Евгения Бергер

Грейте ладони звездами

Глава 1

«Ты ищешь смысла жизни, но единственный ее смысл в том, чтобы ты наконец сбылся…»

************************

«У каждого свои звезды, девочка», любил приговаривать мой отец, когда мы, бывало, лежали ночью на крыше нашего дома и в каком-то упоительном трансе смотрели в далекое звездное небо… Мой отец любил небо, небо и все с ним связанное: он мог часами, замерев у окуляра, рассматривать лунные кратеры в большой телескоп на чердаке или рассказывать мне бесконечные выкладки про медленное охлаждение солнца и про возможное оледенение Юпитера через какие-то там сотни световых лет.

Он жил небом…

Он грезил будущим, в котором каждый сможет туристом полететь на Венеру или Марс… Он знал каждое созвездие нашей галактики и с легкостью находил его на ночном небе, словно читал с открытого листа — я никогда так не умела, и эта его способность не переставала удивлять меня даже в зрелом возрасте. С определенной ясностью я различала только Большую и Малую медведиц, зато никогда не могла найти созвездие Близнецов или Большого пса…

«У каждого свои звезды, милая! Никогда не переставай смотреть на них…»

Когда я немного подросла — примерно лет в пять, я думаю — отец впервые прочитал мне сказку про Маленького принца — это была его любимая книга, что в детском возрасте представлялось мне просто смехотворным: большие папы не могут любить детские книжки… Но он любил, и это я уже намного позже поняла, что в этой «детской» книжице смысла, пожалуй, побольше, чем во многих взрослых историях. Папа и тогда уже знал об этом — а я нет.

Я знала только, что Маленький принц прилетел с неизведанной, далекой планеты, на которой живет его Роза и где закаты и рассветы случаются бесчисленное, немыслимое нам количество раз, и думала, что именно потому папа так и любит эту историю…

Мне казалось, что если я буду достаточно долго смотреть в звездное небо, то однажды оттуда явится Маленький принц, и мы отправимся с ним путешествовать по другим неизведанным мирам, поэтому, должно быть, папа и твердил мне постоянно о необходимости смотреть на звезды. Чтобы не пропустить его визит…

Мне тогда было восемь лет или десять, точно не помню, и звезды тогда, действительно, были другими: яркими, пульсирующими и перемигивающимися, от них у меня даже дух захватывало… Теперь звезды не те… да и в городе их почти не увидеть. Для этого надо жить подальше от слепящего света искусственного освещения, которое заменило нам сияние настоящих небесных светил.

«Никогда не переставай смотреть на звезды, милая! И, да, я знаю, что у каждого свои звезды, Джессика, однажды ты и сама это поймешь, но я хочу, чтобы твои горели ярче всего… чтобы они были как россыпь смеющихся бубенцов, от взгляда на которые тебе хотелось бы улыбаться».

Тогда я ничего не могла понять, это было слишком сложно для моего детского восприятия, но теперь-то я понимаю, что хотел сказать мне отец…

… И я продолжаю смотреть в звездное небо!

Помню, как ослепительно ярко светило солнце в тот судьбаносный день, когда вся моя жизнь должна была перемениться, а я даже не догадывалась об этом (и еще долго не буду догадываться, если говорит по существу), так вот это ослепительное солнце, если глянуть на него сквозь полуопущенные рестницы, рождало ослепительные радуги, которые так и плясали перед глазами, перетекая из одного яркого круга в другой.

У меня зайчики в глазах! — восклицает мой трехлетний ребенок, с которым мы продолжаем забавляться таким вот незамысловатым образом, неторопливо направлялясь к детской площадке.

У меня тоже, — отзываюсь я блаженно. — Только мои зайчики похожи на пестрые радуги…

Такое блаженное умиротворение может подарить только теплый солнечный день, вдруг преподнесенный природой после долгой и холодной зимы. А зима нынче выдалась лютой и продолжительной, так что блаженство мое является удвоенным, если не сказать больше…

Прекрасным и восхитительным.

А мои… — пытается было выдать что-нибудь столь же красочное мой мальчик, — а мои…

… на яркие хвосты тропических попугаев? — прихожу я ему на помощь.

И — бинго! — личико Элиаса радостно освещается:

Да, на попуганые хвосты! — выдает он своим детским фальцетом.

Мы еще малость забавляемся этим нехитрым образом, пока не достигаем цели своего маленького путешествия — детской площадки, которая в это раннее время дня обычно пуста, но не сегодня: в песочнице возится какой-то карапуз, забавно вытащив кончик языка от сосредоточенности, с которой он лопаткой засыпает песок в маленькое синее ведерко.

Смотри, сегодня у тебя может появиться новый друг! — говорю я Элиасу с улыбкой. — Будешь знакомиться?

Тот бубнит что-то в ответ, недоверчиво посматривая на чужака, а потом припускает к горке, занимающей первое место в списке его любимых игровых мест.

Я осмотриваюсь: на одной из двух лавочек, на которой я полагаю узреть заботливую мамочку с коляской и бутылочкой сока для ребенка, сидит высокий парнишка лет шестнадцати, сидит и читает книгу, не обращая никакого внимания на мир вокруг себя. Какое очарование!

Тихонько крадусь — чтобы не спугнуть это дивное видение! — до второй лавки и присаживаюсь, нет-нет да бросая на чтеца любопытные взгляды. Это как увидеть мамонта посреди мегаполиса… Разве не дивно?!

Мам, — подбегает ко мне Элиас, — я тоже хочу лопатку!

Ясно, мальчик в песочнице интригует моего сына так же сильно, как и мальчик читающий — меня.

Может, тебе стоит познакомиться с этим мальчиком и поиграть с ним вместе, — предлагаю я сыну, подводя его к песочнице, где продолжает играть маленький незнакомец.

Томми, — слышится голос за моей спиной, — почему бы вам не поиграть вместе! — И к нам подходит парнишка с книгой. — Дай этому мальчику…

Элиасу, — подсказываю я быстро.

… Дай Элиасу вторую лопатку и вы сможете построить настоящий замок!

