Бергер Евгения

Девушка-катастрофа или двенадцать баллов по шкале Рихтера

Что-то вроде пролога

— Кто здесь? — голос молодого человека, жесткий, с притаившейся ноткой отчаяния, заставляет его нового посетителя замереть на полпути.

— Это я, Алекс, — откликается он просто. И добавляет: — Здравствуй, Юлиан.

Парень на больничной кровати вскидывается — пазухи носа раздуваются, грудь ходит ходуном:

— Позлорадствовать пришел? Что ж, самое время.

Его брат качает головой — видеть Юлиана в таком состоянии непросто. Он, как никто другой, знает, каково ему сейчас…

— Я никогда бы не стал делать этого, ты же знаешь. — И с искренним сочувствием: — Мне очень жаль. Уверен, это не на всегда!

— Да замолчи ты, — грубо обрывает его Юлиан, насмешливо искривив красивые губы. — Только твоего сочувствия мне и не хватало. Обойдусь как-нибудь…

Алекс невесело усмехается:

— Ты не меняешься, и это по-своему закономерно.

— Люди вообще никогда не меняются, — произносит Юлиан все с той же насмешкой. — Было бы глупо надеяться на обратное!

И брат не может сдержать улыбки:

— И все-таки я верю в чудеса. Иногда даже самым отчаянным скептикам приходится признать их наличие!

— Ох, черт, — ерничает молодой человек, — я и забыл, что ты и сам у нас что-то вроде ходячего чуда… Зацени каламбур! Неплох, не так ли?

Алекс глядит на брата… с жалостью? Нет, скорее со снисходительным превосходством. Тот многого не понимает, но однажды придет и это… нужно просто подождать. И он, Алекс, умеет ждать лучше многих. Пришлось научиться — жизнь заставила.

— Вижу, чувство юмора тебя не покинуло, — отзывается он на слова брата, — а значит, не все еще потеряно. Продолжай в том же духе!

И у Юлиана даже перекашивается лицо.

— Ненавижу твои проповеднические заморочки, Репейник, — цедит он хриплым голосом. — Просто уйди и оставь меня в покое. И пусть никто больше не приходит — не желаю никого видеть.

— Даже Эмили? — интересуется его брат.

— Тем более Эмили, — зло отзывается тот. — Пусть катится на все четыре стороны! Мне наплевать.

Яростная хлесткость этих слов кажется кощунственной по отношению к яркому весеннему солнцу и трелям щебечущих за окном птиц.

— Зря ты так, — Алекс тяжело вздыхает, пытаясь скрыть одолевающие его эмоции. — Она искренне переживает за тебя… Не отталкивай ее, не надо.

Юлиан рычит, стискивая одеяло побелевшими от натуги пальцами.

— Убирайся!!! Вы все убирайтесь. И эта чертова Катастрофа в первую очередь.

Алекс отступает на шаг назад, поджимает бескровные губы, сглатывает…

— Прости, — это все, что он способен произнести, но и подобная малость воспламеняет в Юлиане новый виток неконтролируемой агрессии.

— Мне никто не нужен, — рычит он сквозь стиснутые зубы. — И никогда не был нужен… Я сам по себе, всегда так было, так и останется. Убирайся и передай это тем, за дверью. — И заключает: — Юлиану Рупперту плевать на все человечество. Особенно на некоторых особенно злостных его представителей… И на тебя в том числе. Убирайся!

Алекс больше не рискует выводить брата из себя: идет к двери и плотно прикрывает ее за собой.

Девушка-катастрофа встречает его большими, полными тайной надежды глазами.

Ему нечем порадовать ее…

1 глава. Юлиан

Эхо неистово громыхающей музыки отдается прямо в моей диафрагме, взбивая выпитые коктейли в какую-то безумно-сумасшедшую смесь. Ощущаю, как та взыгрывает в желудке, норовя вот-вот выплеснуться наружу…

Набрался я славно. Сильнее обычного, это точно…

— «Текилу Бум», пожалуйста! — подмигиваю с интересом на меня поглядывающей пышногрудой барменше. Наверное, стоило бы плюнуть на выпивку да затащить эту легкодоступную девицу в ближайшую подсобку. От секса у меня всегда мозги на место встают, а в данном случае немного трезвости восприятия мне бы не помешало. — Не хочешь потанцевать? — любопытствую с многозначительной интонацией, заглядывая в вырез ее миникрохотного топа — не догадаться об истинном значении моих слов она просто не может.

И девушка облизывает губы:

— Через десять минут заканчивается моя смена… тогда и потанцуем. Подождешь?

— Само собой, — пожимаю плечами, прикладываясь к поданному ею напитку. Тот ожигает горло, словно напалмом… Морщусь и замечаю обращенный на себя взгляд: женщина слева… да и не женщина даже, старая кошелка, если по существу, — приподнимает стакан и изображает наше обоюдное чоканье. Автоматически отвечаю ей тем же.

— Не знал, что сюда пускают кого попало, — обращаюсь к симпатичной барменше, и та пожимает плечами.

— Всяко бывает.

А старая перечница поднимается со стула и идет в мою сторону… Боже, только этого мне не хватало! Очень хочется сбежать, вот только некуда, да и штормит меня знатно — лучше бы дождаться опоры в виде двух женских прелестных ручек и всего остального, к ним прилагающегося.

— Что пьете? — интересуется навязчивая старуха, и я приподнимаю стакан.

— «Текилу Бум». Пробовали?

— Мерзкое пойло, — кривится собеседница, чем невольно заинтересовывает. — Я пью только «Лонг-Айленд»… Все остальное — пфф! — водичка с детского утренничка. — И командует: — Девушка, еще две порции. — В сторону Юлиана: — Я угощаю.

Тот вскидывает брови:

— Не каждый день встретишь такую…

— Старуху? — подсказывает бойкая знакомая. — Мне семьдесят пять, и я не стыжусь говорить об этом. — Подхватывает заказанный напиток: — Ну, выпьем за знакомство! Давай, приятель, — и ловко опрокидывает в себя немаленькую такую порцию.

У меня округляются глаза: упасть лицом в грязь перед бойкой старушонкой вовсе не хочется, и порция коктейля почти идет носом, когда я с усилием загоняю ее назад в протестующий против подобного надругательства желудок.

И пока я борюсь с тошнотворными спазмами, старая кошелка всплескивает руками:

— Мамочки моя родная, я ж забыла про апельсин! — И поясняет: — «Лонг-Айленд» без апельсина — все равно, что Париж без Эйфелевой башни… Деточка, — в сторону услужливой барменши, — нам пару долек апельсина, пожалуйста, и… повтори предыдущий заказ. Мы должны сделать все, как надо… Ну, ты готов ко второму кругу? — спрашивает меня с азартным блеском в глазах, и, заметив, должно быть, как меня перекашивает от подобной перспективы (ничего не могу с этим поделать), добавляет: — Парень ты хилый, я погляжу, боязно и настаивать.

Я сглатываю и пьяно вскидываюсь:

— Еще посмотрим, кто из нас хилый. Стакан мне и дольку апельсина!

Новая порция алкоголя заливает носоглотку, и я отфыркиваюсь, подобно захлебнувшемуся коту — в ушах нарастает оглушающий звон, все тело сводит колючей судорогой.

— Что с тобой? — восклицает навязчивая старуха, хватая меня за рукав. Дальше все словно в тумане: меня ведет куда-то в сторону, погружает в ватную какофонию взрывающихся в голове звуков, а потом и вовсе опрокидывает в глубокую темноту…

Я просыпаюсь с оглушительно бухающим в голове набатом из тысячи барабанных установок. Яркий свет из незашторенного окна мучительно режет глаза…

Что за наказание?! Приподнимаю тяжелую голову, придерживая ее руками, словно переполненный водой аквариум, и принимаю, наконец, вертикальное положение.

Ого, я в своей постели! Весьма любопытно.

Все произошедшее прошлым вечером — все, кроме пышногрудой барменши, с которой я собирался развлечься, — кажется довольно смутным и полустертым. Как я вообще вернулся домой? Загадка, как ни крути.

И я все еще продолжаю биться над ее разрешением, когда дверь моей спальни открывается, и в комнату входит моя вчерашняя знакомая, та самая, пышногрудая — я даже глаза округляю.

— Держи вот, — она подает мне стакан воды и таблетку аспирина. — Г олова, должно быть, раскалывается!

Принимаю подаяние и гляжу на нее, не отводя взгляда: она ведет себя так, словно мы давно и близко знакомы.

— Раскалывается, — сиплю, все еще пытаясь уложить вчерашние события в своей голове. И спрашиваю: — А ты здесь как оказалась? Мы с тобой того самого или как?

— Или как, — отзывается девушка, сложив руки на пышной груди. — Ты был просто в зюзю, мне пришлось тащить тебя на себе.

Во мне мгновенно срабатывает первобытный инстинкт, и я протягиваю недовольной девице руку ладонью вверх.

— Хочешь «станцуем» сейчас? — предлагаю с улыбкой. — Я только «за». Утро хорошо на мне сказывается…

Та скептически заламывает бровь.

— Даже с похмелья? — и многозначительно поглядывает на мой пах. — Боюсь, ты себя переоцениваешь!

В этот момент комнату наполняют странные звуки, похожие на жалобное мяуканье новорожденного котенка, и я в недоумении гляжу на девушку, имени которой так и не удосужился узнать.

— Ты притащила в мой дом котенка? — интересуюсь с настороженностью. Животных я вообще не перевариваю! — Надеюсь, что нет, у нас с кошачьими взаимная непереносимость… вплоть до аллергии, я полагаю.

И девушка одаривает меня насмешливым взглядом:

— Ты, что ли, все позабыл? Вот ведь помощничек. — Почти с укором: — Пить меньше надо. Сам ведь пригласил нас к себе на постой, пока я квартиру буду искать… — «Мяуканье», между тем, усиливается, и девушка поспешно заключает: — Она есть хочет. Извини!

Едва странная гостья выходит из комнаты, я вскакиваю с постели — одна из зеркальных створок огромного шифоньера отображает мое перекошенное от ужаса лицо и стоящие дыбом волосы.

Боже, о чем говорит эта ненормальная?! Чтобы Я пригласил ЕЁ пожить в СВОЕЙ квартире… Да никогда такому не бывать! Что за нелепая фантазия… Фыркаю и приглаживаю непокорные пряди.

Безрезультатно.

Так, и что за «она», мяукающая в моей квартире… Отыскиваю взглядом джинсы — вот, лежат аккуратно сложенными на стуле — и кое-как втискиваюсь в них, поддерживая одной рукой буквально раскалывающуюся от любого движения голову.

— Ерунда какая-то, — бурчу себе под нос, открывая дверь.

Квартирка у меня небольшая, компактная двушка на тридцать квадратов, так что из спальни я сразу же попадаю в гостиную и замираю на месте. Не о такой картине я мечтал с утра пораньше, это точно, а вижу я следующее: на моем идеально белом диванчике, похожем на снежный сугроб, привезенный прямиком с Антарктики, восседает моя вчерашняя барменша с большой… Ощущаю подступившую к горлу желчь и усилием воли загоняю ее обратно в желудок. Так вот эта… с большой грудью… сидит на моем диване и кормит почмокивающего младенца на своих руках. Тот так крепко вцепился в ее сосок, что аж губенки побелели…

Отступившая было дурнота снова накрывает меня с головой, и я, сопровождаемый улыбкой незнакомки, кидаюсь в ванную, где меня и выворачивает в унитаз. Причем, чем отчетливее припоминаю кормящую мамашу, тем отчаяннее хочется блевать…

Самая отвратительная картина в моей жизни!

Телка и ее кровосос-вампиреныш.

Зычно и со смаком выругиваюсь, умываюсь холодной водой и полощу рот… Так, с этим нужно что-то делать! И немедленно.

— Тебе полегчало? — доносится до меня голос этой… с младенцем.

И я цежу себе под нос:

— Полегчает, когда ты уберешься из моего дома. — Потом срываюсь с места и, замерев на почтительном расстоянии от кормящей мамаши, интересуюсь: — Что ты здесь делаешь? Я тебя точно не приглашал… особенно с этим.

Девушка качает головой.

— «Это», чтобы ты знал, — произносит она оскорбленным тоном, — моя дочь, Ангелика. — И да, ты приглашал меня в свой дом, можешь не сомневаться.

— Возможно, чтобы перепихнуться, — парирую ее слова, — но уж точно не пожить… да еще и с этим, — тычу в ребенка вытянутым пальцем.

Моя собеседница демонстративно отнимает ребенка от груди, застегивает бюстгальтер для кормящих и поправляет задранный край футболки.

— Ну-ну. — Она поднимается с дивана, похлопывая кровососку по спине. — Не пугайся этого злого, нехорошего дядю, — обращается она к дочери, — уверена, он сейчас все вспомнит и снова станет нормальным, воспитанным человеком.

Я злобно вскидываюсь:

— Я абсолютно нормален, черт тебя подери! Из нас двоих ненормальная только ты. — И с напором: — Кто ты вообще такая?

— Барменша, — отвечает та. — Мне казалось, мы вчера хорошо поняли друг друга…

— Вчера, — цежу сквозь стиснутые зубы, — при тебе не было этого младенца.

— Конечно, не было, — в тон мне отвечает девушка, — не потащу же я трехмесячного ребенка в прокуренный сигаретами бар. Ангелика оставалась у моей знакомой…

— Так и проваливай к этой знакомой! — ору я вскипевшим от гнева голосом. — Убирайтесь и ты, и твой младенец. Немедленно!

От собственного ора у меня даже уши закладывает, а боль в голове усиливается. Вот ведь пакостная ситуация! А девица, словно собираясь добить меня, произносит:

— Мне некуда идти, я тебе еще прошлой ночью об этом говорила.

— Ты ничего мне не говорила, — произношу почти по слогам. Для пущего эффекта. — Я вообще вчера с тобой не говорил… — Замечаю ее хмурое лицо и поспешно добавляю: — Разве что пригласил перепихнуться, — и с издевкой, — на что ты довольно легко согласилась. Шлюшка пышногрудая! — изображаю руками изгибы ее фигуристого тела.

— Урод, — не остается она в долгу.

Мы молчим целую минуту, хмурые и рассерженные, а потом незнакомка плюхается на мой диван и твердо заявляет:

— Я не виновата, что ты ничего не помнишь — я остаюсь. Мы, — поправляется она, — мы остаемся, — и прижимает к себе ребенка.

От возмущения у меня даже рот приоткрывается… Я знавал множество самоуверенных, если не сказать больше: наглых особ женского пола, — но чтобы настолько… Никогда!

— Только через мой труп, — отзываюсь на ее слова, и девушка парирует:

— Именно на труп ты вчера и был похож, а значит, условие соблюдено… Расслабься!

Расслабиться, конечно, не получается, зато любопытство неожиданно вспыхивает, и я искоса гляжу на свою террористку: и роста-то в ней совсем ничего, всех достоинств — грудь да тонкая талия, а гонора, поглядите-ка, выше крыши…

— Да вы меня чем-то накачали, — приходит в голову шальная мысль, — ты и эта чокнутая старушенция с «Лонг-Айлендом» и долькой апельсина… Боже, вот ведь дурак, попался, как какой-нибудь идиот! — Почти с улыбкой: — Развели, как лоха. То-то я думаю, что не мог так просто отключиться…

Девичий презрительный смешок прерывает мой монолог:

— Да ты и до той старушки был почти в улете, приятель. Скажи спасибо, что я о тебе позаботилась!

В этот момент я замечаю чемодан у стены, большой с двумя колесиками… Абсолютно чужеродный в стенах этой квартиры. Девчачий, с какими-то наклейками… Ужас, одним словом!

Идея приходит мгновенно: всего-то и нужно, сграбастать этого «уродца» и вышвырнуть его за дверь… А следом и хозяйка подтянется.

Срываюсь с места и бегу к чемодану.

— Эй, что ты делаешь? — возмущается девушка, когда я, следуя намеченному плану, хватаюсь за его ручку. — Оставь мой чемодан в покое.

— Только после того, как меня оставишь в покое ты! — лыблюсь, распахивая входную дверь и вышвыривая чемодан на лестничную площадку.

— Ну ты и козел! — не выдерживает разъяренная девушка. — Выставляешь мать с ребенком на руках… Где твоя совесть, бессовестная ты скотина?!

— Думаю, там же, где и твоя скромность! — припечатываю я, громогласно захлопывая дверь за нахальной девицей. — Скатертью дорожка.

После этого победно вскидываю в воздух крепко сжатый кулак и направляюсь наконец-то принимать душ.

2 глава. Эмили

Остаюсь стоять на лестничной площадке и глядеть на захлопнувшуюся за нами дверь. Хочется обозвать наглеца самыми обидными словами и оставить на поверхности двери парочку идеального вида отпечатков своей правой ноги, вот только Ангелика тревожно ворочается у меня на руках, и я, подхватив чемодан за длинную ручку, волоку его вниз…

Уже на улице, присев на скамейку и тяжело вздохнув, вытаскиваю смартфон и нажимаю на кнопку быстрого вызова. Отвечают мне в ту же минуту…

— У нас ничего не вышло. Извините! — винюсь с еще одним тяжелым вздохом. — Нас выставили за дверь.

Уже через двадцать минут около дома останавливается красный «опель-адмирал», и бойкая пожилая леди в цветастом платке заключает меня в свои стремительные объятия.

— Не бери в голову, дорогая, — щебечет она жизнерадостным голоском. — Одна проигранная битва не делает нас проигравшими войну. — Потом укладывает чемодан в багажник, а сама садится за руль: — Вот увидишь, он еще пожалеет о своем жестокосердии, негодный мальчишка. — И уже другим голосом: — Как ты сама? Все в порядке?

Я и сама толком не знаю, в порядке ли я: адреналин так и бурлит в моей крови… Разочарование, обида, злость — все разом не даёт мне покоя.

— Он обозвал меня шлюхой, — жалуюсь фрау Риттерсбах.

И та качает головой:

— За это он ответит вдвойне, вот увидишь!

— А еще его стошнило от вида моей обнаженной груди… — Старушка недоуменно вскидывает брови. — … когда я кормила Ангелику, — поясняю с румянцем на щеках, и фрау Риттерсбах понимающе хмыкает.

— Так это он с похмелья все еще не в себе, не принимай на свой счет.

— Я его ненавижу! — вскидываюсь обычно кроткая я. — Надутый индюк. Смазливый урод. Придурок… Идиот, каких мир не видывал!

Тут уж старушка отводит взгляд от дороги и одаривает меня по-настоящему красноречивым взглядом.

— А он тебя зацепил, — констатирует она, ловко сворачивая в сторону дома. — Удача на нашей стороне!

Мне хочет возразить, что ни о каких зацепках и речи быть не может, что этот тип глубоко мне омерзителен, однако на меня наваливается такая дикая усталость, что вести пустопорожние споры начинает казаться чрезмерно обременительным занятием, и я погружаюсь в свои мысли.

Правда, ненадолго: вскоре мы паркуемся у нашей «штаб-квартиры», и начинается настоящая круговерть из вопросов и ответов.

— Как он себя чувствовал, мы не переборщили с дозировкой? — интересуется фрау Хаубнер.

— Ему понравилась маленькая Ангелика? — осведомляется фрау Ваккер. — Не могла не понравиться, я уверена.

— Ты оставила удостоверение на пороге его квартиры? — теперь уже вопрошает фрау Риттерсбах.

И я отвечаю всем разом:

— Такого идиота никаким снотворным не убить… И Ангелика ему не понравилась, а удостоверение да, бросила на пороге, как и было условлено.

Фрау Риттерсбах тут же звонит кому-то по телефону — похоже, Алексу, я слышу его имя — и, понимая, что скоро сюда подтянется вся честная компания, я откидываю голову на спинку дивана и вздыхаю.

Надеюсь, я смогу пережить эту кампанию!

Кто бы мог подумать, что я вообще буду участвовать в чем-то подобном… Припоминаю, как приехала в город пять месяцев назад: три сотни евро за душой и почти девятимесячный ребенок в животе — вот и все мое достояние на тот момент.

На первых парах меня приютила дальняя знакомая, которую такое положение дел не очень обрадовало: она косилась на мой живот, я — на ее странного парня, пугающего одним своим внешним видом. Гот с головы до ног, он носил черные ботинки на высокой подошве и подводил глаза черным карандашом… Пил он тоже по-черному, нет-нет, да распуская руки с покрытым черным лаком ногтями.

Однажды он так на меня зыркнул, что внутри меня как будто бы что — то оборвалось — этой же ночью я родила Ангелику. Лопнул, как оказалось, околоплодный пузырь… Роды были тяжелыми, и я не единожды подумала, что умираю, — к счастью, все закончилось благополучно. Но самое страшное только начиналось… Я была матерью-одиночка без гроша за душою, которой буквально некуда было приткнуться. Не возвращаться же к Марике с ее дружком-выпивохой или — об этом думать и вовсе не хотелось — к Карлу, так мне и заявившему при отъезде: «Ты еще приползешь обратно и станешь просить у меня прощение». За что, спрашивается? Нет, ему я точно не позвоню… Только через мой труп.

И тогда появилась она, Кристина Хаубнер: вошла в мою палату на третий день после родов и засюсюкала над колыбелькой спящей Ангелики.

— Какая красивая девочка! Вся в маму, сразу видно. Просто картинка, а не ребенок… — И спросила: — Хочешь пожить у нас подругами? Дом у нас большой, и мы были бы рады приютить тебя на время. Что скажешь, согласна?

Я тогда даже имени ее не знала — вдруг она какая-нибудь похитительница детей! — только вариантов было немного, и я скрепя сердце согласилась. Все лучше, чем ничего! Поживу недолго, подумала я, а потом найду что — то более подходящее и съеду как можно скорее.

Тем более, что медсестры в больнице отзывались о новой знакомой только в положительном ключе: мол, прежде она работала у них акушеркой, вот и теперь нет-нет да захаживает. Хорошая женщина. Сошлась с двумя другими одинокими старушками и поживает в свое удовольствие, мол, мне у них должно понравится. Не пожалею, коли соглашусь.

Я и не жалела… до этого момента. Теперь как-то боязно стало: мне говорили, конечно, что этот Юлиан та еще редкостная сволочь, но, чтобы вот настолько. Сегодня я впервые столкнулась с ним вживую, и эта встреча мне не понравилась. Хотя на фотографии он выглядел преотлично: эдакий красавчик, у которого отбоя от девушек нет. Я, что уж душой кривить, постоянно на таких и западаю…

— Давай ребенка, — глубоко задумавшись, я даже вздрагиваю, когда Бастиан протягивает руки к малышке.

— Прости.

— Похоже, знакомство с объектом произвело на тебя неизгладимое впечатление, — улыбается парень, вскидывая брови. — Выглядишь испуганной.

— Такая и есть, — признаюсь на полном серьезе. — Он выставил меня за дверь, ты же слышал.

— Слышал. Скверное начало… Однако мы к этому готовились, разве нет?

Он прав: у турбобабуль целая доска с расписанным по пунктам планом последующих действий. Наверное, я зря впадаю в панику…

Фрау Риттерсбах еще в первый наш разговор на эту тему так и сказала: «Юлиан — твердый орешек, не сомневайся, но и мы сами не лыком шиты». Так чего я, спрашивается, раскисаю? Нельзя позволить первой же неудаче выбить почву у себя из-под ног.

— Она, должно быть, хочет спать, — обращаюсь к Бастиану, держащему Ангелику на руках.

— Давай я ее укачаю.

Он машет головой:

— Отдыхай, сам справлюсь. Потренируюсь на будущее… — и заговорщически мне подмигивает. Неужели они с Эрикой планируют завести ребенка? Почти готова спросить об этом, когда кто-то стучит в дверь, и мое сердце пропускает удар. Это ведь еще не Юлиан, правда? Прислушиваюсь… Нет, не он. Выдыхаю и улыбаюсь новому гостю.

— Привет, Алекс.

— Привет, «подсадная утка». — Он подходит и целует меня в щеку. Говорят, он шесть лет провел в инвалидной коляске, во что сложно поверить: сейчас он лишь немного прихрамывает при ходьбе, да и то значительно меньше, чем пару месяцев назад, когда мы увиделись с ним впервые. Не представляю, какая коляска могла удержать эту кипучую энергию, облаченную в человеческое тело. В этом он очень похож на бойких старушек, втянувших меня в данную авантюру… Мне нравится наблюдать их дружеское взаимодействие, такое, как сейчас, например: когда фрау Риттерсбах тянет у Алекса из рук тонкую тросточку черного дерева, которую тот носит скорее по привычке, чем из практической надобности, и замечает:

— Хватит уже строить из себя столетнего старичка, мой мальчик. Когда есть под рукой красивая девушка, сухая коряга, вроде как, ни к чему.

Она говорит о Стефани — эти двое практически неразлучны — поэтому в словах старушки есть определенный резон. Та как раз входит в комнату, улыбаясь каждому присутствующему… Замечает Бастиана и машет ему рукой. Но останавливается подле Алекса и берет его под руку.

— В чем дело? — недоумевает она, заметив обращенные на себя взгляды. — У меня лицо вымазано?

— Не бери в голову, — отвечает Алекс. — Просто кто-то считает тебя моим костылем. Стефани — я вижу это — стискивает пальцы Алекса чуточку сильнее.

— Я рада им быть, — произносит она совсем тихо, скорее для него одного, нежели для публики.

Я в смущении отвожу глаза: есть в этих ребятах что-то особенное. Их умение любить, должно быть, самоотдача, с которой они это делает, бескорыстие и нежность, от которых мне всегда не по себе. Я так не умею. По крайней мере, с Карлом у нас так ничего и не получилось… А теперь поздно и говорить.

— Итак, — фрау Риттерсбах выставляет на середину комнаты доску с расписанными пунктами нашего плана, — знакомство Эмили с объектом состоялось, и мы можем смело вычеркивать первый пункт. — Это она и делает с помощью черного маркера.

Алекс интересуется

— Как все прошло? — и я невольно морщусь, не в силах сдержать изобличающую мимику.

Он с пониманием качает головой, мол, мне очень жаль, милая Эмили, только не я ли тебя предупреждал. И вслух:

— Хорошо, что еще жива осталась. Должно быть, он пожалел тебя ради Ангелики. — И в сторону фрау Риттерсбах: — Вы уверены, что наш план сработает? — И заметив, должно быть, ее нахмуренные брови, как бы оправдывается: — Мне просто жаль мучить Эмили. Она, в конце концов, ни в чем не виновата.

Хайди Риттерсбах с надеждой глядит в мою сторону:

— Но она вовсе не против помочь нам, не так ли, милая? — спрашивает она.

И я, конечно же, подтверждаю ее слова. Я слишком многим обязана Кристине и остальным турбобабулям, чтобы теперь пойти на попятный. Хотя, не скрою, именно так и хочется поступить…

В этот момент разносится трель дверного звонка.

Мое сердце снова пускается в пляс… Остальные тоже подбираются, словно воины перед началом жестокой битвы. Кристина встает с дивана и манит меня за собой: теперь это точно Юлиан, а, значит, нам предстоит разыграть маленький концерт.

— Это он, — шепчет она мне, выглядывая в глазок. — Приготовься.

Так, главное не грохнуться в обморок: что-то я совершенно на нервах. Даже в затылке ломит…

— Добрый день, молодой человек, — произносит фрау Хаубнер, распахивая дверь. Окидывает Юлиана (а на пороге именно он) оценивающим взглядом и осведомляется: — Что-то продаете или как?

Слышу насмешку в голосе парня, когда он отзывается своим:

— Неужели я похож на торгаша? Не смешите меня, право слово. — И спрашивает: — Эмили Веллер здесь живет?

— Эмили Веллер? — абсолютно натурально удивляется Кристина. — Вы, что же, ее дружок? Тот самый, что заделал ребенка и бросил бедняжку в интересном положении? — Ее голос становится почти угрожающим. Ей бы на сцене играть, так здорово у нее выходит! — Если это действительно вы, — продолжает она, — то потрудитесь позаботиться о девочке с ребенком… По крайне мере, подыщите им хорошее жилье. Сегодня я пустила ее в последний раз: я, знаете ли, не в том возрасте, чтобы целыми днями выслушивать детское нытье. Голова просто раскалывается… — И кличет меня: — Эмили, тут безответственный папаша явился. Тебя ищет! Поторопись.

Я выступаю вперед и слышу, как Юлиан произносит:

— Никакой я вам не папаша. Я не такой дурак, чтобы заводить ребенка от какой-то левой девчонки… На вот, — он протягивает мне якобы случайно оброненное удостоверение личности, — нашел на своем пороге. Ты мало того, что захватчица, так еще и убийственно безалаберна. Скажи спасибо, что я возвращаю его тебе.

И я произношу:

— Спасибо. — Голос такой писклявый, что я сама его еле слышу. Не удивительно, что парень презрительно кривится, отступая на шаг назад.

— Так ты ее не забираешь? — осведомляется фрау Хаубнер недовольным голосом. — Завтра я выставлю ее за дверь, так и знай.

Юлиан улыбается: должно быть, счастлив, что это не его проблемы — мои. Так он, впрочем, и говорит:

— Она знала, на что шла, обзаводясь своим писклявым довеском, так что пусть сама и выкручивается. А я тут не при чем… — Он поднимает руки ладонями вверх и продолжает отступать к лестнице. Через мгновение его уже нет: только быстрые шаги доносятся с нижнего лестничного пролета.

Мы с Кристиной молча переглядываемся, а Хайди Риттерсбах, выступив из-за угла, со знанием дела произносит:

— Похоже, придется применить тяжелую артиллерию. — И она в очередной раз похлопывает меня по спине.

3 глава. Юлиан

Девушка под боком — та, имени, которой я даже не удосужился узнать — тычет меня рукой.

— Телефон звонит, — хрипит она спросонья. — Ответишь?

Выругиваюсь, пытаясь нащупать смартфон на прикроватном столике. Кому пришло в голову звонить посреди ночи? Так и прибил бы, честное слово.

— Алло? — буквально рычу в телефонную трубку, давая понять незадачливому абоненту всю силу своего негодования.

И тот спрашивает:

— Юлиан Рупперт?

— Да, это я, черт возьми. Кто вы такой и что вам от меня нужно?

— Офицер Винтерхолер, — отвечает невозмутимый голос, — полиция Мюнхена. Я звоню вам по поводу Эмили Веллер, знаете такую?

— Впервые слышу, — кидаю, не задумываясь, почти готовый нажать кнопку отбоя, однако слова офицера останавливают меня.

— А вот она, похоже, хорошо вас знает, молодой человек. Г оворит, вы отец ее ребенка и вышвырнули ее на улицу, не особо заботясь об их с дочерью благополучии…

Я почти теряю дар речи от возмущения, даже рот приоткрываю, не в силах выдать что-то хоть минимально похожее на связную речь. А потом меня прорывает:

— Вы, наверное, шутите?! — ору во весь голос, не особо заботясь о приличиях. — Эта девка обманом пробралась в мой дом, а теперь еще и ребенка впаривает. Да пошла она знаете куда…

Мужской голос с другого конца телефонной трубки убийственно невозмутим:

— Так, значит, вы все-таки знаете эту девушку? А минуту назад уверяли в обратном. — И другим, более угрожающим тоном: — Лучше бы вам приехать в полицейский участок, герр Рупперт, и забрать свою девушку домой. Если вы этого не сделаете, — он выдерживает многозначительную паузу, — последствия могут быть не самыми приятными для вас обоих. — И он называет мне адрес полицейского участка.

— Это не мой ребенок! — единственное, что успеваю прорычать я прежде, чем телефонные гудки раздаются прямо у моего уха.

Вот ведь лживая корова, сказала, что я отец ее ребенка… С такими, как она, вечно одни проблемы! Хлопают своими невинными глазищами, а потом — бац! — примите и распишитесь. Нет, со мной этот номер не пройдет… Еще посмотрим, кто кого.

Выталкиваю сонную клушу из своей постели и велю ей убираться. Она вся такая помятая со сна, расхристанная, с размазанной под глазами тушью — отвратительная, одним словом.

Хочется запустить в нее вот хотя бы туфлей, изгоняя, словно мерзкого таракана, а она еще канючит телефончик и мечтает сговориться о новой встрече.

Никогда!

Может и не надеяться.

— Пошла вон! — ору на всю квартиру, натягивая джинсы и футболку. А потом с размаху луплю кулаком по дверце шифоньера… Резкая боль огненным всполохом проходит от костяшек до предплечья, и я рычу, не в силах снести этого молча.

И все из-за этой девки с ребенком, будь она трижды проклята!

Уже выходя из квартиры, смотрю на часы: половина пятого утра. Что, спрашивается, она делала на улице в это время? Каким образом оказалась в полицейском участке?

От каждого нового вопроса я закипаю с удвоенной силой и несусь по просыпающимся улицам города, подобно ангелу-мстителю, готовому убивать.

Ну, Эмили Веллер, берегись!

Выяснив по какому делу я явился, меня ведут в отдельный кабинет. Там я и вижу ее, девицу с ребенком, сидящую на стуле и глядящую на меня лишь слегка виноватым взглядом. Словно и не она вовсе выдернула меня из постели посреди ночи и не заставила тащиться через весь город ради выяснения заведомого бредового факта: факта моего мнимого отцовства.

Все в ее кажущемся облике пай-девочки вызывает во мне раздражение: и эти голубые глазища под черными бровями, и забранные в хвост волосы неопределенного каштановобезобразного цвета, даже ее обтянутые малиновыми колготками ноги вызывает во мне приступ изжоги. Иррациональный, но самый что ни на есть натуральный! Я уж не говорю о ее груди, при воспоминании о которой я мысленно сжимаюсь… Она неизменно ассоциируется с маленькими детскими губами, вцепившимися в ареолу ее соска.

Отвратительно!

— Герр Рупперт? — обращается ко мне женщина-полицейский, сумрачная, словно сам смертный грех. — Рада, что вы приехали. Подпишите эту бумагу и можете забрать свою девушку домой…

Молча гляжу на протянутый ею документ и качаю головой.

— В чем дело? — интересуется она. — Вы отказываетесь позаботиться о собственном ребенке?

— Я отказываюсь идти на поводу у этой стервы, — произношу, ожигая ненавистную девицу взглядом. — Мы с ней даже не знакомы, хотя она, конечно, утверждает обратное.

Женщина в форме позволяет себе легкую усмешку.

— Если бы вы знали, сколько мужчин говорят то же самое в аналогичных ситуациях, — отзывается она на мои слова. — Сотни. Тысячи… — И предлагает: — Может быть, уже подпишите эту бумагу, и дело с концом…

— Но она, действительно, не моя девушка! — не выдерживаю я. — Не была и никогда ей не будет, это я вам обещаю. — И спрашиваю: — В чем, собственно, проблема? Чего она от меня хочет?

И женщина-полицейский отвечает:

— Ваша девушка, — я невольно взрыкиваю, — ночевала в машине вместе с ребенком. Это совершенно недопустимо, и мы были вынуждены принять соответствующие меры.

— Я-то тут при чем?!

— Да при том, герр Рупперт, что у девушки в городе никого нет, кроме вас. Если вы откажетесь позаботиться о ней и ребенке, нам придется дать делу юридический ход, и последствия могут быть самыми непредсказуемыми.

— Думаете, мне есть до этого дело?! — развожу я руками. — Сумела выродить этого младенца, пусть сумеет и позаботиться о нем. А если не так, пусть отдаст тому, кто сможет сделать это за нее…

Слышу жалостливый всхлип за спиной. О, только этого нам и не хватало! Пора валить, пока эта девица не распогодилась в три ручья.

— Я ухожу, — заявляю на ходу, готовый распахнуть дверь кабинета и бежать куда подальше. Вот только мне это не удается…

Будь оно все неладно!

— Оплачивать судебные издержки и последующий тест на отцовство придется скорее всего именно вам, герр Рупперт, — заявляет вредная баба в форме. — Если готовы к немаленьким тратам, то, пожалуйста, уходите, я вас не держу. — И кладет так и не подписанный мною документ в голубенькую папку.

Это еще что за новости…

— Почему я должен платить?! — не без возмущения осведомляюсь я. — Вы издеваетесь, что ли? Какой-то урод заделал ей ребенка, а платить должен я? Да вы с ума посходили. — И в сторону девицы: — Она ни цента от меня не получит, пусть даже и не надеется.

И женщина в форме снова вынимает из папки заложенный в нее документ:

— В любом случае, у вас есть выбор, — обращается она ко мне, — либо платите, либо… позаботьтесь о матери своего ребенка. Подумайте сами, что выйдет дешевле… — И с убийственным намеком на улыбку в уголках серых глаз: — Полагаю, ответ очевиден.

Желание крушить возрастает в геометрической прогрессии, особенно при мысли о деньгах, с которыми у меня и так довольно туго: Адриан прикрыл мой банковский счет. В воспитательных целях, как он сказал… Жадный ублюдок. Всегда знал, что он тот еще урод…

— Где расписаться? — замогильным голосом осведомляюсь я, направляясь к столу и едва не прорывая документ шариковой ручкой. Так и разодрал бы его на мелкие кусочки… вместе с ненавистной девицей и ее младенцем.

— Вы приняли правильное решение, — улыбается женщина-полицейский, и я выскакиваю из кабинета так быстро, как только могу. И плевать, следует ли пай-девочка на буксире или нет…

Мне надо закурить. Затянуться и успокоиться… Позволить сладкому дыму утишить бурю в клокочущей вулканом душе. Чиркаю зажигалкой, заполняю легкие дымом и замечаю девицу позади себя. Стоит, сама невинность, и молча ждет… Сразу и не подумаешь, какая она на самом деле стерва!

Поворачиваюсь и выдыхаю сигаретный дым прямо в ее лицо. Она закашливается, разгоняя его руками, и впервые произносит:

— Ребенку вредно вдыхать сигаретный дым. Пожалуйста, не кури при ней! Не делай ее пассивным курильщиком.

— Да пошла ты, — отзываюсь издевательским тоном, продолжая раскуривать сигарету.

На улице зябко, сеет мелкий дождик, и девица кутается в тонкую кофту, явно желая оказаться в местечке потеплее. Я намеренно мурыжу ее на холоде еще две сигареты кряду… Пусть знает, как навязываться незнакомым людям. Ей повезло еще, что я не какой-нибудь маньяк-убийца, готовый расчленить ее на тысячи кусочков…

Хотя, если честно, готов, правда, только мысленно, но аж пальцы зудят от желания напакостить ей.

Когда же мы, наконец, направляемся к моему автомобилю, она кидается в сторону крохотного «Фиата-Пунто», сообщая на ходу:

— Я только прихвачу наши вещи.

Так они в ЭТОМ собирались ночевать?! Здорово, ничего не скажешь. Мне бы в таком драбадане даже ноги вытянуть не удалось. Да и вещичек у них на двоих тоже так себе, не много: злосчастный чемодан и две спортивные сумки, по одной на каждого. Я не джентльменствую: позволяю девице самой укладывать их в багажник и управляться с детским автокреслом. Даже специально срываюсь с места прежде, чем она успевает застегнуть ремень безопасности, и бедняжечку швыряет на сиденье, так что ее ноги в малиновых колготках подбрасывает вверх.

Забавное зрелище!

Умопомрачительно приятное…

В квартире я с ней тоже не разговариваю — плевать что она будет делать: захожу в свою спальню и с шумом захлопываю дверь, отсекая себя от двух недоразумений, вторгшихся в мою жизнь.

Пошли они все на…

4 глава. Эмили

Он захлопывает дверь, и я остаюсь с Ангеликой одна посреди чужой гостиной. Даже выдыхаю от облегчения… В какой-то момент мне казалось, что этот разъяренный сверх всякой меры мужчина, пришибет меня одним ударом кулака. К счастью, он не из тех, кто распускает руки, и все обходится пусть и хлесткими, но словами.

Раскладываю диван, стараясь не разбудить уснувшего ребенка, чищу зубы и, подложив под голову свернутое полотенце, проваливаюсь в глубокий сон.

Не помню, снилось ли мне хоть что-то, только просыпаюсь я от хныканья Ангелики, и, переложив ее на диван подле себя, даю малышке грудь. Молока у меня много, и тем самым хотя бы одной проблемой меньше. Лишь бы не появился несносный грубиян с презрительной улыбочкой на губах…

Впрочем, на часах только девять утра, а, значит, он еще не скоро проснется. Хоть какая-то отсрочка перед новым «забегом»…

Начинаю прокручивать в голове события этой ночи: Мария привезла меня к полицейскому участку около трех часов и познакомила со своей бывшей ученицей, Леной Марш. Они сговорились еще несколько дней назад, и девушка обещала подыграть в нашем маленьком спектакле, если в том появится нужда. Нужда появилась, и потому ее коллега поднял Юлиана с постели в начале пятого, как раз, когда я угомонила разбушевавшуюся Ангелику. Похоже, дочь чувствовала мою нервозность, и отвечала собственными концертами…

Я страшно боялась новой встречи с Юлианом, не ожидая от нее ничего хорошего, однако Лена оказалась хорошим психологом и смогла надавить на правильные точки. Впрочем, я так и не поняла, радоваться мне этому или нет…

Пока что был только страх перед новыми выходками Юлиана. Не выставит ли он меня за дверь сразу же после пробуждения? Захочет ли стать нянькой маленькой Ангелике? Об этом я думала не без ужаса.

Самое сложно из всего, мне предстоящего, — доверить этому типу своего ребенка.

