им урок дисциплины.

Слова графа пришлись по нутру всем, кроме Льда. Северянин процедил:

— Значит, кастелян командует обороной, а я помогаю? Применяете меня, как серповую фишку?!

— Я не окончил, милорд, — мягко возразил граф. — Мы обладаем еще одним оружием, более мощным, чем Персты. Моя любимая женушка, леди Иона, весьма эффективна против красно-черных плащей. Кто-то из нас должен вывести ее на стену, показать врагам, убедить их в серьезности наших слов. Нужен человек, чья рука не дрогнет, если придется отрезать фунт-другой агатовской плоти. Нужен тот, кто не испытает трепеть ни перед Ионой, ни перед всем северным войском. Если это не вы, милорд, то назовите более подходящего человека.

После паузы Рихард кивнул:

— Я все сделаю.

— Благодарю вас, мой друг! А теперь — главное. Мартин, братец…

— А?.. — младший Шейланд поднял глаза от выемки в столешнице, которую провертел ножом.

— Навстречу нашему доброму гостю, графу Флемингу, я должен послать надежного и знатного вассала. Никто не подойдет лучше, чем мой родной брат. Ты скажешь Флемингу, что его батальон очень пригодится в скором сражении, и пообещаешь щедрую награду. В письме я укажу, что к завтрашнему вечеру граф должен вывести бойцов на определенную позицию и по моему сигналу нанести удар. Тебе ни к чему забивать голову подробностями — все они будут на бумаге.

— Гм… Так я того, могу просто молчать?

— Э, нет. Прочтя мое письмо, граф не поверит глазам. Он спросит: как? Откуда? Возможно ли такое?.. И ты расскажешь ему о том, что случилось в год Семнадцатого Дара.

— Это… Вит, разве можно?.. Тайна ведь!

— Больше нет резона беречь ее. Ты все расскажешь — и граф будет наш. Не забывай, что Флеминг — добровер. Воля Праотцов для него выше всякого земного закона.

— Хорошо, Вит. Оно и лучше! Правда, пусть узнают! — Но вдруг Мартин нахмурился: — А что, я один поеду?

Граф устремил взгляд на Джоакина:

— Конечно, нет. С тобою будет носитель Перста, трижды доказавший свою верность. Нет более надежного стража, чем Джоакин Ив Ханна. Отдайте лорду Рихарду ключ от спальни моей супруги — он вам больше не понадобится.

Путевец отдал ключ с чувством великого облегчения:

— Благодарю за доверие, милорд. Готов выехать немедленно.

И тут раздался голос Хаш Эйлиш:

— Позвольте и мне пойти с лордом Мартином. Я тоже знаю, что случилось в ложе Семнадцатого Дара.

Виттор глянул на Хориса, тот развел руками — мол, не возражаю.

— Если вам угодно, сударыня, — сказал граф.

— Я не обременю вас, сир, — пообещала закатница Джоакину.

Они покинули замок через тыльные ворота, ведущие на пастбище, погост и Лысый холм. Кайры еще не перерезали этот путь. Склоны замковой горы слева и справа от дороги являли собой непроходимые кручи. Добраться к тыльным воротам можно было лишь двумя способами: захватив замок или скинув с Лысого холма полк Хориса. Теперь Джо в полной мере оценил, как умно поступили закатники. Разместившись на Лысом холме, они обеспечили и путь к отступлению, и подвод резервов в замок. Понимая это, северяне атакуют холм и рано или поздно сковырнут Хориса. Но пару дней удастся выгадать, а больше и не нужно.

Троица медленно проехала вдоль позиций закатников. Здесь было тесно, полку не хватало простора на Лысом холме. Солдаты толклись чуть не по ногам друг друга. Одни махали лопатами, делая склон холма более крутым. Другие выравнивали площадки над кручей, чтобы было где закрепиться пехоте. Третьи сколачивали частоколы и стрелковые щиты, четвертые несли вахту со взведенными арбалетами. А пятые прямо за спинами у остальных раскладывали огни для полевых кухонь. Такая теснота и полезна, и опасна, — подумал Джоакин. Солдаты сражаются злее, когда некуда отступать. Они сделают все, чтобы не впустить врага на холм. Но если уж кайры прорвутся, тут будет кровавый хаос. Ни отойти, ни перестроиться, ни применить резервы. Первая линия обороны — она же и последняя.

Привстав в стременах, Джо вгляделся в сумрак у подножия холма. Змеистые улочки, лачуги городской бедноты. Гарри Хог рассказывал: там вечная тень от Замковой горы и вечна сырость от воды, стекающей с нее же. А сейчас — еще и тишина: местный люд разбежался в страхе. Ясно даже нищим: именно здесь кайры пойдут в атаку на закатников. Впрочем, пока северян не видать вблизи. Поодаль мерцают огни, слышатся крики, трещит дерево, звенят стекла. Отряды кайров прочесывают город, врываются в дома. Вырезают остатки ополчения, собирают пленных — как живой щит и рабочую силу. Набрав достаточно, погонят перед собой вверх по склону Лысого холма, а сами пойдут за спинами женщин…

— Чему вы улыбаетесь, сир Джоакин? — спросила Хаш Эйлиш.

— И не думал.

— Но радуетесь, я же чувствую.

Он радовался тому, что скоро окажется вдали от замка. По приказу графа кто-то станет жечь живые щиты, крушить осадные башни вместе с костями пленных, сдирать кожу с леди Ионы — но Джо не примет участия во всем этом.

— Я радуюсь мудрости милорда.

— О, тут согласна с вами: граф Виттор — умница.

Джо захотел спросить: почему? Но в такой тесноте не до болтовни — только и следи, как бы не затоптать кого-нибудь. Лавируя между солдатами, он, наконец, пересек лагерь и выехал на спуск. Дорога ушла вниз по склону Лысого холма, а поперек нее встала городская стена.

Повторяя рельеф местности, один участок стены забирался на склон. Этот участок находился много ниже графского замка, но выше всех прочих городских укреплений. Две башни ограничивали его слева и справа, над обеими болтались флаги закатников. Конечно, львиная доля стены уже захвачена кайрами, но этот единственный участок держат солдаты Хориса. Путь на север пока открыт.

Под дороге меж двух частоколов троица съехала к воротам. Тут было много закатников — роты четыре, на взгляд Джоакина. Солдаты на стене и в башнях, и у ворот, все в доспехах, готовые к бою. Раздался окрик часового, Хаш Эйлиш ответила паролем. Мартин сказал:

— Приказ графа! Отпирай ворота!

Часовой доложил командиру вахты. Тот, бранясь, крикнул дозорным на башнях. Получил ответ:

— Снаружи чисто!

Лишь тогда по приказу командира ворота открылись перед путниками. Вынырнув из тени башен, Джоакин пришпорил коня. Бойко зазвенели подковы, стена откатилась назад, мимо понеслись ремесленные кварталы — Хладный город. Джо все время держал наготове Перст и то же самое посоветовал Мартину. Но кайры не показывались: пока им хватало забот внутри городских стен. С каждым шагом прочь от замка, на сердце Джо становилось легче.

Закатница поравнялась с ним, и он спросил:

— Отчего вы хвалите графа?

— А вы?

— Милорд хорошо видит людей, знает, кому что поручить. Опасных заданий я не боюсь, а вот убивать пленных — не по мне. И граф послал меня туда, где будет лучше.

— Благородный мой! — мурлыкнула Эйлиш с явной издевкой. Джо окрысился:

— Коль так, езжайте назад! Посмотрите бойню, насладитесь.

— Ах, заманчиво… Бойни нынче не будет. Кайрам нужно время достроить машинерию.

— Идовы слуги! …Так чем вас порадовал граф?

— Тем, как осадил Рихарда. И тем, что запасной план всегда был главным.

— Почему так думаете?

— Ха-ха. Батальон Флеминга вдруг оказался в десяти милях — вы верите этому? Граф узнал о Флеминге, едва тот вошел из Моря Льдов в Торрей. Но Рихарду не сказал.

Джо вспомнил хитрую усмешку в глазах Шейланда.

— Почему не сказал?

— Потому, что с вами, героями, так и нужно!

Хлестнув коня, Хаш Эйлиш вырвалась вперед, а Мартин нагнал Джоакина:

— Ну, тут она правильно сказала. Вит — голова!

— Так точно, милорд.

— Одно жалко — Иона… уф… — Мартин облизнул губы. — Ну да ладно, авось и нам хватит…

Окончились предместья. Распугав гусей и кур, тройка всадников миновала последние дворы и выехала на тракт. Гибнущий город растаял за спиною.

Тишина обманчива, — напомнил себе Джо и стал смотреть в оба. Держа Перст наготове, выцеливал каждую тень на обочине, каждый стог сена, каждую фигуру в полях. Но фигуры оказывались простыми пугалами, тени — кустами. На сей раз, похоже, тишина не предвещала беды.

Джоакин немного сбавил ход, и спутники последовали его примеру. Нога дивным образом зажила, рана полностью затянулась, но боль еще тревожила мышцы, так что скакать во весь опор было тяжело. Да и коней стоит поберечь: сутки времени в запасе, нет проку в лишней спешке.

— Вы такая умная, когда спрашиваете, — поддел Джо закатницу. — А вот попробуйте сами дать ответ: вам что же, по душе убийство мирных жителей?

Держа поводья одной рукой, она погладила чучело мыши на запястье.

— Славный мой рыцарь, это же вы обстреляли кайров Перстом, после чего они применили живые щиты. Их поступок — круг на воде от камня вашего поступка. По душе ли мне тот факт, что камень, падая в реку, создает волны? Пожалуй, да. Было бы скучно жить в мире, где поступки не имеют последствий.

— Ишь, верткая, — заметил Мартин.

— Не юлите, сударыня! — Бросил Джоакин. — Кайры нарушили все законы войны! Если на то пошло, то еще Иона приказала волкам убивать мирных жителей! А потом еще и предала мужа.

— Ах, вот что вас беспокоит! Сир Джоакин, не волнуйтесь: будь мы женаты, я никогда бы вас не предала.

Краска бросилась ему в лицо, а Эйлиш добавила:

— Это было бы слишком бесчестно — как избить ребенка.

Джо замолчал, пыхтя от гнева. Мартин спросил закатницу:

— Зачем поехала с нами? Ты ж любишь всякую резню, того-сего. Рискуешь пропустить.

— Честно сказать?

— Ну, да. Толку от вранья-то!

— Хочу переспать с Джоакином.

Она осадила коня и спешилась, отошла в сторону с дороги. Оба мужчины остановились и глядели. Трава здесь была скошена, ничто не мешало видеть, как Хаш Эйлиш скинула штаны, присела и помочилась.

— Костлявый зад, — отметил Мартин. — Не мое.

Джо фыркнул и попытался отвести глаза, но не смог. Без тени стыда закатница завершила свое дело, встала, застегнула пояс. Садясь на коня, сказала небрежно:

— Есть и вторая причина. Если вы убьете друг друга, хочу это видеть.

Они переглянулись. Мартин потряс рукой у виска — мол, тронулась баба. Эйлиш пустила коня неспешным шагом, Джо быстро нагнал ее:

— Что вы сказали?

— Пустое, не берите в голову.

— Почему мы должны друг друга убить?!

— За право обладать мною, конечно.

Она усмехнулась, и Джо в ярости поднял нагайку:

— Прекратите паясничать! Не потерплю!

— Люблю грозных мужчин. Вы — мой фаворит. Надеюсь, вы выстрелите первым.

— Тьма сожри!

— Не злитесь, сир, а поймите мои чувства. Это же очень красиво! У каждого — смертельное оружие, от коего нет щита. Первый же выстрел решит судьбу обоих. Долгий пристальный взгляд — глаза в глаза. Две руки, напрягшиеся у бедер. Две пары ног, полусогнутых от напряжения. Как вдруг — решающий миг, вспышка огня… — Эйлиш погладила себе низ живота. — Боги, я хочу это увидеть!

Мартин хлопнул Джоакина по плечу:

— Хе-хе, расслабься, парень. Она шутит, а ты весь того… Смешная баба!

Джо дернулся, стряхнув напряжение.

— Да, потешно, ха-ха. Славно пошутила.

— Если нравится, могу еще, — продолжила Эйлиш. — Город под кайрами, замок падет через два дня. Разве что сработает план графа Виттора, но он ведь уже третий, прежние два провалились… А славный сир Джоакин уехал прочь с Перстом в руке да с первокровью в жилах. Стоит пришпорить коня и исчезнуть в ночи, и беды графа никогда больше не омрачат душу храброго воина. И помеха лишь одна: вы, лорд Мартин.

— Хе-хе, — сказал графский брат. — Забавно.

Его левая рука чуть заметно натянула поводья, принуждая коня отстать от Джо, а правая слегка согнулась в локте. Перст Вильгельма уставился путевцу в спину.

— Милорд, — сказал Джо, — она дура. Я в мыслях такого не имел.

— Ну, да, — ответил Мартин, не опуская оружия.

— Кайры — бездушные звери. Хочу увидеть, как все они сдохнут. А как я увижу, если сбегу?

— Тут ты прав, дружок.

Джо почти чувствовал вокруг себя мерцание прицела.

— Ваш брат и вы — первые лорды, которые отнеслись ко мне по-человечески. Ненавижу всех заносчивых агатовских сволочей. Благодарю богов за то, что вы — не такие.

— Это уж да, агатовцы — дрянь.

— А еще, Эйлиш плоская, как доска. Только гляньте: рябина вместо сисек!

Взгляд Мартина непроизвольно дернулся к ее груди, и Джо рухнул набок. Вспышка, огненный шар умчал в небо. Джоакин перекатился по земле, схватился за спиною лорда. Поймал его ногу, рванул из стремени. Миг спустя Мартин лежал на земле, а путевец сидел на нем верхом, прижав оружейную руку.

— И главный аргумент, милорд: если я хочу бежать, то вот сейчас убью вас и побегу.

Дав Мартину вдох на осознание, Джо встал и помог ему подняться.

— Баба нас дразнит, милорд. Имею такое предложение: снова раскроет рот — отрубим плетью что-нибудь.

— Согласен. Давай ступню.

— Лучше руку с мышью.

Оставшийся час дороги Джо и Мартин говорили о том, о сем. Хаш Эйлиш кротко молчала.

Лагерь Бенедикта Флеминга стоял на берегу реки, у перевалочного причала. В соседнем поле паслись волы и отдыхали бурлаки после дневного перехода. За шатрами северян шумела река, вычерчивались на фоне неба темные силуэты кораблей.

Часовые ожидали посланников: стоило Мартину назвать себя, как всех троих тут же провели в штаб графа. Своим видом Флеминг больше всего напоминал кузнеца: плечистый, широкий костью, бородища — лопата. Рядом с ним совсем терялся тщедушный седенький священник.

— Мое имя — аббат Хош, — сказал служитель Церкви, — а его милость граф Бенедикт не нуждается в представлениях.

— Я того… очень рад. Здравия вам двоим, — прогундосил Мартин. — Со мной сир Джоакин с Печального Холма и леди Хаш Эйлиш из Сайленса.

— Мы рады знакомству и приглашаем испить вина. Расскажите, как поживает граф Виттор? В крепком ли здоровье…

Граф махнул ручищей, заставив аббата молчать.

— Нет времени на болтовню. Что себе думает Виттор Шейланд?! Он обещал стать гарантом моего примирения с Ориджинами. Но теперь он захватил в плен Иону, а кайры герцога осаждают Уэймар!

— Брат того… Он вам передал кое-что.

Мартин подал конверт Флемингу.

— Бумажки! — Буркнул граф и отбросил письмо. — Сперва скажите на словах: что происходит, тьма сожри?! Виттор хотя бы еще жив? Как он думает выкрутиться?

— Он планирует победить, — невинно обронила Эйлиш.

— Против трех батальонов Первой Зимы?!

— Число врагов не имеет значения. Сами боги на стороне графа Виттора. Он сокрушит любого врага.

Граф свел густые брови:

— Женщина, я позволил тебе говорить за мужским столом, но не стану терпеть хулу! Не тебе судить о богах!

Аббат Хош покивал, глубоко одобрив слова сеньора. Впрочем, закатница не смутилась:

— Милорд, в данном случае воля богов совершенно очевидна. Несколько злодеев скрыли ее от всего мира, лишь потому вы все еще в неведении. Если женский голос режет ваш слух, прочтите письмо, а также выслушайте рассказ лорда Мартина.

Граф помедлил, взвесив, не прогнать ли закатницу. Но Эйлиш приняла такой смиренный вид, что Флеминг смилостивился и сунул аббату письмо:

— Читай.

Священник вскрыл печать и пробежал взглядом строки. Нахмурился, подвинул лампу ближе к листу, внимательно перечитал второй раз.

— Милорд… простите, но вам лучше самому…

— Грм.

Флеминг взял лист в вытянутую руку, затем поднес к самому носу, а после отодвинул на фут. Джоакин прекрасно его понимал: если читаешь нечасто, отвыкаешь от буковок; нужно приладиться, настроить глаза. Найдя наилучшую видимость, граф начал шевелить губами. Каждое прочитанное слово он повторял сам себе вслух, однако не верил даже собственному голосу.

— Что тут говорится?! Он пишет, будто это он…

— Да, милорд, — подтвердил аббат.

— У него есть такая сила?! Откуда?!

— Он пишет: от Праотцов.

— Идова ересь! Богохульство!

Граф скомкал письмо, лист бумаги пропал в его громадном кулаке.

— Говорите, если вам есть, что сказать! А нет — сожгу вас, как еретиков, и пойду сдаваться Ориджину!

— М-да, сейчас расскажу… — выкашлял Мартин. — Можно того, вина? Пересохло внутри…

Он взял у аббата кубок, обильно промочил горло, утер губы рукавом.

— Значит, вот что. Семнадцатый Дар был особенный. В нем оказались не только Предметы. Она вот не даст соврать: первыми в ложе спустились закатники и нашли там…

Мартин говорил добрых полчаса. Сначала робел и путался в словах, но чем больше оживало в нем воспоминаний, тем крепче становился голос, уверенней лилась речь. Гнев, досада, жажда мщения вытеснили робость. Мартин заговорил с жаром, клеймя и ненавидя былых обидчиков.

Перемены произошли и в слушателях. Граф и аббат встретили начало речи с явным недоверием и злостью. Но чем больше подробностей они узнавали, тем шире раскрывались их рты, выше заползали брови. Да что говорить: сам Джоакин был потрясен, хотя и знал уже немало шейландских секретов. Он услышал даже не сказку, а — легенду, как в священном писании. И правдивость ее не вызывала сомнений.

— Три мерзавца решили утаить это от всего мира, — окончил речь Мартин Шейланд. — Чтобы скрыть правду, они прикончили пять человек. Мы с братом чудом остались живы. Если б не Вит, конец бы нам! Но теперь мы всем расскажем, как было. Это наш, того, святой долг!

Граф и аббат долг молчали, переваривая услышанное. И хорошо, ведь Джоакину тоже требовалось привести в порядок мысли. Наконец, Флеминг спросил:

— Лорд Мартин, почему вы до сих пор молчали? Все верующие люди должны были узнать!

— А как мы могли? Нас бы того. Они же поклялись — убить каждого, кто хоть слово.

— Но теперь вы, стало быть, набрались мужества?

— Не только мужества, а и силы тоже. Вит разделал этих трех гадов! Айдена сжег, Адриана скинул с трона, Десмонда сделал калекой. Теперь мы не боимся их, так-то!

— Все эти годы вы боролись за право говорить?

— Ну, да, вроде того.

Граф потеребил бородищу.

— Похоже, вы с братом совершили духовный подвиг. Если все так и есть, как сказано, то вас должны причислить к лику святых. Но чем докажете свою правоту?

— Я того… клянусь, что все так и было.

— Ручаюсь за каждое слово лорда Мартина, — с поклоном добавила Хаш Эйлиш.

Граф повернулся к аббату. Уже по лицу священника было ясно: он поверил всему.

— Милорд, наши гости не лгут, это чистая правда. Все невероятные события последних лет говорят в их пользу. Никак иначе не объяснить всего, что случилось. А главное доказательство — то, что мы с вами видели в Запределье.

— Уфф… — Граф отер лоб, будто внезапно вспотел. — Ваш брат владеет таким оружием?!

— Ну, Пауль же — посланник богов. Он дал Виту все, что нужно для победы.

Граф поднял чашу вина:

— Лорд Мартин, позвольте выпить с вами. Скоро в вашу честь напишут иконы, а я смогу гордиться, что сидел с вами за одним столом.

Наверное, Мартин в жизни не слышал ничего подобного. Он смешался, покраснел, опустил глаза.

— Того, милорд… Будет вам…

— Скромность — неотъемлемая черта святого человека, — сказал Флеминг и брякнул кубком о кубок Шейланда. — За ваше здоровье, милорд, и за успех нашей борьбы.

Вечер был пасмурным. Темные тучи, налетевшие с Дымной Дали, заволокли все небо и прежде времени погасили солнце. Закат еще только начинался, а казалось — уже ночь. Графский замок и городские стены едва проступали в сумраке.

— Ветер сменился, — заметил Джоакин.

Уже несколько часов его не покидала тревога: успеем ли? Корабли Флеминга шли волоком против течения и ветра. Волы, подгоняемые бурлаками, тащили суда на привязи. Уэймар давно показался на горизонте, но приближался мучительно медленно. Джо стоял на носу флагмана и сверлил глазами город, заклиная: быстрее же!

Но перед закатом ветер сменил направление, моряки поставили паруса. Сначала ветер был слабее течения и лишь помогал волам. Вскоре он набрал силы, и корабли стали обгонять упряжки. Канаты провисли, окунаясь в воду. Прозвучали команды, матросы развязали узлы. Бурлаки остановили волов и стали сматывать веревки, а корабли устремились навстречу реке, разбивая носами волны.

— Теперь ваша душа спокойна? — Спросила Хаш Эйлиш. — Больше не боитесь опоздать на подвиг?

— Подите прочь, — буркнул Джо.

— Не держите обиды, сир. Позвольте мне объясниться.

— Вы уже все объяснили в дороге. Вы — хищница, жадная до боли и смерти. Хотели увидеть, как я убью Мартина, лишь затем и напросились с нами. Рад, что разочаровал.

— Нет же, сир! Вы ничего не поняли, потому и прошу: послушайте.

— Было бы, что слушать.

— Я служу Павшей семнадцать лет. Моя вера столь крепка, что ни страхом, ни страстью ее не разрушить. Но все годы мы, ее слуги, были в меньшинстве. Вынужденные таиться, носить маски, притворствовать — изгои. Сейчас, сегодня — долгожданное время для нас. Скоро все услышат наше слово и узнают нашу правду. Но обратятся ли в нашу веру?

— Меня это не заботит.

— Сир Джоакин, вы — мой проводник в мире тех, кто не верит. У вас чистая душа, не испорченная лишним знанием. Вы видите мир таким, каким видит его простой добрый человек. Вы — душа и голос всех честных парней. Мое сердце поет от счастья каждый раз, как вы делаете выбор в нашу пользу!

Джо избегал смотреть на нее, даже нарочно косился в другую сторону.

— То вы назвали меня гадательной картой, теперь — образцом мужика. Я вам не холоп! Я — носитель Перста Вильгельма, лучший воин графства! А может, и всего мира!

Пальцы Эйлиш ласково коснулись его щеки.

— У вас светлая душа, сир. Вы один здесь такой. Не Виттор, не Мартин, не Лед — только вы. Всякий раз, провоцируя, испытывая вас, я мысленно молю об одном: не сбейтесь с пути! Тогда я буду знать, что наш путь верен!

— Значит, только дорожный указатель? Все остальное — ложь?

Эйлиш повернула его к себе и поцеловала. Долго, сухо и жарко. Так, что все вспыхнуло внутри. Он с трудом отстранился, между ног свербело и жгло.

— Тревога! Враг прямо по курсу!

Джо оторвал взгляд от губ Эйлиш. Уэймарский замок больше не тонул во мраке, а мерцал в рое цветных вспышек. Белыми точками мигали Персты Вильгельма, алыми росчерками отвечали катапульты северян. Ниточки лестниц вскидывались на стены.

— Еще далеко, — шепнула Эйлиш, прижимаясь к нему. Джо крепко схватил ее за ягодицу.

— Простой парень, говоришь?..

Поверх головы закатницы он видел реку. Черные корабли Ориджина цепью преграждали русло. На палубе центрального сверкнул огонь. Горящий снаряд прорисовал дугу и плюхнул в воду справа по борту. Масло растеклось по волнам кляксой огня.

— К бою! К бою!

Топот сапог, скрип тетив, скрежет механизмов… Вражеская эскадра произвела залп. Две дюжины снарядов метнулись к облакам и упали на корабли Флеминга. Соседнее судно расцвело, будто роза: целый парус объяло огнем. Над флагманом полыхнул свет, запах гари прошиб ноздри.

— Огонь на палубе! Горииим!

Джоакин развернул женщину лицом к врагу, спиною к себе, и запустил левую ладонь ей в штаны. Эйлиш выгнулась, подалась к нему, открылась его пальцам. Он стал ласкать ее страстно и зло. Эйлиш застонала, прижавшись задом к его чреслам. Джоакин положил Перст Вильгельма ей на спину, как на упор. Подсветил прицелом вражеское судно.

— Простой парень, да? Смотри!

Три выстрела подряд ударили ниже бушприта, у самой ватерлинии. Огромная дыра открылась в носу, будто пасть. Корабль хлебнул полным ртом и круто зарылся в воду. Фигурки людей посыпались с палубы.

— Смотри же!

Серия вспышек. Второй корабль вспороло вдоль борта, у самой кромки волн. Он повалился на бок, бессильный залп баллист ударил в воду.

— Вот тебе светлая душа!

Он не тратился на дешевые зрелища — не жег паруса, не сеял пожары на палубах. Бил коротко и метко, вскрывая чужие корабли, вливая воду им в брюха. Эйлиш стонала и вздрагивала, от ее движений два выстрела ушли мимо цели.

— Не дергайся, сука.

Джоакин грубо сжал ее, припечатал к фальшборту, правой рукой схватил за волосы. Теперь вспышки пламени возникали у самого ее лица — и уносились к очередной жертве.

Их было слишком мало — вражеских кораблей. Когда последний канул в воду, Джо охватила гложущая жажда: еще бы, еще! Не мог понять, чего хотелось больше: скинуть штаны и взять Эйлиш по-настоящему, на глазах у команды корабля? Броситься в воду, выйти на берег и убивать кайров, пока не сдохнет последний?..

— Причалить! Готовиться к высадке! — разнесся над палубой могучий голос графа.

Судно повернулось, нацелившись носом в замок Шейландов.

На миг Джоакин забыл про Эйлиш. Одна из башен пылала, давая рассмотреть все вокруг. Стены замка облепляла мошкара. Лестницам не было счета — стояли через каждый ярд. Сплошным потоком ползли вверх людишки. Не черные плащи, а простые мещане. Лезли — и сыпались градом. Лезли — и сыпались, изредка прихватывая с собой кого-то из графских солдат. Таран ритмично лупил в ворота, низкий звук ударов долетал даже сюда.

А кайры стояли на склоне, уже не прячась, ждали, когда упадут ворота. Стрелки гарнизона забыли о них — все силы тратились на то, чтоб устоять под бесконечной волной мещан. Замок задыхался, зарытый в человеческое мясо.

— Сволочи, — процедил Джоакин. — Какие же твари!

И тут он вспомнил: надо подать сигнал. Граф Виттор приказывал выстрелить в небо, когда начнется высадка десанта. Подняв руку, Джоакин четырежды плюнул огнем в облака.

То, что случилось потом…

Склоны Замковой горы — исчезли.

Вместе с кайрами, таранами, живыми щитами, улочками, домишками мещан — превратились в воздух.

Где только что были тысячи людей, теперь взгляд падал в ночь, не встречая преграды. Осталась узкая скала, обглоданная, как огрызок яблока. Замок Шейландов все еще венчал ее вершину. Одна за другой от стен отпадали лестницы, лишенные опоры.

— С нами — сила богов! — Взревел Флеминг. — К оружию! На берег!

Блаженный стон Хаш Эйлиш растворился в этом крике.

Искра-6

Конец июня 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра, дворец Пера и Меча

На Ворона Короны было приятно смотреть: одет с иголочки, наутюжен, накрохмален, прическа идеальна — волосок к волоску, — а глаза блестят веселым азартом. Он расхаживал по кабинету, взмахивая рукой, словно репетировал речь, и улыбался сам себе. В отличие от Марка, казначей Роберт Ориджин хранил безмятежность: рассматривал синицу, которая возилась на ветке за окном. Такими и застала их Минерва, придя на встречу.

— Доброго дня, господа.

Роберт приветствовал ее поклоном и традиционным касанием пальцев к эфесу. Ворон поклонился раза четыре с таким видом, будто готов был обнять Минерву и расцеловать в обе щеки.

— Ваше величество, знали бы вы, как я ждал этого дня! Когда после двух месяцев в парусном корыте и двух недель на морозе среди гор я, наконец, вошел в натопленную избу, сел на диван и выпил чаю — даже то был не такой счастливый день, как теперь!

— Надеюсь, вы поделитесь своей радостью… с нами.

— О, конечно! — Ворон охватил владычицу и кайра размашистым жестом, будто заключил в объятия обоих. — Источник моей радости — тот факт, что я узнал кое-что и даже кое-кого арестовал. Я непременно должен поделиться этим с вами, владычица, и с вами, славный кайр.

Ворон отвесил по поклону в каждую сторону и продолжил:

— Но если бы я отдал первенство кому-то из вас, а второй узнал бы новости вторым (простите за каламбур), то это могло бы вызвать обиду. А обида столь великого человека, как вы и вы, омрачила бы мою радость, особенно если бы выразилась в действии.

— Ага, — уловил Роберт, — вы хотите сделать доклад нам двоим сразу.

— Точнее и не скажешь! Имеете ли возражения?

— Никак нет, — ответил кайр.

Мира поколебалась. Приятней было бы узнать новости первой, до людей Ориджина. Но тогда не будет уверенности, что она и лорд-канцлер получат одинаковый доклад, а также — что ее версия будет правдивой.

— Не возражаю. Начинайте.

— Премного благодарю! — Ворон поклонился, шаркнув подошвой. — Пожалуй, мне следовало бы начать сотнею-другой слов о том, какие дальновидные меры я принял и сколь умно спланировал эту операцию. Стоило бы рассказать, как я умело совместил анализ документальных источников с агентурной работой, что дало мне возможность выследить объект и захватить в идеально подходящий момент. Но качество моей работы и так не вызывает сомнений, потому я не буду тратить время на лишнюю похвальбу. Лучше предоставлю вам возможность оценить рыбака по его улову.

— Кого же вы поймали?

— Ооо! — Марк всплеснул в ладони. — Мой улов состоит из четырех человек, которых можно условно разделить на пары. Первая пара — люди именитые, увенчанные отнюдь не доброй славой, и отлично знакомые каждому из вас. Вторая пара — темные лошадки, интригующие сокрытой в них тайной. С кого желаете начать?

Роберт уступил решение Минерве, и она сказала:

— Начнем со знакомых.

— Слушаюсь, ваше величество! Сию минуту!

Ворон подлетел к черному ходу, бросил приказ в распахнутую дверь — и двое агентов ввели в кабинет алого гвардейца. Могучее сложение и блестящий золотом мундир составляли контраст с перепуганным лицом и цепями на руках. Никогда прежде Мира не видела гвардейского офицера, закованного в кандалы.

— Майор Бэкфилд?!

— Бывает…

Ворон усмехнулся, наслаждаясь эффектом.

— Так точно, перед вами — майор Кройдон Бэкфилд рода Люсии, собственной персоной. Я арестовал его за попытку похищения трех человек, в числе которых двое аристократов. Убежден, что ваше величество и кайр Роберт предъявят майору и другие обвинения.

Бэкфилд встряхнулся, звякнув цепью:

— Ваше величество, позвольте сказать!

Мира повела бровью:

— Слушаю вас, сударь.

— Я заявляю о неправомочности моего ареста! В ходе конвоирования трех опасных преступников я внезапно был схвачен ищейками этого, так бы сказать, Ворона. Проклятый сапожник атаковал меня, когда я находился при исполнении служебного долга! Требую арестовать Марка Фриду Стенли, а меня освободить!

Ворон хохотнул:

— Все было с точностью до обратного. Наш бравый майор не может находиться при исполнении, поскольку в данный момент не состоит на службе. Под покровом ночи он пытался совершить похищение, но с помощью одного кайра жертвы дали отпор и сами скрутили майора. Всей компанией они задумали акт вандализма: развалить беседку у храма Прощание. Там-то я и принял их под свою опеку.

— Имя кайра? — Уточнил Роберт. Получив ответ, кивнул: — Знаю, хороший воин.

— Майор Бэкфилд, — спросила Мира, — зачем вы разрушили беседку? И с чего вам вздумалось похищать людей?

Майор покосился на Роберта:

— Ваше величество, не хочу называть имен в присутствие посторонних. Я исполнял ваш прямой приказ, или точнее — условия нашего договора. Вы обещали мне кое-что, если я привезу кое-кого…

У Миры вспыхнуло в груди.

— Вы привезли графиню Нортвуд?!

— Он помешал мне! Этот проклятый пес, этот мужик, обманом проникший ко двору! Если бы не Ворон, я…

— …сдох бы, как шакал, — ввернул Марк. — Майор Бэкфилд попал в руки людей, не питавших к нему ни капли симпатии. Он служил им в качестве грубой силы для уничтожения беседки. Когда с беседкой было покончено, майор Бэкфилд был бы убит за ненадобностью, если б не подоспел я.

— Ваше величество, вспомните! — Взвыл майор, потрясая кандалами. — Вы обещали мне покровительство и должность начальника протекции, если я привезу…

— Вы этого не сделали, — отрезала Мира. — В течение полугода вы перехватывали письма из лечебницы, чтобы никто не узнал, где вы спрятали графиню Сибил. По воле случая эти письма попали ко мне. Уже тогда я могла бросить вас в темницу, однако дала вам шанс. Я оказала доверие, попросив вас привезти Сибил ко мне. Доверие не было оправдано.

— Я вез! Они сбежали только благодаря…

Роберт Ориджин кашлянул. Негромко, но так весомо, что все обернулись к нему.

— Ваше величество, я хочу напомнить, кто стоит перед вами. Этот человек повинен в тяжких военных преступлениях. Он снабжал оружием бандитов и заключенных, чтобы использовать их в бою. Он издевался над пленными, замораживая ледяной водой. Глумился над трупами кайров — разрубал их на части и заряжал в камнеметы. Майор Бэкфилд — мерзавец и мясник. Не знаю, чем он провинился перед вашим величеством, и не вижу смысла выяснять. В любом случае, Великий Дом Ориджин требует суда над этим человеком.

Долгую минуту длилось молчание. Бэкфилд сник, не решаясь возразить. Ворон довольно потирал ладони. Роберт снова разглядывал синицу, будто брезгуя смотреть на майора.

Обдумав вопрос, Мира постановила:

— Майор Бэкфилд, вы обвиняетесь в военных преступлениях, обмане императрицы и похищении людей. Вы предстанете перед судом. Марк, позаботьтесь об этом.

— С большим удовольствием, — ухмыльнулся Ворон.

— Но постойте… Я же… ваше величество!

Агенты вывели майора, невзирая на его лепет.

Ворон Короны попросил представить к награде икса, который способствовал поимке Бэкфилда, Роберт согласился без колебаний. А Мира спросила:

— Бэкфилд действительно вез ко мне Сибил Нортвуд?

— Никоим образом. Леди Сибил делала, что хотела, в компании двух друзей. А Бэкфилд с трудом выследил их и очень неуклюже попытался пленить, в результате чего сам был схвачен и поколочен.

— Но… — у Миры пересохло в горле, — где же теперь Сибил?

— Ваше величество, я сразу сказал: нынче прекрасный день. Графиня ждет за дверями!

— Вве… — Мира закашлялась. — Пусть… кх-кх…

— Введите ее, — помог Роберт.

По слову Ворона агенты втолкнули в кабинет леди Сибил Дорину Денизу. И Мира задохнулась, будто комнату заполнил черный ядовитый дым.

За год Мире многих довелось ненавидеть: приарха Галларда, братьев Шейланд, Инжи Прайса, герцога Ориджина, Леди-во-Тьме. Это был богатый год. Если б из ненависти можно было делать вино, бутылки этого урожая стояли бы во всех кабаках. Но одного взгляда на графиню хватило, чтобы все прочие враги обесценились и забылись. Ненависть к Сибил Нортвуд была не вином, а самой ядреной и крепкой косухой. Сваренной из убийства, предательства и лжи, настоянной на медленном яде, перебродившей в холодном мраке кельи. Щедро сдобренной специями: горем, смертным страхом, отчаянием… Один глоток этой идовой смеси — и все остальные чувства потеряли вкус.

На деревянных ногах Мира подошла к заключенной. Сказала:

— Вы.

В местоимение вложилось столько, что Мира не смогла продолжить. Перевела дух, сделала паузу и добавила:

— Леди Сибил Нортвуд.

Имя звучало страшнейшим из обвинений. В нем все: и грохот вердикта, и скрежет цепей, и свист меча над палачом, и ор толпы.

Мира столько раз мечтала об этой встрече. Готовила тысячи слов — стальных и жгучих, ледяных и ядовитых. Хотела сказать: вы убили отца! Моего папу. Любимого, мудрого, надежного, единственного… Уже за одно это, но нет! Вы задумали… Как только можно задумать такое? Я могла бы понять внезапное: в порыве, со зла, с горяча. Но вы долго, холодно, спокойно… Годами готовили меня в жертву! Каждый день, пока я восхищалась вами, подражала, смотрела в рот… Умирала на ваших руках — и ничто в вас не дрогнуло! Все тот же кофе — каждое утро, изо дня в день… Холодная тьма, да человек ли вы? Осталось в вас… хоть что-нибудь?!

Мира готовила тысячи слов — а теперь все они развеялись, как пепел на ветру. Ничто не обладало весом, кроме имени. И Мира повторила, вкладывая в каждый звук силу таранного удара:

— Леди Сибил Дорина Дениза рода Сьюзен. Графиня Нортвуд.

Тогда Ворон Короны осторожно вмешался:

— Ваше величество, должен отметить, что заключенная называет себя Дороти Слай.

— Сибил Нортвуд, — железом припечатала Мира.

Роберт спросил:

— Графиня хочет нас запутать? Притворяется другим человеком?

— Нет, — сказал Марк. — Сведения о новом имени исходят от ее спутников. Сама она не сказала ни слова с момента ареста.

— В каком смысле? Вы ее не допрашивали?

— Допросили трижды, но без пыток. Не услышали ни одного слова.

— Ага, — сказал Роберт.

Мира ощутила горечь. Молчание заключенной отравляло радость мщения. Сибил не стала бы умолять — не та порода, — но могла оправдываться или огрызаться, шантажировать или угрожать. Вместо этого она молчала — и становилась как будто выше Миры.

— Не надейтесь, — бросила Минерва. — Вы не отмолчитесь! Будут пытки, из вас вырвут все!

И тут же устыдилась собственных слов. Это звучало так жалко, мелко, грязно в сравнении с величием чистой ненависти. Мира отвела глаза от Сибил.

— Почему она молчит?

— Возможно, по той же причине, по которой сломала беседку.

— Не понимаю.

Ворон замялся.

— Ваше величество, мне не хотелось портить столь прекрасный день, но вы правы: тут не обойтись без пояснений. В фундаменте беседки была погребена Глория Нортвуд, казненная по приказу владыки Адриана.

— Что вы сказали?..

— Гм. Ваше величество, я не слишком посвящен в подробности, ибо тогда пребывал на севере. Знаю следующее. Когда Дом Нортвуд выступил против Адриана, он приказал замуровать Глорию в каменное основание беседки. В этом, надо полагать, имелась некая символика: в храме Прощание усыпальница императоров, а рядом закопана та, что пыталась стать владычицей, да не смогла.

— То бишь… перед арестом Сибил нашла труп своей дочки?

— Точно так, ваше величество.

— Холодная тьма, — вырвалось у Миры.

— Ага, — обронил Роберт.

Только тогда Мира увидела Сибил Нортвуд. До сих пор ненависть настолько ослепляла ее, что перед глазами стоял идов демон, не живой человек. Лишь теперь Минерва разглядела…

Из Сибил будто выкачали цвет. Лицо выцвело, как старая бумага; глаза потемнели и ввалились, волосы напоминали жухлую траву. Плечи поникли и ссутулились, Сибил едва стояла на ногах.

— Не ждите от меня жалости! — Прошипела Мира.

И сразу поняла ошибку. Графиня не ждала ни жалости, ни милосердия, ни чего-либо еще. Она отсутствовала в подлунном мире. Ее молчание объяснялось не гордыней, а законами природы: мертвое тело без души неспособно говорить.

— Святые боги…

С морозом в сердце Мира поняла: нельзя отомстить графине. Адриан уже сделал все, до самого предела. Уничтожил, стер в пыль, отнял душу — однако оставил существовать. Мира ничего не сможет прибавить, даже если захочет. Если.

Она обернулась к Роберту, прося поддержки, хладнокровия. Северянин поискал слова, но нашел лишь:

— Бывает…

Ворон сказал:

— Полагаю, вашему величеству нужно время на принятие решений.

— Да… благодарю.

— Отправить ее в суд?

— Нет, оставьте при дворе. Мне нужно… разобраться…

Марк велел увести узницу. Она ушла, не видя ничего перед собою. Возможно, Сибил даже не поняла, с кем встречалась.

Чтобы вернуться в норму, Минерва заказала кофе. Выпила две чашки, думая только о кофе, да еще о привкусе, который придают сливки с корицей. Ненависть и жалость отошли на задворки сознания. Порою Мира слышала их. Сибил получила по заслугам, так и надо!.. Нет, так нельзя, только не так… Да она же задумала переворот! Чего еще она ждала? Это еще мягко!.. Мягко?! Она умерла заживо! Одна оболочка, внутри — ничего… Прикидывается!.. Мира глушила голоса мыслями: островной кофе все же лучше шиммерийского. Меньше горчит, не так резко бьет по чувству вкуса, зато раскрывается со временем. А вот сливок нужно меньше — я перелила, от этого возникла кислинка. Кофе!.. — кричал один из голосов. Она травила тебя день ото дня!.. А второй отвечал: зато сдержала слово. Послала в монастырь, но позволила жить, не добила… И Мира снова обрывала их, думая: нельзя портить кофе сахаром. Мое худшее заблуждение — все чашки сладкой дряни, выпитые прежде, чем я познала истину. Кофе с сахаром — это как конь, накрытый одеялом, или меч, завернутый в траву. Даже булочка — уже зачаток ереси. Чтобы подчеркнуть, но не затенить совершенство кофе, нужно лишь маленькое печеньице и стакан чистой воды. Иная закуска — ненужная и пошлая оправа…

Наконец, она вернула покой и попросила Марка:

— Будьте так добры, пригласите следующего заключенного.

Ворон понимал, что совершил ошибку, оглушив Минерву внезапностью. На сей раз он сделал вступление:

— Ваше величество, считаю нужным оговориться. Во-первых, я не уверен, что этого парня можно звать заключенным. Он находился в лечебнице и бежал вместе с графиней Нортвуд. Однако лечебница — не каторга, побег сам по себе не считается преступлением, а ни в чем другом этот юноша не уличен. Даже в разрушении беседки он не принимал личного участия. Во-вторых, должен отметить некоторые его странности. По дороге из Ардена он очень волновался и постоянно просил говорить ему числа.

— В каком это смысле?