Томми послушно протягивает моему сыну вторую лопатку — и вот они уже оба возятся в песочнице, словно всю жизнь друг с другом знакомы! Жаль, мы, взрослые, так не умеем… Мы с парнишкой лишь улыбаемся друг другу (он смущенно, я ободряюще), а потом после короткого «посмотрим, что получится у наших замкостроителей!» расходимся каждый к своей лавочке. Юноша снова погружается в книгу, а я принимаюсь считать воробьев на ветках вербы, так как свою книгу забыла дома. Обычно мы с Элиасом вместе развлекаем друг друга на детских площадках, а тут вдруг я осталась не у дел…

Что же за книгу он читает? Этот вопрос занимает меня все сильнее и сильнее — и тут парнишка вдруг говорит:

Это «Звездные воины», том четвертый. Читали?

Так, вот тебе и неприметные взгляды! Мальчишка заметил мой интерес к своей книге, а ведь я была уверена, что он даже не глядит в мою сторону…

Нет, не пришлось, — признаюсь честно.

Ну да, понимаю, — хмыкает он понимающе. — Вы ведь не мальчишка…

Нет, не мальчишка, — соглашаюсь я с ним. Кто бы стал утверждать обратное… — Зато я читала много других книг.

Любите читать? — мне кажется или в его голосе звучит неприкрытая нотка надежды.

Очень. Ты тоже?

От утвердительно кивает головой, и мы ненадолго замолкаем. Но лед сломан, и я через пару минут интересуюсь:

Томми твой брат?

Да, присматриваю за ним, пока мама приводит дом в порядок. — И поясняет: — Мы недавно переехали…

Значит, будем соседями, — улыбаюсь ему. — Элиас скоро пойдет в садик, но этим летом мы часто будем здесь появляться. Хорошо, если мальчики подружатся.

Да, было бы здорово, тем более, что мы пока никого здесь не знаем, — голос у парнишки низкий, ломающийся, как у птенца, готового вот-вот вылететь из гнезда.

Меня зовут Джессика, — протягиваю ему руку для знакомства.

Он смущенно отвечает на рукопожатие:

Пауль. Пауль Шрайбер, — кидает он отрывисто. — Мы из Мюнхена.

О, далеко же вас занесло! — отзываюсь я не без удивления. — Надеюсь, вы легко адаптируетесь на новом месте…

Не люблю большие города и многолюдство, — признается Пауль совсем тихо, и я проникаюсь к нему еще большей симпатией. В этом мы с ним похожи — я легко понимаю его чувства. — А вот маме придется несладко, — он улыбается. — Она всегда была очень общительная. Но ничего, — добавляет уже серьезнее, — все ко всему привыкают!

Мы беседуем еще какое-то время, а потом расходимся каждый в свою сторону, и я не могу не признать, что это было лучшее мое знакомство за последнее время. Правда, тогда я еще не знала, что вслед за первым последуют и еще два других, каждое из которых сулит мне все новые и новые треволнения…

Треволнение «номер один» ворвалось в мою жизнь ровно через четыре дня, когда я вся такая абсолютно безмятежная и ни к чему такому морально не готовая пришла с сыном все на ту же детскую площадку и присела все на ту же деревянную скамейку, мгновенно отметив для себя, что среди присутствующих здесь мамочек, нет ни одной мне знакомой.

И тут происходит это! Мимо меня вихрем проносится ребенок, на ходу размахивающий руками и выкрикивающий имя моего сына. Томми, узнаю я мгновенно и начинаю озираться в поисках его брата, который, как я полагаю, должен к нему, по обыкновению, прилагаться. Но как же я ошибалась: в этот раз к ребенку прилагается не его старший брат, а… нечто невероятное в вихре блондинистых локонов ниже плеч и тоненькой фигурки на высоченных каблучках! Это «приложение», еще издалека заприметившее меня, расплылось в самой счастливейшей из улыбок, заставив меня застыть с раскрытым ртом.

Если бы мой муж увидел меня сейчас, то здорово бы повеселился! Мало что в этом мире может настолько поразить меня, чтобы я раскрыла рот от удивления, но именно сейчас был один из тех редчайших случаев, и я была тут совершенно одна… Помогите!

Вы та самая Джессика! — восклицает невероятное видение, заключая меня в свои густо пахнущие чайной розой объятия. Вы должны понять: я никогда не обнимаюсь с незнакомыми людьми! Но этой женщине, похоже, нет абсолютно никакого дела до всех моих принципов, она как огромный вражеский таран, пробивающий двери осажденной крепости силой своего обаяния.

Продолжаю пребывать в неком моральном ступоре, но, по крайней мере, закрываю рот… и словно плыву на волнах дикой розы, запах которой обволакивает блондинистую незнакомку, как доспехами.

Я вас сразу узнала по описанию моего сына, — заглядывает она мне прямо в глаза, словно пытаясь прочитать в них мой откик на каждое свое слова. Но отклика пока нет, и незнакомка продолжает: — Пауль, Пауль Шрайбер, мой сын, вы познакомились с ним на этой площадке пару дней назад. Он сказал, что наши мальчики неплохо поладили между собой… сказал, что вы любите читать, прямо как он сам, хотя я, если честно, до сих пор не понимаю, в кого он такой у меня уродился… Я, знаете ли, вообще не люблю чтение, ни-ни, это не мое, скучно, зато я люблю готовить! Особенно печь. А вы любите печь? У меня превосходно выходят кексы и тортики…

Я окидываю внимательным взглядом тонкую фигурку своей визави: если она и любит печь, скептически думается мне, то сама явно своими печеностями не злоупотребляет — я даже втайне позавидовала ее формам, что уж душой кривить. Незнакомка на диво как хороша, кукла Барби в сравнении с ней — жалкая деревенщина: идеально уложенные пушистые локоны, пухлые розовые губки в сочетании с огромными черными ресницами (и дело даже не в том, что в природе таких вовсе не существует, главное, что она выглядит гламурной моделью с обложки журнала, которых вживую мало кому из нас, простым смертным, доводилось видеть), даже ее огромный смартфон с большими искусственными ушками, покрытыми стразами, зажатый в ее левой руке, выглядит естественным приложением к этой невероятной женщине.