— Опять?! — будит меня презрительный голос, и я понимаю, что задремала. — Прикройся уже, смотреть тошно. — Я натягиваю на себя банный халат, который использовала вместо покрывала, и с опаской гляжу на полуобнаженного парня, вальяжно проследовавшего в сторону кухонного уголка.

На нем только низко сидящие джинсы и подозрительно-довольная улыбка в пол лица.

Что он задумал?

— Выспалась? — обращается он ко мне. И я, слишком взвинченная, а потому неадекватная, ляпаю первое, что приходит в голову:

— На Плутоне есть подземный океан.

Этим я, кажется, застаю Юлиана врасплох, так как он переспрашивает:

— Что, прости, я, кажется, не расслышал?

— На Плутоне есть подземный океан, — повторяю совсем тихо, сетуя на собственную привычку выдавать бессмысленные, казалось бы, факты в момент наивысшего нервного напряжения.

Глаза Юлиана слегка сужаются, фокусируясь на моем лице.

— Ты в принципе-то нормальная? — спрашивает он. — Может, у тебя ку-ку, с головой не в порядке?

Я даже не обижаюсь: Карл постоянно называл меня «маленькой сумасшедшей». Наверное, такая я и есть: кто бы еще в трезвом уме и твердой памяти согласился ввязаться во всю эту канитель с перевоспитанием большого мальчика.

Большого… симпатичного мальчика со скверным характером!

Невольно обращаю внимание на грудные мышцы парня, нахально выставленные на всеобщее обозрение, ну, то есть, на мое индивидуальное обозрение в данном конкретном случае. Никак хочет смутить и прогнать меня из дома…

Не получится — слишком многое для нас с Ангеликой поставлено на карту.

— Согласись, про подземный океан на Плутоне ты, действительно, не знал? — отвечаю вопросом на вопрос. Пора взять себя в руки и перестать трястись…

И Юлиан изгибает губы в язвительной насмешке:

— О да, как я мог упустить такую жизненно важную информацию!

Говоря это, он выглядывает в окно и моментально спадает с лица.

— Черт возьми, — орет он на всю квартиру, — что здесь делают эти полицейские? Они ведь не собираются пасти нас у дома? — и он стискивает кулаки.

— Офицер Марш сказала, что будет контролировать ситуацию, ты должно быть упустил это, — произношу как можно осторожнее, не желая вызвать приступ еще более яростного негодования со стороны парня. И тот, действительно, оборачивается с гневно выпученными глазами:

— Какого, спрашивается, лешего, ты вообще заявила этой бабе, что я отец твоего ребенка?

— осведомляется он с едва сдерживаемым негодованием. — Совсем с катушек слетела? Не нашла другого козла отпущения? — Менторским тоном: — Отвечай, любопытно послушать.

Складывает руки на груди и глядит на меня, не мигая.

Так, как меня там учили… Прокручиваю в голове наставления турбобабуль и произношу:

— Просто они застукали меня спящей в автомобиле с ребенком и начали расспрашивать, кто я и что я, есть ли у меня родственники и все такое прочее… Я запаниковала: кроме тебя, я никого в этом городе не знаю. — Пытаюсь казаться несчастной сироткой, нуждающейся в помощи. — И признайся только, что мне некуда податься, могли бы начаться проблемы из-за Ангелики: сказали бы, что я плохая мать, не способная создать ребенку соответствующие условия жизни и… Ну сам понимаешь, я не могла этого допустить!

— И потому оболгала меня? — негодует молодой человек. — Вон, полюбуйся, — тычет пальцем в окно, — они нас теперь пасут в своем автомобиле? Я на это не подписывался.

Я возражаю:

— Подписался… в документе этой ночью. — И так как перекошенное лицо Юлиана снести не так-то просто без анестезии — восклицаю: — У медуз нет мозга, нет сердца и нет скелета.

— И так несколько раз по кругу, прикрыв глаза и отрешившись от всего мира.

Наконец слышу хлопанье дверцы холодильника и звук включившегося электрического чайника. Приоткрываю глаза и оцениваю обстановку…

— Ты снова на связи? — спрашивает парень. — Таких идиоток, как ты, я еще никогда не встречал.

Приходится признать:

— Я такая в единственном экземпляре.

— Это я уже понял. — И как будто смягчившись: — Завтракать будешь? Правда, есть только чипсы.

И я — в ответ:

— Есть пачку чипсов каждый день — это то же самое, что в год выпивать пять литров растительного масла.

— Может заткнешься уже, — стонет парень, откидывая надорванный пакетик с чипсами в сторону. — Весь аппетит перебиваешь.

В этот момент Ангелика подает голос, и я переключаю внимание на нее. Кажется, первую волну негодования мне удалось пережить… Надо рассказать обо всем турбобабулям.

Однако прежде, чем это произойдет, следует закрепить свои позиции: и я, выждав какое-то время, произношу:

— Послушай, мне тоже не особо хочется напрягать тебя своим присутствием, просто не было другого выбора. И раз уж так вышло — давай потерпим друг друга какое-то время…

— Два дня, — вносит предложение Юлиан. — Больше я вряд ли выдержу!

— Не уверена, что смогу найти работу и квартиру за столь краткий срок, — произношу неуверенным голосом.

И он спрашивает:

— Так ты уже не работаешь в баре?

— Выгнали из-за дочери. Мне было не с кем ее оставлять…

На самом деле я просто-напросто подменила знакомую фрау Риттерсбах — еще одна маленькая уловка в нашем коварном плане.

— Всегда знал, что от детей одни проблемы, — заявляет парень. И присовокупляет: — Сделала бы аборт, и дело с концом!

Он сам не понимает, о чем говорит, но его слова бьют по больному, и от внезапной вспышки негодования я так и вскипаю, не в силах сдержаться:

— Лучше бы твоя мама сделала аборт, когда узнала о своей беременности, ты, идиот ненормальный! — ору в сердцах, хватая диванную подушку и запуская ей в обалдевшего парня. Тот даже не успевает прикрыться, и та впечатывается в его идеально красивое лицо…

— Зачем ты это сделала? — рычит он, отпинывая подушку в сторону и порываясь в мою сторону. Лицо злющее, аж страшно… Подхватываю Ангелику и выставляю ее перед собой на вытянутых руках, подобно животворящему кресту, способному отгонять злые силы.

— В Китае убийство панды карается смертью, — выдаю очередной факт, едва борясь с желанием зажмурить глаза.

Юлиан замирает в двух шагах от нас, пристально глядя в глаза моей дочери. Вроде как преодолевая силой мысли преграждающий дорогу барьер…

И тогда Ангелика улыбается. Сучит ножками и тянет ручонки в его сторону…

Юлиан отступает…

шаг…

другой…

третий.

— Два дня, — цедит он сквозь стиснутые зубы, подхватывает ветровку и выбегает из квартиры.

— Боюсь, двумя днями ты не отделаешься, — отвечаю захлопнувшейся двери. — Даже и не надейся!

Теперь, когда я одна в квартире, можно и пошалить немного: я о том, что можно запихнуть в стиральную машинку и постирать вещи Анжелики, разобрать наши сумки, используя вместо шифоньера… журнальный стеклянный столик. Выставить на кухонной столешнице шеренгу из пластмассовых бутылочек различной модификации и дополнить все молокоотсосом.

Пусть этот эгоист поизвивается, подобно ужу на сковороде, при виде захваченной неприятелем территории.

От Алекса я знаю, что их мать умерла больше пяти лет назад, и вместе с ее смертью и без того непростой характер парня стал и вовсе непереносим.

— Не знаю, почему он стал таким, — говорил тогда Алекс с грустью в голосе. — Отец любил нас одинаково, пусть даже Юлиан и был неродным. Что с того? Любовь к матери автоматически распространялась и на ее сына. Однако брат воспринял ее замужество как предательство: до этого они были только вдвоем против всего мира — Юлиан и мама, а потом появился Адриан, оттянувший часть материнского внимания на себя. Я думаю, он так и не смог простить ему этого… А потом еще родился я: писклявый комок, требующий ее внимания и днем, и ночью без перерыва. Наверное, тогда Юлиан и возненавидел всех младенцев в целом… А еще запретил себе чувствовать: чувства делают нас ранимыми (он испытал это на себе), а быть ранимым он не желает никоим образом.

Не знаю, насколько все это верно, однако не доверять Алексу нет никаких причин: он сам натерпелся от брата и искреннее хочет пробиться сквозь его панцирь плохого мальчика.

Надеюсь, у него это получится… не без моей помощи, само собой.

Нахожу под кроватью парня кружевные женские стринги и с брезгливостью выкидываю их в мусорное ведро.

5 глава. Юлиан

Эта девица совершенно ошалела: заполонила мой дом своими вещами, словно так и должно быть. Рассовала их по всем углам — шагу ступить невозможно, чтобы не наткнуться на соски/бутылочки/памперсы/распашонки… Я уже не говорю о самом ребенке, вечно всем недовольном, ноющем существе, поминутно действующем на нервы,

— я даже смотреть на него не могу, не то чтобы пальцем прикоснуться. А эта Эмили вдруг заявляет:

— Если бы ты мог посидеть с ребенком хотя бы в течение часа, это бы сильно повысило мои шансы на успех.

— Посидеть с ребенком? — переспрашиваю, не будучи совершенно уверенным в услышанном. Она, наверное, издевается надо мной!

— Ну да, посидеть с Ангеликой. В этом нет ничего сложного: я покормлю ее перед уходом и уложу спать — ты просто проследишь, чтобы с ней ничего не случилось.

— Чтобы с ней ничего не случилось… — эхом повторяю я, медленно закипая от самой мысли, что она хотя бы допустила нечто подобное. — Ты совсем ополоумела?! — в конце концов, восклицаю несвоим голосом. — Считаешь, что можешь сделать из меня няньку для своего ребенка? Скорее ад замерзнет, чем я соглашусь на подобное.

И она заявляет:

— В таком случае привыкай ко всему этому, — обводит руками устроенный ею хаос, — потому что найти работу с ребенком на руках в разы проблематичнее.

Да вы только посмотрите, какие мы смелые…

— Надо было думать об этом прежде, чем…

Договорить не успеваю.

— Только посмей! — обрывает она меня, хватая диванную подушку. — Я тебе не только подушкой, я тебе туфлей по лбу заеду. — И воинственно глядит на меня из-под растрепавшейся челки.

Она слишком много на себя берет, думается мне в этот момент, оккупировала мою квартиру, так еще рот затыкает. Вот ведь наглая девчонка! Делаю шаг в ее сторону и отбиваю пущенную подушку рукой…

— Не подходи! — буквально верещит она, стараясь убежать от меня. И выдает на бегу очередную абракадабру: — Токио — самый безопасный мегаполис в мире.

Не знаю, какое отношение Токио имеет к моему желанию хорошенько ее проучить, только мы не в Токио, да и злить меня ради собственной безопасности я бы ей не советовал. Ловлю ее со спины и прижимаю к себе…

— Не смей затыкать мне рот в собственном доме, — шиплю прямо в ухо, отплевываясь от забивающих рот волос. Пахнут они, между прочим, весьма неплохо: чем-то медовым, цветочно-пряным. Неожиданно даже для самого себя ощущаю волну неконтролируемого возбуждения: «а она ничего», проносится в моей голове, когда я разворачиваю девчонку лицом к себе и грубо впиваюсь в ее губы поцелуем.

В конце концов, имею право: она живет в моем доме, почему бы ей не заплатить за это натурой. Однако та, похоже, так не считает: секундная заминка — и вот эта пиранья цапает меня за губу. Со всей силы. Злобная фурия! Отпихиваю ее от себя, ощущая вкус крови на языке.

— Что ты наделала, стерва?! — рычу на злобную идиотку, прикладывая к ране бумажное полотенце. — Ты, между прочим, мне должна.

— Это за что, спрашивается?

— За то, что не выставил тебя за дверь. Может быть, именно сейчас и стоит это сделать…

— Не посмеешь, — откликается она на мою угрозу, — женщина в форме придет по твою душу и тогда сам знаешь, что будет. Ничего хорошего для нас обоих! — заключает она.

Замечаю, как вздымается ее пышная грудь, как вьются вокруг головы чуть волнистые каштановые волосы, как раскраснелись бледные щеки… И тут же одергиваю себя: она ведь и не женщина даже: так, дойная корова с писклявым уродцем. Возбуждаться на ее телеса — явный перебор даже для Юлиана Рупперта.

Должно быть, сказывается долгое воздержание: как никак три ночи без секса. Пора, верно, это исправить…

— Советую этой ночью сильно не высовываться, — кидаю вредной девице, направляясь в ванную, полюбоваться на учиненное ею безобразие. — Полагаю, вернусь не один.

— Можешь вообще не возвращаться, — доносится вслед ее голос. — Урод ненормальный.

Урод, значит… Гляжу на себя в зеркало: нет, я не урод, а прокушенная губа лишь придает пикантности образу. Впрочем, как бы там ни было, я не собираюсь из — за этой оккупантши изменять своим привычкам… И улыбаюсь неожиданно посетившей мысли: быть может, маленький эротический концерт заставит ее скорее сбежать от меня. Собрать свои вещички и умотать в неизвестном направлении! Это стало бы истинным избавлением.

С этими мыслями я и ухожу на работу, весь вечер старательно выискивая самых сексуальных красоток, всегда готовых ответить на мои заигрывания: останавливаю выбор сразу на двух и зову их к себе. Они с радостью отзываются на предложение, и я предвкушаю скорую… месть? Да, возможно, так оно и есть. Эта кусачая девица здорово меня разозлила! Пусть истекает слюнями, чертова недотрога.

— У меня тут сестра с ребенком, — предупреждаю подвыпивших красоток у двери квартиры. — Так что проходим на цыпочках, дамы. Стараемся не шуметь!

Они начинают хихикать, словно я выдал некую весьма забавную шутку, и я, подхватив их обеих за талии, волоку в темноте в сторону спальни.

Вредная мамаша не подает признаков жизни: дрыхнет, должно быть. Жаль, если пропустит такой концерт… Впрочем, я постараюсь ее разбудить… с помощью своих спутниц. Вталкиваю обеих в комнату и с ходу командую:

— Раздевайтесь. Не будем терять время!

Сам падаю на край кровати и жду, вслушиваясь в тишину за незапертой дверью. Неужели спит?

— Мы готовы, — мурлычет длинноволосая, опускаясь передо мной на колени. — Можно тебя раздеть?

— Начинай. — Позволяю ее рукам исследовать свое тело и вдруг замечаю тень в темном проеме двери. Какая-то бесформенная футболка болтается на ее теле чуть ниже бедер, а распущенные волосы слегка мерцают в бледном, льющемся из окна свете луны.

— Советую быть потише, — произносит тень знакомым, ненавистным голосом. — Не разбудите ребенка! — бледная рука тянет дверь на себя, и та прикрывается с тихим щелчком.

Значит, не спит… Отступившее было возбуждение, снова ударяет в голову, и я впиваюсь в губы голой красотки. Та стонет… громче, громче и громче — я знаю, как довести женщину до предела.

А потом квартира оглашается детским плачем…

Так не вовремя, как раз, когда я готов был прибавить «басов» к своему маленькому ночному концерту.

— Ребенок проснулся, — произносит одна из женщин. — Может быть, не стоило нам сюда приходить?

И я командую:

— Продолжай. Ребенок уймется, а мое возбуждение — нет.

Мы тщетно пытаемся отрешиться от яростного младенческого ора в другой комнате, однако выходит это из рук вон плохо. Этот самый несексуальный звук в мире убивает всю романтику момента, будь оно все неладно! Сдергиваю было покрывало, а потом плюю на это и просто распахиваю дверь своей спальни:

— Ты можешь уже заткнуть этого ребенка! — кричу девушке с младенцем на руках. — Она портит все настроение… Просто заставь ее заткнуться, — цежу уже сквозь стиснутые зубы.

Та даже не глядит на меня — неужели игнорирует?! — это заставляет меня яриться еще больше, и только потом я понимаю, что стою перед ней в чем мать родила и, верно, смущаю маленькую недотрогу.

— Вы слишком шумные, — слышу ее тихий голос. — Ангелика не может спать в шуме.

— Шуметь ты мне тоже не запретишь, — тычу пальцем в ее согбенную фигурку. И командую:

— Уйми уже этого младенца. — Потом захлопываю дверь и, тяжело дыша, падаю на кровать.

— Может быть, нам уйти? — спрашивает одна из девушек, и я тяну ее на себя. Хочу доказать, что никакие склоки со зловредной девицей не могут испортить мне ни настроения, ни правильного настроя… Однако настроя, действительно, нет: та сразу же это замечает, и, выкрутившись из моих рук, натягивает впопыхах сброшенное платье.

— Позови, когда сестра съедет, — произносит она с особым ударением на слове сестра. — Сейчас ты явно не в лучшей форме. А мне обещали нечто крышесносное… До встречи.

И она исчезает за дверью, бросив меня с длинноволосой наедине. Ничего, так даже лучше: не надо размениваться на обеих сразу…

— Иди сюда, — усаживаю девушку себе на колени и начинаю целовать ее грудь. Ловлю себя на том, что за плотно прикрытыми веками пляшут сторонние картинки: другая грудь, другие губы… Ну, блин, достало. Да и ребенок все никак не унимается… Специально она что ли его разбузыкивает?

— Прости, Юлиан, я так не могу, — отстраняется оставшаяся девушка. — У меня у самой ребенок, и от этого крика у меня аж сердце разрывается.

— У тебя ребенок?! — вопрошаю, крайне пораженный, и с брезгливостью сталкиваю ее со своих колен.

— Ну да, — произносит собеседница, — ему как раз годик исполнилось. Родители присматривают за ним этой ночью…

Я разом утрачиваю к ней всякий интерес и машу рукой:

— Убирайся. Дорогу, надеюсь, найдешь? Не маленькая.

Она глядит на меня молча, наверное, с негодованием — мне просто плевать на это, лишь бы скорее умотала отсюда. На выходе она все-таки произносит:

— Ну ты и кретин, Юлиан Рупперт, думаешь, если у меня есть ребенок, то от этого я перестала быть женщиной? Да ты ведешь себя не лучше тринадцатилетнего подростка… Не понимаю, чего я в тебе нашла.

— Может быть, отличный член?! — насмешничаю я.

И девушка качает головой:

— Что-то не заметила, знаешь ли. Похоже, ты теряешь форму?

А вот это болезненно: удар ниже пояса, так сказать.

— Ничего я не теряю, — говорю скорее себе самому, нежели вышедшей вон девице. — Это все из-за этого чертова младенца… и этой коровы, его мамаши.

Слышу, как девушки разговаривают между собой… Меня обсуждают? Приникаю к чуть приоткрытой двери и прислушиваюсь.

— Ты приложи ей теплый мешочек с вишневыми косточками к животику — может помочь, — советует моя неудавшаяся любовница оккупантше. — Я своему всегда так делала, когда ему было плохо. — Или дай попить ромашкового чая.

Презрительно кривлю губы от всей этой женской бредятины и возвращаюсь в постель.

Зато хотя бы высплюсь как человек… а удовлетворить себя можно и в одиночестве.

6 глава. Эмили

Неудавшаяся ночная оргия не поспособствовала доброму расположению духа хозяина квартиры. Все нынешнее утро он ходит темнее тучи, поглядывая на меня исподлобья недобрыми глазами. И его можно понять: детский плач кого угодно способен довести, а уж холостяка-детоненавистника и подавно. И ведь я даже не при чем: Ангелика просто спроецировала мои собственные нервозность и раздражение, вызванные бессовестным поведением парня, заявившимся сразу с двумя красотками и намеренно афиширующим это на всю квартиру.

Я слышала его отрывистые приказы — «раздевайся», «продолжай» и все в том же духе — так и хотелось заехать мерзавцу между ног, усмирив разросшееся до невероятных размеров мужское эго. Если у тебя миленькая мордашка, это еще не значит, что ты должен вести себя, как идиот… А именно так он себя и ведет — и, кажется, я созрела до кровной заинтересованности в этом деле.

Ну, Юлиан, берегись! Тебя, действительно, пора поставить на место.

— У меня сегодня собеседование, — заявляю во время завтрака, состоящего из йогурта и черствой булочки. — Если бы ты присмотрел за Ангеликой, это увеличило бы мои шансы на успех.

— Плевать на твои шансы, — отзывается он. — Когда ты собираешься убраться из моей квартиры?

Как только найду работу и смогу обеспечить нас с дочерью достойным жильем.

— Другими словами, никогда, — ерничает он с мрачным выражением лица, и я произношу в том же тоне:

— Не думай, что мне в радость не спать полночи, успокаивая разбуженного твоими голосистыми подружками ребенка, а потом еще лицезреть голого мужика с отвисшими причиндалами, возомнившего себя едва ли не пупом земли. Я съеду сразу же, как смогу…

— И уточняю: — Так ты посидишь с Ангеликой или нет?

— Если она проснется, я к ней даже на пушечный выстрел не приближусь, — шипит он, едва размыкая сжатые зубы. — Так что лучше поторопись, горе-мамаша. — И добавляет: — И причиндалы у меня не отвисшие. Хочешь проверить?

— Велика честь. Я лучше с фонарным столбом пообжимаюсь…

Он насмехается:

— Так это ты от фонарного столба залетела? То-то я прослеживаю в этой пискле определенное сходство.

Вот ведь стервец, меня может оскорблять, сколько хочет, но дочку мою оскорблять не позволю. Материнский инстинкт — страшная сила! Подаюсь вперед и со всей силы наступаю на босые пальцы его ноги. У меня преимущество: я в гостевых тапочках.

Юлиан дергается, ударяясь коленами о столешницу.

— Ах ты и дрянь, Эмили Веллер! — вопит он в сердцах, баюкая в ладони свои отдавленные пальцы. — Убить тебя мало, чертова ведьма.

— Не выражайся при ребенке, — с апломбом произношу я, поднимаясь из-за стола. — И вообще веди себя тихо: если Ангелика проснется, сам знаешь, что будет… — И уже в дверях добавляю: — Можешь соску ей дать при случае. Или покормить из бутылочки… А вообще начни-ка с памперса.

Когда он вопит что-то вроде: «Я же сказал, что даже близко к ней не подойду», я уже захлопываю дверь и бегу вниз по лестнице, с ужасом представляя, что он может сотворить с моим ребенком. Это все равно, что оставить двух детей присматривать друг за другом… Меня даже трясет от волнения.

Может, мне не стоило уходить…

Может быть, стоило действовать иначе…

Но как?

Выхожу на улицу и сажусь в свой маленький «Фиат-Пунто» — единственное напоминание о моей прежней жизни, не считая Ангелики, конечно. С трудом сдерживаю желание распахнуть его дверцу и броситься обратно в квартиру… Прижать дочь к груди и пообещать никогда не оставлять ее с эгоцентричными незнакомцами, вроде Юлиана Рупперта.

В этот момент и звонит фрау Риттерсбах. Что ж, самое время!

— Доброе утро, деточка. Как ты себя чувствуешь?

— Все хорошо, — отзываюсь дрогнувшим голосом. — Относительно хорошо, если, по существу. — И поясняю: — Я только что оставила Ангелику наедине с нашим объектом и жутко опасаюсь за ее жизнь. Вы уверены, что с ней ничего не случится?

И Хайди Риттерсбах произносит именно то, что я так хочу услышать:

— Юлиан — инфантильный, эгоистичный ребенок, но он не убийца младенцев, моя дорогая. Уверена, с Ангеликой все будет хорошо. Просто выдохни и приезжай по указанному адресу: хозяйка Лэсси вот-вот отправится в аэропорт. Она хотела увидеть тебя перед отъездом!

Ну да, Лэсси, золотистый ретривер, который станет моим питомцем номер один…

Юлиан еще не знает, бедняжечка, только я нынче «устроюсь работать» выгульщицей собак, непрофессиональной, конечно, но очень увлеченной своим новым делом, и «малышка» Лэсси принесет мне немалые деньги. Фрау Риттерсбах заранее сговорилась об этом с ее хозяйкой…

Иногда мне кажется, что турбобабули знают каждого в этом огромном мегаполисе и способны сговориться, о чем угодно, дай только волю. Я искренне восхищена их бешеной энергией и жаждой жизни! Выдыхаю, как мне и советовали, и завожу автомобиль.

По указанному адресу в Богенхаузене я застаю уже немолодую женщину с двумя взрослыми детьми, которая буквально кидается мне на шею.

— Я уж думала, вы не приедете! — восклицает она полным волнения голосом, попутно запихивая в багажник своего автомобиля огромный чемодан. Я помогаю ей загрузить еще два точно таких же темно-зеленых «монстра», рассказываю про пробки на дорогах, а потом, наконец-то, иду знакомиться со своей будущей питомицей.

— Лэсси — очень капризное животное, — говорит женщина, поглаживая пса по голове. — У нее есть определенные привычки, изменить которые, боюсь, никому не под силу. — Она улыбается чуть извиняющейся улыбкой, вроде как просит прощение за предстоящие мне в связи с этом неудобства. — Например, прогулки: не меньше двух в день. Это обязательное условие. В противном случае она может… нагадить в углу. У бедняжки проблемное пищеварение… Да, и еще, — она делается крайне серьезной, — ни в коем случае не давайте ей сырные палочки. Она их буквально не переваривает! — Потом задумывается на секунду, должно быть, припоминая остальные странности своего пса, и добавляет: — А еще туалетная бумага…

— Туалетная бумага? — удивляюсь я. С ней-то что не так?!

— Лучше бы вам не держать ее в поле видимости Лэсси. Она страстная поклонница рулончиков с туалетной бумагой: растащит его по всему дому и… будет вам «счастье».

Не пес, а светопреставление какое-то… Я уже вообще не уверена, что хочу взваливать на свои плечи заботу об этом животном, но делать нечего: Шмидты по очереди тискают своего пса за пушистую морду, усаживаются в автомобиль и трогаются с места, оставляя нас с Лэсси на тротуаре у их дома.

— И никаких сырных палочек! — доносится до меня сквозь приоткрытое окно удаляющегося автомобиля.

Я взмахиваю рукой и треплю нового друга по загривку.

— Ну что ж, Лэсси, пора ехать домой, — обращаюсь к новой питомице с тяжелым вздохом. — У тебя впереди очень ответственное и важное задание: допекать инфантильного мальчика всеми возможными способами. — Злорадно улыбаюсь: — Мы даже не расскажем ему про туалетную бумагу… Как думаешь, сколько рулончиков тебе хватит для полного счастья? — И выдыхаю в предвкушении: — Я куплю целую упаковку.

Распахиваю заднюю дверцу «Фиата», приглашая Лэсси занять место в автомобиле, но она не двигается с места.

— Ты это чего? — спрашиваю я. — Не хочешь ехать со мной? Почему?

Ретривер глядит на меня умными, карими глазами и мотает хвостом из стороны в сторону. Вот ведь незадача, вдруг я не смогу с ним управиться, что тогда? Катастрофа, да и только. Открываю дверь со стороны водителя в поисках своего телефона: надо, наверное, позвонить турбобабулям и выяснить, что делать. Однако Лэсси протискивается мимо меня и усаживается на пассажирское сидение рядом с водителем…

— Так, — улыбаюсь я с неожиданной догадкой, — Лэсси любит ездить на переднем сидении, не так ли, девочка? — спрашиваю я, и собака отвечает своим собачьим «да», гавкнув на весь салон. — Замечательно, — заключаю я, усаживаясь за руль. — Я и сама не люблю сидеть сзади: там меня неизменно укачивает. Тебя тоже?

Лэсси подается вперед и лижет меня прямо в нос.

— Фу, ну ты и подлиза! Юлиану это точно «понравится», — злорадствую я, направляя автомобиль в сторону своего временного дома.

В голове проносятся тысячи всевозможных разрозненных фактов, скручивающихся спиралью и в вальсе проносящихся из нейрона в нейрон моего головного мозга: да, я нервничаю, очень нервничаю. Такого сюрприза Юлиан точно не ждал — надеюсь, он вынесет его стоически. Чего я и себе желаю!

Уже около дома подхватываю из багажника сумку с собачьими принадлежностями для Лэсси, пристегиваю ей поводок и веду вверх по лестнице с замирающим сердцем.

Только бы с Ангеликой все было хорошо…

Только бы он не пришиб нас вместе с этой собакой!

В квартире на удивление тихо, хотя дочери уже пора было бы проголодаться, и я тихонько стучу в дверь.

Секунда…

Другая…

Третья.

— Ну наконец-то, — слышу я недовольный голос Юлиана, — явилась, в конце концов.

Волосы у него вздыбленные, глаза дикие — никак Ангелика все-таки задала ему жара. Странно, что теперь она молчит… Надеюсь, он она там живая?! Кидаюсь к дивану и подхватываю улыбающуюся дочь на руки.

— Кто у нас тут проснулся? — сюсюкаюсь полным облегчения голосом. — Кто смотрит на мамочку своими красивыми глазками? Да это же моя девочка, мамина красавица. Умница моя ненаглядная!

Теперь же меня тревожит полнейшая тишина за спиной: ни Юлиан, ни собака не подают признаков жизни. Оборачиваюсь и вижу, как те глядят друг на друга настороженными глазами: Юлиан — «животным не место в этом доме»-взглядом, Лэсси — «я хорошая девочка. Давай будем дружить?» И я, прикрывшись Ангеликой, словно щитом, произношу:

— Я устроилась работать выгульщицей собак. Лэсси — моя первая клиентка. Можно она поживет у нас какое-то время?

Последующее трехэтажное ругательство, самое витиеватое из всех, слышанных мной ранее, я предпочитаю не озвучивать на страницах этой истории.

7 глава. Юлиан

Нет, ну младенец еще куда ни шло — я почти смирился с его присутствием в своем доме — но собака. Теперь она притащила собаку! Огромного, слюнявого пса с отвисшей шерстью и ощеренной мордой. Я в принципе не люблю животных, а уж огромных зверюг, подобных этой, и подавно — я не выдерживаю и высказываю все, что думаю о новой подопечной своей ненормальной оккупантши.

А она — в ответ:

— Мужчины, у которых есть коты, считаются более счастливыми в любви.

Вот тут я взвыл по-настоящему, прибавив к уже озвученному количеству недобрых эпитетов в адрес малышки Эмили парочку не менее любопытных.

— Ты не кота притащила, — ору я на всю квартиру, — ты притащила чертову собаку! Видишь разницу?

И она заявляет:

— На котов у тебя аллергия, я помню, а про собак ты ничего не говорил. — И, верно, заметив, как я набираю воздух для очередного зычного ора, поспешно добавляет: — Хозяйка обещала заплатить хорошие деньги. Они с семьей улетели в Египет, а Лэсси некуда было пристроить. Тысяча евро. Подумай сам, тысяча евро за неделю! Это очень хорошие деньги.

— Да хоть десять тысяч. Мне собака в доме не нужна!

— Но не могу же я выкинуть ее на улицу? — спрашивает она. И снова за свое: — В одиннадцатом веке королем Норвегии три года был пес.

Как же я устал от этой свихнувшейся девицы с ее младенцем, собаками и бредовыми фактами, которые вылетают из нее всегда невпопад, подобно беспорядочному тотализатору. Такое чувство, словно вся информационная картотека в ее голове перемешалась во время взорвавшейся бомбы, и теперь она выдает первое, что приходит в ее дурашливую головку. А мне-то всегда казалось, что большего фрика, чем Алекс, и найти было бы сложно… Ан-нет, есть экземпляры похуже заучки-лепидоптеролога. Поздравляю, Эмили Веллер, у вас круглая десятка по шкале идиотизма от нуля до десяти!

— Раз не можешь выставить за дверь пса, — говорю ей, сложив руки на груди, — тогда выметайся вместе с ним.

— Ты нас выгоняешь? — спрашивает она.

— Я выгоняю пса. Решать тебе!

— Отлично. — Лицо у нее делается решительным, даже каким-то пугающим, что ли. Вижу, как она целует дочь в щеку, кладет ее обратно на диван, в эту импровизированную колыбельку из моего банного халата, между прочим, а потом подхватывает пса за поводок и идет к двери.

— Эй, куда ты? — кричу я ей вслед. — Ребенка забери с собой, раз уж надумала оставить меня в покое.

— Ребенка, — произносит она с расстановкой, — ты, насколько я слышала, не выставлял за дверь, только меня и пса. Вот мы и пойдем… Будь здоров.

— Ты, полоумная, — кричу я в крайнем раздражении, — о таком мы не договаривались. Это твой ребенок, вот и забирай его с собой.

Она между тем усаживается на верхнюю ступеньку лестницы, и мохнатый монстр присаживается рядом, глядя на меня осуждающими глазами. Вот же черт, пес да с осуждающими глазами — вот это я явно загнул от усталости… Из-за стресса, связанного с этой девицей, я целую неделю хожу сам не свой, да и долгое воздержание, верно, сказывается.

— Чего ты тут расселась? — спрашиваю я. — Хочешь до белого каления меня довести? Продолжай в том же духе, у тебя это неплохо получается.

В этот момент из соседней квартиры выходит фрау Трёстер, моя давняя, горячая «поклонница», старая су… кашолка, вечно жалующаяся на шум по ночам.

— Держать животных в доме воспрещается правилами, герр Рупперт, — заявляет она без слова приветствия. — Я сообщу в управление при необходимости, так и знайте.

— А не пошла бы ты в… — кидаю я в сторону мерзкой старушонки, и та исчезает за дверь так стремительно, словно ее и не бывало. — Как же вы все меня достали, — шиплю на последнем издыхании, а потом захлопываю дверь, иду на кухню и залпом допиваю початую бутылку водки. Алкоголь расплавленным потоком горячей лавы проходит по пищеводу и оседает в желудке… Что-то похожее на эйфорию заполняет меня ровно на секунду, а потом ребенок на диване начинает недовольно попискивать, и я рычу в голос, словно раненое животное.

За что мне все это?

Чем я так прогневил небеса?

Никогда не делал ничего плохого, разве что жил в свое удовольствие, стараясь не особо обременять себя мыслями о других людях… Но разве же за такое наказывают? Особенно столь изощренным способом.

Писклявый комок продолжает подавать голос.

— Ну чего тебе опять надо? — спрашиваю я, хватаясь за голову. — Я и так скормил тебе целую бутылочку этой молочной бурды, которую твоя мамаша сцеживает из своего вымени. Уймись уже, черт в… — замолкаю, смутившись под детским взглядом. Таким внимательным и открытым… — Блин, ну чего ты ревешь? Хватит уже. — Луплю кулаком по дивану, и девчонка заходится в еще более отчаянном плаче. — Зажимаю уши ладонями, в три больших шага пересекая пространство квартиры, и рывком распахиваю входную дверь.

— Уйми уже своего младенца! — кричу спокойно сидящей на лестнице горе-мамаше. — Почему она снова орет?

— Это ты орешь, — парирует она с невозмутимостью сфинкса, — а Ангелике пора менять памперс. Можешь заняться этим, раз уж нам с Лэсси нельзя входить в квартиру.

Ребенок кричит все громче, а старуха Трёстер, верно, подслушивает за дверью.

— Иди уже в дом, — цежу сквозь стиснутые зубы.

— А собака? — спрашивает она.

— И чертова собака пусть тоже заходит.

— Спасибо. — Девица подхватывается на ноги, порывается в мою сторону и на секунду, но я ощущаю ее губы на своей щеке. Горячие, скользнувшие чирком губы своей безумной оккупантши… Даже прошлый, насильно вырванный поцелуй в губы не был таким… приятным. Боже, это полная лажа, пора сматывать удочки из этого сумасшедшего дома!

Что я и делаю тремя минутами позже, подхватив свои вещи и захлопывая за собой дверь.

Коллега по джаз-бэнду весь вечер подкалывает меня насчет унылого вида и черных кругов под глазами, интересуется, как зовут ту красотку, что довела меня до подобного состояния, и я едва сдерживаюсь, чтобы не заехать ему по физиономии.

Знал бы он, что творится сейчас в моей квартире — и вовсе живот бы себе надорвал от хохота. А мне как-то не весело…

Сначала сумасшедшая оккупантша с ребенком, а теперь еще и собака.

Кого она притащит завтра?

Африканского крокодила или гремучую кобру?

Я бы уже ничему не удивился.

Впрочем, неделю я как-нибудь перетерплю, а потом пусть берет свои деньги и уматывает на все четыре стороны.

— Эй, хочешь завалимся к Виктории и продолжим веселье? — спрашивает меня приятель, укладывая саксофон в защитный чехол. — Она обещала крутую вечеринку.

И я машу головой:

— Не, я пас. Пойду домой и завалюсь спать!

— Спать?! — поигрывает бровями приятель. — Не похоже, чтобы ты особо высыпался в последнее время. — И с блеском в глазах: — Колись, кто поджидает тебя в теплой постельке?

— Твоя мамочка. — Отпихиваю его рукой и ухожу прежде, чем он успевает продолжить свои неприятные для меня расспросы.

Свет в окне не горит: значит все спят, и я крадусь по собственной квартире, словно вор-домушник, замысливший недоброе… Только бы не наступить на мерзкого пса и не разбудить писклю-террористку. И вот, когда, казалось бы, полоса препятствий пройдена на отлично, и я валюсь на постель со вздохом облегчения — чья-то волосатая морда тычется мне прямо в лицо. Я вскакиваю с невольным вскриком и зажигаю ночник: патлатый монстрище лежит на другой половине кровати и глядит на меня вроде как с вопросом: «А ты чего это скачешь, словно кузнечик? Давай поцелуемся». Вот же ж…

— Убирайся с моей постели, грязная псина, — гоню я наглого ретривера с постели, и тот нехотя, но спрыгивает на пол. — Пошел вон из моей комнаты! — Выталкиваю его из комнаты и захлопываю дверь.

В собственном доме покоя нет! Блох, наверное, напустил, мама не горюй. Укладываюсь на самом краю и с облегчением выдыхаю… Глаза закрываются, перед ними начинают проноситься яркие картины чего-то донельзя приятного — и тут я слышу это: противное поскребывание в дверь моей спальни. Поскребывание с другой стороны, с той самой, за которой я оставил блохастое животное.

Пытаюсь абстрагироваться от монотонного, режущего слух звука, однако выходит не очень… Приходится накрыть голову подушкой. Теперь слишком душно, да и не очень-то помогает, если честно.

В этот момент дверь тихонько приоткрывается, и оккупантша произносит:

— Пусти уже Лэсси спать в твоей комнате — она так привыкла, понимаешь.

— Она хочет не просто спать в моей комнате, — отвечаю безумной катастрофе по имени Эмили, — она хочет спать в моей постели.

И слышу, как та фыркает:

— Поверь, от нее заразы меньше, чем от твоих вчерашних красоток. Просто не будь букой! Иначе ни один из нас так и не выспится.

— Я тебя убью, Эмили Веллер! — произношу зловещим полушепотом, запуская в наглую девицу грязным носком.

Она негромко охает — просто от неожиданности, должно быть — и отзывается с наигранным ужасом:

— Чему вас только мама учила, бессовестный вы человечище: швыряться в даму грязными трусами — верх неприличия.

И я насмешничаю:

— Мечтаешь увидеть мои трусы? Для той, что видела меня без них — это весьма странное желание.

Она проглатывает это молча, только запускает в меня моим же грязным носком, а потом елейным голосом произносит:

— Спокойной вам и сладкой ночи, голубки.

Словно повинуясь ее неслышной команде, патлатая бестия, уже залегшая на своем привычном месте — другой половине моей кровати, вытягивает морду и тычется ей в мое плечо.

Это уже ни в какие ворота не лезет — кажется, этой ночью мне тоже не удастся нормально выспаться.

8 глава. Эмили

Следующим утром я прокрадываюсь в спальню нашего объекта и делаю несколько фотографий: он как раз лежит лицом к камере, распластавшись, подобно морской звезде, и его новая подружка — ретривер Лэсси — упокоила морду на его животе, с нежностью глядя в лицо спящего парня. Похоже, даже несчастное животное пало жертвой его внешнего обаяния… Или дело в животных феромонах: все-таки Юлиан та еще скотина — уверена, Лэсси на порядок лучше его самого.

Фотографию я отправляю на общий чат в Ватсапе и получаю серию хихикающих смайликов, а Алекс к тому же присовокупляет: «мы в тебя верим, укротительница тигров». Его слова греют душу, хотя в целом «укротительницей тигров» я себя не считаю: Юлиан, конечно, то еще животное, но он хотя бы никого не обманывает. Он такой, какой есть, без обманчивой патины святости, мнимой идеальности. А я слишком хорошо знаю, какой может быть фальшивая праведность, чтобы осуждать его за эту пусть и грубую, но правду.

От него я хотя бы знаю, чего ждать — совсем не так было с Карлом…

С ним мы сошлись в одиннадцатом классе: «сладкая парочка», так нас тогда называли. Весь из себя идеальный плохиш-Карл и пай-девочка Эмили, которым завидовала вся школа. Я и сама едва могла поверить своему счастью: меня словно забросило в сентиментальную молодежную мелодраму, в которой по законам жанра серенькой героине достается самый яркий парень города.

А городок у нас был маленький — тысяч десять жителей, едва ли больше — и когда Карл сделал мне предложение, об этом разве что ленивый не говорил.

Брак сразу после школы?

Одни называли это романтикой, другие — полным безумием.