— Ну, он говорил: «Скажи мне число!» Я в ответ: «Какое?» Он: «Любое, но со смыслом». Я говорю, например: «Тысяча семьсот пятьдесят», — в том году мой батя умер. Он: «Спасибо», — и успокоится на время.

— Что поделать, душевнобольной. Недаром же лечился в клинике.

— Будь он так прост, не стоил бы внимания вашего величества. Я спросил, увлекается ли он математикой. В ответ услышал философию, мол, математика — жизнь. Я спросил: «Можешь помножить сто пять на сто шесть?» Он перемножил в уме десять пар трехзначных и четырехзначных чисел. И каждый раз выходило верно, я проверял в столбик!

— Талант к вычислениям? — Заинтересовалась Мира. — Будет полезен в министерстве финансов.

— Это верно, по финансам он мастер. В лечебнице графиня звалась белошвейкой Дороти Слай. Но этот Нави понял, кто она такая (хотя и не знал в лицо). После побега что придумал: разослал лордам несколько волн такого смысла: дескать, знаю местоположение леди Нортвуд, скажу за двадцать эфесов. Ему прислали деньги, он собрал — и был таков! А самое занятное вот что. Перехватил я одну из этих волн, прочел — и как-то ощутил по слогу, что Нави знал о перехвате наперед. Не было там ни слова в мой адрес, а все ж не покидала мысль, будто Нави нарочно обращался ко мне. И когда я его взял — ни капли удивления в нем не заметил.

— Его зовут Нави? — Удивилась Мира.

— Точно так.

— А остальные имена?

— Говорит, что их нету. Там, откуда он, у человека лишь одно имя.

— И откуда он?

Марк улыбнулся лукаво:

— Спросите его, ваше величество.

Юноше было лет шестнадцать на вид. Мальчишки бывают дерзки или не по годам циничны, или озлоблены на жизнь, но этот — не таков. Его личико светилось чистотой, как у младенца. Заметив Вечный Эфес на поясе Миры, паренек тут же подбежал к ней и упал на одно колено:

— Ваше величество, я безумно рад встрече! Мечтал о ней все время, пока вы на троне, и вот, наконец…

Он повернулся к Роберту:

— А вы — кайр Роберт Ориджин, казначей? Боги, какая удача! Это счастливейший день!

Мира кашлянула:

— Юноша, вы не бывали при дворе и незнакомы с этикетом. Вы говорите только с моего позволения. Я задаю вопросы — вы отвечаете.

В один миг юноша помрачнел:

— Простите, ваше величество, но я планировал совсем наоборот. Это я должен спросить у вас кое-что. Очень-очень важное!

— Быть может, в конце беседы я позволю вам, но начнем с моих вопросов.

— Это же нелогично! Ваши вопросы будут скучными и шаблонными, а вот мои — лакомство для ума!

Минерва нахмурилась:

— Сударь, незнание этикета не оправдывает столь явной дерзости. Проявите почтение, или вас выведут и заключат под стражу.

— Ваше величество, но это же правда! Вы спросите: как вас зовут? Я скажу: Нави. Вы: а фамилия? Я: нету…

— Гм, — сказала императрица.

Нави зажал себе рот и выдавил сквозь пальцы:

— Пр-ростите…

— Итак, начнем, — Минерва приняла важный вид. — Ваше имя, сударь?

— Нави.

— Есть ли другие?

— Раньше был известен как Натаниэль, но люди забывали такую длинноту, так что я переназвался.

— А полное имя?

— Натаниэль же!

— Я имею в виду: имена матери и бабки, фамилия, прозвище, имя рода.

Юноша потер пальцем переносицу:

— Могу вспомнить маму и бабку, но вряд ли будет польза — вы же их не знаете. А фамилии и имени рода не имею. У нас такое не принято.

— Где это — у вас?

Нави вдохнул поглубже, как перед нырком:

— В подземном царстве.

Повисла пауза, которую Роберт подытожил красноречивым:

— Ага-аа.

— Вы считаете, что прибыли из царства богов? Потому вас отправили в лечебницу?

— Ну вот, уже… — хмуро сказал юноша. — Слишком быстро.

— Что — быстро?

Он насупил тонкие бровки, обретя серьезный и слегка потешный вид.

— Слишком рано мы пришли к дурному повороту беседы. Конечно, я его предвидел, но думал, хоть немного позже… Все от того, что вы первой стали спрашивать. Лучше бы я!

— Помни, с кем говоришь, — приструнил его Роберт.

— Отлично помню! Минерва Джемма Алессандра рода Янмэй, владычица Полари, по прозвищу Минерва Несущая Мир. Беда-то не в ней, а во мне. Я должен доказать вам, что я — тот, кто я есть. И это идовски сложно.

— Просто скажи, кто ты есть, без выдумок.

— Нави. Странник и навигатор, уроженец подземного царства.

— То бишь, как бы… бог?

Он вздохнул:

— Считайте, что я не говорил этого. Хватит с меня Карен. Пускай не бог, а просто — парень из подземного мира. Суть в том, что я не человек.

Мира и Роберт переглянулись. Северянин поскреб затылок, лазурный часовой переступил с ноги на ногу. Ворон откровенно веселился.

Минерва сказала:

— Сударь Нави, я хорошо отношусь к шутникам, да и сама не чужда иронии. Но только что я имела тяжелый разговор, отбивший всякую тягу к шуткам. Прошу вас: говорите серьезно.

— Я предельно серьезен, — ответил Нави. На его лице не было ни тени улыбки. — Наперед просчитывая нашу встречу, я встал перед трудным выбором: сказать правду, которой вы не поверите, либо солгать так, чтобы поверили, но ложь со временем вскроется. Из уважения к вам я выбрал первое — нелегкую правду. Однако ваше недоверие никак не отвечает моим целям. Значит, я должен убедить вас, доказать свою честность, но как?

Нави опасливо осмотрелся. Пока все слушали с любопытством, так что он продолжил более уверенно:

— Беда в том, что у вас, поларийцев, нет ясного представления о богах. Вы не приписываете им никакой определенной черты, однозначного идентификатора, который можно привести как аргумент. Сложно говорю, да?.. Проще: как вы отличите бога от человека? Да никак, нет критерия. Даже Праотцов вы знаете чисто эмпирически: Праотец тот, чье имя входит в канонический список. Никакой общей черты им не приписывается. А я ведь даже не Праотец, а тот… ну, из подземного царства. Как же это доказать?

С каждым его словом интерес Минервы возрастал. Нави явно болен рассудком, и хворь его сосредоточена в мысли: я пришел из царства богов. Но за пределами этого очага воспаления разум юноши чист, остер и гибок. Подтверждая ее мнение, Нави продолжал:

— В лечебнице я переписывал книги. Это очень легкое занятие, оно не требует умственных усилий. Я имел массу времени, чтобы просчитать все варианты доказательств. Зрелищней всего — воспользоваться Священным Предметом. Я мог бы взять любой и привести в действие, попутно сделав что-нибудь полезное для вашего величества. Скажем, эта жара. Полминуты с Предметом — тем, что висит у вас на поясе, — и в комнате воцарится приятная прохлада… Но я уже вижу, как нахмурились брови кайра Роберта. Кукловод очернил всех, кто может говорить с Предметами. Войдя в их число, я настрою вас против себя, потому этот способ отпадает.

Нави с сожалением глянул на Вечный Эфес и переступил поближе к открытому окну.

— Второй хороший метод — возраст. Ваше величество, сколько лет вы мне дадите? Шестнадцать, верно? Штука в том, что десять лет назад, при поступлении в лечебницу, я выглядел так же и имел нынешний уровень интеллекта. Я не старею, если не пожелаю того. Возраст подчинен моей воле… Но это придется доказывать, потребуются свидетельства лекарей и Карен, что заведет нас в тупик субъективности. Оценка: «Выглядит на столько-то лет» — слишком зависима от наблюдателя. Что же тогда?

— Математика, — подсказал Ворон Короны.

— Точно. Я способен вычислить в уме буквально любую величину, которую ученые вашего мира смогут проверить. Я прокладываю идеальные маршруты как для морских, так и для воздушных судов, учитывая законы природы, которые у вас еще не открыты. Этот метод казался очень перспективным, пока я не испытал его на Карен. Сколько б я не проявлял свои таланты, все разбивалось об ее скептицизм: дескать, безумец может быть гением математики.

Нави тяжело вздохнул:

— Вообще, Карен стала мне уроком. Я полагал, что развитый ум всегда стремится к познанию, к открытию новых горизонтов. Будучи весьма разумной женщиной, Карен показала мою ошибку: ровно с тем же успехом интеллект может и противиться новому. Разум критичен, склонен все ставить под сомнение, испытывать выводы на прочность, опровергать. Меж тем, новые знания иногда нужно просто принять на веру.

— Ага, — сказал Роберт довольно выразительно.

— Да-да, простите, я отвлекся. Не стану утомлять перебором остальных вариантов — всего их было двадцать три. А наилучший путь подсказал мне кайр Рейнольд в госпитале Ардена. От него мы с Дороти узнали, что воинов, раненых в гробнице, перевезли сюда, в Фаунтерру. Я могу вылечить любого из них. Выберите случай, где ваша медицина бессильна, и я займусь им.

Здесь Роберт Ориджин проявил интерес:

— А что ты знаешь о раненых воинах?

— Ну, у одного из них смешная кличка — Сорок Два. Если он еще жив, то я мог бы…

— Уточни-ка, приятель: как именно ты его вылечишь? С помощью Предмета?

— А он у вас? — Оживился Нави. — В реестрах значится скальпель… то бишь, Длань Целителя. Я не знал, похитил ее Кукловод или нет. Если Длань здесь, то это сильно облегчит задачу!

Ориджин склонил голову, взгляд стал холодным и колючим, как рапира:

— Ты прекрасно знаешь, что Предмет у нас. Твоя подруга Знахарка принесла его.

— Что?.. Кто?..

— Кукловод повторяется: опять убийца под видом лекаря. Ваше величество, это агент Шейланда. Отдайте его на жесткий допрос.

Лицо Нави побелело, исказившись от страха и досады.

— Боги, какой же я дурак! Влетел в ассоциативную яму! Вспомните, кайр, я же не хотел использовать Предметы! Но без скальпеля лечение будет долгим, тяжелым для пациента, а со скальпелем — одно удовольствие. Я предложил только потому, что так будет проще для самого же Сорок Два!

— Бывает, — оскалился Ориджин. — Иногда и лучшие шпионы попадаются по глупости. Ваше величество, позвольте мне забрать его.

В один вдох случилось несколько событий. Роберт шагнул к Нави, занося руку. Юноша отскочил и спрятался за Минерву. Лазурные гвардейцы ринулись к нему, поймали и поволокли прочь. Но перед тем Нави успел тронуть Миру за руку.

Его лицо изменилось: округлилось в удивлении, а затем вспыхнуло радостным светом.

— Владычица, я докажу! Вы сами можете лечить! Вы инициированы!

— Стойте! — По взмаху ее руки все замерло. — Что вы сказали, сударь?

— Вы инициированы! В ваших жилах течет первокровь! Вы можете говорить с Предметами!

— Не могу.

— Можете! Я знаю, чувствую же!

— Отпустите его.

Гвардейцы разжали хватку, Нави сразу подбежал к Мире:

— Велите принести Длань Целителя, я покажу вам, как с ней работать!

— Вы ошибаетесь, — холодно сказала Минерва. — Знаете, поначалу ваша искренность вызвала симпатию. Но теперь ваши действия кажутся мне хитрой постановкой. Некто знает, что Перчатка Могущества наделась мне на руку, и хочет применить это знание для манипуляций. Но Перчатка не ответила мне. Нет никакой первокрови, вы лжете.

Нави обезоруживающе улыбнулся:

— Вы просто не умеете. Наденьте Перчатку, и я покажу.

— Не надевайте, — возразил Роберт. — Шпион применит Предмет против вас.

— Да будет вам, кайр! Если б я хотел убить, хватался бы за Эфес, а не за руку владычицы! Кстати, всем вам стоит знать: Вечный Эфес — опаснейшая штука в неумелых руках. Законы термодинамики — это не шутка…

Минерва расстегнула сумочку на поясе и вынула цилиндрический футляр, в каких обычно носят свитки. Из футляра на ее ладонь выпал стеклянный стерженек, обернутый тончайшей серебристой фольгой. Коснувшись руки, фольга потекла, будто ртуть. Обволокла ладонь, повторила контуры каждой жилки, сухожилия, морщинки. Рука владычицы покрылась зеркальным серебром.

— Слушаю вас, сударь.

Нави ахнул от восхищения:

— Боги, какая красота! Лишь раз в жизни я видел такое! У нас их давно не применяют, потому и не делают… Но это подлинное чудо!

— Все, что вы можете сказать? — Осведомилась Мира.

— А?.. Нет, конечно, просто залюбовался. Ваше величество, чтобы говорить с Предметом, надо понимать принцип действия. Перчатка Могущества управляет гравитацией. Сначала вы делаете объект невесомым, потом переносите куда нужно, затем возвращаете ему вес. Видите стул? Направьте на него Перчатку, представьте стул легким, как пушинка, и даже легче — как воздух.

Мира скептически глядела на Нави, и он тряхнул головой:

— Посмотрите же на стул! Подумайте о стуле! Представьте, что он плавает в воздухе, как льдинка в воде! Представили?

Она глянула на стул, чувствуя себя полной дурой. Почему я его слушаю? Этот парень сбежал из лечебницы! Или подослан Кукловодом, что еще хуже. Но ладно, стул. Смотрю на стул, думаю о…

Под ее взглядом стул вдруг задрожал — подернулся рябью, какая бывает в жару над раскаленной мостовой.

— Что за черт!..

— Теперь возьмите слово «невесом» и переставьте буквы в обратном порядке.

— Зачем? Ладно… Мо-се-вен?..

На первый взгляд, не случилось ничего. Только рябь вокруг стула сменила оттенок: из прозрачной стала белесой, как метель.

— Он лишился веса, — сказал Нави. — Смотрите же.

Подойдя к стулу, юноша присел и подул на спинку. Стул кувыркнулся и поплыл в воздухе, неспешно вращаясь. Мире перехватило дыхание.

— Быва-ает, — выронил Роберт.

— Теперь контролируйте его. Используйте слово: контроль.

— В смысле, переставить буквы?.. Лорт-нок…

От указательного пальца Миры к стулу протянулся луч. Она осторожно повела пальцем — и стул поплыл вслед за лучом.

— Святые боги!

Мира показала вверх — стул юркнул под потолок. Вниз — брякнулся на пол.

— Янмэй Милосердная, я им управляю! А как… ближе, дальше?

— Просто представьте его движение от себя или к себе. Можете помочь воображению жестом. Согните палец — стул приблизится, разогните — отплывет.

Мира попробовала — все получилось! Стул порхал в воздухе туда и сюда, как мотылек.

— Почему он все время крутится?

— Потоки воздуха и начальный импульс вращения.

— А если я хочу, чтобы летал ровно?

— Примените второй управляющий луч: средний палец, команда «контроль».

Мира сделала это — и новый луч протянулся к ножке стула. Теперь она «держала» его и за сиденье, и за ножку. Пошевелила пальцами — стул крутанулся в воздухе. Управляя двумя лучами, перенесла его к окну, опустила на широкий подоконник.

— А как теперь… чтобы он стоял?

— Команда «отмена контроля» отвяжет стул от ваших пальцев. Команда «весом» вернет ему вес.

— Ялорт-нок анем-то… Мосев.

Стул твердо встал на подоконник, рябь вокруг него исчезла.

Мира выдохнула.

— Святые боги! У меня получилось!..

Нави кашлянул:

— Простите, ваше величество, но если говорить с научной точностью, то получилось у меня. Я научил вас управлять Перчаткой Могущества. Мы можем теперь перейти к той части беседы, где вы ответите на вопросы?

— Одну минуту, — вмешался Роберт. — Длань Целителя может лечить раненых, а ее величество теперь говорит с Предметами. Она сможет исцелить кайра Сорок Два?

— Боюсь, что нет. Нужен не только контроль над скальпелем, а еще и точные знания анатомии. Без опыта и знаний Предмет только навредит. Вот если бы вы доверили скальпель мне…

Роберт замешкался.

— Гм. Я не знаю ваших намерений, юноша…

Тогда Мира вскочила с места:

— А я поверю вам! Дорогой мне человек стал калекой. Если мы поедем к нему, и я дам вам Длань Целителя, — вы сможете?

— Нужно сначала увидеть. Я — навигатор, мои знания медицины неполны… Не поручусь, что исправлю все, но сделаю, что смогу.

— Едемте же!

— Ваше величество, а вопросы?..

— Если вылечите Итана, я — ваш вечный должник. Если нет, я все равно обязана вам за Перчатку Могущества и отвечу на все вопросы. Но сначала помогите Итану.

Нави прищурился, будто высчитывал что-то в уме.

— А вы правы, так будет лучше. Начнем с лечения.

Но Ворон Короны вмешался в беседу:

— Ваше величество, я не хочу нарушать ваши планы, однако имеется еще четвертый визитер. Не примете ли его — то бишь, ее?

— Она может подождать?

— Полагаю, да. Она отсидела двадцать лет в лечебнице. Днем больше, днем меньше…

— Двадцать лет! Ее хотя бы вылечили за такой срок?

— Конечно. Это не составило труда, поскольку она и была здорова.

У Миры кольнуло в груди:

— Еще одна трагичная судьба?

— Меткое определение, ваше величество.

— И вовсе не трагичная! — Вмешался Нави. — Карен — язва, каких мало. Плюется ядом, как змея, всеми помыкает и фунтами жрет булочки… Однако я тоже прошу: примите ее.

Мира не сдержала улыбки:

— После таких рекомендаций я просто обязана с нею познакомиться. Пригласите сударыню!

Леди Карен оказалась стареющей дамой чахоточного вида. Вряд ли кто-нибудь, даже пьяный матрос, назвал бы ее красивой. Но кое-что особенное было в ней.

Карен подошла, опустилась в реверансе, и, согласно этикету, стала ожидать, пока заговорит владычица. И вдруг, безо всякой причины, Мира вспомнила, что провела при дворе всего год, имеет склонность к спиртному, поступает непоследовательно, и вообще, этот дворец знавал владык, в тысячу раз более достойных, чем она.

— Миледи… — выдавила Минерва.

— Ваше величество, — ответила Карен.

— Можете подняться, — сказала Мира. — Надеюсь, вы легко добрались.

То был этикетный вопрос, на который Карен ответила столь же формально:

— Прекрасно, ваше величество, благодарю за заботу.

Но тень улыбки на ее устах как бы добавила к сказанному: «Доехала прекрасно: бежала из темницы, чуть не утонула, а потом попала под арест». Мира начала заливаться краской.

— Как ваше имя, миледи?

Карен поискала глазами секретаря, который должен быть рядом, когда владыка принимает незнакомцев. Чуть повела бровью, как бы говоря: «Ах, ну ладно, могу и сама».

— Карен Сесили Кейтлин рода Елены, леди Лайтхарт.

— Лайтхарт?.. — не сдержалась Мира и сразу обругала себя за грубость.

Карен выдержала паузу, заменившую слова: «Да, я из той семьи, которую ваши предки вырезали почти под корень. Правда, я осталась жива. Понимаю ваше удивление».

— Да, ваше величество. Дочь герцога Джонаса Лайтхарта.

— Это Телуриан отправил вас в лечебницу?

— Да, ваше величество.

— За участие в заговоре?

— Я не участвовала в заговоре. Впрочем, вряд ли это имеет значение теперь.

Возникла неловкая пауза. Мира не знала, как быть с невинными жертвами Династии. В ответе ли она за действия Телуриана? Вряд ли, однако на душе все равно скверно.

Карен предложила помощь:

— Чем могу служить вашему величеству?

Простой и логичный вопрос из дворцового этикета заставил Миру окончательно смешаться:

— Вы мне?.. Разве вы мне что-нибудь должны? Похоже, совсем напротив… Что я могу сделать для вас?

— Прошу позволения увидеться с мужем.

— А кто… — До чего же нелепо спрашивать! Больше никаких приемов без секретаря! — Простите, кто ваш муж?

— Менсон Луиза Виолетта рода Янмэй, лорд Арден.

— Тьма сожри!..

И Мира вызвала шута. Его не пришлось долго искать: как обычно в подобных случаях, толокся в коридоре и пытался подслушать, что владычица решила сердцем. Часовые отгоняли его от двери.

Он вошел и первым делом ринулся к Мире:

— Это что за гулянка без меня?! Нехорошо, Минерва! Гостей зовешь, а шута — нет!

— Вас ждет дама, лорд Менсон.

Тогда он заметил Карен.

Шут споткнулся, чуть не сшиб столик, едва устоял на ногах. Подошел к жене, потирая коленку. Долго они смотрели друг на друга. Самообладание Карен таяло, как снег. На лице проступали страх, надежда, робость, горечь. Она сжала пальцы, принялась комкать подол. А Менсон все чесался и раз за разом открывал рот, но не находил слов.

Наконец, он встряхнул бубенцами и сказал:

— Миледи, простите меня. Я слишком потрясен вашей красотою, потому так неловок. Позвольте отрекомендоваться: Менсон Луиза Виолетта, придворный шут. С кем имею честь?

Карен хлопнула ртом, испуганно подняла брови. А затем расплылась в улыбке:

— Леди Карен Сесили рода…

— Стоп, — воскликнул Менсон, — больше ни слова! Ваши бездонные глаза не дадут ошибиться: род Елены-Путешественницы!

— Благодарю, милорд… — Карен смущенно опустила взгляд.

— Миледи, вы, наверное, впервые при дворе? Позвольте, я покажу вам дворец Пера и Меча.

— Вы правы: никогда не бывала здесь, но мечтала всю жизнь. Ваше величество, позволите нам?.. Идемте же, лорд Менсон, сгораю от нетерпения!

Звезда-4

Конец июня 1775 г. от Сошествия

Пастушьи луга; графство Рейс

Кони прожили достаточно, чтобы донести бригаду до реки Бэк. Не составило никакого труда найти судно: их четверке подошло бы любое корыто с веслами. Взяв простую рыбацкую лодку, они вышли на середину русла, где были подхвачены быстрым течением. Кучи Предметов распихали по дну, накрыв сетями. Скинули истрепанные алые рубахи, чтобы не притягивать лишних взглядов. Причаливали только дважды в день, а остальное время мчались на юго-запад, наверстывая потерянное в пустыне время.

То было прекрасное плавание: прохлада, покой, сколько угодно воды. Аланис не заставляли грести. Лежа на сетях, она расслаблялась и восстанавливала силы. Пустыня, страх, мертвецы, сожженные хутора все дальше уходили в прошлое. Аланис глядела в зеркальце, пудрила шрам и думала: я пройду этот путь до конца. Теперь уже точно.

Помогая течению веслами, за неполных двое суток бригада сплавилась до впадения Бэка в Холливел и пересекла великую реку. Степь раскинулась от горизонта до горизонта — бескрайняя, сочная, терпкая от запахов, гудящая роями насекомых. Даже могучий Холливел померк в сравнении с величием Степи.

Но тут возникло досадное препятствие: до Рей-Роя оставалось немало миль, а лошадей не было. Пауль приказал разбить лагерь на берегу.

— Отдыхаем. Кони сами придут.

И верно: еще не успело стемнеть, как к лагерю подъехала четверка шаванов. Они назвались всадниками вождя Морана и стали выспрашивать: что за люди, откуда взялись, куда идете? Шаваны держались на некотором расстоянии — чтобы в случае чего сбежать. Это не помешало Паулю уложить всех четверых плетью и забрать лошадей. Трупы утопили в реке, лагерь свернули и снялись с места, пока не нагрянули новые разъезды.

Пастушьи Луга — сочно зеленые, цветущие, куда ни глянь, — напоминали травяное море. Одна миля не отличалась от другой, ориентиров не хватало. Бригаде требовался проводник, чтобы добраться до Рей-Роя.

Несколько раз поодаль показывались всадники — но, заметив отряд, уклонялись от встречи. Однажды на горизонте появился большой табун — тут уж Пауль приказал свернуть с дороги и обогнуть его. Такой табун охраняет не пара шаванов, и даже не дюжина.

А затем увидели то, что искали: одинокий всадник ехал с юга, пересекая путь бригады. Он не испугался и не свернул — собственно, он даже ничем не выдал, что заметил солдат Пауля. По всем приметам — одежде, амуниции, посадке — был то обычный шаванский конный лучник. При сближении стала заметна ошибка: не лучник, а лучница. Она проехала в полусотне шагов перед четверкой перстоносцев, удостоив их единственного косого взгляда.

— Постой, шаванка, — крикнул Пауль. — Куда едешь?

— Тебя не касается.

— Знаешь дорогу в Рей-Рой?

— Да.

— Отведешь нас.

— Нет.

Пауль поднял руку с Перстом:

— Я сказал: отведешь.

Лучница остановила коня и повернулась в седле. Аланис едва различила движение, которым женщина сняла лук с плеча и наложила стрелу.

— Поедете за мной — пожалеете.

И Аланис, и Пауль обратили внимание: шаванка держала лук опущенным, тетиву — не взведенной. Не хотела ни делать грозный вид, ни утомлять руки понапрасну. Всего лишь предупреждала.

Пауль спросил:

— Думаешь, ты сможешь убить меня?

— Не вижу преград.

— Нас четверо.

Лучница пожала плечами:

— Дело твое. Я предупредила.

В ее осанке, голосе, манере речи ощущалось нечто редкое, давно не виданное: твердый характер.

— Не нужно убивать ее, — попросила Аланис.

Пауль ухмыльнулся так, будто и сам пришел к этому выводу. Закатал рукав, поднял над головой Перст Вильгельма:

— Можешь попасть в мой браслет?

— Могу и в глаз.

— Тогда мои люди накажут тебя. Попади в браслет, и я поверю, что ты так хороша, как думаешь.

Подняв лук, шаванка выпустила две стрелы подряд. Искры отскочили от Перста: одна влево, другая вправо.

— Теперь оставьте меня в покое.

Она тронула пятками коня, и тот двинулся медленным шагом.

— Стой! Я хочу, чтобы ты ехала с нами!

— А я — нет.

— Ты злишься, — крикнул Пауль. — Кто-то тебя разозлил. Мы можем помочь.

— Можете?

Вместо ответа он выпустил в небо огненный шар.

Аланис не видела прежде, чтобы кто-нибудь столь спокойно воспринял Перст Вильгельма. Лучница проводила вспышку взглядом и сказала:

— Ты колдун. Я встречала таких.

Пауль хохотнул.

— О, нет. Я не колдун, и таких ты не встречала.

Лучница подумала немного.

— Меня злят мужчины. Им нельзя верить.

— У нас есть барышня. Вы поладите.

Шаванка развернула коня и подъехала ближе к Аланис.

— Кто ты такая?

Она назвала полное имя — приятно было вспомнить его звучание:

— Аланис Аделия Абигайль рода Агаты, леди Альмера.

Лучница нахмурилась:

— Знакомое что-то…

— Я — наследница Красной Земли, дочь герцога Айдена!

— А, вспомнила. Невеста Адриана?

Аланис передернуло:

— К великому счастью, бывшая.

Шаванка закинула лук на плечо.

— Меня зовут Чара. Я поеду с вами.

До Рей-Роя предстояло пройти сто пятьдесят миль. В пустыне это заняло бы пару недель и стоило бы сотни смертей. В Степи Аланис едва замечала, как пролетали мили. Шаванские кони радовали выносливостью, могли весь день идти быстрым шагом, не показывая признаков усталости. Безбрежный простор наполнял душу чувством свободы. Казалось, ты принадлежишь только себе, волен выбрать любой путь, любую судьбу. Никто не имеет власти над тобою, никакие законы и порядки не сковывают движений. Хотелось ехать вперед не ради цели, а ради самого чувства жизни и дороги.

Что, впрочем, изрядно встревожило Аланис. Сколько себя помнила, она стремилась к чему-либо. Не иметь цели для нее означало — не жить. Великая Степь шепнула голосом ветра в травах: «Необязательна цель, не нужен никакой план. Путь прекрасен без этого. Можно просто идти». Аланис шарахнулась прочь от этой мысли, как конь от огня. И принялась строить планы.

— Командир, мы едем в Рей-Рой?

— Ты это знаешь.

— К Морану Степному Огню?

— К кому еще?

— Что мы сделаем, когда увидим его?

Пауль ухмыльнулся:

— Кое-что сделаем. Тебе понравится.

— А Моран примет нас?

— Мы убедим.

— Как?

Добродушие командира исчерпалось:

— Много вопросов. Отставить. Вернуться в строй.

Тогда Аланис обратилась к шаванке:

— Чара, ты приведешь нас в Рей-Рой?

Чара ехала будто в полудреме. Пожевывала листья какой-то травы, безучастно глядела вдаль, покачивала головой в такт лошадиного шага.

— Я спросила: ты приведешь нас в Рей-Рой?

Лучница подремала еще минуту, лишь потом соизволила дать ответ:

— Приведу.

— А к Морану Степному Огню?

— Нет.

— Ты не знаешь его?

— Знаю.

— Так представь нас!

— Не могу.

Грубая краткость ответов разозлила Аланис. Не желая опускаться до конфликта, герцогиня задрала нос и отъехала в сторону.

Но со временем заметила: ее тянет еще поговорить с Чарой. Угрюмая лучница чем-то располагала к себе. Уверенностью, возможно. Спокойствием. Внутренним достоинством. Конечно, Чара — не ровня герцогине, но некое благородство читалось и в ней.

— Кто ты? — спросила Аланис, спустя время.

— Чара.

— Имя я знаю, скажи еще что-нибудь. Кто твой ганта? Откуда едешь?

— Ганты нет. Я сама по себе.

— Одиночка в Степи? Разве так бывает?

Чара лишь пожала плечами.

— Нет ни мужа, ни спутника?

— Был, — сказала шаванка. — Предал.

У Аланис вырвалось:

— И меня.

Шаванка обратила к ней пристальный взгляд:

— Адриан?

Говоря о предательстве, Аланис имела в виду Эрвина Ориджина. Но теперь осознала: северянин — дитя. Его выходка в Палате — ничто в сравнении с тем, какой удар нанес Дому Альмера владыка.

— Да, Адриан.

— Что он сделал тебе?

— Причинил моей семье много горя.

— Обманул?

— Обвинял, судил, преследовал, покрывал наших врагов. Обманул ли…

Аланис задумалась. Обмана не было как такового. Но беспощадно карать отца за малое участие в давнем-давнем заговоре — это разве по чести?

— Адриан — жестокий лицемер. Мерзавец под маской благородства.

— Ты любила его? — спросила Чара.

— Нет.

— Была же его невестой!

— Была, но не любила.

— Почему?

— Он того не стоил.

Миновало много часов прежде, чем они заговорили вновь. Но в Степи не сказанные слова сближают людей, а пройденные мили. Отряд проехал полпути до Рей-Роя, дважды становился на ночлег, съел трех степных зайцев и пять котелков похлебки, сделал приличный крюк, огибая лагерь крупного ганты, — и лишь потом Аланис вновь заговорила с Чарой, чувствуя неожиданно много доверия.

— Ты презираешь мужчин. Только из-за спутника, который тебя предал?

Похоже, теперь и Чара больше желала беседы:

— Было бы глупо — судить обо всех по одному.

— Сколько же их всего?

— Пятеро подлых шакалов встретились на моем пути. Дух Степи слал их одного за другим, пока я не поняла: от мужчин не жди ничего, кроме подлости.

— Расскажи о них.

— Зачем тебе?

— А кому еще ты сможешь рассказать?

Лучница пожевала и сплюнула травинку.

— Первого зовут ганта Бирай. Он бросил нас со спутником на поле боя. Должен был зайти в тыл врагу, а вместо этого сбежал. Потом сказал: закон Степи позволяет бежать из битвы. Но Бирай — все равно гнусный шакал. Жалею, что не убила его при встрече.

Аланис ответила:

— В Альмере таких, как он, называют дезертирами. Их секут плетьми, а затем вешают.

— Хороший обычай.

Чара помедлила, и герцогиня сказала неожиданно для себя:

— Моего первого зовут Эрвин Ориджин. Мы были союзниками. Я сделала то, что принесло ему победу. Но нарушила его приказ. Он отомстил мне, опозорив перед лордами Палаты.

— Отомстил за то, что ты нарушила приказ?

— Да.

— Ты — вольная женщина, а не раб или слуга! Ты не обязана исполнять приказы.

— Благодарю.

Шаванка помолчала какое-то время.

— Мой второй, — сказала затем, — это Моран Степной Огонь. Мы со спутником были лучшими разведчиками орды. Моран послал нас в Мелоранж, а затем сам же выдал ползунам. Нас пытали и узнали планы Морана — ложные планы. Так он обманул ползунов.

— Вот почему ты не хочешь вести нас к нему! Ты ненавидишь Степного Огня!

— Он меня — тоже. Мы со спутником хотели положить его в пыль. Убить не сумели, но искалечили. Теперь он едва может ходить.

— Он заслужил этого, — сказала герцогиня.

— Кто твой второй? — спросила Чара.

— Священник. Галлард Альмера, мой дядя. Когда пал Эвергард, он оказался тут как тут, чтобы присвоить власть и титул моего отца. Я — истинная наследница — мешала ему. Потому он гнал меня по всей Альмере, словно кролика. Натравливал вассалов, как свору собак: ату ее, ату!.. Убивал верных мне людей — резал, вешал, жег на кострах. И все время продолжал считать себя святым! Да и теперь считает. Больно и мерзко, что этот человек носит одно имя со мною.

— Ты ненавидишь его больше, чем Ориджина, — отметила шаванка.

— О, будь спокойна! Ненависти у меня много, на всех хватит!

Чара погладила оперения стрел в колчане, будто они помогали находить слова для рассказа.

— Третий был колдуном. Так и звал себя — Колдун. Он умел говорить с Предметами. С их помощью отбирал у людей души, а сам был неуязвим — ни для стрелы, ни для клинка. Он не причинил мне вреда, даже напротив — спас из плена. Но на моих глазах убил многих, кого не стоило. Убил ради удовольствия. Сын гнойного Червя — вот кто он был.

У герцогини пересохло в горле. Она покосилась на Пауля — тот ехал осторонь и явно не слышал беседы.

— Мой третий — тоже колдун и говорит с Предметами. Это он сжег моего отца и брата, он же подарил мне это, — Аланис тронула шрам на щеке. — Но я смогла обуздать ненависть, поскольку он — всего лишь орудие. Во всем виноват мечник, а не его клинок.

Шаванка склонила голову, признав правоту этих слов. Погладила гриву кобылы, ласково потрепала шею и обрела силы для нового рассказа.

— Четвертым был мой спутник. Много лет я делила с ним дорогу и постель. Не сосчитать, сколько раз мы спасали друг друга от смерти. Только ему я доверяла полностью. Но однажды он решил, что вправе ревновать меня, а ревность всегда скачет в одной упряжке с подлостью. Спутник привел врага в замок, который я защищала. Если б не счастливая случайность, я и все воины замка легли бы в пыль.

— Больно, — сказала Аланис. — Сочувствую тебе. Надеюсь, он расплатился сполна.

— Не знаю. Он бежал без следа… — Чара встряхнула головой. — Кто твой четвертый?

— Ты знаешь: император Адриан. Он осудил отца и отверг меня из-за ничтожного пустяка. Объявил нас преступниками, хотя мы всю жизнь были ему верны! Зато он получил по заслугам. Попал в засаду, устроенную мной, и выжил, но потерял все. Проиграл войну, лишился трона, канул в безвестность. Палата лордов нарекла его еретиком и отняла титул владыки. Я думаю: даже лучше, что он жив. Пускай ощутит свое падение!

Чара изменилась в лице. Смешанные чувства изуродовали черты, она отвернулась, чтобы скрыть смятение.

— Пятого имени я не назову… поскольку мне стыдно. Этот человек обманул меня, но я сама согласилась быть обманутой. Знала, что нельзя доверять, но доверилась. Нарушила древнейшее из правил: не ешь то, что жрет шакал, не езди с тем, кого не знаешь.

Аланис ответила:

— Я тоже не скажу пятого имени — мне оно неизвестно. Сам он зовет себя Кукловодом. Это он первым начал говорить с Предметами. Он послал колдуна убить мою семью. Он затеял ту игру, из-за которой я лишилась всего. Придет время — и я его встречу.

Затем милю или две герцогиня и лучница молча ехали бок о бок. Шаваны любят это слово: спутники. До сего дня Аланис не вполне понимала, что оно значит.

А позже Пауль подозвал их обеих:

— Хочу знать содержание вашей беседы.

Аланис пожала плечами:

— Пустая женская болтовня. Ничего ценного.

Пауль взвесил ее слова. Придержал коня, склонил голову, внимательно глядя на Аланис:

— Много лишних пальцев на руках?

Как и всегда под взглядом Пауля, страх сжал ей горло. Однако она подняла здоровую ладонь:

— Их достаточно, чтобы сосчитать численность вашей армии. Не пора ли начать ценить людей? Пока у вас еще остались люди.

Пауль повернулся к Чаре:

— Я думаю: кого из вас пристрелить первой?

Чара не утратила и капли спокойствия, даже улыбнулась:

— Колдунское племя. Вам страх — что мухам навоз: любимая сладость… Мы говорили о Моране Степном Огне.

— Что именно?

— Я рассказала про наши с ним счеты. Моран поступил подло, мы со спутником хотели его убить. Покалечили обе ноги, теперь он нас ненавидит.

— Если ты придешь в его ставку, он тебя прикончит?

— Ставку?..

— В штаб… в шатер.

— Да, убьет.

— Потому ты не можешь отвести нас к нему?

— Не могу.

Пауль подмигнул Чаре:

— Хочешь расправиться с Мораном?

— Он заслужил.

— Могу помочь.

Чара покрутила головой, будто высматривая: не спрятались ли за спинами Кнута и Мухи другие воины.

— Нас пятеро. У Морана — двадцать тысяч всадников.

Пауль сказал:

— Пятеро — это даже много. Мне хватит вас двоих. Втроем придем к Морану — и положим в пыль.

Шаванка издала смешок. Но вдруг заметила: ни Кнут, ни Муха, ни даже Аланис — никто не усомнился в словах командира.

— Он сможет? — спросила Чара у герцогини.

— Не знаю, — ответила Аланис. В ее голосе звучало больше «да», чем «нет».

— Что ты хочешь взамен, колдун?

— Отдашь мне свой лук.

— Лысые хвосты! Этого не будет.

— Отдашь мне лук, — повторил Пауль, — и получишь настоящее оружие.

Если измерять город числом жителей, а жителями считать людей, то Рей-Рой будет значительно меньше Фаунтерры и Алеридана, и даже Флисса. Вот только отнюдь не люди составляют большинство населения степной столицы.

Рей-Рой дал о себе знать задолго до того, как показался на горизонте. Трава стала ниже ростом и зеленее, будто недавно скошенная и выросшая заново. Тут и там показались проплешины голой земли — чем дальше, тем больше размером. Аромат цветения слабел, крепчал запах коровьих лепешек и конских яблок. То слева, то справа показывались стада коров: сотня голов, две, три.

— Много их, — сказала Аланис. Чара только хмыкнула в ответ.

Они перешли быструю речушку Брокку, окруженную пастбищами, и тогда герцогиня заметила звук. Негромкий низкий гул давно уже висел в воздухе, Аланис принимала его за жужжание многих насекомых. Лишь теперь осознала: пчелы гудят совсем иначе. В этих стадах, проходящих мимо, редкая корова подавала голос. Но вокруг Рей-Роя паслось такое множество скота, что даже редкое мычание сливалось в непрерывный рев, слышимый на мили.

— Сотня тысяч?.. — поразилась Аланис.

— Может, больше. Никто не знает, кроме Юхана Рейса. Это его стада.

— Юхан Рейс — сын графа Дамира?

— И хозяин Рей-Роя. Он богаче всех в этих краях. Но молод и неопытен, как воин, потому шаваны зовут вождем не его, а Морана.

— Что думает об этом Рейс?

— Не протестует. Он тоже считает Морана лучшим вождем.

Первые шатры показались вдали, пучки разноцветных лент болтались над ними вместо флагов. Каменный замок Рей-Рой был только центром огромного поселения. Его окружали лагеря множества гант с их шаванами, семьями, слугами, невольниками — и стадами скота, разумеется.

Увидев на своем пути первый крупный лагерь, Пауль остановил отряд. Кнут и Муха проверили амуницию, надели каждый по два Перста Вильгельма, и еще кое-какие Предметы. А Пауль скинул рубаху и вынул из сумки Предмет, весьма скучный на вид: простой черный шар с белесыми прожилками. Пауль шепнул что-то, и шар начал таять в его ладони, будто снег. Командир с размаху ляпнул этим снегом себе в грудь. Черная жидкость растеклась по телу, окрасив весь торс.

— Что это, командир? — спросил Кнут.

Судя по лицам, ни он, ни Муха прежде не видели подобного.

— Вечность, — ответил Пауль и надел рубаху. Лишь две черные кляксы виднелись на его шее выше ворота. — Чего уставились? По коням, вперед!

— Плохие времена пришли, — сказал ганта Корт, отирая ладонью усы.

Трое собеседников глянули на Корта без особого интереса. Не в первый уже раз ганта заводил песню о плохих временах. Собеседники сомневались, что он сумеет добавить нечто новое к сказанному вчера и позавчера, и третьего дня, и на прошлой неделе. Но и перебивать Корта никто не стал. Не принято у шаванов — прерывать речь другого, когда сам не имеешь дельных мыслей.

— Волчара, — продолжил Корт. — Волчий нетопырь, вот я о ком говорю. Вы знаете, братья: он трижды побил альмерцев. Трижды — с одним батальоном! Галлард, бывший приарх, потерял все земли и войска, и теперь цепляется за последний городок, как теленок за вымя.

— Тут ты неправ, — возразил ганта Ондей, оскалив гнилые желтые зубы. — Флисс — большой порт, у Галларда там две тысячи воинов.

— Две тысячи! А было — десять! Волк разделал его, как мясник — бычью тушу. И с волком, братья, повсюду ходит главная монашка. Называет его святым воином, вещает, будто бьются они за праведное дело. Чем это кончится, братья? Куда река принесет?

Степной Огонь почесал разбитое колено, хмуро глянул на Корта:

— Я не люблю загадок. Хочешь сказать — говори.

— Скажу, затем и рот раскрыл. Конец истории мне ясен: Ориджин сядет на трон. Да только это не конец, вот в чем беда. Судите сами, братья. Были на свете четыре большие силы: Корона, Север, Центр и мы. Северянин станет владыкой — значит, возьмет в руки две первые силы. Центр ослаблен: альмерцев побили, осталась Надежда, а в одиночку она — не ровня волкам. И кто же будет противовесом Ориджину? Да только мы, некому больше! Помяните, братья: придет время — явятся волки сюда, чтобы вырезать нас и править всем миром.

Юхан Рейс был молод. Огромное богатство не лишило его должного уважения к старшим, так что он внимательно дослушал речь Корта и лишь потом возразил:

— Ганта, Ориджина могут и не выбрать владыкой. Он клялся победить не Альмеру, а Кукловода. У Кукловода — Персты Вильгельма. Глядишь, и не справятся волки.

От слов «Персты Вильгельма» в шатре будто повеяло холодом. Ондей поежился, Корт хлебнул вина. Боязнь перед этим оружием жила у шаванов даже не в крови, а глубже — в памяти рода.

— Ганта Юхан, — ответил Корт, — я уважаю тебя за смелость и твердый нрав, но тебе недостает опыта, чтобы видеть суть вещей. Кукловод — граф Шейланд — женат на волчьей сестре. Если победит он, то через жену получит власть надо всею волчьей стаей! Выйдет даже хуже: кайры снова окажутся на вершине, но еще и с Перстами Вильгельма!