И так как я продолжаю молчать, то эта невероятная модель с обложки журнала снова поясняет, поясняет так, словно я неразумный ребенок, нуждающийся в особом подходе:

Пауль, он сидел с книгой, а наши мальчики строили замок из песка…

Ее тон заставляет меня улыбнуться, и я говорю:

Да, я помню Пауля. Очень хороший мальчик!

Да, все мои мальчики чистое золото! — воскликцает женщина с материнской гордостью в голосе, и эта материнская чуткость так диссонирует с ее внешним видом, что я впервые задумываюсь о том, а много ли я вообще знаю о жизни, несмотря на кучу прочитанных книг. Во мне рождается любопытство… Эта женщина мне любопытна! — У меня их трое, представляете! — продолжает она между тем. — Еще вчера мне было шестнадцать, а сегодня — я мама троих детей! И они так быстро растут…

Мать троих мальчиков продолжает мне улыбаться, а потом хватает мою ладонь и добавляет:

Мы только что переехали в Нюрнберг и совсем никого тут не знаем, а потому это такое счастье познакомиться с вами, Джессика. Вы должны непременно прийти к нам на чай! Я испеку клубничный торт со взбитыми сливками… или шоколадный с орехами пекан… Который из них вы предпочитаете больше всего? — я не успеваю еще даже опомниться, а она уже снова продолжает: — Нет, ничего не говорите. Лучше я испеку оба, чтобы вам не пришлось выбирать. Как вы на это смотрите?

Отрицательно! Вот что хочется воскликнуть мне, схватив Элиаса под мышку и убежав домой самой короткой дорогой. Но я вежливо молчу ровно две секунды, решая как бы так потактичнее отказаться как от самого этого чая, так и от навязанного мне знакомства в целом… Обрезать на корню, так сказать. Но пока я продолжаю молчать, незнакомка без имени добавляет:

Паулю вы понравились, я это сразу поняла. Он редко сходится с кем-то столь быстро… Приходите, к примеру, сегодня вечером. Непременно всей семьей, конечно! В семь вам будет удобно? Думаю, к этому времени я вполне управлюсь…

Мои губы, как бы независимо от меня самой, складываются в безрадостную полуулыбку и произносят:

Да, конечно, почему бы и нет.

Ах, это было бы так чудесно!

Блондинка снова расцветает счастливой улыбкой и, протянув мне руку, наконец представляется:

Меня зовут Хелена и с этой недели я живу на Земмельвайсштрассе — совсем недалеко отсюда, — она указывает рукой в сторону противоположную данной улице, — и мне очень приятно с вами познакомиться, Джессика! Надеюсь, мы станем c вами добрыми друзьями.

От подобной перспективы меня даже слегка подташнивает, но я продолжаю мужественно ей улыбаться.

2 глава

«Таким был прежде мой Лис. Он ничем не отличался от ста тысяч других лисиц. Но я с ним подружился, и теперь он — единственный в целом свете».

***************************

«Меня зовут Хелена, и мне очень приятно с вами познакомиться, Джессика!», я целый день прокручиваю в голове свое нынешнее знакомство с настоящей живой куклой Барби и каждый раз недоумеваю, как же это меня так угораздило согласиться на этот пресловутый вечерний чай… Не иначе, как меня одурманили ее розовые духи или загипнотизировала ее искренняя, доброжелательная улыбка! Она была так по-настоящему рада мне, что я не смогла сказать привычное «возможно, однажды» и ляпнула непонятно что.

Мне вообще не нужна подруга! Мне вполне хватает Юргена, чтобы делиться с ним всем наболевшим…

Муж как раз возвращается с работы, дребезжа за дверью ключами, но я опережаю его — распахиваю входную дверь и кидаюсь ему на шею. Он такой родной, такой уютный… такой понимающий. Утыкаюсь на секунду в изгиб его шеи, замираю — как же хорошо! — а потом стремительно огорошиваю такими словами:

Дорогой, мы сегодня идем на чай! Надевай смокинг и будь готов к потрясению…

Потрясением станет уже сам факт надетого мною смокинга, — в тон мне отвечает мой муж, — которого, заметь, у меня даже нет… Что случилось?

Я нервно вышагиваю из угла в угол.

Сегодня я познакомилась кое с кем и этот кое-кто пригласил нас на чай, — неуверенно выдаю я, следя за реакцией своего мужчины.

Этот «кое-кто» меня уже пугает, — улыбается он, стягивая ветровку. — Ты сама не своя, как я посмотрю…

Ты же знаешь, незнакомые люди меня напрягают.

Тогда зачем согласилась?

Это мама того мальчика с книгой, помнишь, я тебе рассказывала о нем?

Муж молча кивает.

Сегодня мы идем к ним на чай с тортом. Она обещала испечь клубничный… или шоколадный… или оба. Я не знаю! Это все так странно.

Юрген молча привлекает меня к себе и целует в макушку.

Я рад, что у тебя появилась подруга, — говорит он с улыбкой. — И не паникуй по пустякам!

Я не паникую! — возмущенно восклицаю я, хотя, да, паникую, еще как паникую. — И вовсе она мне не подруга. Ты бы только видел ее: она настоящая кукла Барби!

Тем интереснее. Жду этой встречи с нетерпением!

О, я мысленно стону, как он может быть таким невозмутимым, когда я вся извелась от волнения!

И вовсе она мне не подруга, — повторяю я вслух, еще и не подозревая, что эта мантра бессильна против маленьких, златокудрых блондинок, заманивающих наивных чаехлебателей своими клубнично-шоколадными тортами со взбитыми сливками.

Юрген крепко держит меня за руку, когда мы переступаем порог дома Хелены Шрайбер, маленького двухэтажного коттеджа в десяти минутах хотьбы от нашего дома — должно быть, Юрген боится, что я дам деру. Ну право слово, не такая уж я и дикарка! Тем более, что и Элиас и моя десятилетняя дочь Ева, встретили сообщение о походе в гости с невероятным воодушевлением. Оба едва ли не пританцовывают от нетерпения…

Хозяйка встречает нас объятиями и поцелуями в щечку (никогда не понимала этого странного обычая!), Ева даже хихикает от восторга, за что я награждаю ее сердитым взглядом, Элиас же сразу же скрывается из виду вместе с Томми, который увлекает его в экскурсию по собственной комнате.