Но, как бы там ни было, свадьба состоялась той же осенью — я как раз поступила на медицинский — и начались наши учебно-семейные будни. Я была так горда званием замужней дамы, что не замечала главного: Карл слишком редко бывал дома («дорогая, сама понимаешь, учеба и еще раз учеба»), слишком много выпивал («выпивка помогает расслабиться. Учеба выматывает») и слишком много использовал парфюм («от настоящего мужчины должно приятно пахнуть, милая Эмили»). С последним пунктом я была полностью согласна, но потом правда открылась сама собой: у Карла была другая и, похоже, далеко не первая в череде прочих.

Скандал с выяснением отношений закончился битьем посуды, моими безудержными слезами и… неожиданным обмороком, и послужившим первым симптомом моей, увы, свершившейся беременности.

— Я люблю тебя, глупая, — увещевал меня Карл. — Очень люблю. Иначе разве женился бы на тебе? Да никогда. Только ребенок нам пока не нужен, сама понимаешь, рано. Нам бы доучиться да для себя малость пожить, а там и ребеночка можно завести.

Завести… Словно он кошка или собака. Нет, он уже был во мне, и я не собиралась делать аборт, как бы там Карл не наседал на меня со своими уговорами. Да и не верила я ему больше…Слишком хорошо поняла его лживую натуру: красивые словами, за которыми сплошное, непреходящее вранье.

На шестом месяце беременности, когда терпеть уже более не приправленные любовными баснями увещевания Карла стало просто невыносимо, я собрала вещи и сбежала из города.

С этого и начались мои мытарства… Впрочем, вспоминать о них мне совершенно не хотелось.

— Ты сегодня какая-то задумчивая, — мы с Юлианом завтракаем остатками вчерашней пиццы, которая абсолютно не лезет в горло. Надо, наверное, купить продукты да приготовить что-нибудь человеческое…

— По статистике семьдесят семь процентов людей не любят, когда к ним приходят в гости,

— выдаю на автомате. Похоже, слова парня застают меня врасплох… А он уже возводит очи горе и трясет вскинутыми руками:

— Ну наконец-то до тебя это дошло, безумная оккупантша с младенцем!

— Я не оккупантша, — его слова заставляют меня улыбнуться. — Просто мне нужна была помощь. И ты помог… по доброте душевной.

Теперь улыбается Юлиан.

— О, нет-нет-нет, — отнекивается он, — душевная доброта — это не про меня. — И отпихивает от себя морду Лэсси, упрямо тычущуюся ему в бедро. — Будь моя воля, ты прямо сейчас улепетывала бы отсюда вместо со своим младенчиком и собакой.

— Грубиян.

— Ходячая катастрофа.

— Эгоист.

— Оккупантша.

Смотрим друг другу в глаза, как бы примеряясь к слабому месту противника. И в итоге я заключаю:

— Мне пора выгулять Лэсси и еще двух милых собачек, которых, нет, не стоит и беспокоиться, я в дом не приведу. Доволен?

— О большем и не мечтал, — звучит ехидный ответ.

И я говорю:

— Ангелика на твоем попечении.

Юлиан аж на стуле подскакивает:

— Опять?! — возмущается он. — Это уже переходит всякие границы. Возьми ее с собой!

— Не могу. У меня три пса на попечении. Как, по — твоему, я справлюсь еще и с трехмесячным ребенком? А ты все равно весь день дома. Считай это вкладом в твое скорейшее освобождение!

Он и хотел бы со мной поспорить, да боится разбудить Ангелику (вижу, как он кидает взгляд в сторону ее импровизированной кроватки), и это радует меня несказанно: неужели в нем проснулось хоть что-то человеческое?

Через час я возвращаюсь в квартиру с Лэсси и еще двумя миленькими мопсами, которых по легенде выгуливала в парке. Они тут же разбегаются в разные стороны, вынюхивая незнакомые запахи и выискивая, чем бы поживиться. А Юлиан, застуканный над кроваткой с попискивающей Ангеликой, отскакивает в сторону и выдает целую тираду на тему собачьего произвола.

— Ты же сказала, что не притащишь их в дом. Тогда что они, черт возьми, делают в моей квартире?

И я отвечаю:

— Лэсси устала, и я решила завести ее домой первой.

— То есть она сама тебе об этом сказала? — цедит парень с едва сдерживаемым раздражением. — «Несравненная Эмили, я просто без сил — завези-ка меня домой первой»,

— передразнивает он мнимые слова Лэсси.

И я не могу сдержать улыбки:

— Да, что-то вроде этого она и сказала. — На самом деле, мне просто пришло время кормить Ангелику, и, подхватив дочь с кроватки и уложив ее на полусогнутую руку, начинаю приподнимать край футболки, чтобы приложить ее к груди.

Жду, когда Юлиан отвернется, но он молча наблюдает за каждым моим движением, так что я не выдерживаю, смутившись его неожиданным любопытством.

— Может, уже отвернешься? — спрашиваю парня. — Иначе как бы тебя снова не стошнило при виде моей обнаженной груди.

Он, кажется, не сразу понимает, о чем речь, но все-таки спешит отвернуться, и тут же запинается об одного из мопсов и едва не падает на пол.

— Чертовы псины, — рычит он в сердцах. — Кто вообще может хотеть завести нечто подобное в доме.

— Кто вообще может не хотеть этого, — парирую в ответ.

Юлиан бубнит себе под нос нечто нечленораздельное, должно быть, не предназначенное для женских ушей, и стремительно скрывается в своей спальне. Откуда ровно через секунду раздается его злобный рык:

— Одна из этих… этих… — он явно пытается подобрать слово позабористее, да ни одно из них не кажется ему достаточно подходящим, — маленьких паскуд, — высказывается он наконец, — наделала в мои домашние тапочки.

— Не может быть, — искренне удивляюсь я, и звучит это почти как: «О такой удаче сложно было и помыслить!» И Юлиан вылетает из комнаты с таким перекошенным злобой лицом, что я даже пугаюсь.

— Сама посмотри, — тычет он пальцем в сторону спальни. — А я пошел, знаешь ли. Я под всем этим не подписывался! — И стремительно направляется в сторону входной двери.

Меня накрывает волной паники:

— Ты не можешь уйти, — кричу я ему, не способная даже соскочить с дивана и удержать его за руку — Ангелика все еще лежит у моей груди. — Мне нужно развести собак по домам, а ты должен присмотреть за ребенком.

— Ничего я тебе не должен! — припечатывает Юлиан, захлопывая за собой дверь.

Нет-нет-нет-нет, он не должен был уходить… Не должен был бросать меня один на один пусть и с надуманными (для меня), но такими реальными (для него) проблемами. Где его пробудившиеся чувства долга и ответственности? Где его человечность, в конце концов?

Еще какое-то время сижу в полнейшей прострации, гадая, что же мне теперь делать… Этим своим поступком Юлиан, как будто бы, откинул нас в самое начало пути, заставил усомниться в нашей способности помочь ему измениться… Я уже беру телефон, чтобы написать о случившемся в нашу общую группу, когда дверь вдруг открывается, и я вижу сбежавшего было парня с пакетиком сырных палочек в руках.

— Я думала, ты не вернешься, — произношу с той долей бесконечного облегчения, граничащего с эйфорией, которая заставляет его бросить на меня один из своих насмешливых взглядов. Только насмешка выходит мрачной, больше похожей на безысходность… Я даже поеживаюсь.

— Уведи уже этих монстров из моей квартиры, — кивает он в сторону обоих мопсов, разместившихся на его кровати. — Немедленно. — И шуршит пакетиком, закидывая в рот сырную палочку.

Тогда-то и происходит следующее: Лэсси, мирно похрапывающая у дивана, приоткрывает сначала один глаз, потом второй… вскидывает голову и, сорвавшись с места, подобно боевому коню, услышавшему зов трубы, кидается на Юлиана, выбивая пакетик с сырными палочками у него из рук. Содержимое пакетика дождем просыпается на пол, и повизгивающая от удовольствия Лэсси начинает хрустеть отвоеванным у Юлиана лакомством.

Во мне неоновыми огнями вспыхивают слова ее хозяйки: «Ни в коем случае не давайте ей сырные палочки. Она их буквально не переваривает!»

— Это ведь не сырные палочки? — интересуюсь я совсем тихим голосом. И Юлиан, до этого молча взирающий на свершившееся варварство, зычно припечатывает:

— Ах ты ж наглая псина, это были мои сырные палочки. Вот ведь наказание господне!

Все-таки сырные, проносится в моей голове, и я понимаю, что мне пора ретироваться из дома: избавиться от двух шаловливых мопсов прежде, чем с Лэсси случится что-нибудь непредвиденное. Например, собачий понос или что там еще бывает при собачьем несварении…

— Мамочка скоро вернется, — шепчу я Ангелике, целуя ее в пухленькую щечку. — Будь хорошей девочкой, хорошо?

Та улыбается, даже не подозревая, насколько ее мамочке не смешно.

— Я скоро вернусь, — сообщаю все еще рассерженному парню, выскакивая за дверь вместе с двумя барбосами.

Зачем, спрашивается, он купил именно сырные палочки, а не орешки кешью и шоколадный батончик, к примеру? С этой мыслью я и бегу к своему автомобилю.

9 глава. Юлиан

Катастрофа под смешные метр шестьдесят выбегает из квартиры, словно ошпаренная. Что тому причиной, я так и не понимаю… Она мямлила что — то про сырные палочки — я не особо вслушивался: был слишком возмущен поведением беспардонной скотины по прозвищу Лэсси, поедающей с пола содержимое моего теперь уже опустевшего пакетика с сырными палочками.

И раз уж я остался без перекуса, то выпить мне никто не запрещал: вытаскиваю из холодильника бутылочку любимого пива и усаживаюсь на диван. Тот наполовину оккупирован вечно писклявым младенцем в розовом костюмчике (беее!), но я все-таки отвоевываю свое место под солнцем и вытягиваю ноги, щелкая пультом от телевизора.

Пять минут… Ровно столько длится блаженное состояние покоя, отмеренное мне злым роком, а потом мерзкая псина — ретривер, сожравший весь мой обед — подхватывается с пола и пулей проносится мимо меня в сторону ванной комнаты.

Это еще что такое?

Впрочем, мне плевать, и я возвращаюсь к просмотру спортивных новостей, стараясь заглушить неинтересными мне фактами тревожные мысли о собственной слабости (зачем я, спрашивается вернулся?) и тихом собачьем поскуливании, раздающемся из уже известной нам комнаты.

— В конце-то концов, — кричу я, не сдержавшись, — хватит уже скулить, глупая ты скотина!

Мой окрик, однако, дает противоположный эффект: псина издает еще одну серию все более усиливающихся по высоте звука поскуливаний (фрау Трёстер, верно, в диком восторге от подобного концерта), а потом выскакивает из ванной с… целым ворохом туалетной бумаги в зубах. Длинные белые ленты вьются за ней, словно фата невесты, и Лэсси начинает скакать по комнате, раскидывая те во все стороны, должно быть, решив приукрасить наше до невозможности унылое существование этой своеобразной туалетобумажной мишурой.

— Прекрати немедленно! — вскакиваю с дивана на ее, примерно, семидесятом кругу, когда даже ноги оказываются опутанными бумажной паутиной. — Хватит! Сидеть. Успокоиться! Не мельтешить.

Лэсси на удивление внимает моим словам и замирает посреди устроенного ею погрома… Морда — сама невинность. И не скажешь, что «снежная вьюга», стихийным бедствием прошедшая по моей бедной квартирке, устроена ее наглой физиономией. Я, наконец, выдыхаю, и в тот самый момент голос подает маленькая пискля — должно быть, мои крики растревожили ее нежную детскую психику — и мне хочется хорошенько так выругаться.

До хрипоты прокричаться!

— Тебе-то что надо?! — стискиваю кулаки. — Тоже мечтаешь подрать рулончик туалетной бумаги своими маленькими клыками?

Нечто в розовом глядит на меня внимательным взглядом (словно вообще способно что-то понимать) и вдруг расцветает широкой улыбкой… Наблюдаю ее беззубые десны, неестественно розовые… довольно неприятные, и почему-то припоминаю ее мамашу, в чью грудь это маленькое существо впивается с уверенностью клеща-паразита.

Меня даже в жар бросает… То ли от ужаса, то ли еще от чего другого. Разобраться не успеваю: кто-то звонит в дверь.

— Эмили. — Имя вылетает само собой, легкое, почти невесомое на языке. Я даже поражаюсь нежности его звучания — оно совсем не подходит дерзкой оккупантше, насильно заселившейся в мою квартиру. Облегчение накрывает волной, почти сбивает с ног… Хочется упасть на диван и закрыть голову руками, отрешаясь от всего происходящего, однако звонок продолжает трезвонить, и я начинаю догадываться, что за дверью явно не моя Катастрофа. Та обычно так не бесчинствует… Да и ушла она относительно недавно.

Вдыхаю и иду к двери с уверенностью каторжника на этапе.

За ней фрау Трёстер, кто же еще?!

— Чего желаете, уважаемая соседушка? — осведомляюсь с наигранным добродушием. Так бы и придушил старую кашолку!

— Желаю, чтобы вы прекратили водить в дом кого ни попадя, герр Рупперт, — отвечает та, уперев руки в бока. — Сначала эти ваши полуобнаженные профурсетки, а теперь… длинношерстные псины неизвестной породы.

— Почему же неизвестной, — парирую я не без удовольствия. — Это золотистый ретривер по кличке Лэсси. Выглядит так себе, да и характером вся в вас: склочное, зловредное животное.

У старушенции дыхание в горле застревает, что уже по-своему достижение.

— Ну, знаете, — старуха выпучивает огромные глазищи, — это вам так просто с рук не сойдет. Я никому не позволю себя оскорблять, особенно бессовестным юнцам, вроде вас, молодой человек. — Отступает от двери и тычет пальцем в мою сторону: — Я все-таки позвоню, куда следует, так и знайте: сообщу о бесчинствах, творящихся в этой квартире. — В руке у нее какая-то бумага, кажется договор на аренду, и она машет им перед моим носом: — Тут черным по белому прописано, что животных в этом доме держать нельзя, а у вас тут это…

Лэсси, как назло, усаживается рядом со мной, догрызая картонную сердцевину от рулончика с туалетной бумагой, — вот же глупое животное.

— Это, — гляжу на зловредную старушенцию, — скоро съедет. Можете спать спокойно! — и захлопываю дверь перед ее носом.

В тот же момент патлатое бедствие начинает скрести в нее своими когтями.

— Чего ты-то от меня хочешь? — взвинченный до предела, взрыкиваю я. — Катастрофа только-только тебя выгуливала, ты не можешь снова хотеть по-маленькому.

Лэсси подает голос. Вроде как понимает мое недоумение и хочет все объяснить…

— Хочешь по-маленькому? — снова спрашиваю я.

Молчит, глядя на меня своими карими собачьими глазами.

— По-большому? — интересуюсь, ощущая себя полным придурком, беседующим с безгласным животным.

Лэсси гавкает, выделывая телом какие-то безумные пируэты.

— Хочешь по-большому? — повторяю для уверенности, и эта псина снова повторяет свое собачье «да».

Час от часу не легче: собаке приспичило в туалет, а у меня на попечении попискивающий младенец, и я ума не приложу, как выгулять сразу обоих. Начинаю метаться по квартире в поисках телефона, однако вдруг понимаю, что у меня нет номера Катастрофы… Она просто мне его не давала. И пока я разыскиваю поводок готового вот-вот обделаться пса, попутно пихаю в поскуливающий детский рот розовую соску… Поводок находится далеко не сразу, но все же. Хватаю его с Лэсси на конце в одну руку, автокресло для новорожденных с писклявой девчонкой в нем — в другую и выскакиваю из квартиры, несясь вниз по лестнице со скоростью реактивного самолета.

Оказавшись на улице, Лэсси моментом выдергивает поводок из моих рук и уносится в близрастущие кусты. Итак, одной проблемой меньше! Осталось успокоить крикунью… Прохожу до ближайшей скамейки, улыбаясь довольно-таки симпатичной мамочке с двумя детьми: один самозабвенно возится в песочнице с лопаткой и ведерком, второй — спит в детской коляске. Никогда не считал дамочек с довеском в виде детей сексуальными, но эта действительно ничего себе: чуть за тридцать, слегка раздавшаяся в талии, но вся такая мягкая… податливая.

— Ваша собака убежала, — первой обращается она ко мне. — Похоже, ее сегодня не выгуливали.

— Знаете, выгуливали, — присаживаюсь на скамейку подле собеседницы, примостив детское креслице между нами. — Просто ее, кажется, снова приспичило…

Мы друг другу улыбаемся, и я ощущаю дикую потребность утишить стресс этого дня вот хотя бы соблазнением этой красотки… Легкая жертва, я бы сказал, но на безрыбье, как известно, и рак — рыба.

— У вас паучок в волосах, — протягиваю руку и касаюсь ее блондинистых волос. Женщина мгновенно покрывается ярким румянцем, тяжело сглатывает и отводит взгляд в сторону…

— Это ваш ребенок? — спрашивает она дрогнувшим голосом, и я понимаю, что положительный ответ лишь добавит мне дополнительных пунктов.

— Мой. — И спрашиваю: — Не знаете, как заставить его замолчать?

Женщина улыбается смущенной полуулыбкой — считает, что это такая шутка, хотя я предельно искренен — и протягивает малышке детскую погремушку. Ее недовольство сходит на нет, и я удивляюсь такому простому решению проблемы…

— Вы просто волшебница, — говорю собеседнице, и та в очередной раз вспыхивает.

— Думаю, ей просто скучно. Как ее зовут?

Сам-то я никак, кроме как «писклей», ее не называю, но в данном случае изменяю и этому правилу.

— Ангелика. Глупое имя, как по мне, но делать нечего, уже не исправить. Лучше назовите свое имя… Я — Юлиан, а вы? — Протягиваю руку и стискиваю чуть потную (никак от волнения)ладонь.

— Бригитта, — называется женщина.

Я ей подмигиваю:

— Звучит невероятно. — В это мгновение Лэсси возвращается из кустов и своими слюнявыми полизываниями женской руки сбивает мне весь настрой.

— Какая милая собачка! — сюсюкается с ней новая знакомая, позволяя патлатой морде тыкаться в свои щеки и нос. Фу, мерзость какая! Теперь я к ней и пальцем не прикоснусь, разве что под страхом смертной казни. — Хорошая девочка. Никки, — кличет она ребенка в песочнице, — посмотри, какая милая собачка. Иди почеши ее за ушком…

Она полностью переключается на этого жалкого ретривера, словно меня, Юлиана Рупперта, здесь и в помине нет. Это выше моего понимания! И только когда Лэсси снова кидается в кусты, Бригитта-странная глядит в мою сторону… Аллилуйя! Впрочем, я уже перегорел… По привычке все еще ей улыбаюсь, говорю всякие глупости, но запал пропал, желания придавить ее к садовой скамейке и заставить стонать от моих поцелуем больше, увы, нет.

Ну и черт с ней… Поднимаюсь и иду в поисках Лэсси, оставив писклю на попечение новой знакомой — тут, на полпути между скамейкой и кустами, меня и настигает моя Катастрофа.

— Где Ангелика? — кричит она еще издалека, выпучив безумные глаза. Они у нее, кстати, зеленые — сейчас, на солнце, это очень хорошо видно… — Куда ты дел моего ребенка?

Позволяю ей вцепиться в свою футболку и выплеснуть агрессию в виде парочки незначительных потрясываний, которые на поверку слабее комариного укуса. После сам хватаю ее за предплечья и, вглядываясь в волнистую радужку катастрофически огромных зрачков, произношу:

— С твоим ребенком все в полном порядке, чего не скажешь о твоей же собаке. Кажется, у нее что-то с пищеварением… Мне пришлось вывести обоих на улицу. — И чего она глядит на меня такими странными глазами? — Эй, ку-ку, народ вызывают космическую станцию…

— провожу ладонью перед ее лицом.

И девушка выдает:

— Если все спирали ДНК в человеческом теле растянуть в одну прямую линию, они достанут от Земли и до солнца и обратно четыреста раз.

— Вижу, ты в полном порядке, — кручу пальцем у своего виска и указываю в сторону скамейки, на которой оставил ребенка. — Там твоя пискля, а собаку я попытаюсь вытянуть вот из этих кустов. Не знаешь, что с ней может быть такое?

И она отвечает:

— Это все сырные палочки. Она их буквально не переваривает…

— Так это все из-за полочек… и ты знала об этом?! — не могу поверить своим ушам.

А она еще улыбается:

— Откуда мне было знать, что ты притащишь в дом именно их? — И, как бы извиняясь, шепчет: — Прости.

Я вообще-то мало что прощаю, но в этот раз готов сделать маленькую уступку…

10 глава. Эмили

Я едва не зарабатываю разрыв сердца, когда на мои стук и неумолчные звонки в дверь Юлиановой квартиры не отзывается ни одна живая душа, вернее отзывается, да не та: фрау Трестер, соседка по лестничной площадке, приоткрыв дверь, сразу же сообщает:

— Убег этот изувер… вместе с ребенком и собакой убег. Надеюсь, не скоро вернется… — И косит на меня подслеповатым глазом: — А ты кто такая будешь? Это твой, верно, ребенок кричит по ночам, спать мне мешает?

— Простите, фрау Трестер, — отступаю в сторону лестницы, — мне надо Юлиана найти… Они, должно быть, на улице гуляют. Простите!

И слышу, как та кричит мне вдогонку:

— Младенчика я еще могла стерпеть, но собаку точно не потерплю. Так своему дружку и передай!

Дружку… Это слово, брошенное в спину, подобно мячу, заставляет меня сбиться с шага и едва не перелететь через порог носом вперед. Такого «дружка» никому не пожелаешь, это уж точно, хотя, стоит признаться, есть в Юлиане нечто притягательное… Подчас его животный магнетизм даже мое сердце заставляет сбиваться с ритма. И это при том, что я отлично осведомлена о всех самых темных сторонах его характера… Все благодаря рассказам его брата, конечно.

Осматриваюсь в поисках Ангелики, смазливого парня и собаки… Не вижу ни одного из них, и бегу в сторону детской площадки, виднеющейся дальше по тротуару. Вдруг Юлиану взбрело в голову выгулять Ангелику именно туда, и — вуаля! — вижу его высокую фигуру, направляющуюся в сторону цветущих кустов рододендронов.

— Где Ангелика? — кричу, выпучив испуганные глаза. — Куда ты дел моего ребенка? — Хватаю парня за футболку, встряхиваю посильнее и… замираю, когда его руки стискивают меня за предплечья, а глаза глядят прямо в лицо. Губы даже складываются в какие-то слова — кажется, он говорит, что с Ангеликой все в порядке — я же, словно удав перед кроликом, вижу только пульсирующую галактику его черных зрачков и ощущаю слабость в раз отказавшихся слушаться ногах.

Прихожу в себя уже во время разговора о сырных палочках: зачем-то прошу прощение за свое позорное бегство и умалчивание о плохом влиянии оных на организм Лэсси. Знаю, что нельзя показывать перед ним свою слабость (так меня наставляли турбобабули), но Юлиан на удивление кроток и спокоен. И прощает меня, как мне кажется, искренне… Или мне хочется так думать?

Я уже совсем запуталась.

Иду к дочери и подхватываю ее на руки: хоть с тобой, моя девочка, все легко и понятно.

— Здравствуйте, — женщина на скамейке дружелюбно мне улыбается. — У вас хорошая девочка. Я завлекла ее игрушкой, надеюсь, вы не против?

— Нет, спасибо, что присмотрели за ней. Боюсь, из Юлиана та еще нянька…

Мы глядим в сторону парня, пытающегося вытянуть из кустов упирающуюся Лэсси, и женщина произносит:

— Всем приходится однажды учиться. — Потом вытаскивает из песочницы своего перемазанного ребенка, собирает его игрушки и прощается: — Нам пора обедать.

Хорошего дня!

— До свидания.

— Ну вот, — жалуется парень, плюхаясь на освободившееся место подле меня, — ты лишила меня потенциальной жертвы. Эта красотка делала мне авансы…

Сильно в этом сомневаюсь, тем более, что…

— С каких это пор мамочки с детьми стали для тебя «потенциальными жертвами» да и просто «красотками»? Мне казалось, ответственность тебя не заводит… Только разовый секс без обязательств.

— А почему ты решила, что с женщиной с ребенком секс тоже не может быть разовым? — ухмыляется он. И так как я молчу, меняет тему разговора: — Раз уж Лэсси сейчас все равно не может идти домой — может расскажешь о себе, — закидывает руку на скамейку за моей спиной. — От кого залетела, например…

Я одариваю его убийственным взглядом.

— Почему сразу «залетела»? — спрашиваю я, и Юлиан отзывается ответным вопросом.

— Сколько тебе лет?

Ну да, вопрос с подвохом.

— Сам знаешь. Видел мой документ, насколько я помню!

— Вот, — ухмыляется парень, — никто не рожает ребенка в двадцать один год. А ты родила… Значит…

— Просто замолчи, — кидаю с неожиданным ожесточением. — Не желаю говорить на эту тему. Особенно с тобой… — А потом добавляю: — Ты бы на себя лучше посмотрел. Что толку в твоих двадцати пяти, если ведешь ты себя хуже ребенка: никакой ответственности, никаких обязательств, только разовые связи и пустые развлечения. Ты никого, кроме себя, никогда не любил и любить, похоже, не собираешься… — И спрашиваю: — Что такого особенного случилось в твоем детстве, что ты стал таким эгоистом? Что сделала твоя мать, что ты возненавидел всех женщин разом, не допуская ни одной из них до своего сердца?

Слова вылетают сами собой, своеобразная месть за саму мысль о нежелательном появлении Ангелики на свет — не люблю, когда о ней думают подобным образом — и Юлиан темнеет лицом: игривость исчезает, как будто ее и не было, он даже вскакивает со скамьи и глядит на меня гневным взглядом. Должно быть, готов бросить какую-нибудь колкость и дать деру… Бежать от проблемы всегда легче всего, особенно в его инфантильном состоянии.

Так мы и сверлим друг друга взглядами, пока Юлиан вдруг не произносит:

— Хочешь узнать, что сделала моя мать? — спрашивает он. — Хочешь узнать, каким образом вся моя жизнь пошла по наклонной вниз? Так я тебе расскажу. — Падает обратно на свое место, близко-близко ко мне, так что даже делается неловко. Отодвинуться бы, да не получится… — Так вот слушай: она вышла замуж. И не просто за кого-нибудь, а за своего бывшего ученика… Девятнадцатилетнего паренька, родители которого только чудом на нее не заявили, узнав об этой предосудительной связи. — И с вызовом вопрошает: — Ну, что скажешь на это? Или язык проглотила? Говори.

Я и говорю:

— Не понимаю, при чем здесь ты. В жизни всякое случается, и, если они любили друг друга… ты должен был бы радоваться счастью своей матери.

— «Радоваться счастью своей матери», — повторяет Юлиан с издевательскими нотками в голосе. — Как можно радоваться чему-то столь неправильному? — спрашивает он. — Как можно воспринимать отцом безусого парня, едва-едва закончившего школу? — И ерничая:

— Нет, поначалу было даже забавно, а потом… стало не до смеха.

И тогда я интересуюсь:

— Так в чем проблема-то? Только в возрасте названного отца или в банальной ревности: кто-то другой посягнул на внимание и любовь твоей матери, и ты не смог с этим смириться? Я вижу ситуацию именно в этом свете.

Юлиан лупит ладонью по спинке скамейки, на которой мы сидим.

— Много ли ты понимаешь, — шипит он мне в лицо. — Сидишь тут вся такая правильная и строишь из себя психоаналитика. Нам с матерью никто не был нужен — мы прекрасно справлялись со всем сами, и этот мальчишка, что он мог ей дать?

— Любовь? — не могу удержаться от комментария, и парня аж передергивает.

— Любовь. Вы, женщины, делаетесь такими глупыми, когда речь заходит о чувствах, — произносит он со снисходительной полуулыбкой. — Именно поэтому я не позволяю себе любить: чувства делают нас слабыми и глупыми. Мы утрачиваем контроль над собственной жизнью… Позволяем взбалмошным сердечным порывам диктовать нам подчас невыгодные условия. Все это пустое, идиотское безумие…

— Значит, любовь безумна? — уточняю я.

И Юлиан хмыкает:

— Считаешь иначе?

— Считаю, твоя мама была счастлива в новом браке, именно поэтому ты так и бесишься. Не можешь простить ей этого счастья… Ты, наверное, полагал, ей достаточно тебя одного, чтобы быть довольной своей жизнью, а тут выяснилось, что это не так… Ты — эгоист, Юлиан. Как я и говорила! — И спрашиваю: — У тебя есть братья-сестры?

Парень похож на злобную фурию с перекошенным лицом — ага, правда она завсегда глаза колет — однако шипит через силу:

— Братец, тот самый, из-за которого им пришлось расписаться.

Вот ведь упрямый шельмец! Я знаю историю его семьи и потому могу судить непредвзято.

— И в каких вы с ним отношениях?

— А ты как думаешь?

— Думаю, ты был очень плохим братом.

Усмешка кривит губы моего собеседника:

— Правильно мыслишь, безумная оккупантша. Мне не за что было его любить… Поэтому извини.

— Извиняться тебе, верно, стоит перед собственным братом, — парирую я. И спрашиваю: — Вы с ним общаетесь?

И Юлиан, словно это оправдывает все, произносит:

— Он разводит бабочек. Думаешь, я могу общаться с таким фриком?

Качаю головой, пораженная его сердечной слепотой и закоснелостью в собственном чувстве обиды, не имеющей под собой реального основания.

— Тебе следует повзрослеть, — говорю парню на полном серьезе. — Ты похож на маленького мальчика, застрявшего в своем прошлом. Просто прости уже свою мать… прости и пойми.

— Она умерла, — говорит Юлиан. — Пять лет назад. — И добавляет: — Этот ублюдок, мой новый папаша, все-таки довел ее…

— Что с ней случилось?

— Случился рак головного мозга.

— И ты винишь в этом отчима?

Да, черт возьми, я виню в этом его.

— Но почему?

— Потому что… потому что… я так хочу.

Он снова вскакивает со скамьи и делает несколько быстрых шагов в сторону дома, потом останавливается… оборачивается, словно хочет что-то сказать, — и в этот момент звонит его телефон.

— Слушаю, — рыкает он в трубку, и я слежу, как глубоко опадает и поднимется его грудь под тонкой футболкой, как он дергает головой, не в силах справиться с собственными эмоциями, которые, как он сам говорит, для него хуже любой заразы.

Мне неожиданно становиться очень жаль этого маленького мальчика, заключенного в тело взрослого мужчины. Годы напролет пестовать в себе горькую обиду, не имеющую под собой никаких оснований… Не позволять себе быть счастливым, даже не понимать, чего лишаешься просто потому, что… ты так хочешь.

На самом деле не хочет, просто теперь уже не может перебороть собственные упрямство и привычку.

И тут он сообщает:

— Я нашел тебе квартиру.

Слова Юлиана вырывают меня из задумчивости, и я не сразу понимаю, о чем он, собственно, говорит.

— Что ты мне нашел? Извини, я задумалась.

— Квартиру, — повторяет он с радостным блеском в глазах, мгновенно расцветившим его лицо. — Я нашел тебе квартиру.

— Но… как? — лепечу, полностью ошарашенная.

Юлиан рад пояснить.

— На днях я попросил своего друга сказать, если он услышит о чем-нибудь подходящем, и вот, он позвонил сказать, что кое-что появилось.

Подобное вовсе не входило в наши планы. Что же делать?

— Но у меня нет денег на залог, — пытаюсь выкрутиться я, и Юлиан улыбается.

— У меня есть небольшое сбережение — сделаю тебе заем на первое время. Потом все вернешь!

У меня падает сердце: вот ведь услужливый какой… И пытаюсь улыбнуться:

— Это просто чудесная новость. Я очень рада!

— А уж я-то как рад, — отзывается Юлиан с улыбкой в пол лица.

11 глава. Юлиан

Уезжать Катастрофе явно не хотелось: увидел это по ее вытянувшемуся лицу, когда сообщил о наличии свободной квартиры. Ну еще бы, она неплохо устроилась, как ни крути… Понатащила кучу животных, младенца, заставила меня работать нянькой, да еще считает, что у нее есть право судить меня. Как бы не так…

Моя жизнь — это моя жизнь, и я делаю с ней, что захочу.

И я хочу, чтобы она убралась и оставила меня в покое…

Только ради этого я и пошел на этот шаг: звонок Адриану, будь он трижды неладен. Набрал его еще прошлым вечером, понимая, что больше просто не к кому обратиться… Если бы только эта безумная Катастрофа знала, чего мне стоил этот звонок! Мы не общались несколько месяцев, с того самого момента, как отчим высказался о своем отношении к моему маленькому розыгрышу в отношении Алекса. Подумаешь, святоша, я ведь всего лишь хотел сделать брату подарок, а получил от ворот поворот… Благими намерениями, как известно.

Итак, от ответил на третьем гудке, когда я уже собирался нажать отбой.

— Юлиан. — Голос не то удивленный, не то просто констатирующий сам факт моего звонка. Я так и не понял, если честно.

— Да, это я. — Едва удается выдавить эти простые слова — от них даже во рту кисло. Мерзкое чувство!

— Рад тебя слышать. Как поживаешь?

Как будто бы ему на самом деле это интересно… Хочется так и озвучить, мол, не строй из себя доброго папочку — просто дай денег и все. Но я, конечно же, себя сдерживаю… Увы, я не в том положении, чтобы быть честным.

— Нормально, — цежу сквозь стиснутые зубы. Надеюсь, он не расслышит этого сквозь телефонную трубку…

А Адриан спрашивает:

— Когда собираешься вернуться домой?

Никогда!!!

— Не знаю. Это сложный вопрос.

Повисает вязкая, мучительно тошнотворная тишина.

Черт, надо это прекращать, в конце концов, и я прекращаю такими словами:

— Мне нужны деньги.

Адриан еще какое-то время молчит, секунду или две — мне кажется, целую вечность — а потом интересуется:

— Сколько?

— Три тысячи. Нужно помочь одному человеку… — Понимаю, что зря это добавил: Адриан все равно не поверит, что я прошу денег для друга. Да и вообще не стоило… Дурость какая-то. Давай, отказывай, мысленно неистовствую я, и, наконец, слышу ответ.

— Деньги я переведу тебе на банковскую карту, но… — Черт, так и знал, что будет пресловутое «но»! — Но ты должен приехать домой… Может быть, не сейчас — позже, но возвращайся. У меня есть к тебе одно предложение… Я хотел бы его обсудить.

Ага, сейчас, держи карман шире…

— Ничего не могу обещать.

— И все-таки подумай об этом.

О, непременно! Бубню едва внятное «спасибо» и спешу отключиться. Тело аж онемело от внутреннего дискомфорта, даже дышать тяжело… И все из-за этой оккупантши: соврал ей о наличии денег, и вот, пришлось выкручиваться, как мог.

А ведь не думал, что когда-нибудь снова позвоню по этому номеру… Гляжу на темный экран смартфона, стискивая кулаки.

И тут этот голос:

— Приласкайте малыша Рио! Малыш Рио хочет, чтобы его приласкали…

— Да заткнись ты уже, — шиплю в сторону огромной клетки с попугаем, которую эта девица приволокла прошлым вечером. Сказала, хозяин лег в больницу, а присмотреть за птицей некому… Где она вообще их находит, этих несчастных и обездоленных?

— Рио хочет, чтобы его приласкали, — продолжает капать на нервы зеленоперое наказание, не затыкающееся битый час кряду. — Рио хочет ласки.

— А получить по своей наглой морде Рио не хочет? — вопрошаю не без раздражения и швыряю в клетку скомканным полотенцем.

Попугай бьется о прутья расправленными крыльями и кричит пуще прежнего:

— Рио хороший, Рио хочет ласки. Поцелуйчик для Рио! Приласкайте малыша Рио.

— Ну ты меня достал, — подхожу и распахиваю дверцу клетки. — Лети уже, пусть Лэсси тебя приласкает! — злорадствую в предвкушении расправы над надоедливой птицей. Однако надоеда планирует равнехонько на мое плечо и верещит в самое ухо:

— Рио хочет ласки! Поцелуйчик для Рио. — А сам так и трется головой о мою щеку.

— Прочь! Прочь! — пытаюсь согнать попугая со своего плеча, но тот железной хваткой вцепился когтями в мою футболку и улетать, похоже, не собирается.

Маленькая Ангелика, наблюдавшая за этой своеобразной баталией, начинает радостно улыбаться.

— Ничего смешного, — заявляю ей на полном серьезе. — Эта наглая, зловредная птица прорвала мне новую футболку.

— Рио хочет ласки! — отзывается на это попугай, продолжая посягать на мои щеки. Его массивный клюв кажется воистину устрашающим… — Приласкайте малыша Рио.

— Вот ведь напасть. Надеюсь, потом ты от меня отстанешь?

— Поцелуйчик для Рио!

Протягиваю руку и начинаю поглаживать птицу по спинке.

— Ооо, как Рио любит ласку, — буквально мурлычет тот, подныривая под мою ладонь и умильно закатывая глаза. Кто бы подумал, что тупое животное может быть таким ласковым… — Ооо, как Рио доволен! Рио просто счастлив. — И продолжает тереться о мою ладонь.

Неожиданно я и сам начинаю получать удовольствие от процесса: усаживаюсь на диван и переманиваю попугая к себе на колени. Тот послушно слетает с моего плеча и распушивает перья, разомлев, подобно красотке под лучами летнего солнца.

— Видишь, Ангелика, наконец-то и эта птица заткнула свой болтливый клюв, — обращаюсь я к безгласному младенцу.

Похоже, из-за стресса я совсем лишился рассудка…

— Рио — самая счастливая птица на Земле.

— Ну хоть кто-то из нас счастлив, — ворчу себе под нос, продолжая ублажать пернатого прохвоста.

А потом возвращается Катастрофа: врывается в квартиру с огромными, перепуганными глазами и с порога сообщает:

— Я попала в аварию.

Гляжу на нее в недоумении: вроде, цела, ни одной царапины не наблюдается.

— И что, — любопытствую я, — сильно пострадала?

— Разбила переднюю фару, — как-то странно пожимает она плечами.

— И?

— И мне пришлось отдать все деньги за возмещение причиненного другому автомобилю ущерба, — выдает Катастрофа горькую правду, с виноватым видом потупив глаза.

Не понял…

Еще этим утром я предвкушал полное освобождение, передав девушке деньги на залог ее новой квартиры, три месячные квартплаты — немаленькие деньги, если подумать! — и теперь она говорит…

— Я была виновата, проворонила этот автомобиль, и мы столкнулись на выезде. Люди не пострадала и, но бампер «Мерседеса» разлетелся вдребезги… Мне пришлось отдать все деньги на ремонт.

— Отдала все деньги, которые я тебе дал на квартиру?!

Она утвердительно кивает и прикусывает нижнюю губу. Смесь раздражения и… возбуждения одновременно прошибает все мое тело…

— А как же автомобильная страховка? — спрашиваю я. — Зачем ты отдала наличность? Ты вообще в своем уме, безумная ты Катастрофа?!

И попугай, взлетевший-таки на дверь моей спальни, произносит:

— Рио хочет ласки.

Я отзываюсь ему в тон:

— А Юлиан хочет убивать. Со страшной силой…

Порываюсь к девушке с безумным блеском в глазах и хватаю ее за плечи. Она съеживается, но лишь на секунду… Черт возьми, должен же я хоть что-то получить в уплату ее непомерного долга! Обхватываю ее голову руками и крепко целую в губы. Сминаю их, заставляя разжать зубы и углубить поцелуй, памятуя, однако, о ее прошлом отпоре. О прокусе, который только недавно сошел…

В этот раз она не сопротивляется столь же яростно — я это чувствую, и внутри как будто бы буря вскипает. Усиливаю давление и… получаю ногой под колено. Шиплю и выпускаю Катастрофу из рук…

— Гадина, — припечатываю в сердцах, падая на диван и оглаживая ушибленное место. В душе непонятно, что творится: меня как будто бы наизнанку вывернули, подвели электричество и замкнули сеть, танком проехались, изорвали в клочья.

— Отдала все деньги, — произношу убитым голосом, осознавая в полной мере весь ужас сложившейся ситуации. Можно, конечно, попытаться найти еще денег, но только как это сделать: я нынче не на лучшем счету. Вряд ли, кто захочет занять мне пару тысяч евро… А еще хочется курить. И переспать с какой-нибудь красоткой… Даже самой захудалой, мне уже все равно. Лишь бы снять стресс…

— Юлиан, — Катастрофа присаживается рядом и кладет руку мне на колено. Вот же ж зараза…

— Что тебе? — бубню, тяжело сглатывая. Цитрусовый аромат ее шампуня, как назло, упрямо кружит голову… Пышная грудь маячит в непосредственной близости от моих глаз. Стерва!

— Посмотри на меня. — Я отвожу взгляд от ее блузки и гляжу ей прямо в глаза.

— Чего тебе надо? — повторяю вопрос, и девчонка проводит языком по нижней губе. Демонстративно. Намеренно провоцируя…

— Поцелуй меня.

— Что?

— Поцелуй меня, говорю. Оглох, что ли?

Ну смотри, сама напросилась — меня не надо просить дважды: снова обхватываю ее голову руками и притягиваю к себе с диким рыком. Однако получаю болезненный щипок и выругиваюсь…

— Черт, ты же сама попросила себя поцеловать, — пеняю ей в раздражении, и Катастрофа сдвигается в мою сторону.