— Волчья сестра восстала против мужа, — сказал Юхан Рейс. — Через нее он ничего не получит.

— Баба, — буркнул Ондей. — Северная баба, их растят покорными. Подчинится, никуда не денется.

Некоторое время стояла тишина. Все вспоминали женщин, каких встречали на своем веку. Ондей знал в этом толк. Несмотря на смрад изо рта — а может, благодаря ему — ганта Ондей имел на своем веку три сотни девиц, в том числе пятнадцать северянок. Юхан, чей список был довольно короток, первым нарушил молчание:

— Похоже, твоя правда, ганта Корт. Но что же ты предлагаешь?

Степной Огонь не без труда разогнул ногу и сменил позу, чтобы лучше видеть Корта, когда тот выскажет предложение. Месяц назад ганта Корт уже предложил кое-что: поднять орду, пока она не растеряла задора, и пойти на кого-нибудь войной. Лучше всего — на шиммерийцев: они получили удар от Лабелинов и стали слабы. Разграбить Лаэм и Оркаду, набить переметные сумки золотом, поднять боевой дух. Легкая победа разогреет кровь шаванов, орда снова вырастет до полусотни тысяч — и вот тогда можно пойти на главного врага: Ориджина.

В тот раз Степной Огонь выслушал ганту и дал ответ: мы будем воевать, когда я скажу, и с тем, кого я выберу. Корт не стал гневить вспыльчивого вождя. Сразу согласился: тебе виднее, Степной Огонь. Но с того дня чуть ли не каждый вечер ганта Корт заводил одну и ту же песню: плохие пришли времена, братья; Гнойный Червь навострил клыки, чтобы сожрать мир…

— Так что же ты предлагаешь, ганта Корт?

— О, вождь, я даже не знаю, что можно предложить. Плохое время, а грядет — еще худшее. Червь набирает силу и выползает из логова… — потеребив ус, Корт добавил невзначай: — Да и слухи бродят по орде…

— Какие слухи? — прищурился Моран.

— Да всякие… Люди бормочут, не разберешь.

Степной Огонь сплюнул прямо на ковер.

— Будь ты не гантой, Корт, а простым всадником, я бы сказал: ты скользкий, как собачье дерьмо. Юхан, ты ответь: какие слухи бродят по орде?

Молодой Рейс залился краской. Было трудно повторить такую клевету, но солгать вождю — и вовсе невозможно.

— Говорят, Моран, будто Спутники сломали твою волю вместе с ногами, потому ты больше не можешь воевать. Еще говорят, когда девка Литленд отказала, у тебя засохло все, что между ног.

Степной Огонь хлопнул его по плечу:

— Вот ответ настоящего шавана! Сын Степи говорит прямо, а не виляет, как змея.

Корт оправдался:

— Моя память не хранит такую гнусную клевету, вот я и не мог вспомнить, о чем были слухи. Но если уж говорить прямо, дух орды — не на высоте. Еще немного, и все разойдутся кто куда. И добавим то, как наш простой здесь бьет по карману славного Юхана.

Пребывание орды в Рей-Рое обходилось молодому Рейсу в сотню коров каждый день. По первой ордынцы щедро платили за пищу и женщин, овес и вино — словом, за все, что получали в городе. Но чем дальше, тем сильней истощались трофеи, захваченные в Литленде, и тем меньше всадники Морана желали платить за что-либо. Видя, как тает отцовское богатство, Юхан испытывал сожаление, хотя и стыдился этого чувства.

— Я отдам что угодно ради славы Степи! — отчеканил молодой граф.

— Ради славы, — подчеркнул Корт, — но не ради сидения на задницах.

Степной Огонь щелкнул пальцами, чтобы слуга налил ему вина. Поднял кубок — и швырнул в лицо Корту.

— В следующий раз, — тихо сказал Моран, — это будет нож.

Пока ганта утирал лицо рукавами, Степной Огонь повернулся к Юхану и Ондею.

— Ганта Корт сказал про четыре силы. Он ошибся, как и во всем остальном: сил теперь пять. К четырем прибавился Кукловод с Перстами. И вышло так, братья, что все силы, кроме нас, затеяли войну друг с другом. В том году волк разбил искровиков, а теперь крушит Альмеру. Кукловод готовит Персты, чтобы ударить по волку. Только мы стоим в стороне и не бьемся ни с кем. Когда наши враги перережут друг друга — кто останется главной силой в мире?

— Вроде, мы.

— Мы, вождь.

— Тогда ответьте мне — чего я жду?

Но ответы не прозвучали: шаван вошел в шатер и помешал беседе. То был один из первых всадников Юхана Рейса, он склонился к уху хозяина, чтобы сделать секретный доклад. Юхан резко прервал его:

— Говори громко! Я не имею секретов от вождя.

— Мы задержали отряд из пяти человек: три мужчины, две женщины. Командир отряда сказал: женщины — невольницы, подарок Степному Огню. Сказал: хочет вручить подарок лично.

— Женщины стоят того? — спросил Юхан. — Красивые?

— Нет. Одна — простая шаванка из наших, другая — альмерка со шрамом в пол-лица. Но он сказал, их имена вас порадуют: Аланис Альмера и Чара Без Страха.

Имена заставили встрепенуться всех четверых собеседников.

— Чара Без Страха, она же — Чара Спутница?

— Да.

— И герцогиня Аланис Альмера?

— Непохожа она на герцогиню… Но назвалась так.

— А как назвался командир отряда? — спросил Степной Огонь.

Услышав ответ, он сказал Юхану:

— Дай приказ своему человеку: пусть этих людей разоружат и ведут сюда. Пусть будут очень осторожны: у них есть Персты Вильгельма.

— Гнойный Дух Червя!.. Ты слышал: возьми сотню лучников, окружи их, сними все оружие. Ступай!

Всадник ушел, вполголоса шепча проклятия. Юхан вскочил на ноги.

— Помоги подняться, — попросил Моран.

Опираясь на руку Рейса, он встал, откинул полог шатра, вышел на площадь.

Вокруг кипела жизнь: шумели голоса, звенели подковы, стучали ложки, скрипели сапоги. Длинные ряды шатров тянулись во все стороны, лучами расходясь от золоченой палатки вождя. За лагерем темнела стена графского замка. Громадная статуя воина с головою быка возвышалась над воротами. Каждая нога его была размером с башню, а голова царапала рогами тучи. Солнце клонилось к закату, красные лучи размазывали кровь по лезвиям секиры в руках колосса.

— Шаваны! — крикнул Моран. — Первую, вторую сотни — ко мне. Окружить площадь. Луки к бою.

И вот пятеро встали перед вождем. Командир Пауль — крепкий мужчина со взглядом опытного стрелка; двое солдат — один глазастый, другой высокий и тощий; и две женщины. На счет последних Пауль не солгал: Чара Спутница и Аланис Альмера.

Две отборных сотни Морана обжали площадь кольцом, двести луков ждали приказа. Дюжина шаванов защищала вождя. А пять человек графа Рейса вынесли на площадь какие-то мешки. Глаза шавана чуть не лезли из орбит, когда он поднес Юхану первый мешок:

— Тут Предметы, ганта! Тут всюду — Предметы!

— Покажи всем, — велел граф Рейс.

Шаван положил мешок — и распахнул. То, что было внутри, замерцало зловещим светом.

— Остальные!

Мешки легли к ногам вождя и графа, раскрылись, явили взглядам содержимое. Две сотни глоток выдохнули проклятья:

— Дух Червя!.. Святые Странники!..

— Мы сняли это с них, — пролепетал шаван, — и с их коней.

— Сопротивление было? — спросил Степной Огонь.

— Нет, вождь. Отдали добром…

Моран вышел вперед и обнажил меч. Острием клинка потеребил ближний мешок, выкатил на землю несколько Предметов. И поднял глаза на Пауля:

— Кто вы такие?

Пауль облизал губы — мерзкий, волчий жест.

— Сперва я спросил бы, кто такой ты. Но вижу по ногам: ты — Моран, вождь-калека.

Глаза Степного Огня сверкнули злобой.

— Кто. Вы. Такие?

Пауль повернулся к вождю спиной и сказал громко, чтобы слышала вся площадь:

— Я пришел из подземного царства! Я — ваш бог!

Моран засмеялся. Дюжина голосов ответили эхом — но только дюжина. Большинство молча таращилось на мешки. А молодой Юхан сумел-таки оторвать глаза от груды реликвий. Глянув на Пауля, он увидел странное: серые пылинки просачивались сквозь рубаху чужака и зависали в воздухе вокруг него. Казалось, крошечные мушки выползают из-под одежды.

— Я принес вам дар! — крикнул Пауль. — Здесь — Персты Вильгельма! Возьмите их в руки и идите за мной! Станьте моей армией!

— Ты не бог, — смеясь, бросил Моран. — Ты проходимец. Мне сказали о тебе.

Пауль обернулся к вождю:

— Конечно, сказали. К завтрашнему вечеру обо мне заговорит вся Степь.

— Мне сказали, — отчеканил вождь, — что ты — всего лишь колдун. Кукловод прислал тебя затем, чтобы стравить нас с волками. Без Предметов ты — никто. Мы вырвали твои зубы.

Люди Пауля напряглись, готовясь к бою. Отсутствие оружия не испугало их. Мужчины поглядывали на мешки, надеясь прыгнуть и схватить Персты Вильгельма. Чара Без Страха нацелилась отнять лук у ближайшего стрелка.

Пауль жестом осадил своих воинов и подошел ближе к Степному Огню.

— Меня нельзя прислать. Нет на свете силы, способной повелевать мною.

Черные мушки сотнями ползли сквозь рубаху Пауля. Целый рой окружил его, и Юхан Рейс задрожал от понимания:

— Ты же Гной-ганта, владыка тлена! Ты состоишь из мух и червей, как сама смерть!

— Еще из мозгов, — Пауль подмигнул Юхану. — Но ты близок к истине, молодой воин. Смерть — моя цепная псина.

Степной Огонь усмехнулся:

— Это легко проверить. Первая сотня — убейте его!

Не все рискнули исполнить приказ, но несколько дюжин луков скрипнули тетивами и выпустили стрелы. Железный дождь обрушился на Пауля.

А затем две сотни глоток исторгли крик, четыре сотни глаз полезли из орбит. Не достигнув цели, едва войдя в облако черных мух, стрелы замерли в полете. Больше того — они изменили цвет! Каждая стрела стала темнее и тусклее, как силуэт, едва видимый темной ночью. Будто глупый художник написал картину красками — а потом пририсовал стрелы углем.

Пауль сделал шаг вперед и хлестнул площадь словами:

— Меня нельзя убить! Смерть и вечность — мои слуги!

— Они движутся… — прошептал Юхан Рейс.

Следом за графом увидели и остальные. Стрелы продолжали лететь — но со скоростью капли смолы, ползущей по сосне. Спустя много минут они пронзят место, где когда-то стоял Пауль.

— Дети Степи, вы разочаровали меня! — взмахом руки бог указал на статую воина-быка. — Вы забыли главный закон: бери, что можешь взять! Я могу взять весь мир! Станьте моими воинами — и я поделюсь с вами!

— Шиммери?.. — выронил Корт.

— Всего лишь? Ты мелок, ганта! Кто ваш главный враг? Кого вы боитесь и презираете веками?!

— Волки! — крикнул Юхан.

— Север будет ваш! Вы можете взять его! Идите и возьмите!

Степной Огонь сделал шаг — столь быстрый, какого нельзя было ждать от калеки, — и рубанул. Рассекая облако мух, клинок устремился к шее Пауля.

Бог обернулся и глянул на меч, даже не пытаясь уклониться. Клинок на глазах терял скорость и темнел. Темнел, как старое дерево, как выцветшая краска, как гниющий труп.

— Глупец, — сказал Морану Пауль. — Я просто убил бы тебя, но ты выбрал гораздо худшую судьбу.

Влекомая мечом, рука вождя вошла в облако — и тоже начала темнеть. Моран рванулся, но рука уже утратила подвижность. Он мог отрубить ее — если б имел второй меч. Невыносимый ужас изуродовал лицо Морана. Темень ползла по его телу: с руки — на плечо и грудь, с груди — на шею и живот. На глазах орды Гнойный Дух Червя овладевал вождем.

Моран разинул рот, чтобы закричать, — но не смог и этого. Скованная вечностью, грудь уже не шевелилась, дыхание застыло. С шеи тень поднялась на подбородок, обволокла скулы, глаза, лоб. Моран застыл, нездешний, тусклый, выброшенный из потока времени. Смертельный страх навсегда впечатался в его лицо.

— Ваш вождь низложен! — крикнул Пауль и толкнул Морана в грудь.

Степной Огонь стал падать — медленней, чем солнце движется по небу. Возможно, к утру его спина коснется земли.

— Я стану новым вождем! — сообщил бог. — Ты поможешь мне, лучница. И ты, молодой воин. И ты, ганта с хитрыми глазами.

Шаваны пялились на него, немые от ужаса и благоговения. Стрелы, выпущенные в Пауля, продвинулись на половину дюйма.

— Чего замерли? — хохотнул бог. — Берите же! Это — ваше оружие!

Он пнул ногой мешок. Персты Вильгельма покатились по земле.

Стрела-8

Конец июня 1775 г. от Сошествия

Река Холливел; графство Рейс

Мы идем на запад

Мы идем на запад

Шаван, убегай

Шаванка, рыдай

Ради Агаты

Мы идем на запад!

Восемь кораблей под флагами Ориджина мчали вниз по великой реке. Попутный ветер и могучее течение несли их с такой силой, что берега пролетали мимо. Пастушьи лагеря, рыбацкие причалы, стада и табуны возникали вдали — и вот уже оказывались рядом, а скоро пропадали за кормой. Все на берегу — и стар, и млад — таращили глаза, разевали рты. Едва заметив нетопыря со стрелою, рыбаки поспешно убирали сети, пастухи гнали стада прочь от Холливела. Шутка ли — северяне идут!

По правому берегу лежала земля, которую предки Эрвина много лет посещали с одною и той же целью. Страх перед кайрами здесь передавался от дедов ко внукам, входил в легенды, разлетался песнями по ветру. Видишь кайра — убей, а не можешь — беги. Берег пустел, пока эскадра шла вдоль него. Люди исчезали, как зайцы при виде всадника.

И этот очевидный, нескрываемый страх опьянял северян. Он был памятником славы их предков, монументом в честь агатовских побед. Все равно, что скульптуры всех северных героев стояли бы посреди Степи. Вот же лучшее доказательство: воины Агаты — бессмертны. Они остаются жить в страхе своих врагов.

Гордость и веселье овладели кайрами. Тут и там, по поводу и без него звучала «Слава Агате». Каждый рад был похвастать трофеем, рассказать историю подвига — своего, отцовского, дедовского. Каждый хвалился, в каких битвах побывали его предки, каких легендарных полководцев знали в лицо. Песни звучали, почти не умолкая, а чаще прочих повторялась эта:

Мы идем на запад

Мы идем на запад

Меч мой, руби

Конь мой, скачи

Слава и злато!

Мы идем на запад!

Эрвину салютовали всякий раз, стоило ему появиться на палубе. Не быстрым жестом — ладонь на эфес, — а будто на параде: «Слава Агате! Слава Ориджину!» Он отнекивался: «Не нужно этого», но это было нужно — самим солдатам. Где слава Ориджину — там слава каждому кайру, легенда об Эрвине — легенда обо всех иксах. Вместе они сделали то, что прежде не удавалось северянам: захватили столицу, разгромили Альмеру. А осталась легкая часть — всего лишь орда.

Многие заводили беседы о будущем. Почти все считали победу решенным делом. Уэймар отрезан от союзников и скоро падет, тем более, что сам лорд Десмонд взялся за него. Галларду тоже конец: никуда не денется из осады. Моран встанет на нашу сторону, а не встанет — ему же хуже! Некоторые даже не понимали, зачем Эрвину союз с ордой, если победа и так в кармане. Поговаривали, что это хитрый трюк: под видом переговоров войти в Рей-Рой и прирезать Морана, а на его место посадить Грозу, который уже почти что наш. Так под властью северной Агаты окажется половина континента — от Первой Зимы до Рей-Роя! Те воины, кто еще не имел ленного владения, мечтали вслух: какие земли герцог пустит на награды? Хорошо бы получить какой-нибудь альмерский городок — там всюду мастеров полно, а от них прибыль — ух! Или, может, рощицу на берегу Дымной Дали: красиво там, и охота хороша. Боевые товарищи рассматривали карту, прикидывая, как бы получить наделы поближе друг к другу. Те иксы, кто уже владел землями, направляли мечтания в иную сторону. Вместо надела можно попросить у герцога награду золотом и потратить на выкуп за родовитую невесту. Верхом мечтаний, конечно, была супруга агатовской крови. Всех агатовок на выданье знали наперечет, их не хватало, возникали споры:

— Какая тебя Мередит из Майна? Я — сержант, ты — рядовой. Моя будет!

— Зато я моложе, а чины в любовном деле ничего не значат.

— Молодой, вот и дурной. Агатовки любят умных и зрелых.

Обсуждали и то, оставаться на службе или уходить. Было ясно, что после разгрома Кукловода герцог распустит заметную часть армии. Перед каждым бойцом встанет выбор. С одной стороны, приятно остаться на службе. Получать каждый месяц по пять золотых, жить в столице, щеголять в плаще с иксом, гордо зваться: личная гвардия императора! (В исходе грядущих выборов владыки не сомневался никто.) С другой стороны, став владыкой, герцог Эрвин нескоро затеет новую войну. Год-другой точно проведет в столице, наводя порядки, а значит, в период затишья можно уладить семейные дела. Уйти со службы, сыскать невесту, завести детей, подновить дом. А уж когда Ориджин снова пойдет воевать (в чем тоже никто не питал сомнений), тогда — обратно в войско, за славой!

Когда прямо по курсу возникла громада Юлианиного моста, кайры высыпали на палубу все до одного. Мост, казалось, рассекал все небо с востока на запад. Его поддерживало бессчетное множество колонн, соединенных арочными сводами. Центральные были так высоки, что мачты кораблей доставали лишь до половины. Вода пенилась и бурлила у оснований колонн, одетых в гранитные «сапоги». От взгляда снизу вверх на полотно моста захватывало дух, чувство величия и восторга переполняло душу.

Воины обнажили мечи и запели, потрясая клинками:

— Мы идем на запад!

Мы идем на запад!

Степь, содрогнись

Агата, улыбнись

Кровь на клинках

Пыль на сапогах

Мы идем на запад!

Среди четырехсот северян лишь один не поддался ликованию. Если бы кто-то пристально заглянул в глаза герцога Ориджина, то нашел бы в них… страх.

Въезд на мост со стороны Степи прикрывала крепость под названием Славный Дозор. То был крайний западный форпост Короны, именно там Эрвина встретил корпус Лиллидея. Узнав его численность, иксы стали в один голос славить Снежного Графа. Корпус состоял из полных трех батальонов. Старший Лиллидей совершил чудо, за считанные дни перебросив такое войско через всю Альмеру. Поездов и искровой силы не хватало в помине, так что граф разделил корпус надвое. Поезда перевозили амуницию, припасы и одну половину войска, вторая двигалась верхом налегке. На узловых станциях делали привал и менялись: уставшие люди и кони продолжали путь в вагонах, свежие — верхом. Скорость получилась неслыханной для войска такого размера.

— Слава Дому Лиллидей! Слава Глории!

В кои-то веки даже кайр Джемис начал улыбаться. Вместе с отцом он очутился в центре внимания. Все вспомнили, что Джемис — не только верный щит герцога, а и сам — живая легенда. Ветеран четырех войн (теперь уже пяти), победитель тридцати поединков, в прошлом — первый задира Севера. А о старшем Лиллидее и говорить нечего: пока герцог Десмонд не набрался опыта, именно Снежный Граф носил титул лучшего полководца. В Джемисе течет кровь отменного военачальника; пора ему выйти из тени герцога Эрвина и начать карьеру командира. Джемис, как мог, скрывал удовольствие, но его выдавало поведение Стрельца. Пес всегда чуял настрой хозяина — и в этот день стал носиться кругами, высунув язык.

Граф Лиллидей сообщил сыну, что дома его ждет приятный сюрприз: наконец, улажен вопрос с невестой. Видимо, беседы такого рода случались не раз, поскольку Джемис ответил привычным тоном:

— Отец, ты ж меня знаешь. На кой мне семья?

Состоялась перебранка. Граф заявлял, что Джемису прямо сейчас нужно подумать о наследнике, ибо его, Джемиса, вот-вот убьют. Даже странно, как не убили до сих пор, а уж завтра-послезавтра эта коллизия точно случится. Тогда прервется род одного из пяти сыновей графа, и будет очень жаль, поскольку именно Джемис — любимый сын. Но если он такой дурак, что не придает детям ценности, то вряд ли достоин отцовской любви. Потому невелика беда, пущай убивают.

Джемис отвечал, что, напротив, никак не сможет погибнуть. Он раз пятьдесят давал Ульяне хорошую возможность забрать его на Звезду — и все ж остался здесь. Видимо, Ульяна поклялась не забирать Джемиса, покуда тот не заведет детей. Отсюда ясный вывод: чем позже — тем лучше. Да и вообще, отец, погляди на всех. Леди Иона вышла замуж — чем кончилось? Герцог Эрвин сошелся с Аланис — и где она теперь? Для северянина семья — это беда!

Спорили они громко и сурово, но с искрами веселья в глазах. Джемис знал, что отец настаивает только для порядку, а на деле не станет принуждать. А граф знал, что на сей раз невеста найдена исключительная, и приберегал ее имя, как козырь в рукаве. Когда беседа уже шла к концу, старший Лиллидей разыграл эту карту:

— Что ж, сын, коль не хочешь, то и не надо. Передам твой ответ леди… — и назвал имя.

Джемис почесал бороду и сказал:

— Я вот подумал, война-то скоро кончится. Вернусь в столицу — а там тоска. Делать совсем нечего будет, так от скуки, может, и женюсь. Чисто ради забавы.

— А и женись от скуки, чем не повод!

— Отец, я еще не дал ответа. Думать буду.

— Быстрее думай! Тебя ж зарежут коль не завтра, так во вторник!

И, как часто бывает во время шумных празднеств, Эрвину стало лишь хуже. Всех, кого мог, он спросил о новостях. Новостей не имелось. Отцовский десант достиг Уэймара неделю назад — и до сих пор ничего не известно. Правда, молчание лорда Десмонда вполне оправдано: не мог он послать птицу на движущийся корабль! Не мог и в Славный Дозор — не имелось в полковой голубятне птиц из здешних мест. Но оправданное отсутствие известий только усиливало тревогу. Альтесса нашептывала Эрвину:

— Когда-нибудь ты узнаешь, что случилось. Не завтра, так послезавтра, а может, через неделю или две… Представь, с каким чувством ты вскроешь письмо!

— Все хорошо, — убеждал ее и себя Эрвин. — Отец имеет четыре батальона, знает о Рихарде и Перстах, Кукловоду не справиться с ним! Наверное, замок уже взят, а Иона на свободе.

— Или наоборот: отец мертв, а его батальоны служат Рихарду. Может быть, они идут штурмовать Первую Зиму. Или плывут сюда, чтобы ударить тебе в тыл…

— Кайры не встанут на сторону Рихарда!

— Конечно. Он всего лишь агатовец, старший сын Ориджинов и лучший мечник Севера. С чего бы кайрам любить его!

— Рихард исчез на два года, чтобы служить еретикам. Он не выигрывал войн, в отличие от меня. Он глуп, наконец!

Альтесса гладила Эрвина по волосам:

— Ты споришь со мною, это так приятно…

— Разве не лучше, когда соглашаюсь?

— У тебя есть привычка: спорить лишь тогда, когда сам не уверен. Чем больше аргументов — тем больше сомнений.

— Гроза обещал мне союз. Через три дня орда будет моей. Ни один Рихард не справится с нами!

— О, милый, спасибо за напоминание. Гроза ведь не единственный твой посол. Что там писала леди Ребекка? «Пришлю известие к Юлианину мосту»?

Альтесса смеялась Эрвину вслед, когда он шел за комендантом Славного Дозора.

— Не было ли писем для меня?

— Лишь одно, милорд: от ее величества.

Эрвин читал. Минерва повторяла все, сказанное Ребеккой, а также приказывала коменданту оказать Ориджинам полное содействие. Приятно, что Мими покончила с интригами. Должно быть, это Роберт вправил ей мозги… Но не этого письма ждал Эрвин.

— Имеются ли новости от леди Ребекки Литленд? Коль не письмо, то сообщение на словах?..

— Отнюдь, милорд. Миледи проехала здесь четыре дня назад, с тех пор никаких известий.

— А как ведут себя шаваны?

— На диво спокойно, милорд. Пастухи ведут скот в Альмеру на продажу — это обычное дело. Никаких подозрительных действий. Вооруженные отряды не показываются.

И Эрвин шептал альтессе:

— Видишь, никаких тревожных знаков! Прошло всего четыре дня, Бекка еще не успела обернуться. И в Степи тихо, опасности никакой.

— А я бы спросила: отчего так тихо? Шаваны видели, как ты плывешь. Коль не орда, так авангард должен тебя встречать! Где же он?

— Мы плыли слишком быстро, никто не успел…

— Да, милый. В этом причина.

Эрвин не смог уснуть. Провертелся полночи, слушая крики с улицы. Будь это отчеты часовых, он успокоился бы и, возможно, задремал. Но кричали славу Агате и Лиллидею, и Гордону Сью. Горланили песни, гоготали во весь голос. Каждый раз, как веки Эрвина начинали слипаться, кто-то заводил:

— Мы идем на запад

Мы идем на запад…

Альтесса нагишом сидела на подоконнике и подпевала, болтая ногами:

— Всех вас перебьют

И вороны склюют.

Гробы да лопаты…

Давайте же на Запад!

Утром усталый и тревожный герцог приказал отплыть к Рей-Рою. И сразу вспомнил, какое это счастье — иметь рядом с собой опытного генерала. Снежный Граф без стеснения оспорил приказ:

— Милорд, у вас только восемь кораблей. В них поместится лишь полубатальон, и Степной Огонь при желании легко уничтожит вас. Предлагаю выдвинуться верхом. Тогда наша численнось составит три тысячи шестьсот мечей, и Морану будет затруднительно одержать верх.

— У него двадцать тысяч всадников, граф! Что ему наши три с половиной!..

— Внезапная атака всею ордой невозможна. Желая застать врасплох, Моран нападет лишь самыми быстрыми и преданными частями, а таковых немного.

— Но до Рей-Роя почти двести миль! Сухопутный марш займет добрую неделю, а кораблями — два дня.

— Не вижу в том беды, милорд. Вы сказали, что Ребекка Литленд уехала вперед как ваш посол. Либо она уже склонила Морана к союзу с нами, и ваша дата встречи с ним неважна. Либо Моран отверг ее и готовится к войне — но тогда он уже поднял орду, и мы не застанем его врасплох, как бы быстро ни двигались.

Эрвин спросил совета у Грозы. Тот находился в дурном настроении: песенка «Мы идем на запад» отчего-то не веселила ганту.

— Первым делом, Ориджин, вели своим людям заткнуть глотки. Запоете это при Моране — он вас тут же скормит Червю. А второе, не слушай старого волка. Если хотим обскакать этого Пауля, должны гнать во весь опор. Рекою — быстрее всего.

Снежный Граф только хмурил брови:

— Кого вы слушаете, милорд?! Лошадник зовет вас с горстью воинов прямо в зубы орде!

— Этот лошадник прошел со мной всю Альмеру.

— Тем паче. Потратил месяц, чтобы втереться в доверие, — и теперь не предаст? Это ж все старания — под хвост ишаку.

Ганта вспылил и схватился за меч. Джемис отплатил тою же монетой. Эрвин с трудом разнял их. Прорычал, скрывая сомнения гневом:

— Слушай мой приказ! Корпус Лиллидея выдвигается по суше. Наибольшая осторожность. Двойное число патрулей, веерный авангард, усиленные фланги. Маршрут отмечен на карте, плановая точка встречи — Рей-Рой. Столкнувшись с непреодолимыми враждебными силами, отступаете в Славный Дозор. Я с иксами сплавляюсь по реке.

В эти дни Эрвин не мог долго беседовать с вассалами. Так отличались их чувства, что ему трудно было скрывать свою тревогу и терпеть веселье иксов. Эрвин мог бы найти хорошую собеседницу в матери Корделии — она вечно мрачна и думает о худшем, прямо как он сейчас. Но Корделия осталась у стен Флисса, желая лично увидеть арест бывшего приарха. Так что теперь лишь один человек мог составить Эрвину компанию — отец Давид. И что особенно приятно, тот сам завел разговор.

— Милорд, как вы считаете, что будет потом?

Альтесса услужливо подсказала ответ: «Попаду на Звезду, где и начнется вечная пытка надо мною. Каждый полководец-Ориджин — а их там накопилась добрая сотня — станет поучать меня, как надо было воевать».

— В лучшем случае, мы победим Кукловода и Пауля. В худшем — нет.

— Это ближайшее будущее, милорд, а я спрашиваю о дальнем. Допустим, все сложится наилучшим образом: Пауль будет пленен, Кукловод наказан, все их Предметы перейдут в ваши руки. Допустим также, Палата изберет вас новым владыкой.

Эрвин и Тревога усмехнулись так похоже, что стало очевидным их духовное родство.

— Отец Давид, разве не знаете поговорку: хочешь насмешить богов — расскажи о своих планах?

— Я же не называю это планом. Всего лишь вариант — однако самый интересный для обсуждения. Дайте волю фантазии. Положим, в ваших руках абсолютная власть и говорящие Предметы. Что станете делать?

— Прежде всего, избавлюсь от абсолютной власти. Не знаю примеров, чтобы она пошла кому-либо на пользу. Я отведу войска из Земель Короны и устраню любое давление на лордов Палаты. Пускай эти бездельники разделят со мной груз.

— А далее?

— Избавлюсь от говорящих Предметов, конечно. Я поклялся, что буду чтить завет Вильгельма. Потому зарою Персты в глубоком подземелье и запрещу кому-либо вход туда.

— Но и после этого ваши возможности останутся огромны. Вы же сохраните все остальные Предметы и, при помощи пленных еретиков, сможете управлять ими. А власть императора велика даже при самой сильной Палате.

— Хм… К чему вы ведете, отче?

Альтесса подсказала: «Хочет услышать, как ты станешь заботиться о народе». Эрвин уточнил: «О народе или тайном ордене?» Она подмигнула: «А чем монахи — не народ?»

— Ни к чему, милорд, мне просто любопытно.

— Вас волнует моя лояльность к ордену? Я же дал слово Леди-во-Тьме…

Давид поднял раскрытые ладони:

— Нет же, милорд. Я предлагаю вам хорошую тему для фантазий, а вы все отнекиваетесь. Неужели вы не мечтали о том, как станете владыкой?

«Мечтал, еще как мечтал! — Вскричала альтесса. — Иметь дюжину фавориток, и чтобы весь двор восхищался твоим умом!» Эрвин возразил: «У меня и другие планы были». «Да ну?! Сгораю от любопытства!»

— Отче, я действую постепенно. Начал с заботы о своей родной земле: еще год назад она изнемогала от бедности, теперь все изменилось к лучшему. Став императором, я построю искровый цех на Близняшках и рельсовый путь из Фаунтерры в Первую Зиму. С помощью искры мы повысим объемы добычи руды и выплавки стали. Порт Уиндли и рельсовый путь позволят продавать по всей Империи наши основные товары: сталь и овечью шерсть. На первое время я снижу налоги с кузнецов, литейщиков и пастухов. Предложу кредиты тем, кто собирается начать свое дело. Пастухи, ремесленники и купцы получат стимул для развития. В конечном итоге, их труд накормит все герцогство.

Священник уважительно склонил голову:

— Насколько я могу судить, очень мудрый план, милорд.

— Не стану врать, что сам это придумал. Нечто подобное сделал Айден Альмера, я лишь несколько видоизменил его стратегию.

— Что не умаляет вашей заслуги. Однако заглянем еще дальше: герцогство Ориджин процветает, Первая Зима тонет в богатстве, а вы — по-прежнему владыка. На что тогда направите усилия?

— Хм… это становится занятно. Но вы не загоните меня в тупик. Искровые цеха представляются мне хорошей штукой — конечно, если находятся под властью феодалов. Я направлю силы на то, чтобы на всех подходящих реках возвести по плотине и передать их во владение местных лордов, при условии уплаты налога имперской казне. Лорды станут продавать искру ремесленникам, те смогу производить больше товаров. Кроме того, мастера хорошо заработают на стройке плотин, искровые инженеры — на обслуживании. Благосостояние почти всех сословий вырастет, а власть лордов упрочится — за счет контроля над искрой.

— И снова я восхищаюсь вашим планом. Но…

Эрвин перебил со смехом:

— Не спрашивайте: «Что дальше?» Я видел отчеты министерства науки: в Поларисе есть подходящие места для четырнадцати плотин! Это больше, чем возведено за столетие! Если на своем веку я с этим справлюсь, то не стану придумывать новых целей, а сяду писать мемуары… в окружении стареющих склочных фавориток.

— Конечно, милорд. Четырнадцать новых плотин сделают вас величайшим императором, и ничего иного не потребуется. Вопрос в другом. Вы сказали: «Плотина хороша лишь под властью феодала». Почему так считаете?

— Корона и без того сильна, раз уж я — владыка. Если она получит еще и контроль над плотинами, то власть будущих императоров станет опасно велика. С такими орудиями сложно удержаться от соблазна и не сделаться тираном.

— Я имел в виду иное. Почему непременно лорды, а не, скажем, инженеры или ремесленные гильдии? Ведь именно последние потребляют большую часть искры. Лорды лишь освещают и отапливают свои дворцы.

Эрвин переглянулся с альтессой. «Милый, даже не спрашивай! Понятия не имею, что стрельнуло в голову Давиду!»

— Хм. Отче, зачем это? Земли, замки и плотины принадлежат лордам. Так было всегда. Какой смысл в переменах?

— Быть может, перемены улучшат жизнь простого люда.

— Она и так улучшится: каждый лорд позаботится о своих подданых и обеспечит искрой.

— Но огромные доходы от плотины оставит себе. На эти деньги лорд создаст крепкое войско и подавит любые протесты черни, если та посмеет быть недовольной.

Эрвин развел руками:

— Ну, да. Само собой разумеется. Как же еще?

Давид только поклонился:

— Конечно, милорд, так и устроен мир. Но позвольте еще один вопрос: как вы поступите с первокровью? Она дает возможность говорить с Предметами. Вольете ее только лордам? Своей семье? Одному себе?

— Ну, уж точно не простолюдинам!

— Я бы не говорил так однозначно. Перчаткая Могущества — отличный инструмент, чтобы строить плотины. Но захочет ли дворянин проводить целые дни, ворочая гранитные блоки? Не разумней ли оснастить Перчаткой простого каменщика?

— И этот каменщик сможет разобрать мой замок?! Нет, отче. Я дам первокровь лишь тем, кому доверяю, а эти люди, в большинстве своем, дворяне.

— Кукловод — тоже дворянин…

Эрвин не дал ответа: отвлекся ради совещания о том, где следует причалить.

Большинство судов, идущих в Рейс, причаливали в городке Мейхор, у паромной переправы. От Мейхора к Рей-Рою шла прямая и удобная дорога. Но туда корабли прибудут только в полдень. Учитывая время на разгрузку, будет уже поздно пускаться в путь и придется заночевать в Мейхоре.

Выше по течению есть залив Подковы — несколько рыбацких причалов и большой водопой. Он не так удобен, зато в него можно попасть еще на рассвете. Если оставить припасы на борту и поскакать налегке, то к ночи есть шанс добраться в Рей-Рой.

Эрвин выбрал залив Подковы. За час до рассвета корабли северян вошли туда.

— Сегодня особенный день, мой милый! — Шептала Тревога, спускаясь с трапа. — Сегодня что-то случится.

На берегу стояла странная тишь. Все звуки издавали северяне, их кони, их амуниция, корабельные снасти. Степь встречала чужаков молчанием. Ни скота, ни людей; даже ветра нет — трава стоит, будто нарисованная.

— Лысые хвосты, — буркнул ганта, — куда все пропали? Обычно тут коров да коней без счета. Лучший водопой на десять миль вокруг.

Разведка тут же была послана в поля. Однако с корабельной мачты степь и так видна на мили. Никакой засады, никакой армии — пустота. Тревога ни на шаг не отходила от Эрвина.

Пока длилась высадка, разведчики все же нашли нескольких языков. Рыбак с рыбачкой ставили сети, мальчишка-пастушок пригнал полдюжины коров на водопой. Все они пришли из хутора ниже по течению и ничего не знали. Хайдер Лид запугал их до мокрых штанов, но услышал только:

— Так вы же пришли, вот все наутек! Мы б тоже унесли ноги, если б успели…

Эрвин знал, что дело не в этом. Корабли северян плыли слишком быстро, степняки не успевали разбегаться с берегов, давали увидеть себя напоследок. А тут стояла такая тишь, будто все ушли еще вчера. Имелась причина, но языки ее не знали.

— Пошлите курьера к Степному Огню, — предложил Гордон Сью. — Останьтесь в корабле, позовите Морана сюда. Так будет безопасней.

— Так будет медленней, — ответил Эрвин. — Скорость — главное. Выступаем все.

— В доспехах?

— В легких. Если случится бой, нам все равно не победить, но налегке будут шансы сбежать.

Окружив себя роем разведчиков, четыре роты выехали в Степь. Ни облачка не было в небе, утреннее солнце жарило в затылок, впечатывая в землю черные тени всадников. Среди зеленого простора лугов отряд выделялся темным пятном. Эрвин гнал из головы сравнение: по белой скатерти ползет муха, которую вот-вот прихлопнут.

— Отец Давид, продолжим нашу беседу. Вы сказали: Кукловод — дворянин, и я не успел возразить. Отвечу теперь. Пусть он и граф, но только во втором поколении. Душа Виттора Шейланда — это душа торговца, который втайне завидует истинным лордам. Он ощущает себя ущербным, неполноценным, и потому ненавидит весь мир. Меряет всех по себе: не считая себя достойным, презирает и остальных. Будь он воспитан с гордостью и самоуважением, никогда не упал бы так низко.

— Полагаете, милорд, что подлость более присуща черни, чем дворянам?

— Конечно. Аристократ может обмануть и предать, но для того ему нужно преодолеть себя, пересилить императив воспитания. А низкородным подлость дается легко — ведь им не прививаются строгие принципы. Чернь кажется доброй и законопослушной лишь потому, что слаба. Обычный страх удерживает ее в узде. Если чернь получит такую власть и силу, как лорды, — она проявит гораздо больше зверства.

— Вы так считаете?

— И имею доказательство: бригада Пауля. За исключением одного человека, отряд состоит из мужиков. Я никогда не видел большей жестокости, чем та, которую они творят.

— Благодарю, милорд, что вспомнили о Пауле. Я хотел рассказать вам кое-что. Мы узнали о Пауле еще в год Семнадцатого Дара. Тогда он звал себя Натаниэль. Своей первокровью он инициировал мальчишку по имени Мик, а тот попал в руки церковной стражи — и достался нам. Мик весьма подробно описал Натаниэля, и вот что любопытно: последний предстает в его рассказе очень добрым человеком.

— Пф! Да уж, добрее некуда!

— Старый уэймарский библиотекарь также знал Натаниэля, и его слова подтвердили рассказ Мика. Натаниэль тех времен — это добрый отзывчивый чудак. Он помогал и библиотекарю, и Мику, охотно делился знаниями, дал первокровь лишь потому, что Мик его попросил! Мещане несколько раз избивали Натаниэля. Подумайте: он же мог запросто уничтожить их, но стерпел побои и не дал сдачи. Что это, если не доброта? Однако затем наш бедняга попал в руки графов Шейланд. Десять лет в темнице Уэймара — и на свет родился тот зверь Пауль, которого знаете вы.

— Пытки превратили ягненка во льва? Простите, отче, так не бывает. Я назову пятерых Ориджинов, кто подвергался заточению и пыткам. Двое от этого погибли, но ни один не стал зверем.

Отец Давид лишь кашлянул. Альтесса пояснила: «Он говорит: вы, Ориджины, и так звери».

— Хорошо, — огрызнулся Эрвин. — С другой стороны есть механик Луис, простолюдин. Он был тряпкой до пыток — а после свихнулся и стал козленком. Есть Ворон Короны, которого я бросил в темницу Первой Зимы. Он вышел оттуда моим верным слугой. Вдумайтесь: начал служить тому, кто заставил его страдать. Я вот о чем, отче: мучения не меняют материала, из коего сделан человек. Сталь остается сталью, солома — соломой. Сталь можно закалить огнем, солому — нет.

— Ваша логика доказывает: Натаниэль был создан из крепкого матриала. Это верно, однако зверем его сделали графы Шейланд.

— А что вы скажете об остальных бойцах бригады? Держу пари: их не держали в темнице годами. Им дали Персты и велели убивать — и они стали убивать охотно, с великим удовольствием. Ни один из них ни разу не совершил благородного поступка. Не пощадил жертву, не отпустил пленного, не пристрелил Пауля, в конце концов. Самое страшное существо — это человек, рожденный слабым, но вдруг получивший силу.

— В целом, я согласен с вашими рассуждениями. Большая сила создает соблазн, перед которым сложно устоять. Но боюсь, что вы судите о дворянах по себе. Не будучи дворянином, я могу наблюдать ваше сословие со стороны. К сожалению, не все лорды похожи на вас. Многие так же опьянели бы от силы, как и солдаты бригады.

— Вы предлагаете не давать первокровь никому? Я рассматривал и такой вариант. Но ваши же магистры потребуют инициации… Хотите, чтобы я им отказал?

— Нет, милорд, хочу обратного. Вообразите общество, где каждый владеет первокровью.

— Как вы сказали?..

— Каждый человек инициирован. Каждый имеет свой собственный Предмет, подходящий таланту и ремеслу владельца. У кучера — Предмет-лошадь, которая скачет по воздуху быстрее ветра. У ученого — Предмет-книга, в которой все законы мироздания. У лекаря — Предмет против всех болезней. У крестьянина — плуг, который сам вспахивает поле. Разве не прекрасным был бы такой мир?

— Прекрасным?.. — Эрвин выпучил глаза.

— Конечно, ведь каждый сможет раскрыть свой талант и делать именно то, что ему по душе. Не будет зависти, злобы, подлости, насилия — все это свойственно несчастным людям. Пусть каждый найдет место, на котором он счастлив.

Впервые за год знакомства Эрвин усомнился в уме Давида.

— Отче, в Поларисе больше сорока миллионов человек. Вы хотите дать им всем Предметы? Правда?! Как-то я встретил одну дюжину парней с Предметами — да спасут вас боги от такой встречи!

Перевалило за полдень. Солнце жарило невыносимо до тошноты. Степь оставалась все так же безлюдна и плоска. Последнее раздражало особенно сильно. Эрвин слишком привык к горам и городам, где здания, стены, скалы служат укрытием от солнца и чужого взгляда. А тут до самого горизонта — хоть шаром покати. Умом он понимал: это хорошо, что степь настолько открыта, и никто не нападет внезапно. Но все же чувствовал себя уязвимо, будто голый.

Среди однообразия степей Эрвин заметил полосу травы иного оттенка. Направил к ней коня, радуясь хоть какой-то перемене. И с удивлением обнаружил, что эта трава — на самом деле, камыш. Там протекала речушка, настолько мелкая и медленная, что заросла почти вся. В редких просветах виднелась темная с прозеленью вода.