Пауль со смущенной улыбкой жмется на пороге кухни, откуда распространяются одурманивающие запахи свежей выпечки.

Здравствуй! — обращаюсь я к нему с улыбкой. — Вот мы снова и встретились…

Не стоило мне рассказывать маме о нашем знакомстве, — отзывается он смущенным голосом. — Не думал, что она будет навязываться вам…

Вот, значит, почему он выглядит таким смущенным — ему претит материнская жажда общения, которая для него граничит с навязчивостью. Ох, как я его понимаю! Но вслух говорю о другом:

Глупости, я очень рада этому знакомству.

По его глазам вижу, что он мне не верит, но в этот момент подходит Юрген и протягивает парню руку, после чего они заводят абстрактный разговор о Мюнхене. Я иду на кухне, где Ева бойко пархает от тарелки к тарелке, словно суетливая пчела над медоносным цветком, и жужжит, то есть охает и ахает, как заведенная… Ну что ж, посмотрим, чего там наколдовала наша хозяйка!

Передо мной два невероятного вида торта, украшенных так искуссно… так умопомрачительно красиво, что я даже сомневаюсь — не будет ли непростительным варварством с нашей стороны взять и раскромсать сие произведение искусства кухонным ножом… Банально жалко. Я, действительно, впечатлена, если не сказать больше.

О, это невероятно, Хелена! Вы сами это сотворили? — присоединяю я свой восхищенный голос к сонму восторгов моей дочери. — Не знаю даже, как мы станем это есть…

Хелена краснеет то ли от удовольствия, то ли от жара на кухне — думаю от всего одновременно разом. Вот тебе и кукла Барби: кухонная столешница так и ломится от обилия вкусностей: от двух упомянутых мною сногсшибательных тортов и еще целого блюда кексов с карамельной глазурью. Мне бы такого в жизни не приготовить!

Хочу попробовать все, что здесь есть! — безапелляционно заявляет моя дочь, оглаживая в предвкушении свой животик.

Для этого все и предназначено, моя милая, — улыбается Хелена, растапливая лед в моем сердце. — Всегда так трудно найти тех, кто стал бы есть мои тортики без нытья о избыточных колориях и диетах!

Клятвенно обещаю никогда не роптать на толстый слой шоколада и сливок! — торжественно провозглашает Ева, подняв вверх руку.

Хелена улыбается ей счастливой улыбкой:

А я обещаю всегда припасать для тебя самый лакомый кусочек, — вторит она девочке.

Мы весело смеемся, и это выглядит так естественно, так просто, словно мы знакомы сотни две лет, и Хелена наша добрая знакомая, с которой нас связывает много общих воспоминаний. Это приятно. Даже больше, это почти чудесно! Незнакомое, неожиданно приятное чувство.

Жаль, с нами нет Доминика, — сетует Хелена посреди нашего обильного застолья. — Это мой старший сын, — поясняет она, заметив наши недоуменные взгляды, — он учится в Мюнхене и приедет только на каникулах. Я скучаю по нему…

Беседа наша течет на удивление гладко и непринужденно, и Юрген, когда мы вечером лежим в постели, замечает:

Хелена, конечно, выглядит настоящей куклой, ты права, но эта «кукла» не искусственная, как могло бы показаться, а очень даже живая и искренняя. Она мне понравилась.

Мне тоже, — нехотя признаюсь и я тоже. — Вечер получился интересным!

Теперь надо и нам пригласить их к себе в гости… из вежливости, — добавляет Юрген нерешительно (знает, как я болезненно воспринимаю новых людей в своем доме), но в этот раз я не могу с ним не согласиться. Было бы невежливо поступить иначе…

И вот мы уже вместе грилим у нас на террасе, и Хелена торжественно уверяет, что никогда в жизни не ела таких идеально прожаренных сосисок и куриных крылышек, как это выходит у моего мужа…

Отец Пауля был тот еще засранец, но готовить умел отменно, — сообщает она между куриными крылышками и огуречным салатом. — Правда, даже у него с грилем всегда были не лады… Сжигал все до головешек!

Юргену, как мне кажется, эти похвалы приятны, и я делаю вид, что тоже проникаюсь ими, хотя на самом деле мне немного не по себе от этого почти варварского вторжения в нашу размеренную жизнь. Словно в курятник с добрыми несушками ворвался рыжий лис с историями про дикий лес… Кто хочет туда с ним прогуляться? Точно не я.

Радует только, что и Ева, и Элиас — оба наших ребенка — явно нашли общий язык с детьми Хелены: дочь играет с Паулем в настольную игру, а мелюзга носится на самокатах, выделывая на тротуаре всевозможные па. Вот бы и мне так же легко сходиться с людьми… Я так погружена в собственные мысли, что не сразу слышу вопрос Хелены, обращенный ко мне:

Ты куда-то уплыла, дорогая! — она трясет рукой с тонким золотым браслетиком у меня перед глазами. — А я вот тут узнала, что ты, оказывается, совсем не умеешь кулинарить… Это правда?

Юрген виновато смотрит на меня — понимает, что мне его откровения с незнакомым человеком не доставят особого удовольствия. Я натянуто улыбаюсь и отвечаю, что печь-таки умею, но не настолько хорошо, чтобы этим можно было хвалиться… тем более в присутствии такого профессионала, каким является она сама. Та на секунду замирает, как перед стартом, а потом взрывается радостным озарением:

Тогда я просто обязана научить тебя! Мне это совсем несложно, а Юрген, — она тычет моего мужа локтем в бок, как закадычного друга, — потом только спасибо мне скажет…

Я мысленно пытаюсь понять, как оказалась в такой вот странной ситуации со странной же женщиной в виде собеседницы… А та между тем атакует дальше:

Думаю, завтра же и начнем наш кулинарный курс, как, ты не против? Я как раз планировала бисквитный рулет с начинкой из сухофруктов… Или ты хочешь что-то другое? — она выжидающе смотрит на меня: складывается впечатление, словно все ее дальнейшее существование зависит от моего нынешнего ответа… и я отвечаю, что, да, рулет это самое то, что надо. Она лучится стопроцентным концентрированным счастьем, и я ощущаю себя пойманной на крючок рыбешкой, бултыхающейся на крючке длинного спиннера…. Не самое приятное ощущение, скажу я вам.