— Я попросила поцеловать, а не загрызть себя до смерти. — С этими словами она сама тянется в мою сторону и осторожно касается моих губ. Нежно. Трепетно. С тягучей медлительностью, от которой у меня окончательно сносит крышу… Хочу снова вторгнуться в ее рот языком, однако получаю очередной щипок.

— Не торопись. Сделаем это по моим правилам…

То, как она это произносит, заставляет сердце стучать сильнее. Неужели позволит не только поцеловать… Перед глазами проносится картинка ее обнаженной груди, в тот первый день, когда я обнаружил их с Ангеликой в своей квартире, и я снова ускоряю темп.

— Не торопись, — выдыхает Катастрофа в самые губы, запуская пальцы в мои волосы и касаясь ими затылка. Хочется застонать, но нельзя… Еще чего не хватало.

— Пойдем в спальню.

— Пойдем. — А сама проводит языком по моей нижней губе, и я покрываюсь предательскими мурашками. Сейчас самый момент толкнуть ее на кровать, стянуть ее узкие джинсы и…

— Не торопись.

— Черт, ты меня убиваешь! — шиплю сквозь стиснутые зубы. — Мне нужна разрядка прямо сейчас.

— Мне, мне, мне, — передразнивает она меня. — А что получу я?

— Меня.

— Подумаешь, приобретение, — ерничает она. И велит: — Снимай футболку.

Я повинуюсь, вздрагивая, когда ее прохладные пальцы касаются моей груди. Они, такие легкие и невесомые, вырисовывают круги вдоль моего живота, едва касаясь сосков, и я хватаю ее за руки.

Ты издеваешься, да?

— Ничуть. — И снова велит: — Раздень меня. Только медленно. Так, как никогда этого не делал!

Мне хочется усмехнуться ей в лицо: не думает же она, что станет первой женщиной, которую я раздеваю… Но, когда я распахиваю полы ее блузки, что-то ощущается иначе. Может, я и в самом деле не делал этого прежде: брал либо с нахрапа, либо девицы сами передо мной обнажались. Сейчас это кажется на удивление неважным…

— Тебя больше не тошнит при виде моей груди? — спрашивает Катастрофа, когда я расстегиваю ее бюстгальтер. Говорить сложно: горло аж пересохло. Вот что значит долгое воздержание…

— Давай просто сделаем это.

— Давай.

Она ложится на кровать, и я накрываю ее своим телом.

Уже после всего, после мучительно-медленного секса, от которого я едва могу отдышаться, мы лежим в моей постели и молча глядим в потолок. Сам не знаю, что сейчас испытываю: странную смесь покоя и удовлетворения, беспокойного ожидания и восторга одновременно.

— Мне надо закурить. — Тянусь к прикроватной тумбочке и сую в рот сигарету.

— Я не люблю, когда ты куришь, — говорит Катастрофа с недовольным выражением лица. — От сигаретного дыма мне делается плохо.

— Перетерпишь. — Выдыхаю облачко дыма и гляжу в потолок.

Она пихает меня локтем:

— Эгоистичный придурок.

— От придурочной слышу.

Мы оба улыбаемся, и это так странно, неправильно… и правильно одновременно. Катастрофа закашливается, разгоняет дым руками…

— Меня тошнит, — заявляет она, и я отзываюсь.

— Надеюсь, ты не беременна?

Она опускает ноги с постели и тянется за своей одеждой. Я с удовольствием наблюдаю за плавным изгибом ее тонкой талии, исчезающей за накинутой на плечи футболкой, за маленькими ступнями, шлепающими в сторону гостиной… И улыбаюсь, когда она припечатывает:

— Как смешно, остряк. Теперь этот запах вовек не выветрится! — И снова закашливается, но, верно, только для виду.

Потом подхватывает Ангелику на руки, несет ее в мою кровать и укладывает на одеяло.

Я гашу сигарету в пепельнице.

— Мне надо ее покормить, — произносит Катастрофа, распахивая окно.

— В моей постели?

— Почему бы и нет. Она очень удобная!

Потом укладывается рядом с младенцем и дает той свою правую грудь. Маленький ротик хватает темный сосок и начинает причмокивать от удовольствия… Не могу отвести от этой картины внимательного взгляда — тугой узел в области живота стягивается еще крепче.

12 глава. Эмили

Что за умопомрачение нашло на меня вчера, я и сама толком не понимаю, только когда я увидела отчаяние Юлиана, узнавшего о потере всех его денег, во мне что — то дрогнуло… Отозвалось ноющей болью в области сердца. Заставило пожалеть… приласкать. И даже больше… Я просто этого хотела: нашей близости, поцелуев — всего.

И нисколько о том не жалею.

Хотя в договоре, конечно, об этом не было ни слова… И лучше бы турбобабулям и Алексу ничего об этом не знать. Вот только удастся ли скрыть? Я и сейчас ощущаю острое желание пробраться в соседнюю комнату и залезть под одно с Юлианом одеяло… Почувствовать его рядом. Скрасить свое вынужденное одиночество присутствием другого человека…

И нет, надеюсь, я не влюбилась…

Только не в Юлиана!

Только не в него.

Поднимаюсь с дивана и иду за стаканом воды. В горле дерет, как при ангине… Только этого мне и не хватало. Осушаю стакан одним залпом, замирая в проеме чужой спальни: Юлиан вернулся час назад — я никак не могла уснуть, дожидаясь его в тишине темной квартиры — и теперь крепко спит, обхватив подушку руками. Жаль, что не меня…

Трясу головой, отгоняя навязчивое наваждение, вызванное воспоминаниями о случившемся между нами минувшим днем… Поцелуи. Касания. Стоны. Юлиан был на удивление нежен и терпелив… Интересно, он со всеми таков или только со мной… в этот раз?

Глупая, глупая Эмили, ты думаешь не о том парне! Немедленно иди спать и выкинь мерзавца из головы.

Мерзавца ли?

А ты уже сомневаешься?

Есть чуть-чуть.

Глупая, глупая Эмили…

Под этот своеобразный диалог с самой собой я наконец и засыпаю.

… И просыпаюсь от настойчивого зова:

— Эмили, Эмили, Катастрофа, просыпайся немедленно! Я запрещаю тебе умирать на моем диване.

— Катастрофа? — хриплю явно несвоим голосом. — Что случилось? Кто умирает?

— Ну наконец-то! — Юлиан, растрепанный и полуобнаженный (явно еще не успел одеться со сна) возводит очи горе. — Я думал, ты умерла. Ну ты меня и напугала… — Потом прикладывает ладонь к моему лбу, и та кажется холоднее отколовшегося куска айсберга.

— Ты такой холодный. Я бы даже сказала, ледяной…

Он качает головой.

— Это ты полыхаешь жаром. У тебя температура под сорок. Неужели не чувствуешь?

Чувствую… что не могу оторвать голову от подушки. Что пересохшее горло дичайше болит… И голова буквально раскалывается.

— Что со мной?

— Это ты мне скажи, — паникует Юлиан, продолжая глядеть на меня испуганными глазами.

— Я вызвал «Скорую» — они должны скоро подъехать.

— Не стоило. Наверное, это из-за табачного дыма… — продолжаю хрипеть я. — Со мной такое иногда случается.

Юлиан всплескивает руками.

— Из-за табачного дыма? Ты шутишь, наверное…

— Ничуть. Я же говорила, что мне от него плохо делается.

— Но ты не говорила, что из-за него сляжешь с бешеной температурой и опухшим горлом! Пожимаю плечами.

Прости. Со мной такого давненько не бывало… Расслабилась.

В этот момент звонят в дверь, и Юлиан бежит открывать.

— Может, хотя бы оденешься для начала, — кидаю ему вдогонку, но тот даже не слышит. Впускает в квартиру двух санитаров и врача… Врач, пожилой мужчина в узких очочках, сразу же присаживается рядом и прикладывает к моему лбу электронный градусник.

— Ну что же, юная леди, покажите мне свое горлышко, — обращается он ко мне, словно к ребенку, и я послушно демонстрирую свое опухшее горло, абсолютно уверенная, что выглядит оно хуже некуда. Доктор, однако, ужаса не выказывает, только вдруг переключает свое внимание на Ангелику, кряхтящую под моим боком.

— А это у нас тут кто? Маленькая проголодавшаяся хулиганка? — И в сторону Юлиана: — Молодой человек, почему бы вам не забрать ребенка и не покормить его. Будьте добры!

Вижу, как у парня округляются глаза: полагаю, он так толком ни разу к Ангелике и не прикоснулся… Жду его ответной реакции, отрицательной скорее всего, но доктор вдруг подхватывает кроху на руки и передает ее Юлиану, как ни в чем не бывало.

Невольно присматриваюсь к этому эскулапу: уж не турбобабули ли его подослали? От них всего, что угодно, можно ожидать. И тут же себя одергиваю: так и до паранойи недалеко. Расслабься, Эмили! Но у меня все равно такое чувство, словно и этот доктор, и турбобабули, и вообще весь мир в радиусе ста километров знает о моей вчерашней слабости, проявленной в отношении Юлиана.

Он, между тем, держит мою дочь на руках и держит с таким видом, словно она готовая вот-вот рвануть ядерная бомба.

— В холодильнике есть сцеженное молоко, — сообщаю ему едва слышным голосом. — Не мог бы ты разогреть бутылочку?

Юлиан перемещается на кухню, и я реально переживаю за то, как бы он не выронил моего ребенка из рук, а тут к тому же появляется Лэсси с рулоном туалетной бумаги в зубах, и парень кричит:

— Эй, отдай немедленно, мохнатое безобразие! — и кидается за ретривером, решившим, должно быть, что это такая забавная игра, и потому не желающим расставаться со своим бумажным сокровищем.

Они носятся по комнате между диваном и кухонным островком, и попугай вопит, что есть силы:

— Рио хочет ласки! Приласкайте малыша Рио.

Я прикрываю глаза: это какой-то безумный бедлам, на который я даже не знаю, как реагировать. Приоткрываю один глаз и гляжу из-под приспущенных ресниц: санитары улыбаются, доктор… хлопает себя по коленке.

— Вот это я понимаю, веселая семейка. Вам, верно, никогда не бывает скучно?!

И Юлиан ворчит:

— Бесплатный цирк-шапито. Милости просим! — выдергивает-таки рулончик с бумагой из пасти Лэсси и возвращается на кухню за бутылочкой для Ангелики.

— Рио хороший, Рио хочет ласки, — продолжает клянчить попугай, и одного из санитаров подряжают утихомирить любвеобильную птицу. И пока в квартире воцаряется хоть какое-то подобие порядка, доктор выписывает мне необходимые лекарства и неожиданно интересуется:

— Не знаете, где могли подхватить такую болячку? Вам лучше бы избегать всего этого. Ангины дают осложнения на сердце, вы знали об этом?

Отрицательно машу головой.

— Думаю, это из-за табачного дыма, — произношу хриплым полушепотом. — Со мной такое уже бывало. — И невольно зыркаю в сторону Юлиана.

— Ай-яй-яй, — кивает головой пожилой эскулап (кажется, он понимает меня без слов) — вам, молодой человек, стоило бы быть осторожнее с сигаретами, — обращается он к Юлиану. — Мало того, что вредите своим легким, так еще садите сердце собственной девушке… К тому же в доме ребенок. Пассивное курение — опасная штука.

Мне снова хочется зажмурить глаза, чтобы только не видеть реакцию Юлиана на слова маленького доктора. Вот только я себе этого не позволяю: смело гляжу в голубые глаза парня, неловко держащего на руках моего ребенка.

— Я учту это на будущее, — кидает он полунасмешливым тоном, и я удивляюсь его неожиданной выдержке.

Когда за нашими визитерами закрывается дверь, я начинаю выбираться из постели. Жаропонижающая таблетка скоро сделает свое дело, а мне надо выгулять Лэсси.

— Куда это ты собралась? — спрашивает Юлиан, сдвинув брови на переносицу.

— Выгулять Лэсси.

— С ума, что ли, сошла! Еще час назад я думал, ты душу богу отдала, а ты вдруг выползаешь из кровати и собираешься выгуливать собаку. — И командует: — Лежи давай в постели. — И менее агрессивно: — Я постелю тебе в спальне… — И совсем тихо: — Там удобнее.

У меня екает сердце, бабочкой бьется в пустоте грудной клетки, воспаряет куда-то под облака — в самые далекие, неведомые дали.

Я только столь же тихо спрашиваю:

— А как же Лэсси? Ее надо выгулять.

И Юлиан бурчит:

— Да выгуляю я ее, несносная ты Катастрофа. Иди уже в постель!

Я снова залезаю под одеяло и блаженно выдыхаю: слабость во всем теле буквально опрокидывает меня на отсыревшие простыни. Слышу, как Юлиан возится в своей спальне и шепчу Ангелике:

— Он заботится о нас, представляешь! Это такой прорыв. Турбобабули будут в восторге!

А у самой ком в горле от мысли, что я обманываю его — и когда это стало казаться таким неправильным? — и страх перед разоблачением ударяет под дых, подобно кувалде. Хватаю губами воздух, хриплю больным горлом… с трудом, но удерживаю вскипающие на глазах слезы. И этот тревожный признак пугает меня самое…

— Я перестелил постель, — подходит к дивану Юлиан. — Можешь, перелечь, если хочешь.

— Хочу… но, кажется, не могу. — Пытаюсь снова приподняться, но первая попытка исчерпала все мои силы, и я валюсь назад на диван в полном изнеможении.

Юлиан глядит на меня без улыбки, с мрачной сосредоточенностью, от которой чуточку страшно, а потом вдруг подхватывает меня на руки и несет в свою комнату.

— Ты просто как двенадцать баллов по шкале Рихтера, — ворчит он себе под нос. — Катастрофа мирового масштаба. — Потом опускает меня на матрац и прикрывает одеялом.

— Знал, что от тебя будут одни неприятности. Так и вышло…

— А как же Ангелика? — спрашиваю я.

— Сейчас принесу.

— Спасибо. — И добавляю: — А еще надо покормить Рио да и Лэсси тоже голодная.

Юлиан скрипит зубами, но, полностью покорный судьбе, насыпает корм сначала одному, а потом и другому животному. Слышу, как Рио выпрашивает ласки, а потом… затихает на какое-то время. Неужели Юлиан его приласкал? Не может этого быть.

Чудеса!

Чудеса!

Чудеса!

В тот же день, уже около шести, в нашу дверь снова звонят, и Юлиан нехотя поднимается с дивана. Быть может, заранее не ожидает от нежданного визита ничего хорошего или просто чувствует себя разбитым от самой необходимости ухаживать за мной и остальными домочадцами… Поначалу я не слышу ничего, кроме тихого шороха голосов, и лишь после понимаю, в чем дело.

— Впустите меня в квартиру, и я убежусь в этом своими глазами, — произносит мужской настойчивый голос, и я слышу звук приближающихся шагов. В гостиную входят Юлиан и мужчина в белой рубашке. В руках у последнего кожаный портфель, на лице — кислая мина.

— Вот, — тычет он пальцем в клетку с попугаем, — а вы утверждали, что в квартире нет ни одного животного. А это кто, по-вашему? Букет с незабудками?

— Всего лишь временный квартирант, — хмыкает молодой человек. — Его здесь скоро не будет.

Мужчина поджимает губы, а в моей голове проносится: неужели фрау Трестер накатала-таки жалобу, как и обещала. Хорошо это или плохо для наших планов? Вот ведь незадача.

— А это кто?

Я не вижу, куда указывает Юлианов собеседник, только из ответа парня понимаю, что Лэсси тоже явилась пред светлые очи неприятного гостя.

— Собака. Неужели прежде ни одной не встречали? — насмешничает парень, и я мысленно стону: зря он это делает. Но Юлиану и того мало: — Странный вы какой-то, однако, — присовокупляет он.

Мужчина парирует недовольным голосом:

— Собак-то я прежде встречал, молодой человек, а вот таких… наглецов, как вы, герр Рупперт, видеть доныне не приходилось.

— Вы правы. Я такой единственный в своем роде! — продолжает ерепениться Юлиан, и я понимаю, что ничего хорошего из этого разговора явно не выйдет. Что его собеседник и подтверждает такими словами:

— Раз вы такой особенный и неповторимый, то, верно, легко найдете себе новую квартиру. Здесь ваше проживание закончено…

Юлиан вскидывается:

— По какому праву? Вы не можете просто взять и выставить меня за дверь.

— Могу, — возражает его собеседник. — Еще как могу. По правилам этого дома вы не можете содержать в доме никаких животных… Это вынесено отдельным пунктом, вот тут, — тычет он пальцем в извлеченную из портфеля бумагу. — А вы мало того, что развели в квартире настоящий зоопарк, так еще имеете предупреждение месячной давности, в котором ясно прописано, что из-за несоблюдения тишины и порядка в квартире вас могут выселить в любой удобный для квартиродателя момент. А ваша соседка, — выдерживает драматическую паузу собеседник, — постоянно жалуется на плач и крики в квартире.

— Крики?! — взрывается Юлиан. — Да это просто ребенок плачет. Что здесь такого?

— Вот, — поднимает мужчина вверх указательный палец, — у вас еще и младенец завелся, не прописанный на вашей жилплощади, между прочим. Сплошные нарушения, как ни посмотри!

У меня такое чувство, что еще чуть-чуть, и Юлиан прихлопнет дотошного бумагописца, словно назойливую муху. Лучше бы тому ретироваться подобру-поздорову, однако инстинкт самосохранения, похоже, ему изменяет, и мужчина с самодовольством добавляет:

— Итак, я вынужден доложить, куда следует, обо всем здесь увиденном. Полагаю, уже через пару дней вы получите соответствующую бумагу и…

Договорить он не успевает: Юлиан кидается к нему, хватает за воротник и под возмущенные крики о творящемся беспределе вышвыривает за дверь.

— Чертов урод, — шипит он злым, полным негодования голосом.

Я понимаю, что пора поставить турбобабуль в известность о новом повороте нашего непредсказуемого сюжета…

13 глава. Юлиан

Письмо приходит даже не на второй — на следующий же день… Видно, наглому проныре пришлось не по нраву быть вышвырнутым за шкирку, словно малому котенку. Впрочем, так ему и надо — сделал бы это снова и не один раз! Хотя в целом это, конечно, засада…

Где я найду новую квартиру в столь краткий срок?

Три дня. Смешно даже…

— Мне очень жаль.

Катастрофа сидит на краю кровати и глядит на меня виноватыми глазами. Понимает, что все это из-за нее… А я даже не могу толком рассердиться — просто нет этого и все.

Может, меня усмиряет надежда на скорое избавление от младенцев, собак, болтливых попугаев и… катастрофической девушки? Да, наверное, так оно и есть. Хоть какое-то, да избавление.

Как-нибудь прорвемся… Не впервой.

Сегодня Катастрофа выглядит значительно лучше: температуры почти нет, да и хрипит она значительно меньше. На ней одна из моих старых футболок — пришлось дать ей что-нибудь на замену — и я невольно сглатываю слюну… Любуюсь ее длинными ногами и чуть вздернутым, курносым носом — а что, она даже ничего. Тем более, мне известно, что скрывается под этим бесформенным одеянием!

Что, если стянуть с нее футболку и…

— Куда собралась?

— В душ, — хрипит Катастрофа, направляясь в сторону ванной. — Ощущаю себя жутко грязной…

— А тебе уже можно?

И она оглядывается через плечо:

— Неужели волнуешься? — спрашивает при этом.

Еще чего, у меня, может быть, свои планы на нее. Эгоистичные… прагматичные… мужские.

— Подумал, может, тебе спинку потерять надо…

— В самом деле потрешь? — вскидывает она свои черные бровки, и я даже переполняюсь надеждой: согласится. Но она вдруг припечатывает: — Спасибо, обойдусь. — И вялой походкой бредет в намеченном направлении.

Что это с ней? Позавчера она была посговорчивее… Мда. Слышу, как она пускает воду в ванну, гремит какими-то пузырьками, а потом — ба-бац! — оглашает всю квартиру сногсшибательным тарарамом. В ванну она, что ли, упала… Пересекаю гостиную и дергаю дверь на себя, та оказывается, на удивление, открытой — вхожу внутрь и созерцаю следующую картину: моя захворавшая Катастрофа сидит в наполненной ванне и, кажется, плачет, а душевая занавеска и удерживающая ее штанга валяются на полу, сорванные.

— Ты это чего? — любопытствую я, сам толком не понимая, что конкретно имею в виду: устроенный погром или ее слезы. — Ушиблась, что ли? Чего ревешь-то? Эй, Катастрофа…

— Опускаюсь на колени и касаюсь ее подрагивающего плеча.

Она всхлипывает еще горше и кое-как произносит:

— Я на куске мыла поскользнулась… занавеску вот сорвала…

— Ушиблась?

Она отрицательно машет головой, но все-таки показывает покрасневший локоть. И говорит:

— Г орло болит.

Да, в логике ей не откажешь: сетует на больное горло, а потирает ушибленный локоть. С женщинами всегда так: они то ли полнейшие дуры, то ли живут по каким-то своим, неведомым нам, мужчинам, законам. Я никогда их не понимал, да и впредь делать этого не собираюсь…

— Так чего купаться тогда собралась? — спрашиваю я. — Лежала бы себе в постели и болела на здоровье.

— А запах? — всхлипывает Катастрофа. — От меня, верно, нехорошо пахнет уже.

— Ничего, я бы зажал нос, и никаких проблем, — произношу в надежде успокоить ее неуместную истерику, но добиваюсь только повторного витка громкого всхлипывания. Теперь-то я ей чем не угодил?

Катастрофа утыкается лицом в свои подтянутые к груди колени, и я могу без зазрения совести лицезреть полукружия ее грудей и маленькую родинку на предплечье левой руки. Не знаю, почему она ревет, но пользуюсь выпавшей возможностью с удовольствием… Ангелика вон тоже постоянно плачет — наверное, у девчонок так заведено. Не беда!

Поднимаюсь и начинаю прилаживать валяющуюся в ногах штангу с сорванной шторкой на место. Пятиминутное дело, которое вознаграждается такими словами:

— Потрешь мне спину? Я сама не дотягиваюсь.

Не могу сдержать самодовольной улыбки: кажется, кто — то мечтает повторить уже однажды случившееся. Что ж, я только за!

— Тебе только спинку потереть? — осведомляюсь не без намека на большее, и девушка отзывается совсем тихим:

— Все зависит от мастерства банщика.

Уж в этом-то мастерстве мне нет равных: подхватываю мочалку, мыло и начинаю водить по ее согбенной спине. Казалось бы, могла уже и расслабиться, ан-нет, продолжает лить тихие слезы. Не понимаю я женщин, и все тут…

— Может быть, мне и животик тебе потереть, — беру инициативу в свои руки. — У тебя, должно быть, и сил-то на помывку нет.

Она не отвечает — просто поднимается во весь рост и молча глядит на меня. Вода жемчужным каскадом струится по ее груди, и я с заминкой, но касаюсь ее мочалкой. Катастрофа не шевелится…

— Ты чего молчишь? — спрашиваю я. — Довольна моей работой или нет?

— Мне холодно, — только и отзывается она. — Хочу вернуться в постель.

В постель — это хорошо: спускаю воду, обмываю ее под душем и накидываю на плечи полотенце. А что, в этих простых действиях есть что — то невероятно эротичное… Только слезы все и портят. Сбивают настроение…

— Может, уже перестанешь реветь, — предлагаю на полном серьезе, запахивая полотенце на ее груди. — Твои слезы могут плохо на мне сказаться.

Катастрофа снова громко всхлипывает, и мне… волей-неволей, приходится неловко, но похлопать ее по плечу, а потом и слегка приобнять. Так, ради успокоения… Иначе ж какая эротика с плачущей-то девчонкой?

В ночь перед тем, как мы должны были покинуть эту квартиру, я возвращаюсь домой позже обычного: что-то скребет на душе, не дает покоя… Необходимость ли искать новое жилье или общая неудовлетворенность нынешней жизнью — сказать не берусь. Работать в клубе мне нравится, однако, чего-то не хватает… И чего именно, я тоже не мог бы сказать определенно.

Эмили… Имя проносится в голове как бы само собой, срывается пусть и не с языка, но мысленно, независимо от меня самого. Я даже опешиваю… Эмили… Какое маленькое… неказистое имечко… Катастрофа подходит ей больше. Эмили — это как будто бы взбитые сливки с шоколадной посыпкой, а Катастрофа — плотный яблочный пирог. А яблочные пироги я люблю больше взбитых сливок…

Глупость какая-то… От выпитого перед уходом коктейля у меня, определенно, путаются мысли. Я вообще не люблю сладкое… И никогда не любил. Скидываю одежду и лезу под одеяло. Кровать без Эми… Катастрофы кажется слишком большой и холодной. Зачем она снова перелегла на диван? Могла бы спать и здесь. Не беда… Ворочаюсь туда-сюда битый час кряду, а потом откидываю одеяло и крадусь к дивану…

— Эми… Катастрофа, ты спишь?

— Что тебе? — хрипит она спросонья. — Уже вернулся?

— Да. — И спрашиваю: — Не хочешь перелечь в мою постель?

— Что? — удивляется она. — У тебя снова потребности? — И ворчит: — Я хочу спать, извини.

— Нет, — тереблю ее за плечо, — просто полежи со мной.

Она глядит на меня в темноте, как мне кажется, с некоторым недоверием, а потом произносит:

— Не говори ерунды. Завтра предстоит тяжелый день…

Ее отказ неожиданно неприятен: я ведь даже не просил заняться со мной сексом — просто полежать, а она отмахнулась от меня, как от назойливой мухи. Кто я для нее? Мальчик по вызову… Жилетка, в которую можно выплакаться… Так не пойдет: подсовываю руки под ее разгоряченное тело и подхватываю с дивана.

— Что ты творишь? — шипит Катастрофа мне прямо в ухо.

И я отзываюсь:

— Молчи, ребенка разбудишь. — Потом укладываю ее на уже привычное место и пристраиваюсь рядом. — Ты такая горячая, — шепчу со спины, укладывая руку на ее бедро,

— в этой постели сразу стало теплее.

— Так тебе нужна была грелка? — ворчит Катастрофа. — Таких у тебя пруд пруди. Мог бы выбрать любую…

И я отвечаю:

— Сегодня мне было лень охотиться на новую «грелку» — воспользуюсь той, что уже есть. — И утыкаюсь носом в ее волосы на затылке.

Катастрофа дергается, прядает головой, словно норовистая лошадь, но в конце концов затихает, убаюканная, должно быть, мерным поглаживанием моей руки. Не думал, что смогу уснуть рядом с ней, однако в какой-то момент сон сморил и меня…

Утреннего секса у нас не получается: капризничает Ангелика. К тому же, Катастрофе нужно выгулять Лэсси, чтобы сбыть ее хозяевам со спокойной совестью… Квартиру же следует покинуть до двенадцати часов дня.

До сих пор зверею при мысли о фрау Трестер и накатанной ею жалобе… Старая курица. Хочется отплатить ей чем-то равнозначным: например, запустить в квартиру парочку мышей или раскрасть ее любимого кота Феликса в голубой цвет (того самого, держать которого ей разрешили в порядке исключения). Может быть, так я и сделаю…

— Мы готовы. — Эми… Катастрофа стоит у порога с собранным чемоданом и ребенком. — Будем прощаться? — Личико у нее все еще осунувшееся после болезни и глядит она в пол. Готовится к переменам, как и я…

— Я помогу с чемоданом, — обращаюсь к ней, подхватывая тот за ручку.

Сам я ухожу налегке: большая спортивная сумка с одеждой и футляр с инструментом. Лэсси семенит следом… Захлопывая дверь своей теперь уже бывшей квартиры, я ощущаю странную ностальгию, от которой чуточку свербит в горле. А, быть может, это даже не ностальгия, а микробы, подхваченные от Ката… Эмили. В любом случае, чувствую я себя чуточку больным…

Гляжу на часы: через пятнадцать минут меня подхватит Симона — перекантуюсь у нее первые дни, пока не найду новое пристанище — она будет рада погреть мою постель. Когда-то мы работали вместе и на досуге неплохо проводили совместное время…

В голову упрямо лезет последний разговор с отчимом: его снисходительный тон, просьба вернуться домой для некоего разговора… То, как он казал, что готов дать мне второй шанс, что наш конфликт с Алексом делает его несчастным. Ага, так я и поверил: обрюхатил эту святошу Шарлотту и думать, верно, забыл обо мне. К чему? Теперь у него будет, о ком заботиться, а я — вроде бельма на глазу.

— Тебя зовут, — возвращает меня в реальность голос Катастрофы. — Девушка в машине… — и она указывает на красный кабриолет у дороги.

Оглядываюсь: Симона тут как тут. Машет мне ручкой, улыбается…

— Прощай, Юлиан.

— Прощай, Катастрофа. — Хочу было приобнять ее, да не решаюсь — просто пожимаю протянутую мне руку. И спрашиваю: — Куда вы теперь?

Девушка пожимает плечами, даже выдает слабую улыбку.

— Мы не пропадем, — произносит она без должного энтузиазма. И добавляет: — Спасибо за все.

Ответить мне нечего: киваю, разворачиваюсь и иду к поджидающему меня автомобилю. Равнодушно сношу объятие ее владелицы, позволяю поцеловать себя в губы… Чего я себе не позволяю, так это обернуться: обернуться и еще раз посмотреть в глаза своей нежданнонегаданной Катастрофе, наконец-то оставленной позади.

14 глава. Эмили

Автомобиль с Юлианом исчезает за поворотом, и мое сердце ухает в самые ноги… Рассыпается на тысячи мелких осколков. Так и вижу, как они скачут по тротуару прямо под ноги мамочке с коляской и проезжающему мимо автомобилю…

И кто, скажите на милость, утверждал, что до Юлиана ему нет никакого дела?

Кто убеждал себя, что поддался слабости только из жалости, мол, небольшая интермедия в собственном затянувшемся одиночестве… Небольшое плотское приключение, не более того.

Не более того?

Как бы не так.

А я ведь так надеялась, что ревела вовсе не из-за скорой разлуки с этим засранцем, укатившим сейчас с расфуфыренной девицей… Так хотела верить, что меня доводит до истерики всего лишь скорая необходимость искать нам с Ангеликой новое пристанище. Настоящее, не фейковое, как это было подле Юлиана… Но, выходит, просчиталась.

Боже, Эмили, какая же ты… Катастрофа!

— Ну, Лэсси, — обращаюсь к сидящему у моих ног ретриверу, — пора ехать домой. Тебя, верно, уже заждались!

Та не заставляет просить себя дважды и прыгает на переднее сидение. Я укрепляю автокресло с Ангеликой и готовлюсь занять водительское сидение, когда из-за угла выныривает все тот же красный кабриолет… Взвизгивает тормозами, привлекая всеобщее внимание, и я вижу Юлиана, направляющегося в мою сторону…

— Эмили… Катастрофа, — поправляется он на бегу, — ты еще не уехала…

Мое сердце пропускает удар. Буквально… Гляжу на него в трепетной надежде услышать что-нибудь душевное, чувственное… Любовное, блин. Но он произносит:

— Мы даже номерами телефонов не обменялись. — И мнется: — Так, на всякий случай!

Спадаю с лица, и он, должно быть, это замечает: прокашливается, словно проглотил пролетающего шмеля, и проводит рукой по небритой с утра щетине.

— Ты это… уже знаешь, куда пойдешь? — спрашивает так, словно ему это действительно интересно. И я, полная горького разочарования, отвечаю:

— Сначала отвезу Лэсси домой и получу свои деньги, а там видно будет. — Вытаскиваю сотовый и начинаю диктовать номер. — Чего не пишешь? — спрашиваю парня. — Или у тебя память на числа?

Вместо ответа он срывается с места и идет в сторону автомобиля своей расфуфыренной красотки, склоняется к ней через приспущенное водительское окно, о чем-то быстро переговариваясь. А потом… вытаскивает из багажника свою спортивную сумку с вещами.

Что бы это могло значить?

Гляжу во все глаза, боясь поверить в происходящее…

— Слушай, — спрашивает меня Юлиан, даже не обернувшись на недовольное взвизгивание шин за спиной, — тебя что-то держит именно в этом городе или тебе в принципе все равно, где жить?

Сглатываю. Хлопаю глазами. Роняю на пол ключ от автомобиля.

— Э… ну… мне, собственно, все равно, — лепечу какими-то полу слогами. Юлиан наклоняется и вкладывает ключ в мои враз ослабевшие пальцы. — А что?

— Есть один вариант, — отвечает он. — Не самый приятный для меня, признаюсь честно, однако… куда ты… с маленьким ребенком, — дергает головой. — Если готова уехать, то я могу… предложить тебе крышу над головой. Хотя бы на какое-то время…

— Куда надо ехать? — интересуюсь я.

И парень пожимает плечами:

— В Нюрнберг. Не так уж и далеко…

— Я согласна. — Слова вырываются сами собой, и мое разбитое сердце вновь возрождается к жизни, подобно мифологической птице-фениксу.

Юлиан в смущении хмыкает, переступает с ноги на ногу и произносит:

— Здорово. Дай только сделать один звонок… — И предупреждает: — Возможно, я стану ругаться матом — просто не обращай внимание.

Потом вынимает сотовый и отходит на несколько шагов в сторону, а я ломаю голову над тем, кому же он собирается звонить. Неужели отцу? Это было бы новым прорывом.

Абонент отвечает далеко не сразу, но все-таки отвечает… Стараюсь не подглядывать слишком явно, однако все-таки нет-нет да бросаю в сторону парня любопытные взгляды, особенно не могу удержаться в те моменты, когда он отводит смартфон от лица и ругается сквозь стиснутые зубы, — физиономия у него тогда злее некуда.

Все это длится в течение неполных пяти минут, а потом он сует телефон в карман и еще какое-то время стоит в стороне, как бы пытаясь совладать с самим собой.

Если он звонил отцу, тогда понятно, почему этот звонок дался ему с таким трудом… Наступить на горло собственной гордости и пойти на попятную — это подчас тяжелее, чем ребенка родить. Вообще странно, что он пошел на это…

Ради нас с Ангеликой?

Ради себя?

Сложный вопрос.

— Все, мы можем ехать, — говорит Юлиан, возвращаясь к автомобилю. — Только для начала заедем в какой-нибудь галантерейный магазин… Мне нужно прикупить краску для волос… синюю краску для волос, — поправляется он. И, отреагировав на мои удивленно вскинутые брови, добавляет: — Такую, знаешь, быстро смывающуюся, ее еще на Хэллоуин используют.

И я, конечно, спрашиваю:

— Для чего тебе синяя краска для волос?!

Юлиан с секунду глядит на меня, как бы решая, доверить ли мне свою затею, а потом отвечает:

— Хочу покрасить кота фрау Трестер. Небольшой прощальный подарочек!

— Что, у фрау Трестер есть кот? — удивляюсь я в первую очередь. — А как же правила, те самые, за которые она так радела?

— Вот, — Юлиан сводит брови на переносице, — у нее, видите ли, специальное разрешение имеется на содержание животного… А нас… вас с Ангеликой, — поправляется он скоро, — она выставила за дверь, нисколько не заботясь о дальнейшем. — И злорадно улыбнувшись:

— Пусть знает наших. Такое просто не забывается!

После слов Юлиана о нас с Ангеликой я преисполняюсь таких восторга и благодарности, что даже перестаю задаваться вопросом о лояльности нашей задумки. Просто улыбаюсь и говорю:

— Хорошо, давай покрасим этого кота.

Юлиан распахивает переднюю дверцу со словами «Рад, что ты согласилась» и хочет было занять пассажирское место, но Лэсси, само собой, никак на его присутствие не реагирует: глядит на парня большими карими глазами и не двигается с места.

— Боюсь, тебе придется сидеть сзади, — сообщаю Юлиану, продолжающему сверлить упрямого пса глазами. — Лэсси предпочитает переднее сидение.

— Я тоже, — отзывается парень недовольным голосом, и они с Лэсси продолжают играть в гляделки. Малые дети, честное слово.

В конце концов, Юлиан сдается и лезет назад, располагаясь рядом с Ангеликой. Слышу, как он тяжко вздыхает — похоже, считает себя побежденным безгласным животным, приниженным и лишенным достоинства — и с трудом умещает свои длинные ноги в узком пространстве между сидениями.

— Чего зубоскалишь? — ворчит он недовольным голосом. — Вези нас уже избавляться от этого пса.

Я не зубоскалю — я улыбаюсь… всю дорогу до дома малышки Лэсси. Сбываю ее вернувшейся из отпуска хозяйке, получаю свои деньги и, наконец-то, везу нас в галантерейный магазин. Мы покупаем сразу три флакончика с синей краской и едем-таки выслеживать рыжего Макса, кота фрау Трестер. С этой целью мы паркуемся чуть в стороне от дома, подальше от бдительных глаз теперь уже бывшей соседки, и Юлиан выходит на охоту…

У Максика отдельный вход: специально прилаженная лесенка, ведущая прямо с подоконника кухонного окна в кусты за домом. Там Юлиан его и поджидает, пока я кормлю Ангелику в машине…

Максик, жирный, похожий на свиную сардельку, появляется не раньше четырех часов дня, когда наше ожидание становится уж совершенно невыносимым. Это я говорю о себе в первую очередь: Юлиан, сосредоточенный, словно партизан во вражеском окопе, кажется неутомимым. Его бы выдержку и сосредоточенность да — в достойное русло!

— Примани его колбасой, — командует он мне, протягивая пачку кошачьих колбасок.

И я приманиваю: протягиваю жирдяю аппетитное лакомство, и тот, недолго думая, начинает его уплетать.

В этот момент Юлиан его и хватает… двумя руками в садовых перчатках. Прижимает к себе отчаянно упирающееся животное и велит:

— Начинай! Надолго мне его не удержать.

Встряхиваю баллончиком и начинаю окрашивать рыжий комок из когтей и шерсти в синий цвет… Тот ложится неравномерно, размазывается не только по шерсти животного, но и по нам с Юлианом. Нас немного мутит от запаха забивающейся в нос краски, но мы все равно продолжаем бороться: Юлиан — с котом, я — с баллончиком с краской. И в итоге выпускаем мятущийся синий комок шерсти из рук, с молниеносной скоростью взлетающий по лесенке в сторону дома…

Так, пора уходить! Мы выбираемся из кустов и бежим к автомобилю. Через минуту мы уже далеко от места нашей хулиганской выходки, и меня пробивает на истерический хохот, когда я замечаю вымазанного с ног до головы Юлиана…

— У тебя краска на лице, — указываю на парня кивком головы. — И не только на лице: ты весь синий, словно та девочка из сказки, помнишь? «Чарли и шоколадная фабрика» называется.

Тот отзывается недовольным голосом:

— Такое чувство, что ты красила меня, а не кота. Маляр из тебя явно некудышный!

— Больно уж вертким оказался объект. Сам же выпустил его раньше времени!

— Раньше времени? — возмущается Юлиан. — Да этот котяра исполосовал мне все руки. Сама посмотри!

И я, действительно, вижу начинающие проявляться ярко-красные царапины от запястий и выше.

— Надеюсь, этот кот был не заразным.

— Если он хоть чуть-чуть похож на свою хозяйку, то столбняк мне точно гарантирован, — ворчит Юлиан себе под нос.

И в этот момент я понимаю, что еду наобум, толком не зная, куда мы направляемся. О чем и сообщаю Юлиану… Он молча забивает в навигатор какой-то адрес и говорит:

— Теперь ты знаешь, куда ехать. Вперед!

Я произношу:

— Не хочешь ничего мне рассказать…

— Что, например?

— Да вот хотя бы, куда мы едем.

Какое-то время он молчит, явно не в силах озвучить необходимое признание, но потом-таки пересиливает себя:

— Мы едем в дом моего отчима. Этого достаточно?

— Не совсем, — приходится признаться мне, и Юлиан шипит.

— Однако придется удовлетвориться этим. Я не расположен к психоанализу… Просто помолчи, хорошо?

А что мне еще остается: прикусываю язык и представляю свое возвращение в Нюрнберг и новую встречу с Шарлоттой, с которой виделась лишь однажды, в кафе в начале зимы. Интересно, она уже родила? И какой этот Адриан, отчим Юлиана, о котором он так не любит говорить.

Мысли, одна любопытнее другой, теснятся в моей голове, и я занимаю себя ими до самого приезда в Нюрнберг двумя часами спустя.

15 глава. Юлиан

15 глава. Юлиан

Дверь нам открывает Шарлотта… Огненно-рыжая, с большим животом, она кажется мне донельзя комичной. Не знаю, что нашел в ней отец — меня она никогда не заводила.

Просто хотелось сделать ему больно, так же больно, как было мне после смерти матери, да и вообще в целом. И Шарлотта казалась идеальной кандидатурой для этого…

Сейчас я сам себе кажусь каким-то ребенком: сначала Франческа, потом Шарлотта… Да, это было забавно, но чрезвычайно глупо.

— Здравствуй, Шарлотта.

— Здравствуй, Юлиан.

— Адриан.

— Здравствуй, сын.

Мы здороваемся официально, словно коллеги по бизнесу, а не родные люди. Впрочем, я никогда не считал Адриана отцом — только маминой слабостью, которую она так в себе и не изжила.

Не люблю слабых людей!

— Это Эмили… она поживет в этом доме, — то ли спрашиваю, то ли полу утверждаю я. Катастрофа выступает вперед и не без смущения пожимает руки Адриану и Шарлотте.

— Это и твой дом тоже, — произносит Адриан серьезным голосом. И я так и слышу недосказанное: «Если только ты готов соблюдать определенные правила». — Ты волен приглашать гостей, если находишь то необходимым.