— Эй, Ориджин, — сказал ганта Гроза, — не забудь спешиться и напоить своего Дождя. Иначе мне придется убить тебя на месте.

— В этой луже?..

— Следи за языком, волчий сын! Это Ройдана, священная река, давшая имя нашей столице. Всякий, кто идет к нам с миром, должен напоить коня ее водами.

Ройдана пахла гниющей травою, маслянисто черный цвет воды напоминал пиявку. Берег представлял собой полосу такой вязкой и липкой грязи, что войдешь в сапогах, а выйдешь босиком. Но спорить с гантой хотелось меньше всего, и Эрвин покорно спрыгнул с коня. Подвел Дождя к так называемому берегу, хлопнул по заду:

— Иди, попей сам.

Конь послушался и подошел к воде, чавкая копытами по жиже. Эрвин остался на сухой земле.

— Ганта, почему ваши друзья должны хлебать гнилую воду? И где тот звонкий хрустальный ручей, из которого пьют враги?

Гроза отчего-то не уловил сарказма:

— Брокка вон там, на десять миль южнее. Она есть на всех картах, вот враги и берут из нее воду. А Ройдану знаем только мы.

— Чем же она священна?

— Там, где Брокка сближается с Ройданой, стоит град Пламенного Быка. Без Ройданы не было бы Рей-Роя, а может, и всего степного народа.

Путь предстоял еще долгий, хотелось развеять тревогу и скуку. Эрвин попросил рассказать. Ганта хмыкнул:

— Волк хочет узнать шаванскую легенду? Течет река!.. Ну, слушай.

Рой означает «ленивый». Ройдана, столь медлительная, что заросла камышом, давным-давно получила свое имя: Ленивая река. Большинство местных шаванов пасли скот у берегов резвой красотки Брокки, либо гоняли стада к великому Холливелу. Но один ганта очень не любил суету. Он говорил:

— Зачем куда-то гнать, когда есть водопой рядом?

Еще говорил:

— Ленивая, зато моя, родная!

Его стада каждый день месили грязь по берегам Ройданы, а ганта степенно разъезжал туда-сюда верхом, присматривал за шаванами и пастушатами, иногда спешивался, чтобы погладить какую-нибудь корову:

— Грязная, зато моя!

Ганта был тучен, нетороплив и очень спокоен. Его прозвали Ройхар, что означало — Ленивый Вол. Другие шаваны грызлись меж собой за лучшие пастбища, за водопои у Брокки и Холливела, а коровы Ленивого Вола спокойно себе жевали траву вдоль берегов Ройданы, иногда пробуя на зуб камыши.

Но вот пришло Время Костров — или, как зовут его имперцы, Первая Лошадиная война. Ганта Дариан собрал великую орду и перешел Холливел. Имперцы бились насмерть: иногда умно, но чаще глупо, иногда сообща, но чаще порознь. Дариан неуклонно теснил их на восток. Он овладел Золотыми Песками и Красной Землею, и Малой Землей, и половиной Пшеничных Полей, и всеми городами Короны — вплоть до самых стен столицы Праматерей. Император отдал Дариану собственную дочь, пять телег золота и десять Священных Предметов, и признал его Вождем Всего Мира (а себя — всего лишь королем Фаунтерры). За три года Дариан опрокинул Империю Праматерей. Он справился бы вдвое быстрее, если б не проклятые замки. Тяжело было с ними; один даже выстоял до конца войны, непобежденный. Впрочем, остальные рано или поздно сдались. Царство Дариана раскинулось от океана Бездны до Ханая.

Многие ганты ходили с Дарианом на войну. Некоторые погибли, другие разбогатели, захватив несметную добычу. Наш ганта Ройхар, Ленивый Вол, оказался в числе последних. Он иникуда не спешил, предпочитал в тылу жевать табак, размышлять и давать советы Дариану, — и вдруг выяснилось, что на большой войне толковая мысль ценнее удали с отвагой. Советы Ройхара принесли Дариану две значимых победы. Кроме того, тучные стада Ленивого Вола обеспечили орду молоком во время тяжелой осады Сердца Света. Дариан щедро наградил соратника. Ройхар стал баснословно богат.

Иные ганты распорядились трофеями так, как было принято издавна: украсили золотом одежду, завели много коней и коров, купили много молодых наложниц, выковали много острых мечей для своих шаванов. Но Ленивый Вол задумал неслыханную штуку: построить замок посреди Степи. Вдохновившись крепостями Альмеры и Надежды, Ройхар говорил:

— Я возведу такую цитадель, что ни одному врагу не по силам. Даже Дух Червя придет за мной, сломает зубы о стены и уползет восвояси.

Над ним смеялись:

— Вот старый ишак! Зачем самому строить? Куча замков захвачена — бери любой!

Он отвечал:

— Те замки чужие, а я люблю все свое.

Взяв Сердце Света за пример, он принялся за дело.

В те времена орда была очень богата рабами. Высоко ценились кузнецы, сапожники, портные, менестрели и, конечно, девицы. А вот каменщики и зодчие шли за бесценок — в Степи от них не было толку. Ройхар скупил по дешевке столько строителей, что хватило бы на два города. Прорва рабов требовала пищи, но Ленивый Вол за счет трофеев преумножил свои стада. Сотня тысяч коров махала хвостами вдоль Ройданы, и провианта хватало с избытком. Хуже обстояло дело с материалом: Степь очень бедна камнями. Ближайшие каменоломни имелись в Надежде, Ройхару пришлось проложить двести миль дороги, построить паромную переправу. Для перевозки каменных блоков он задействовал сотни телег и тысячи коней. Проще всего было построить замок на берегу Холливела, чтобы подвозить материал кораблями. Но Ленивый Вол слишком любил Ройдану:

— Медленная, зато моя!

Он поставил замок посреди своих пастбищ, на берегу заросшей речушки, а чтобы точно хватило воды, прорыл дополнительный канал от Брокки. Нарек он свое детище Рей-Роем, что значило: «Место ленивых».

— Кто ленив, тот работает мозгами, — гордо заявлял Ройхар.

Замок впечатлял своими размерами. Подобно Сердцу Света, он вмещал в себя целый город. Даже по меркам центральных земель, это было крупное сооружение, а уж для Степи — и вовсе невообразимое. Чтобы сделать Рей-Рой уникальным, ганта велел поставить над вратами статую: легендарного воина с телом человека и головою быка. Его рога поднялись на двести футов над землей, в хрустальных глазах кровью полыхало закатное солнце.

Точнее, должно было полыхать. Стройка затянулась, и Ройхар умер, не дождавшись дня, когда голову быка водрузят на плечи. Перед смертью завещал сыну:

— Ради всех Духов-Странников, закончи этот замок. Дорого и хлопотно он дался, зато — наш…

Сын не видел особого смысла в замке: в нем не спрячешь коров и коней, а именно они — главное богатство. Но завершил строительство из уважения к отцу, а еще — из желания узнать, как будет смотреться бык над воротами. И, надо сказать, успел он очень своевременно.

Грянула Вторая Лошадиная война, а за нею — Третья. После смерти Дариана и Ройхара удача изменила сынам Степи. Имперские войска отбили Надежду и перешли Холливел. Младший Ройхар оказался отсечен от главных сил орды и — деться некуда — заперся в Рей-Рое со своими шаванами. Янмэйский генерал затеял осаду. Жажда — главный союзник осаждающего войска. Имперцы уничтожили канал из Брокки в Рей-Рой и думали, что лишили город источников воды. Но Ройдана — медленная, грязная речушка — так сильно заросла травой, что солдаты Праматерей не заметили ее! Вражеское войско пило из Брокки, а Ройдана давала городу спасительную влагу. Отсюда и пошла та самая традиция.

Месяц за месяцем стоял Рей-Рой, и генерал ничего не мог поделать. Императрица Юлиана слала ему гневные письма, требуя победы, но степной город и не думал сдаваться. Отчаявшись, генерал начал переговоры: пусть Ройхар признает над собой власть Юлианы — и сохранит свой скот и земли. Так и вышло, что сын Ленивого Вола не только с честью вышел из осады, а и получил формальный титул графа Рейс.

…Тут Эрвин не смог сдержать усмешку:

— Ганта, неужели генерал был настолько туп? Хоть с камышами, хоть без них Ройдану можно заметить! Вырыл бы канал, увел речушку от Рей-Роя — и конец вашему сопротивлению. Тут дело совсем в другом. Юлиана хотела не поработить, а сплотить все земли Полариса. Ей требовался разумный и спокойный ганта, которого можно сделать графом — то бишь, своим наместником в Степи. Ройхар подошел на эту роль.

Гроза свирепо крутанул ус:

— Кто из нас шаван — ты или я? Не умничай, а слушай дальше!

…Пятью годами позже произошел один случай. Огромные стада младшего Ройхара паслись, разумеется, не в замке, а около. Другие шаваны обеднели в результате поражений, многие стали завистливо смотреть на графские стада. Безлунной ночью ганта Юмилай прискакал к Рей-Рою с парой сотен шаванов, подъехал к запертым воротам замка — и снаружи заколотил их досками. Пока люди Ройхара пытались выбраться, Юмилай угнал две тысячи коров. Граф проклял все на свете:

— Сожри меня Червь, если еще хоть раз запру эти гнойные ворота!

Клятве Ройхара остались верны и его потомки. Никто не увидел повода запирать ворота, поскольку внутренности замка не интересовали никаких захватчиков. Главная ценность — стада и табуны — всегда оставалась снаружи. Так и вышло, что ворота Рей-Роя стоят открытыми уже полтора столетия.

— Остроумно, — признал Эрвин. — Владеть крупнейшим замком на Западе — и никогда его не запирать. Как заблуждаются те, кто говорят, что у шаванов нет чувства юмора!

— Когда-то шаваны взяли в плен твою бабку. Хочешь узнать, как с нею шутили? Ох, была умора!..

Но тут ганта осекся и повел носом по ветру. Шумно вдохнул, нахмурил брови:

— Большое войско прошло…

Эрвин огляделся. За время беседы они проделали несколько миль вдоль берега Ройданы. Не сказать, что изменилось что-либо. Все та же Степь вокруг — скучная и плоская на вкус уроженца гор. Все та же трава колышется на ветру, вгоняя в дремоту, все та же черная вода блестит меж камышей. И прежнее тревожное безлюдие — ни души, куда ни глянь.

— Какое еще войско, ганта?

— Орда Морана, должно быть.

— Как узнали?

— По запаху.

Эрвин не заметил перемены: как смердели повсюду коровьи лепешки, так и смердят. Но ганта Гроза, похоже, мог распознать тончайшие оттенки аромата, и Эрвин не стал оспаривать его мастерство.

— Орда ушла из Рей-Роя? Куда?

— Похоже, на север, — ответил ганта, пошевелив ноздрями. — Да вон твои разведчики, они расскажут.

И верно: Хайдер Лид с парой бойцов четвертой роты подъехал для доклада.

— Милорд, впереди множество следов. Кони, волы, коровы, колеса телег, даже пешие люди. Большой отряд прошел вчера со стороны Рей-Роя на север, к Юлианину мосту.

Неприятный холодок зашевелился в животе: на север — это ведь навстречу батальонам Лиллидея.

— Насколько большой?

— Не меньше пятнадцати тысяч всадников, еще скот и колесный обоз.

— Моран послал войско против Лиллидея?

— Весьма похоже на то, милорд. Этим и объясняется запустение: все ушли за ордой в надежде на поживу.

— Ради Агаты, мы идем на запад, — ехидно выронил ганта Гроза.

— Я должен предупредить отца, — сказал Джемис. — Милорд, отпустите меня на север.

— Не сможешь, — буркнул ганта. — Не обойдешь орду. Тебя поймают и скормят шакалам.

Джемис набычился, выпятив челюсть:

— Я должен.

Эрвин бросил:

— Отставить! Сперва разберемся. Капитан Лид, удалось ли добыть языков?

На протяжении всего пути разведчики Лидских Волков пытались захватить пленных. Это оказалось нелегкой задачей. Изредка навстречу попадались всадники — но, издали заметив северян, бросались наутек. Пару раз были взяты пастухи с небольшими стадами, но принесли мало пользы. Все знающие шаваны ушли — видимо, вслед за войском, поглядеть, как волков положат в пыль. А те, кто остался, ничего толком не знали.

Однако на сей раз Хайдеру Лиду улыбнулась удача:

— Милорд, захвачены двое, сейчас их приведут.

Вскоре языки встали перед герцогом, и тот приуныл от их вида. Дед и баба — старик со старухой, иначе не скажешь. Обветреные, морщинистые, смуглые — не лица, а дубовая кора. И дремучие настолько, что даже не знали общей речи. Обнажая желтые старческие зубы, они пыхтели и каркали на степном диалекте, а разведчик из Лидских Волков переводил:

— У них телега, милорд. Ехали за войском, везли кумыс на продажу. Сломалось колесо, отстали на день. Тут мы их взяли.

— Что они знают об орде? Куда она пошла?

Две морщинистых ладони вместе указали на север.

— Говорят, к большому мосту, милорд. По большому мосту пришли волки, орда идет на бой, а где бой — там добыча.

— Сколько тысяч воинов?

Старуха помотала головой, старик раскинул руки — вооот как много.

— В Рей-Рое остались войска?

Старик качнул ладонью — мол, так себе, чуть-чуть. Но в сравнении с целой ордой, даже тысяча всадников — маленький отряд.

— Степной Огонь повел орду?

В этом Эрвин почти не сомневался, потому высоко поднял брови, услышав ответ:

— Степной Огонь остался в Рей-Рое.

— Можно ли им верить?

Хайдер Лид показал пленникам нож. Они только пуще закивали, указывая жестами то на юг, то на север.

— Милорд, они клянутся: Моран остался здесь, у Пламенного Быка, а орда пошла вон туда, к мосту.

— Кто ведет орду?

Старик ответил очень кратко. Старуха повторила, как эхо. Разведчик разинул рот:

— Милорд, они говорят… вождь-червяк!

Гроза вмешался:

— Осел ты, переводчик. Не вождь-червяк, а Гной-ганта! Ориджин, ты знаешь, кто это?

Эрвин передернул плечами.

— Бог смерти и тлена. Как его имя — Пауль? Натаниэль?

Пленники только повторили:

— Гной-ганта.

— Как он выглядит?

Теперь они говорили долго, разведчик едва поспевал с переводом:

— Они говорят, не видели его сами, только слышали рассказы. Они говорят, Гной-ганта страшный и пахучий… с мухами… с женщинами…

— Молчи, не позорься, — буркнул Гроза и сам стал переводить: — Гной-ганта черен и страшен, как сумрак. Его окружают тысячи мух, а зловоние повергает в ужас врагов. За ним следуют два неживых воина и две обнаженных девы, всегда готовых лечь под него. Кто поднимет руку на Гной-ганту, тот не умрет, а будет проклят на все века.

— Персты Вильгельма? — Спросил Эрвин. — Гной-ганта стреляет Перстами? Сжигает врагов?

Гроза повторил за стариком:

— Он милостив и никого не убивает, но насылает такое проклятие, что многие лучше выбрали бы смерть.

— Какое именно?

Сверкая глазами, пленник прорычал одно слово.

— Страшное, — сказал Гроза. — Старый осел не знает.

Эрвин сравнил мысленные картины. Пауль ли это? Две обнаженных девы, два неживых воины — читай, пара шлюх и пара калек. У Пауля после гробницы осталось двадцать боеспособных солдат и ни одной шлюхи. Окружен мухами и смердит — как Аланис, когда у нее гноилась рана. Но раны Пауля не гноятся, а сами собой заживают. Милостив — не убивает, а проклинает. Вот уж точно не похоже! «Милостивый» Пауль оставляет за собой лишь обугленные кости.

От сердца отлегло: Пауль еще не добрался сюда.

— Но кто же этот Гной-ганта?

— Они не знают.

— Орду в пятнадцать тысяч воинов должны вести несколько вождей. Кого из полководцев они могут назвать?

Старики охотно дали ответ, Гроза перевел:

— Ганта Корт. Юхан Рейс.

— Что это за люди, Гроза?

— Корт — хитрец, лукавый лис, вроде как ваш Генри Фарвей. А Юхан — сын Дамира Рейса и потомок Ройхара, Ленивого Вола. Славный юноша.

— Горячий и дерзкий?

— Нет, сдержанный, уважает старших.

— Как думаете, Гроза, что за Гной-ганта?

— Вранье, — буркнул степняк, — ослиный рев. Кто-то из гант решил потеснить Морана, вот и пустил о себе слух: я посланник смерти, служите мне… По всем замашкам похож на ганту Ондея — тот любит лапать девок и сыпать проклятьями. И пасть у него смердит, как у шакала.

— То бишь, он захватил власть?

— Или добился, чтобы Моран назвал его своим кнутом.

— Почему Моран остался в Рей-Рое?

Гроза повторил вопрос пленникам и получил ответ:

— Он хранит город, как непобедимый страж.

Подумав, пленники добавили:

— С ним еще чужинская дева.

— Ребекка Литленд?

— Они не знают. Дева прискакала несколько дней назад — это все.

Эрвин вздохнул с облегчением:

— Отпустите этих добрых людей, капитан. Все сходится: леди Ребекка приехала к Морану, и он остался с ней в Рей-Рое. Орду послал с другим полководцем, поскольку сам хотел не сражений, а кое-чего повкусней.

— Раз он послал орду против нас, то Бекка его не уговорила, — мрачно заметил Джемис. — Он просто взял ее в плен и имеет, как рабыню. А этот Гной-ганта, или как его, готовится вырезать кайров моего отца.

— Да, похоже на то, — согласился Эрвин. — Но ситуация не безвыходна. Ребекка предложила Морану только себя — этого оказалось мало. Мы добавим золото Шейланда и город Уэймар, предложение станет намного убедительней.

— Я должен предупредить отца, — отчеканил Джемис.

Гроза хлопнул себя по лбу:

— Змея тебе под хвост! Говорю же: ты сдохнешь! Вокруг орды разъезды на много миль. Никак ты ее не обойдешь!

— Ганта прав, — кивнул герцог. — Мы не можем предупредить графа Лиллидея. Но если его разведка не спит, граф рано узнает о подходе орды и отступит в Славный Дозор. А тем временем мы убедим Морана отозвать войска.

Скрепя сердце, Джемис согласился.

— Но заклинаю, милорд: едемте быстрее.

Солнце уже клонилось к закату, превращая тени всадников в длинные мазки сажи. До Рей-Роя оставалось три мили. Лишь небольшой холм, торчащий на пути, мешал увидеть знаменитого Пламенного Быка.

— По коням, — велел Эрвин. — Поднять желтые флаги. Рысью вперед!

С маковки холма открылось дивное зрелище. Солнце легло на горизонт, и Степь утонула во мраке, превратившись в бесконечное черное море. Рей-Рой стоял среди этого моря, будто гранитный остров, окруженный фиордами стен. Верхушки башен еще тлели в последних солнечных лучах. Но стены доставали только до колен, а башни — до пояса исполинской скульптуры. Каменный воин восставал над морем мрака. Его рога пламенели, вонзаясь в небо; холмами бугрились плечи; сверкали лезвия боевой секиры — каждое размером с парус. Глаза наливались кровью, глядя за Холливел — на утраченную шаванами Надежду.

— Солнце светит ему в затылок, — удивился Эрвин, — отчего же горят глаза? Наверное, на затылке есть окна, а внутри головы — система линз. Весьма изобретательно…

Джемис дал иную оценку:

— Здоровенный баран.

А ганта Гроза спешился и поклонился быку, ударив лбом о землю.

Эрвин подумал: с головы этой скульптуры видно все на десять миль — кроме лоскута земли прямо за холмом. Третья рота еще не успела подняться на возвышенность, и герцог передал Шраму приказ:

— Третья рота, остаться в резерве за холмом. Зарядить арбалеты. В случае необходимости, прикрыть наш отход.

Затем он предложил:

— Отец Давид, не желаете подождать меня здесь?

Священник долго колебался и, наконец, сказал:

— Если это не вызовет гнева милорда, я подожду. Пусть боги пошлют вам огромную удачу!

Затем добавил:

— Пожалуйста, в переговорах с Мораном учтите нашу просьбу: Пауль должен быть взят живьем.

И Давид остался за холмом вместе с воинами Шрама, а Гордон Сью, Айсвинд и Лид двинулись вперед, ведомые Эрвином Софией.

Чем ближе становился Рей-Рой, тем спокойней было на душе. Запустение царило и здесь: редкие малые стада, поодинокие пастушьи палатки, лысые пятна от покинутых стоянок, зола давно погасших костров. Прежде тут стояло огромное войско, его окружали многотоысячные стада и табуны, но теперь орда ушла, а кто остался — скрылся за стенами Рей-Роя. Весь опыт Эрвина говорил: противник слаб. В замке прячется тот, кому не хватает сил для сражения в поле. А слабый Моран будет особенно сговорчив.

— Ты не забыл об орде? — Шептала Тревога, примостившись в седле позади Эрвина. — Батальоны Лиллидея могут окружить и перебить. Тебе плевать на них, да?

Эрвин молчал, альтесса не унималась:

— О, милый, я понимаю, как сладко звучат слова: «Это не моя проблема»! Лиллидей посмел думать, будто он умней тебя. Пускай шаваны всыплют ему перцу!

— Шаваны не догонят его. С ними коровы, волы, телеги. Лиллидей заметит их в дне пути от себя и просто вернется к Холливелу.

— Кстати, милый… — альтесса задумчиво пососала пальчик, — а ты не знаешь, зачем им коровы?

— Для пищи… и для услады слуха мелодичным «муууу».

— Лиллидей в трех днях пути. Это ведь очень близко по степным меркам. Зачем шаваны ведут с собой стада?

— Встретим Морана — спросим…

Сумрак стал таким густым, что десятникам пришлось зажечь факела. Но глаза быка по-прежнему наливались кровью, и Эрвин подумал: надоел уже, спи!

Колонною светлячков северяне выехали на главную дорогу и помчали прямиком к воротам. Как бы ни было темно, Эрвин видел главное: у стен нет никаких вражеских войск. Внезапная атака невозможна, а значит, точно удастся поговорить.

Когда до врат осталось ярдов триста, он заметил дозорного. Одинокий всадник стоял сбоку от главной дороги, и Эрвин отдал приказ:

— Позвать его сюда.

Четверка двинулась к одинокому дозорному. А ганта Гроза сказал с тревожным напряжением в голосе:

— Ворота заперты.

— И что? Они еще не разглядели наши желтые флаги, вот и заперлись.

— Ты не понял меня. Эти врата не закрывались полтора века.

Эрвин даже не стал спорить. Замок закрылся в виду врага — что может быть естественней?

— Ганта, ваш черед. Езжайте первым, скажите, что мы пришли с миром.

Гроза хлестнул коня, вырываясь вперед.

И тогда сбоку раздалось:

— Милоааард!

Эрвин вздрогнул всем телом. Животный страх — вот что было в крике. Отчаянный, дикий ужас. Многие кайры погибли на его глазах — и ни один не кричал вот так.

Леденяя, Эрвин повернул коня. Услыхав такой крик, нельзя остаться в стороне. Можно лишь бежать — или прочь, или навстречу.

— Милоаард! — Орал воин, совсем забывшись от испуга. — Милооорд!

Эрвин мчал туда, рядом Квентин и Обри, и Джемис со Стрельцом.

Орущий кайр стоял лицом к лицу с тем шаванским дозорным. Факел выпал из руки икса, но продолжал гореть на земле. Было видно: дозорный не делает ничего плохого, просто сидит верхом. Но почему-то иксы обомлели от страха, уронив факела, и один все вопит:

— Милооорд!

Джемис с налету хлестнул крикуна кнутом. Вопль затих. Обри поднял свой факел, освещая того шавана. Эрвин осадил коня и взглянул.

Медленно, в несколько вдохов он осознал, на что смотрит. Волосы поднялись дыбом, в груди заледенело, земля зашаталась под ногами.

Всадник не был шаваном. Эрвин видел перед собою Ребекку Литленд. Не живую. Лицо имело цвет высушенной мумии, стеклянные глаза пялились в пустоту. Однако и мертвой она не была. Кожа Ребекки поменяла цвет, но сохранила идеальную гладкость. Рука была занесена, словно для удара, рот приоткрыт в неслышимом крике. Больше того: труп — или не труп — привстал в стременах.

— Проклятые гады, — прорычал Квентин. — Сделали куклу из тела!

Ах, если бы он был прав… Святые боги… Квентин еще не заметил самого худшего. Мертвая — не мертвая — Бекка висела над конем. Она не просто поднялась в стременах, а прыгнула с коня — и замерла в футе над седлом. Никаких веревок, креплений, опор. Труп совершил прыжок и застыл в полете.

Дрожа, как от озноба, Эрвин опустил взгляд. Смотреть в глаза Ребекке стало невозможно. Мучительно казалось, что она — еще там, внутри этого…

Он отвел глаза и увидел коня Ребекки. Животное находилось в том же состоянии. Застывший выцветший не живой не труп.

А рядом…

Идова тьма!

Моран таки остался в Рей-Рое. Вот он, рукой подать. Эрвин так долго не замечал его потому, что Моран лежал. Верней, падал на спину. Его пятки касались грунта, а спина создавала острый угол с землею. Так, будто Морана толкнули, и он стал падать назад, и в футе от земли застыл, превратившись в… это. Как Ребекка. Как лошадь.

Внезапно Обри схватил Эрвина за руку и сдернул с коня. Лишь тогда он услышал крик:

— Тревога! Персты! К бойууу!..

Эрвин упал наземь, а в следующий миг что-то хлестнуло Дождя поперек спины — и разломило надвое. Кровь брызнула из порванного брюха, конь дико заржал, молотя копытами, плюясь багровой пеной.

— Прикрыть милорда! — Крикнул Квентин, поднимая щит.

Щит отрубило вместе с рукой. Вторая плеть попала в шею, и голова Квентина упала за спину, болтаясь на обрывках сухожилий.

Подле Эрвина оказался Стрелец. Пес пополз к ногам немертвого коня, Эрвин последовал за ним. Слепым чутьем оба ощущали: только там спасение. Плеть стегала над их головами. Кто-то хрипел, брызжа кровью. Чья-то плоть рвалась на куски.

— Джемис, Обри, сюда, под коня!

Джемис куда-то пропал, не видать. Вот Обри: размахнулся, далеко зашвырнул свой факел. Должно стать темно, стрелок не сможет целиться. Но слабый свет лился еще откуда-то, и плеть свистнула вновь. Наземь упал мертвец, у Эрвина взорвалось внутри: Джемис!.. Нет, другой, почти незнакомый.

Как они целятся? Откуда свет?.. Проклятый факел, да вот же он, на земле!..

Эрвин перекатился на спину, выхватил меч. Дотянулся, подцепил факел, уронил… Хлестнула плеть, сколов кончик клинка. Рядом, почти на Глас Зимы грохнулся труп. Нет, еще живой кайр — тот, что орал: «Милооорд!» Он поднялся на локти и колено, куда-то пополз. Одна нога волочилась, как кусок колбасы-кровянки… Эрвин толкнул в плечо Гласом Зимы, опрокинув на факел.

Темнота. Святая, блаженная. Вдвойне темная от того, что над головой — этот конь с этой всадницей.

Свист плести прекратился, и Эрвин рискнул поднять голову.

Ворота замка Рей-Рой были широко открыты. Предваряемая вспышками Перстов, оттуда вырывалась вражеская конница.

Маска-3

Конец июня 1775 г. от Сошествия

Крайнее море

Моряки не поверили Потомку. Пожалуй, он сам виноват: начал не с тем настроем. Лучше было зайти с удивления: «Братья, вы где-нибудь встречали такое? Вчера увидел — глаза на лоб полезли! Я думал, померещилось, но вроде ж был не пьяный…» Но Потомок решил отыграться за прошлые насмешки и заговорил с этаким превосходством:

— Все вы — глупые тюлени, что не слушали леди Мирей! Я от нее узнал столько, что вам и не снилось! Бросил крысу за борт — она растворилась, как сахар в чае. Сама вода ее сожрала, а я даже не удивился, ведь это — самая малость из рассказов миледи.

Поверить такой подаче означало уронить самого себя — вот моряки и не поверили.

— Вода растворила крысу? Ага, ага. А мозги тебе не растворило? Наслушался фольтийских сказок и нас кормишь!

— Леди Мирей — не фольтийка. А я сам видел, своими вот этими глазами! Да возьмите и убедитесь: поймайте крысу, киньте в воду!

Все только заржали.

— Иди Шкиперу с Юнгой расскажи, они любят небылицы.

— Да правду ж говорю! Проверьте!

Но никто и не думал повторять опыт с крысой — ведь, сделав это, моряки бы показали, что приняли всерьез слова вруна. Тогда сам Потомок, сменившись с вахты, побежал в трюм на охоту. Недаром говорят, что крысы — смышленые твари. Видели вчера, как попалась их товарка, и попрятались — не выманишь. Потомок промаялся полночи, делал приманки из сыра и сала, ловил петлей и коробкой — а толку чуть. Плюнул на грызунов, пошел простым путем: взял с камбуза кусок вяленого мяса и при всем честном народе бросил за борт. Потомок скорчил торжественную и мстительную мину — сейчас, мол, увидите, а я-то говорил! Ну, матросы и поглядели. В отличие от живой крысы, вяленый кусок не держался на плаву. Как плюхнул в воду — так и утонул, безо всяких приключений.

— Это был твой ужин, — сказал кок.

Команда проводила Потомка дружным хохотом.

Лишь леди София, наблюдавшая сцену, воздержалась от смеха. Она знала: по всем законам драматургии, тот чудак, которому никто не верит, в итоге окажется прав. Леди София не послала греев на охоту в трюм, поскольку признавала за крысами такое же право на жизнь, как за собаками и котами. Она дождалась очередного визита леди Нэн-Клер и задала вопрос:

— Миледи, знаете ли вы что-нибудь о воде, способной пожирать животных?

Мирей ответила в своем стиле:

— На свете много чудес, я видала лишь некоторые из них. Вот у вас на севере, миледи, встречаются клыканы и медведи, меняющие цвет. Должно быть, вы привыкли к ним и не удивляетесь, но для остального мира это — диковинка.

На сей раз София знала, что делает Мирей: становится зеркалом, вместо ответа превращается в слушателя, а Софию вынуждает говорить. Герцогиня сделала шаг назад, завлекая хитрую собеседницу в капкан:

— Вы лишь отчасти правы. Изумрудные медведи водятся только на крайнем севере, вдоль Моря Льдов, и на Граненых островах. Клыканы плодятся в Запределье и изредка приходят к Кристальным горам. Упомяну еще бегунца: это двуногая птица, вроде страуса, но покрытая таким густым пухом, что не мерзнет и в лютый мороз. Мы, северяне, хоть и видели этих существ, все же считаем их диковинкой. Могу понять ваш к ним интерес и готова удовлетворить его…

— Буду очень рада!

— …как только вы расскажете о хищной воде, — невинно улыбнулась София.

Мирей спросила:

— Должно быть, темнокожий матрос поделился с вами?

— Он пытался поделиться со всем экипажем и был поднят на смех.

— Отчего же вы поверили ему?

— Кто-нибудь должен.

Леди Нэн-Клер набила трубку ароматным табаком, неспешно раскурила от свечки. Пыхнула раз — для огоньку, второй — для затравки, и третий — в удовольствие, а тогда сказала:

— Черный поганец — не вода. Он — живое существо, состоящее из миллиона существ. Они рассеяны в воде, как пылинки. Каждая особь этого племени настолько мала, что ее не увидишь глазом. Можно набрать стакан и посмотреть на свет — вода покажется совершенно чистой. Можно даже выпить ее без вреда. Но если за борт упадет нечто живое, за несколько минут черный поганец окружит и поглотит жертву. Лишь тогда он становится заметен — когда ест.

— Как вы узнали о нем?

— Простое дело: рыбы исчезли. Рыба не живет рядом с поганцем. Он питается косяками сельди, заплывающими из других вод.

— А кто рассказал вам о его существовании? Друзья-капитаны?

Мирей затянулась поглубже.

— Когда я впервые прибыла на Фольту, за мною ходило две славы: принцессы Дарквотера и темной колдуньи. Многие пытались меня впечатлить, некоторые сватались. Один вельможа пригласил меня в гости в свой дворец и стал клясться, что сделает королевой. Я изображала наивность, но, видимо, не слишком успешно. Он сказал: «Мы, фольтийцы, тоже умеем колдовать», — и подвел к большому красивому бассейну. Зачерпнул оттуда чашку: «Глядите, принцесса: чистая вода, без кислоты, без яда». Выпил, отер губы. Сказал: «А теперь случится магия» — и бросил в бассейн котенка.

София поморщилась, представив дальнейшее. Мирей рассыпалась в извинениях:

— Простите, миледи. Страдания животных — слишком грустная тема.

— Я полностью согласна с вами! Однажды в Первой Зиме произошел такой случай…

Часовые первой южной башни среди ночи услышали мяуканье. В том не было ничего странного: в замке водились коты и кошки. Ну, забрел один, и ладно, утром двери откроются — уйдет. Но ни утром, ни в полдень мяуканье не прекратилось, а только сделалось громче. Всем стало очевидно: орет котенок, потерявшийся в недрах башни. А первая южная имеет один сквозной дымоход, общий для всех каминов. По нему, как по сигнальной трубе, разлеталось с этажа на этаж: «Миуу!.. Миууу!.. Миииааау!» Так жалобно, что хоть плач. В той башне жили офицеры гарнизона и кастелян со своей семьей. Вторую ночь котенок не давал им покоя. Кастелян позвал солдат и велел обыскать всю башню, от подвала до катапульты на крыше. Они рыскали с фонарями, звали: «Кис-кис!» — но, пугаясь шагов, котенок забивался в какую-то щель. А когда все стихало, снова начинал: «Миииу! Миииаау!» Так длилось двое суток — пока не стихло. «Сдох, — сказал кастелян, — по вони найдем». Но мертвый кот остался невидим: ни следов, ни запаха — будто испарился.

Неделей позже герцог Десмонд принес в трапезную мохнатого черного чертенка. Посадил возле себя, велел подать молока и поглаживал кота между ушей, пока тот плямкал языком, полоща усы в блюдце. София спросила мужа: «Как вы его нашли?» Ответ был прост: «Снял сапоги».

Кота прозвали Часовым — за звучный голос и готовность день и ночь стеречь южную башню. Впрочем, теперь он редко орал: став прим-вассалом, Часовой перенял повадки сюзерена. Ходил за герцогом по пятам и грозно зыркал на кайров, а греев не замечал в упор. Хороший был кот… Пожалуй, теперь эта история не кажется особо интересной, но случилась-то она спустя месяца два после свадьбы леди Софии. Тогда она впервые обнаружила в лорде-муже нечто человеческое.

Леди Мирей выслушала с большим удовольствием и просила рассказать еще что-нибудь. Ей снова удался любимый трюк: уйти в тень, заставив другого говорить. Но на сей раз Мирей тоже приоткрыла душу, и теперь леди София знала ключ.

Проснувшись раньше обычного, герцогиня вышла на палубу и позвала Потомка.

— Молодой человек, поделитесь со мною: о каких еще чудовищах рассказала леди Мирей?

Потомок опустил глаза:

— Простите, ваша светлость, не хочу повторять эти враки.

— Я верю леди Мирей. Говорите смело.

— Ваша светлость, надо мной вся команда смеется. Не хватало, чтоб еще и вы…

— Разве я когда-либо высмеивала кого-то из матросов?

Он бросил взгляд на море.

— Миледи, я так скажу: смотрите в воду. Я тоже стану смотреть. Если до вечера ничего особого не увидим, значит, леди Мирей все выдумала, а та крыса мне просто приснилась.

Герцогиня велела поставить кресло на баке и предалась наблюдениям. Море радовало глаз: спокойное, густо лазурное, усыпанное искрами. Но только что в нем искать? Черный поганец невидим, если верить леди Нэн-Клер. Гуркен с мачтоломом — скорее всего, выдумки. Настолько громадных тварей точно не существует. Тогда что можно высмотреть в воде — какую-то особенную рыбу? Леди София обычно видела рыбу разделанной и поданной к столу. В море она не отличит простую сельдь от золотой рыбки…

Так или иначе, София недурно провела время: погрелась на солнышке, прослушала три акта пьесы, прочитанные вслух служанкой, ознакомилась с очередной историей судьи. Даже обед велела подать сюда и насладилась трапезой под звуки волн. Никакая особенная рыба так и не показалась в воде. Проходя мимо Софии, Потомок прятал глаза, давая понять: он тоже ничего не заметил.

Перед ужином поднялся сильный ветер, на баке стало неуютно. София поднялась из кресла, чтобы вернуться в каюту, бросила последний взгляд за борт и увидела под водой… деревья.

«Страж» и «Белый волк» предельно сбавили ход. Флажками подали сигнал северянам: «Идите строго вслед, повторяйте все маневры». И кайры, и матросы «Морской стрелы» — все, как один, пялились в воду. С самого утра они наблюдали одно и то же, но до сих пор не поверили до конца: эскадра шла через лес.

Не водоросли, не кораллы, не морская трава или что-либо такое. Прозрачная вода не давала ошибиться: под килем проплывала роща самых настоящих деревьев. Формою листьев и очертанием кроны они больше всего напоминали тополя. Некоторые даже роняли пух — он парил в воде, словно снежинки. Некоторые тополя были моложе и ниже, над ними и прокладывал путь штурман «Стража». Другие тянулись так высоко, что доставали до самой поверхности моря, а то и поднимали верхушки над водою. Тут и там из морской синевы выглядывали кончики ветвей, шелестя на ветру влажными листьями.

— Твою ж Праматерь, — сказал Бивень в который уже раз. Ныне каждый матрос имел право сколько угодно поминать Прародителей.

А на деревьях жили птицы. Или рыбы — как посмотреть. Серебристые существа с плавниками, похожими на перья, порхали от ветки к ветке. Обкусывали листья, заигрывали друг с другом, вертясь волчками. Время от времени вдруг выпрыгивали из воды — и летели десять, двадцать, тридцать футов. Самые смелые пролетали над палубой «Морской стрелы» и ныряли в воду у другого борта!

— Поганец их не берет, — отметил Потомок. Он держался гордо, как наследный принц. Все, кто смеялся над ним, познали стыд поражения.

— Возможно, они стряхивают поганца, вылетая из воды, — предположил судья.

Потомок изволил согласиться:

— Это может быть.

Среди деревьев наметился большой просвет. Воспользовавшись этим, бросили лот. Глубина составила сто двадцать ярдов. Морские тополя были втрое выше самых больших земных растений.

— Твою ж Праматерь, — повторил кто-то.

— Чтоб нам в земле не лежать, — согласился другой.

«Спустить якоря», — просигналил «Страж».

Корабли сделали стоянку на поляне среди леса.

Когда шлюпка привезла леди Нэн-Клер, северяне встретили ее, как пророка.

— Миледи, расскажите, что дальше?.. Почему стоим?.. Большой этот лес? Далеко до края?.. Тут всюду тополя, или есть еще дубы и сосны?..

Она ответила с привычной скромностью. Остановились потому, что здесь удобное место для ночлега. В темноте опасно идти над деревьями, а дождемся утра — двинемся в путь. Что дальше — увидите сами. Мы ищем гуркена, а кто еще попадется — знают лишь морские боги.

Увидев, что Мирей тяготят расспросы, леди София увела ее в каюту. На сей раз герцогиня продумала, с какой карты зайти.

— Леди Мирей, прошу вашего совета. Не стоит ли «Морской стреле» повернуть назад?

На лице гостьи отразился испуг.

— Отчего же, миледи? Неужели путешествие так наскучило вам?!

— Напротив, морская прогулка наполняет меня вдохновением. Я бесконечно благодарна! Но размеры этих деревьев вызывают тревогу. В столь могучем лесу могут водиться опасные звери, а «Морская стрела» не подготовлена к бою с ними.

Леди Мирей стала горячо возражать:

— Клянусь, я не посмела бы подвергнуть вас опасности! Гуркен всегда атакует крупную дичь. Из нескольких кораблей выбирает самый тяжелый, а таковым является «Страж». Он приманит чудовище и будет выдерживать атаки, пока «Белый волк» зайдет сбоку и ударит гарпуном. Вы же сможете наблюдать за охотой издали, не подвергаясь никакому риску.

— Вы меня слегка успокоили… Но гуркен — не единственный зверь. Я слыхала еще про мачтолома…

— Заверяю вас: мачтолом слеп, он ориентируется по звуку. Если заметите его, просто сверните паруса и храните молчание. В тишине он пройдет мимо вас и нападет на «Белого волка».

— Миледи, вы так хорошо разбираетесь в этом, словно истинная фольтийка. Долго ли вы изучали охоту на чудовищ?

Мирей качнула головой:

— О, если бы. Морские чудовища прекрасны! Но я изучала совсем иной предмет: болотные травы, земляных жаб, ядовитых пиявок… В окрестностях Нэн-Клера водятся тридцать три вида пиявок, и отличать их друг от друга — важнейший навык ведьмы. Я уж молчу о жабах, коих насчитывается почти сто пород.

— Легендарная крибола в их числе?

— Крибола — это семейство жаб, миледи. В него входит четыре отдельных вида: крибола лютая, крибола королевская, а также серая и желтая. Последние две считаются милосердными: их яд не проникает сквозь кожу. Первые две могут убить простым касанием к голому телу.

— Однако существует противоядие, верно?

— Да, миледи. Беда в том, что противоядия нужны разные для каждой криболы, и принять все четыре нельзя — их смесь парализует вас и остановит дыхание.

— Нужно знать, какая крибола ужалила, а это можно понять по цвету, да?

— Если успел заметить ее. В ином случае единственная подсказка — сам характер боли. Королевская вызывает резь, черная — жжение, лютая — судороги…

— Вы прошли через это, миледи?

— Ведьма должна испытать на себе двадцать шесть классических ядов, чтобы уметь распознать их по вкусу, запаху и болевому ощущению. Лишь после этого ей будет позволено готовить собственные уникальные смеси. А также — служить щитом для своей хозяйки.

— Я слыхала о поединках ведьм…

— А я была бы рада ничего о них не знать. Две женщины проводят ночь под одной крышей, взаперти. Применять можно все, кроме оружия: любые напитки и пищу, любых существ — пиявок, червей, живые семена, грибные споры… Утром одна выйдет из комнаты, вторую вынесут в очень неприглядном виде.

— Вы участвовали в этом?

— К счастью, лишь наполовину.

— Каким образом?..

— Только защищалась.

— Отчего же не атаковали?

— Противницей была моя мать. Убить королеву — большое преступление…

Леди София уже готовила новый вопрос, причем весьма любопытный, как тут Мирей спохватилась:

— Святые боги, что со мною, опять нагоняю мрак! Миледи, простите же! Очень сложно быть веселым человеком, если с детства знаешь на вкус двадцать шесть смертельных ядов…

— Беседы с вами — большая радость для меня!

— Благодарю за поддержку, леди София, но прекрасно осознаю: эта дрянь не интересна никому за пределами Дарквотера. Я и сама была рада забыть искусство, едва оказалась на Фольте.

— Вы неправы. Эрвин очень интересовался культурой Дарквотера. Это он рассказывал мне о ведьминских дуэлях.

Леди София понимала: здесь, как в стратемах и в танце, нужно вовремя отступить. Леди Мирей любит слушать о Первой Зиме — стоит дать ей немного лакомства, чтобы потом снова гнуть свое.

— Лорд Эрвин читал о Дарквотере? — изумилась Мирей.