Следующее утро начинается для меня с яиц… самых обычных куриных яиц, которые следует тщательно взбить и растереть с сахаром… Мало того, что «урок» Хелена решает начать в восемь часов утра — ей на свежую голову, видите ли, лучше всего удаются бисквиты! — так еще мне предстоит взбивать эти яица вручную. Без миксера!

Когда ты делаешь это вручную, Джессика, — наставляет она меня, повязав мне цветастый фартук с оборочками на груди, — то как будто бы вкладываешь в выпечку частичку своей души… Тесто делается воздушным и невесомым, словно кусочек перистого облака, таящего у тебя на языке!

Я бы и рада поверить в подобные метаморфозы, да только руки реально противятся подобным самоистязаниям.

Кусочек перистого облака? — безрадостно цежу я сквозь зубы, но та не замечает моего настроения — или делает вид, что не замечает, это, конечно, больше похоже на правду — и говорит почти грозно:

Не будь такой кислой, Джессика, иначе наш бисквит так и не поднимется!

Я быстро закрываю рот и утыкаюсь глазами в свою миску с пятью белками, которые осклизлой массой, от которой даже немного подташнивает, бултыхаются в ее пластмассовых недрах. Я так увлечена, что даже не сразу замечаю затянувшееся молчание, повисшее между нами с Хеленой, а потом она вдруг говорит:

Я, наверное, кажусь тебе слишком навязчивой, Джессика… Я это понимаю, ты не думай. Просто я должна тебе кое в чем признаться… Это касается Пауля.

При первых же ее словах вскидываю глаза на маленькую белокурую женщину перед собой: та ультрированно увлечена своей порцией белков и даже не смотрит на меня.

Пауля? — удивленно переспрашиваю я.

Да, на самом деле все это из-за него, — Хелена наконец отрывается от своего занятия, головой указывая на все наши ингредиенты к выпечке, и выглядит при этом смущенной… Я вдруг понимаю, что эти слова нелегко ей дались и потому стараюсь не спугнуть это ее настроение — мне любопытно, каким же это образом ее сын причастен к нашему кулинарному марафону. — Ты же видишь, мы с ним абсолютно разные: я вечно шумная и восторженная, а он тихий и слишком серьезный, как по мне, нам с ним тяжело находить общий язык…Наверное, потому мне так и не хватает Доминика, — добавляет она после небольшой задумчивой паузы, — он как бы уравновешивал нас между собой…

Меня одаривают еще одной смущенно-извиняющейся полуулыбкой, которая, как я понимаю позже, относится к ее последующим словам:

И тут этот мой серьезный ребенок, однажды назвавший меня легкомысленной, представляешь, приходит и восторженно рассказывает о своем новом знакомстве с чужой взрослой женщиной… с тобой, Джессика. Ну я, признаюсь, приревновала, — еще один быстрый извиняющийся взгляд в мою сторону. — Да, да, приревновала, говорю, как есть.

И так как я стою абсолютно оглушенная этим ее признанием и ждать от меня комментариев не приходится, Хелена продолжает:

Ну я и подумала тогда, что должна либо возненавидеть тебя, а это, учитывая наше незнание друг друга, было бы как-то глупо, либо познакомиться с тобой и подружиться… Согласись, второе как-то предпочтительнее, правда?

Знаете, если бы сейчас на моих глазах моя нынешняя собеседница вмиг превратилась в огромный бисквитный торт — я бы и тогда не была так удивлена, как была удивлена сейчас этими нежданными откровениями. Я думала, что просто попалась ей под руку, как единственный вариант первого знакомства на новом месте, но никак не предполагала, что у этого «айсберга» такая глубокая подоплека.

К тому же ты мне нравишься, — продолжает свою речь Хелена, — а уж наши с Паулем вкусы редко сходятся, можешь мне поверить… Ему вообще никогда прежде не нравились мои подруги. Не то чтобы я слишком этим заморачивалась, но сейчас, представляешь, Джесси, мне захотелось ему угодить. Сама не знаю почему… Нет, ты только не думай, что я тебя просто использую, это вовсе не так, — она искренне мне улыбается, так что этой улыбке просто нельзя не поверить. — Ты забавная, хотя и немного зажатая…

Чудесно, я просто всю жизнь так и мечтала услышать о себе подобную характеристику! Боюсь, мое лицо красноречивее любых несказанных слов, но Хелена слишком погружена в собственные мысли и этого, похоже, не замечает.

И ты хоть как-то отвлекаешь меня от мыслей об этом унылом, крохотном домишке с кухней, что размером меньше туалета в нашем прежнем доме, в котором я теперь вынуждена жить. У нас ведь была в Мюнхене совсем другая жизнь, Джессика, совсем другая… — Она снова замолкает на время, и я вдруг начинаю замечать глубокую тоску, которую Хелена, как я теперь хорошо понимаю, умело скрывает за своим восторженным амплуа белокурой красавицы-куклы. — Думаешь, легко начинать все с нуля? Бросить все, к чему ты так привык: к большому дому на Вассербург-Ландштрассе, к спа-салонам, к дорогим бутикам и маникюру под цвет вечернего платья…

Потом настроение Хелены резко меняется и она добавляет:

— Может, я и есть легкомысленная… Вот, например, мужа у меня нет. Если честно, я вообще никогда не была замужем… Три гражданских брака, три сына, три расставания. По-твоему, Джессика, этого достаточно, чтобы назвать меня легкомысленной?

Определенно да, и я впервые с начала этого Хелениного монолога вставляю свое осторожное «возможно». Хелена не обижается…

Третий мой муженек, Густав, — продолжает она с улыбкой, — оказался той еще сволочью: оставил меня почти без алиментов, мол, мы же официально не расписаны, словно Томми и не сын ему вовсе, а все почему? Да потому что нашел себе молодуху лет двадцати, и та напела ему гадостей про меня. Вот я и решила уехать… А что, у меня тоже есть гордость, знаешь ли! Почему решила уехать сюда, в Нюрнберг? — риторический вопрос к самой себе. — Просто ткнула пальцем в небо, так сказать, и вот мы здесь.