Надо бы, наверное, поблагодарить за подобную сговорчивость — все-таки после выходки с Алексом Адриан велел мне не появляться более в этом доме — однако язык буквально не поворачивается, и я молча киваю. А Шарлотта — вот уж не думал, что буду ей благодарен!

— переключает всеобщее внимание с меня самого на маленькую писклю.

— А это у нас здесь кто? — спрашивает она, склоняясь над автомобильным креслицем, в котором Эмили держит ребенка. — Маленький ангелочек?

И Катастрофа отвечает:

— Почти угадали: ее зовут Ангелика. Моя дочь.

Отец бросает на меня быстрый взгляд: прекрасно, теперь он станет думать, что я отец этого ребенка. Эта мысль не так ужасает, как пару недель назад, но явно не из той категории, которая могла бы порадовать мое бедное сердце.

— Мы устали с дороги, — произношу своим привычным в общении с домочадцами тоном, и Эмили враз сникает, перестав ворковать над Ангеликой вместе с Шарлоттой. Только проводит рукой по своей вымазанной в синей краске футболке и приглаживает слегка растрепавшиеся волосы…

Да, видок у нас еще тот, однако вопросов никто не задает, что само по себе достижение. Адриан произносит:

— Мы отложили ужин до твоего… вашего приезда, — поправляется он. — Можете привести себя в порядок и спускаться в столовую. Это все ваши вещи? — он указывает на мою спортивную сумку и чемодан Катастрофы. Отвечаю «да», и Адриан добавляет: — Где находится твоя комната, ты знаешь… — и замолкает, глядя на Эмили, должно быть, не решаясь задать щекотливый вопрос.

— А Эмили вполне подойдет гостевая комната, — заканчиваю за него. — Я покажу ей, где она находится.

Мы поднимаемся на второй этаж, и какое-то приятное чувство, с трудом мною определяемое, наполняет каждую клеточку моего организму. Это не радость, нет, — это что-то из разряда непознанного. Таким пусть и остается…

— Вот, это твоя новая комната, — отворяю дверь и ставлю у порога чемодан Катастрофы, а сам наблюдаю за ее реакцией. Комната оформлена в персиковых тонах — мама всегда любила теплые оттенки — и вечернее солнце дарит необыкновенный уют односпальной кровати у стены и шифоньеру с витыми завитушками.

— Как красиво! — восхищается девушка-катастрофа, продолжая любоваться окружающей обстановкой. Что уж говорить, это не моя квартирка в Мюнхене — это хоромы настоящей принцессы.

— Красиво, — не могу не согласиться я, — только кровать маловата. — И понизив голос: — Однако ты всегда можешь прийти спать в мою. В моей комнате кровать намного больше!

Эмили оборачивается, глядит на меня с хищным прищуром — вроде как, оскорблена подобным предложением! — а потом вдруг кидается ко мне на шею и крепко целует в губы. Я опешиваю на мгновение — что за телячьи нежности! Я не большой поклонник подобных — однако губы у нее горячие, а грудь так сексуально упирается в мою грудную клетку, что я невольно поддаюсь порыву: прижимаю ее к себе еще плотнее и углубляю поцелуй. Катастрофа не сопротивляется, только запускает руки мне под футболку и распаляет еще больше.

— Давай опробуем для начала твою кровать, — предлагаю ей на полном серьезе, но девушка качает головой.

— Мы не можем, нас ждут к ужину.

— Плевать. Я бы лучше поужинал тобой!

Ее приоткрывшиеся губы, раскрасневшиеся от поцелуев, так и манят ко второму раунду. Кто бы мог подумать, что она так здорово целуется! Однако Катастрофа отстраняется… Не пойму, в чем причина столь резкой перемены, только она меня не радует.

— Нет, было бы невежливо не спуститься к ужину. Я и так чувствую себя не в своей тарелке…

— Брось, это всего лишь Шарлотта, брюхатая женушка моего папаши… — и осекаюсь при виде ее недовольного личика. — Что, она все-таки брюхатая!

— Я, знаешь ли, тоже была «брюхатой», — произносит она по слогам, как будто бы вдалбливая слова неприятного прямо в мой мозг. — И это было прекрасно.

Приходится признаться:

— Не люблю беременных — они выглядят смешно, что бы ты там ни говорила.

— Ты и детей не особо любил, — парирует Катастрофа, — однако мне начинает казаться, что Ангелика тебе не так уж безразлична, как ты хочешь показать…

Абсолютно бредовая идея, от которой я отмахиваюсь такими словами:

— Все, я пошел принимать душ. Встретимся минут через десять… — И уже вполоборота: — Тебе бы тоже не мешало освежиться: может быть, холодная водичка освежит твои катастрофически взопревшие мозги. — Захлопываю дверь ее комнаты и иду к себе.

Глупая девчонка полагает, что, если я проявил немного человеколюбия, меня уже можно в чем угодно обвинить: например, в расположении к пискле. От возмущения едва не ошпариваю себя кипятком и шиплю самым диким образом…

И все-таки приятно, приходит в голову шальная мысль, иметь под рукой всегда покорное соблазнительное тело… Нет, может, и не совсем покорное, но соблазнительное в любом случае. Покорность же — дело практики, тем более, что девчонка меня хочет. А большего мне и не требуется…

Через целых пятнадцать минут, когда мне приходится торчать в ее ожидании под дверью запертой комнаты, она-таки появляется в летнем сарафане на тонких бретельках и извиняющейся улыбкой на губах.

— Прости, чуток припозднилась, — небрежно бросает она, направляясь в сторону лестницы, и я, зачарованный танцем широкой юбки вдоль длинных соблазнительных ножек, на автомате отзываюсь:

— Ничего страшного, сойдет.

Только в холле я, опомнившись, и спрашиваю:

— А где же Ангелика?

— Спит. Спасибо, что поинтересовался! — И все это с таким видом, что я невольно улавливаю какой-то скрытый подтекст.

Что это еще за «Спасибо, что поинтересовался»?

Катастрофически непонятная девушка, как, впрочем, и каждая представительница этого проклятого племени.

За столом мы сидим в гнетущем молчании: у меня нет ни желания, ни сил быть милым с этой чуждой, по сути, семейкой. Я здесь только по необходимости, так к чему разводить сантименты…

— Как вы познакомились? — спрашивает вдруг Шарлотта, и я едва не давлюсь кусочком картофеля.

Ага, давай расскажи им обо всем, моя длинноногая Катастрофа, ерничает внутренний голос, и я даже перестаю жевать. Здорово!

— Ну, — тянет Эмили с краткой заминкой, — это вышло совершенно случайно. — И начинает пояснять: — Нам с дочерью требовался приют, и Юлиан любезно предложил пожить у него какое-то время. Я, с радостью, согласилась… так мы, можно сказать, и познакомились.

Адриан с Шарлоттой молча переглядываются: еще бы, подобной сказочке они вряд ли готовы поверить. Однако я не берусь опровергать эту идиллическую версию нашего знакомства, все-таки приятно хоть раз в жизни выглядеть настоящим героем. Пусть даже им и не являясь…

Адриан решает подыграть этой намеренной полуправде и произносит:

— Что ж, я всегда знал, что Юлиан — достойный молодой человек. Жаль только, он тщательно это скрывает!

Мне хочется отозваться какой-нибудь привычной колкостью, однако Эмили — хулиганка Эмили! — щиплет меня за внутреннюю сторону бедра. Я было шиплю на нее от возмущения, но тут же прикусываю язык, когда ее легкие пальчики слегка поглаживают меня по тому же самому месту. Колкости как-то разом вылетают из головы…

А Эмили спрашивает:

— Сколько тебе осталось ходить? — Обращается она к Шарлотте.

— По сроку чуть больше двух недель, но, я надеюсь, это случится раньше. Сама понимаешь, как сложно носить это с собой…

Шарлотта поглаживает было свой огромный живот, но ловит мой взгляд и враз сникает. Еще бы, все эти разговоры о детях и беременности вызывают у меня изжогу… Что я наглядно и выражаю мимикой. Только на Катастрофу мой недовольный взгляд нисколько не действует: она начинает с энтузиазмом рассказывать о собственной беременности, о том, как долго и как часто ее тошнило и чего только ей стоило удерживаться от сладкого, которое единственно вызывало приступы тихого счастья.

Я невольно закатываю глаза, и наши с Адрианом взгляды пересекаются: кажется, мы впервые в жизни солидарны в своем отношении к теме застольной беседы. Скукота… Подавляю зевок и произношу первое, что приходит в голову:

— Алекса нет в городе?

Щебетание обеих девушек прерывается в одно мгновение, словно кто-то нажал на невидимую кнопку. Что такого в этом вопросе?

— Алекс со Стефани сейчас в Мюнхене, — отвечает Адриан со своей привычной невозмутимостью. — Думаю, вернутся на днях.

И Шарлотта заглушают повисшую тишину своим:

— Пора переходить к десерту.

Я, собственно, не против, просто у меня свои требования к десерту: стискиваю тонкие пальцы, все еще покоящиеся на моем бедре, и поднимаюсь из-за стола.

— Пожалуй, я уже не голоден. Благодарю! Лучше пойду к себе, если вы не против. Противящихся не обнаруживается, только Адриан произносит вполне ожидаемое:

— Я хотел бы завтра переговорить с тобой, Юлиан. Сразу после завтрака… Надеюсь, тебе это подходит?

— Более чем. — Разворачиваюсь и выхожу из столовой, очень надеясь на то, что Эмили последует за мной.

Она не идет… жду ее на лестнице битых десять минут, слушая тихие отголоски застольной беседы, а потом, раздраженный и разочарованный, луплю по перилам кулаком и просто выхожу из дома.

16 глава. Эмили

Ушел… не сказав ни слова. Сбежал неведомо куда. И все почему? Не потому ли, что я не последовала за ним из-за стола… Кажется, именно этого он и хотел.

Что ж, пусть знает: не все крутится вокруг Юлиана Рупперта.

Успокаиваю себя этими словами, а сна ни в одном глазу… Даже несмотря на усталость, не могу усидеть на месте — хожу из угла в угол, нарезая километры и километры шагов.

Что он сейчас делает?

Пьет?

Зажимает очередную красотку?

Доказывает самому себе, что он свободный человек?

Что ж, самообман никто не отменял. Покуражится, да вернется…

Вот только мне от этого не спокойнее.

— Могу я войти? — в комнату заглядывает Шарлотта и, переваливаясь, присаживается на краешек кровати.

— Он так и не вернулся? — спрашивает она, а сама глядит внимательным, пытливым взглядом. Неужели я чем-то себя выдала? Нужно быть осторожнее.

— Не вернулся.

Девушка пожимает плечами:

— С ним такое часто бывало. Под утро воротится… Ложилась бы спать.

Не могу!!!

— Наверное, так и сделаю. — Подхожу и гляжу на спящую Ангелику: хоть у кого — то получается спокойно спать посреди всего этого хаоса.

А Шарлотта вдруг спрашивает:

— Как тебе это удалось, как ты смогла заставить его привезти тебя сюда? Алекс до сих пор не может в это поверить.

Я оборачиваюсь к ней с грустной полуулыбкой.

— Сама не знаю. Просто повезло…

Но она мне не верит… Точно не верит. Все глядит и глядит на меня своими большими карими глазами, словно хочет докопаться до сути.

Встряхиваю головой: это, наверное, паранойя… Так у людей и едет «крыша». Надо расслабиться и вести себя естественнее.

— Сегодня мы красили кота, — признаюсь вдруг Шарлотте и рассказываю историю целиком. Она смеется, сотрясаясь всем своим телом, и я добавляю: — Ты знала, что, если съесть маковый пирог, то тест на наркотики покажет, что вы находитесь под действием наркотиков?

Вижу недоумение в ее взгляде:

— Это ты к чему? — спрашивает она. — Сегодня на ужин… если память мне не изменяет, маковый пирог не подавали.

И мне приходится каяться:

— Прости, иногда это происходит помимо воли: я выдаю бессмысленные факты, за которые подчас самой стыдно.

— Ты чуточку странная, не так ли? — прищуривает глаза Шарлотта. — Но, знаешь, я тоже такая. — И как бы оправдываясь: — Хотя, возможно, и в меньшей степени, чем ты.

Именно в этот момент и звонит мой сотовый — кидаюсь к нему слишком поспешно для незаинтересованного человека. Но дело уже сделано…

— Алло? — Голос незнакомый, мужской, интересуется, та ли я девушка, что откликается на странное имя «Катастрофа». Отвечаю утвердительно и хватаю бумагу, чтобы записать продиктованный им адрес. — Скоро буду, — бросаю в телефонную трубку. — Задержите его, пожалуйста, до моего прихода. Спасибо!

— Что случилось? — спрашивает Шарлотта. — Это насчет Юлиана?

— Да, кажется ему требуется помощь по транспортировке домой.

— Хочешь сама поехать? Не заблудишься?

И я пожимаю плечами:

— У меня есть навигатор. — А потом смотрю на Ангелику: — Присмотришь за ней до моего возвращения? — спрашиваю Шарлотту. — Ночами она редко просыпается. Тебе нечего беспокоиться!

— Конечно присмотрю, — отзывается девушка. — Ты главное будь осторожнее.

И снова этот взгляд…

— Спасибо, — хватаю сумку с ключами и выскакиваю за дверь. Спешу скрыться с Шарлоттиных глаз… и тороплюсь на помощь Юлиану. Она его не любит, я знаю, слишком многое ей пришлось вынести от него, но собственное сердце испытывает чувства прямо противоположные, и поделать с этим, увы, ничего невозможно. Я на крючке… Как какая — нибудь глупая рыбешка.

Навигатор, когда я забиваю в него нужный адрес, сообщает, что Юлиан ушел не так уж и далеко от дома: десять минут езды — и я на месте. Что ж, тем лучше! Завожу автомобиль и несусь по ночным улицам с превышением скорости.

Небольшой, ничем непримечательный бар «Клементина» встречает меня ором голосов и стуком пустых стаканов о барную стойку. Юлиан сидит за столиком в углу — нахожу его сразу, должно быть, срабатывает невидимый магнит — и лапает какую-то девицу. Пьяную не меньше его самого, откровенно безобразную… Именно такой я ее и вижу, по крайней мере.

Целенаправленно пересекаю узкое пространство между столиками и складываю руки на груди:

— Ты знаешь, какова среднестатистическая продолжительность жизни человека? — спрашиваю я, и Юлиан фокусирует на мне свои голубые глаза.

Удивления не выказывает, только произносит:

— Думаю, ты мне сейчас об этом поведаешь.

Именно так я и делаю:

— Шестьдесят четыре года, — отвечаю на собственный вопрос и добавляю. — И ты своим пьянством сокращаешь эту цифру вдвое.

Рука Юлиана перекочевывает с плеча девушки на ее же талию. Кобель бессовестный!

— Не вижу никакой связи между мной и имеющейся статистикой, — улыбается мне прямо в лицо. А потом другим тоном осведомляется: — Что ты здесь делаешь, Катастрофа?

— Приехала забрать тебя домой, — произношу в том же духе, ощущая громко ухающее сердце где-то у горла. — Пожалуйста, пойдем со мной.

И Юлиан кривит губы в улыбке:

— Вот, значит, как ты заговорила. А несколько часов назад, когда я звал тебя с собой, что ты сделала? Пошла? — И почти выплевывает: — Как бы не так. Ты осталась с ними… Проигнорировала меня. Предательница чертова!

Так и думала, что все дело именно в этом…

— Не будь ребенком, Юлиан. Твои претензии смехотворны… А даже если бы не так, — нахожу нужным добавить я, — неужели ты хотел бы, чтобы твоя семья узнала о нас…

И он вскидывается:

— Стыдишься меня?

— Я думала, ты сам не готов афишировать нашу связь.

И тогда он снова вскипает:

— Связь? Нет у нас никакой связи. Я вообще ни с кем ничем не связан… Я свободный человек и могу делать все, что захочу.

Молча качаю головой, как бы говоря: «Что ж, думай, как хочешь, мой маленький бравый петушок», и Юлиану мое молчание приходится не по нраву. Он тянет пьяную девицу на себя и начинает целовать ее в губы… Если он думал таким образом вызвать мою ревность, то глубоко просчитался: ничего, кроме брезгливости, я не испытываю, что и демонстрирую наглядно. Он замечает это, так как целуется, не закрывая глаз: наблюдает за моей реакцией. Ну сущий ребенок, что еще скажешь!

И наконец добавляет:

— Ты была нужна мне… ты была нужна мне сегодня… чтобы ублажить меня, Катастрофа. — И с особым напором: — Мне вообще ничего, кроме секса, от тебя и не надо! Думаешь, я могу увлечься такой, как ты? Ненормальной девицей с маленьким ребенком? — Презрительно улыбается: — Да никогда. Просто у тебя классная грудь, да и попка тоже ничего. А в остальном… ты такая же, как все. Похотливая сучка, подобно моей матери, готовая выскочить из трусиков при виде первого же смазливого личика… Я презираю таких, как ты. Убирайся отсюда! У-хо-ди.

Он произносит жестокие слова, ранящие до крови, такие, от которых хочется надавать пощечин и убежать прочь, как он и гонит. Только мне не десять лет, и я знаю, что только глубоко несчастный человек станет ранить другого столь же сильно, как больно ему самому. Довольные жизнью люди не причиняют боли другим…

Стискиваю зубы, чтобы не разреветься… от обиды, которая, несмотря на все, жжется в глубине сердца, от, возможно, беспочвенной надежды, которой я позволила расцвести буйным цветом. От самой мысли, что я могла быть такой дурой, чтобы снова впустить в свою душу недостойного человека…

— Можешь этим себя и успокаивать, — продавливаю сквозь стиснутое спазмами горло. — Если думать так тебе спокойнее… Только знай: если я уйду одна — больше ты нас с Ангеликой не увидишь. Я заберу ребенка и уйду из твоего дома… Навсегда.

Потом разворачиваюсь и, маневрируя между столиками и пьяными выпивохами, иду к выходу. Слезы, в конце концов, брызжут из моих глаз, и я смахиваю их ладонью…

Значит, вот кем он меня считает: похотливой сучкой, готовой выскочить из трусиков перед первым же кобелем.

Прижимаюсь горячим лбом к холодному металлу автомобиля и закусываю губу, чтобы не разреветься в голос…

Дура! Дура! Дура! Какая же я дура…

— Кат…та…строфа, — окликают меня заплетающимся языком.

Утираю слезы рукавом и оборачиваюсь: Юлиан идет в мою сторону, ковыляя на заплетающихся ногах.

— Ты что, плакала? — спрашивает он, и я отзываюсь.

— С чего бы вдруг, я бесконечно, совершенно счастлива.

Мой голос абсолютно не вяжется с произнесенными словами, однако Юлиан принимает их за чистую монету (или делает вид, что принимает) и говорит:

— Ты распугала всех моих девочек. Ни одна из них больше не хочет меня!

— О, уверена, что это не так, — ерничаю я, но Юлиан возражает:

— Именно так и есть.

Потом тянет на себя дверцу автомобиля в тщетной попытке ее открыть. Она не разблокирована, и у него ничего не выходит… Наблюдаю за ним с тяжелым сердцем, и только минутой позже нажимаю на кнопку разблокировки. Не ожидавший такого подвоха Юлиан снова тянет за дверную ручку и валится на землю, когда так распахивается от минимального усилия.

Он выглядит сущим ничтожеством… В этот момент я и должна была бы выбросить его из головы.

— Ты жалок, — произношу равнодушно, просто констатируя факт. — Ты, действительно, такой, как мне о тебе говорили. Жалкий, ничтожный эгоист и бесчувственная скотина.

— Кат…та…строфа, — зовет меня он, пытаясь заползти в салон автомобиля. — Я не скотина… Что ты там бубнишь себе под нос?

«Завтра я проснусь исцеленной». Именно это я и обещаю себе, запихивая пьяницу на переднее сидение «фиата». Именно это я твержу себе всю дорогу до дома и даже дольше: таща парня по темному холлу и взбираясь по лестнице, сваливая его на кровать и стаскивая с негодяя ботинки.

— А поцелуй на ночь? — произносит он в какой-то момент. — Юлиан хочет ласки…

— Попугая я бы приласкала с большим удовольствием, нежели тебя, — отзываюсь уже от дверей. Но от снова клянчит:

— Не уходи… пожалуйста… Эмили. Полежи со мной… хотя бы чуть-чуть.

У меня нет никакого желания делать это: мы, «похотливый сучки», тоже можем страдать, подобно остальным смертным. А я страдаю…Слова Юлиана так и жгут раскаленным железом.

— Просто полежи, — повторяет он, и я скидываю балетки и укладываюсь позади него. Просто полежу и подумаю… Просто решу, как мне быть дальше.

17 глава. Юлиан

Я просыпаюсь с тяжелой, пульсирующей болью головой, и это слегка подзабытое чувство телесного дискомфорта заставляет скривиться от омерзения к самому себе. Что странно: омерзителен я себе не только от учиненной давеча попойки, но и отчего-то еще… Не столь явного, но занозой засевшего прямо в сердце.

Что же я такого натворил?

Начинаю прокручивать в голове события вчерашнего дня: с момента несостоявшегося прощания с Катастрофой в Мюнхене и до момента укладывания меня в постель… Что-то произошло в этом промежутке — что-то нехорошее.

Неужели я наговорил ей гадостей?

Показал Юлиана Рупперта во всей своей красе.

Повел себя по-свински…

Не скажу, чтобы прежде меня это особенно волновало, но сейчас как-то… стыдно, что ли. Может быть, впервые в жизни по-настоящему стыдно! И я утыкаюсь лицом в подушку.

Она, кстати, приятно пахнет, и я вдруг понимаю, что это цветочный шампунь Эмили. Значит, она лежала рядом…

Черт возьми, я должен ее видеть! Соскакиваю с постели, и тут же слышу аккуратный стук в дверь.

Эмили. Неужели она?! Распахиваю створку рывком и вижу… своего отчима.

Адриан? Ему-то что здесь надо?

— Доброе утро, сын. — От его бодрого, полного сил голоса мне по обыкновению хочется скривиться, особенно, когда слышу его на хмельную голову.

— Доброе, — нехотя отзываюсь я. И спрашиваю, как бы желая поскорее отделаться от него:

— В чем дело? Чего ты хотел в такую рань?

Сам понимаю, что веду себя как грубиян (наверное, Эмили осудила бы меня за это, но привычка, как известно, — вторая натура) и не в моем положении вести себя таким образом, однако Адриан никак на грубость не реагирует, только слегка сдвигает рукав своего пиджака и глядит на циферблат дорогих часов.

— Сейчас уже начало двенадцатого, — произносит он. — Завтрак давно прошел, и я ждал тебя для разговора. Оговоренного вчера, если ты не запамятовал, — добавляет с особой интонацией. — Так что, если ты в состоянии поговорить…

На что он намекает, в конце концов? Думает, я десятилетний ребенок, не способный к цивилизованному разговору… пусть даже и на больную голову?

— Конечно, давай поговорим. — Отступаю, пропуская мужчину в свою комнату, и невольно замечаю быстрый взгляд в направлении разобранной постели и нервное дерганье головой, сопровождающее полуповорот к окну.

Я знаю, о чем он думает в этот момент… что вспоминает… И впервые за долгое время что — то похожее на чувство вины пузырьком поднимается из самой глубины моего естества и с тихим «плюмс» ударяет в голову.

— Извини, я только проснулся… — начинаю оправдываться я, но замолкаю под удивленным, полным недоверия взглядом. И спешу сгладить непривычную тактичность вопросом: — Так о чем ты хотел поговорить?

Адриан откашливается, покручивает пальцами браслет своих наручных часов — говорит.

— Это касается работы: то самое предложение, которое я делал тебе год назад. — И спрашивает: — Как ты смотришь на то, чтобы попробовать себя в чем-то новом? Наш филиал здесь, в Нюрнберге, нуждается в новом менеджере по продажам, и ты мог бы занять это место.

Торговать платьями?! Не представляю себя в этой роли.

— У меня нет соответствующего образования.

— Но задатки-то есть. Помнится, ты начинал учебу именно в этом направлении, пока не перевелся на музыкальный факультет…

Было дело… Но все-таки торговля — это не мое. Я люблю тратить деньги, а не зарабатывать их… Почти было открываю рот, чтобы озвучить эту мысль вслух, когда перед глазами мелькает перемазанное синей краской личико Катастрофы.

Интересно, она уже позавтракала?

— Не уверен, что это мое, — отвечаю Адриану, желая поскорее закончить разговор и отправиться на ее поиски.

— Не попробуешь — не узнает, — произносит он. — К тому же на первых парах у тебя будут помощники, не думай, что весь груз ответственности ляжет на твои плечи.

Ну, конечно же, разве можно доверить свое любимое детище беспутному пройдохе без каких-либо гарантий! Толпа нянюшек станет наблюдать за каждым моим словом и шагом… Только об этом и мечтаю. Ага…

— Хорошо. Давай попробуем…

Язык мой — враг мой. Не понимаю, почему соглашаюсь на предложение Адриана — может, хочу подложить очередную свинью? Подобные штуки выходят у меня лучше всего.

— Так ты согласен? — отчим, похоже, и сам не верит услышанному. — Я могу на тебя рассчитывать?

— Я попробую — большего не обещаю, — отзываюсь мрачным голосом.

Ощущаю себя проигравшим, сдавшимся на милость победителя… слабаком. Тряпкой. Ничтожеством. Долго осаждаемой крепость, выбросившей белый флаг… Хочется выскочить из комнаты, хлопнув дверью и наговорив Адриану ворох колкостей и оскорблений, однако я этого не делаю: смотрю, как он кладет на стол стопку новеньких купюр («Тебе на первое время») и идет к выходу («Детали обговорим позже») — я же остаюсь стоять посреди собственной комнаты в странном душевном параличе.

Что я наделал?! Зачем согласился? Позволил подкупить себя деньгами. Повелся на мечту о чем-то большем, чем моя давешняя пустая жизнь в Мюнхене.

И с каких это пор я вообще начал мечтать? Особенно о таких низменных вещах, как детская коляска, к примеру. Та самая, которую я теперь могу подарить Катастрофе для ее дочери.

Это ненормально, когда у ребенка нет детской коляски, разве не так?

И настолько эта мысль кажется соблазнительной, что я решаюсь с этого и начать: купить коляску и только потом попросить у Эмили прощение за свое вчерашнее поведение. Для усиления эффекта, так сказать… С этой мыслью я спешу в душ — привожу себя в порядок, а потом ухожу из дома, так и не удосужившись выяснить, где обитается Катастрофа.

Все это позже, а пока сажусь за руль одолженного Адрианом автомобиля и еду в сторону центра: там я точно найду все, что мне нужно. А нужен мне детский магазин…

Надеюсь, Катастрофа оценит мой жест доброй воли, учитывая все ужасы, которые мне пришлось вынести по ее вине.

— Юлиан. — Я едва успеваю выйти из здания парковки, как слышу окликающий себя голос. Звонкий, с легкой хрипотцой на выдохе. Узнаю его мгновенно и с трудом удерживаю на лице безучастную улыбку. Франческа — последний человек, которого мне хотелось бы сейчас видеть…

— Рад тебя видеть.

— А уж я-то как рада! — Женщина взмахивает рукой с мелко подрагивающими браслетами.

— Не знала, что ты в городе. Давно вернулся?

— На днях.

— Где остановился?

Мою секундную заминку она истолковывает в верном ключе, и ее губы расплываются в широкой улыбке.

— Значит, он все-таки простил тебя? — спрашивает она. — Была уверена, что так оно и будет.

— А потом проводит ногтем по моей груди: — Если хочешь, можешь пожить у меня, — предлагает при этом. — Я купила новую квартиру… с широкой кроватью и балконом. Тебе там понравится… Обещаю.

Ее пальцы продолжают выписывать узоры на моей груди, а губы соблазнительно улыбаться, но я не испытываю ничего, кроме желания сбежать. Выкинуть само ее существование из своей памяти, вычеркнуть навсегда: с Франческой у меня связаны не самые лучшие воспоминания. Поначалу удобная игрушка, повод посильнее задеть отчима, после — инициаторша необычного «подарка» для моего братца и как итог, полнейшего разрыва с семьей.

— У меня другие планы, прости. — Разворачиваюсь, чтобы уйти, но женщина хватает меня за руку и буквально прожигает взглядом.

— Ты изменился, — сводит она свои выщипанные бровки на переносице. — Что с тобой приключилось? Где это видано, чтобы Юлиан Рупперт отказывался от такого выгодного

предложения? — Она прикладывает мою ладонь к своей груди, и я ощущаю сквозь ткань шелковой блузки ее затвердевшие от желания соски.

На секунду, но это меня заводит — вспоминаю наши с ней пируэты на их с Адрианом постели — даже сглатываю пересохшим горлом, и она это видит. Притягивает мою голову к себе и целует в губы… Требовательно. Напористо. С полным осознание своей власти над моим телом…

— Приходи вечером. Я буду ждать, — шепчет прямо у уха, засовывая в карман моих джинсов визитку с номером телефона и адресом.

Знаю, что не приду — у меня есть кому согреть мою постель — однако ей об этом не говорю. Позволяю Франческе скрыться из вида и спешу собственным курсом… Мысли, однако, так и метутся в голове: воспоминания обступают со всех сторон. И ярче всех то событие почти годовалой давности на дне рождения Алекса, когда он кинулся на меня с кулаками… встал из коляски и… повалился к моим ногам.

Это был настоящий шок… Никогда не думал, что этот фрик сможет совершить нечто подобное: действительно, встать и начать ходить. Я думал, это лишь пустые мечты, которые Адриан пестовал в сыне с неизменным упорством, а потом эти злость и ненависть в Алексовых глазах… А я ведь всего лишь хотел услужить: позволить мелкому пакостнику испытать настоящие мужские чувства. Немного секса ему бы не повредило… Кто ж знал, что ему вздумается влюбиться в эту стриптизершу?! Ночную бабочку, до которых он был так падок.

До бабочек — не до стриптизерш.

— Чего бы вы хотели? — голос продавщицы вырывает меня из воспоминаний, и я отвечаю:

— Детскую коляску. Самую лучшую, что у вас есть!

Девушка расплывается в широкой улыбке и начинает расписывать преимущества представленного в магазине товара. Я слушаю в пол уха, а потом просто тыкаю пальцем в самую, на мой взгляд, интересную из всех и оплачиваю покупку наличными.

К автомобилю возвращаюсь с оглядкой: надеюсь, бессовестная итальянка не проследила, куда я ходил и не подкарауливает меня где-то рядом — а потом возвращаюсь домой и тащу покупку в комнату Катастрофы. Предвкушение подарка кружит голову, и я стучу настойчивее в надежде услышать долгожданный отклик…

— Эмили? — приоткрываю дверь и заглядываю вовнутрь. Вижу неразобранную постель и полное отсутствие их с Ангеликой вещей.

Не понимаю.

— Эмили? — зову громче, выскакивая из комнаты. — Эмили? Катастрофа? — Ощущаю панику, змеей скользнувшую по позвоночнику. — Где ты?

Ни в саду, ни в столовой — ни в одной из комнат нашего дома она так и не обнаруживается. Наверное, ушла на прогулку или, быть может, за покупками…

— Не знаешь, где Катастрофа? — кидаюсь к появившейся в дверях дома Шарлотте и хватаю ее за плечи, встряхиваю.

— Катастрофа? — переспрашивает она несколько испуганно, и я поправляюсь.

— Эмили. Не знаешь, где она может быть? — выпускаю плечи девушки, почему-то вдруг догадавшись о готовящемся ударе. Роняю руки вдоль тела и жду…

— Так она же уехала, — произносит Шарлотта, глядя на меня не без опаски. — Еще рано утром, когда ты спал. Сказала, вы обо всем договорились…

Повторяю эхом:

— Договорились… — И такая находит тоска, что хоть волком вой. Только не при Шарлотте же: срываюсь с места и иду в свою комнату. Прикрываю дверь, падаю на постель, а потом луплю по прикроватному столику кулаком. Раз, другой, третий…

Проклятая Катастрофа, она снова сделала это: исчезла так же, как появилась — внезапно, с полным сотрясением всей моей жизни.

Ушибленная рука страшно болит, ноет каждая кость не только в ней — во всем теле. Что за черт, не понимаю! Прижимаю ее к груди, укачивая, словно малого ребенка, и дергаюсь от тихого стука в дверь…

Катастрофа?

Она?!

— Юлиан…

Гляжу на Шарлотту полными ненависти глазами — она так и застывает в дверях, не смея переступить порога комнаты.

— Зачем пришла? — кидаю злым голосом, нисколько не заботясь о произведенном эффекте. В конце концов, она лишь подарила мне секунду тщетной надежды, надежды, подобной быстродействующему яду…

— Я только хотела сказать… — лепечет и замолкает, хлопая своими большими карими глазищами. Беременная корова!

— Так говори и убирайся, — даю ей своеобразного пинка, и девушка поджимает губы.

— Мне жаль, — только и произносит она, с жалостью наблюдая мою агонию. Должно быть, наслаждается зрелищем… Что ж, только не с моей подачи.

— Убирайся, — шиплю злым, полным ненависти голосом, а потом вихрем пересекаю разделяющее нас пространство и с силой захлопываю дверь у нее под носом.

Ненавижу тебя, Эмили Веллер!

Ненавижу и… не нуждаюсь в тебе.

Даже и не думай, что стану тебя искать! Даже и не надейся, маленькая стерва. Я снова луплю кулаком по ажурным обоям на стене…

18 глава. Эмили

Принимая предложение турбобабуль, я и думать не думала, что отъявленный эгоист, сотрясти устои жизни которого мне предстояло, настолько глубоко затронет мое собственное сердце… Что он и сам произведет своеобразную революцию в душе Эмили Веллер, свергнув старых кумиров и заменив их новыми… Новым: одним единственным, голубоглазым кумиром с далеко неидеальными привычками, влюбляться в которого, казалось бы, и вовсе было не за что. Ни тебе романтических жестов, ни добрых, головокружительных слов — ничего, за что стоило бы зацепиться. Ан-нет, зацепилось…

И болит.

Особенно после оскорбительных слов, произнесенных им этой ночью.

Как же болит…

Нет, я больше не могу заниматься этим делом. Пора заканчивать…

Именно с этими мыслями я и покидаю комнату крепко спящего Юлиана, возвращаясь ровно через секунду, чтобы в последний раз поцеловать его на прощание… Слегка касаюсь губами небритой щеки, провожу пальцами по растрепанной шевелюре.

— Прощай, Юлиан. Пусть у тебя все будет хорошо! — произношу совсем тихо, у самого уха, а потом собираю свои вещи — их совсем немного — подхватываю Ангелику и стучу в комнату Шарлотты.

Она уже не спит — слышу, как они с Адрианом тихо переговариваются за закрытой дверью

— и появляется на пороге секундой позже. Личико у нее раскрасневшееся, смущенное… Похоже, я не вовремя, как и всегда.

— Я ухожу, — произношу без обиняков. — Поговорим у Стефани, как и договаривались прежде. — И поясняю: — Просто не хочу, чтобы ты переживала, не обнаружив меня в доме.

Лицо Шарлотты делается жалостливым и таким печальным, что мне хочется закричать… Выпустить наружу свои боль и отчаяние, сдавившие грудь, — не продохнуть.

Но я не могу.

— Хорошо, встретимся у Стефани, — соглашается Шарлотта, а я добавляю:

— Не говори ничего Юлиану, не надо.

Собеседница молча кивает, не спрашивая, что является причиной моего внезапного решения — она знает, в чьей комнате я провела эту ночь.

Так я и ухожу…

Забиваю в навигатор адрес Стефани и еду в указанном направлении. Именно у нее дома мы и должны были сегодня встретиться: небольшой общий сбор для разработки дальнейшего плана действий. Алекс и турбобабули должны были прибыть из Мюнхена утренним поездом…

Хорошая возможность признаться во всем и отказаться от дальнейшего сотрудничества… Страшно, но необходимо.

— Я вас не разбудила? — спрашиваю Стефани, открывшую мне в одном банном халате на голое тело.

— Нет, что ты, мы с Алексом уже успели совершить небольшую пробежку. Проходи! — впускает меня в дом и покрывается ярким румянцем, когда только что упомянутый парень окликает ее из ванной комнаты:

— Так мне принимать душ одному или все-таки дождаться тебя?

Бастиан, появившийся из кухни с кружкой ароматного кофе, подхватывает меня под локоток:

— Не обращай внимания, — говорит он мне, — у этих ребят что-то вроде пунктика насчет совместного душа. Кажется, что-то из прошлого… — И прогоняет сестру взмахом руки: — Иди уже к своему Ромео, мы тут сами разберемся. — Спрашивает: — Кофе хочешь?

Молча киваю, и парень ставит передо мной полную кружку. Отпиваю горячий, обжигающий нёбо напиток и ощущаю навернувшиеся на глазах слезы. Не пойму, то ли это от горячего, то ли все-таки из-за Юлиана…

Бастиан спрашивает:

— У вас с Ангеликой все хорошо?

И я, вместо ответа, глотаю новую порцию обжигающего напитка.

— А Эрика где? — интересуюсь как можно беззаботнее, игнорируя его вопрос, и Бастиан пожимает плечами:

— Пошла закупиться к завтраку. Турбобабули обещали быть к девяти… Мы собирались вместе позавтракать.

— Хорошо.

На часах половина девятого — значит, через полчаса все разрешится. Так тому и быть… Вскоре Бастиан встает открыть входную дверь и на секунду, да опускает огромную ладонь на мое плечо… слегка стискивает его, а потом просто выходит, оставив меня давиться горячим кофе и слезами вперемешку.

Они такие счастливые: и Бастиан с Эрикой, и Алекс со Стефани — кажется, им все так легко дается, все-то у них получается. Одна я какая-то ущербная: даже влюбиться нормально не могу, все западаю на каких-то придурков, не принимающих либо меня саму, либо мою дочь.

— Деточка, милая, иди я тебя обниму! — фрау Риттерсбах врывается на кухню, подобно огненному смерчу и заключает меня в свои крепкие объятия. — Ты такая умничка, Эмили, мы и надеяться не могли на подобный успех.

От этих слов мне становится еще горше, но я позволяю ей восторгаться своими актерскими талантами (которые здесь абсолютно не при чем) и порхать вокруг накрытого к завтраку стола, словно неугомонной маленькой пчелке. Хочу дождаться Шарлотту и сообщить новость всем сразу, не повторяясь. Мне и так стоит огромных усилий не разреветься в голос…

Во-первых, я снова влюбилась не в того парня.

Во-вторых, испортила этим всю операцию…

— Я привезла с собой карту намеченных действий, — произносит все та же Хайди Риттерсбах, вынимая сложенный лист бумаги из своего неизменного ридикюля. — Куда мне его прикрепить?

— Крепите прямо к холодильнику, — предлагает Алекс, протягивая старушке пару магнитиков, и я пробегаю глазами вычеркнутые пункты: «усыпить и устроить пробуждение в одном доме», «подкинуть потерянный документ», «устроить полицейский арест»… «Разбить автомобиль».

Вспоминаю, как Бас бил кувалдой по передней фаре моего милого сердцу «Фиата», имитируя столкновение с другим автомобилем. Тогда это все еще казалось веселым — теперь донельзя грустным…

— А вот и Шарлотта.

Кристина Хаубнер с видом знатока осматривает живот новоприбывшей и констатирует:

— Тебе недолго осталось, дорогая. Скоро мы увидим, кто прячется в этом огромном животике!

— Скорее бы! — вздыхает девушка, и тогда я не выдерживаю и произношу:

— Я ухожу.

Эти два простых слова в одночасье прекращают разговоры за столом, повисает гнетущая, полная скрытого недоумения тишина. Семь пар глаз глядят на меня в ожидании объяснения… Только Шарлотта рассматривает коврик на полу.

— Ты уходишь? — в конце концов произносит Эрика. — В смысле, бросаешь всю эту затею? Почему?

Сложно признаться в подобной глупости… особенно перед такой заинтересованной аудиторией.

— Он тебя чем-то обидел? — интересуется Алекс.

Нет, — отвечаю я.

— В этом замешаны чувства? — с женской догадливостью вопрошает Стефани, и тогда я молча киваю. Так и есть…

И снова эта тишина. Давящая на нервы… Почти звенящая. К счастью, прерываемая словами Шарлотты:

— Разве мы не предполагали, что такое может случиться?

— Это ты и предполагала, — возражает ей Алекс. — Но я думал, никто, точно зная, что Юлиан из себя представляет, не сможет совершить подобную… — он замолкает, не договорив. Стеф так и ожигает его осуждающим взглядом…

— Глупость, хотел ты сказать, — заканчиваю я за парня. И каюсь: — Ты прав, я глупая и потому не могу больше заниматься этим делом. Понимаю, что разрушаю все ваши планы, но… Простите, мне нужно уехать. Хочу вернуться домой, к родителям. Так будет лучше всего…

Собираюсь протиснуться сквозь плотное кольцо обступивших меня людей и уйти, только мягкие руки фрау Риттерсбах обхватывают меня за плечи и прижимают к себе.

— Ну что ж, — произносит она примирительным тоном, — в конце концов это была всего лишь неудавшаяся попытка. Мы не станем тебя неволить, милая. Поезжай домой и ни о чем не волнуйся… — Вот теперь я точно не могу удержать слез, и те брызжут на ярко-желтую кофточку сердобольной старушки.