— Еще как! Ему нравилось, что у вас ценятся ум и хитрость, а грубая сила не значит ничего. Завораживала таинственность, скрытый смысл во всем. Эрвин в пять лет так научился говорить между строк, что Рихард даже не замечал издевки. Эрвин очень любил вашу поговорку: «Вещь — не то, чем она кажется». Сказано будто о нем самом: Эрвин лишь казался больным и слабым, а на деле был сильнее всех вокруг. А еще он говорил, что яд изящнее меча. Правда, это услышал Десмонд, и Эрвину крепко досталось. «Яд — низкое орудие. Если не знаешь, чем низость отличается от благородства, я дам тебе урок. Встань на колени в углу двора и простой сутки. Когда поднимешься, больше не захочешь опускаться». Была зима, Эрвин тогда изрядно заболел…

— И он не возненавидел отца?

— Как и вы простили матери жаб и пиявок…

— Я — больше не леди Дарквотер, и рада этому. Эрвин тоже не желает быть Ориджином?

София рассмеялась:

— О, напротив! Он играет белую ворону, и подчас очень успешно, но я-то знаю: в душе он безумно гордится своей кровью. Видели бы вы, как расцветает от одних слов: «Внук Агаты»!

— Лорд Эрвин хочет стать таким, как отец?

— Лучше. Хочет взять благородство, честь и славу, а добавить — тонкий ум и богатство. Стать таким, чтобы затмить всех остальных Ориджинов.

— Простите, миледи, но разве это не гордыня?

София лишь пожала плечами:

— А чем она плоха? Гордыня помогает достичь высот. Все великие актеры и драматурги были редкими гордецами.

— Значит, лорд Эрвин не слишком заботится о простом люде?

— Ровно в той мере, в какой народ заслуживает заботы. Вот Иона — другое дело. С самого детства пыталась понять, как живут бедняки. Даже не знаю, откуда это взялось — во мне же нет ничего подобного. Представьте, что Иона творила. Ходила к конюху, он кормил ее шаванскими баснями — а она помогала ему мыть лошадей. Я узнала и запретила, тогда Иона повадилась к пастухам в долину. Было время стрижки. Приводят кайры мою дочь и говорят: «Поймана, когда своими руками стригла овцу!» Конечно, я запретила и это. Так Иона однажды стащила одеяло, ушла в город и улеглась ночевать в переулке, будто нищий! Вообразите, леди Мирей!

— О, боги! Это же опасно!

— Нет, к счастью, опасности не было. Вся Первая Зима обожала моих детей, никто бы пальцем ее не тронул. Но какое унижение! Моя дочь, кровь Агаты, спит на земле в подворотне! — София улыбнулась воспоминанию. — Зато Эрвин здорово над ней пошутил. Как я узнала, Иона звала его с собой, он отказался. А после нарядно оделся, опоясался мечом, оседлал коня и при полном параде выехал в город. Нашел тот самый переулок, подъехал, звеня подковами. Спешился возле Ионы: «Я — лорд Первой Зимы. В моем городе нет места бродягам. Возьмите монету, сударыня, и заночуйте в гостинице, как подобает доброму путнику». С тем он подал сестре елену.

Рассказ пришелся по душе Мирей, а София решила, что достаточно поддалась собеседнице, и провела внезапную атаку:

— Мои дети — такие разные, все трое. Однако я всегда старалась понять каждого из них.

Выпад был слаб, но весьма точен — прямо в сочленение доспеха. Леди Нэн-Клер сказала:

— Моя мать требовала обратного: чтобы я поняла ее. И я поняла слишком хорошо — даже лучше, чем она сама.

С этими словами Мирей коснулась своего колье. Этикет не позволяет слишком пристально разглядывать чужие украшения, и до сего часа леди София следовала ему. Теперь, осознав значимость изделия, она присмотрелась. Серебряная подвеска имела вид дерева с раскидистой кроной, растущего на крохотном островке. Цепочка была набрана не из колец, а из маленьких стрелочек, вдетых одна в другую. Все они смотрели остриями в одну сторону. Если идти по цепочке в направлении стрел, то путь начинался от дерева и им же кончался.

— Колье — подарок матери? — Догадалась София.

— Нет, я заказала у ювелира на Фольте. Напоминание о том, чего мне не следует забывать.

Больше тем вечером не было сказано ничего важного, но и так София весьма гордилась собою.

Весь следующий день корабли вновь шли над лесом. И пассажиры, и моряки, не занятые вахтой, без устали глазели за борт. Каждый час попадались новые диковинки. Кто-то заметил на дереве дупло, а из дупла выбежал зверек наподобие белки. Помчал вверх по ветвям, пока не очутился над поверхностью воды. Там, сидя на листьях, он долго смотрел вслед кораблям и почесывал живот.

С другого дерева «Морская стрела» нечаянно сбила облако пуха. Пушинки напоминали обычные тополиные семена, но вдруг, как по команде, начали двигаться все в одну сторону, даже выстроились в подобие клина. Стало ясно, что семена — живые.

Несколько раз попадались упавшие деревья. Подобно покойникам, их стволы всплывали на поверхность моря, где и болтались на волнах, создавая опасность для судов. Однажды пришлось баграми отталкивать бревно с пути. То была нелегкая задача, ведь бревно имело в длину не меньше двухсот футов.

А еще боцман Бивень заметил под деревом медведя. По словам Бивня, хищник устроился на самом дне моря и ужинал только что пойманной ланью. Правда, никто другой медведя не углядел. Боцман поклялся и побожился, но ему все равно не поверили. Пускай Потомок разок оказался прав, но это еще не значит, что надо верить каждому фантазеру!

Под вечер деревья пошли на убыль. Старые матерые тополя сменились низкорослым молодняком, над ним и сделали безопасную стоянку. На сей раз леди Мирей не приехала на ужин, и София встревожилась: не отпугнула ли гостью лишними вопросами? Утро развеяло тревогу: долгожданная шлюпка пришла к завтраку и принесла не только леди Нэн-Клер, но и ее друга — капитана Широна Колистада.

— Мы выходим в сумрачные воды, — пояснила Мирей. — Здесь возможны некоторые опасности, потому вашему капитану пригодятся советы знающего моряка.

Капитан Колистад впервые за время странствия оказался на борту северной шхуны. Отношение к нему было двояким. С одной стороны, фольтийцы не лгали на счет черной погани и подводного леса, значит, возможно, и гуркен — не выдумка, а раз так, то не стоит ли извиниться перед капитаном за былые насмешки? С другой стороны, деревья в воде — не такое уж чудо, в Топях Темных Королей тоже много всего растет. Но никаких чудовищ никто пока не заметил, а послушать фольтийцев — так их, чудовищ, тут пасутся целые стада! Не сговариваясь северяне решили: общаться с Колистадом уважительно, но лишних вольностей не позволять. Фольтийский капитан ничего лишнего и не хотел — только быть рядом с Джеффом Бамбером и при нужде помогать советом. Да и совет на первое время был очень прост: идти за «Стражем» и «Белым волком», держась на расстоянии. Если начнется охота — близко не подходить и не шуметь. Да, еще мелочь: если покажется, что «Морская стрела» ведет себя странно, сказать ему, капитану Колистаду. Но это вряд ли, ведь корабль-то северный…

Шхуна не проявляла никаких странностей — она попросту скучала на малом ходу под половиной парусов. Бамбер и Колистад вместе восседали на баке, приглядывая за командой да изредка обмениваясь парой-другой фраз. Моряки шутили:

— Мы теперь слегка фольтийцы: у нас тоже два капитана, да еще и Шкипер!

Подводный лес окончился, эскадра вышла в Ночные воды — так называл эту часть океана Колистад. Впрочем, было неясно, откуда взялось название: за бортом плескалась не черная вода и не сумрачная, а вполне себе голубая. В ней не было ни деревьев, ни чудищ, зато водилась рыба, доказывающая: владения черного поганца остались позади.

Вооружившись смотровой трубой, Колистад разглядывал морские дали. И вот однажды, заметив что-то, он сообщил:

— Пора ловить начинать!

Похоже, команда «Белого волка» тоже увидела добычу: фольтийцы размахивали беретами, подавая Колистаду знаки.

— Гуркен?! — встрепенулись северяне. — Где, где?!

Тоже схватились за трубы, обшарили взглядами горизонт. Но увидели только серого кита: его горбатая спина раз-другой мелькнула над волнами.

— Гуркен пока нет, — сказал Широн Колистад. — Но он близко. Начинать охота!

К великому удивлению матросов, долгожданный лов не изменил в их жизни ровным счетом ничего. И «Белый волк», и «Морская стрела» просто ползли на юго-восток — туда, где показывался кит. А головной корабль — «Страж» — предпринял кое-какое новшество: начал вилять из стороны в сторону, как пьяный юнга. Каждую четверть часа, по звону склянок, он переваливал на другой галс. Лупил бортом по волне, взбивал изрядно пены, раскачивался, скрипел — потом успокаивался и недолгое время шел ровно. Когда снова звенели склянки, все повторялось. Поскольку «Страж» через равные промежутки времени вилял влево и вправо, то в сумме курс остался прежним, но скорость упала. «Белый волк» и «Морская стрела» не повторяли его шатаний, а просто ползли тем же курсом.

Поначалу поведение флагмана веселило моряков, давая почву для шуток:

— Они что там, дрома перепили?

— Нет, брат, это два капитана не договорились, каким курсом идти!

— Дурачье, всех гуркенов распугают!

Но вскоре скука возобладала над весельем. Не происходило совершенно ничего, точно в штиль. Все паруса были сняты, кроме трех. Хватало горстки матросов, чтобы управиться с ними, а остальные маялись без дела. За бортом не показывалось никаких чудес: «Страж» производил много шума и отпугивал морских обитателей. В надежде хоть на малое веселье матросы изловили-таки крысу и бросили за борт. Ничего не случилось, черной погани давно уже не было в воде. А шхуна шла так медленно, что крыса почти не отставала: плыла вдоль борта, царапала когтями, силясь забраться. Понаблюдав за ее потугами, моряки сжалились и бросили канат. Под свист команды крыса взбежала по канату на палубу и юркнула в люк.

Позже матрос на вороньем гнезде заметил землю. На юге у самого горизонта показался маленький островок — буквально клочок суши. Леди София захотела увидеть его и попросила отклониться от курса. Но Колистад со всем почтением отказал:

— Миледи, я прошу извините. Охота — это дело первое, а забава — это дело второе. Сначала половить, потом посмотреть.

Бамбер поддержал его:

— Помилосердствуйте, миледи! С нашей-то скоростью дойти до острова и вернуться — займет целый день. Давайте уж покончим с гуркеном, а потом, на обратном пути…

Леди София смирилась, хоть и не без досады. По всем законам драматургии, самое интересное должно находиться именно там, куда главного героя не пустили. Попыталась развлечься беседой с леди Нэн-Клер, но потерпела нежданный провал: судья оккупировал гостью. Оказалось, что за время странствия Шкипер поведал морякам пускай не все свои истории, но самые любимые. А в лице леди Мирей он нашел свежего слушателя, еще и весьма благодарного. Каждая его притча — даже бородатая, известная любому грею в Первой Зиме — вызывала у Мирей любопытство. Беда в том, что София-то знала большинство историй наизусть. Она села рядом, в который раз послушала про сундук с верой и про девицу, которая прикидывалась животными. В кульминационный миг не выдержала, сама ляпнула коронную фразу:

— Ты — мой лев. А ну, порычи!

Судья так строго глянул на Софию, что она извинилась и ушла восвояси. Встретив Потомка, тяжело вздохнула, и моряк ответил с пониманием:

— Ваша правда, миледи, очень скучно.

Затем леди Мирей уехала к себе на «Белого волка», и тоска достигла небывалой силы.

День, второй, третий суда шли гуськом, в самом прямом смысле слова. Впереди — тяжелая гусыня переваливалась с боку на бок, за нею рядком семенили птенцы. Не показывался ни гуркен, ни даже тот горбатый кит. Матросы вновь начали роптать на фольтийцев: все выдумали, вруны. То бишь, все, кроме подводного леса. Даже черной погани, поди, не существует: ведь если разобраться, видел-то ее один Потомок, а он и сам завидный враль.

Леди София поначалу верила фольтийцам и законам жанра. Любой хороший сюжет идет волнами: за периодом спокойствия и долгих диалогов наступает острая драматическая сцена. Два дня скуки как раз и означают, что на третий — ожидаемо для искушенного зрителя — появится чудовище.

Однако третий день миновал столь же уныло, и София утратила веру. Герцог Десмонд не любил охоту: его жажда крови вполне насыщалась войнами. Эрвин с Ионой также презирали убийство ради забавы (кстати, хорошо бы рассказать об этом Мирей — она любит слушать о детях). Зато Рихард был увлеченным охотником и собирал ватагу таких же заядлых вассалов. Веселой толпой они выезжали в леса, а после многословно хвалились успехами. Так вот: никто из них ни разу не преследовал зверя больше суток. А если говорить об удачных погонях, то все они завершались в течение несколькихчасов. Если погоня растянулась на три дня, то провал неизбежен.

София сказала об этом судье, кайру Гленну и капитану Бамберу — все согласились с нею. Гленн предложил повернуть назад. Лучше уж потратить время на ловлю летучих рыб в лесу — они ведь тоже диковинка. Судья ответил: нужно дождаться, пока и фольтийцы осознают неудачу. Уйти самим будет невежливо, а убеждать человека, что дело его тщетно, — безнадежная затея. В доказательство судья поведал историю крестьянки, которая по ошибке посадила камни вместо картофеля. Соседка указала ей на это, крестьянка взбеленилась: «Что я, совсем дура по-твоему?! Это ты дура, а я умею отличать картошку от камня!» Соседка больше не спорила, а только смотрела через изгородь, как героиня истории поливала и разрыхляла землю. На том месте выросла трава, крестьянка заявила: «Гляди, как картошечка всходит! А ты говоришь — камни!» Потом пришло время копать. Ну, она взяла лопату и вырыла обратно те самые камни, что закопала весной. Отсыпала немного, запекла в печи. Стала чистить — затупила нож, попробовала укусить — чуть зуб не сломала. Тогда выбежала в огород с ведром камней и стала швырять в соседкину избу: «Забирай свои камни, ведьма проклятая, а мне верни картошку!»

Кайр Гленн сказал:

— Я давеча заметил горбатого кита. Небольшого, в полсотни футов, но может сойти вместо гуркена. Фольтийцы же сами не знают, каков этот зверь. Покажем им кита — авось поймают и назад поплывут.

Бамбер ответил:

— Да все мы видели этого кита первым днем после леса. Тогда Колистад и закричал: «Охота! Охота!» Трое суток гонимся за китом, но с такой скоростью мы его и за год не настигнем.

— Они нарочно виляют, чтобы было медленней. Не ловят никого, а просто тянут время.

— Но, кайр, зачем это им нужно?

Судья отметил:

— По словам Софии, наша гостья, леди Мирей, то и дело спрашивает о лорде Эрвине.

— Верно, — признала София, — рассказы о моем сыне очень ее занимают.

— Вот я и думаю: не держит ли она на уме сватовство?

Герцогиня чуть не поперхнулась:

— Леди Мирей? С Эрвином?! Уж вы сочиняете!

— Она янмэянка королевской крови, наследница Дарквотера. Без войска ей не получить престол, но с помощью лорда Эрвина — вполне возможно.

— О, боги! Она старше его на двадцать лет!

— На семнадцать, — уточнил судья. — Такой разрыв — не препятствие для брака. Знаю на сей счет отличную историю, которую еще не рассказывал. Один паренек служил в охране пансиона Елены…

И тут в коридоре раздался топот. Дверь шумно распахнулась, Юнга влетел в капитанский салон:

— Миледи, милорды — гуркен!

Великое умение — правильно выйти на сцену, — подумала София, срываясь с места. Эффектный выход дорогого стоит. Паренек никого не удивил бы одним словом «гуркен»: давно же ясно, что это просто горбатый кит. Но весь апломб, внезапность появления, огонь в глазах — и вот, четверка почтенных людей скачет вприпрыжку на верхнюю палубу. Гуркен, гуркен! Скорей бы увидеть!

Взлетев на бак, они окружили Колистада со смотровой трубой.

— Там!

Фольтиец махнул рукой на юг. «Страж» и «Белый волк» уже выполняли поворот, лихо кренясь и взбивая пену. Тут как тут возник Потомок, подал Бамберу смотровую трубу. Капитан пошарил взглядом, нашел, присмотрелся. Увидев все необходимое, отдал прибор Софии.

Она быстро заметила животное, точней — его спину: синевато-серый горб мелькал над волнами. Позади горба вода плескалась и бурлила — животное вовсю работало хвостом. Годы не отняли у Софии остроту глаза. Она ясно видела не только горб чудовища, но и наросты в передней части спины, похожие на бородавки. Вне всякий сомнений, то был обычный серый кит. Его длина составляла футов пятьдесят — крупное животное, да. Но назвать его морским чудовищем…

— Гуркен? — уточнила София, и фольтиец уверенно кивнул:

— Гуркен! Капитан Бамбер, чего стоять? Командуй поворот, поднять все паруса!

Джефф Бамбер вопросительно глянул на Софию. Мало толку в погоне, ведь это всего лишь кит, в Море Льдов водится множество подобных ему. Но быть может, поймав этого «гуркена», фольтийцы обрадуются и согласятся повернуть назад. Придет долгожданный конец унылой погоне.

Она кивнула, и капитан отдал приказ:

— Право руля! Поднять паруса!

Любо-дорого, как зашевелилась команда. Измученные бездельем и скукой, матросы рванули с места, словно застоявшиеся кони. Паруса буквально взлетели на мачты, шхуна полной грудью вдохнула свежего ветра. Палуба круто накренилась — София поймала руку Шкипера, чтоб не упасть. «Морская стрела» повернула на юг. Спустя несколько минут они уже нагоняли фольтийские суда.

Колистад прилип к смотровой трубе, не спуская с кита глаз. Эскадра шла на всех парусах, но и кит стремительно скользил по воде, будто чувствовал опасность.

— Сожрет, сожрет!.. — цедил сквозь зубы Колистад. Похоже, он забыл слово «сбежит».

— Какова дальность ваших баллист? — спросил Бамбер.

— Двести ярдов надо бить, чтобы наверняка.

— До него больше мили…

— Сожрет, проклятый!

Ветер был северный — попутный. «Стражу» с «Белым волком» повезло: лишь при попутном ветре они могли соревноваться с китом. «Морская стрела» должна была уже обогнать их, но по некой причине отставала. Бушприт не целился прямиком в кита, а дергался то вправо, то влево. Шхуна рыскала, отклоняясь от курса, а Ларри вертел штурвал, тщась ее выровнять.

— Чертов осел, — ругнулся капитан. — Соленый, смени Ларри на штурвале!

Освободившись от вахты, Ларри подбежал к Бамберу.

— Капитан, что-то странное творится. Судно плохо слушается руля.

— Руки у тебя кривые, вот и вся странность!

Но Джефф Бамбер смотрел вперед, на кита, и не мог не заметить: шхуна ведет себя по-прежнему, хотя рулевой сменился. Бушприт, словно маятник, качается то влево, то вправо.

— Все правильно, не поспешать! — похвалил Колистад. — Первым на гуркен выйдет «Страж». Он его заманить, «Белый волк» — убить, вы — смотреть.

Джефф промолчал, стыдясь признаться: «Морская стрела» виляет не нарочно. Он перешел к штурвалу, отстранил Соленого и сам взялся за колесо.

Тем временем София воспользовалась трубой, чтобы рассмотреть кита. Отчего-то он оставался на поверхности, не думая нырять. Видимо, так — высунув горб над водою — он мог развить наибольшую скорость. Чем дольше глядела София, тем яснее ощущала: кит напуган. Без устали работает хвостом, поднимает волны. И это странно, ведь в здешние воды редко заплывают суда. Откуда ему знать, что кораблей нужно бояться?..

— Сожрет, эх, проклятье, сожрет! — бормотал Колистад.

— Сбежит, — поправила София.

«Страж» и «Морской волк» никак не сокращали отрыв. Конечно, в отличие от кораблей, кит устает. Час-другой — и он сбавит скорость… Но ничто не помешает ему просто нырнуть на глубину!

Джефф Бамбер подошел к Колистаду:

— Капитан, вы просили сказать, если судно поведет себя странно.

— А что отличаться?

— «Стрела» отвечает штурвалу с опозданием на вдох. И поворачивает тяжеловато — при нашей загрузке должно быть легче.

— Когда это начать?

— Неизвестно. Изъян заметен на быстром ходу, а мы от самого леса делали меньше двух узлов.

— Дашь мне слегка управлять?..

Бамбер позволил фольтийцу встать у штурвала. София дальше следила за китом. Впереди показался водоворот — должно быть, в том месте подводное течение обходило риф. Серый горбун ловко выгнулся, ударил плавниками, огибая воронку. Течение захватило его, едва не затянуло вглубь — но кит вырвался и помчал дальше. София потеряла его из виду: «Морская стрела» круто вильнула, ведомая неловкими руками Колистада.

— Полегче, брат! — пожурил Джефф Бамбер.

Фольтиец отдал штурвал рулевому. Отвернулся лицом к морю, трижды стукнул себя кулаком в лоб, изверг поток проклятий. Потом сказал Бамберу:

— За мной. Надо говорить с герцогиня.

Вместе они подошли к Софии. Она слышала шаги, но не обернулась: азарт погони невольно захватил ее. Неотрывно глядя в трубу, София болела за кита. Он, маленький и безоружный, — против трех не знающих усталости, вооруженных до зубов кораблей. Охота в море, оказывается, такая же мерзость, как и на суше: циничное избиение слабых. Будет справедливо, — подумала София, — если «Страж» влетит в водоворот и разобьется о подводную скалу. Мы подберем и спасем фольтийцев, но желание охотится отпадет у них надолго!.. Одна странность: воронки больше не было. В том самом месте синела водная гладь.

— Миледи, послушать же меня! — Фольтиец бешено размахивал руками, пытаясь привлечь ее внимание. — Надо повернуть! Сейчас! Очень опасно!

Она нехотя убрала трубу.

— Повернуть?.. Куда? Что вы имеете в виду?

— Прерывать охота! Ходить на юг, искать остров! Волочь судно на берег!

Видимо, Колистад снова ошибся в подборе слов.

— Я не понимаю вас, капитан. Какой остров, зачем берег?

— Опасность! Вы все мочь погибнуть!

София посмотрела на кита. Огибая воронку, он потерял время и дал кораблям приблизиться. Теперь он был виден невооруженным глазом. Плавники неистово молотили воду…

— Капитан, если вы предлагаете оставить в покое этого беднягу, то я согласна: пускай живет. Но если хотите напугать меня, то, простите, я не вижу опасности. Этот ваш гуркен не больше серого кита, он не в состоянии потопить шхуну. Разве только выпрыгнет на палубу и задавит нас хвостом.

У Колистада отвисла челюсть:

— Это гуркен? Вы думать, это гуркен?! О, боги моря! Это мактук, пища гуркенов! А гуркен — сзади него, вон там!..

Фольтиец указал пальцем, и София, сощурившись, до боли напрягши глаза, различила темное пятно под водою. Оно отставало от кита всего на пару корпусов. Прежде, чем София рассмотрела его, над пятном открылся водоворот.

Новая воронка была намного больше прежней. Участок моря буквально провалился вглубь, а вся вода вокруг завертелась, вскипела и хлынула на дно.

В последний миг мактук совершил прыжок. Рванулся, взлетел, повис над воронкой. Хватило секунды, чтобы понять: это вовсе не кит. Вместо хвоста он имел две лапы с перепончатыми пальцами, в раскрытой пасти змеился язык. Существо напоминало жабу, увеличенную в тысячу раз. Миг спустя оно рухнуло в воронку и больше не появлялось.

Водоворот схлопнулся, темное пятно пропало из виду, уйдя на глубину.

— Твою Праматерь… — выронил кто-то.

София так и застыла со смотровой трубой в руке.

— Вы говорите… вы думаете, капитан… он может проглотить нашу шхуну?

— Он не напасть на ваш корабль. Видит эскадру — выберет тяжелый и громкий, значит, «Страж». Но вы в опасность, надо идти суша! А один шхуна идти нельзя — гуркен вас топить и есть! Значит, охота конец, вся эскадра — кругом назад.

— Мы должны вернуться к суше из-за некой опасности, а вы пойдете вместе с нами, чтобы защитить от гуркена? — проверила свое понимание София.

— Точно так!

— Но какая опасность нам грозит?

— Большой беда! Судно плохо ходить в лес. Потом — не слушать руля. Потом — совсем тонуть.

— Мы потонем из-за того, что шхуна плохо слушает руля?

— Нет же! Я сказал — большой беда! Вы плохо идти в лес и прозевать!

София не поняла ничего, но стало страшно. Фольтиец заметил испуг на лице герцогини — и улыбнулся, оскалив блестящий золотой зуб:

— Вы не бояться, с нами не пропасть. Два дня — будем остров. Там чик-чик — и конец беда!

Никто так и не понял, что имелось в виду под «чик-чик». Да и в чем беда — тоже загадка: судно ведь слушается руля, только чуть хуже, чем прежде. От расспросов ясности не прибавилось. Чем больше слов произносил Колистад, тем меньше задумывался над каждым отдельно взятым. В итоге его речь стала совершенно бессвязной, только и удалось понять, что в лесу произошло нечто плохое. Бамбер велел матросам спуститься на веревках за корму и очистить руль от прицепившихся веток. Но руль оказался совершенно чист.

Потом Колистад заявил, что должен вернуться на «Белого волка». Фольтийский морской закон требует принимать решения сообща. А ситуация сложилась непростая, так что на борту нужны оба капитана. Среди поларийцев возник спор: отпускать ли его. Кайры хотели оставить фольтийца — советником и заложником в одном лице. Моряки возражали: фольтиец на борту — к беде. Колистад — неплохой парень, но проблемы со штурвалом начались при нем. Команда вяла верх, Колистада отпустили. Обсуждение ситуации не заняло много времени. Едва фольтийский капитан встретился с напарником, «Белый волк» поднял флажки: «Курс на остров». Леди София в тайне ликовала: имелся в виду тот самый остров, что вызвал ее интерес в прошлом акте пьесы.

Однако обстановка на борту сложилась тревожная. Всем памятен был водоворот, заглотивший кита. Если такова сила гуркена, то чем может ответить «Морская стрела»? Похоже, ничем. Арбалетами и мечами такую тварь не возьмешь. Потом, это «чик-чик». Фольтийцы на острове сделают «чик-чик» и положат конец беде. Имелась ли в виду беда со штурвалом? А может, для фольтийцев беда — само по себе поларийское судно? «Чик-чик», — говорил боцман, проводя ребром ладони по горлу. Потомок возражал: «Чик-чик», — и клацал пальцами, как ножницами, возле паха.

Кайр Гленн и капитан Бамбер устроили учения. Команда отработала уход из-под баллистного обстрела, тушение пожара на палубе, сближение для арбалетного залпа и абордажа. Кайры провели стрельбы и ряд учебных поединков. Их мастерство было достаточным, чтобы перебить вражеский экипаж и захватить судно. Но для этого надо сперва подойти к фольтийцам — а они аж скрипят под тяжестью баллист и гарпунов…

Вдобавок случилась эта история в трюме. Соленый спустился на грузовую палубу первой ночью пути к острову. Кто и зачем послал его туда — Соленый забыл начисто. Он вылетел из трюма, полотняный от страха, ввалился в кубрик и просипел:

— Там!.. Братья, там такое!..

Зажгли фонари, спустились толпой, осветили хорошенько. И ничего не нашли: трюм как трюм. Обшарили все, заглянули за ящики и бочки, прошлись фонарями по обшивке. В одном месте легкая течь — не беда, устранили. Один ящик крупы отсырел — тоже мелочь, вынесли просушить. Спросили Соленого:

— Эй, ты чего?

— Страшно, туды-сюды! Я услышал… или того, почуял… До самых костей пробрало!

Что он услышал, кого почуял — черт разберет. Решили: Соленому привиделся гуркен. Налили ханти — вроде, успокоился…

А к утру то же самое заметили крысы. Повалили с грузовой палубы вверх — на камбуз и в кубрик. Крыс на корабле можно терпеть, пока они знают свое место. Когда наглеют и лезут под ноги — такого прощать уже нельзя. Взялись за дело, перебили десяток, остальных распугали. Грызуны попрятались, затаились по щелям, но в грузовой трюм не вернулись. Что-то пугало их там — сильнее, чем матросы с палками.

Моряки отшутились:

— Что ты творишь, Соленый? Всех крыс перепугал!

Каждый стыдился признать: спуститься вниз — страшно. Каждый лез на глаза капитану и боцману, надеясь услышать:

— Чего шляешься без дела? Ведро в руки — и палубу драить!

Тогда у него будет веская причина оставаться наверху и даже не думать о трюме…

Потом снизу раздался звук. Не скрип доски под ногой, не шорох бутылки, катающейся по полу, не хруст, издаваемый крысиными зубами, — но нечто среднее между всем этим. Долгую минуту все слушали — а оно хрустело, шуршало, поскрипывало. Боцман выругался и схватил фонарь:

— Да тьма его сожри! Пойду и погляжу!

Следом за Бивнем спустились и остальные. Рыская по стенам фонарными лучами, сжимая в руках ножи и тесаки, заново обыскали грузовую палубу. С тем же итогом, что вчера. Крохотная течь была единственной находкой, ее заделали в два счета. Но, выходя, матросы оглядывались через плечо. Всем казалось: они проглядели нечто главное и самое жуткое.

Обстановку слегка разрядил визит леди Мирей. Она прибыла как раз в то время, когда леди София рассказывала морякам историю котенка в южной башне. Герцогиня хотела успокоить команду: в тот раз звук тоже был неприятен, и тоже все искали без толку — а окончилось хорошо. Кайр Гленн подтвердил: противно же он маяукал, а через трубу, да в отражении от стен выходил голос Темного Идо, не иначе.

— Но вам-то нечего было бояться, — отметил боцман, — ведь в озере Первой Зимы не водятся гуркены.

София и Гленн расхохотались в один голос: это в Первой-то Зиме бояться нечего? Давайте-ка мы расскажем, скольких бедолаг зарубили, закололи, задушили в ее стенах, и сколько голодных духов бродят в подземельях! Послушайте-ка о том, почему служанки не рожают детей в стенах замка, а крестьяне не пасут овец в тени башен!.. Но рассказу помешало появление Мирей.

— Леди София, позвольте мне разделить с вами плаванье до острова Восточной Метки.

— Желаете остаться на ночлег? Миледи, я буду счастлива: наши беседы — отрада для души. Но ваш друг, капитан Колистад, пророчил нам ужасную беду. Я не смею подвергать вас риску.

— Именно потому я и хочу остаться. Широн Колистад весьма эмоционален, он выразился слишком сильно и посеял напрасную тревогу. Я прибыла не затем, чтобы разделить с вами опасность, а чтобы доказать ее отсутствие.

— В таком случае, добро пожаловать, миледи! Прикажу подать чай.

Получасом позже Мирей дымила трубкой и повествовала:

— Гуркен похож на трубу или воронку: заглатывает поток воды и выбрасывает под напором с другого конца. Сила отдачи движет гуркена, притом очень быстро. А для охоты он нацеливает пасть на жертву и всасывает вместе с водой. Заглотив, ложится на дно чтобы прожевать и переварить добычу. Любимая пища гуркена — крупные морские животные: мактуки, биботы, мачтоломы. Пройдя лес и увидав первого мактука, мы сразу поняли: где-то рядом найдется и гуркен.

Как драматург, леди София уважала гладкость и связность диалогов. Однако знала, что иногда крутой поворот лишь украшает беседу. Она сказала:

— Премного благодарю вас, я узнала много нового о морских существах! И кстати, хотела спросить: правда ли, что вы будете свататься к Эрвину?

Леди Мирей потеряла дар речи и закашлялась дымом.

— О, не берите в голову, я просто поинтересовалась, — успокоила София. — На судне ходят всякие слухи, вот и решила их проверить. Коль вы отрицаете, значит, и говорить не о чем.

— Кха-кха-кха, — ответила Мирей.

— Значит, не будете? Простите же мне бестактный вопрос! Вы так интересовались характером Эрвина, его отношением к тому и к сему, любовались всякими сценками из жизни… Должно быть, случайное совпадение, что при этом вы — незамужняя дама.

Мирей смочила горло чаем, но снова закашлялась, зажав губы салфеткой.

— Конечно, мне не стоило верить сплетням. Глупо с моей стороны, правда? Ваше желание заручиться моею дружбой, рвение добыть дорогой трофей мне в подарок… Ваши безукоризненные манеры, избегание любых тем, способных вас опорочить… Как я только могла усмотреть в этом женскую хитрость! Простите же великодушно!

Леди Нэн-Клер, наконец, овладела собою. Отдышалась, вытерла пальцы, забрызганные чаем, поправила воротничок. Сказала:

— Моя вина, миледи: я не была абсолютно честна. Конечно, я старалась завоевать ваше доверие, и мои надежды, действительно, связаны с лордом Эрвином. Но я вовсе не планировала свататься к нему и даже не предполагала, что так можете думать вы. Миледи, я дала обет безбрачия.

— Вы носите монашеский чин?

— Это не требуется. На Фольте любой может прийти в храм и перед лицом морских богов взять на себя некий обет. Служители храма окажут прихожанину духовную помощь в соблюдении клятвы. Мой зарок таков: я не выйду замуж, пока не достигну одной цели.

— Надо полагать, цель связана с матерью? Не примите мои слова за грубость. Я считаю справедливой вашу претензию на дарквотерский трон. Леди-во-Тьме поступила жестоко, отказав вам в наследстве.

— Это не так, миледи. Мать возненавидела меня не за претензию на трон, а за отказ. Я сама отреклась от наследства, за что и была изгнана.

— Не могу понять…

Мирей вновь закурила.

— Леди София, представьте себе запертую дверь, за которой таится нечто поистине ужасное. Вообразите мой испуг, когда я узнала, что ключ уже вставлен в замок. Одно время я считала мать ключом. К тем годам восходит неразумный конфликт с нею, отказ от наследия и несколько опрометчивых жестоких поступков. Но я вела наблюдения, анализировала то, что было мне известно, и поняла: королева Маделин — лишь неумелая служанка, которая силится повернуть ключ в замке, но не справляется даже с этим. Не станет ее — придет другой, более сноровистый человек. Моя задача — сломать ключ, оставив в скважине обломок.

— Полагаете, Эрвин сможет помочь вам?

— Если кто-либо сможет, то — только он.

— Под ключом вы понимаете первокровь? А ужас, таящийся за дверью, — это Священные Предметы в руках преступников и злодеев?

Мирей затянулась и выдохнула густое облако, скрывшее ее лицо.

— То, о чем вы говорите, — лишь чахлая ветвь того древа ужаса, о котором говорю я. Если бы еретики с первокровью ограничились стрельбой из Перстов Вильгельма, я была бы совершенно спокойна. Ваш сын, несомненно, одолел бы их и положил конец беде. Но применять Предметы для стрельбы — то же самое, что колоть орехи золотым слитком. Первокровь дает великие возможности, среди которых есть и самая страшная: повернуть ключ в замке. Еретики, вероятно, даже не знают о ней. Быть может, знает тот, кто дал им первокровь. И совершенно точно знает моя мать.

— Вы хотите, чтобы Эрвин помешал королеве Маделин вступить в союз с Паулем?

— Так можно сказать. На данном витке спирали понимания.

— Что ужасное скрывается за дверью?

Леди Нэн-Клер коснулась пальцем подвески в форме древа.

— Вспомните, миледи: вчерашним утром вы не верили даже в существование гуркена. Прошу вас: досмотрите пьесу до конца, лишь тогда осознаете развязку.

Этой ночью снова открылась течь. Более сильная, чем прошлые, и сразу в двух местах. Капитан назначил вахту в трюме: следить за обстановкой и немедленно задраивать щели. Вахтенные матросы сменялись каждый час — дольше никто не выдерживал. Тот звук — шуршание, скрежет, постукиванье — повторялся очень часто. Он затихал, когда вахтенные шевелились, будто прятался от их шагов. Но стоило им посидеть без движения, возникал и сводил с ума.

Сколько ни обшаривали бочки, мешки, ящики — его источник не был найден. Звук шел отовсюду сразу. Возникал прямо в воздухе, а может, внутри черепов вахтенных матросов. Кто-то сказал: «Мы как будто сидим на крышке гроба, в котором черви жрут покойника». Другой ответил: «Или гроб — это трюм, покойники — мы, а черви снаружи пытаются к нам прорваться». Палубная команда пристально наблюдала за морем. Светила факелами, метала гарпуны, лупила по воде баграми. За бортом не было никаких существ — ни гуркенов, ни мактуков, ни даже сельди. Течи открывались вновь: всякий раз в новом месте. «Морская стрела» разлагалась на ходу.

— Земля! Земля! — Заорал дежурный из «вороньего гнезда».

Все, кроме трюмовой вахты, высыпали на верхнюю палубу. Бугорок суши поднялся над горизонтом, побудив всех завопить от радости:

— Земля-яя!

А в небе показалась россыпь точек. Леди Мирей сказала:

— Это птицы.

Она сняла шляпу, перевернула и взяла в вытянутую руку. Одна из пташек заметила возможное гнездо, спустилась и уселась внутрь шляпы.

— Да чтоб мне в земле не лежать!..

Птица не имела ни крыльев, ни хвоста. Она представляла собою пушистый шар с глазками и ртом — будто кот, свернувшийся в клубок. Каждая шерстинка имела на конце крохотную искру.

— Совсем дикая — не боится людей, — сказала леди Нэн-Клер.

Потомок попробовал погладить птичку, но Мирей запретила:

— Нельзя, ударит искрой.

Прошло несколько минут, пташка умостилась поудобнее и погасила искорки на шерсти. Мирей кивнула, Потомок робко погладил пушистое существо.

— Святые боги, она совсем как кот! Вы видели такое — летающий котенок!

Птица не стала мурлыкать, а хрипло засвистела, но все поняли: она выражает удовольствие. Сбегали за зерном, предложили поклевать — птаха отказалась за неимением клюва. Тогда ей дали кусочек вяленой рыбы. Жадно проглотив его, пушистая издала протяжную трель.

— Неси еще, — велел капитан.

Второй кусок она не стала есть — видимо, вспомнила о птенцах. Взяв рыбу в рот, птаха взъерошилась, зажгла искорки на шерсти — и легко, слово пух на ветру, взлетела в небо.

Часом позже «Морская стрела» подошла к острову.

— Нужно вытащить на берег, — сказала Мирей.

Штурман завел шхуну на мелководье и посадил на песчаное дно. Три часа заняла разгрузка, а потом матросы ухватились за якорные канаты. Фольтийцы пришли им на помощь, а Бивень командовал:

— Р-раааз! Взяли… Р-раааз!

Фут за футом, «Морскую стрелу» выволокли на пляж. Оказавшись на суше, она завалилась на правый борт и подставила свету дно.

На сей раз не обошлось «твоей Праматерью» и «святыми богами». Двух матросов стошнило, один с криком убежал. Все дно оплетала шевелящаяся черная сеть, будто связанная из угрей. Эти гады, склизкие, как пиявки, были срощены хвостами друг с другом. Получалась омерзительная тварь с одним животом и сотнею голов на длиннющих гибких шеях. Каждая морда впивалась и грызла днище корабля.

— Килехват кушать древесину, — сказал капитан Колистад. — Он жить в водяной лес. Вы задели дерево — килехват кусь-кусь. А я — совсем дурак.

— Вы спасли нас, — возразил Джефф Бамбер.

— Не спорить! Сказал — дурак! Килехват не кушать корабли севера. Вот я спокойный, не волновать. А потом понять: ваша шхуна — фольтийские доски!

— Верно, построена в Шиммери, но из вашего материала… Капитан, что же делать теперь?

— Как так что? Брать мечи — и чик-чик!

Одолев отвращение, кайры обнажили клинки и принялись рубить килехвата. На суше он был совершенно беспомощен. Не оказывая сопротивления, распадался на куски и брызгал кровью. Она имела цвет купороса.

— Весьма неприятное зрелище, — сказала леди София. — Не прогуляться ли нам по острову?

Ей составили компанию леди Мирей, Шкипер и Юнга. Островок был крохотен — за пару часов можно весь обойти. Середку занимала высокая скала, ее опоясывал лес, по кромке которого и двинулись путники. Таких деревьев и цветов, как росли здесь, леди София никогда не видела прежде. Они пахли то медью, то сладким парфюмом; имели крестовидные листья, и перья вместо веток, и круглые листья с дырками посередке. Их стволы были таких диковинных форм, что дерево, похожее на винтовую лестницу, казалось простым и скучным. Впрочем, после гуркена и килехвата, и птицы без крыльев Софию нелегко было удивить. Она просто глядела и запоминала, и думала вернуться за альбомом чтобы зарисовать самые занятные образчики. Славное вышло путешествие, — говорила себе София и чувствовала бесконечную любовь к сыну.

Потом она задела ногой нечто твердое — то оказалась изъеденная ржавчиной скоба. Шаг спустя попалась вторая, а еще пара гвоздей, превратившихся в рыжую пыль. Потом пришлось обойти что-то большое, кривое, рогатое с обрывком веревки на конце. А затем она увидела на песке колокол — ядовито зеленый, будто кровь килехвата.

— Рында, — сказал судья.

И лишь тогда София поняла, что идет по останкам судна.

Тем, кто очутился здесь много лет назад, повезло меньше, чем «Морской стреле». Вероятно, их корабль был изгрызен настолько, что о ремонте не шло речи. Моряки покинулимертвое судно, и килехват со временем полностью сожрал его, оставив лишь железные детали и немногочисленные стекла. По разбросу гвоздей, скоб и колец угадывался контур корабля — он был больше северной шхуны.

А в лесу обнаружилась команда. София чувствовала, где искать: зайти поглубже в чащу, где не было бы слышно пиршество чудовища; свернуть, подняться на пригорок, где не достал бы штормовой прибой… Там и нашлась полусгнившая хижина.

Время стерло не только тех людей, а даже их следы. Все рукотворное истлело в пыль. Хижина так просела и заросла лианами, что напоминала странной формы куст. Могилы едва угадывались по спиралькам из камней среди густой травы.

Но кое-с-чем годы не справились. Один непогребенный скелет белел у хижины. Кости сохранили странную позу мертвеца. Он лежал на спине, вытянувшись, как стрела, протянув над головой сложенные в замок руки. Человек не мог умереть в такой позе — очевидно, ее придали уже трупу. Скелет представлял собой указатель.

Они двинулись сквозь заросли. Обнажив меч, Юнга разрубал стебли и расчищал дорогу. Через сотню ярдов тропу преградила скала.

У ее подножия сидел тот, кто сделал из мертвеца дорожный знак. Череп упал и откатился вбок, внутри него свили гнездо ящерицы. Обрывки одежды лохмотьями повисли на ребрах. Позвоночник опирался на скалу, кости ног рассыпались по земле, а между ними краснел в траве ржавый остов железного предмета.

— Нож, — сказал Юнга.

— Кортик, — уточнил Шкипер.

— Он убил себя.

— Когда окончил дело.

Судья отклонил пару веток, чтобы солнце хорошо осветило скалу. Бороздки, процарапанные в камне, складывались в рисунок. Кривые, искаженные очертания были все же узнаваемы: карта Полариса. Тусклые бороздки изображали материк, Дымную Даль, реку Холливел, Кристальные горы. Человек не тратил на них слишком много сил, фокус его внимания лежал за краем континента.