У вас здесь совсем никого нет? — наконец решаюсь уточнить я.

Нет, никого, — отрицательно машет она головой, — просто здесь красивый рождественский базар. Всегда хотела его увидеть!

Эти слова так соответствуют образу прежней Хелены, созданному в моей голове, что я невольно расслабляюсь и даже посмеиваюсь вместе с ней.

Скоро твоя мечта исполнится, — говорю я ей с убежденностью. — Осталось подождать каких-то полгода!

Значит сходим туда вместе?

Почему бы и нет, — улыбаюсь я, — я не посещала рождественские базары последние лет пять.

Хелена закатывает глаза.

Ты безнадежна! — провозглашает она, и мы с удвоенной силой беремся за наш пока еще несостоявшийся бисквит.

У меня на душе такое чувство, словно сегодня вместе с маленьким кулинарным шедевром Хелены нам удастся «испечь» нечто большее, нежели просто бисквитный рулет с начинкой из сухофруктов… Это странно и волнующе одновременно — не могу же я оставить такого одинокого человека на произвол судьбы!

3 глава

«Ты живешь в своих поступках, а не в теле. Ты — это твои действия, и нет другого тебя».

*******************

Меня отрывает от книги телефонный звонок Хелены, ее голос кажется на актаву выше и восторженнее, чем обычно, если таковое вообще возможно. Я должна непременно явиться к ним домой, у нее для меня сюрприз, сообщает она мне в трубку.

Вот те на, наверное, очередной кулинарный шедевр ожидает моей дегустации, решаю я не без улыбки: такое частенько случается, — а потому послушно выхожу из дома и почти лениво бреду по разморенной жаром улице… Воздух колеблется и плывет, почти как в пустыне! Я практически ощущаю, как он скользит по моим обнаженным плечам.

Хелена ждет меня на пороге и заговорнически улыбается… без торта, кекса или любого другого лакомства в руках, которое бывало, она сувала мне в рот прямо с порога.

Проходи, проходи! Сейчас я тебя кое с кем познакомлю, — говорит она мне в радостном нетерпении, которое меня немного настораживает.

Итак, новое знакомство: помните, я говорила о трех «треволнительных» знакомствах, — так вот последнее из них должно было вот-вот свершиться, а я даже и не подозревала, чем оно для меня обернется.

Я быстро осматриваюсь. У лестницы сиротливо брошена большая спортивная сумка, словно кто-то собирается в поездку или вернулся из оной…

Мам, послушай… — произносит с верхней ступеньки лестницы незнакомый мужской голос, и показываются мужские же волосатые ноги, а следом и весь торс целиком… мужской обнаженный торс, обернутый по бедрам махровым полотенцем с розовыми цветочками, и этот интересный образчик, медленно спускаясь вниз, останавливается прямо рядом с нами.

Так, не смотреть! Отвернуться и не смотреть. Кажется у меня краснеют кончики ушей от усилий, которые я прилагаю, чтобы не пялиться на того, кто так бесстыдно стоит перед нами.

Доминик! — восклицает Хелена с возмущением в голосе. — Я предупреждала тебя о скором визите Джессики… Что ты вытворяешь? Немедленно иди и оденься.

Я продолжаю смотреть на проштрафившегося сына Хелены (понять, что это именно пресловутый Доминик Шрайбер не составляет большого труда) и вижу идеально красивое мужское лицо, именно такое, какое соответствует моим представлениям о мужской красоте: высокие, четко очерченные скулы, тонкая линия губ и тонкий же нос с легкой горбинкой на переносице… Глаза, глаза ярко-голубые, насмешливые, опушенные черными рестницами, которым любая девушка могла бы только позавидовать, ну и, конечно же, тот самый живописный беспорядок из каштановых волос, свидетельствующий о мнимом безразличии к собственной внешности, которая от этого только выигрывает! О широком размахе его плечей и о ладной, подтянутой фигуре парня я вообще, наверное, говорить не стану… Сделаем вид, что я этого не заметила! Хотя еще как заметила и немного залюбовалась, что уж греха таить.

Не думал, что твоя подружка уже здесь, — в его голосе нет ни капли должного смущения, наоборот, голос у парня нахальный и дерзкий — он кажется крайне довольным произведенным на меня эффектом. Силы небесные, это самый красивый мальчик из всех, что мне приходилось видеть! Похоже, гены Хелены передались ее сыну приумноженными в сотню раз… и яркие голубые глаза прямо так и искрятся, как два глубоких озера, среди всего этого мужского великолепия. Знаю, что пялюсь, я стою и пялюсь, как девчонка лет пятнадцати, которая впервые увидела красивого мальчика и у которой от восторга просто сердце готово остановиться… ровно на секунду, но все же.

Мам, в душе закончилось мыло. Подсобишь? — произносит парень с кривой полуулыбкой, не отводя от меня взгляда. Он видит, какое впечатление производит на меня и наслаждается каждой секундой моего смущения. И это брат Пауля?! Скромного, тихого Пауля, который так много расхваливал мне своего идеального брата?!

Лицом он определенно идеален, а вот характером… Я начинаю сильно в этом сомневаться — одна эта вызывающая улыбка чего стоит.

Я только сегодня положила туда новый кусок, — удивляется Хелена. — Сейчас посмотрю.

Я здесь подожду, — отзывается на это ее сынок, заставляя меня внутренне сжаться от его многозначительной интонации.

Ты раздет, если не забыл…

Мам, представь, что я на пляже, — улыбается он ей в ответ. — Тем более, я просто мечтаю познакомиться с нашей знаменитой Джессикой Керрнер, о которой так много наслышан? Здравствуй, Джесс, приятно познакомиться, — это уже относится ко мне и протянутая рука явное тому подтверждение.

Я вскидываю голову и наши глаза, как и руки автоматически сталкиваются. Ладонь Доминика большая и горячая, абсолютно не вызывающая отторжения… На автопилоте отмечаю сухую шероховатость его кожи и параллельно борюсь с неугомонной насмешливой полуулыбкой, которая так и норовит растянуть мои губы из-за всей чрезвычайной нелепости этого нежданного знакомства. Битву я проигрываю в тот момент, когда палец парня слегка касается тыльной стороны моей ладони….