Чувствую чью-то ладонь на своей спине: сначала одну, потом вторую…

— Уверена, ты тоже ему небезразлична, — слышу голос Шарлотты у самого уха, однако это кажущееся утешение вызывает лишь новую волну неудержимых слез.

— Бедная наша девочка, бедная девочка, — все повторяет и повторяет Хайди Риттерсбах, похлопывая меня по спине.

Алекс с Бастианом тихо переговариваются в стороне, у окна, и я, с чуткостью влюбленной идиотки, улавливаю имя Юлиана, повторяющееся раз за разом… О чем они говорят? Костерят его на чем свет стоит? Мне это неприятно. Такое чувство, словно парни забрасывают камнями меня самое… Все это только усиливает мою истерику.

Не знаю, как долго она продолжается: по ощущениям не меньше десятка лет… И только потом я успокаиваюсь.

Уже сидя в автомобиле, с грустью осознаю, что прощание с турбобабулями и остальными членами нашей маленькой компании далось мне не так легко, как хотелось бы.

Кажется, я прикипела к каждому из них, по-своему привязалась — они стали моими друзьями. Такими, каких у меня никогда прежде не было.

И теперь я вне этого круга…

Стоило ли уезжать из родного города, чтобы вернуться с разбитым сердцем, еще более одинокой, чем была до отъезда?

Уж лучше бы не уезжала, не устраивала бессмысленного демарша, адресованного в первую очередь Карлу, который за все это время так ни разу и не позвонил… А ведь первое время я ждала, надеялась, что он одумается, найдет меня, воротит назад в Эллинген и свою жизнь одновременно.

Не воротил…

Приходится возвращаться самой.

Стыдно признавать свое поражение, только так будет лучше всего…

— Все у нас будет хорошо, — шепчу дочери с погремушкой в руках. — Все у нас будет хорошо.

Я не была в Эллингене ровно четыре месяца, и за это время здесь ничего не поменялось. Разве что начали строить новый жилой дом в двух кварталах от нас… В остальном — все те же улицы, все те же дома. Да и люди, полагаю, все те же…

Паркуюсь у дороги, глядя на родительский дом со смесью робости и радостного нетерпения, а потом беру Ангелику на руки и иду к деревянной калитке, скрипнувшей при легком нажатии рукой. Папа так ее и не смазал… Это тоже осталось неизменным.

— Эмили! — входная дверь распахивается еще прежде моего звонка, и мама, взволнованная, с горящими глазами, прижимает нас с дочерью к себе. — Наконец-то вернулась. Как же я рада! — И отступает, протягивая руки к своей внучке: — Можно подержать нашу маленькую принцессу? Мы с отцом ее так и не видели до сих пор. — Ее слова заставляют меня устыдиться собственного поведения, впрочем, мама уже сюсюкается с Ангеликой и не замечает моих ярко вспыхнувших щек: — Какая же ты у нас большая уже! И такая красивая. Бабушкина радость…

Глядя на эту картину со стороны, я лишний раз убеждаюсь, что поступила правильно: ребенку нужен настоящий дом и настоящие бабушка с дедушкой. Такие, чтобы баловали и потакали всем его желаниям… А воспитывать дочь я могу и сама. Не я первая — не я последняя…

В этот момент мама и спрашивает:

— Карл знает, что ты вернулась?

— Карла это не касается, мама, — отрезаю безапелляционно.

Но она качает головой:

— Он ее отец, Эмили. Конечно, его это касается…

Не хочу спорить на эту тему, но смолчать не могу.

— Он хотел, чтобы я сделала аборт. По-твоему, ему есть дело до собственного ребенка?

— Возможно, он изменился, — предполагает мама авторитетным тоном.

— Ха, — насмешка прорывается истерическим смешком, — скорее ад заледенеет.

Но она произносит:

— Последние два месяца он живет с какой-то приезжей. Она недавно появилась в городе… Ходят слухи, что у них все серьезно.

Уведомив меня на сей счет, мама, я вижу это, следит за моей реакцией, и я рада, что подобная новость больше не способна сделать мне больно.

— Желаю им счастья, — отзываюсь невозмутимым голосом, кажется, по-настоящему удивив этим родительницу.

19 глава. Юлиан

Злость на сбежавшую Катастрофу не давала мне рационально мыслить: вместо радости от свершившегося избавления я бесился и неистовствовал, словно сам черт в меня вселился. Сначала громил свою комнату, заглушая физической болью боль душевную, потом наливался джином и дымил, словно паровоз — как бы восполняя период вынужденного воздержания — а потом позвонил Франческе…

Это казалось верным решением: заменить одну «грелку» другой. Что здесь такого? В конце концов, в Эмили не было ничего особенного: бесило сама мысль о ее бессовестном бегстве, не отмеченном даже банальным «спасибо». А ведь я из-за нее претерпел множество неудобств: потерял квартиру в Мюнхене, к примеру, пошел на уступки Адриану… Почти бросил курить, идиот.

— Проходи. — Франческа встречает меня полуобнаженной, с распущенными волосами — именно такой она и нравилась мне когда-то — и сразу же вцепляется пальцами в края моей футболки. — Снимай. Не станем терять время!

В большом напольном зеркале я вижу свое полное отражение: футболка на мне та самая, с синими пятнами от маскарадной краски. После стирки они не сошли полностью, однако я все равно надел именно ее этим утром.

— Ну, чего ты застыл? Поднимай руки, — понуждает меня Франческа в нетерпеливом ожидании, и я повинуюсь… Позволяю ей стянуть злополучную футболку и швырнуть ее на пол измятым комком. Измятым сине-белым комком… Именно на него я и глазею все время, пока итальянка трудится над моим телом, проявляя чудеса изобретательности.

— Что с тобой? — в конце концов не выдерживает она, с недовольным видом впиваясь пальцами в мои щеки и слегка их сжимая. — Ты пьяный или обкуренный? Прежде ничто не мешало твоей эрекции, нынче же… — Она кривит губы. — Ты как вареная морковка… Либо возвращайся из того места, где ты сейчас находишься, либо… убирайся прочь, — зло кидает она, запахиваясь в прозрачный пеньюар.

Я встаю и поднимаю с пола футболку…

— Гонишь? А прежде, помнится, в любви признавалась. — Не могу сдержать язвительности… — Быстро же ты разлюбила.

— Прежде у тебя было, что мне предложить, — парирует женщина, кивком головы указывая на мой явно невыдающийся показатель мужественности. И шипит: — Трудно любить импотента.

Ее слова меня задевают, берут, так сказать, за живое.

— А ты не думала, что дело в тебе? — отбиваю брошенное в лицо оскорбление, получая удовольствие от внезапно посеревшего лица итальянки. — Пару дней назад… другая женщина… была вполне мной довольна. Да я и сам был доволен собой…

Франческа вскакивает с дивана, замахивается и почти готовится залепить мне смачную пощечину, правда, я оказываюсь проворнее и перехватываю ее руку прежде, чем это происходит.

— Вот и шел бы тогда к этой другой, — цедит она сквозь стиснутые зубы. — Зачем явился сюда, чертов ублюдок?!

Я с презрением откидываю ее руку, даже обтираю ладонь о футболку, словно само ее прикосновение измарало меня. А потом произношу:

— Да вот хотел сделать доброе дело… — пожимаю плечами, — потешить твое дряблое тельце, а не вышло… Не возбуждаешь ты меня больше! — И повторяю: — Не возбуждаешь.

Итальянка вскрикивает так пронзительно, словно я ее ударил, подхватывает с пола туфлю на высоком каблуке и несется в мою сторону с мстительным блеском в глазах… Мне только и остается, что подхватить на бегу оставшуюся одежду и выскочить за дверь, спасаясь от разъяренной фурии в ее лице. К тому же вооруженной опасным «оружием»…

— Я убью тебя, Юлиан Рупперт! — вопит она с верхней ступеньки лестницы, пока я одеваюсь двумя пролетами ниже. — Разорву твое тело на мелкие кусочки и скормлю его воронам. Оторву твой маленький член и… — она замолкает, должно быть вспугнутая хлопнувшей выше дверью.

Узнать, что она собиралась сделать с моим далеко немаленьким дружком, мне так и не удается, потому что я выхожу из подъезда под слепящее весеннее солнце и впервые по — настоящему улыбаюсь. Эта словесная баталия приятно меня раззадорила… Жаль, нельзя рассказать о ней Катастрофе — ей бы понравилось. Почему-то я в этом уверен…

Интересно, где она сейчас?

Чем занимается?

Донимает очередного простака?

Эта внезапно нахлынувшая мысль сгоняет улыбку с моего лица. Веселье, еще секундой назад плещущееся, подобно океану, испаряется, как ни бывало…

Хочу найти ее и узнать, почему она сбежала… Что могло настолько ее не устроить, что идиотка оставила предоставленную ей крышу над головой и растворилась, подобно утреннему туману? Казалось бы, чего еще желать… Живи и наслаждайся. Да еще получай удовольствие от шикарного секса…

Не знаю, как она это делала, только с Катастрофой все чувствовалось острее, ярче, что ли… Может, потому Франческе и не удалось расшевелить меня: слишком пресно, слишком однообразно.

Хотелось другого…

— Юлиан.

Я сижу на террасе в компании початой бутылки вина, когда надоеда-Шарлотта предстает передо мной сначала своим безразмерным, просто устрашающе огромным животом, а потом и всем остальным в придачу.

— Что тебе? — спрашиваю я. — Хочешь присоединиться?

В ее рыжих волосах запуталось солнце, и, пока она продолжает стоять, безмолвно наблюдая за тем, как я потягиваю янтарную жидкость из фужера, я нет-нет да любуюсь его яркими переливами. Не знал бы наверняка, решил бы, что она на меня запала… Как и было когда-то. Уже и не вспомнить…

— Юлиан…

— Ты хочешь мне что-то сказать? — не выдерживаю я. — Если это из разряда нравоучений, то можешь не утруждаться: только впустую потратишь время.

— Это другое.

Вскидываю брови и гляжу на Шарлотту с большим интересом.

— Так говори уже и не мешай мне наслаждаться жизнью.

— Это касается Эмили…

— Что? — Я даже на стуле подскакиваю, хотя стараюсь не показать особой заинтересованности. — Ты знаешь, где она? Вы созванивались?

— Нет, она мне не звонила.

— Тогда в чем дело? — отзываюсь злым от разочарования голосом. — Чего ты хочешь? — И я заливаю в себя остатки алкоголя.

Шарлотта отвечает:

— Хочу, чтобы ты перестал вести себя подобно маленькому ребенку и хоть раз в жизни поступил правильно. — С этими словами она протягивает мне листок бумаги. — Надеюсь, я не пожалею о своем решении, — вздыхает она, поясняя. — Это ее адрес. Полагаю, Эмили с ребенком вернулись домой…

Не может быть: хватаю бумажку и пробегаю написанное глазами. Эллинген… Около часа езды — так близко! Подхватываюсь со стула и спешу к автомобилю. Сказать «спасибо» я могу позже… Сейчас главное найти Катастрофу.

Вот уж она у меня попляшет… Получит по полной. Пусть и не надеется отвертеться! И я с такой силой отжимаю педаль газа, что едва различаю проносящиеся мимо автомобили. Только на въезде в город меня немного отпускает, и непривычное колотье в боку, словно после стометровки, заставляет хватать воздух открытым ртом, подобно выброшенной на берег рыбе…

Что со мной? Что за безумие? Амок в самом чистом из его проявлений?

Вполне может быть. Сбрасываю скорость и высматриваю место для парковки. Сердце екает, когда замечаю крохотный «фиат», припаркованный у одного из гаражей… Значит, Эмили, действительно, здесь, в этом городе, в доме за белым забором…

— Молодой человек, здесь нельзя парковаться, — кричит мне через забор усатый дедок в огромной панаме. — Перепаркуйтесь, пожалуйста. Эй, куда же вы?

Я не отвечаю: открываю калитку и стучу в двери дома под номером семнадцать. Во рту странная сухость… Руки не находят себе места, и приходится засунуть их в карманы.

— Здравствуйте, молодой человек.

Хорошо сохранившаяся женщина, голубоглазая, с веснушками на носу, глядит на меня доброжелательным взглядом. Я смутно угадываю в ней Катастрофу, и, растерявшись на мгновение, прибегаю к силе своей улыбки.

— Добрый день, фрау Веллер, я ищу Эмили, вашу дочь. Могу я с ней поговорить?

Доброжелательная улыбка на лице моей собеседницы сменяется заинтересованной задумчивостью.

— Вы ее друг? — спрашивает она. — Эмили мне про вас не говорила.

— Но это не значит, что меня нет, — отвечаю с широкой улыбкой, которая, впрочем, фрау Веллер совершенно не подкупает. — Уверен, она будет рада меня видеть.

— Эмили сейчас занята, — произносит женщина, даже и не думая пропускать меня в дом. — У нее гости. Быть может, вы придете несколько позже…

Недоброе предчувствие заставляет осведомиться:

— Насколько позже? И что за гостей она принимает?

Мы с фрау Веллер смеряем друг друга пристальными взглядами. Мне кажется или у нее какое-то предубеждение против меня? Неужели Катастрофа все-таки рассказывала о нас… Не может этого быть.

— Мама, что здесь происходит? — Хорошо знакомый голос разрывает нашу безгласную схватку, и я вижу свою Катастрофу. Все такую же маленькую, хрупкую, словно севрская статуэтка, с подпрыгивающим за спиной хвостиком и удивленными глазами.

Хочется броситься и подхватить ее на руки, сдавить до хруста в костях и мушек перед глазами, а потом уже хорошенько отшлепать… со всеми последующими последствиями.

Однако мужской силуэт за спиной девушки заставляет меня напрячься, отстрочив на время взыскательные меры.

Кто он такой, этот пижон в клетчатой тенниске и шортах, рассматривающий меня с не меньшим интересом? Неужели — вот уж об этом я как-то совершенно не думал — папаша маленькой пискли, тот самый, о котором Эмили ни разу и словом не обмолвилась… Да я и не спрашивал особо. Просто не думал, что он реально где-то существует: ходит весь такой из себя идеальный… готовый увести мою Катастрофу, стоит только прикрыть глаза.

А может — эта мысль особенно неприятна! — она и уехала только ради него, вернулась по первому же зову…

Не верю… и не позволю!

— Юлиан. — Голос Катастрофы слегка дрожит, когда она произносит мое имя, и это приятно обнадеживает. Я даже как-то подбираюсь… Вовремя же я приехал.

Так мы и стоим: Эмили, я и этот смазливый урод по правую руку. А потом начинает плакать Ангелика, но ни один из нас не двигается с места, только фрау Веллер, о которой я и думать забыл, произносит:

— Пойду успокою ребенка. — И уходит.

Эмили неловко переминается, хмыкает в кулак, а потом все-таки произносит, указывая на уродца:

— Карл Меннинг.

— Юлиан Рупперт, — представляюсь с вызовом в голосе. Тот, кстати, его игнорирует, только улыбается до омерзения гаденькой улыбкой, вроде как не считая необходимым мериться со мной причиндалами. Урод.

Еще и произносит:

— Приятно познакомиться.

— Не могу сказать того же.

Эмили нервничает все больше (вижу, как она теребит кончик своего хвостика) и невпопад предлагает:

— Может, выпьем чаю. Мама испекла пирог…

Карл-чертов-урод-Меннинг качает головой и отвечает, поглядывая в мою сторону:

— Люблю пироги твоей мамы, сама знаешь, однако сегодня я, пожалуй, пас. — И добавляет:

— Просто подумай над моими словами, хорошо?

Эмили кивает, и этот урод, приобняв ее на прощание, идет к двери. Неторопливо так идет… Как бы демонстрирует саму свою принадлежность этому дому.

У меня аж скулы сводит от желания ускорить его уход увесистым таким пинком… И пальцы на ногах разжимаются только после того, как дверь за пижоном захлопывается с тихим щелчком.

Наконец-то!

20 глава. Эмили

Хорошо, что он не слышит стука моего сердца, буквально взорвавшегося при виде его на нашем пороге. Не знаю, как оно вообще функционирует…

Все во мне так и вибрирует: «Юлиан в нашем доме!», «Юлиан нашел меня!».

Каким образом? Почему?

Связно мыслить не получается, особенно в присутствии Карла, заявившегося час назад с просьбой о разговоре. Я знала, что ничего хорошего из этого не выйдет и готова была отказать в тот же момент, как только увидела, однако мама упросила дать негодяю шанс и хотя бы выслушать, что он хотел сказать.

Думаю, она не оставляет надежду на наше с ним примирение («Все-таки у вас общий ребенок, дорогая»), и я согласилась («Хорошо, давай поговорим»), о чем сразу же и пожалела: Карл хотел присутствия в жизни Ангелики. Общения с дочерью, которую изначально хотел убить… Пусть и через аборт, но что это меняет? Аборт — то же убийство.

Я как раз говорила ему об этом, когда звонок в дверь прервал нас на мгновение — мама пошла открывать… и вот во что это вылилось.

В это безумно ухающее сердце, мурашки по телу и отчаянно вспыхнувшую надежду, давать волю которой абсолютно не стоило.

— Кто этот пижон? — спрашивает Юлиан, провожая Карла убийственным взглядом. — И что он делает в твоем доме?

Знала, что он об этом спросит — впрочем, мне интересно другое.

— Что ты здесь делаешь? — любопытствую я, и наши вопросы звучат практически в унисон, подобно тревожной рапсодии на вольную тему.

Юлиан отвечает:

— Приехал услышать свое «спасибо», о котором ты, верно, позабыла впопыхах.

— «Спасибо»? — переспрашиваю я. — За что же мне, спрашивается, тебя благодарить? Уж не за те ли оскорбления, которые пришлось выслушать по твоей вине.

Юлиан меняется в лице — вижу кадык, дважды дернувшийся туда-сюда, и враз потемневшие глаза.

— Так ты из-за этого уехала? — спрашивает он. — Из-за моих слов, сказанных по пьяни? — И снова сглатывает: — Я даже не помню, что говорил.

Горькая усмешка изгибает мои губы.

— Знаешь присказку: что у пьяного на языке, то у трезвого — в голове? Так вот, — смотрю прямо ему в глаза, — Я НЕ ТАКАЯ и оскорблять себя не позволю. — Потом выдерживаю паузу и добавляю: — Зря ты сюда приехал, Юлиан. Не стоило… Уезжай.

Он продолжает молчать, потирая подбородок, покрытый легкой щетиной, и как будто бы ведя внутреннюю борьбу, скрытую за его идеально красивым фасадом. В конце концов он произносит:

— Я не очень-то это умею: извиняться и все тому подобное. Но хочу, чтобы ты знала: я очень сожалею о сказанных словах. Уверен, я вовсе не думал того, о чем тогда говорил… — Он переступает с ноги на ногу: — Просто все это так странно, понимаешь… Все это между нами.

— А что между нами? — спрашиваю в упор. — Секс и больше ничего… ведь мы, похотливые сучки, которых ты так презираешь, ни на что другое и не годимся, не так ли, Юлиан?

Обида прорывается как бы сама собой — хочу, чтобы он знал… вспомнил, и парень качает головой, глядя себе под ноги.

Мне кажется или ему, действительно, стыдно?

— Значит, вот что я сказал, — произносит он едва слышно. — Понимаю… — Секунду молчит в непривычной задумчивости, после подается вперед, вцепляется в мои плечи и просит: — И все равно выброси это из головы. Ты ведь умная, Катастрофа, ты ведь все понимаешь…

— Не понимаю, — слезы вскипают на глаз, злые, колючие слезы, вызванные то ли обидой, то ли внезапным Юлиановым покаянием — я и сама не понимаю, что творится в душе. Здесь такой водоворот из вины и обиды, любви и ненависти, всепрощения и отчаяния, что сам черт ногу сломит. Куда уж мне разобраться… — Не понимаю, — повторяю глухим, ломким голосом и позволяю рукам парня притиснуть меня к себе, прижать с такой силой, что воздух залипает в легких. Сжимается в тугой комок и исторгается из грудной клетки в виде мышиного писка…

— Я и сам не понимаю, — признается он сиплым голосом. — Это все так странно и неправильно… Меня вообще здесь быть не должно. — Замолкает, продолжая прижимать меня к себе и нервно дергая головой: — Только я здесь… и хочу, чтобы ты поехала со мной. Назад, в Нюрнберг…

— В качестве кого?

— Не знаю, Катастрофа. Не знаю, честно. Просто поезжай… без каких-либо вопросов… — И добавляет: — Без тебя у меня не стоит.

Что, толкаю его в грудь, не в силах поверить в услышанное:

— Боже, Юлиан, ты такой пошляк… Что я вообще в тебе нашла?! — восклицаю в наигранном возмущении.

И он спрашивает:

— Значит, поедешь? — Улыбка изгибает его красиво очерченные губы, те самые, целовать которые мне нестерпимо хочется. Даже несмотря на обиду все еще кошкой скребущуюся внутри…

— Я не знаю, правда, не знаю, — признаюсь, качая головой. — Здесь мой дом, Юлиан, и я не в том положении, чтобы кидаться во всевозможные авантюры. Мне нужно думать о дочери… Не только о себе.

И тогда он спрашивает:

— Этот парень, что был здесь до меня, ты его еще любишь? — И с большей осторожностью:

— Это он отец Ангелики?

Киваю. Хорошо, что можно признаться хотя бы в этом…

— Отец Ангелики и мой бывший муж.

— Ты была замужем?

— Была. Мы развелись несколько месяцев назад… — И решаюсь пояснить: — Карл… он слишком любил других женщин.

Я не подразумевала ничего такого, но Юлиан вдруг спрашивает:

— Хочешь сказать, я такой же, как он?

И мне приходится признаться:

— Да, Юлиан, ты точно такой же. Прости за прямоту!

Он выпускает мою ладонь, делает несколько шагов в сторону и замирает, погруженный в какие-то свои, недоступные мне мысли. Я же думаю лишь об одном: сейчас он уйдет и не вернется. Больше никогда…

Ни-ког-да.

В этот момент парень витиевато выругивается, взъерошивает волосы на голове обеими руками, возвращается и… грубо, абсолютно по-варварски сминает мои губы поцелуем. Даже ноги подкашиваются… И тепло, похожее на пузырьки термального гейзера, поднимается по телу до самого горла.

Юлиан же с довольным видом созерцает мое почти задохнувшееся от удовольствия тельце и припечатывает безапелляционным тоном:

— И все равно я тебя хочу. А ты хочешь меня, я же вижу. Не отрицай! Так зачем отказываться от этого? Просто посмотрим, что у нас получится. Без всяких так громких фраз и романтической чепухи… Сама знаешь, я этого не приемлю. — И повторяет: — Просто посмотрим, хорошо?

Прежде, чем согласиться, я вынуждена спросить:

— А как же Ангелика? Ее я не брошу.

— А я просил тебя об этом?

Нет, не просил, и я утыкаюсь лицом в изгвазданную синей краской футболку, захлебываясь не слезами — тихим восторгом, от которого даже голова идет кругом.

— Катастрофа?

— Что?

— Давай отпразднуем примирение горячим сексом. Прямо сейчас…

— С ума сошел? Моя мама в соседней комнате…

— Очень хочется.

— Перетерпишь.

— Ты злая.

— А ты озабоченный.

— Значит, мы стоим друг друга?

— Полагаю, так и есть.

За всем этим диалогом я даже не замечаю, как рука парня пробирается мне под кофту и начинает возиться с застежкой бюстгальтера. Я слишком увлечена нашими поцелуями и бурей, ими пробуждаемой… Удовольствие воронкой закручивается в моем животе, и я в ужасе вздрагиваю, когда мамин голос строго произносит:

— Твоя дочь проголодалась, Эмили. Сходи и покорми ее…

— Мама. — Голос предательски дрожит, когда я спешно выскальзываю за дверь, пунцовея от испытанных только что стыда и неловкости.

Все этот несносный Юлиан со своими шаловливыми руками!

Прикладываю Ангелику к груди и гадаю, что происходит в гостиной. Мама явно не рада присутствию нашего гостя, а уж если подслушала наш с Юлианом разговор, то нерадость эта будет особенно острой.

Не хочу, чтобы так было — не хочу скандала и неприятия.

Юлиан — не идеал, и я это знаю, но он мой неидеал, и я хочу, чтобы родители тоже это знали и приняли, как есть. Даже если он станет очередной ошибкой, даже если мне снова сделают больно…

— Катастрофа?

Я здесь.

Юлиан проскальзывает в комнату и присаживается рядом, наблюдая, как Ангелика со смаком терзает мой сосок. Он глядит так внимательно, что я даже смущаюсь… Тяну на себя тонкую простынь, пытаясь укрыть обнаженную грудь.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивает парень. — Разве я не видел тебя полностью обнаженной? Даже в таких местах, о которых твоя мама не имеет никакого понятия?

И вот я снова краснею, прикрыв на мгновение глаза. Есть что-то особенно интимное в том, как он смотрит на нас с Ангеликой в этот момент… Что-то донельзя сокровенное. Наверное, я еще не готова обнажиться настолько глубоко… пусть даже он видел мое тело полностью нагим и податливым, словно восковая свеча.

— Ты меня смущаешь.

— Ерунда.

Он наклоняется и целует меня сначала в губы, а потом — прямо в грудь над мирно уснувшей Ангеликой.

Глаза у него темные-темные, такие, что впору утонуть… что я и делаю без зазрения совести этой же ночью. Мы ютимся на моей детской кровати, прижимаясь друг ко другу всеми частями своих разгоряченных тел, и Юлиан уверяет, что еще никогда не испытывал такого адреналина, как в тот самый момент, когда целовал меня за тонкой стенкой моей девичьей спальни, под чутким ухом обоих родителей.

Я и сама закусываю простыню, не позволяя ни единому звуку слететь с моих зацелованных Юлианом губ. Боюсь только, мы все равно выдаем себя с головой… Слишком ненасытно отдаемся и принимаем друг друга.

— Что тебе сказала моя мама? — интересуюсь я у возлюбленного, когда мы лежим, полностью расслабленные, после испытанного удовольствия.

— Все-то тебе надо знать, — хмыкает парень, откидываясь на спину. Кажется, ему не очень хочется говорить на эту тему, но мне нужно знать, что между ними произошло…

— И все-таки? — допытываюсь я. — Расскажи.

— Тут нечего рассказывать, — отзывается Юлиан, пробегая пальцами по моему бедру. — Она сказала только, что желает для тебя самого лучшего, и я… как бы самое лучшее сейчас. Ты довольна? — Он нависает сверху, запечатывая мой рот поцелуем. Самый действенный способ заставить меня замолчать! Что ж, так тому и быть.

Позволяю себе быть беззаботной… и поверить его словам.

А утром прощаюсь с родителями и спешу покинуть гнетущую атмосферу родного дома. Папа у меня молчун, но даже его молчание кричит о беспокойстве, которое они испытывают, отпуская меня с этим незнакомым для них парнем — Юлианом. Мама так и вовсе заявляет:

Ты уверена, что правильно поступаешь? Этот парень… он тебя любит?

— Мама, — осаждаю ее осуждающим тоном, — не надо, пожалуйста. Я ведь не навсегда уезжаю…

— Так я и не этого боюсь, — прикрывает она губы ладонью. — Не хочу, чтобы тебе разбили сердце… снова. А это может случиться… — Глядит на стоящего в стороне Юлиана и шепчет:

— Больно уж он смазлив — нет у меня к нему доверия.

А у меня есть? Сама толком не знаю. Только прижимаю маму к себе и говорю:

— Просто дайте мне попробовать, хорошо? Ради себя. Мне это нужно…

На этом я усаживаюсь в автомобиль Юлиана и в последний раз взмахиваю рукой.

Радость и тревога одновременно заставляют меня сжаться на переднем сидении незнакомого автомобиля и погрузиться в тягостное молчание.

21 глава. Юлиан

Никогда не знакомился с родителями облагодетельствованных мною девушек… Просто нужды не было, а тут — бац! — попал как кур в ощип: мамаша глядит на меня волком, отец и того хуже… Вот-вот схватит за шкирку и приложит затылком о стену.

Что я вообще здесь делаю?

Я, вроде бы, ехал вытребовать благодарность, а не взваливать довесок из двух человек на свои плечи. Катастрофа какая-то! Умопомрачение, не иначе. А все этот пижон-проклятый-Карл: меня как волной накрыло при взгляде на него… Слишком хорошо знаю таких, как он: самовлюбленных, уверенных в своей правоте — придурков, одним словом.

И нет, сам я не такой! Пусть некоторые и уверены в обратном…

— Твой телефон звонит. — Эмили сидит, не шевелясь, битый час кряду, даже на меня не смотрит. Вся в своих мыслях… Неужели жалеет о принятом решении?

Черт знает, что ей нашептывала на прощание ее мамаша, мне-то она так и заявила: «Не знаю, кто ты такой и что вас связывает с моей дочерью, только ты мне не нравишься и скрывать этого я не намерена. Эмили — хорошая девочка, и ей нужен надежный, порядочный парень…

— Почему вы думаете, что я не такой?

— Да у тебя на лбу написано, что ты безответственный прожигатель жизни, — с безжалостностью палача заявила фрау Веллер. — Что ты можешь дать моей девочке, кроме смазливого личика и временной эйфории? Она ведь скоро тебе наскучит. И что тогда? Вышвырнешь ее с разбитым сердцем, как собачонку?»

Эмили выуживает из сумки свой сотовый и с вороватым видом отводит экран в сторону… Кто ей звонит? Неужели пижон? Пальцы так и стискивают баранку руля. Вслушиваюсь в разговор…

— Да, мы в дороге, — произносит Катастрофа. — По дороге в Нюрнберг… Да, вместе с Юлианом, — она награждает меня робким взглядом. — Что случилось? — И почти с паникой: — Ты сейчас где?.. Нет-нет, конечно мы сейчас приедем… А как же остальные?.. Ясно. Мы скоро будем, не волнуйся. — Отключает сотовый и говорит: — У Шарлотты начались схватки. Мы должны поехать и отвезти ее в больницу… Она сейчас у Стефани. Пожалуйста, поторопись!

— У Стефани? — спрашиваю я. — Что она там делает? И где, черт возьми, Адриан?

— Адриана нет в городе, он уехал по делам. — И я чувствую несвойственные ей панику и волнение, когда Эмили произносит: — Отпечатки пальцев ребенка формируются в течение первых трех месяцев беременности. — И без перехода: — Мы должны поспешить. Представляю, как ей страшно!

Везти в больницу рожающую Шарлотту у меня нет никакого желания, но о моих желаниях никто и не спрашивает: Эмили называет адрес, и мы перестраиваемся в другую полосу. Если повезет, через двадцать минут будем на месте…

— Так у Шарлотты все это время был твой номер телефона? — только и спрашиваю я, не отводя взгляд от дороги. — Вы с ней, выходит, успели близко сойтись?

Эмили пожимает плечами:

— Так получилось.

— Понятно.

Ничего мне не понятно и становится только хуже, когда в голову приходит новая мысль:

— А адрес Стефани откуда знаешь? — спрашиваю у девушки.

— Ну… так Шарлотта только что продиктовала, — отзывается она.

Но мне не кажется, что это правда: Эмили адресом даже не поинтересовалась, словно уже знала, куда ехать.

— Так вы со Стеф не знакомы? — задаю новый вопрос, и Катастрофа… моя Катастрофа, увиливает от ответа, врубая радио на всю мощь.

— Доказано, что музыка снижает уровень стресса на шестьдесят один процент, — заявляет она.

— Но у меня нет никакого стресса, — прищуриваю глаза и окидываю ее подозрительным взглядом. — А вот ты, похоже, прилично так нервничаешь.

— Конечно, нервничаю: тут человек рожает, а ты пристаешь с пустыми вопросами.

После этого мы едем в полной тишине, и только, припарковавшись около дома и направляясь к подъезду, Эмили произносит:

— Прости. Я вся на нервах! Не обращай внимание, — и стискивает холодными пальцами мою ладонь.

Трудно не обращать внимание на маленького червячка недоверия, свербящего под черепной коробкой. Впрочем, я усиленно стараюсь быть хорошим: как там сказала, фрау Веллер — «надежный и порядочный» — что ж я могу хотя бы попытаться.

— Как хорошо, что вы уже здесь. — Дверь квартиры открыта, и мы беспрепятственно переступаем ее порог. Шарлотта полулежит на диване, уперев руки в поясницу… — Кристина с остальными турбобабулями стоят где-то в пробке, — информирует она нас. — А вызывать «Скорую» я пока не стала…

— Как ты себя чувствуешь?

— Скверно. Все тело болит… И страшно до ужаса!

Я стою в стороне, не понимая, каким образом оказался в одной комнате с Шарлоттой в этот недобрый для себя… да и для нее, верно, тоже час. Хочется убежать и забыть все, как страшный сон, однако Эмили передает мне Ангелику и просит:

— Подержи ее, пожалуйста. Я все-таки позвоню в больницу…

И, пока она разговаривает по телефону, в комнату врывается странное трио: разноголосое, пестрое — похожее на стайку тропических попугаев. Оно рассыпается на трех старушенций разной степени дряблости, одна из которых подлетает к Шарлотте и тут же велит:

— Принесите стакан воды.

Происходит настоящее замешательство, в процессе которого две другие старухи кидаются в мою сторону, вернее в сторону кухни, и наталкиваются на меня. Глаза у них лезут на лоб… А одна так и вовсе тянет ко мне свою дряблую ручонку и похлопывает ею прямо по щеке:

— Уж не Юлиан ли Рупперт у нас здесь собственной персоной? — спрашивает она. — Весьма неожиданная встреча, но от этого не менее приятная.

Что-то мелькает на задворках памяти, некое узнавание… дежавю.

— Мы знакомы? — осведомляюсь у бойкой старушонки. — Кажется, я вас где-то видел.

Она хмыкает, многозначительно так, с иронией:

— Знакомы, можешь не сомневаться. — И наливает в стакан воды из бутылки.

Я остаюсь на кухне один, сбитый с толку, недоумевающий, — пытаюсь понять, откуда мне знакомо не только ее лицо, но и лицо другой старушенции тоже. Той, что хлопочет сейчас над Шарлоттой… Взгляд падает на прикрепленный к холодильнику листок белой бумаги, исписанный красивым, четким почерком. Мне даже не приходится напрягаться, чтобы разобрать написанное: «Усыпить и устроить пробуждение в одном доме», «Подкинуть якобы утерянный документ»… «Разбить автомобиль».

Что это?

Щелк, щелк, щелк… В голове искрит, факты притираются к фактам, истина — да нет, бред какой-то! — вспыхивает неоновым светом.

Ерунда!

А потом — щелк: да это же та старуха, что напоила меня в баре дурацким коктейлем. Еще убеждала, что «Лонг-Айленд» закусывают апельсином.

И снова — щелк: а вторая представлялась домохозяйкой Катастрофы, выставляющей ее за дверь.

Как я мог сразу не вспомнить?! Черт возьми, да это какой-то сговор.

Все ЭТО не просто так!

Сдергиваю с холодильника изобличающий листок бумаги и возвращаюсь в гостиную, в которой теперь и вовсе не продохнуть: мой братец и его подружка тоже здесь. Вся эта пестрая компания обступила роженицу плотным кольцом и дружно о чем-то переговаривается. Ясно видно, что они все знакомы, даже Эмили им не чужая… Вон как Стефани приобнимает ее за талию.

Чеееееерт возьми, ну я и кретин! От злости на Катастрофу и на себя самого в первую очередь я так сильно стискиваю кулаки, что Ангелика начинает плакать, тем самым привлекая к нам всеобщее внимание.

И они оборачиваются: Эмили, Стефани с Алексом, трио незабываемых старух, даже Шарлотта глядит на меня своими огромными глазищами.

Банда, они все настоящая банда… А я — идиот, каким-то образом попавшийся в их сети! Пересекаю разделяющее нас с Эмили пространство и сую ребенка ей в руки.

— Вот, забыли убрать. — Сминаю и бросаю лист бумаги прямо ей под ноги. Потом разворачиваюсь и выхожу из квартиры… Лучше сказать, вылетаю со скорость пули, той самой, которой как будто бы пальнули в мое собственное сердце.

Идиот, какой я идиот! Попался как лох. Как самый идиотистый лох на свете…

— Юлиан, постой! — голос Эмили заставляет меня обернуться, продемонстрировав перекошенное гневом лицо.

— Чего тебе надо? Вдоволь повеселиться?

И она спрашивает:

— По-твоему, мне весело? — А лицо такое несчастное, словно ей, действительно, не все равно.

— Это ты мне скажи, лживая обманщица.

— Я тебя не обманывала, — произносит она совсем тихо, каким-то неживым, прерывающимся голосом. — Разве что поначалу… и не в главном… Позволь мне все объяснить.

Хочется развернуться, запрыгнуть в автомобиль и гнать, пока не кончится топливо. Однако, узнать всю подоплеку хочется не меньше…

— Что ж, валяй, — взмахиваю рукой. — Любопытно будет послушать.

Обманщица роняет руки вдоль тела в коротких шортах и начинает говорить:

— Так вышло, что меня попросили устроить для тебя небольшую катастрофу, землетрясение двенадцатибалльной мощности, тайфун, цунами — все разом, понимаешь? Я была в стесненных обстоятельствах и согласилась. В конце концов, мы не замышляли ничего плохого… Всего лишь хотели помочь тебе исправиться?

— И как, исправили? — почти выплевываю я. — Получилось?

У Катастрофы дрожит нижняя губа, но мне наплевать… Могу ли я вообще верить ей после этого?

И она как будто бы прочитывает мои мысли:

— В главном я тебя не обманывала, Юлиан, — повторяет упорно, словно молитву. — Как только поняла, что не могу больше водить тебя за нос, так сразу же и уехала…

— Так вот почему ты сбежала? — ерничаю я. — Мои оскорблениями были только предлогом. А разыграть оскорбленную невинность у тебя хорошо получилось: даже я поверил.

Но она повторяет:

— Я не обманывала тебя.

— Ты влезла мне в душу! — шиплю несвоим голосом, и Эмили восклицает.

— Думаешь, Алексу было легче? Ты подсунул ему Эстер, заставил поверить, что он ей небезразличен… Подарил пустую надежду. — Сглатывает, тяжело дыша: — Это было жестоко, Юлиан, очень жестоко, и теперь ты сам понимаешь, насколько.

Черт, это она не понимает: я хотел сделать, как лучше. Я подарил этому калеке шанс стать настоящим мужчиной!

— Не моя вина, что он в нее влюбился.

— А если я тоже влюбилась? — спрашивает Катастрофа. — Не хотела… не думала, но влюбилась. — Наши взгляды пересекаются, скрещиваются, словно две рапиры: — И да, если ты все еще не понял, я люблю тебя. Не по указке или за деньги — просто люблю. Вот и все.

Хочется усмехнуться, сказать что-нибудь оскорбительно-дерзкое, только не получается. Горло сводит судорогой, даже дышать тяжело… И я просто отворачиваюсь.

— Знаю, чувства тебя пугают, заставляют чувствовать себя слабым, втиснутым в рамки, беспомощным… Юлиан, — обманщица подается ко мне и хватает за руку, — ты сам говорил, "давай просто попробуем", и я согласилась. Пошла вопреки родительской воле… послушалась своего сердца. А что тебе говорит твое сердце? — Пытается заглянуть мне в глаза, но я упорно отвожу взгляд, а потом и вовсе произношу:

— Не думаю, что оно у меня вообще есть.

Откидываю вцепившуюся в меня руку и направляюсь к автомобилю. Эмили не спешит следом, только бросает в спину:

— Да ты еще больший лгун, чем я, Юлиан Рупперт. Ты так отчаянно обманываешь весь мир, что и сам поверил собственной лжи! — Невольно оборачиваюсь: — У тебя есть чертово сердце, — тычет в меня пальцем Катастрофа. — И чувства тоже есть, пусть ты и не хочешь в этом признаться. Только знай, однажды я хочу услышать о них вслух, точно так же, как делаю это сама, — и повторяет свое признание — я люблю тебя, Юлиан. Помни об этом, когда будешь носиться со своим оскорбленным достоинством и придумывать способы мести.

Выдав все это на едином дыхании, она замолкает, глядя на меня как будто бы в ожидании… Чего, спрашивается, ждет, не признания же в любви? Я вообще не уверен, что люблю ее, пусть даже ей и хочется в это верить. Хотеть я могу и нелюбимую… Даже сейчас при взгляде на Катастрофу в животе что-то переворачивается: в животе — не в груди.

Хочется затянуться сигаретой… до дрожи хочется. Запускаю руку в карман и вспоминаю, что выкурил последнюю еще прошлым утром, перед походом к Франческе. Кажется, в бардачке должен быть запас… Распахиваю дверцу автомобиля и начинаю рыскать в поисках «успокоительного»: сердце, которого, в принципе, у меня нет (и я этим всегда гордился), как-то неестественно быстро бьется.

Любит она меня, ага, так я и поверил…

Любит МЕНЯ… Идиотка.

— Юлиан?

Проклятье, ну что ей опять от меня нужно?! И сигареты, как назло, не находятся…

— Что тебе снова? — рявкаю я.

Катастрофа оказывается совсем рядом, запал, с которым она только что убеждала меня в своей любви, явно прошел — вижу ее блестящие глаза и закусанную губу.

— Так мне возвращаться в Эллинген? — спрашивает она. — Теперь у меня даже машины нет.