Правее залива Мейсона, двумя футами восточнее Руайльда, темнел пятном остров. Последний из моряков вырезал его со всем старанием, буквально выгрыз в скале. А рядом, еще восточней, изображался череп и надпись: «Стоп! Воды смерти!» Четырнадцать букв — огромная масса труда. Именно в них и состоял главный смысл послания.

— Он предупреждает о всяких чудовищах! — Юнга озвучил то, что остальным уже было ясно.

София сказала:

— Теперь понимаю, отчего вы не дали нам раньше зайти сюда: не хотели отпугнуть. Мы шли на охоту как раз в воды смерти, не так ли?

— Смотрите внимательней, миледи, — торжественно и строго ответила Мирей.

Судья заметил первым, потом — герцогиня.

Этот остров был не одинок. Другой, помеченный таким же черепом, темнел восточней Тысячи Осколков. Третий — в самом низу, на фут южнее Лаэма. Четвертый — уже на западе, левее Фольты. Черепа возле каждого острова говорили яснее слов: от материка до черепа ходить можно, дальше — смерть.

— Вокруг всего Полариса водятся чудовища? Это он хотел сказать?..

— Да, миледи. Такие острова зовутся Метками. Всего их шесть, но этот бедняга знал только четыре. Их и нарисовал как предостережение.

— Вокруг всего Полариса… — повторила София.

— Заметьте: не вплотную к нему. Есть полоса покоя, на западе она узка, потому фольтийцы часто выходят за нее. А на востоке и юге — добрых пятьсот миль безопасных вод. Большинство поларийских моряков никогда их не покидают, потому не верят сказкам о гуркенах и килехватах. Наш континент, миледи, — это островок порядка, со всех сторон окруженный хаосом.

София знала, как смешно и глупо звучат эти слова. Персонаж, произносящий их, всегда оказывается неправ. Однако она выронила:

— Не может быть…

Судья повертел в руке чимбук, не решаясь тревожить музыкой сон мертвеца. И сказал:

— Знаю загадку, весьма подходящую к случаю. Одна девочка жила с родителями в большом красивом доме. На верхнем этаже была комната без окон, вечно запертая на замок. Ключ имелся только у родителей, а девочке запрещалось открывать эту дверь. Однажды родители уехали, а девочка взяла шпильку, долго ковырялась в замке и сумела отпереть. Открыв дверь, она испытала глубокое потрясение. Вопрос: что увидела девочка?

Тогда слезы выступили на глазах леди Мирей Нэн-Клер.

— Благодарю вас, судья. Даже не представляете, насколько вы правы.

Цена страха-1

Август 1756 г. от Сошествия Праматерей

Уэймар

— Моя молодость и молодость моего отца, и деда проходила совсем иначе, чем ваша. Знаю, что всякий родитель говорит детям такие слова, но наш случай — поистине особенный. Вы должны крепко уяснить разницу. Мой отец родился на корабле. Его отец — ваш прадед — со всею семьей бежал из Холливела, когда тамошний граф решил, что имеет право просто отнять деньги у купцов ради содержания войска. Мой отец — ваш дед — своим умом и упорством нажил огромное состояние и сумел стать самым богатым человеком в Шейланде. Несмотря на это первородные брезговали иметь с ним дело. Ему приходилось за большие деньги нанимать дворян, чтобы те говорили от его имени, — лишь так он мог быть услышан. Графы Шейланд трижды пытались арестовать его состояние, и с помощью хитростей, взяток, шантажа отцу приходилось отстаивать то, что принадлежало ему по праву. Позже он скупил столько графских долговых векселей, что Великий Дом Шейланд по сути стал принадлежать ему. Графам пришлось отдать мне в жены свою дочь и назвать меня наследником — но даже тогда они не сели с нами за один стол. Все бароны и рыцари Шейланда принесли вассальную клятву моему отцу — вашему деду. Однако, чтобы они начали исполнять ее, отцу пришлось заплатить бешеные деньги половине из них и до смерти запугать вторую половину. Он нанимал нортвудский полк, годами держал здесь, в Уэймаре, две тысячи прожорливых медведей — лишь затем, чтобы его собственные вассалы приняли его всерьез. Я хорошо помню те времена. Вас тогда не было на свете. Вы — первые в нашем роду, кому титул достался от рождения. Никто не оспорит ваше дворянское звание и ваше право стоять во главе земли Шейланд. Но вы сильно ошибаетесь, если думаете, что уже вступили в высшее общество. Вы только стоите на пороге, и чтобы вас пустили дальше, ваши башмаки должны быть чисты.

Граф Винсент Шейланд сделал паузу и разровнял щипцами пепел в холодном камине. Оба его сына стояли навытяжку, заложив руки за спину. Виттор не шевелился, Мартин то и дело подергивал плечами, будто продрог.

— Вы восприняли мои слова?

— Да, отец, — за двоих ответил Виттор.

— И ясно поняли их?

— Да, отец.

— Мартин, я хочу услышать твой голос.

— Угу, я все понимаю, да.

— Тогда ответь с учетом этого понимания. Зачем ты убил кошку?

Мартин уставился в камин, избегая отцовского взгляда.

— Ну, я хотел только отрезать хвост… Но когда отрезал, она стала так визжать… Святые боги, кто б мог подумать, что кошка может так громко! Пришлось тогда ее того…

— А зачем ты отрезал ей хвост?

— Отец, во всем виновата эта дура Селина!

— Молодая баронесса Селина Доркастер?

— Ну, да, младшая Доркастер. Она дуреха! И не уважает меня. Я с ней говорил, а она не на меня смотрела, а на чертову кошку. Отвечала только «бе» да «ме», ни одного длинного слова. Я ей говорю: «Что это вам кошка интересней, чем я?» Она говорит: «У кошки есть хвост, а у вас — нет». Тогда я взял кинжал и… Нужно было показать этой дуре!

— Стало быть, ты прирезал кошку без ясной на то причины, еще и напугал дочь моего крупнейшего вассала?

— Отец, причина была! Селина смеялась надо мной!

— Подойди.

Мартин приблизился с крайней неохотой. Его ступни будто даже не оторвались от пола, а проволочились по доскам, как утюги.

— Лорд должен уметь держать себя в руках.

Граф Винсент поднял чугунные каминные щипцы и ухватил сына за промежность. Мартин взвыл от боли, зажал себе рот руками. Его глаза, и прежде выпученные, сейчас выпрыгивали из орбит.

— Лорд должен сам держать себя в руках. Пока ты, Мартин, этого не умеешь, мне приходится держать тебя. Мне это не доставляет удовольствия. Надеюсь, и тебе тоже.

За вдох до того, как сын лишился бы чувств, отец разжал щипцы. Мартин рухнул на пол и скорчился, как младенец в утробе. Отец повернулся к Виттору.

— Теперь хочу услышать твои ответы. Отчего ты не остановил Мартина?

— Меня рядом не было, отец.

— А если бы ты был рядом, что бы сделал?

— Попросил бы Мартина вести себя разумно.

— Попросил бы?

— Приказал бы, отец.

— Если бы он ослушался тебя?

— Я приказал бы Дону и Сэму удержать Мартина.

— Дон сказал бы, что нужно доложить мне. Мартин сказал бы, что докладывать не нужно. Как бы ты поступил?

— Приказал бы Дону немедленно сообщить обо всем вам, отец.

— Почему?

— Потому, что в этом замке от вас не бывает тайн.

Граф Винсент кивнул с едва заметным одобрением. Постучал щипцами о пол возле лица Мартина.

— Поднимись.

Мартин встал не без труда.

— Лорд должен владеть навыками дипломатии. Проверим их. Со дня на день мы ждем гостей. По-твоему, Мартин, кто приедет первым?

— Ну… Ориджины.

— Говори твердо. За новое «ну» получишь по зубам. Кто именно из Ориджинов?

— Герцог Десмонд и лорд Рихард, старший сын.

— Почему они?

— Они в Сайленсе, собирают дань с закатников. А Сайленс — он же ближе к нам, чем все остальные столицы.

— Почему младшего сына, Эрвина, не будет с ними?

— Он худой и вечно болеет, герцог боялся, что помрет в походе.

— А что скажет об этом герцог?

— Что Эрвину исполнилось семь лет, ему пора учиться ответственности. Герцог оставил его беречь Первую Зиму. Хе-хе.

— Знаешь, чем кончится твое «хе-хе» в присутствии Ориджинов?

— Ой… Знаю, да. Очень плохо кончится.

— Как мы будем говорить с Ориджинами?

— Всячески прославлять их и льстить, как только сможем.

— Почему?

— Ну… ой, простите, отец! Потому, что они спасли нас, да?

— Нет! Потому, что скоро все станут их прославлять. Если мы начнем первыми, то окажемся впереди всего света.

— Да, отец.

Граф отложил щипцы, и Мартин вздохнул с таким облегчением, что даже порозовел. Отец обратился к старшему сыну:

— Виттор, кто приедет вторым?

— Владыка Телуриан с наследным принцем Адрианом.

— Будет ли с ними владычица?

— Нет, отец. Она все еще скорбит о смерти дочери, потому не имеет желания праздновать. Она осталась в Фаунтерре.

— Хорошо ли это для нас?

— Полагаю, плохо.

— Почему?

— Император будет в плохом настроении.

— Нет. Ингрид — хоть и янмэянка, но болотница. Она не так спесива, как Телуриан, с ней было бы легче говорить.

— Виноват, отец.

— Кто приедет вместе с императором?

— Герцог Айден Альмера и его брат. Они предоставили свой флот для перевозки имперского двора через Дымную Даль.

— Зачем они это сделали?

— Видимо, как раз затем, чтобы иметь право приехать вместе с владыкой.

— Айден Альмера возьмет жену и детей?

— Нет, отец. Он метит на первого советника владыки и заранее хочет выглядеть членом императорской свиты. Если император оставил жену дома, то и придворные едут без семей.

— Кто прибудет после Телуриана? Мартин, ответь ты.

— Ну… наверное, Нортвуды.

— Почему так поздно? Клык Медведя — ближе, чем Фаунтерра.

— Элиас Нортвуд недавно женился. Теперь забавляется с молодой женкой…

— Так скажет он сам, поскольку гордится, что в свои шестьдесят еще способен с кем-то позабавиться. А какова истинная причина его задержки? Виттор.

— Закатники звали его на свою сторону во время войны — побить нас и поделить Предметы. Элиас с трудом сдержался. Теперь гордится своим невмешательством и хочет подчеркнуть его перед владыкой.

— Почти хорошо. Некие знания у вас есть, в отличие от самообладания. Сколько глав осталось в «Дневниках»?

— Восемь, отец.

— А тебе, Мартин?

— Десять… или пятнадцать. Отец, простите, они же такие огромные!

— К утру дочитаете до конца.

— К утру?!

— А также выпишете по двадцать цитат и заучите наизусть. Чтоб от зубов отлетало. Мартин, покажешь свои цитаты Виттору — он проверит.

— Да, отец.

Когда братья вышли от отца, Мартин принялся молчать. Только сопением он давал Виттору понять, насколько обижен и расстроен. Виттор не замечал молчания брата. Не замечать было выгодно. Пожалеешь Мартина — и он подумает, будто был прав. Проигнорируешь — он убедится, насколько глуп. Какой он дурак, что снова устроил выходку, и не сумел скрыть, и не сочинил путного объяснения, а теперь еще и дуется, показывая тем свою слабость. А если брат ощутит себя дураком, то рано или поздно начнет просить совета.

— Виттор, ну ты скажи… разве я не имел права? Ты-то хоть понимаешь, почему я так сделал?

Виттор понимал, но отвечать не стоило. Скажи: «Понимаю» — и брат обвинит в трусости: раз так, почему не вступился? Нет смысла выглядеть трусливым. Виттор пожал плечами и промолчал.

Они вышли во двор. Там кипело: лейтенант Гарольд муштровал солдат, слуги носились по стенам, развешивая серебристые стяги Ориджина. С каждого полотнища таращились мерзкие черные нетопыри. Виттор не мог понять, кто додумался поместить этакую тварь на знамя.

Вдруг среди серо-черного болота мелькнул яркий лоскут лазури. Над входом в донжон двое слуг развертывали парадный флаг императора, кастелян Барнет командовал ими.

— Сир Барнет, прошу вас на минутку, — позвал Виттор.

— Слушаю, молодой лорд.

— Я полагаю, не мой отец приказал повесить это знамя?

— Никак нет, милорд, это моя инициатива. Мы же встречаем не только Ориджинов, но и владыку. Почетное место должен занимать флаг Короны!

— Когда прибудут Ориджины, сир Барнет?

— Завтра, милорд.

— А владыка?

— Ожидается в четверг.

— Тогда прошу вас: снимите и спрячьте перо и меч. На каждой башне и каждой стене должны болтаться только нетопыри. Если бывают полотенца и простыни с летучими мышами, то закупите их и положите в спальнях. Если нет, то посадите белошвеек, пускай вышьют к завтрашнему вечеру. До четверга мы любим Ориджинов, только Ориджинов и никого кроме Ориджинов. В среду вечером с большой неохотой, следуя традиции, вывесим флаги Империи.

— Хорошо, молодой лорд.

Отойдя на несколько шагов, Виттор обернулся:

— Сир Барнет… простите мою ошибку. Я не имел права так командовать вами. Будьте добры, просто перескажите мои слова отцу. Если он подтвердит, тогда исполняйте.

Еще минуту Мартин хлопал глазами. Конечно, он до сих пор обижался, но уже чувствовал себя дураком. Посопел немного и задал вопрос:

— Виттор, ну как?..

Виттор не понял, что — как. Этого и не требовалось. Неважно, о чем спрашивает собеседник — говорить нужно то, что выгодно тебе.

— Используй то, что знаешь, — сказал Виттор. — Торгуй тем, что имеешь.

Лагерь выглядел устрашающе. Одну его сторону прикрывал Торрей, по трем остальным бугрились валы, у их подножий щетинились частоколы. Заостренные колья торчали не вверх, как забор, а под наклоном вперед, прямо в грудь вражеской коннице. По верху вала расхаживали десятки часовых, стояли связки копий, лежали горки круглых ядер, торчали вбитые в землю щербатые щиты — прикрытия для стрелков. Разрывы в валу — по два с каждой стороны — были загорожены телегами. Наверное, минуты хватит, чтобы откатить их и бросить на врага кавалерию. Но впечатляли не валы и частоколы, а факт: всего этого еще вчера не было. За одну ночь батальон северян врос в землю Шейландов так прочно, что не выдернешь и за месяц.

— Зачем окапываться? — спросил Сэм. — Мы же их друзья.

Доннел ответил:

— Они всегда окапываются. Вопрос дисциплины.

— Не хотел бы воевать с ними, — отметил Сэм.

— М-да, — буркнул Мартин.

— Вы смотрите на них под неверным углом, — весело бросил Виттор и хлестнул коня.

Набирая ходу, поскакал к ближайшему въезду в лагерь. За ним — брат, следом — Доннел и Сэм с графскими вымпелами на поднятых в небо копьях.

— Сыновья графа Винсента с приветствиями к герцогу Десмонду Герде Ленор!

От его крика телега тут же откатилась. Северяне сразу открыли въезд — они, конечно, ждали послов от графа. Но — не сыновей.

— Следуйте за мною, милорды.

Воин в черно-красном плаще сопроводил их вглубь лагеря, к серому шатру, увенчанному флагом. Никакие украшения, элементы роскоши не выделяли этот шатер среди остальных. Он отличался только расположением: в идеально точном геометрическом центре лагеря. Четверо серых плащей дежурили у шатра, один ринулся внутрь с докладом.

Братья спешились, Сэм и Доннел последовали примеру.

Виттор шепнул Мартину:

— Поклонись очень низко, но сразу разогнись и выпучи глаза.

— Зачем?

— Просто пялься на них и молчи. Заговоришь, когда я намекну.

Полог шатра откинулся. Северяне бросили руки на эфесы, когда появился их герцог. Виттор согнулся до земли, чуть не царапнул макушку о камни. Но тут же выпрямился и уставился в лицо Ориджину.

Герцог Десмонд Герда Ленор, сокрушитель закатных орд, триумфатор Золотой Войны, более всего напоминал свой собственный военный лагерь: мрачный, суровый, столь твердо стоящий на земле, что не собьешь и тараном. Но это было общее впечатление, а Виттор всегда уделял больше внимания деталям. На поясе герцога не имелось меча. Встречая рыцарей, он опоясался бы мечом из соображений чести. Стало быть, он не принимал Виттора с Мартином за воинов — и хорошо, в этом вопросе лучше избегать заблуждений. На герцоге были простые холщовые штаны и грубая рубаха; под ухом виднелся остаток щетины и белая пена. Десмонд Ориджин не дал себе труда окончить бритье и переодеться в парадное — какой-нибудь кичливый баран на месте Виттора обиделся бы на это. Виттор выбрал видеть хорошую сторону — это выгоднее.

— Ваша светлость, благодарю за то, что вы не заставили нас ждать у шатра, а вышли немедленно! Нам с братом не терпелось узреть спасителя нашей земли и принести самые искренние благодарности!

Он снова ударил лбом в землю и снова подскочил, как болванчик. Вояки любят молодцеватых дураков. Гораздо больше, чем умных не по годам детей банкира.

— Приветствую, — сухо выронил герцог. — Судари, вы не назвали себя.

— Виттор Кейлин Агна рода Вивиан, лорд Шейланд. Мартин Кейлин Агна того же рода. Всецело к услугам вашей светлости, в вечном пред вами долгу!

— Вы не назвали имен ваших телохранителей, значит, они не благородны. Таким образом, меня встречает делегация всего лишь из двух дворян, среди коих нет ни графа, ни его баронов. Это оскорбительно, судари.

Если б Виттор не предвидел этого, он бы, пожалуй, растерялся. Но ответ был заготовлен наперед:

— Ваша светлость, мы — не встречная делегация! Мой лорд-отец с четырьмя баронами, четырьмя епископами и шестнадцатью рыцарями лучших родов графства направляется сюда. Они прибудут где-то через час, мы с Мартином сбежали от них и вырвались вперед.

— Зачем?

— Воспитание не позволяет нам болтать, когда говорят старшие. В присутствие отца мы должны будем молчать. Но мы бы не простили себе, если б не высказали вам свое почтение!

— Вы нарушили отцовскую волю, — сказал герцог. Мягче, чем все предыдущее.

Перед шатром возник еще один воин.

— Милорд герцог! — отсалютовал он, бросив руку на эфес меча.

Воин был очень юн — младше Мартина. Носил обычный серый плащ, как остальные греи, и так же вытянулся в струнку, как они. Но его лицо — агатовские скулы, надменные губы, стальные серые глаза — не давало возможности ошибиться.

— Желаю вам здравия, лорд Рихард!

Виттор подал ему руку. Рихард — принц Великого Дома, как и Виттор. Чисто формально они равны, и рукопожатие вполне подходит как приветствие. Рихард обязан пожать ладонь Виттора, что бы он там ни думал.

С неловкой улыбкой, будто осознав свою оплошность, Виттор отдернул руку и отвесил поклон. Так в одну секунду он заслужил симпатию младшего Ориджина. Рихард улыбнулся в ответ и глянул на отца:

— Милорд, позвольте сказать.

— Позволяю.

— Лорды Виттор и Мартин, вы обогнали отца и примчались сюда сами, чтобы взглянуть на настоящую армию? Клянусь богами, вам крепко попадет, но дело того стоит!

— Хоть вы и проявили непослушание, — сказал герцог, — однако ваш искренний порыв заслуживает похвалы. Приветствую вас от имени Дома Ориджин. Рад встрече.

Несколько минут Виттор осыпал северян лестью. Перечислил всех Праматерей, кого молит о здоровье Ориджинов. Поскорбел о погибших кайрах — с участием, но без лишнего пафоса. Похвалил оставшихся в Первой Зиме леди Софию (душу сурового края) и леди Иону (жемчужину дивной красоты). Из вежливости упомянул и Эрвина, но не слишком хвалил — это понравилось обоим северянам. Затем умело проявил молодцеватую придурь:

— Просто в голове не укладывается, как вы сумели разбить западные орды таким малым войском, какое я здесь вижу! Сами боги войны не справились бы лучше!

Виттор отлично знал: в этом лагере — лишь треть ориджинской армии. Еще часть стоит в Сайленсе, ожидая выплаты дани, и часть охраняет ложе Дара, не пуская туда никого, даже шейландцев. Герцог указал на ошибку, Виттор хлопнул себя по лбу:

— Так или иначе, эту великую победу вы одержали за ничтожный срок! Ваши мечи и кони быстрее ветра, а ваши воины — крепче булатной стали!

Герцог принимал лесть равнодушно, Рихард наслаждался, хоть не показывал виду. Виттор был доволен: в Рихарда он и метил. Мало надежды расположить к себе герцога, а вот сын более уязвим. Впрочем, на счет старшего Ориджина Виттор тоже имел задумку.

— Ваша светлость, простите что обременяю вас просьбой, но я никогда не видел ложа Дара. Мы с братом испытали огромную радость, узнав о прибытии Дара в наши земли. Но вот беда: ложе сперва захватили закатные дикари, а затем оцепили ваши воины. Конечно, это сделано для безопасности мирных людей, ведь ложе изобилует страшными ловушками. Но прошло несколько месяцев, земля остыла, ваши войска разведали ложе, и мы подумали, нельзя ли…

Виттор подтолкнул брата. Тот немедленно вставил реплику:

— Ну, да, ваша светлость, мы очень сильно мечтаем увидеть Дар!

Герцог нахмурился:

— Вы можете увидеть Предметы, изъятые у закатников. Они хранятся в этом лагере.

— Будет счастьем осмотреть их! Но все-таки мы раньше видели Предметы, а ложе Дара — никогда. Возможно, лорд Рихард сможет нас сопроводить…

Меткое попадание. У Рихарда блеснули глаза — он и сам еще не был в ложе. Герцог помедлил с ответом, и Виттор скрутил пальцы в колечко: хоть бы отказал! Скакать полдня, потом лезть по веревкам в какую-то дыру, где там и сям валяются кости или булькают лужицы лавы — благодарю покорно! А вот отказ принесет двойную пользу.

— Имеются основания… — начал герцог, как тут раздался стук копыт.

Всадник в красно-черном плаще подлетел к Ориджинам, бодро спрыгнул на землю, отвесил быстрый поклон:

— Срочное донесение, милорд.

— Капитан кайр Артур Хайрок, — представил всадника герцог.

— Лорды Виттор и Мартин Шейланд, — ответил поклоном Виттор.

— Прошу простить, милорды, — герцог коротко кивнул им в знак прощания. — Теобарт, покажи лордам Шейланд Священные Предметы.

Бритоголовый грей позвал их за собою. Но едва герцог скрылся в шатре вместе с капитаном, Виттор сказал:

— Теобарт, не нужно Священных Предметов. Мы осмотрим их часом позже, когда приедет наш отец. Сейчас проводите нас из лагеря.

В поле, оставив за спиною ориджинские валы, Мартин спросил:

— Почему ты не захотел посмотреть Предметы?

— Потому, что ты, увидев их, забудешь всю науку.

— Какую науку?..

— Ту, которую сейчас услышишь.

Через полчаса показалась отцовская кавалькада — блестящие всадники под знаменами Шейланда, седые прелаты с серебристыми спиралями на плащах. Братья пристроились к ведущей паре: отцу с бароном Доркастером.

— Что вы узнали? — спросил отец.

Виттор кивнул Мартину, тот отрапортовал:

— Лорд-отец, Ориджины нашли в ложе Дара нечто любопытное. Наверное, особо ценный Предмет.

— Неужели сам герцог сообщил тебе это? Или буйная фантазия удлинила твой язык?

— Ну, к герцогу примчал посыльный — сказал: срочное известие. Он, конечно, при нас говорить не стал. Но герцог представил нам этого типа — капитан Артур Хайрок. Раз сам герцог его рекомендовал, значит, Хайрок — важная птица. Раз он приехал лично, а не грея послал, то новость очень занятная, причем из ложа Дара.

— А может, из Сайленса?

— Ну, нет, вряд ли. До Сайленса три дня пути, а Хайрок был не очень уставший, и плащ на нем — не сильно пыльный.

Отец внимательно глянул на Мартина:

— Умно. За Виттором повторяешь?

— Нет, отец. Мартин и сам пришел к таким же выводам, как я. Мы только сверили наблюдения.

— Ладно, Мартин… По крайней мере, тебе хватило мозгов запомнить. Это уже неплохо. Используй что знаешь, продавай что имеешь.

Виттор улыбнулся тайком. Заслужил гордость отца и благодарность брата, а отдал далеко не все знания. Дурак бы он был — отдавать сразу все.

Герцог очень щепетилен в делах чести — настолько щепетилен, что даже уязвим. Ему выгодно держать ложе под охраной — он и держит, изучает Предметы, выбирает получше, готовит списки для императора. Но он стыдится, что ищет выгоды в священном деле. Это хорошо, на этом можно играть. А Рихард в обиде на отца, что не смог побывать в ложе. Не обижен за серый плащ, за грейскую службу, за то, что живет в другом шатре, — это все, похоже, норма для Первой Зимы. Но в ложе Рихард очень хотел, и его не пустили. Так же, как сегодня — Виттора. Два улова за короткий разговор — прекрасно!

Четыре дня Уэймар принимал, чествовал и разглядывал северян. Герцог поступил мудро, поставив лагерь среди поля. Если бы целый батальон разом вошел в город, стало бы жутковато. Но северяне встали лагерем вне стен, а в Уэймар ходили небольшими группами, без доспехов, без тяжелого оружия — и не вызывали страха, лишь любопытство и восторг.

Северяне всыпали закатникам — уже за это их полюбили уэймарцы. Малевали нетопырей на окнах, вывешивали флажки, распевали баллады про Первую Зиму да про Агату. За кайрами ходили по пятам, при любом случае заводили разговор, бесплатно угощали, лишь бы поболтать и поглазеть. Трактирщики зазывали: «Доблестным воинам Агаты — лучший эль за наш счет!» Окупалось многократно: если кайры располагались в кабаке, туда сразу набивались и мещане. Северяне были при деньгах — взяли трофеи в Сайленсе. Что особенно приятно, торговаться они не умели. Наконец, северяне привезли Священные Предметы. Большинство сокровищ пока оставалось в тени, дожидаясь приезда императора, но два Предмета сразу же выставили в соборе, на радость горожанам. Горожане радовались.

Братья Шейланд созерцали праздник с противоречивыми чувствами. Мартин говорил, глядя на двуцветных:

— Хочу так же…

— Так же — что? Мозолить зад об седло, подставлять грудь под копья, ходить с мрачной мордой? Или чтоб тебе так вот радовались — пару деньков после победы?

— Ну…

Виттор хлопал его по плечу:

— Можно купить мечи, славу, радость мещан, флажки в окнах. Все на свете можно купить, кроме одного.

— Чего?

— Вырастешь — поймешь, братишка.

Тем временем их отец вел нелегкие переговоры с Десмондом Ориджином и его вассалами. Граф Винсент хотел вместо денежной оплаты предложить герцогу несколько Предметов, герцог желал того же самого. Поскольку оба тщательно скрывали свое желание, договориться было сложно.

Первая Зима испытывала финансовые затруднения. Ориджины ввязались в войну именно ради денег — и ради репутации, конечно. Однако увидев сотню прекрасных Священных Предметов, герцог Десмонд возжелал получить хотя бы несколько. Преумножить фамильное достояние, снискать любовь богов, войти в историю Севера — это стоит дороже денег, с точки зрения Ориджина. Но просить несколько Предметов сейчас, когда все Предметы по факту и так в руках северян, — это слишком пахнет шантажом. А шантаж по отношению к союзнику — бесчестная подлость, с точки зрения Ориджина.

Со своей стороны, граф Винсент владел до войны тринадцатью Предметами, и ни один не принес ему выгоды. Он был бы рад отдать несколько бесполезных святых штуковин вместо весьма полезного бочонка золота, но не мог сказать этого в открытую. Герцог должен считать, что граф отдал ему самое дорогое, а не сбагрил ненужный хлам.

Потому несколько дней оба лорда ходили вокруг да около. Граф Винсент без конца нахваливал Священные Предметы, славил богов и их дары, и предлагал Ориджину деньги, называя раз от раза все большую сумму. Герцог Десмонд отвергал золото, утверждая, что пришел воевать только ради славы, а его вассалы тем временем все громче восхищались Предметами. В последний день перед прибытием владыки граф Винсент решился предложить:

— Милорд Ориджин, я не посмел бы сказать этого, чтобы не прогневить богов… Но бессонной ночью Праматерь Вивиан послала мне намек, и лишь поэтому я решаюсь. Славные деяния вашего войска, спасшего от поругания Дар богов, заслуживают большей награды, чем низменное злато. Быть может, я могу предложить несколько Священных…

Он осекся и умело покраснел. Герцог Десмонд немедленно возразил:

— Я не могу принять такой дар, милорд. Праматерь Агата будет возмущена моей дерзостью.

— Ваша светлость, давайте испросим совета у святых отцов!

Они призвали на помощь нескольких епископов и мать-настоятельницу агатовского монастыря. Духовные особы, посовещавшись около часа, сообщили, что в данном случае Праматери не будут против, а боги не разгневаются. Феодалы радостно ударили по рукам. Герцог Десмонд даже позволил себе улыбку и повелел всему войску, кроме вахтенных, отдаться празднованию.

Виттор вовремя оказался рядом и предложил свое общество одному из военачальников герцога — полковнику Блэкберри.

— Вы не знаете лучших мест Уэймара, милорд, а я почту за честь стать вашим провожатым!

Дело было не в Блэкберри, точнее, не столько в нем, сколько в его грее — Рихарде Софии Джессике рода Агаты. Грей, конечно, пошел за господином, а Виттор взял с собой Мартина: «Учись, братишка! Смотри и слушай».

Часа хватило Виттору, чтобы все понять на счет полковника. Тот был славен, многоопытен, самодоволен — и совершенно лишен фантазии вне военной сферы. Все его воинские мечты уже воплотились, а о чем еще можно мечтать, Блэкберри не знал. Потому герцог и доверил ему сына: полковник никогда не предал бы Ориджинов — просто не смог бы придумать, зачем.

Виттор привел его в трактир, где собираются ветераны, и стал расспрашивать о ратных подвигах. Полковник отвечал охотно и довольно громко — говорить тихо он разучился еще в чине лейтенанта. Посетители трактира навострили уши. Полковник заметил это, присмотрелся к публике, признал в ней служивый люд и повелел:

— Сдвиньте столы, воины. Кто желает слушать, присоединяйтесь к нам.

Как любой, кто уверен в своей важности, Блэкберри любил поговорить. Теперь ему хватало слушателей, и он не нуждался ни в братьях Шейланд, ни в Рихарде. Улучив хороший момент (полковник как раз упомянул женщин), Виттор спросил:

— Милорд, скажите кстати, позволено ли греям иметь ммм… сношения с дамами? Я знаю один весьма недурной цветник, быть может, лорду Рихарду будет небезынтересно…

— Да, ступайте, — легко согласился полковник.

Из вежливости Виттор оставил с ним Мартина, а сам увел Рихарда из кабака. На улице Ориджин сразу заявил:

— Не пойду в бордель. Нечего мне там. Когда хочу женщин, я беру дочек графов.

На взгляд Рихарду было лет двенадцать. Вероятно, единственным его плотским опытом была сиська кормилицы.

— Конечно, милорд, — согласился Виттор. — Простите мое глупое предложение.

— Нет, я рад, что вы меня увели. Засыпаю, когда слушаю байки Блэкберри.

— Он — славный полководец, — на всякий случай ввернул Виттор.

— Да конечно, ясное дело, — отмахнулся Рихард. — Идемте в какое-нибудь достойное место.

Виттор прикинул, что может на языке младшего Ориджина зваться «достойным». Вряд ли церковь или собор — Рихард не слишком-то излучал благочестие. Вряд ли другой кабак — маловат он, чтобы ценить выпивку. Точно не театр.

— Могу предложить прогулку по стенам Уэймара, либо старый маяк.

— Старый маяк? — спросил Рихард.

— С него прекрасный вид на озеро. Но маяк изрядно поврежден, мало кто сумеет залезть…

— Туда и пойдем!

По дороге Рихард болтал почти без умолку: о войне, о Первой Зиме, об испытании на кайра, о ковке мечей, о технике боя. Виттор направлял его вопросами и думал: мало. Среди всяких кайров да полковников грею Рихарду редко удается поболтать, сейчас-то он отводит душу, но этого мало для настоящей симпатии. Он должен уехать в Первую Зиму с уверенностью, что Виттор — его друг. Такой, чтобы законы чести, нерушимое слово, рука помощи — и все прочее, во что верят северяне.

Виттор осторожно прощупал почву:

— Полагаю, милорд, вам очень повезло с братом. Говорят, молодой лорд Эрвин весьма умен…

Рихард фыркнул. Тут же спохватился:

— Эрвин — агатовец. Не бывает глупых внуков Агаты.

— Милорд, вы сказали: агатовец, но не сказали: Ориджин. Что-то помешало вам назвать Эрвина гордым именем вашей семьи?

— Слава моей семьи выкована легендарными воинами! — отчеканил Рихард.

Виттор помолчал, изобразил недоумение. Сработало — Рихард вновь заговорил. Он был из тех, кому важно сказать, а не услышать.

— Я завидую вам, лорд Виттор. Ваш брат Мартин ведет себя весьма достойно. Когда вы рядом, он молчит и слушает вас. Таким и должен быть младший брат!

— Свое место в мире прими с достоинством, — мудро заметил Виттор.

— Вот именно! Эрвин даже этого не умеет, не говоря уж про остальное! Он, вроде, хочет стать священником. Буду рад, если отец пошлет его в монастырь. Там его научат… всему.

Вскоре они пришли к маяку. В покинутой башне обитали коты и вороны; винтовая лестница обветшала, больше половины ступеней провалились. Нужно было становиться на обломки кирпичей, торчащих из стен, и это в густых сумерках, да под крики ворон. Рихард взлетел наверх за минуту. Виттор затратил минут пять, но все же взобрался, бледный и потный.

— Вы боитесь, милорд! — отметил Рихард. С издевкой, но и с удовольствием: радовался своему превосходству.

— Побаиваюсь… — признал Виттор. И тут же кольнул в ответ: — А вам не страшно было на войне?

— Мы — Ориджины, милорд! Не родился тот враг, кто победит нас!

— Но вы служите в войске года два, верно? Значит, шаван, который служит двадцать лет, имеет вдесятеро больше опыта. Думаете, он не сумеет вас прикончить в поединке?

Рихард аж потемнел лицом.

— Лорд Виттор, я не из тех, кто дрожит перед врагом, каким бы грозным он ни был! Хотите увидеть трусливого северянина — езжайте в Первую Зиму, поговорите с моей пятилетней сестренкой, но даже она покажет больше храбрости, чем вы сегодня!

Виттор сделал словами то, что Рихард умел только мечом: спровоцировал атаку, ушел из-под удара и обратил инерцию врага против него самого.

— Лорд Рихард, ваша ярость показывает, что вы совсем меня не поняли. Я ожидал большей проницательности со стороны внука Агаты. Позвольте пояснить. Через несколько лет, надев плащ кайра, вы станете, вероятно, лучшим воином Севера.

— Абсолютно точно! Ну… вторым после отца.

— Неужели вам не страшно погибнуть до того?

Рихард призадумался. Даже слегка повзрослел, сбросил свою петушиную браваду.

— Умереть, не достигнув славы… Я согласен с вами, это самое страшное. Только этого и стоит бояться. Но…

В паузе между «но» и продолжением Виттор полностью разглядел нутро мальчишки. Серый плащ, простой шатер, служба на побегушках у Блэкберри, «так точно, милорд», «никак нет, милорд» — Рихард наслаждается всем этим. Его забавляет, сколь великий герой будущего скрывается под столь неказистой личиной. Возможно, он уже слышит в уме восторженные слова потомков: «Легендарный Рихард начинал службу обычным греем! Он не знал никаких поблажек, сам прошел весь путь от низов до вершин!» Но всего этого не случится, если Рихарда убьют сейчас. Ни кровь, ни боль, ни смерть как таковая, но безвестие — вот ужас. Труп в сером плаще — всего лишь труп в сером плаще.

— Но… я верю, что Светлая Агата защитит меня и приведет к славе. Я избран ею! Можете не верить, если не хотите, но она уже дала один знак. Отправляясь на войну, я сказал отцу: «Мы вернемся со Священными Предметами». Отец ответил: «Бесчестно мечтать об этом. Боги послали Предметы тем, кому хотели. Молись только о победе, и ни о чем ином». Но я молился о Предметах — и что же? Сегодня ваш отец даровал их моей семье!

Тогда Виттор рискнул сделать еще шаг.

— Милорд, вы знаете, что нашли ваши люди в ложе Дара?

— Люди отца, — отрубил Рихард.

— Мой отец не имеет от меня секретов.

Удар вышел слишком болезненным, Ориджин отвернулся, чтоб скрыть выражение лица. Виттор смягчил:

— Правда, если отец недоволен мной и Мартином, он лупит нас кочергой или каминными щипцами. Это больно и унизительно… Но секретов у него от нас нет. Он говорит: сын должен знать отцовское дело.

— Я знаю военное дело не хуже любого кайра! Но в Даре что-то особенное… Когда я спросил, отец превратился в грозовую тучу. «Да спасут тебя боги, если сунешь в это нос!»

— Простите, что досадил вам своим любопытством.

Рихард помедлил, мотнул головой:

— Нет, причем тут вы… Отец не верит, что я уже взрослый. Вот что мне досадило.

— Если я могу помочь…

Мальчишка сверкнул глазами:

— Можете! У вашего отца нет от вас секретов? А он рано или поздно войдет в ложе Дара — это же его земля! Когда он расскажет вам, пообещайте, что скажете и мне.

Виттор протянул ему руку. Рихард пожал. Мальчишка или нет, а косточки в ладони чуть не хрустнули.

— Вы — достойный человек, лорд Шейланд. У нас говорят: банкиры, купцы… Однако я чувствую, что могу вам доверять.

А я хорош, — подумал Виттор, — быстро справился, успею домой к ужину.

— Услышать такое от Ориджина — высочайшая честь. Надеюсь оправдать ее.

Рихард кивнул с весьма напыщенной миной и, поскольку не знал, что еще сказать, картинно устремил взор в водную даль.

— Милорд, взгляните: там огни!

— Флот Короны, — сказал Виттор. — Император прибыл.

Глядя на цепочку светлячков, проступающую на горизонте, он ощутил внезапное уважение. Имперский флот придет в гавань глубокой ночью. Мещане не соберутся в порту, не обсудят, умело ли лавируют суда владыки, не услышат ругань матросов, отдающих швартовы, не захохочут, когда кто-то из солдат плюхнется в воду (а такое случается, если тысяча человек разом сходит с кораблей). Жители Уэймара увидят с рассветом уже построенную на берегу шеренгу искровой пехоты в блеске доспехов и сиянии очей. Владыка рассчитал не только день, но и час своего появления.

Достойный игрок.

Много хорошего можно увидеть в Мартине — легко, без напряжения глаз. Он веселый, умеет и хохотать, и шутить. Не заносчивый, общается запросто и с солдатами, и с егерями, быстро находит друзей. Не совсем глуп — по крайней мере, помнит все, что надо помнить. Скромен, принимает себя вторым после Виттора, не соревнуется. Любит старшего брата и даже отца. С ним только одна беда: на Мартина находит.

Несклонный к иллюзиям любого толка, граф Винсент все-таки питал одну касательно младшего сына. Граф полагал, что Мартину не хватает дисциплины, и, привив ее в достаточном количестве, можно отучить сына от выходок. Виттор же в данном вопросе видел правду ясней отца. Ни дисциплина, ни воспитание не помогут. В душе младшего брата есть некий сосуд, который наполняется с течением времени и периодически плещет через край. Срок точно неизвестен — иногда неделя, иногда месяц — но если он пришел, то Мартина никак не удержать. Выходки бывают самые разные: выкинуть крысу из окна под ноги дамам, помочиться в похлебку для слуг, обмазать дверные ручки дегтем, среди ночи завопить на стене: «Тревога, шаваны идут!» Иногда Мартин делал невинное и смешное: как-то на стене под портретом древнего пафосного графа на уровне пояса пририсовал эпических размеров орган. Даже отец улыбнулся (но все равно наказал). Иногда оборачивалось убытком: Мартин с дружками выкатил бочку смолы и толкнул из ворот. Она покатилась вниз по Замковому спуску, с разгону пробила забор гостиницы и повредила стену. Бывало и вовсе не смешно — например, когда Мартин приказал Сэму вытащить из камеры какого-нибудь узника и сосчитать ему все ребра. Тюремщик, конечно, высказал протест — тогда Сэм по приказу Мартина избил самого тюремщика, а потом запер вместе с узником. Благо, узник попался хилый, а тюремщик — не самый мерзкий.

В какой день найдет на Мартина — этого никто не знал, даже он. Действовал всегда по вдохновению, по зову души. На вдохновение как-то влияли важные персоны: находило чаще, когда в замке гостил некто видный (тот же Доркастер, например). Была связь и с женщинами: при матери случалось реже. Зачем Мартин делал все это? Иногда он отвечал только: «Ну…» или «Просто…» Но чаще давал объяснение — дурацкое, как в случае с кошкой. Похоже, отца больше прочего злила именно глупость доводов: не мог он принять, что сыну не хватает мозгов на толковую ложь.

Так или иначе, наказание опустошало емкость с проделками внутри Мартина, и требовалось порядка двух недель, чтобы она заполнилась вновь. Прошло всего шесть дней после убийства кошки. Согласно расчетам, в дни визита императора Мартин не должен ничего учудить.

Пешие гвардейцы стояли шеренгой вдоль всей набережной — от Малого спуска до Озерной площади. Багровели мундиры, золотились гербы, сверкали наконечники копий. Перед шеренгой разъезжали взад и вперед рыцари в сверкающих доспехах, роскошные плащи трепыхались на ветру, как знамена. Грозная поступь боевых коней отпугивала толпу, мещане теснились на дистанции, между ними и имперским воинством образовался коридор.

— Владыка едет!

В коридор въехали парами шестнадцать лазурных гвардейцев. Кони шли парадным шагом, высоко поднимая ноги, подковы отбивали торжественную дробь. Затрубили фанфары, их надменные звуки сплелись с боем копыт. Четверка пеших знаменосцев прошагала по набережной, сжимая в руках огромные древка в два человеческих роста, на концах которых лоснились лазурью и багрянцем длинные, как змеи, вымпелы. За знаменосцами показалась пара всадников.

— Император! Владыка едет!..

Рыцари оцепления натянули поводья, кони приросли к земле. Яростно лязгнула сталь — мечи вылетели из ножен, взметнулись к небу в салюте. Пехотинцы подняли копья — и по команде офицера грянули древками о мостовую. Толпа затихла, оглушенная. Сопровождаемый песней фанфар и звоном подков, по набережной проехал император.

Владыка был сед, но отнюдь не стар. Безупречная осанка, широкие плечи, каменный подбородок выдавали силу и характера, и тела. Он держался в седле, как влитой, левой рукой придерживая поводья, а правой — эфес шпаги. На владыке был строгий генеральский мундир со стоячим воротом, лишь небольшие вензеля украшали грудь и манжеты. Две черты отличали его от простого полководца: диадема на седой голове и выражение глаз. Неважно, видел ли ты портреты владыки, слышал ли вопли: «Едет, едет!..», понял ли символику гербов. Довольно было поймать взгляд этого всадника, чтобы убедиться, кто перед тобой.