Я так понимаю, мама никогда не говорила тебе, что людей обычно встречают по одежке, — морализирую я, высвобождая руку и взглядом указывая на его неуместный наряд. — Здравствуй, Доминик.

Тот, похоже, рад моему выпаду и легко подстраивается под мой насмешливо-ироничный тон:

Мама, как ты, наверное, уже заметила, не очень сильна в наставничестве, — говорит он мне, с ленивой грацией делая шаг в мою сторону, хотя мы и так стоим достаточно близко. — Она и сама тот еще пример для подражания, но тебе не кажется, — он вдруг оказывается совсем близко — и вот его пальцы осторожно скользят по моей правой руке от плеча к запястью, рождая легкую дрожь, — что одежда зачастую составляет ложное представление о людях, — насмешливо вскинутые брови. — А так твое представление обо мне будет абсолютно непредвзятым и совершенно точным… Одна голая правда и ничего более!

Я дергаю плечом и стряхиваю с себя дерзкие пальцы, хозяин которых, если я правильно все понимаю — а я уверена, что ошибиться тут абсолютно невозможно! — флиртует и заигрывает со мной самым беспардонным образом. Я, конечно, давненько не флиртовала ни с кем, кроме своего мужа, но, уверена, могу отличить заигрывание от простого дружеского участия…

Не уверена, что твое розовое полотенце в цветочек поможет мне составить о тебе самое непредвзятое представление! — отбиваю я «мяч» нашего словесного поединка.

Тот театрально косится сначало на свое полотенце, потом на меня, и я даже начинаю побаиваться мыслей, что роятся сейчас в его дерзкой голове. Но он, к счастью, просто осведомляется:

Так ты думаешь, нам лучше и вовсе обойтись без полотенца?! — Следует непередаваемая игра бровями с самым многозначительным подтекстом, от которого я, признаюсь, немного вспыхиваю, но, надеюсь, он этого не замечает. Мы довольно долгое время просто сверлим друг друга глазами: если я, например, пытаюсь понять, что бы весь этот дерзкий выпад вообще может значить, то о том, чем заняты мысли парня напротив, я и гадать не берусь… А потом моя насмешливость сменяется гордым негодованием: в конце концов, кто дал ему право вести себя со мной столь нагло и почти вызывающе, и потому отвечаю почти презрительно:

Не думаю, что отсутствие этого полотенца может обнажить предо мной нечто больше того, что я уже о тебе думаю… — Хочу развернуться и уйти, но Доминик сцепляет свои пальцы на моем запястье — прямо живые наручники, не иначе.

И что же ты обо мне думаешь? — цедит он без улыбки, враз утратив весь свой кураж.

Уверена, на самом деле ты не хочешь этого знать…

Я вырываюсь и замечаю, что с кухни за нами наблюдает Пауль, просто стоит и смотрит, и взгляд у него колючий и мрачный, такой что способен до костей пробирать (прямо книжный злодейский взгляд). Кошмар, стыдно-то как! Не стоило так реагировать на Доминика, ведь Пауль очень любит брата, даже если тот самовлюбленный солдафон.

В этот момент на лестнице показывается Хелена, и ее старший сын, бросив на меня последний, но уже далеко не любезный взгляд, быстро взбегает наверх, а она говорит:

Извини, все вышло не совсем так, как я рассчитывала, но завтра я хочу позвать вас с Юргеном на праздничный ужин в честь приезда Доминика, так что будь готова облачиться в вечернее платье! Знаю, знаю, ты не очень все это любишь, но это было бы так мило, — и она мне подмигивает. — И раз уж ты здесь, то ты просто обязана попробовать мой мятный кекс…

После этого странного происшествия с Домиником меня продолжает внутренне потряхивать, так что я кое-как запихиваю в себя микроскопический кусочек выпечки, после чего спешу уйти — новой встречи с сыночком Хелены мне точно не вынести. Не сегодня, это точно.

А потом я долго живопишу Юргену эту встречу во всех ее отталкивающих подробностях, заставляя его прочувствовать всю силу моего возмущения и обиды, так что он должен был в принципе заочно, уж я-то постараюсь, невзлюбить этого наглого типа… И поделом.

Следующим утром, едва я успеваю усадить Элиаса завтракать, раздается звонок в дверь… На пороге, к моему огромному удивлению и неудовольствию одновременно, стоит мой вчерашний знакомец — правда одежды на нем нынче побольше, к тому же покаянная улыбка на его красивом лице выглядит крайне привлекательно. Отмечаю это опять же автоматически…

Я слышал, ты любишь шоколадные маффины. Вот, держи! — он протягивает мне названное лакомство, которое явно не имеет к Хелене никакого отношения. При этом он смотрит на меня из-под своей длинной, по-модному взлахмаченной челки, прикрывающей ему правый глаз. — Это маффин примирения. Могу я войти?

Мне очень хочется хлопнуть дверью, прищемив его аккуратный нос вкупе с этой вот обаятельной мальчишеской улыбкой, которая вдруг прорезается на его лице подобно первому весеннему первоцвету, но если я сделаю это, то как же тогда смотреть в глаза Хелене и Паулю…

Я хочу кое что тебе объяснить, — добавляет он, видя мое нежелание зарывать топор войны. — О том, что произошло вчера…

Нехотя протягиваю руку и беру «маффин примирения»: по-моему, красивые люди имеют над нами определенную власть, думаю я в тот момент, припоминая знакомство с Хеленой и мои губы, против воли согласившиеся тогда на первое чаепитие. И вот снова…

Мы проходим в гостиную, и я молча останавливаюсь около дивана, желая наглядно показать, что не рада его присутствию здесь, мол, я тебя слушаю, но пусть это закончится как можно скорее. Мы даже не станем садиться…

Доминик меня отлично понимает, но выражение его лица остается все таким же невозмутимо-дружелюбным, словно и не было его вчерашнего флирта и скабрезного поведения.

У вас очень уютно, — говорит он, окидывая нашу квартирку быстрым взглядом. — Твоего мужа нет дома?

Думаю, ты знаешь, что нет, иначе бы не заявился сюда с этим твоим примирением, — огрызаюсь я на автомате, сама себе удивляясь. — Итак, о чем ты хотел поговорить?