— Не дави на меня, — отзываюсь злым, недовольным голосом. Послать бы ее лесом, однако выходит только жалкое: — Просто дай мне время…

— Сколько?

Чуть больше вечности по ощущениям…

— Я не знаю.

Обманщица кивает, отступая в сторону. Тогда-то я и запрыгиваю в автомобиль и ударяю по газам… Тот срывается с места под истерический визг покрышек, похожий на крик моего собственного… гипоталамуса.

22 глава. Эмили

Этого я и боялась: разоблачения… оскорбленной гордости, злости, неприятия.

Но и смолчать было бы неправильно… Так что, даже хорошо, что все раскрылось вот так, как бы само собой. Пусть даже Юлиан и сбежал, оставив меня гадать о дальнейшем…

Хорошем ли, плохом ли — время покажет.

Турбобабули верят в лучшее: Хайди так и сказала: «Он вернется, не переживай. У парня слово «Любофф» прямо на лбу написано… большими буквами», а Мария похлопала меня по плечу, мол, все будут хорошо, не переживайт. Только Кристине было не до меня — она занималась Шарлоттой.

Теперь-то все это позади: Шарлотта родила чудесную девочку и ждет не дождется выписки домой. А пока ее нет, дом как-то враз обезлюдел: из всех живых душ тут только я да убирающаяся внизу приходящая горничная.

Юлиан в доме только ночует — мы и словом не обмолвились с прошлого раза на парковке.

Алекс тоже проводит время у Стефани… Его комната с бабочками стоит пустой и заброшенной — я специально в нее заглядывала.

Все это нагоняет на меня тоску…

А еще вчера позвонил Карл: сказал, что хочет увидеться и поговорить. О чем, ума не приложу. Я ответила, что не знаю, когда вернусь в Эллинген, но как только это случится, тогда можем и поговорить.

Ему это явно не понравилось… Но мне все равно — у меня полно других забот, помимо его царственной персоны. Что он вообще хочет?

К несчастью, ответ я получаю скорее, чем намереваюсь: утром следующего дня раздается звонок в дверь, и, так как я завтракаю в полном одиночестве, спешу отозваться на этот настойчивый призыв.

На пороге — Карл с приветливой улыбкой на лице.

— Здравствуй, Эмили.

— Здравствуй, что ты здесь делаешь?

— Приехал поговорить. — Его моя холодность нисколько не смущает, и он осведомляется:

— Могу я войти?

Нехотя, но отступаю, впуская его в дом. Надеюсь только, Юлиан ушел вместе с Адрианом…

— Так о чем ты хотел поговорить?

Видеть Карла под крышей этого дома кажется чем-то неправильным, выходящим за положенные рамки. Как будто бы прошлое прокралось в мое настоящее и высматривает, чем бы поживиться… Тем более, Карл действительно осматривается: вертит головой во все стороны и с удивлением констатирует.

— Красивый дом. Похоже, твой новый дружок не так прост, как кажется.

— Это дом его отчима, — нахожу необходимым объяснить я и любопытствую: — Как ты меня нашел?

— Твоя мать подсобила, — отвечает Карл с неизменной улыбкой. — Не сердись, она хотела, как лучше!

Нисколько не сомневаюсь… Она с самого первого дня была без ума от своего нового зятя, очаровалась, как и все остальные женщины в окружении Карла. Меня, похоже, так и тянет на обаятельных негодяев…

— Так о чем ты хотел поговорить? Мы виделись три дня назад, почему бы ни решить все тогда…

— Тогда я еще не знал своей дочери…

Эти слова, произнесенные с расстановкой, медленным, как будто бы просачивающимся в мозг тембром голоса, заставляют меня замереть от неожиданности.

Так он здесь из-за Ангелики? Не понимаю.

— Ты, должно быть, хотел сказать, «моей» дочери, — решаюсь поправить собеседника, и тот качает головой.

— Именно «нашей», Эмили, — возражает мерзавец. — Я все-таки тоже приложил к этому

руку.

— Руку, значит. — Ощущаю, как возмущение волной проходит по моему телу и выплескивается такими словами: — Это не твоя дочь, Карл. Ты отказался от нее сразу же, как только узнал о моей беременности. Сам ведь посылал меня на аборт…

— Я был не прав.

— Ты был чертовски не прав, — невольно повышаю голос, — и теперь не надо строить из себя доброго папочку. Ты нам не нужен! Мы с Ангеликой обойдемся как-нибудь без тебя. Можешь не утруждаться…

Порываюсь к двери, чтобы выпроводить Карла за дверь, только тот не двигается с места.

— Не будь ребенком, — обращается он ко мне. — Просто послушай, что я хочу сказать.

— Нет никакого желания.

И все-таки…

В этот момент и раздаются шаги на лестнице… Мы с Карлом автоматически оглядываемся, и я вижу Юлиана. Со сведенными на переносице бровями, перекошенным от неприятия ртом.

— Что он здесь делает? — кричит он на ходу, не отводя взгляда от Карла.

И я, несмотря на неприятную ситуацию, невольно выдыхаю.

— Всего лишь пришел поговорить.

— О чем?

Не знаю, что в голове у этого парня, но сама реакция дарит надежду. Значит, я ему все — таки не безразлична… И пока эта мысль кружит в моей голове, Карл отвечает:

— О вашем с Эмили совместном будущем. — И так многозначительно глядит в глаза своего собеседника, словно речь идет о сладком торте — имениннику.

Что он несет? При чем здесь мы с Юлианом? Он приехал говорить об Ангелике.

— Проваливай, — только и шипит на это Юлиан. — Я тебя в свой дом не приглашал.

И я присоединяюсь:

— Уходи, Карл. Тебе здесь не рады.

Если он и меняется в лице, то только на долю секунды… Приглаживает рукой копну блондинистых волос, и без того идеально уложенных волосок к волоску, и произносит:

— Ангелика и мой ребенок тоже, как бы ты это не отрицала, — обращается он ко мне. — И я хочу присутствовать в ее жизни. Тем более, — в его голосе проскальзывают металлические нотки, — что ты сама не в состоянии обеспечить ей соответствующие условия.

От возмущения едва получается дышать, не то чтобы говорить, и Карл пользуется этим, продолжая частить своим идеально поставленным голосом:

— Как бы неприятно это ни было, Эмили, но ты и сама должна понимать: ты мать-одиночка, без профессии, рабочего места и даже постоянного места жительства. А еще, — он открыто глядит в сторону Юлиана, — имеешь склонность к неблагонадежным мужчинам, которых довесок в виде ребенка навряд ли сделает счастливыми. А потому предлагаю подумать над моим предложе…

— Ублюдок! — этот животный рык обрывает слова Карла на полуслове, и мне приходится приложить все усилия, чтобы удержать Юлиана в двух шагах от говорившего. Я удивлена его реакции не меньше Карла — мне бы самой следовало наброситься на него с кулаками…

— Пусть договорит, — произношу дрожащим от возмущения голосом. — Хочу услышать это предложение.

Мы с Карлом глядим друг другу в глаза, и я с трудом верю, что когда-то любила его до дрожи в коленах. Буквально замирала под его взглядом, подобно загипнотизированному кролику… Теперь я его только ненавижу. Особенно после недавних слов. И «ублюдок» — слишком мягкая характеристика. Я бы выбрала что-нибудь пообъемнее…

— Мы с моей новой девушкой собираемся расписаться в октябре, — продолжает Карл как ни в чем ни бывало. — Она детский психолог и прекрасно понимает, что нужно маленькому ребенку. Я тоже приступаю к постоянной работе и потому смогу обеспечить им обеим соответствующий уровень жизни. Тебе этот ребенок только в тягость, — заключает Карл с едва заметной заминкой в голосе, — не заставляй меня прибегать к решительным мерам. Позволь нам с Камиллой забрать Ангелику на воспитание…

Бурю в моей душе не описать простыми словами… Вернее затишье перед бурей. Оно сродни медленному осознанию, проникающему в мозг подобно капели: как-кап-кап, а потом — бац!

— и я уже трясу эту сволочь в белой отутюженной рубашке за отвороты пиджака. И ору что-то нецензурное… Пошлое. Такое, что прежде и язык не поворачивался произнести… И «мерзкий слизняк» — самое безобидное и по-детски безобидное из всего мною сказанного.

Блондинистая макушка Карла дергается туда-сюда, и мне до дрожи в кончиках пальцев охота стрясти ее с тощей шеи, подобно перезрелому яблоку…

Гнилому…

Перезрелому…

Червивому яблоку.

— Ангелика — мой ребенок, и ты его не получишь. Никогда! Убирайся отсюда, пока я не придушила тебя собственными руками.

Разжимаю пальцы и отступаю ровно на шаг, упершись спиной в грудь Юлиана, оказавшегося как раз позади.

— Ты слышал ее: убирайся, — повторяет он глухим от едва сдерживаемой злости голосом, и Карл идет к двери. Оправляет пиджак, дергает головой с растрепавшейся шевелюрой и заявляет от порога:

— Я могу затребовать о своем праве через суд. Тебе никогда не выиграть… Мое положение выигрышное.

— Пошел прочь! — ору несвоим голосом, кидаясь к двери и захлопывая ее за ублюдком с оглушающей силой. Кажется, дом сотрясается от подвала до чердака, точно так же, как это происходит с самой моей жизнью.

Я потрясена от кончиков пальцев на ногах до самой макушки и глубже… Приваливаюсь к захлопнувшейся двери и сползаю по ней на пол. Ноги как-то странно не держат…

— Он этого не сделает, — произносит Юлиан, опускаясь на пол рядом со мной.

— Ты не знаешь Карла, — возражаю без всяких эмоций. Просто перегораю…

— Я знаю себя, — возражает он мне. — И я обещаю, что Ангелику никто у тебя не заберет.

Поднимаю голову и гляжу Юлиану в лицо. Оно у него мрачное, полное безоговорочной решимости, и я неожиданно верю… Верю, что он сделает так, как говорит, а потому интересуюсь:

— Как ты это сделаешь?

— Есть у меня одна задумка. Просто не паникуй, договорились?

Молча киваю, и мы продолжаем сидеть какое-то время, просто без слов, вслушиваясь в оглушающую тишину пустого дома.

В конце концов, Юлиан поднимается, оправляя джинсы.

— Мне надо идти, — произносит он. — Позволишь выйти?

Протягивает руку, помогая подняться, а потом выпускает мою ладонь, словно ужаленный. Все еще не простил…

И простит ли когда?

Затеплившаяся было надежда почти готова угаснуть, особенно при виде высокой фигуры, скользнувшей в сторону поджидающего автомобиля, однако раздается новый звонок…

Только бы не Карл, поджидавший ухода Юлиана!

Приоткрываю дверь и даже вскрикиваю, когда сильная рука толкает ее на меня, а потом заключает меня же в крепкие объятия.

— Послушай, — голос Юлиана звучит у моего уха — даже лица его не вижу, — я не силен в признаниях, и ты это знаешь. Давай без всего этого… — и проводит языком по моей верхней губе, рукой забираясь под тонкую футболку.

Вместо ответа позволяю подхватить себя на руки, закинуть себе на плечо и взбежать вверх по ступенькам с захватывающей дух скоростью.

— Десять минут, — предупреждает Юлиан, опрокидывая нас обоих на кровать в своей комнате. — Потом я должен быть в другом месте.

— Десяти минут нам вполне хватит… на этот раз.

— Я тоже так считаю.

И он принимается стаскивать мою одежду. Мне хочется о многом его спросить, по-женски залезть в душу, начать выспрашивать разные вещи, но я этого не делаю… Не в этот раз. Не сейчас, когда сердце стучит прямо у горла, и от нахлынувшего желания тяжело дышать.

… А потом Юлиан уходит, оставив меня расхристанной и абсолютно счастливой на своей постели, и я, лежа в блаженном упоении, замечаю большую коробку у письменного стола.

При близком рассмотрении она оказывается коробкой с новой детской коляской.

23 глава. Юлиан

Знаю, что слаб и веду себя, как дурак, только Катастрофа вся такая податливая… сладкая. От одной мысли о ней все во мне вспыхивает и искрит… Наверное, стоит потерпеть ее еще немного, пусть даже она и обманщица, сговорившаяся с моим пронырой-братцем, а там будь что будет. Пройдет же это однажды — всегда проходило! — и я снова стану свободен.

Уеду куда-нибудь подальше, брошу эти глупые игры в серьезного мальчика, на которые так несвоевременно подписался под давлением Адриана, — забуду об Эмили и пижоне Карле.

Забуду обо всем происходящем, как о страшном сне…

— Юлиан?

Приятель окликает меня, тронув за плечо. Я так глубоко задумался, что даже не заметил его появления…

— Привет, Юрген.

— Привет, приятель. — Он опускается на стул напротив меня и смотрит с чуть насмешливой полуулыбкой. — Расскажешь, зачем тебе понадобилась эта бумага? Как-то неожиданно, должен признаться… Ну, говори.

Мы с ним не в таких близких отношениях, чтобы рассказывать всю историю целиком, но объясниться все-таки стоит и потому я говорю:

— Бывший муж одной моей хорошей знакомой грозит ей судебным разбирательством по делу об опеке… Напущенный пижон, прежде заставляющий ее сделать аборт, а теперь неожиданно воспылавший отцовскими чувствами. — Боже неужели я говорю это вслух?! — Девушка не в лучших обстоятельствах… вот я и подумал… что такая бумага могла бы усмирить этого недоумка. — И спрашиваю: — Как считаешь, сработает?

Ощущаю себя полным болваном — Юрген, должно быть, так и считает. Стыдно за эту демонстрацию мягкотелости, которую, он, конечно же, легко примечает… Юлиан Рупперт просит за какую-то мамашу-одиночку, да еще о чем просит. Черт, я смешон как никогда в жизни!

— Должно сработать, если парень не полный кретин, — отзывается Юрген, подзывая официанта. — Только учти: бумага не липовая. Каждый бланк приходится регистрировать официально. Так что, как только парень угомонится — звякни, и я все приостановлю.

— Договорились.

Выдыхаю от облегчения, и делаю заказ с улыбкой на губах.

Не знаю, каким образом эта идея пришла мне в голову — все как-то расплывчато, словно под действием дурмана — знаю одно: этому пижону в идеально сидящем пиджачке меня не переиграть. Я ему просто не позволю… Даже если придется прибегнуть к экстренным мерам: таким, как липовое свидетельство на брак.

Я ему еще покажу, кто из нас круче — и это точно будет не он.

Осваивать премудрости нового дела тоже совершенно не хочется, но Адриан настроен решительно и который день кряду жужжит над ухом, подобно надоедливой мухе. Такое чувство, словно он ждет не дождется, когда сможет спихнуть на меня свою работенку… Верно, только и думает, что о своей благоверной Шарлотте с крикливым младенцем под боком.

Что ж, у меня тоже свои резоны: выставиться крутым перед бывшим своей Катастрофы будет ох как неплохо. «Неблагонадежный» мужчина вполне может изобразить благонадежного… Это не так уж и сложно, если подумать.

Ради триумфа можно и потерпеть… Особенно если триумф отмечен сексуальными женскими ножками, обвернутыми вокруг моей талии.

— Катастрофа! — Мы больше не говорим о важном, просто даем и отдаем с удвоенной силой.

— Юлиааан…

Мы откидываемся на подушки и глядим в потолок. Мне, определенно, нравится мириться… несколько раз кряду. В этом есть что — то особенно возбуждающее…

— Карл написал мне сегодня.

— О чем?

— Хочет поговорить без свидетелей. На это делается особый упор, как ты понимаешь, — поясняет Эмили, переводя внимание на меня. — Что мне ему сказать?

— Скажи, что без меня ты с ним видеться не будешь.

Беру длинную светлую прядь и накручиваю ее себе на палец. Эмили улыбается, прикусывая губу…

— Да ты собственник, кто бы мог подумать.

— Просто не люблю наглых пижонов.

— И все-таки, — улыбка ее стирается, делается едва заметной, ломкой, — что мы станем делать, Юлиан? Карл не отступится, я его знаю.

И я улыбаюсь:

— Зато ты не знаешь меня. Я тоже не люблю проигрывать…

— Да я как бы наслышана, — пожимает плечами Катастрофа. — От твоего брата в основном…

Упоминание Алекса заставляет нас обоих напрячься, и мы замираем на долгую минуту… Пока Эмили снова не произносит: — А это правда, что ты боишься бабочек?

— Я ничего не боюсь. Просто… не переношу этих отвратительных летающих червяков! — говорить о бабочках легче, чем о собственном брате.

— Значит, если я покажу тебе бабочку — ты… грохнешься в обморок? — решает уточнить маленькая обманщица, и я придавливаю ее к матрацу своим телом:

— Если ты покажешь мне бабочку, — произношу с предупреждением в голосе, — то напросишься на большие неприятности.

— Какие, например?

— Такие, что тебе и не снились.

— Расскажи, — просит она, обвивая мою шею рукой и притягивая ближе к себе.

— Уверена, что хочешь это знать?

— Я хочу знать о тебе все, — произносит она, а потом вдруг признается: — Я ведь люблю тебя, если ты не забыл.

Не забыл, но слышать такое снова… это как дышать под водой. Тебе заливает гортань и носоглотку, ты захлебываешься, пытаясь урвать хоть крупицу кислорода — а его нет. Ни единой молекулы… Только боль в груди и мысли о неизбежном.

— У тебя сексуальная попка, — это все, что я могу сказать на ее неуместное признание.

Так понятнее, да и попка у нее, действительно, сексуальная.

Катастрофа качает головой.

— Ты себе не изменяешь, — произносит она с едва слышным сожалением, и я отзываюсь:

— Люди вообще редко меняются. Разве ты не знала?

А потом делаю все, чтобы отвлечь ее от пустых разговоров. И только утром, не обнаружив, Эмили в постели, неожиданно пугаюсь: сбежала. Неужели снова сбежала? Подальше от Карла и его требований… Эта мысль первой приходит мне в голову и поднимает с постели, подобно пушечному выстрелу. Как есть, в чем мать родила, несусь в ее комнату и распахиваю дверь…

Катастрофа сидит у окна и кормит ребенка, глядит же, конечно, на мои обнаженные причиндалы, маячащие в дверном проеме.

— Что случилось? — спрашивает она. — Катастрофа какая-то?

Мне хочется витиевато выругаться, и я с трудом себя сдерживаю: катастрофа уже произошла, думается мне не без раздражения, и теперь я пожинаю все учиненные ею последствия. Ударяю кулаком в стену, несильно, просто, чтобы напомнить себе, что я могу, и возвращаюсь к себе. Пока принимаю душ и отхожу от мгновенного шока, вспоминаю, что купил Эмили подарок, так, небольшая приглянувшаяся по случаю вещица, которая идеально подойдет к данному случаю: рассказу о подлоге.

Вытягиваю пакет из-под кровати и несу его в комнату Катастрофы.

— Рада, что ты оделся, — встречает она меня такими словами. — Не хотелось бы думать, что ты станешь бегать по дому нагишом даже после возвращения Шарлотты из больницы.

— Разве вид был недостаточно хорош? — вскидываю бровь, и Эмили отзывается:

— Этот вид только для меня — заруби на своем длинном носу. — Потом замечает пакет у меня в руках и с интересом осведомляется: — Это для меня?

— Типа, того.

Передаю Эмили подарок и с интересом наблюдаю за ее реакцией. Это всего лишь простенькое платьице, зацепившее мой взгляд в салоне… Показалось, что оно идеально подойдет именно Катастрофе.

— Платье? — удивляется она. — Ты купил мне платье?

— Взамен испорченной синей краской футболки. — Не пойму, о чем она думает, только выглядит удивленной. — Может, примеришь, — предлагаю я.

Эмили отвечает:

— Футболка стоила едва ли больше двадцати евро, а это, похоже, дизайнерское платье.

— Просто примерь, ладно, — настаиваю я. — У Адриана куча этого хлама в салонах по всей Германии. Одним платьем больше — одним меньше.

— Ты за него заплатил?

Я начинаю раздражаться:

— Я за него отработаю, договорились? Надень уже это чертово платье.

— Хорошо.

Эмили скидывает одежду и просит меня застегнуть молнию на спине. Я так раздражен ее вопросом, что даже не пользуюсь возможностью немного ее потискать… Просто делаю то, о чем она просит, и отступаю в сторону.

Платье как будто бы на нее и пошито: короткое, демонстрирующее длинные загорелые ноги во всей их первозданной красе, с аккуратным полукруглым вырезом, в котором ее шикарная грудь только немного намекает на свои объемы. Не хочу, чтобы другие глазели на то, что им не предназначено…

— Тебе нравится? — спрашивает Катастрофа. Сама, кажется, нервничает, поднимая и опуская руки вдоль сексуально обрисованных бедер…

— Даже очень. Надень это платье сегодня вечером, когда пойдем на встречу с Карлом…

— Ты уверен?

— Конечно.

— А еще не забудь вот это.

Вынимаю из кармана коробочку с наспех купленным кольцом — должны же мы как-то изобразить помолвку! — и, стараясь не глядеть Катастрофе в глаза, произношу:

— Я тут подумал, что Карл, верно, угомонится, если убедить его в нашей помолвке, как считаешь? — Поднимаю глаза и понимаю, что вверг Эмили в своеобразный ступор. Должно быть, любое упоминание брачных уз неприятно ей, как указка на прошлый, неудачный опыт

— я думал о чем-то подобном, признаю, — однако это необходимая мера. — Вот, сделаем вид, что обручились. — Сую коробочку ей в руку и замираю в ожидании ответа.

Молчит Эмили довольно долго. Или мне кажется, что долго… Я как-то непривычно напряжен и взвинчен. Не собирается же она спрашивать, заплатил ли я и за это кольцо… Заплатил. Выбирал, если честно не наспех, даже липовая помолвка оказалась той еще нервотрепкой. Тонкий ободок белого золота с вкраплением бриллиантов и маленького изумруда.

— Тебе не нравится?

Глупый вопрос — Эмили даже коробочку еще не открыла — выдающий степень моей нервозности.

— Помолвка? — наконец произносит она. — Хочешь разыграть нашу помолвку?

— Именно так. — Ее слова заставляют и меня разговориться: — Я даже разжился копией заявления в ЗАГС. Липовой, как ты понимаешь. Никаких обязательств, не бойся! Просто покажем Карлу твое кольцо и эту бумагу, убедим его в нецелесообразности его притязаний… Все-таки у моей семьи на порядок больше деньжат, чем у него. И пусть он потом решает, стоит ли ему вообще заводить всю эту канитель с судебными постановлениями… Выиграть ему все равно не удастся.

— Значит, в этом и состояла твоя задумка?

— Именно так. Сама согласись: идея неплохая и главное, проста в исполнении. — И тороплю:

— Ну, надевай кольцо — посмотрим, подойдет ли тебе.

— Для липовой помолвки, думаю, любое сгодится, — замечает Эмили, вынимая кольцо из коробочки. Действует она как-то чрезмерно медлительно, так что мне едва хватает терпения наблюдать за этим.

— Давай помогу, что ли. — Выхватываю кольцо из ее нерасторопных пальцев и сам надеваю его на ее безымянный палец. — По-моему, с размером я угадал.

Неизвестно откуда взявшаяся веселость заставляет меня улыбаться во все тридцать два зуба, и я не сразу замечаю серьезное выражение лица Эмили, глядящей на меня своими большими голубыми глазами.

24 глава. Эмили

Юлиан уходит, а я остаюсь стоять в своем дизайнерском платье и помолвочным кольцом на пальце.

Что это вообще сейчас было? Никак не могу прийти в себя.

Платье в подарок и без того удивило меня невероятно — никто прежде не дарил мне ничего подобного — а тут еще это кольцо. У меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло при виде черной коробочки из ювелирного… Я решила было, что все это взаправду… что Юлиан решил сделать мне настоящее предложение.

Глупая Эмили, он даже в любви признаться не может — какие уж тут предложения руки и сердца?!

Подхожу к окну и протягиваю руку к свету: камушки на кольце перемигиваются, сияют. И ярче всех изумруд… Зеленый, как я люблю. Удивительно, что Юлиан вообще запомнил что-то помимо расположения родинок на моем теле.

Красивое кольцо… Именно такое я бы и выбрала, покупай его сама. Что ж, липовые помолвки тоже должны быть на высоте!

Сегодня днем возвращается из больницы Шарлотты. Интересно, она заметит кольцо? И нужно ли ей вообще его замечать… Может быть, снять его да убрать от греха подальше.

Пожалуй, так будет лучше всего: меньше пустых разговоров, к которым я как-то не готова.

С сожалением, но стягиваю с пальца дорогое колечко и кладу его в карман.

Вскоре прибывает курьер из цветочного магазина, и дом начинает благоухать конфетно — сладким запахом гардений, расставленных по всему дому в высоких вазонах, сразу после этого Адриан привозит Шарлотту.

Она выглядит такой юной и счастливой, совсем не такой, какой была я после выписки домой… Ну да, у меня как раз-таки не было ни дома, ни такого вот Адриана, готового выполнить любое мое желание — стискиваю в кармане золотое колечко, а Шарлотта интересуется:

— Так вы с Юлианом помирились? Даже не верится, что он тебя простил. — И изображает извиняющуюся улыбку. — Прости за эти слова, просто он такой…

— Плохой? — подсказываю я, и Шарлотта борется с собой, боясь обидеть меня ответом.

— Не плохой, нет. Сложный… Расчетливый. Мстительный?

— Быть может, он изменился, — говорю, а сама понимаю, что люди так просто не меняются.

— Быть может, — соглашается девушка. И меняет тему разговора: — Поможешь мне с Марией?

— Конечно, помогу.

Мы начинаем возиться с крохотным человечком, сестрой Юлиана, если подумать, а я все думаю и думаю о предстоящем свидании с Карлом и лежащем в кармане кольце. Я не сказала ему, что буду вместе с Юлианом… Должно быть, он хочет надавить на меня вне присутствия группы поддержки в лице моего нового парня.

Что ж, Карла ждет настоящий сюрприз!

Когда около шести возвращается Юлиан, я уже стою в подаренном им платье и переодеваю Ангелику в выходной костюмчик — просить Шарлотту присмотреть за ребенком я, увы, не могу: у нее у самой забот полон рот.

Юлиан наклоняется и целует меня за ухом.

— Где кольцо? — спрашивает он. И голос у него явно недовольный…

— Сейчас надену. Решила, другим не стоит его видеть…

— Почему? — осведомляется он. — Стыдишься будущего мужа?

Как легко он шутит на эту тему… А мне вот как-то совсем не смешно.

— Стараюсь избежать ненужных разговоров.

Он ничего не отвечает, только следит, как я выуживаю из коробочки подаренное им кольцо и надеваю его на палец.

— Теперь можем идти.

Свидание с Карлом назначено в маленьком кафе в двух кварталах отсюда. Дойти можно было бы и пешком, но Юлиан все равно везет нас на своем черном «Порше»… Должно быть, решил отыграться на Карле по всем статьям. И я совершенно не против: именно это мне сейчас и нужно — заставить бывшего мужа умерить свои аппетиты в отношении МОЕЙ дочери. Никак не его…

Мы паркуемся у входа. Юлиан даже распахивает передо мной дверцу автомобиля, словно я какая-нибудь принцесса, и ведет внутрь с самодовольной улыбочкой на лице. Должно быть, впервые за долгое время он ощущает себя самим собой — впервые вижу его таким.

Карл встречает нас стоя, с перекошенным от недовольства лицом — похоже, заметил нас еще с улицы, да так и не сумел взять себя в руки — и голосом арктической льдины в Атлантическом океане.

— Мы, кажется, договорились о встрече наедине. — Он глядит на Юлиана с неприкрытой недоброжелательностью. — Вопрос нашего ребенка касается только нас двоих, разве не так? — теперь он, наконец, награждает и меня толикой внимания.

Мы с Юлианом произносим почти в унисон:

— Это мой ребенок — не твой, — я.

— Моя невеста не встречается с чужими мужчинами наедине, — Юлиан.

Не знаю, что из этой мешанины фактов задевает Карла больше всего, только в лице он переменяется. Прежде не замечала за ним ничего подобного… Из бледно-розового — в белый, почти салфеточный цвет.

А Юлиан спешит предложить:

— Давайте присядем и сделаем заказ. Очень хочется чего-нибудь прохладительного… Тебе, приятель, это точно не помешает!

Мы присаживаемся, и я, к счастью, могу отвлечься на Ангелику, радостно агукающую у меня на руках. — Юлиан же как будто бы и не замечает взрывоопасной обстановки за столом. Удивляюсь его выдержке…

— Ты подумала над моим предложением? — в конце концов спрашивает Карл. — Взвесила все «за» и «против»…

— Мне нечего было взвешивать, — отвечаю как можно спокойнее. — Ребенка я тебе не отдам. Ни за что на свете! Ангелика только моя.

И Юлиан подхватывает, этак по-приятельски, подавшись в сторону собеседника:

— Почему бы тебе не заделать своей новой подружке другого писклявого младенчика, если уж так приспичило поиграть в хорошего папочку. Не знал, что это такое трудное дело…

Карл вскакивает со стула. Желваки на лице так и ходят, как заводные… Даже глаза темнеют.

— Я разговариваю со своей бывшей женой, — цедит он сквозь стиснутые зубы.

А Юлиан вторит:

— Нет, приятель, ты говоришь с МОЕЙ БУДУЩЕЙ женой. — И они сцепляются взглядами, словно два дуэлянта. — Держи, дорогая! — Не отводя от неприятеля взгляда, Юлиан протягивает мне стакан воды. Замечаю, как Карл глядит на мои пальцы, обхватившие поданный стакан: золотое колечко хорошо заметно на фоне запотевшего стекла.

— Можешь поздравить нас первым, — не унимается между тем Юлиан. — На днях мы как раз подали заявление в ЗАГС. Правда, на свадьбу не приглашаю… Сам понимаешь. Извини!

Лицо Карла, совсем уж неожиданно, расплывается в широкой улыбке.

— Хорошая попытка, однако я ей не верю.

— Тебе бумагу показать?

Юлиан извлекает из кармана копию заявления и протягивает ее собеседнику. Тот пробегает ее глазами и говорит:

— И все-таки я не верю… приятель, — копирует он тон самого Юлиана. — Такие, как ты, прожигатели жизни и папенькины сынки, не женятся на простушках вроде нашей дорогой Эмили… — Он глядит на меня: — Уж прости, дорогая. А потому давайте прекратим этот фарс и поговорим, как взрослые люди…

Так как они с Карлом продолжают стоять друг подле друга, словно готовые к бою боевые петушки, посетители кафе и официанты поглядывают на нас с опаской, словно выжидая готового вот-вот случиться подвоха. Я и сама напряжена и словно ожидаю чего-то…

— Пожалуйста, садитесь, — произношу с мольбой в голосе, желая как-то сгладить вспыхнувшее напряжение.

Однако мужчина и не думают слушаться…

— По-твоему, Эмили недостаточно хороша для меня? — осведомляется Юлиан с мрачным выражением лица.

— Если быть точным: это ты недостаточно хорош для нее, — парирует Карл тоном не менее мрачным, почти вызывающим.

— Ты, значит, был лучше?

— Что, если и так?

Я не успеваю опомниться, а Юлиан размахивается и бьет Карла по лицу. Прямо в скулу… Со всей силы. Так, что тот опрокидывается на мягкий диванчик за спиной… Прижимает к ушибленному месту холеную руку и через секунду вскакивает, словно его пружиной подкинуло.

Кто-то в зале вскрикивает, начинается настоящий хаос — я и сама отбегаю в сторону, так как два непримиримых болвана валятся на пол, продолжая дубасить друг друга кулаками.

— Прекратите, прекратите немедленно! — Кажется это кричу я, слишком уж истерический у меня голос, сама его не узнаю.

— Молодые люди, это не место для выяснения отношений, — пытается увещевать их старичок за соседним столиком.

Девушка-официантка звонит куда-то по телефону. Наверное, в полицию…

— Юлиан!!! — окрик выходит таким пронзительным, что достигает, наконец, нужного уха. Парень выпускает зажатый в кулаке лацкан стороннего пиджака и глядит на меня полубезумным взглядом…

В этот момент Карл и отвечает ответным ударом по лицу. Кулак проходит по косой, едва задевая щеку и ухо, однако Юлиан подает навзничь, ударяясь головой о деревянную столешницу. Я только и вижу, как он затихает на плиточном полу злополучного кафе, а из-под головы растекается лужица крови.

Самой настоящей, ярко-алой крови…

А потом я, кажется, кричу еще громче! И все сливается в одно полуразмытое пятно из снующих по кругу людей, столиков с маленькими фиалками в ажурных горшочках и плача Ангелики на моих руках.

Потом кто-то забирает ее у меня из рук, и я кидаюсь к Юлиану: трясу его за бесчувственную руку. И плачу, плачу, плачу… Он же никак не реагирует. Просто лежит с закрытыми глазами, бесчувственный ко всем моим причитаниям…

Когда приезжают медики и оттесняют меня в сторону, я едва ли помню, как дышать. Только натужно всхлипываю, содрогаясь всем телом, и вою похлеще прежнего…

Карла я больше не вижу. Да и не высматриваю его, если честно… Мне нет дела ни до кого, кроме Юлиана.

Лишь бы только с ним все было в порядке…

Лишь бы только снова увидеть его насмешливые глаза в обрамлении темных ресниц.

Лишь бы только…

О большем я и не прошу.

25 глава. Юлиан

Не понимаю, что происходит: пахнет антисептиком, лекарствами, пикают невидимые глазу приборы.

Я в больнице? Почему? Неужели пижону удалось отправить меня в нокаут… Даже губы кривятся при мысли об этом.

— Юлиан?

Голос доносится из окружающей темноты — должно быть, наступила ночь — и я отзываюсь.

— Катастрофа?

— Да, это я. — Ее ладонь, маленькая и почему-то совершенно ледяная, обхватывает мое запястье.

— Что происходит? — спрашиваю я. — Почему здесь так темно?

Она не отвечает, только натужно сопит… Плачет не плачет, не пойму.

— В чем дело? — нехорошее предчувствие вспыхивает в голове, и я тяну руки к глазам.

Нет, с ними все в порядке, только голова перевязана и немного болит. Боль тугая, тянущая где-то на затылке и дальше. — Эмили, что произошло?

— Вы с Карлом подрались. Помнишь это? — спрашивает она.

— Конечно, помню. Было чертовски приятно заехать по его наглой физиономии… — И уже с беспокойством: — Не пойму только, где я? В больнице? И почему ничего не видно…

Слышу, как открывается дверь, и до меня доносится звук нескольких пар обуви, топающих по полу.

— Рад, что вы очнулись, — произносит до омерзения бодрый мужской голос. — Я — доктор Кляйн, приятно познакомиться.

Вместо ответа я спрашиваю:

— Что я здесь делаю? И почему мы знакомимся в темноте?

И снова эта тишина — такая тягучая, что начинает тошнить.

— Видите ли, — произносит так называемый доктор, — во время драки вы ударились головой…

— И? — подгоняю его неторопливую речь. — Что с того?

И доктор продолжает:

— Все дело в том, что полученная травма каким-то образом повлияла на ваш зрительный нерв. Возможно, дело в образовавшейся гематоме, и тогда нужно всего лишь подождать, пока она рассосется, либо…

— Либо? — тупо повторяю его слова, еще не совсем понимая, к чему он клонит. Наверное, просто боюсь понять… Потому и произношу: — Нет-нет, постойте, не хотите же вы сказать, что я… — снова ощупываю свои глаза и голову, — что я… — слова не идут с языка, — ослеп. Бред какой-то! — истерический смех так и рвется из горла.

— Юлиан, — голос Адриана проникает в мое мятущееся сознание. — Тебе не стоит так волноваться: доктор уверен, это временное явление… — именно слова названного папочки заставляют меня поверить в происходящее.

К головной боли добавляется шум в ушах и неимоверный стук собственного сердца.

Я — слепой!

Слепой.

Что-то стискивает грудную клетку, сдавливает сильнее, еще сильнее… С трудом протискиваю микроскопическую порцию воздуха и концентрируюсь на ледяных пальцах, касающихся моего запястья.

Я — слепой…

— Хочу остаться один.

— Юлиан.

— Один! — почти рычу на Адриана. — Убирайтесь отсюда… все.

Две пары ног выходят за дверь — остаемся с Катастрофой наедине.

— Ты почему не уходишь? — спрашиваю у нее. — Я, кажется, ясно выразился.

— Думала, меня это не касается.

— Зря думала.

Однако ее пальцы продолжают касаться моей руки, и я ощущаю жесткий ободок кольца у нее на пальце. Что это, она нацепила помолвочное кольцо? С чего бы вдруг?

Стискиваю ее пальцы и ощупываю золотой ободок: да, то самое. Глупая идиотка… Стащить его — дело одной минуты, и я прилагаю к тому все усилия, только Катастрофа уперлась и не дает мне совершить намеченное.

— Что ты делаешь? — возмущается она, упираясь что есть силы. — Это мое кольцо. Ты сам мне его подарил!

— Ничего я тебе не дарил, — шиплю, продолжая борьбу за кольцо. — Сама знаешь, это все не взаправду. Кстати, что с Карлом?

— Представления не имею. Полагаю, увидев тебя на полу, он попросту сбежал.

— Сволочь.

А она о своем:

— А кольцо я тебе все равно не отдам. По крайне мере, пока… — Ощущаю сначала ее волосы на щеке, а потом — и губы, коснувшиеся моих. Пересохших и вялых…

Не могу целовать ее таким. Слепым, беспомощным… Жалким калекой, как будто бы принимающим подаяние.

— Уходи, — произношу жестким, не терпящим возражения голосом. — Не хочу тебя больше видеть.

— Ты ведь это не всерьез, правда? — спрашивает она.

— Убирайся!

— Юлиан…

— Убирайся, я сказал, — кричу почти в голос. — От тебя сплошные неприятности… Уходи… уходи.

Стискиваю голову руками — боль в ней только усиливается, накатывая волнами — и утыкаюсь лицом в подушку.

Я — слепой…

Слепой.

От этой мысли даже зубы ломит. Впиваюсь ими в подушку и ощущаю что — то мокрое, стекающее по щеке… Не слезы — такие, как я, не плачут. Слезы — это слабость, которую я даже себе не прощаю…

Так и лежу, не разжимая зубов, пока снова не приоткрывается дверь.

— Кто здесь? — вопрос заставляет незваного гостя остановиться на месте.

— Это я, Алекс, — откликается братец. — Здравствуй, Юлиан.

Все во мне вздрагивает при звуке этого голоса — пазухи носа раздуваются, грудь ходит ходуном:

— Позлорадствовать пришел? — вскидываюсь я. — Что ж, самое время.

Лица Алекса я не вижу, но могу представить его снисходительный взгляд, и это уж совсем невыносимо.

— Я никогда бы не стал делать этого, ты же знаешь. — И как будто бы с искренним сочувствием: — Мне очень жаль. Уверен, это не навсегда!

— Да замолчи ты, — грубо обрываю его слова, кривя губы в насмешке. — Только твоего сочувствия мне и не хватало. Обойдусь как-нибудь…

Алекс невесело усмехается:

— Ты не меняешься, и это по-своему закономерно.

— Люди вообще не меняются, — произношу все с той же насмешкой. — Было бы глупо надеяться на обратное!

И брат отвечает в своей привычной манере:

— И все-таки я верю в чудеса. Иногда даже самым отчаянным скептикам приходится признать их наличие!

— Ох, черт, — вскидываюсь всем телом, — я и забыл, что ты и сам у нас что-то вроде ходячего чуда… Зацени каламбур! Неплох, не так ли?

Изображаю видимую веселость, а братец даже не реагирует. Наверное, жалеет несчастного слепца…

— Вижу, чувство юмора тебя не покинуло, — только и произносит он, — а значит, не все еще потеряно. Продолжай в том же духе!

У меня даже лицо перекашивается.

— Ненавижу твои проповеднические заморочки, Репейник, — цежу хриплым голосом. — Просто уйди и оставь меня в покое. И пусть никто больше не приходит — не желаю никого видеть.

— Даже Эмили? — интересуется брат.

— Тем более Эмили, — зло отзываюсь на его слова. — Пусть катится на все четыре стороны! Мне наплевать.

Яростная хлесткость этих слов кажется кощунственной по отношению к яркому весеннему солнцу и трелям щебечущих за окном птиц.

— Зря ты так, — братец тяжело вздыхает. — Она искренне переживает за тебя… Не отталкивай ее, не надо.

Рычу, стискивая одеяло побелевшими от натуги пальцами.

— Убирайся!!! Вы все убирайтесь. И эта чертова Катастрофа в первую очередь.

Брат отступает на шаг назад, сглатывает…

— Прости, — произносит он так, словно можно взять и перечеркнуть все, что я из-за него перенес. Только благодаря их с дружками стараниям я и познакомился с Катастрофой, всю жизнь мне испоганившей…

— Мне никто не нужен, — рычу сквозь стиснутые зубы. — И никогда не был нужен… Я сам по себе, всегда так было, так и останется. Убирайся и передай это тем, за дверью. — И заключаю: — Юлиану Рупперту плевать на все человечество. Особенно на некоторых особенно злостных его представителей… И на тебя в том числе. Убирайся!

Алекс уходит, и я снова остаюсь один.

Один… сам себе хозяин и господин. Всегда так было… и впредь будет!

Никто мне не нужен. Никто…

Катастрофа еще несколько раз пытается прорваться в мою палату, но я ей не позволяю. Мне не нужна она… и ей не нужен слепой калека.