Плечом к плечу с императором ехал принц Адриан. Цвета Династии — кровь и лазурь. Телуриан был в синем, наследный принц — в алом. Кровавый мундир и плащ, черные волосы и глаза, белые зубы, чуть оскаленные в усмешке. Адриан родился наследником короны, с умом и талантом Праматери Янмэй. Боги решили, что этого мало, и сделали его еще и роковым красавцем.

Не завидуй, — сказал себе Виттор. Не завидуй, он будет твой. Как и Рихард. Может, чуть медленнее.

За царственной парой следовали советники и военачальники, за ними — братья Альмера со своею свитой, и епископы Праотцовской ветви. Виттор не старался сейчас разглядеть их всех — будет еще время.

На противоположном конце набережной сошла на берег святая архиматерь Эллина с пятнадцатью священницами Праматеринского капитула и тридцатью двумя монашками. Все они носили парадные сутаны с символами своих Праматерей: крылья Мириам, рука Янмэй, колос Софьи, перо Агаты… Священницы шли пешком, совершенно беззвучно, напоминая отряд бесплотных теней. Их заметили не сразу — все взгляды отвлек блистательный владыка, — но, заметив, уже не отводили глаз. Эллина двинулась навстречу императорской процессии. Лазурные гвардейцы расступились перед нею, владыка и принц спешились, в поклоне поцеловали руку архиматери. Затем развернулись и вступили на Озерную площадь двумя колоннами: Телуриан вел за собой свою свиту, Эллина — свою.

Здесь, на площади, ждали Шейланды со всеми вассалами и местные епископы, и герцог Ориджин с офицерами кайров. Граф Винсент и сыновья первыми преклонили колено перед владыкой.

— Желаю вам здравия, граф, — сказал император, и отец изрек в ответ пространное приветствие. Виттору особенно понравилось: «Мы рады встретить вас на благословенной земле Шейланд». Благословенная земля. Мы — вас.

Затем отдали дань уважения архиматери. «Целуйте перстень, а не руку! — учил отец. — Мартин, вбей себе в лоб: только перстень!» Когда Мартин наклонился, у Виттора мелькнуло: сейчас он высунет язык и лизнет ладонь Эллины. Но нет, Мартин был молодцом.

Следом за Шейландами герцог Ориджин поклонился императору и Эллине. Рихард не удостоился такой чести: он был всего лишь грей.

Затем случилось нечто странное. Нежданно и приятно было видеть: кто-то учудил, и этот кто-то — не твой брат. Великий герцог Десмонд Ориджин вернулся от Эллины к императору и спросил:

— Ваше величество, я хочу почтить уважением приарха ветви Праотцов, но, к сожалению, не вижу его преосвященства.

Дикое нарушение этикета! Виттор еще не бывал при дворе, но выучил порядки назубок. Во время торжественной части нельзя задавать вопросы владыке. Что бы ни сделал император, как бы ни выглядел, кого бы ни привел в качестве свиты — воспринимай как должное и ни о чем не спрашивай. А такой вопрос, как задал герцог, — еще и плевок в сторону Эллины. Поцеловать руку архиматери — великая благость, один человек из тысяч удостаивается такой чести. Как можно сразу после этого заявить: мне мало, еще бы приарха!..

Телуриан выдержал паузу.

— Герцог, я отвечу лишь в знак уважения к вашей победе. Приарх Рамир-Аслан тяжело болен и не нашел в себе сил для дальней дороги. Делегацию Праотцовской ветви возглавляет епископ Галлард Альмера.

Телуриан повел глазами в сторону епископа, словно отослал герцога взглядом. Ориджин, однако, не пошевелился.

— Ваше величество, я давно знаком с приархом Рамир-Асланом и питаю глубокое уважение к его мудрости. Мне очень жаль, что он не смог приехать.

— Нам жаль, что вам жаль, герцог, — с тенью усмешки вставил принц Адриан.

Ориджин помедлил, будто хотел продолжить, но осекся под взглядом владыки. Поклонился, щелкнул пальцами по рукояти меча:

— Служу вашему величеству.

Больше не было происшествий. Отец, согласно ритуалу, предложил владыке либо расположиться на отдых, либо сперва посетить собор ради праздничной молитвы. Владыка не проявил ни тени усталости и выбрал собор. Для архиматери со свитой подали кареты, император с гвардейцами и Шейланды с Ориджинами поехали верхом.

Два Священных Предмета из нового Дара уже ожидали на алтаре. Всего только два — большее число обесценивает каждый отдельный. Первой подошла к ним архиматерь Эллина и прочла по молитве, обращаясь к каждому. Вторым должен был идти приарх Церкви Праотцов, его замещал епископ Альмера. Твердо прошагал к алтарю, вскинул руки, произнес молитвы. Его голос звучал громче, чем у матери Эллины. Третьим шел правитель благословенной земли — отец. Виттор и Мартин сопровождали его. Предметы были очень красивы. Один состоял из двух тонких колец и казался Виттору воплощением гениальности. Лучшая идея — изящна, как кольцо, лучшая мысль — проста и прозрачна. Второй Предмет — стержень, покрытый каплями металла, — таил в себе некую угрозу. Непохожий на оружие, он лишь отдаленно, какой-то строгостью черт, намекал на опасность. Это тоже нравилось Виттору: лучшее оружие — то, которое скрыто.

За Шейландами к алтарю подошли император и принц, за ними — Ориджин. Шейланды уже отошли в боковой неф, где ждали их телохранители Сэм и Доннел. Владыка же задержался в паре шагов от алтаря, провожая Предметы взглядом и, возможно (Виттору так бы хотелось), тоже думая о ценности скрытых орудий. Ориджин нагнал владыку, они оказались наедине, в десятках шагов от соседей. Виттор ткнул Доннела в бок и кивнул в сторону владыки.

Некогда отец позволил сыновьям выбрать себе телохранителей из числа лучших воинов гарнизона. Мартин взял Сэма — рослого драчливого силача. Виттор выбрал парня, обладающего более редким и ценным талантом. Отцу Доннела стрела пробила голосовые связки. Сынишка с малых лет научился слышать шепот, а позже — и вовсе читать по губам.

Уже на улице, свернув, на всякий случай, за угол, Виттор спросил телохранителя:

— Что скажешь?

— Ориджин попросил владыку отложить праздник у ложа Дара.

— Какими в точности словами?

— Ваше величество, я хочу посвятить вас в одно известие. Не могу до конца понять его важность и значение, но считаю… не расслышал… в секрете. Прошу вас посетить… снова не поймал, простите, милорд… со мной вдвоем. А до тех пор отложить праздник у ложа.

— Что ответил император?

— Герцог, это недопустимо. Я мог бы посетить Дар вдвоем с Шейландом, но не с вами. Вам достанет ума понять причину. А Ориджин сказал: Шейланд не посвящен в секрет, лишь я и несколько вассалов. Чувствую, что… простите, милорд, он стоял боком, было сложно… опасность. Прошу отложить праздник. Тогда владыка сказал: изложите суть известия.

— А Ориджин?

— Ничего, милорд. К ним приблизился Айден Альмера, который как раз отошел от алтаря. Ориджин не стал при нем.

— То есть, герцог… не ответил императору?!

— Похоже, нет. Я слушал, как мог, милорд. Иногда мешало эхо или стук шагов, иногда Ориджин отворачивался. Но я почти уверен, что при Альмере он ничего не сказал.

Виттор хлопнул воина по плечу:

— Спасибо, Дональд.

Телохранителя звали Дональд, на самом-то деле. Подражая отцу, он говорил настолько тихо, что при приеме на службу вербовщик не расслышал имени и записал в реестре: Доннел. Когда выяснилось, смеялся весь гарнизон. Больше никто уже не звал Дональда правильным именем — только старший сын графа.

— Благодарю, милорд, — довольно оскалился телохранитель. — Я еще услышал другое, возможно, вам будет интересно. Архиматерь Эллина обсудила с епископом, как назвать эти два Предмета. Круглый назвали Светлой Сферой, а тот, с блестящими каплями, — Роса Счастья.

Четыре дня владыка гостил в Уэймарском замке. Виттор делал, что мог. Приходилось трудно.

Императора постоянно сопровождала его свита. Всякий, кто пытался приблизиться, попадал в окружение офицеров, секретарей, гвардейцев, и оказывался в положении просителя на высочайшей аудиенции. Лорды, коих Виттор знал прежде, — отец и его бароны, граф Нортвуд с вассалами, полковники Ориджина — носили формальные маски, но тяготились ими, были рады при случае поговорить напрямик, без прикрас. Владыка Телуриан не показывал такого желания. Корона, власть, придворный этикет обременяли его не больше, чем собственная кожа. Виттор ни разу не угадал мысли владыки и не смог сказать ему ни одного неформального слова. Отцу Виттора, да и самому Виттору, Телуриан высказал много похвал: их благочестие достойно стать примером, их правление освящено Даром богов, их дипломатический талант снискал могучих союзников и с удивительной быстротой погасил пламя войны, действия Шейландов безупречны и с политической, и с сакральной точки зрения. Все звучало искренне и чертовски лестно. Виттор скисал. Он был умен не по годам и мог понять: ни одна истинная мысль владыки не сорвалась с языка.

Виттор особенно сетовал на контраст между своим положением и теми почестями, что без конца сыпались на Ориджинов. Шейландам боги послали Дар; Шейланды неделями боролись с лесным пожаром, разлетевшимся от ложа; Шейланды приняли на себя первый удар закатников. Но Шейландов чествовали формально, северян — от всей души. Герцог и его прим-вассалы трапезничали за столом владыки, принимали похвалы и подарки, щеголяли имперскими орденами и наградным искровым оружием. Владыка и принц не скупились на цитаты из агатовских «Мгновений», вспоминали северные легенды, поднимали кубки за Первую Зиму и всех ее героев. Герцога Десмонда невозможно было встретить одного — помимо собственных адъютантов, его постоянно сопровождала стая почитателей из императорской свиты. Похоже, лишнее внимание даже утомляло его, хмурое лицо герцога становилось еще мрачнее. А вот его полководцы — Блэкберри, Лиллидей, Стэтхем — без смущения наслаждались почестями. Блэкберри даже позволил себе рассказать императору несколько военных басен — и владыка внимательно выслушал!

Братьев Альмера, как и Виттора, не радовало такое положение дел. Галлард Альмера, на правах представителя Церкви, всегда имел доступ к императору, но получал не больше внимания, чем требовалось по этикету. Айден Альмера, вознесшийся при Шутовском заговоре, всегда сопровождал владыку, активно участвовал в беседах, вставлял свои комментарии — как правило, разумные. Но каменел лицом, слыша из уст Телуриана: «Первая Зима — страж порядка и закона, Дом Ориджин — безупречный меч Империи». Не стражи, не мечи, не Первая Зима и Алеридан — только Первая Зима.

Впрочем, положение Шейландов было несравненно ниже. Дом Альмера проигрывал Ориджинам, но Шейландов вовсе не допустили к игре. Виттор попытался наладить контакт с Айденом Альмера, использовав как мостик общую зависть к северянам, — и потерпел полный провал. Несмотря на зависть, герцог Айден охотно общался с Десмондом, а вот Шейланду он уделил меньше внимания, чем стулу под своей задницей.

Виттору лишь раз повезло с принцем Адрианом. Виттор весьма удачно решил полюбоваться видом из окна, когда Адриан любовался из соседнего. От радости он забыл, может ли по этикету заговорить первым. К счастью, пока обдумывал это, Адриан задал вопрос:

— Милорд, не знаете ли, сколько искровых машин в Уэймаре?

Виттор не знал, но ответил мгновенно:

— Четыре, ваше высочество. — Для убедительности уточнил: — Одна в замке, три в городе.

— Весь замок питает всего одна машина?! Какова же ее мощность?

— Вполне достаточная для питания всего замка. Мы вовсе не ощущаем дефицита.

— Работает от ветряков?

— Именно так, ваше высочество.

— А как сохраняете энергию на случай штиля?

По случаю, это Виттор знал:

— Закачиваем воду на башни. Стекая, она вращает лопасти.

Адриан кивнул, красивое лицо стало рассеянным, будто принц решил нырнуть в свои мысли. Э, нет уж!

— Ваше высочество, вы рассматриваете возможность оснащения искрой отдаленных крепостей?

— Надеюсь, что крепости как таковые уйдут в прошлое. Людьми должны управлять более действенные силы, чем страх перед мечами.

— Сила денег?

Адриан одарил Виттора оценивающим взглядом.

— Ваши слова можно принять и как редкую банальность, и как образец прозорливости.

Виттор позволил себе улыбнуться:

— А ваши — как вилку, где каждый из двух возможных ответов выставит меня дураком.

— Ничего не остается, как придумать третий.

— Мой отец говорит о силе денег: можно купить почти все — мечи, славу, земли, искровые машины. Только одно купить нельзя.

Адриану потребовалась секунда на разгадку. В его глазах блеснули искры.

— Мне близок образ мысли вашего лорда-отца. Полагаю, он в достатке обладает тем, что купить невозможно.

То был прекрасный момент. Виттор сумел заинтересовать принца, и следовало развить успех. И путь для этого имелся: вопросы об искровых машинах показали интерес Адриана к прогрессу, разговор о новинках даст ключ к его сердцу. Виттор мало знал об искре, но имел на примете новшество финансового мира — бумажные ассигнации. Отец часто говорил, насколько полезны они и для казны, и для торгового дела. Виттор уже раскрыл рот, когда к нему подлетел Мартин:

— Брат, тут кое-что того, произошло. Вот скажи, что это значит? Она так посмотрела…

Кажется, он не заметил Адриана.

Виттор развернул его лицом к принцу и шлепнул по затылку, чтобы Мартин поклонился.

— Ваше высочество, простите моего брата! Он слишком взбудоражен Даром и высокими гостями, потому забывает о манерах.

Принц улыбнулся:

— О, не волнуйтесь, я понимаю: семейные дела требуют срочного решения.

— Семейные дела подождут, ваше высочество! Мы не окончили беседу!

С досады Виттор ляпнул глупость — и окончательно все испортил. Нельзя говорить императору, окончена беседа или нет. Владыка сам решает, когда начаться разговору и когда завершиться. Виттор покраснел:

— Простите, ваше высочество…

— Не стоит извинений, — легкой прохладцей в голосе Адриан показал, что очень даже стоит. — Помогите брату, лорд Виттор. Не смею вас задерживать.

Виттор грубо оттащил Мартина в сторону, кипя и бурля от злости.

— Тебя убить мало! Колесовать, четвертовать и повесить! Ты все мне испортил!

— Ну, извини… Я того, не хотел…

— Что могло случиться такого, чтобы отвлечь меня от принца? Отец умер? Мать вернулась?!

— Не… Виттор, я того… наверное, погорячился. Забудь, ничего такого особенного…

— Говори уже!

— Ну… знаешь этих монашек, которые с архиматерью… там есть одна…

По словам Мартина, случилось вот что. Святая архиматерь Эллина привезла с собою пятнадцать матерей верховного капитула и три десятка монахинь, избранных за свое благочестие и достойных созерцания чуда божественного Дара. А кроме них пожилую архиматерь сопровождала дюжина служанок. Миряне не имеют права бывать в личных покоях Эллины, тем более — прикасаться к ее телу, потому вся прислуга состояла из монашек низких рангов: послушниц и младших сестер. Одна из них взволновала Мартина теми округлостями, что проступали под рясой.

Он не знал, как ее зовут, и поначалу даже иногда путал с другими служанками Эллины — они ведь все одинаково одеты, а на головах платочки, волос не видать. Но Мартин стал присматриваться к служанкам и заметил, что они чередуются посменно, и кто не занят возле Эллины — те могут гулять по замку. Он выследил, когда та самая выбирается на прогулку, и стал ходить за нею. В прямом смысле слова — по пятам. Заговорить он не решался. Послушница была молчалива, вот Мартин и думал, что на ней какой-нибудь обет молчания. Он просто ходил за ней следом, куда она — туда и он. Ну, и смотрел все время, конечно. А за Мартином, как правило, следовал еще и телохранитель Сэм.

…На данном этапе рассказа Виттор уже проклинал последними словами и Мартина, и себя. Мартина — за тот идов хаос, который заменяет ему мозги; себя — за то, что не заметил вовремя и не пресек все это. Но худшее было еще впереди.

Этим вечером архиматерь Эллина вышла к молитве в сопровождении всей свиты. Послушницы стояли в конце, в виду своей незначительности. Мартин тоже зашел в часовню — ну, как бы, помолиться. Пристроился за спиной той самой, стал глядеть. И пока глядел, пришла мыслишка: а вдруг у нее под рясой нет исподнего! Вряд ли это так, но даже маленький шанс не давал покоя. Сильно захотелось проверить, просто невмоготу, а способ проверки имелся лишь один. Словом, Мартин схватил ее за зад. Хорошенько так схватил, всей раскрытой ладонью, и немного пощупал — ну, чтобы понять, есть ли там еще один слой ткани. Послушница, конечно, обернулась. Он щупал, а она не кричала, не давала оплеухи, не «сударь, что вы делаете!» — только смотрела вот этак. Тут Мартин понял, что под рясой есть еще слой, а то и два. Внезапно нахлынул стыд, Мартин отвернулся и сбежал. Но ее взгляд до сих пор преследовал его. Что это значило? Брат, скажи, ну!

Виттор схватился за голову.

— Какого черта, Мартин! Почему на тебя нашло так быстро?! Чуть больше недели от той идовой кошки!

Мартин обиделся — как всегда, когда слышал слово «нашло».

— Ничего не нашло, зачем ты так говоришь! Просто понравилась она мне! Тебе тоже иногда девки нравятся! А если понравилась — что тогда? Ну, я вот… Чего плохого-то?

Виттор напомнил себе: на Мартина нельзя злиться, Мартин не виноват. Боги не додали ему ума. Мать звала его крысиным выродком, а потом и вовсе бросила. Мозги Мартина встали набекрень — но разве он хотел этого?

— Пойми, брат, — Виттор вздохнул, набираясь терпения, — у послушниц архиматери от нее нет секретов. Эллина узнает, что младший лорд Шейланд пристает к монашке. И ладно бы к аббатиссе или приорессе — так нет, к мелкой ничтожной служаночке, которая даже стоит в последнем ряду. Что будут о нас думать после этого? Ничего хорошего, можешь мне поверить!

— У нее упругая попка… — сказал Мартин.

— А у кошки тоже?

— Причем здесь?..

Терпение кончилось.

— Мартин, ты кретин. Иди к отцу, расскажи ему все. Пусть решает, что с тобой делать.

Брат побелел от страха.

— Нет, пожалуйста, не надо к отцу! Не говори ему! Неужели ты не понимаешь, почему я?..

Виттор отвернулся, не желая слушать, но Мартин продолжил:

— Ну, ты все говоришь: лорд то, лорд се. Отец тоже. Раз я лорд, то можно мне… ну, хоть что-нибудь? Зачем быть лордом, если нельзя ничего? Может, я и кошку прикончил, чтобы показать, ну… я лорд, я могу всякое. Но нет! Этот Рихард уже и людей кончал, а мне даже кошку нельзя!

Виттор долго молчал, размышляя. И правильно, и выгодно было рассказать отцу. Отец оценит послушность Виттора, а Мартин получит наказание и хоть недельку проведет спокойно. Но что-то зацепило в словах брата, отозвалось… Вспомнились глаза, какими смотрели на Виттора император и принц. Если я лорд, то почему нельзя ничего…

— Ладно, иди. Я не скажу отцу.

— Спасибо, брат! Спасибо тебе большущее!

Виттор даже не представлял, во что выльется этот редкий случай, когда он забыл о выгоде.

— Садись, сын.

— Благодарю, отец.

Виттор постарался выделить голосом, что благодарит отнюдь не за кресло. Отец кивнул, поняв подтекст.

— Да, я позвал только тебя. Дырявый котелок Мартина не сварит того, о чем пойдет беседа. Каким ты видишь рисунок отношений при дворе?

Виттор был готов к вопросу.

— Корона получает треть Предметов из Дара. Защитив Дар, Ориджин защитил интересы Династии. Владыка награждает его за это, а остальным дает урок: мол, помни, кому ты служишь, и служи хорошо. Айден Альмера бесится, поскольку его затмили. А нас принимают за общим столом — и это уже неплохо.

— Позиция Церквей?

— Приарх болен, Галлард Альмера метит на его место, потому лезет из кожи, показывая благочестие. Если ему что-то не нравится, он терпит и молчит. А архиматерь Эллина чувствует полную уверенность. Ее положение настолько прочно, что она не утомляет себя мирскими играми.

— Я бы сказал, именно потому и прочно, что она не заигрывает с Короной и Домами. Эллина сама по себе, ни в чем не нуждается — потому ее нечем взять. Но речь не о ней. Тщательней разбери треугольник: император, Айден Альмера, Десмонд Ориджин.

Виттор озадачился. Казалось, главное об этом треугольнике он уже сказал.

— Отец, я уже докладывал вам, что герцог Десмонд нашел в Даре нечто любопытное и пытался тайно показать это императору. Владыка велел ему говорить в присутствие Айдена Альмера, Десмонд отказался. Тем самым он проявил дерзость, но владыка спустил. Это лишь подтверждает картину, описанную выше: Десмонд в фаворе, Айден теряет…

Уже по лицу графа Виттор понял, что ошибся, и прикусил язык.

— То, что ты говоришь, было бы недурно для Мартина. А твой разум способен на большее. Скажи-ка, когда, по-твоему, Ориджин раскрыл владыке свою тайну?

— Разве это важно?.. Мало ли когда, они общаются каждый день.

— Две подряд, — хмуро отметил отец.

Виттор покраснел:

— Простите, милорд. В чем я неправ?..

— Сам подумай.

Он задумался. Когда Ориджин раскрыл тайну? Да когда угодно… Нет, неверно. Ориджин все время в центре внимания, он не мог поговорить с Телурианом наедине. Мог передать записку — но тогда владыка бы отреагировал. Например, послал бы своего офицера в ложе Дара — а этого не было. Значит…

— Отец, выходит… Ориджин так ничего и не сказал Телуриану?!

— Исправляешься. А почему не сказал?

— Он… не имел такой возможности. Владыка ее не предоставил. Но это очень странно! Почему император отказался узнать секрет?

— Используй, что знаешь, продавай, что имеешь. — Граф Винсент усмехнулся, произнося любимую поговорку. — Мы видим редкий случай, когда Десмонд Ориджин попытался продать что-либо кроме мечей. Он сделал это очень неумело и получил оплеуху. Результат был бы иным, если б Десмонд сразу предложил секрет владыке. Но ты помнишь, как он заявил при встрече: «Хочу увидеть приарха Рамира!» Читай между строк: «Приарх точно купит мою тайну, ему бы я ее продал в первую очередь. Раз нет приарха, тогда, владыка, уступлю и тебе, если заплатишь как следует».

— Отец, он не просил оплаты. Только хотел отложить праздник и посетить ложе вдвоем с императором.

— Сегодня ты — кромешный дурак. Это и есть оплата! Сам представь, осел: праздник Дара отложен, три Великих Дома — Альмера, Нортвуды и мы — сидят и ждут, пока владыка на пару с Ориджином осмотрит ложе! Если б Десмонд держал свечку, пока Телуриан имеет свою болотницу, — и то было бы менее интимно! Ориджин хотел абсолютную, уникальную привилегию, но Телуриан отбрил его, да так изящно, что все вокруг приняли это за почесть.

— Милорд, простите мою глупость, я приложу все усилия, чтобы исправиться. Только позвольте спросить.

— Позволю, если вопрос не будет ослиным.

— Умно ли со стороны владыки отказываться узнать тайну? Используй то, что знаешь… Разве нет?

Граф Винсент помолчал немного.

— Руку на стол.

Виттор побледнел бы, не будь он от рождения бел, как снег. Его ладонь легла на столешницу, отец поставил рядом тяжелое пресс-папье.

— Без стимулов ты не желаешь думать. Новую глупость я не спущу, так что отвечай разумно. Кто принес Ориджину известие из ложа Дара?

— Кайр Артур Хайрок.

— Кто это?

— Капитан, командир охраны ложа.

— А кем он не является?

— Ммм… генералом… агатовцем… — промямлил Виттор. Его озарило, когда отец поднял пресс-папье: — Епископом или лордом Великого Дома! Тем, кто часто видит Священные Предметы!

— Можешь при желании, — кивнул отец. — В ложе есть нечто странное с точки зрения Артура Хайрока. Любой Предмет мог показаться ему странным: Предмет, летающий в воздухе, Предмет, плачущий, как баба, Предмет в форме собачки! На самом деле, нет никакой тайны. Есть что-то диковинное — но в ложе Дара диковинно все! Если бы владыке показали это «чудо», он рассмеялся бы: «Такая же невидаль, как рогатый бык!» Но герцог Десмонд уже получил бы свою конфету, весь двор уже увидел бы, как он близок с императором. Это было бы чертовски хитро — если бы сам Десмонд не испортил все вопросом о приархе. Итак, сын, какой ты получил урок?

— Торгуй тем, что имеешь, отец. Телуриан обладает умом и властью, и применяет их с успехом. Ориджин пытался продать то, чего не имеет, и попал впросак.

— Чего именно он не имеет?

— Ни тайны, ни хитрости, отец. Первое — ладно, пострадал он за второе.

Граф Винсент отодвинул пресс-папье, едва не ставшее орудием.

— Хорошо, закрепим урок. Завтра начинается праздник у ложа Дара. Владыка приказал свите завтрашним утром выезжать к ложу. Только что прискакал курьер от графа Нортвуда: медведи явятся в Уэймар нынешним вечером. Как думаешь, что скажет старый Нортвуд владыке при вечерней встрече?

— Ваше величество, премного благодарю, что вы подождали нас.

— А что ответит Телуриан?

— Ничего. Он прикажет выехать прямо сейчас, чтобы к вечеру не быть в Уэймаре.

Граф Винсент одарил сына улыбкой.

— Подойди.

Когда Виттор приблизился, отец потрепал его по загривку:

— Молодец. Не дурак.

Виттор не сказал отцу, что все еще верит в тайну Ориджина. Он имел лишь один мелкий довод в пользу тайны и два весомых аргумента против. Во-первых, было пресс-папье. Во-вторых, граф Винсент Шейланд никогда не ошибался в двух вопросах: в деньгах и людях.

Медвежий курьер был допущен на аудиенцию к Телуриану и сообщил, что следовало. В точном согласии с прогнозом графа Винсента, владыка приказал свите немедленно собраться и выехать к ложу Дара.

Цена страха-2

После обеда Уэймар опустел. Выплеснулись из ворот лазурные всадники владыки и алая пехота, красно-черные кайры и альмерские рыцари в белых плащах, желто-зеленая гвардия графа и сотни торговцев, и тысячи зевак. Процессия растянулась на милю, ее голова уже обогнула рощу и пропала из виду, а хвост еще вытаскивался из города. Дорогу заняла свита владыки, двух герцогов и графа; зеваки шагали по обочинам и полю. Из-за пехоты и обозных телег колонна ползла очень медленно. Пешеходы легко могли обогнать ее, поглазеть на владыку с принцем и их блестящую лазурную стражу. Затем постоять и отдохнуть, пока мимо марширует, взбивая пыль, искровая пехота; дождаться двух агатовских герцогов, пройтись вровень с ними, налюбоваться вдоволь без помех. В городе к лордам было не подступиться — мешала их многочисленная свита. А теперь благородное шествие вытянулось вдоль дороги и полностью, во всем великолепии, открылось взглядам с обочин.

На следующий день горожане всесторонне обсудили увиденное, обменялись наблюдениями и обговорили то, каким они запомнят праздничное шествие. Вот что осталось в памяти славного города Уэймара.

Рыцари Альмеры выше кайров, и доспехи у них лучше, и лица надменнее. Наверное, герцог Айден лучше кормит своих воинов, чем Десмонд.

Сын герцога Десмонда ехал на плохоньком коне и в сером плаще, и не возле отца, а черт-те где. Очевидно, Ориджин больше любит своего второго сына — недаром оставил его главным в Первой Зиме. Эрвину-то и достанется наследство.

Все три северных полковника — красавцы: бороды густые, глаза орлиные, плечи широченные, кони вороные. Вот что значит Север: абы кого не сделают полководцем.

Рыцари Альмеры тоже ничего, но их мало, видать поэтому альмерский герцог был не слишком весел. Ехал рядом с Ориджином и завидовал, что у того войска больше. Зато сам герцог Альмера явно краше Ориджина. Десмонд — просто двуцветный, как все кайры, а Альмера — белоснежный с золотым гербом, да на белом коне, а шлем так блестит, что глазам больно! И лицо у Айдена очень мужественное, его жене только позавидовать. Впрочем, жене герцога в любом случае позавидовать можно. Это уж да, святая истина.

Принц Адриан в седле держался отлично, но усмехался как-то странно — видать, не по нутру ему пришлась наша дорога. Ну что ж, можно понять: в Фаунтерре все вымощено камнем или даже рельсами, привык Адриан к гладкой езде. Говорят, он обещал, когда станет владыкой, по всему миру дороги сделать. То-то жизнь начнется — чудо!

А императора и словами сложно описать, настолько он был властный, благородный и мудрый. Все его портреты нужно выбросить к чертям и написать новые, да и те все равно не будут похожи. Лазурная гвардия аж светилась от гордости, сопровождая такого человека!

Правда, некоторые горожане высказали странную догадку — дескать, гвардейцы владыки были недовольны, что приходится так ужасно медленно ползти, да еще под взглядами зевак. И оба герцога тоже не рады — узкая дорога не оставила им места подле владыки, а лазурная гвардия оттеснила назад. Наш граф и подавно недоволен — ведь очутился в самом хвосте, аж после северян и альмерцев. И все рыцари трех Великих Домов расстроены тем, что император внезапно выехал из города, и их, рыцарей, подняли по тревоге — ни вино допить, ни бабу долюбить. Словом, никто из тысяч человек процессии не испытывал радости, кроме одного лишь принца Адриана. Его высочество от души наслаждался тем, сколько неудобств молча терпит тысяча дворян, подчиняясь приказу его отца. Кривая ухмылка на лица Адриана никоим образом не касалась дороги, а выражала насмешливое, язвительное превосходство.

По общему согласию уэймарцы не сохранили в памяти это неприятное наблюдение.

Виттор Шейланд проводил шествие взглядом со стены замка. Отправившись с императором, отец оставил сыновей дома. Этого требовали приличия: кто-то из Шейландов должен был вечером встретить Нортвуда, а кроме того, в замке пока еще оставались архиматерь Эллина и епископ Галлард. Верная своему равнодушию к придворным играм, Эллина не стала спешить со сборами и повелела своей свите: выедем завтра, как и планировалось. Епископ Галлард встал перед выбором: угодить архиматери или владыке. Галлард выбрал Эллину и тоже остался в замке.

— Торгуй тем, что имеешь, — подмигнул брату Виттор и вызвал кастеляна.

— Сир Барнет, вечером прибывают медведи. Прошу вас подготовить замок к их приезду.

— Как именно, милорд?

— Вина, ханти, окороков, флагов с медведями — всего много. Как можно больше!

— Милорд, простите, имеется ли в этом смысл?.. Нортвуды не успеют много съесть и выпить — завтра уедут следом за владыкой.

— Именно потому они особенно оценят нашу щедрость.

— Но до вечера — пара часов, милорд! Мы не успеем!

— Главное — начните, сир Барнет.

При вечерней песне в речном порту причалили суда графа Нортвуда. В глубоких сумерках медведи въехали в замок: граф Элиас с молодой женой, все три сына и восемь дюжин рыцарей. Они остановились посреди двора, несколько ошарашенные, ибо замок бурлил движением. Сияли десятки огней, слуги сбивались с ног, катая бочки, таская снедь. Громыхали телеги с припасами, въезжая во двор. На башнях хлопали медвежьи знамена (последнее впопыхах поднимали прямо сейчас).

Виттор — растрепанный, с ослабленным воротом — выбежал навстречу графу Элиасу.

— Приветствую вас, милорд! Добро пожаловать в замок Уэймар!

— Что здесь, тьма сожри, происходит? Вы готовитесь к осаде?

— Никак нет, милорд! К вашему приезду!

— Основательно, — признал граф, а его старший сын расхохотался:

— Недурные запасы! Всегда бы нас так встречали!

Виттор поклонился с удрученным видом:

— Простите, что я немного не успел… Владыка нынче внезапно отбыл к ложу Дара, его отъезд вызвал сумятицу…

Граф Элиас сощурился в усмешке:

— Конечно, Телуриан не стал меня ждать. Зато я заставил его поторопиться. Хе-хе, считаю своим успехом.

— Ориджин и Альмера убрались вместе с ним? — рыкнул Крейг Нортвуд.

— Да, милорд, но я уговорил архиматерь Эллину и епископа Галларда дождаться вас.

— Дай руку, — потребовал граф. Опираясь на ладонь Виттора, сошел с коня.

— Значит, вы, молодой человек, дождались отъезда отца и владыки, а потом перевернули замок вверх дном?

— Виноват, милорд, так и было.

— И уговорили Эллину с Галлардом остаться… точней, не подали им кареты вовремя?

— Нечто в этом роде, милорд.

— Х-ха. Сибил, подойди, познакомлю тебя. Лорд Виттор Кейлин Агна — редкий юноша, умеющий льстить с умом. Графиня Сибил Дорина Дениза — первая красотка Севера, моя жена.

Девушка спешилась и встала подле графа.

— Здравия вам, лорд Шейланд.

На вкус Виттора, она была излишне груба: слишком широкие бедра, слишком полная грудь, чересчур много блеска в глазах и золота в волосах. Но, вне сомнений, Сибил была видной барышней. Причем — именно такой, какая нужна старику-графу, чтобы блеснуть мужской силой. Эта дама явно создана не для философских бесед.

— Поздравляю вас, миледи! Праматерь Мириам дала вам самого достойного мужа!

Часом позже начался ужин. Виттор сиял от гордости, просто не мог скрыть улыбку. Он выжимал из этого вечера все до капли.

Еще до приезда Нортвудов он повелел накрыть столы для Эллины и Галларда с их свитами. День вышел суматошный, все оголодали и поели очень быстро. Теперь, с появлением медведей, стол был накрыт заново — и Виттор пригласил Эллину и Галларда разделить трапезу с Нортвудами. Пускай не трапезу, но хоть чашу вина, чтобы отметить встречу. Ваше святейшество, ваше преподобие, вы окажете великую честь графу — видят боги, он достоин ее! И Галлард, и Эллина, конечно, согласились. Но их огромные свиты уже поужинали, да и в трапезной теперь тесно, потому Галлард пришел один, а Эллина — с единственной помощницей, Корделией. Высшие лидеры Церквей — поодиночке, без стены из сутан, за одним столом с Виттором! Но и этого мало. Чтобы не дать церковникам замкнуться друг на друге, Виттор усадил Галларда рядом с Элиасом (ваше преподобие, умоляю, порадуйте графа с молодой женою!), а Эллину — рядом с собой. Да, да! Виттор Шейланд, внук купца — по левую руку от властительницы Церкви! Святая мать, позвольте мне ухаживать за вами, я никак не могу доверить это слугам… Правда, тут вмешалась Корделия:

— Я обслуживаю ее святейшество за столом. Не вижу причин отступать от порядка.

Виттор рассыпался в извинениях и уступил — но сидеть-то остался рядом!

Нет, он не строил иллюзий и не пытался разговорить Эллину, но с высоты своего заоблачного места смело болтал с остальными. Пересказывал Нортвудам события последних дней (была только суета да морока, ничего интересного вы не пропустили, все главное впереди!) Описывал войну (кайры-то победили, но закатники бились очень слабо, заслуга Ориджина невелика). Развязно хвалил графиню Сибил (теперь-то, при виде ее красоты, всякому ясно, почему граф опоздал на войну). Графу с графиней это льстило, остальных медведей смешило, а краснел почему-то лишь один епископ Галлард. Виттор заметил огонек и тут же раздул:

— Ваше преподобие, окажите честь графине, позвольте ей наполнить ваш кубок!

Он позволил, она наполнила (наклон, декольте перед глазами епископа).

— Б-б-благодарю, — выдавил его преподобие.

— Ваше святейшество, прошу вас, порадуйте молодоженов пожеланием!

Виттор нагло использовал Эллину, но архиматерь приняла за чистую монету. Она была выходицей софиевского ордена и всю свою молодость правила свадьбы. Эллина поднялась, опершись на руку помощницы, и произнесла самую блестящую свадебную речь, какую слышали стены Уэймарского замка. Даже у старого графа отвисла челюсть, а Сибил и вовсе забыла дышать. Опустившись на место, Эллина шепнула Виттору:

— Благодарю за возможность, молодой человек. Я вернулась в свои лучшие годы.

Тьма, да большего и желать нельзя!

— Музыку! — приказал Виттор. — Музыку в честь… всех!

Еда была забыта, начались танцы. Женщин категорически не хватало: лишь молодая графиня, жена Крейга Нортвуда, супруга и дочь кастеляна. (Ульянинка Корделия не могла танцевать по уставу ордена, об Эллине речь не шла.) Однако дефицит лишь подогревал азарт. Младшие рыцари Нортвудов взялись за служанок, старшие соперничали за внимание малочисленных дам. Граф устал на втором танце, сел в стороне и с большим самодовольством глядел, как кавалеры чуть не дерутся за его супругу. Весь его вид говорил: «Завидуйте, черти!» Виттор сказал ему:

— Позвольте сознаться, милорд: я вам завидую.

— Хе-хе, — ответил старик.

Епископ Альмера дорвался до леди Сибил и повел ее в танце, нещадно наступая на ноги. Медведи хохотали, граф блаженствовал. Мрачная Корделия пыталась увести Эллину спать, архиматерь отгоняла ее досадливым жестом. Звенела не просто свадебная музыка, а свадебная из Надежды — родной земли Эллины. Я чертовски хорош, — думал Виттор. Еще бы чем-то закрепить успех. Взять с кого-нибудь обещание помощи. Пускай, например, епископ Галлард…

И вдруг мысль оборвалась скверным наблюдением: Мартина нет. Мартин любит громкую музыку, Мартин любит пляски, Мартин любит большие декольте… Почему, тьма сожри, он исчез?! Взяв Доннела, Виттор ринулся на поиски.

Брат обнаружился вскоре, но его вид нисколько не унял тревогу. Лицо Мартина имело цвет имперского мундира, на его груди расплывалось огромное жирное пятно.

— Что произошло, тьма тебя?!

— Ну… ты сказал: используй, что имеешь… И я того…

— Что?!

Виттор схватил его за грудки.

— Обещай, что не скажешь отцу.

— Сначала выкладывай!

Мартин рассказал — у Виттора волосы встали дыбом.

Танцы согрели кровь Мартина, и он решил найти ту самую послушницу. Хотел просто увидеть и все, честно, ничего такого. Он встретил ее в коридоре. Свита Эллины оканчивала сборы, послушница спешила куда-то с кувшином масла. Мартин ринулся ей навстречу, она попыталась обогнуть его, он шагнул наперерез и столкнулся с нею. Масло плеснуло из кувшина — частью на него, больше на нее. Мартин сказал:

— Простите.

Сказал:

— Ничего страшного, я вытру.

И стал вытирать масло голыми руками. Оно только размазывалось по одежде послушницы, делало ее прозрачной и гладкой. Мартин водил руками по ее бокам, животу, груди и повторял:

— Ничего страшного, все вытру.

Она стояла и смотрела, как тогда, а он все гладил ее, как вдруг услышал:

— Пожалуйста…

То было первое ее слово, обращенное к нему.

— Пожалуйста.

Это так потрясло Мартина, что он тут же опомнился, побагровел от стыда и стал умолять о прощении…

Виттор влепил ему пощечину, не дожидаясь конца рассказа.

— Ты — кретин! Придурок! Я почти договорился с Эллиной! Тьма тебя сожри! С ее святейшеством архиматерью Эллиной! Старуха уже почти решила, что я ее лучший друг! И сейчас к ней придет твоя эта… вся в масле!

— Не придет… — промямлил Мартин.

— Что?

— Не придет… Не скажет…

— Почему вдруг?

— Она мне пообещала…

Виттор снова ударил брата.

— Она б тебе мешок золота пообещала, лишь бы вырваться!

— Нет, все честно… Я сказал: сделаю все, только бы она простила и никому не сказала… А она ответила: хочу в ложе Дара…

— Куда?

— Ну, в ложе… Она послушница, им не полагается… А она очень хочет. Я обещал…

— Как ты проведешь ее, если ложе стерегут кайры?!

— Ну…

— Дональд, уведи этого кретина. Запри в спальне до утра.

Когда Мартин убрался, Виттор сел на пол и закрыл лицо руками. Пока лорд Виттор Шейланд развлекал архиматерь свадебными плясками, лорд Мартин Шейланд пытался изнасиловать послушницу. В первый же вечер отсутствия отца. Если узнают, это конец.

— Братишка, я хочу, чтобы ты твердо уяснил положение. Оно таково. Пока владыка еще был здесь, Дон сумел подсмотреть одну его беседу с Айденом Альмера. Из нее следует, что раньше герцог советовал Телуриану упразднить Великий Дом Шейланд и передать наши земли под прямое управление Короны. Владыка сомневался, Дар богов склонил его в нашу пользу. Дом Шейланд угоден богам, раз ему послан Дар. Но вчера ты хотел изнасиловать монашку, теперь конец слухам о нашем благочестии. И ты умудрился испоганить архиматери единственный за долгие годы радостный час, так что она и не подумает о прощении. Она объявит тебя слугой Темного Идо, а герцог Альмера ухватится за это, чтобы убедить владыку уничтожить нас. Скажу коротко, чтобы понял даже ты: если о твоей выходке узнают, мы — больше не графы.

Мартин всхлипнул и утер нос манжетой. При отце он не смел плакать, а сейчас, наедине с братом, дал себе волю. Слезы и сопли лились ручьем, Мартин размазывал их по щекам и рукавам.

— Что же мне делать?.. Я не хотел…

— Теперь, когда ты уяснил ситуацию, иди к той девке. Умоляй, унижайся, обещай ей что угодно — лишь бы молчала. Скажет целовать ноги — целуй. Захочет бочку золота — клянись, что дашь. Про ложе Дара забудь, это тупая идея. Если кайры схватят вас, то девка точно все разболтает. Но любое другое ее желание — для тебя божий приказ! Я помогу тебе только одним. Скоро подадут кареты, чтобы ехать на праздник. Случится небольшая путаница, эту дуру по ошибке посадят в твой экипаж. Ты сможешь поговорить наедине.

— Вит… а может, ты поговоришь?.. У тебя выходит лучше…

— Э, нет, брат. Я ничего не знаю о твоих проделках.

— Как — не знаешь?

— Если у отца отберут графство Шейланд, он со зла оторвет кому-нибудь яйца. Это будут только твои два, а не наши четыре.

— Но ты не можешь… — Мартин шмыгнул носом. — Доннел слышал, как мы…

— В смысле, Дональд? Он иногда страдает глухотой — если я его прошу.

— Виттор… ты же… ну…

Старший брат бросил младшему платок:

— Утрись и берись за дело.

Оставив Мартина, Виттор вышел в коридор. Там натолкнулся на парня в зеленой егерской куртке. Весь пыльный с ног до головы, парень смердел потом, будто только что мчался, сломя голову. Виттор даже знал откуда: уэймарские егеря без устали охотились в Бобровом лесу — единственном уцелевшем в окрестностях Дара.

— Здравия вам, милорд. Не скажете ли, где можно найти лорда Мартина?

— Зачем тебе Мартин? Вы шпионите для отца, а он вчера уехал к Дару. Скачи обратно, парень.