Всю эту неделю я тем себя и успокаиваю, что нашептываю это, подобно мантре…

Становится легче… Почти выходит дышать полной грудью. В остальном же… да ничего хорошего в остальном.

Приходится жить в полной темноте: поначалу позволять чужой, незнакомой мне женщине

— черт знает, как она выглядит! — кормить себя с ложечки, словно младенца, а потом учиться делать это самому. И кто бы мог подумать, что это так сложно: попасть ложкой в собственный рот, не видя этой самой ложки глазами! Потом какой-то парень-санитар ведет меня в туалет, и от ощущения беспомощности мне хочется приложиться больной головой о ближайшую стену, по которой веду рукой ради ориентира.

И это теперь моя жизнь?!

Не лучше ли сразу свести с ней всякие счеты…

На этой земле меня ничего не держит.

Никто и ничего…

Даже Эмили больше не появляется. Послушная… От мысли о ней снова пульсирует в голове. Интересно, отстанет ли теперь от нее Карл или она уже вернулась к родителям, и все наши усилия были напрасны?

Я себе в том не признаюсь, но от мысли, что она уехала, становится как-то уж совсем невыносимо тяжко… Вернуться домой, зная, что ни зрения, ни… Эмили у меня больше нет

— наверное, это и есть настоящий ад.

Должно быть, именно так и чувствовал себя Алекс, потеряв ноги… И тут же возражаю самому себе: у Алекса не было Эмили, а у меня… Так и у меня теперь ее тоже нет.

Именно это ощущается с особенной силой…

Наверное, все-таки я что-то к ней чувствую… чувствовал. Пока не потерял. Пока не оттолкнул… А что, зачем ей слепой парень, не способный даже в с туалет себя отвести самостоятельно?

— Мне помочь вам одеться? — спрашивает вошедшая в палату медсестра, и я слышу смущение в ее голосе.

Молоденькая… Она разве не видит, что я слеп, как крот? Какое тут, к черту, смущение. Я даже не знаю, как выгляжу: покрылся щетиной, словно дикое животное, всклокочен, зол, отвечаю неизменным рыком.

— Помоги.

Девчонка начинает стягивать с меня больничную одежду, и я ощущаю свой запах.

— А в душ отведешь? — юмор у меня нынче мрачный, и моя помощница принимает его за чистую монету.

Сначала замирает на долю секунды, а потом пищит пронзительным голоском:

— Тогда я позову кого-нибудь из санитаров.

Я усмехаюсь:

— Не надо. Я пошутил! — Еще не хватало только принимать душ с мужиком.

Девчонка юмора не оценивает — понимаю: просто странно позволять женщине раздевать себя, не испытывая при этом… ничего. Ничего ровным счетом…

Неужели вместе со слепотой меня одолела и импотенция?

Правильно говорят: беда не приходит одна.

Катастрофа — слепота — импотенция.

Что дальше?

26 глава. Эмили

Случившееся с Юлианом повергает нас всех в настоящий шок: который день ходим, словно в воду опущенные.

Я так и вовсе не понимаю, на каком свете нахожусь: все это случилось из — за меня.

Пусть Адриан с Шарлоттой меня и не винят — хотя мне и пришлось рассказать им всю историю целиком — я сама себе судья и обвинитель: не стоило ехать в Эллинген, не стоило знакомить Карла с Юлианом, не стоило позволять этим обоим встретиться в кафе и уж тем более не стоило позволять им набрасываться друг на друга.

И так по кругу из часа в час…

Не стоило соглашаться на предложение турбобабуль. Это если уж идти по часовой от самого начала… Но тогда не было бы и Юлиана в моей жизни, а я не уверена, что готова отказаться и от него тоже.

Я вообще не готова от него отказываться!

Даже от слепого.

Хотя он, идиот, именно этого и хочет — только я не позволю.

Никогда.

Мне нужно искупить вину… Сделать все, что в моих силах.

Эта слепота ведь не навсегда…

А если навсегда? Что тогда?

Тогда мне придется искупать вину всю оставшуюся жизнь.

Вчера приехала бабушка Юлиана с дедом Шарлотты (я не знала об этом и удивилась) — очень симпатичная пожилая пара, на которых мне захотелось быть чуточку похожей. Лет эдак через пятьдесят…

— Значит, ты у нас Эмили, — сказала старушка при нашем знакомстве. — Или, как там тебя кличет мой внучек, Катастрофа. — И пожимает плечами: — Исходя из всего произошедшего, может быть, не так уж он был и неправ… — Потом похлопывает меня по сникшему плечу и добавляет: — Не думай, я это не со зла. Как говорится, все что ни делается — к лучшему. Я свято верю в эту простую истину… — И спрашивает: — Ты ведь не собираешься сбежать, никому ничего не сказав?

— И в мыслях не было.

— Вот и правильно, — Глория окидывает меня взглядом, а потом подхватывает правую руку. — Кольцо? — спрашивает она. — Обручальное?

Помолвочное?

— От кого?

С заминкой, но приходится признаться:

— От Юлиана. — Правда, я все-таки добавляю: — Оно не настоящее. Просто небольшая инсценировка для бывшего мужа.

Однако Глория глядит мне прямо в глаза и говорит:

— Бриллианты в кольце точно настоящие. Чувства, уверена, тоже… — Мне хочется возразить, мол, Юлиан не из тех, кто делает предложение руки и сердца, но Глория продолжает: — Уж поверь мне, я хорошо изучила своего внука: так просто он подарки не делает, особенно такие дорогие. Держись этого и не отступай!

От ее слов делается теплее на сердце… Полностью оледеневшее, оно спотыкается на миг, а потом впервые за последние дни бьется в нормальном ритме.

— Так я и сделаю. Спасибо!

— Я в тебя верю, — улыбается собеседница, сжимая мою ладонь.

Шарлотта тоже приходит в мою комнату на второй день после случившегося с Юлианом и говорит:

— Даже не думай уезжать — Юлиан сам не понимает, что говорит. Это все шок, и со временем он одумается.

Я тоже на это надеялась… и сейчас надеюсь, хотя ежедневные визиты в больницу так и не принести положительного результата. Юлиан не хотел меня видеть… Начинал неистовствовать при одном упоминании моего имени. Все, что мне оставалась, это сидеть в коридоре и надеяться на чудо… Они все-таки бывают, эти чудеса, я знаю.

Адриан привозит Юлиана домой сразу после обеда, и мы собираемся в холле, чтобы поздравить его с возвращением. Напрасная трата времени… Он не произносит ни единого доброго слова, только велит подвести себя к лестнице, мол, дальше он справится сам, и идет вверх с высоко поднятой головой.

Мы молча переглядываемся: никто особо не шокирован — Юлиан и слепым остается верен самому себе.

— Я прослежу, чтобы ничего не случилось, — произношу, направляясь следом за ним и настигаю парня уже у двери.

— Следишь за мной? — спрашивает он недовольным тоном. Теперь он со всеми только так и общается…

— Просто хотела помочь.

— Помогла уже, спасибо, — так и сечет насмешкой. — Сам справлюсь. Благодарю.

Входит в комнату и захлопывает дверь. Я остаюсь за порогом, припадая к двери щекой и вслушиваясь в царящую за ней тишину…

Что делает этот упрямец? Один… в окружающей его темноте…

Не скажу точно, как долго я так стою, только вскоре включается вода в душе, и тогда уж я не выдерживаю: поворачиваю ручку — не заперто. Вхожу и иду в ванную комнату… Стараюсь особо не топать, едва ли скольжу над поверхностью пола, однако Юлиан слышит и это. Верно говорят, что одно чувство заменяется другим…

— Чего тебе снова? — спрашивает он.

И я удивляюсь:

— Откуда ты знаешь, что это именно я?

— Просто, кроме тебя, меня больше некому донимать, — ворчит он в своей привычной манере. А потом все-таки добавляет: — А еще ты пользуешься одними и теми же духами. Итак, чего тебе надо?

— Помочь, как я и сказала.

— Мыть меня станешь? — кривит он губы в насмешке.

— Если ты хочешь.

Я почти замираю в ожидании его ответа, однако Юлиан припечатывает:

— Как-нибудь обойдусь.

— Не обойдешься, — приходится возразить мне. — По крайней мере, первое время. Если не хочешь моей помощи, тогда Адриан наймет кого-то другого. Ты этого хочешь?

— Хочу. Пусть нанимает. Все лучше, чем твое присутствие…

— Не будь дураком! — не выдерживаю я. — Я хочу быть рядом… хочу тебе помогать.

Почему ты меня отталкиваешь? Казнишь из-за всей ситуации с Карлом? Так я и сама себя казню ежечасно. — И почти с криком: — Думаешь, тебе одному плохо?

Потом подхожу и кладу ладонь Юлиана на ближайшую бутылочку с шампунью.

— Это шампунь, — объясняю ему другим, более уравновешенным голосом. — У нее круглая крышечка… Я подумала, так тебе будет лучше разобраться. — Перекладываю его ладонь на другую бутылочку: — Это гель для душа. У него крышечка овальная… Чувствуешь разницу?

Юлиан молчит, словно воды в рот набрал, но по крайне мере не гонит, как обычно.

— Губка вот здесь, справа.

— Мне нужно побриться. — Эти простые слова, первые нормальные слова после случившегося, даже дезориентируют меня. Не ожидала, что он так быстро смягчится… Если это вообще то, что я думаю.

— Я бы могла… тебя побрить.

— Ты даже ноги не можешь побрить без порезов, — насмешничает он. — Добить меня хочешь?

— Ты пока не умираешь.

— А кажется иначе.

— Не преувеличивай.

После этого притаскиваю из комнаты стул и устанавливаю его перед зеркалом. Как будто бы Юлиан может себя видеть… И приступаю к делу: размазываю по Юлианову лицу пенку для бритья и начинаю сбривать порядком отросшую щетину.

— Ты похож на Николауса, очень хмурого, злого Николауса, — пеняю ему в надежде развеселить. Вот только он никак не реагирует: сидит, не шелохнувшись, словно обратился в камень, кажется дышит и то через раз.

Хочется поцеловать его в губы, снять это жуткое проклятие, обратившее его сердце в камень, а глаза — в незрячую пустоту. Ах, будь это сказкой, я так бы и поступила!

— Готово.

Юлиан проводит ладонью по лицу:

— И ни одного пореза, — констатирует он вроде как с насмешкой. — Чудеса, да и только.

— Вот, — отзываюсь на это. — А ты говорил, чудес не бывает.

Он хмуро молчит, демонстрируя видимое презрение: вроде как на такой бред и отвечать нет смысла.

Сноб. Самый настоящий сноб!

Демонстрация снобизма сопровождается раздеванием — хочет сказать, ему наплевать на мое присутствие — и погружением в воду…

— Так мне потереть тебе спинку?

— Подашь полотенце, когда я закончу.

Ну что ж, сама напросилась: хотела помогать, вот и помогай. Похоже, у Юлиана новая тактика по выведения меня из себя… Ничего, я из терпеливых. Еще посмотрим, кто кого…

Сижу на стуле битый час кряду, пока этот засранец подливает и подливает горячей воды в ванну… Кто вообще способен лежать в таком кипятке?

Уже собираюсь было пойти проверить Ангелику, когда Юлиан-таки начинает тереть себя мочалкой. С таким остервенением, словно собирается содрать себе кожу… На это даже смотреть страшно.

— С тобой все в порядке? — робко интересуюсь я, и получаю заслуженное:

— А ты как думаешь? — Он даже оборачивается в мою сторону. — Я слеп, словно новорожденный котенок, и, черт возьми, даже не знаю, изменится ли это когда-нибудь.

— Нужно верить в лучшее.

— Только не надо вот этого, ладно? — Он замолкает, крепко сцепив зубы и тыча в меня указательным пальцем. — Лучше подай полотенце. — Я подаю. — А теперь уходи, — велит мне командирским голосом. — Считай, твоя миссия окончена.

Только она не окончена, и мы оба это знаем. Просто кто-то не собирается давать мне ни единого шанса, ни мне, ни кому-либо другому…

Две последующие недели Юлиана на осмотр в больницу возит Глория — только не я. Не потому, что я не хочу этого — хочу, просто стоило только мне заикнуться о возможном извозе, как этот упрямец, буквально брызжа слюной, начал кричать, что никуда со мной не поедет.

— Только не Катастрофа, — буквально взвился он на дыбы. — Только не она. С ней я скорее всего попаду в аварию и останусь и вовсе без рук, ног и других важных органов в придачу.

— И с особым сарказмом: — Нет уж, увольте меня от подобного «счастья»!

Этим же утром он и вовсе отказывается от чьей-либо помощи… Велит бабушке оставаться дома.

Мы с Глорией в недоумении переглядываемся, и я спрашиваю:

— С кем же тогда ты готов ехать?

Так и хочется треснуть упрямца по его неугомонной макушке…

— Ни с одним из вас, — отвечает бесстрастным голосом. — Обойдусь без сопровождающих. — И как бы с насмешкой над самим собой: — Если уж мне суждено быть слепым до конца моих дней, так стоит привыкать обходиться своими силами.

Мы снова молча переглядываемся. Хорошо, что Юлиан этого не видит.

— Это как же? — озвучивает всеобщее недоумение Шарлотта. — Ты ведь ничего не видишь. Не глупи: пусть хотя бы Эмили тебя отвезет.

— Я сказал, нет, — припечатывает тот. — Поеду сам. На автобусе.

И он, действительно, это делает: выходит за дверь и направляется в сторону автобусной остановки.

Не знаю, каким образом он все это спланировал (должно быть, заранее высчитал количество шагов до ближайшей остановки, каким-то образом узнал нужное расписание), только двигается он довольно споро. Его палка стучит по асфальту: стук, стук, стук. Подобно моему собственному сердцу. Ведь видеть Юлиана таким вот беспомощным — это все равно, что медленно умирать. Умирать с одной мыслью в голове.

Только бы эта слепота была временной… Только бы он снова стал видеть.

Верить в обратное было бы кощунством.

27 глава. Юлиан

Этот странный день начинается с руки Катастрофы на моем бедре: она каждую ночь пробирается в мою комнату, и спит в моей же постели. Я мог бы воспротивиться, запереться на ключ и бла-бла-бла-бла-что еще, однако не делаю этого… Вроде как мне нет дела до ее сексуальной попки подле меня, я как бы и не замечаю ее присутствия — попросту не вижу, хотя мне, что уж тут скрывать, не нужны глаза, чтобы помнить все изгибы и родинки на ее теле.

Я знаю, что, если пройтись пальцами от подмышки и ниже, ровно в двух пальцах от тазовой кости будет самая любимая из моих родинок — каплевидная. Слегка выпуклая наощупь… Я люблю нащупать ее пальцами во время неспешных объятий или поцелуя… Другая, идеально ровная, похожая на мазок расплавленного шоколада, располагается сразу под левой грудью — ее, стягивая с Катастрофы одежду, я целую в первую очередь. Целовал… целовал в первую очередь… А теперь только вспоминаю, лежа в кровати и всеми силами пытаясь совладать с собственными желаниями.

Сегодня эта борьба выходит особенно отчаянной, и я почти проигрываю, когда пальцы непроизвольно касаются женского тела и скользят по разгоряченной коже все выше, от щиколотки — к бедру, и я всеми фибрами своего существа впитываю мягкость и податливость ее кожи под подушечками своих пальцев. Но в какой — то момент глубина дыхании Катастрофы изменяется, и я понимаю, что она проснулась.

Отдергиваю руку и притворяюсь спящим… Она же склоняется к моему уху и шепчет:

— Я знаю, что ты сейчас делал, негодный мальчишка… пытался залезть в мои трусики… которых все равно на мне нет. Вот.

Вскакивает с постели и выходит за дверь. Голой? Нет, не может же она и в самом деле ходить по дому голой?

Тут же Адриан, Алекс… Йоханн, в конце концов.

Несносная Катастрофа!

В царящей вокруг меня темноте я отчетливо вижу ее улыбку, теплую, подобно июльскому солнцу, слегка смущенную, адресованную только мне. Такую, от которой что — то екает в груди.

Спускаю ноги с постели и направляюсь в ванную, шаркая ногами, подобно заправскому зомби. Зубную пасту выдавливаю прямо на язык: так легче разобраться с необходимым количеством — и в который раз поражаюсь тому, насколько непривычно сложными могут оказаться привычные по сути вещи.

И вдруг в голове вспыхивает: какое сегодня число?

Что-то скребется на задворках сознания, что-то важное — никак не пойму, что именно.

Знаю только, что сегодня очередной визит к доктору Кляйну, и я все жду заветного: «Вы совершенно здоровы», а потом — щелк пальцами! — и я снова вижу, как прежде.

Будет ли такое однажды?

Только вера в нечто подобное и заставляет меня двигаться вперед.

Переставлять ноги, подносить ложку ко рту, ложиться и вставать с этой постели… Я не могу и не хочу мириться с собственной беспомощностью!

Именно потому я и настоял на самостоятельных поездках: они дарят мне ощущение утерянных самодостаточности (меня злит, что я не могу выбросить Эмили из головы) и самостоятельности (собственная слепота злит еще больше). И хотя бы в эту получасовую поездку я представляю себя прежним… Глупое фанфаронство, если подумать!

Итак, до остановки только четыреста пять шагов, которые я проделываю ровно за три с лишним минуты — сажусь на скамейку и поджидаю автобус до клиники. Всего лишь пять остановок, и я на месте…

— Доброе утро, молодой человек! — Водитель неизменно здоровается, наблюдая, как я вхожу и занимаю место в первом ряду. Тут никогда никого нет… Только я и он. — Как вам сегодняшняя погода?

— Тепло, — отзываюсь в своей привычной манере. — В остальном же — полнейший мрак. Все как всегда… Ничего нового.

— Это вы зря, — отзывается на мою всегдашнюю мрачность жизнерадостный мужской голос. Сегодня прекрасная погода, и день, полагаю, будет не менее прекрасным. — Такое чувство, словно он не видит моей слепоты… Я говорю «мрак», а он в ответ — «прекрасная погода».

Качаю головой:

— Это только в вашем мире, приятель, — возражаю не без сожаления. — В моем неизменно свинцовые тучи и идет дождь…

После этого мы трогаемся с места и едем в полнейшей тишине, и только уже перед выходом он вдруг снова заговаривает:

— Знаете, она ведь вас очень любит. Каждый день провожает до остановки, входит через задние двери да так и идет хвостиком, пока вы идете в сторону клиники…

Что за бред он несет…

— О ком вы говорите?

— Так о вашей супруге, должно быть. Девушке с каштановыми волосами… — Голос его делается чуточку неуверенным: — Просто у нее колечко на пальце, вот я и подумал…

— Она и сейчас здесь? — обрываю его вопросом.

— Только что вышла и ждет вас на улице.

Сомневаться не приходится: Эмили. Конечно же, это она! Ходит за мной следом, как за ребенком. Черт бы ее побрал…

И снова какой-то проблеск узнавания/осознания — чего-то эдакого, связанного именно с этим днем. Это почти так же мучительно, как пытаться вспомнить мельком замеченное в толпе лицо неизвестно откуда знакомого человека…

— Спасибо, приятель. Еще увидимся!

Выхожу, стараясь вести себя как можно более уверенно, хотя, если по существу, чертова палка не особо помогает поднять самооценку. Но я все-таки расправляю плечи, насвистываю что-то сквозь стиснутые зубы… Делаю вид, что знать не знаю о своей неизменной преследовательнице.

Так мы и приходим в клинику…

Не знаю, где Эмили имеет обыкновение поджидать меня после приема у доктора Кляйна, только, уверен, она меня не упустит. А мне чертовски хотелось бы убежать… Устроить ей небольшую взбучку. Наказание за слежку…

За все.

— Как вы себя сегодня чувствуете? — голос доктора Кляйна, по обыкновению, приторный, словно рахат-лукум, заставляет меня отвлечься от мыслей об Эмили.

— Гадко, как и обычно, — отзываюсь привычными словами. — Быть слепым — небольшое удовольствие.

— Вы слишком пессимистичны, молодой человек.

— А вы так и пышите неоправданным оптимизмом. Притушите лампочку — я все равно не вижу света!

Он с секунду молчит — наверное, смотрит на меня осуждающим взглядом. Плевать! Это его проблемы — не мои.

— Сегодня не видите, а завтра? — наконец произносит он.

Но я не хочу думать о «завтра»… Жить надо настоящим, разве не так?

— А завтра еще не наступило.

У меня снова берут анализы крови, пропускают мое тело через аппарат МРТ, в котором я ощущаю себя заживо захороненным, светят в глаза, задают множество раздражающих вопросов — я сам хочу знать только одно:

— Док, есть для меня что-то новенькое?

— Например?

— Например, дата моего просветления, выбитая на задней стенке черепной коробки, — не могу удержаться я. — Что, совсем ничего?

— Ничего — это хорошо, — отвечает мужчина. — Ваша гематома полностью рассосалась, и это по-своему отличная новость. Теперь остается только ждать…

— Сколько?

Он признается (впервые встречаю такого правдивого докторишку):

— Этого я не знаю. Все зависит от многих факторов…

Тут уж я не выдерживаю и грубо выругиваюсь. Просто, чтобы он знал: не надо вешать мне лапшу на уши. Я не кретин какой-нибудь!

— Прощайте.

Выскакиваю из кабинета злой и расстроенный, даже забываю о Катастрофе, поджидающей меня где-то рядом, — вспоминаю уже на полпути к остановке.

— Катастрофа! — кричу в темноту, не особо заботясь о производимом своим ором впечатлении. Вокруг меня темнота: мне наплевать на окружающих… — Катастрофа.

— Молодой человек, — сморщенная старостью пергаментная рука касается моего запястья, — о какой катастрофе вы говорите? Могу я вам чем-то помочь?

— Вам это не под силу, — качаю головой и снова зову. — Катастрофа!

Со стороны, верно, выгляжу полным придурком, свихнувшимся придурком, если быть точным.

А знакомый голос вдруг произносит:

— Откуда ты узнал, что я здесь? — И сам же и отвечает: — Ну да, водитель автобуса проболтался, понимаю. — И как бы констатируя: — Он так пристально наблюдал за мной, что должен был рано или поздно это сделать…

А я восклицаю:

— Что ты здесь делаешь? — не восклицаю даже — рычу в голос. — Какого черта ты таскаешься за мной, словно за маленьким? Разве тебе мало Ангелики, чтобы строить из себя заботливую мамочку?! Так нет же, ты еще решила и за мной присматривать. Мне этого не надо!

— Надо, — возражает нисколько не смущенный моим отпором голос. — И ты сам это знаешь. У тебя было сотрясение: думаешь, мы отпустили бы тебя из дома одного? Никогда. Ты с ума сошел, если так полагаешь…

И я, вскинув зажатую в руке трость, произношу:

— Я полагаю, что тебе пора бы уже убраться из нашего дома, Катастрофа. Катить в свой заштатный городишко к этому придурку Карлу… — И тычу палкой в ее, как мне кажется, направлении: — Хватит путаться под ногами и портить мне жизнь. Убирайся!

В этот момент она и хватается за другой конец трости.

— Да у тебя от удара совсем крыша поехала, — шипит она не менее злым голосом. — Думаешь, можешь прогнать меня, как собачонку, и все. — А потом тянет мою трость на себя: — Никуда я не уеду! Так и знай.

— Уедешь. — Тяну трость на себя.

— Не уеду, — вторит Катастрофа, перетягивая ее в свою сторону.

Просто перетягивание каната какое-то… Что она себе вообще позволяет, эта двенадцатибалльная катастрофа всей моей жизни?! Собираю все силы для решительного рывка — пора ей показать, кто здесь главный! — дергаю трость на себя и… понимаю, что переусердствовал, когда лечу спиной назад, взмахивая в окружающей меня темноте руками.

Последнее, о чем успеваю подумать… да ни о чем не успеваю, если честно.

Только вдруг оказываюсь посреди зеленого поля, с парящими вокруг меня бабочками. А чей-то голос зовет: «Юлиан, Юлиан.», и возвращаться мне вовсе не хочется. Даже несмотря на ненавистных порхающих червяков. Голос все приближается и приближается, и я понимаю, что лежу на асфальте, только когда открываю глаза… и вижу перепуганное личико Эмили над собой.

— Юлиан, — она утирает слезы, шмыгая покрасневшим носом. — Ты живой?

— Кажется, да.

А сторонний голос справа произносит:

— Я позвал доктора, молодой человек. Лежите, не вставайте. Они сейчас будут.

Пока и не собирался… Протягиваю руку и заправляю растрепанную прядь волос Эмили за ухо.

— У тебя синяки под глазами.

— Что?!

Она даже плакать перестает от удивления: замирает с открытым ртом, судорожно вдыхает…

— Ты видишь? — выдыхает то ли вопросом, то ли утверждением. Я не совсем понимаю… Только улыбаюсь, впервые от души улыбаюсь. Настоящей счастливой улыбкой!

— У меня просветление, — отзываюсь на ее непонятно что, и Эмили, стиснув маленький кулачок, прикладывает его к моему лбу.

— Надеюсь, оно затронуло и твой мозг тоже, маленький Будда? — спрашивает с надеждой. Все еще не до конца осознав произошедшее чудо… Я и сам в полном раздрае. Наверное, это шок. Счастливый, головокружительный шок!

Я снова вижу!

Снова вижу. я.

Это все-таки произошло.

Захлебываюсь от захолонувшего сердце прежде мной неизведанного восторга и вдруг ощущаю ободок золотого колечка, пребольно упирающегося в кожу: Катастрофа все еще стискивает мою голову руками.

— Какое сегодня число? — гляжу ей в глаза, принимая вертикальное положение.

— Одиннадцатое июля.

Эмили глядит на меня с опаской, вроде как переживая за мое душевное благополучие.

— Одиннадцатое июля, — повторяю на автомате.

Так вот что не давало мне покоя весь этот день! Теперь я наконец-то вспоминаю.

— Пойдем.

Вскакиваю на ноги и хватаю Эмили за руку.

— Куда ты собрался? — возмущается она. — Тебе нужен доктор, нам нельзя уходить.

Решаюсь для верности провести небольшой эксперимент и верчу головой во все стороны: не болит. Почти не болит… Только перед глазами рябит от обилия красок, яркого солнца, количества наблюдающих за нами людей.

— Который час? — снова спрашиваю я.

— Начало второго, — отвечает Эмили, и я хватаю ее за руку. — Что происходит? — восклицает она. — Куда ты меня тащишь?

А я тащу, еще как тащу. Подальше от любопытных зевак и двух санитаров, бегущих от больницы по мою душу…

— Мы опаздываем, — кричу на ходу, не выпуская руки своей Катастрофы. — Ох как опаздываем.

— Куда? Ты можешь мне это объяснить?

— В ЗАГС, — улыбаюсь в ответ. — Сегодня день нашей регистрации.

Вот тут Эмили буквально врастает в землю, и нам приходится остановиться.

— Какая регистрация? — спрашивает она. — Ты сказал, бумага была липовая.

— Липовая… если вовремя позвонить. Что я, конечно же, не сделал, — пожимаю плечами, — забыл за всеми этими треволнениями, — вскидываю брови, — сама знаешь, какими.

— Но…

И я дергаю ее на себя.

— Хочешь заплатить штраф за неявку? — Она отрицательно качает головой. — Вот и я не хочу. Обхватываю ее голову руками и впервые за месяц касаюсь ее губ поцелуем, таким, как мечтал: нежным, грубым… Разнообразным по страсти и накалу. На поцелуй время не жалко… Он как анестезия — для нас обоих. Даже шум в голове унимается… Как будто бы что-то встает на свои места, и это ощущается правильным, как никогда.

— Готова?

— Кажется, да, — отвечает Эмили каким-то глухим, обалдевшим голосом.

И тогда я командую:

— Побежали, девушка-катастрофа.

И бегу вперед, стискивая ее ладонь в своей руке.

Эпилог

— Ты можешь хотя бы секунду постоять спокойно?! — возмущается Шарлотта, пытаясь затянуть шнуровку на свадебном платье Эмили. — Даже мое безграничное терпение подходит к концу, уверяю тебя.

— Прости. Я вся как на иголках! — откликается девушка, пытаясь взять себя в руки. — Если честно, я вообще не понимаю, зачем мы затеяли всю эту канитель с венчанием: официально мы все равно муж и жена. Вот, погляди! — она демонстрирует Шарлотте колечко на безымянном пальце правой руки.

Та тяжело вздыхает, всем видом изображая мнимую усталость от не единожды поднятой темы.

— Ты столько раз мне его показывала, — произносит она при этом, — что подчас мне кажется, я знаю его лучшего своего собственного.

И Эмили вскидывается:

— Так ты же сама меня об этом просила! Все не могла поверить, что Юлиан сделал мне предложение.

— Хорошо-хорошо, — Шарлотта вскидывает руки в примирительном жесте, — давай не будем ссориться в такой знаменательный день. — Потом пожимает плечами: — Просто я никак не могу привыкнуть к самой мысли о том, что стану одной из подружек невесты на свадьбе самого Юлиана. Скажи мне кто о том прежде…

Но Эмили снова притоптывает на месте в такт своим мыслям и кажется не слышит слов подруги.

— Где Ангелика? — осведомляется она через секунду. И столько паники в ее голосе, что Шарлотте приходится успокаивающе похлопать ее по плечу…

— Она с твоей матерью. Ты спрашивала о том же пять минут назад!

— Ты права.

Прическа, мастерски уложенная дорогим мастером, нещадно чешется — наверное, у нее аллергия на лак для волос — а длинное кремовое платье с ажурным шлейфом едва дает продохнуть, настолько сильно затянута шнуровка. Хочется просто сбежать… Сбросить все эти непривычные для нее вещи, подхватить Юлиана, Ангелику и сбежать куда подальше.

— Эй, что ты там делаешь, безобразник?

Глядящая в окно Эмили перегибается через подоконник и грозит кулаком в сторону парковки. Шарлотта подхватывает ее за юбку:

— В чем дело? Ты сейчас вывалишься в окно.

— Да ты только посмотри, — не унимается девушка. — Какой-то прохвост крутится рядом с моей машиной! Он точно замышляет недоброе. — И кричит еще громче: — Я сейчас полицию вызову.

Однако тощий парнишка и не думает таиться, продолжая ходить кругами вокруг автомобиля.

— Нет, это уму непостижимо.

Эмили подхватывает шлейф своего безразмерного платья и выскакивает из комнаты.

— Куда ты? — несется ей вслед окрик матери.

— Что происходит, дорогая? — вопрошает Хайди Риттерсбах.

Но она никак на это не реагирует: с грацией истинной амазонки сбегает по лестничным ступенькам, оббегает чужую детскую коляску и брошенный велосипед и почти готова выскочить во двор, когда ее с силой дергает назад… Это еще что такое? Никак зацепилась платьем за невидимое глазу препятствие.

Рывок, еще рывок… Звук рвущейся материи сообщает Эмили, что она снова свободна, и девушка бежит в сторону парковки с подхваченной на бегу палкой в руках.

— Чего тебе надо от моего автомобиля? — кричит она, размахивая ей на бегу. — Убирайся, пока кости все целы.

Тощий парнишка, перемазанный в какой-то краске, при виде нее выпучивает глаза, подхватывает с земли видавший виды рюкзак и, перемахнув через изгородь, исчезает в неизвестном направлении.

— Эмили! — Шарлотта догоняет ее уже на парковке, когда девушка молча глядит на мазки разноцветной краски на бампере своего «Фиата».

«Я тебя л…» гласит неоконченная надпись в стиле граффити.

— Это то, о чем я думаю? — спрашивает Шарлотта и, повернув голову, замечает слезы у Эмили на глазах. — Эй, ты чего? — удивляется она. — Немедленно прекрати — макияж испортишь.

Но Эмили не может успокоиться:

— Я такая дура, — ревет она в три ручья, — Юлиан в кой-то веке сподобился мне в любви признаться, а я не позволила: набросилась на парня с палкой, как на преступника… еще и платье порвала… свадебное.

И Эмили демонстрирует подруге выдранный клок белой материи.

Шарлотта обхватывает подругу за плечи и привлекает к себе.

— Ну-ну, перестань, ты не виновата, — увещевает она ее. — Если уж на то пошло, это все Юлиан виноват, и никто другой. Мог бы и по-человечески в любви признаться, а не подсылать сторонних парней с баллончиками с краской. Да еще когда — в день свадьбы! Хочешь я позвоню и все ему выскажу?

— Нет, — Эмили хватает ее за руку. — Тогда он мне вообще никогда в любви не признается. Так и будет ходить вокруг да около…

— Но ведь он любит, — пытается утешить ее Шарлотта.

— Знаю, что любит. Лучше его самого знаю… — вскидывается Эмили. — Просто хочу услышать это своими ушами. Так, чтобы вслух «Я люблю тебя», а не только «У тебя сексуальная попка, Эмили» или «У меня на тебя стоит, Эмили»…

Эмили ловит улыбку Шарлотты, и сама вдруг начинает смеяться, каким-то истерическим, нервным смехом, перемежающимся слезами.

— Вот, самое то для расшатанных нервов, — произносит неожиданно оказавшаяся рядом Хайди Риттерсбах, материализуясь рядом, подобно чертику из табакерки. В руках у нее две креманки с ванильным пудингом, которые она и вручает девушкам в руки… — Ешьте, ешьте, — понукает она их. — Нечего смотреть на меня удивленными глазами! Можете Алекса спросить: это самое действенное средство в мире. Помогает при любых расстройствах! Особенно сердечного толка.

— А восстановить прореху в свадебном платье он помогает? — осведомляется Эмили, пихая в рот ложку предложенного лакомства. — Мне в таком в церкви появляться никак нельзя. Юлиан меня убьет!

Трио турбобабуль задумчиво созерцает нежданно свалившуюся на голову проблему, и только Мария робко предлагает.

— Я могу, конечно, попытаться залатать прореху, но, боюсь, она будет все равно заметна.

— А что, если найти другое платье, — пожимает плечами Хайди Риттерсбах. — У твоего муженька, — глядит она на Шарлотту, — как никак целая сеть магазинов. Должно же там найтись хоть одно свадебное…

У Эмили снова слезы на глазах выступают: она это-то платье целую вечность выбирала, а тут — новое, за час до венчания. Катастрофа какая-то!

Лупит в сердцах по недописанной надписи и, вымарав руки в непросохшей краске, глядит на них в задумчивой сосредоточенности.

— Я знаю, в чем пойду на эту свадьбу, — произносит она в твердой уверенности. Расправляет плечи и направляется в сторону дома, подкрепляясь новой порцией ванильного пудинга.

— Я же говорила, это лучшее средство для решения проблем, — констатирует неугомонная Хайди Риттерсбах, с улыбкой наблюдая за целеустремленной походкой девушки.

— Что там у вас произошло? — любопытствует фрау Веллер с Ангеликой на руках, встретившая их в дверях квартиры. — Вы убежали, словно ошпаренные. — Ив сторону дочери: — Милая, что ты делаешь?!

— Раздеваюсь, мам, — отвечает Эмили, высвобождаясь из удушающего корсета. — Это платье все равно испорчено.

— Как испорчено? А в чем же тогда ты собираешься выходить замуж?!

Эмили улыбается.

— Есть одна идея.

Она вытягивает из-под кровати свой старенький чемодан и откидывает крышку: там, под тоненькой стопкой старых футболок, она находит одну, испачканную синей краской, белую футболку и прижимает ее к груди.

— Вот в этом я и пойду к алтарю.

Фрау Веллер кулем падает на предусмотрительно оказавшийся сзади диванчик и хватается за сердце.

— Ты это не всерьез, надеюсь? — осведомляется она трагическим голосом, и очередная креманка с ванильным пудингом оказывается у нее в руках.

— Съешьте ложечку, — просит ее Кристина Хаубнер. — Вам сразу станет лучше.

Но фрау Веллер отталкивает ее руку.

— Не хочу я никакого пудинга, — вскакивает она на ноги, — я вообще не люблю ванильный пудинг.

Турбобабули молча переглядываются: тяжелый случай, как бы читается в их взглядах.

— И сливовую наливку любите? — выдает общую мысль Мария Ваккер.

И так кротко это спрашивает, что гнев фрау Веллер как-то разом схлопывается, затухает.

— Люблю, — признается она печальным, полным поражения голосом.

И собеседница кивает головой.

— У меня как раз есть одна в запасе. Хотите попробовать?

— Хочу.

Мария подхватывает разбушевавшуюся было мамашу под руку и увлекает ее в сторону кухни, а Эмили, между тем, продолжает воевать со своим гардеробом.

— Где-то здесь должна быть тюлевая юбка, — шепчет она себе под нос. — Я всегда носила их в паре: эту футболку и юбку. Ну где же она? Да вот же… наконец-то.

— С этой футболкой связано какое-то особенное событие? — с осторожностью интересуется Шарлотта. — Помнится, вы с Юлианом оба приехали перемазанными. Я тогда постеснялась спросить…

Эмили улыбается.

— В тот день Юлиан выбрал меня, — отвечает она подруге. — Думаю, будет правильно надеть ее именно сегодня.

— Ты уверена?

— На все сто.

Шарлотта больше не спорит, только запирается в туалете и нажимает кнопку быстрого вызова.

— Алекс, тут такое дело… — и рассказывает ему о произошедших событиях.

…А потом они едут в церковь, ту самую, в которой венчались Адриан с Шарлоттой, и Эмили неожиданно пугается своего поступка: что же она наделала, собралась венчаться в перемазанной краской футболке, гипюровой юбке и туфлях на низкой подошве. Ее охватывает настоящая паника — хочется накинуть на голову приколотую к волосам фату — единственную дань свадебной традиции — и спрятаться ото всех взглядов, готовых обрушиться на нее, подобно снежной лавине.

— Все будет хорошо, — произносит Шарлотта, почти выталкивая девушку из машины.

А та шепчет:

— Самки стрекоз притворяются мертвыми, чтобы не общаться с самцами.

— Тебе это уже не поможет, — улыбается подруга. — Хоть притворяйся мертвой, хоть нет… — И тянет ее вперед: — Идем, Юлиан, должно быть, заждался!

У входа Эмили ждет отец: он подхватывает дочь под руку и под торжественные звуки свадебного марша ведет ее к алтарю.

Эмили чувствует себя такой счастливой и смущенной одновременно, что даже не сразу понимает, что Юлиан… тоже одет в перемазанную синей краской футболку.

Свою перемазанную синей краской футболку!

— Откуда ты узнал? — только и успевает шепнуть она, прежде, чем священник начинает свою торжественную речь.

— У мальчиков свои секреты, — отзывается Юлиан, стискивая ее ладонь.

Три подружки невесты — турбобабули в полном составе! — улыбаются Эмили довольными улыбками. Нынче они заявили, что являются не сколько подружками невесты, сколько очаровательными Амурчиками, устроившими, если уж на то пошло, все это торжество… Девушка с ними не спорила: в этом была своя логика, а идти против логики было бы глупо.

В переднем ряду Эмили замечает Алекса с большой подарочной коробкой у ног… Сердце дергается: бабочки. Алекс вырастил для нее бабочек! Тех самых, о которых она была столько наслышана, но ни разу еще не видела…

— Если он подарит нам чертовых бабочек, — шепчет недовольный голос Юлиана в ее левое ухо, — мне придется сделать что-нибудь ужасное…

— Например, грохнуться в обморок посреди общего веселья? — осведомляется Эмили с приторной улыбкой.

Юлиан скрипит зубами:

— Я не падаю в обморок из-за бабочек, сколько тебе говорить. Я просто ненавижу эти огромные глазища и загребущие лапки… Фу, гадость какая-то!

Эмили спрашивает:

— Значит, мой комплект нижнего белья с маленькими ажурными бабочками тебе тоже не понравится?

— Ты купила нижнее белье с бабочками?!

Он невольно повышает голос, и пастор Райт откашливается в кулак.

— Жених, можете поцеловать невесту.

Они встают друг подле друга, и Юлиан склоняется к ее губам.

— Скажи, что любишь меня, — просит Эмили за секунду до соприкосновения губами. — Твой художник так и не успел дописать этого на бампере моего автомобиля.

— Какой еще мой художник? — вполне натурально удивляется Юлиан. — Ничего такого я не знаю.

Эмили тычет ему букетом в лицо.

— Обманщик, тот самый, что должен был написать: «Я люблю тебя до луны и обратно».

— У тебя крайне развито воображение, Катастрофа.

— То есть ты меня не любишь? — уточняет девушка, сводя бровки на переносице.

— Это значит… — Эмили замирает в предвкушении долгожданного признания, — что у тебя крайне соблазнительные ножки дорогая.

Юлиан притягивает ее к себе и крепко целует в обиженно сжатые губы.

Content

Бергер Евгения
Девушка-катастрофа или двенадцать баллов по шкале Рихтера

Что-то вроде пролога

1 глава. Юлиан

2 глава. Эмили

3 глава. Юлиан

4 глава. Эмили

5 глава. Юлиан

6 глава. Эмили

7 глава. Юлиан

8 глава. Эмили

9 глава. Юлиан

10 глава. Эмили

11 глава. Юлиан

12 глава. Эмили

13 глава. Юлиан

14 глава. Эмили

15 глава. Юлиан

16 глава. Эмили

17 глава. Юлиан

18 глава. Эмили

19 глава. Юлиан

20 глава. Эмили

21 глава. Юлиан

22 глава. Эмили

23 глава. Юлиан

24 глава. Эмили

25 глава. Юлиан

26 глава. Эмили

27 глава. Юлиан

Эпилог