— Милорд, вы простите…

Егерь замялся. Виттор вспомнил, где видел его: в той веселой ватаге, которую собирал вокруг себя Мартин.

— Ах, вот оно что… Ладно, заходи, брат здесь. Но быстро. Он сегодня занят, как шлюха в Софьин день.

Нынешняя процессия отправилась в путь с большим удобством, на зависть вчерашней. Нортвуды сели в седла, свиты архиматери и епископа погрузились в экипажи. Пеших не было вовсе, и лошадей менять не придется — благо, расстояние невелико. Можно пришпорить коней и домчать до ложа в один заход, вчетверо быстрей, чем императорская гвардия. В иной день Виттор порадовался бы своему превосходству над принцем. Но сегодня даже самая комфортная езда обернулась пыткой. Тревога терзала и жгла, выворачивала внутренности, страхи буравили череп. Архиматерь Эллина ведет себя спокойно — значит, послушница еще ничего не сказала. Мартин еще может убедить ее, имеется шанс, но это же Мартин! Он может запутаться в словах и сказать одно «ну», и всю дорогу молча пялиться на девку. На брата мало надежды, нужно самому… но что?

От Эллины ничего не добьешься. Если всплывет, она будет беспощадна. Виттор слишком ясно видел, как она растаяла вчера. Сильные люди не прощают, если кто-то пользуется их минутной слабостью.

Нортвуды приязненны к Виттору, но слишком далеки от владыки, он не послушает их советов. Ориджинов бы послушал, но вступятся ли они? Рихард бы вступился, Десмонд — вряд ли. Кто тогда? У кого искать помощи?

Будто в ответ на этот вопрос, от головы процессии отделился епископ Галлард Альмера. Немного натянул поводья, замедлил коня и поравнялся с Виттором.

— Я хотел поблагодарить вас, молодой человек.

— Рад, что сумел угодить вашему преподобию, — ответил Виттор, теряясь в догадках, о чем речь.

— Вчера вы устроили чудесный праздник. Из вежливости сделали вид, будто стараетесь для Нортудов, но я-то понимаю: дикари-медведи не стоят таких усилий. Вы хотели порадовать меня и ее святейшество. Вам это удалось. Я получил много удовольствия.

Виттор отвесил почтительный поклон (что было непросто на скаку). И сразу, не теряя времени, ухватился за возможность:

— Ваше преподобие, позвольте одну просьбу.

— Слушаю вас, юноша.

— Благодаря высокому сану, вы окажетесь в числе первых людей, кто посетит Дар. Не затруднит ли вас взять с собою меня, а также одну юную леди? Она мечтает увидеть ложе, а я никак не могу ей отказать!

То была невиннейшая просьба, отнюдь не способная вызвать гнев. Однако тень легла на лицо епископа.

— Молодой человек, вы — сын графа. Когда праздник окончится, сможете посетить ложе Дара в любое время и в любой компании.

— Простите, ваше преподобие. Моя леди очень жаждет поскорее…

— Понимаю, — кивнул епископ с неприятно задумчивым видом. — Вы знаете, юноша, что шиммерийский король Франциск-Илиан приходится родичем приарху Рамир-Аслану? Несколько лет назад король впутался в сомнительную военную авантюру на Синских островах и вышел из нее малой кровью только благодаря вмешательству Ориджинов. С тех пор и король, и приарх — должники герцога Десмонда.

— Я не знал этого, ваше преподобие. Но причем…

— Вы многого не знали, в отличие от меня. Я знаю, что герцог Десмонд добился от вас дани в несколько Предметов. Мне известно и то, что он нашел в ложе Дара некий особый Предмет — возможно, говорящий. По всей видимости, это Предмет военного свойства, подобный Персту Вильгельма. С вашего попустительства и при помощи приарха Рамира герцог Ориджин надеялся наложить на него лапу. Но Ориджину не повезло: приарх занемог, а прибыл я. Теперь герцог пытается окрутить владыку, но мой брат Айден не спускает с него глаз и ни за что не допустит, чтобы Десмонд вошел в ложе вдвоем с императором! Вас же, юноша, я считал слишком мелким для подобных игр. Но вы сами выдали свой интерес — берегитесь же. Ни Дом Шейланд, ни тем более Ориджин не получит говорящий Предмет. Он должен принадлежать святой Церкви!

— Ваше преподобие, я не…

Епископ не дал ему ответить — пришпорил коня и оставил Виттора глотать пыль.

Холодная тьма!

Виттор не помнил, как доехал до ложа Дара. Кажется, спешивался несколько раз и подолгу сидел на обочине, чтобы хоть как-то унять волнение.

Наконец показался праздничный лагерь — рухнул на больную голову Витттора. Пестрые шатры били по глазам дурацкими соцветьями, музыка вгрызалась в уши, звенела по темени, священные спирали ввинчивались в лоб. Не в силах терпеть больше, он откатился в хвост колонны. Едва остановились, распахнул дверь мартиновой кареты, чуть не выволок брата из кабины.

— Ну, что?!

— Вит, все это… хорошо!

— Как хорошо? Что хорошего?!

— Она того… не в обиде. Клянется, что промолчит, если отведу ее в ложе.

— Тьма! Да как ты отведешь? Северяне стерегут!

— Ну… есть один, значит, способ. Он знает…

Мартин указал на егеря в зеленой куртке.

Когда возник Дар богов, дул западный ветер. Он натворил много бед. Бросил пламя из ложа на восточные леса, погнал жаркую волну до самого Торрея, едва не спалил десятки деревень, раскиданных вдоль берега реки. Он же, ветер, дал прикрытие войску западников, которое легко подошло к Дару, пока шейландцы боролись с огнем. Лишь одно на его счету доброе дело: ветер спас Бобровый лес. С трех сторон от ложа выгорело все под корень, но с запада к самому Дару тянулся густой зеленый лоскут, нетронутый огнем.

— Мы его вчера поймали, — рассказал егерь Джек, ведя молодых лордов к охотничьему лагерю. — Он, вроде как, вылез из ложа. Сегодня доложили его милости графу, а его милость ответил: чушь какая-то, быть не может. Мы его милости: что же с ним делать? Его милость: да что хотите, мне не до того. Хорошо, милорды, что вы пришли. Скажите, что делать-то?

— Ты говоришь, — уточнил Виттор, — какой-то тип вылез прямо из ложа, и вы его сцапали?

— Как есть, милорд!

— Почему его не взяли кайры?

— Откуда знать? Как-то скользнул между них.

— С чего вы взяли, что он именно из ложа? Может, с какой-нибудь другой стороны?

— Не, милорд. По-первой, шел со стороны ложа. По-второй, он вдруг появился, а раз вдруг — то из ложа. Если б с какой-то другой стороны, мы бы издаля увидели — все ж погорело, чисто поле.

— Он северянин?

— Не похож, милорд.

— Потому, что без плаща?

— И без штанов, милорд. Он голый.

Они вышли на поляну, где был разбит лагерь. У сосны сидел человек, привязанный к стволу. Он ел, двое егерей смотрели. И было на что.

Человек пожирал сырого зайца. Вгрызался в тушку как волк, без разбору. Отрывал зубами и сплевывал шерсть, остальное перемалывал с хрустом, жадно глотал. Кровь стекала по подбородку, капала на пузо. Человек был гол, если не считать тряпки, накрывавшей промежность. Его белую, почти как у Виттора, кожу покрывали свежие рубцы. Тупой, звериный взгляд человека ни на секунду не отрывался от пищи.

Все долго молчали, завороженные мерзким зрелищем. Стоило труда поверить, что перед ними — именно человек, а не волк или шакал. Наконец, Виттор заговорил:

— Я — лорд Виттор Шейланд, сын графа. Кто ты?

Голый человек метнул в него быстрый взгляд — и продолжил жрать. Егерь ткнул его палкой:

— Эй, с тобой говорит лорд! Отвечай!

Когда палка коснулась белой кожи, человек дернулся, злоба исказила лицо. Рука метнулась вниз, готовая вырвать палку. Но голый овладел собою и поднял глаза на Виттора.

— Ты?..

Взгляд был сосредоточенным и глупым. Виттор догадался, что человек не понял его. Медленно повторил:

— Я — Виттор Шейланд, сын правителя этих земель. Скажи, кто ты?

— Правителя?.. — проскрипел голый и оторвал кусок от зайца.

— Отвечай милорду! — крикнул егерь, замахнувшись палкой.

— Нет, — остановил Виттор. — Парень, как я понимаю, ты очень голоден. Даю слово лорда, что тебя накормят досыта и сегодня, и завтра, если ответишь на все мои вопросы.

— Лорда… — тупо повторил голый, сплюнул клок шерсти. Моргнул и сказал: — Голоден. Отвечу.

— Как твое имя?

— Имя… Не знаю.

— Откуда ты пришел?

Человек указал рукой. В той стороне находилось ложе Дара.

— Ты выбрался из ложа?

— Ложа… — укусил, хрустнул костью.

— Там большая дыра в земле. Она зовется ложем Дара. Ты вылез из нее?

— Да.

— Как ты туда попал?

— Попал… Не знаю.

Вдох подумав, добавил:

— Давно.

— Давно попал в ложе?! Как это?..

— Может, он закатник, милорд? — предположил егерь Джек. — Свои его забыли, когда убегали.

— Ты закатник? — спросил Виттор.

— Закатник… — хруст челюстей. — Не знаю. Может.

— Там уже два месяца хозяйничают греи! Как ты от них прятался?

Голый не ответил. Джек пояснил:

— Говорят, ложе очень огромное, милорд. Можно избу спрятать, не то что человека.

— Допустим. А чем ты питался?

Он снова промолчал. Виттор с трудом унял тошноту, когда сам понял ответ.

— Святые боги… Ладно, в конце концов, неважно. Главное — ты нашел тропу, по которой можно выбраться?

— Ага.

— И знаешь, как пройти сквозь оцепление?

Голый пожал плечами. Так равнодушно, будто миновать стражу северян — это выйти в распахнутую дверь.

У Виттора забилось сердце. Сейчас — главный вопрос. Прежде, чем задать его, нужно осмыслить. Положим, мы спустимся в ложе и увидим тот особый Предмет. Что тогда будет? Послушница, наверное, сдержит клятву и скроет выходку Мартина. Можно запугать ее как следует — тогда уж точно. Но мы узнаем тайну Ориджина. Что из этого выйдет?

Виттор зажмурился, с головой нырнул в мысли. Используй, что знаешь; продавай, что имеешь. Тайну можно использовать, можно и продать. Десмонд Ориджин мечтает сохранить тайну — и окажется в долгу, если Виттор промолчит. Епископ Галлард хочет Предмет для Церкви Праотцов, но Эллина стоит намного выше. Два слова ей — и Предмет достанется Праматеринской ветви. При поддержке самой архиматери можно залезть сколь угодно высоко. Эллина еще не покровительствовала ни одному лорду — Виттор станет первым!

Ну, и главное: отец поймет, что ошибался, а Виттор был прав.

— Я обещаю тебе месяц полного довольства. Ты получишь теплую одежду, шатер, коня и сколько угодно еды, если нынешним вечером отведешь моего брата в ложе Дара.

— Ага, — сказал человек и хрустнул костью.

Виттор кивнул егерям, с облегчением отвел взгляд от мерзкого типа и пошел прочь.

Мартин схватил его за руку:

— Что значит — брата? А ты не пойдешь?

— Я полезу в пещеру? Вместе с этим вот?.. Марти, ты меня с кем-то путаешь.

— Но Вит… Я ж не могу один… Я того… страшно там!

— Не волнуйся, братец. Дон и Сэм приглядят, чтобы ты не начудил, и расскажут мне все, что было. Счастливого вам пути.

Здесь, у ложа Дара, праздник достиг вершины. Прежде, в Уэймаре, хватало вина и музыки, нарядов и блеска, громких песен и пафосных речей. Но город есть город, он слишком привычен к вину и музыке, и мишуре. Праздник в городе — виданное дело. А возле ложа сама диковинность обстановки настраивала на торжественный лад. Дыра в земле среди голых выгоревших полей. Праздничный городок, пристроенный к ней вплотную. Городок пестрит цветами и гербами, полощет по ветру флагами, блестит гирляндами и спиралями, гремит веселыми песнями. Но снаружи он обнесен валом, поскольку прежде то был военный лагерь закатников, и вал этот донельзя обостряет ощущения. Кажется, что праздник бушует на малом островке, а вокруг — мертвое выжженное море.

Если в Уэймаре центром торжеств служил замок, то здесь — часовня, хранящая добытые Предметы. Она напоминала храм лишь одною чертой: спиралью над входом. В остальном часовня представляла собою форт: срубленный из толстых бревен, с амбразурами вместо окон. Бревен не хватило на всю высоту стен, потому строение наполовину было вкопано в землю. Царила прохлада и сырость, свет еле проникал сквозь бойницы. Его дополнили искровыми фонарями, но полевая машина давала перебои, лампы мигали, издавая сухой треск. Малыми группами, всегда сопровождаемые священником, вельможи спускались по грунтовым ступеням и в мигающем сумраке разглядывали Предметы. Выходили из часовни подавленные, оглушенные чувством, не вместимым в ограниченный объем души. Присоединялись к богослужениям, которые непрерывно велись тут же, у часовни, и истово молились какое-то время. Затем, выплеснув из себя излишек духовности, шагали в иные части лагеря. Пока центр городка предавался молитвам, по всем окраинам бурлили застолья. Каждый Великий Дом выделил поляну среди своих шатров, где устраивал представления, потчевал гостей лакомствами, развлекал всяческими играми, принятыми в родной земле. Обойдя городок, можно было посетить Землю Короны, Ориджин, Нортвуд, Альмеру и Шейланд — отведать их блюда, послушать их песни, поглазеть на их забавы. Вся эта крикливая яркость смывала с души бремя сакральных мыслей. Спустя несколько часов и кубков вина, смелости уже хватало на то, чтобы вновь нырнуть в часовню со Священными Предметами.

Впрочем, Виттор не посетил ее ни разу. Не хотел отвлекаться от насущных проблем на священную чушь, к тому же, боялся показаться отцу. Да не только отцу — теперь и епископы Галларда Альмера, и помощницы архиматери Эллины наводили на него дрожь. Виттор нашел укрытие в стане Нортвудов — церковная знать не жаловала медведей. На потеху гостям, воины Нортвудов устроили кулачные бои. Старший сын графа, Крейг, с веселым рыком вновь и вновь кидался в драку, чтобы одержать очередную победу. Братья поддерживали его криками и хохотом, Виттор шумно радовался вместе с ними и тихо думал: каким же бараном должен быть сын лорда, чтобы лично махать кулаками! Думал: мне далеко еще до принца Адриана, но уж Нортвуда я на голову перерос. Чувство превосходства согревало и дарило покой. Но тут черти принесли Галларда Альмера — зашел пригласить графа с графиней на вечернюю молитву. Виттор стушевался под тяжелым его взглядом и при первом случае сбежал.

Он шагал вдоль защитного вала и думал о том, спустился ли Мартнн в ложе. Пожалуй, еще нет: вечерняя молитва только началась, а послушницу не отпустят до окончания. Скорее бы. Нужно встретить их на обратном пути, сразу все узнать, чтобы до утра успеть придумать план. Решить, кому продать тайну, и как это сделать безо…

— Где вы пропадали, милорд?

Его нагнал Рихард Ориджин. Губы юноши были сжаты в линию, глаза сверкали.

— Кто вызвал ваш гнев, милорд? Надеюсь, что не я стал причиной…

— При чем тут вы? Император и принц унизили мой Дом!

— Как?!

— Они говорили с отцом так, будто он — их слуга!

— Быть не может!

— Вы изволите сомневаться в моих словах?!

— Простите, милорд, но в это действительно верится с трудом. Моя душа отказывается принять такую несправедливость.

— А моя — кипит от гнева! Слушайте же, милорд!

Произошло следующее. Вплоть до нынешнего дня ложе Дара находилось под охраной ориджинских войск, коими командовал барон Стэтхем. Сегодня, в присутствии владыки и принца, герцог Айден Альмера сказал герцогу Десмонду: «Милорд, все мы благодарны вам за то, что обеспечили сохранность святыни. Но теперь, когда прибыл его величество, ваша стража вокруг ложа выглядит двусмысленно. В ней видится намек, будто ложе Дара принадлежит Дому Ориджин, а не Короне и Церкви. Будет разумно, если вашу охрану сменят воины владыки». Герцог Ориджин потемнел лицом и отчеканил в ответ: «Милорд Айден, странно слышать от вас такую просьбу. Когда Шейланд просил о помощи, ваши войска остались в Альмере. Не вам решать, кто будет беречь трофеи, добытые не вами!» Владыка и принц внимательно, с интересом следили за перепалкой герцогов. И Айден — хитрый, хитрый Айден — не взвился в ответ, а примирительно поднял руки: «Милорд Десмонд, простите, если моя просьба прозвучала резко. Ваши воины — лучшие стражи в мире. Вы спасли моего отца в Золотую войну, и я не могу отрицать ваше первенство в военном деле».

То был чертовски умный ответ. Золотая война отгремела шесть лет назад, прямо в центре Империи, под носом у владыки. Могучий тогда Дом Лайтхарт успешно атаковал Альмеру, и, вероятно, отнял бы немалый кусок земли. Владыка не вмешался тогда — его сумел отговорить брат, дружный с Лайтхартами. Но на помощь Альмере пришли Ориджины и общими силами одержали победу. Тем самым северяне напрямую вмешались в политику Короны и одолели тогдашних ее союзников. «Вы спасли моего отца в Золотую войну», — сказал теперь Айден Альмера, и этим напомнил владыке: северяне не только сильны, но и своенравны; стоит твердо указать им место.

Бедняга Рихард, слишком глупый для таких тонкостей, услышал в словах Айдена одну только лесть. Потому он был потрясен до глубины души, когда владыка вмешался в разговор: «Лорд Десмонд, я нахожу разумным предложение лорда Айдена. Будьте добры, согласуйте с моими офицерами порядок смены стражи». Северянин попытался возразить: «Ваше величество, учтите то обстоятельство, о котором я упоминал в соборе». Принц Адриан ответил вместо отца: «Мне думается, владыка выразил свою волю вполне ясно. А как вам кажется, милорд?» Герцог раскрыл рот — и закрыл, осознав, что уже проиграл партию. Тайну уже не продать: владыка получит ее бесплатно, когда гвардейцы возьмут ложе под охрану. «Служу Короне», — только и ответил великий Ориджин. А его сын отправился на поиски Виттора Шейланда.

— Я премного сочувствую вам, — сказал Виттор, выслушав рассказ. — Согласен, что владыка поступил не слишком учтиво. Но чем я могу вам помочь?

Рихард вперил в него ледяной, отнюдь не юношеский взгляд.

— Исполните обещание! Узнайте, что хранится в ложе!

— Но вы сами можете! Вы — сын герцога, кайры пропустят вас…

— Гвардейцы уже сменяют кайров. И я поклялся отцу, что не сунусь в ложе. А вы поклялись, что узнаете тайну для меня. Действуйте, милорд!

— Простите, но я же… Я не указывал, в какие сроки узнаю! Думал, потом, когда все разъедутся…

— Потом не будет никакой тайны. Завтра люди владыки вынесут все. Нужно — сегодня.

— Но как? Гвардейцы меня не пустят!

Рихард был на полголовы ниже собеседника. Он схватил Виттора за ворот и пригнул к себе, чтобы прошипеть прямо в ухо:

— Вы назвались моим другом. Сказали, что я могу вам доверять. Так оправдайте доверие, тьма вас сожри.

— Но вы просите невозможного!

Рихард долго смотрел на Виттора, будто пытался понять сказанное. Затем поднял брови в сильнейшем удивлении:

— Где вы услышали просьбу?

К счастью, стояла полная луна.

Лестница, ведущая в ложе Дара, представляла собою две цепочки деревянных клиньев, вбитых в стену: на нижние ставь ноги, за верхние держись руками. Не будь луны, не видать бы ни тех, ни других. Кроме того, лунный свет избавлял от лишних мыслей. Виттор мог бы подумать о кромешном идиотизме всей этой затеи. О дуре-послушнице, которая в любой миг может промазать ногой мимо ступеньки. О часовом гвардейце, которого вырубил дикарь: просто метнул камушком в лоб, и солдат упал — неясно, живой ли. О тайне старшего Ориджина, которую Виттор пообещал выдать младшему. И смерть послушницы, и смерть искровика, и конфликт с герцогом Десмондом — любое из этих событий может кончиться очень скверно. Тревожные мысли не дали бы Виттору покоя, но луна отражалась в стеклянистом дне пещеры, и Виттор мог думать лишь об одном: как оно безумно далеко. Для безопасности Виттор и Мартин, Дон и Сэм, и послушница связались веревкой, однако она не утешала, а только пугала еще больше. Казалось, стоит сорваться одному — полетят все. Вот дикарь не сунулся в связку, а полез один, и спустя пару минут уже пропал в глубокой тьме. Кто знает, может, уже и разбился, и на дне Виттор ступит прямиком на труп. На дне… когда оно будет, это дно? Когда же, тьма бы его?!

Но вот мучение окончилось — Виттор нащупал ногой не новую ступеньку, а твердый камень. Сделал пару шагов, потопал каблуком, чтобы убедиться в прочности опоры, и избавился от ненавистной веревки. Вздрогнул, когда из тени возник дикарь.

— Вы тут, милорды. Наслаждайтесь.

Они огляделись вокруг. Послушница благоговейно вздохнула и принялась шепотом молиться. Какая же дура, — подумал Виттор. Вокруг царила тьма, лунного света хватало лишь на то, чтобы видеть, куда ставить ноги. Гигантская священная задница.

— Сэм, зажги-ка, — приказал Мартин.

Дикарь возразил:

— Не надо. Стены зеркалят, огонь заметят сверху.

Сэм убрал факел. Так они и стояли на дне дыры, хлопая невидящими глазами. Послушница дальше шептала молитву, все глубже впадая в благостный экстаз. А Виттор все острее ощущал себя идиотом. Когда это чувство стало нестерпимо, он сказал дикарю:

— Эй… — запнулся о неизвестное имя. — Парень, как тебя называть-то?

— Зачем тебе?

Виттор озлился:

— Буду звать Тупой Дикарь! Так вот, скажи, тупица: есть здесь какое-то особенное место?

— А что для тебя особенное? Костей тут много. Хочешь?

— Плевать на кости. Когда ты здесь прятался, видел Ориджинов?

— Кого?

— Северян, кайров, нетопырей. Как вы их там зовете!

— А, этих…

— Этих, да! Видел их?

— Видел.

— Что они делали?

— Искали и тащили наверх эти… всякие штуки.

— Священные Предметы, тупица!

— Во как, Священные Предметы…

Дикарь почему-то издал смешок.

— А знаешь ли, тупица, такой Предмет, который они не вынесли, а оставили здесь?

— Оставили… — дикарь надолго замолчал.

— Они держат этот Предмет вроде как в тайне. Когда его нашли, закрыли то место, где он, и никого не пускали.

— А…

Дикарь снова умолк. Виттор не сдержался:

— Тупой шаванский баран! Ты хочешь жрать или нет?!

— Хочу.

— Тогда веди меня к секретному Предмету, если знаешь его! А если не знаешь — проваливай ко всем чертям!

— Зря ты, — сказал дикарь очень тихо и снова выдержал паузу. — Знаю. Идем.

От главного колодца уходила в сторону и вглубь еще одна пещера. Невидимая сверху, именно она составляла главную часть ложа и вмещала большинство Предметов. Вмещала раньше, до того, как здесь похозяйничали закатники и нетопыри. Теперь это был пустой туннель, усыпанный камнями, изрытый ямами и гротами. Войдя в него, зажгли факела — и послушница издала тонкий визг. В паре ярдов от нее из дна пещеры торчал мертвец. До пояса вплавленный в стеклянистую породу, он еще цеплялся руками за соседний камень, будто до сих пор пытался выбраться. Виттора прошиб холодный пот, Мартин грязно выругался.

— Ага, — сказал дикарь. — Туда.

Он повел их по извилистой тропе между впадин и выступов, огибая острые осколки породы. Монашка, будь она неладна, снова затянула молитву. Монотонный шепоток отдавался эхом, тоскливо бубнил из темноты. Виттор терпел из последних сил, думая: ладно, пусть молится сколько хочет, лишь бы Мартина не выдала.

Пещера шла ступенями вниз, и с каждым уступом становилось все теплее. Еще несколько раз попадались трупы. Встречались мерцающие камни — при виде их не только монашка, но и Сэм с Доном начинали молиться. Затем стали попадаться впадины, на дне которых светилось красным.

— До сих пор не остыло, милорд! — прошептал Дон с туповатым восторгом.

— Святые боги, какая силища! — выдохнул Сэм.

Черт, — думал Виттор, — я один здесь сохранил голову?

На диво, Мартин показал себя молодцом. Недолгое время он пялился по сторонам, но быстро вспомнил об основной задаче и взялся за послушницу. Стал подавать ей руку в опасных местах (то есть, почти всюду), спросил, как ей нравится, чувствует ли она божественное присутствие. Она, конечно, чувствовала, еще бы. Бубнила так, что чуть не задыхалась. Мартин — умница — спросил, какие молитвы она читает и нельзя ли с нею вместе. Она стала молиться громче, а он — повторять. Слушая их воркование, Виттор наполнился радостью: все-таки брат — не конченый человек!

Окончился еще один уступ, туннель круто нырнул. Стало порядком жарко, Сэм с Доном расстегнули куртки. А дикарь и так был гол выше пояса — егеря снабдили его только штанами. Скоро все увидели источник жара: крупную впадину, на дне которой до сих пор багровела лава. Красное зарево отражалось в потолке.

— Туда.

Дикарь указал прямиком на огненную яму. Виттор раскрыл рот, чтоб назвать его кретином, но тут увидел: в стене пещеры позади ямы имелось круглое отверстие — вход в боковой рукав.

— Мартин, останься с девушкой здесь. Опасно вести даму в такое место.

Мартин кивнул, послушница не стала протестовать. Дура и есть! Даже не попыталась выведать тайну, одни молитвы в мозгу! Следом за дикарем Виттор и Доннел обогнули впадину и вошли в рукав. В спину им неслось бормотание монашки.

Они сделали десяток шагов, и дикарь вдруг спросил. Впервые он заговорил сам, по собственной воле, и Виттор вздрогнул от неожиданности.

— Почему они священные?

— Кто?

— Они. Эти…

— Ориджины?

— Нет. Штуки эти…

— Предметы?!

— Ага.

— Ты полный кретин.

Дикарь пожал плечами.

— Почему?

— Ты же явился сюда за Предметами, вместе с остальными шаванами! Если не знаешь, в чем их ценность, то какого черта?!

— Я спросил: почему они священные? — повторил дикарь. В его голосе Виттору почудилась угроза.

— Эй, тупица, вспомни, с кем го…

Виттор осекся. Рукав преградили несколько камней — видимо, результат обвала. Их можно было обогнуть — слева оставался проход, узкий, как нора. Из норы лился свет.

Желтый, дрожащий — точно как от факела в руке Дона.

Виттор дернул спутников за руки, оттащил за камни, прижал к завалу. Жестом приказал молчать и навострил уши.

Бормотание молитвы — очень тихое, на грани слышимости — еще доносилось сзади. А впереди, за завалом, определенно находились люди: один из них только что издал не то вздох, не то стон.

— Гаси, — одними губами прошипел Виттор. Дон затер факел о камни.

Виттор подкрался к проходу и осторожно, чуть дыша, выглянул.

За завалом рукав расширялся, образуя просторный грот. В нем спинами к Виттору стояли несколько человек. Факела освещали нечто, лежащее на полу грота. Черные на фоне огня люди заслоняли нечто, не давая Виттору рассмотреть. Сами же глядели на это во все глаза — и молчали. От их молчания по спине стекал лед. Возможно, стоило убежать, но в кромешной этой тишине Виттор боялся сделать хотя бы шаг.

Наконец, один из них сказал:

— Приношу вам извинения, герцог. Находка обладает той ценностью, которую вы ей придали.

Другой спросил:

— Я полагаю, она была здесь с самого начала?

— Так точно, милорд, — ответил третий.

Его голос звучал гораздо спокойней первых двух.

— В том же виде, что и сейчас?

— Артур?

— Абсолютно, милорд. Никаких перемен.

— Вы уверены, что она…

Второй голос недоговорил. Повисла долгая пауза, наконец, третий помог ему:

— Мертва? Да, милорд. Налицо все признаки смерти.

— Кроме гниения.

— Не стоит этому удивляться. Если она та, кем я ее считаю.

— А кем вы ее считаете, милорд?

Третий, спокойный, произнес очень холодно:

— Не время для игр, лорд Айден. Вы либо согласны со мной, либо нет. Во втором случае, вам здесь не место.

— Позвольте, — сказал Айден Альмера и продвинулся вперед, под свет факелов. Нагнулся, чтобы разглядеть. Остальные тоже подступили ближе.

После долгой паузы Айден спросил:

— Я… можно прикоснуться к ней?

Никто не дал ответа. Герцог Айден застыл в нерешительности. Один из остальных шагнул вперед и смело протянул руку.

— Это не земная материя. Ее одежду соткали боги.

Как по команде, все разом стали трогать.

— Милорды, — холодно потребовал старший.

Все отпрянули от находки, кроме того, кто первым посмел коснуться.

— Какая красота! — сказал он. — Жаль, что она мертва.

— Факт ее смерти, — произнес герцог Айден, — ставит перед нами непростой вопрос.

— Согласен с вами, — ответил старший и отступил от находки.

Жестом он привлек внимание лордов. Они повернулись, свет факелов озарил их фигуры и лица. Принц Адриан, герцоги Ориджин и Альмера, Артур Хайрок, двое гвардейцев, а старший, спиною к Виттору, — вне сомнений, сам владыка.

— Я имел довольно времени для раздумий, — сказал Ориджин. — Мой вывод таков: мы должны показать ее людям. Боги неслучайно прислали ее, их воля очевидна. Мы не имеем морального права скрывать.

— Однако вы скрывали, — отметил принц.

— Поскольку не в моей власти такое решение. Владыка Империи и лидеры Церкви должны его принять.

— Она лежит в саркофаге, — сказал Телуриан тихо, будто говоря с самим собою.

— Я считал эту вещь ложем, ваше величество.

— Она мертва и лежит в ящике, пускай и стеклянном. Всякий, кто увидит ее, не удержится от сравнения с покойником в гробу.

— И она… — начал принц Адриан. После некоторой паузы окончил: — Она такая, как мы.

Герцог Ориджин отчеканил:

— Ваше величество обвиняет меня в подлоге? По-вашему, я положил сюда труп простой девицы?

Принц успокаивающе поднял руки:

— Милорд, никто не ставит под сомнение. Нам ясно, что она — не человек. Смертная женщина не родит дочь такой красоты, а смертный портной не сошьет такую одежду. Но она слишком похожа на человека. И она мертва. Мы видим ее труп.

— Да, милорд, — кивнул герцог Айден. — В этом и состоит главная опасность.

— Какая опасность? О чем вы говорите?

— Влияние дворянских родов стоит на вере в исключительность и непогрешимость Праматерей, — произнес владыка Телуриан. — Данная находка подрывает эту веру. Мы видим Праматерь, очень похожую на обычного человека. Мы видим Праматерь, погибшую при Сошествии.

— Данная Праматерь прибыла с Семнадцатым Даром, — добавил герцог Альмера. — Это породит домыслы, что и в других Дарах могли быть Прародители. К семнадцати истинным Праматерям прибавятся семнадцать вымышленных. Мы не можем допустить этого.

Ориджин возразил:

— Такое решение нельзя принять без участия Церкви. Необходимо привести сюда архиматерь и приарха.

— Вы проявляете наивность, милорд, — качнул головой Альмера. — Церковь — главный источник опасности. Новое Сошествие ослабит Дома, но усилит духовенство. Павшая Праматерь породит орды фанатиков и станет мечом в руках прелатов. Баланс рухнет, Церковь обретет первенство.

— Милорд… — казалось, голос северянина дрогнул. — Мы же не можем просто скрыть! Наш долг перед всеми верующими… Это же новая Праматерь!

— Я полагаю, это богиня, — сказал принц Адриан.

— Богиня… — повторил кто-то шепотом, у самого уха.

Виттор вздрогнул. Дикарь неслышно подкрался к нему и тоже слушал разговор. А Дон и с расстояния все слышал прекрасно. Виттора бросило в жар. О чем бы ни договорились герцоги с императором, подлинным хозяином тайны останется он! Сейчас тихо уйти. Приказать Дону прикончить дикаря — тихо и быстро, на подъеме из пещеры. Самому Дону можно верить, он предан, как пес. Используй, что знаешь, продавай, что имеешь. Выйти из ложа — и унести величайшую тайну на свете!

По ту сторону завала владыка Телуриан сказал:

— Мое решение таково. Тайна будет сохранена любой ценой. Все вы дадите клятву, что никогда и никому, даже на смертном одре и даже собственному сыну вы не расскажете об увиденном здесь. Все вы также поклянетесь выступить гарантами сохранности тайны. Если кто-либо из вас нарушит слово, делом чести остальных будет уничтожить отступника, а также весь его род. Назовите свои имена и титулы и принесите клятву.

Оба гвардейца с готовностью отчеканили нужные слова.

Герцог Айден Альмера также произнес клятву.

Все повернулись к Ориджину.

— Ваше величество, я не считаю это правильным. Боги прислали ее. Мы не можем этого скрыть, что бы ни было на кону.

— Боги сделали вас моим вассалом, — ровно ответил Телуриан.

— Я прошу хотя бы поговорить с архиматерью. Эллина должна узнать…

— Этого не будет.

Оба гвардейца как по команде перекинули факелы в левые руки, освободив правые для шпаг. Принц Адриан встал рядом с ними, невзначай откинув плащ с эфеса. Айден Альмера сместился ближе к императору, капитан Хайрок занял позицию подле сюзерена. Пятеро против двоих, если что. Но Виттор вмиг забыл о подсчете шансов: впервые люди расступились, открыв его взгляду находку.

То был прозрачный ящик, формою весьма напоминающий гроб. Внутри него находилась девушка. Ее волосы походили на тончайшие нити серебра, одежда — на облако светлого газа, окутавшего фигуру. Ее смерть была очевидна: острый осколок породы торчал из груди, — но гниение нигде не коснулось кожи. Мертвое тело хранило идеальную красоту, невообразимую в подлунном мире, красоту Праматерей с классических полотен. Однако принц Адриан был прав: богиня опасно мало отличалась от смертных.

— Я жду клятвы, герцог, — сказал владыка Телуриан.

Теперь Виттор заметил: все изготовились к бою, но император не пошевелился. Спокойствие его позы и голоса выдавало абсолютную уверенность, что Ориджин подчинится. Владыка просто не допускал обратного.

Герцог Десмонд склонил голову:

— Ваше величество, клянусь своей честью и именем рода, что никогда и ни при каких условиях не раскрою тайны. Если я узнаю, что кто-либо другой раскрыл ее, то уничтожу и клятвопреступника, и весь его род.

— Благодарю, милорд.

— Ваше величество, я ожидаю такой же клятвы от вас и от принца.

— Вы не в праве что-либо требовать! — взвился Адриан.

— Я нахожу требование герцога справедливым, — сказал император и повторил слова клятвы.

Нехотя, под тяжелым взглядом отца то же сделал и принц.

— Насколько я понимаю, милорд Ориджин, — сказал владыка, — тело обнаружили ваши солдаты.

— Да, ваше величество, двое греев. Сейчас они под арестом.

— Я готов верить вашему слову, но не клятве грея. Оба должны умереть.

Пауза.

— Да, ваше величество.

— Тело Праматери следует уничтожить. Я поручу это гвардейцам, надеюсь, капитан Хайрок окажет им помощь.

Пауза.

— Как… уничтожить?

— Бесследно, герцог. Полагаю, разумно будет бросить его в яму с лавой.

— Это кощунство, ваше величество! Нужно похоронить ее по законам Церкви.

Адриан издал неприятный смешок:

— Она не разлагается, вы заметили? Хотите, чтобы через двадцать лет кто-нибудь откопал нетленную деву? Сожгите ее, будьте добры. А я… возьму кое-что на память.

Принц наклонился над телом и протянул руку к шее. Замер на миг, произнес тихо:

— Такая, как я…

И тут Виттор услышал голос брата:

— Тьма, чего вы тут так долго?

Мартин с послушницей стояли за спиною Виттора и пялились в проход.

— Что вообще там творится?..

Он даже не успел подумать — чертов идиот! События понеслись с быстротой молнии.

Император и гвардейцы обернулись на звук голоса. Владыка махнул рукой — и искровики метнулись в проход.

В тот же миг дикарь сорвался с места и помчался прочь. Виттор только поднял ногу — а дикарь уже был в десятке шагов, а первый гвардеец уже возник рядом. Бросив факел наземь, сорвал с пояса искровый нож. Дикарь уже выбегал в большую пещеру, еще вдох — и свернул бы за угол. Кинжал сверкнул в воздухе, щелкнул разряд. Ноги дикаря подогнулись, он рухнул прямиком во впадину с лавой. Вспыхнул свет — сгорели штаны и волосы. Тошнотворно запахло паленой плотью.

Лишь теперь Виттор собрался бежать — но теперь было уже мучительно поздно. Оба гвардейца стояли рядом с обнаженными шпагами. Из-за завала выходили герцоги, император с принцем.

Их вывели на свет — ближе к огненной яме. Построили в ряд: Виттора и Мартина, Сэма с Доннелом, монашку. Нужно было что-то сказать, очень нужно, но язык присох к зубам. Виттор стоял и дрожал, а Мартин рядом блеял: «Ваше величество, не гневайтесь, мы же ничего такого». Послушница шепотом молилась.

Какое-то время Телуриан молча смотрел на них. Затем произнес:

— Послушница архиматери Эллины ушла гулять ночью и пропала без вести. Сир Говард…

Гвардеец коснулся ее шеи кончиком клинка. Девушка обмякла, гвардеец подхватил ее и швырнул в огненную яму. Глаза Мартина полезли из орбит.

— Ваше величество, не нужно! Мы же ничего… Мы честно…

— Телохранители младших лордов Шейланд погибли на поединке чести против гвардейцев Короны.

Дон умер мгновенно, даже не успев обнажить меч. Сэм скорчился в конвульсии у ног Виттора, спустя время затих.

— Младшие лорды Шейланд… — начал Телуриан.

— Ваше величество, — залепетал Виттор, — мы дадим клятву. Такую же, как вы все. Мы же тоже лорды! Клянемся именем и честью рода, что…

Герцог Альмера издал тихий смешок:

— Какой еще честью?

Телуриан сказал:

— Я недостаточно верю вашей клятве. Милорды Айден и Десмонд, прошу вас взять этот труд на себя.

Альмера обнажил меч.

Он стоял перед Мартином, Десмонд — перед Виттором.

Лицо Айдена не выражало ничего. Лицо Десмонда…

Оставался примерно один вдох, чтобы…

Продавай, что имеешь. А если имеешь только страх? Море страха, океан страха — и ничего больше?

Виттор расслабил мочевой пузырь. Когда струя потекла по ноге, хлопнулся на колени перед северянином. Дрожа всем телом, схватил полу плаща, стал целовать, умоляя:

— Милорд, поверьте моему слову. Я — трус. Я до смерти боюсь вас, поэтому никогда не нарушу клятву. Страх сильнее чести. Страх сильнее всего. Я боюсь, я не хочу умирать! Я не предам вас потому, что боюсь!

— Мерзость, — выронил Айден и занес меч над шеей Мартина.

— Постойте, — сказал ему Ориджин.

Вырвал свой плащ из рук Виттора, отступил на шаг.

— Я должен посоветоваться со Светлой Агатой.

— Император приказал вам!

Десмонд скрестил руки на груди и закатил глаза.

Вдох.

Второй.

Третий.

Виттор стоял на коленях в луже собственной мочи.

Шептал:

— Я боюсь… Я не нарушу… Все сделаю, только не убивайте…

Великий Десмонд Ориджин тяжело вздохнул и сделал еще шаг назад.

— Это испуганный ребенок. Я не стану.

— Что ж, позвольте мне помочь вам, — усмехнулся Айден Альмера.

— Погодите, — бросил император. — Смерть сыновей Великого Дома создаст некоторые проблемы, недурно избежать их. Если герцог Ориджин столь принципиален, то не будет ли он любезен поручиться за лордов Шейланд?

— Ваше величество?

— Поклянитесь, что станете гарантом их слова. Если Шейланды разгласят тайну, вы уничтожите весь их род, не исключая женщин, стариков и младенцев.

Десмонд опустил взгляд на Виттора. Страх — все, что есть. Продавай страх.

Виттор заморгал и всхлипнул, брызнул слезами.

— Умоляю вас…

— Тьма сожри, — сказал Десмонд Ориджин. — Клянусь.

Альмера фыркнул — и убрал меч в ножны.

Телуриан приказал:

— Сир Говард, сир Ричард, вернитесь в грот и воздайте последние почести. Милорды, прошу за мной.

Он пошел прочь из пещеры. Альмера за ним. Принц Адриан глянул на Виттора со странной ухмылкой — и тоже ушел. Ориджин еще постоял, сцепив зубы, смотря мимо Виттора, в огненную яму.

Выронил:

— Надеюсь… — и зашагал прочь.

Виттор подождал, пока затихнут шаги. Утер слезы рукавом и повернулся к брату, схватил за плечи:

— Мартин, получилось! Святые боги, мы спасены! Я чертов гений!

Белый как мел Мартин закатил глаза и начал падать назад, прямиком в лаву.

Виттор поймал его, оттащил в сторону, уложил. Привел в чувства серией пощечин.

— Эй, ты что?! Все позади, они ушли! Кончай бояться, больше не нужно!

Мартин моргал пустыми глазами.

— Вит, что там было?.. Почему они?..

— Все расскажу, только идем отсюда. В гроте солдаты, не хочу их видеть. Пошли скорее.

— А она… Дон и Сэм…

— Мартин, братишка, все померли! Никаких проблем, кто что-то знал — все на Звезде! Мы одни!

Он схватил брата за плечи, чтобы поднять на ноги. И вдруг Мартин изменился в лице. Невыразимый, смертельный ужас исказил его черты. За спиной брата Мартин увидел нечто, куда более жуткое, чем Ориджин с мечом. А Виттор ощутил запах.

Запах горелого мяса.

Холодея от ужаса, он обернулся.

Мертвец имел красно-черный цвет. Сквозь обугленную кожу тут и там виднелись мышцы. Чудом уцелевшие глаза сверкали белками.

— Хочу жрать, — хрипло выдавил мертвец.

— Д-д-дикарь?..

— Пауль, — сказал мертвец. — Нужно поесть. И полежать. Ты мне должен.

Виттор зажал нос рукавом, чтобы не чувствовать смрада. Когда тошнота улеглась, он сказал:

— Д-добро пожаловать в замок Уэймар, л-лорд Пауль. Б-будьте нашим гостем.

Content

Роман Суржиков
Люди и боги

Свидетель-1

Меч-1

Искра-1

Монета-1

Меч-2

Искра-2

Звезда-1

Стрела-1

Монета-2

Свидетель-2

Меч-3

Стрела-2

Звезда-2

Искра-3

Стрела-3

Меч-4

Маска-1

Свидетель-3

Монета-3

Стрела-4

Меч-5

Искра-4

Звезда-3

Монета-4

Маска-2

Стрела-5 / Меч-6

Стрела-6 / Меч-7

Искра-5

Стрела-7

Свидетель-4

Меч-8

Искра-6

Звезда-4

Стрела-8

Маска-3

Цена страха-1

Цена страха-2