Доминик смотрит на меня долгим, внимательным взглядом, словно пытается заглянуть прямо мне в душу и понять причину моей агрессии, и мне не нравится, как этот взгляд непонятным волнением отзывается в моем сердце. Ну да, этот молодой человек, этот внешне идеальный молодой человек заставляет меня нервничать, поскольку слишком похож на книжного героя, одного из тех, которые разбивают девичьи сердца направо и налево. Но ведь жизнь не какой-нибудь там сентиментальный роман…

Извини, не очень-то легко говорить о таком, — начинает между тем Доминик, поднимая на меня до странности смущенный взгляд, — но Пауль взял с меня слово, что я это сделаю… — Смотрю на него недоуменно, словно услышала вдруг, как слон начинает кукарекать или заметила, как мышь несет куриные яица: никак не могу сопоставить дерзкого Ника с этим вот смущенным мальчишкой… — Он мне просто мозг вынес, когда заметил вчера, как я повел себя с тобой! — добавляет он с легкой полуулыбкой. — А вел я себя некрасиво, признаю. Извини меня!

Я продолжаю хмурить брови: он меня пока что не совсем убедил в своей искренности. Хочу знать, почему он вообще позволил себе такое…

Но всему этому спектаклю есть свое логические объяснение! — продолжает мой визави. — Признаю, что специально припрятал мыло в душе и специально спустился, так сказать, неглиже, — тут Доминик не удерживается и сбивается на беспечное пожатие плечами, — признаю даже, что хотел тебя испытать… Но разве тебе это не понравилось? — тут уж он и вовсе подмигивает мне, чем тут же напоминает вчерашнего парня в полотенце.

Нет, не понравилось! — отрезаю я однозначно, чуточку покривив душой: вид-то уж точно был хорош, а вот начинка, так сказать, подкачала. — Не так я рассчитывала познакомиться с сыном своей подруги, которого она описывала, как самого милого мальчика в мире…

Но разве я не милый? — вставляет Доминик с просящей, щенячьей улыбкой, на которую я пока не готова купиться.

… И вообще я не понимаю, к чему была вся эта проверка? — продолжаю я свою речь. — Как, по-твоему я должна была себя повести? И почему?

Ты могла бы быть и понежнее! — все в том же игривом тоне произносит парень, но заметив мой строгий взгляд, добавляет: — Извини, никак не могу привыкнуть, что ты такая строгая! Обычно мамины подружки были без ума от моей улыбки, — его легкомысленный тон разбивается о мои нахмуренные брови и сложенные на груди руки, а потому он вздыхает и нехотя говорит: — Ладно, я объясню, как и обещал. Подруга матери — это было примерно года три назад, — которую она расхваливала почти так же, как расхваливает сейчас тебя, и которая и в половину не нравилась Паулю так, как ты… впрочем, ему было тринадцать, какое ему было дело до взрослой тетки, с которой мама проводила все свое время… Так вот, у той подруги был к Паулю определенный интерес: она строила ему глазки, — он невесело хмыкает, не смея смотреть мне в глаза, — и не только… Когда я это заметил, то жутко разозлился…

Ты сказал об этом Хелене? — спрашиваю я, почувствовав вдруг стеснение в горле. Это ведь не то, о чем я подумала, правда?

Нет, мы ей об этом не рассказали, она и сейчас не знает, поэтому ничего ей не говори, — два голубых озера его глаз пристально глядят на меня из-под широкой челки. — Я просто отвлек ее вниание на себя, — снова невеселый смешок, — ей, может, и нравились молоденькие мальчишки, но мной она тоже не побрезговала…

От этого признания мои глаза испуганно распахиваются: просто трепетная лань, узревшая слепящий свет фар…

Нет, ну не так все было и страшно, как ты себе это представила, — добавляет он поспешно, видя мою реакцию на свое признание. — Мне было двадцать и я был далеко не девственником, а с ней было даже весело… в постели.

Мне с трудом удается все это переварить…

Это отвратительно! — не удерживаюсь я от комментария, и по комнате прокатывается звонкий смех Доминика, такой задорный и безудержный, что я тоже невольно начинаю улыбаться.

Зато теперь, надеюсь, ты меня простишь?

От одной мысли, что ты представлял меня очередной педофилкой, мне блевать хочется, Доминик Шрайбер! — честно признаюсь я. — Как мне простить такое?!

Друзья зовут меня просто Ником… А уж про педофилию ты явно преувеличиваешь, — этот странный многоликий парень как бы осуждающе покачивает головой, — Паулю шестнадцать, а у меня в шестнадцать… э, дай подумать… было уже предостаточно опыта в этом деле… ну, ты понимаешь!

Я зажимаю уши руками.

Слышать ничего не желаю! — заявляю я строго. — Твоя жизнь — это твое дело, а Пауль другой… Он мальчик домашний и тихий. Теперь я вижу, что вы с ним абсолютно разные!

Я тоже домашний мальчик! — наигранно возмущается Доминик. — Ты на меня наговариваешь.

Э, нет, ты дамский угодник, это сразу видно! — отбиваю я его выпад. — Ты щеголял предо мной в своем «неглиже» так спокойно, словно весь мир должен пред тобой преклоняться… Ты красив и знаешь об этом!

Так и знал, что ты не можешь забыть мой идеальный пресс!

Как так вышло, что мы стоим с этим парнем посреди моего дома и пререкаемся, как малые дети… Детский сад какой-то! Но это забавно, вот в чем все дело.

Думаю, этот твой пресс теперь будет являться мне в страшном сне, — усмехаюсь я, состроив пренебрежительную гримасу. — Поэтому больше меня так не пугай.

Значит, мир? — Доминик протягивает мне свою ладонь, и мы закрепляем наше перемирие крепким рукопожатием. — И я могу сказать Паулю, что мы теперь друзья?

Ну, про друзей это сильно сказано, ты не находишь?

Что, — вскидывается парень с очередным наиграным отчаянием, — ты не хочешь быть моим другом? Это удар ниже пояса.

Усмехаюсь и говорю:

Дружбу надо заслужить. Уверен, что готов приложить усилия?

Ради тебя все, что угодно.

Это звучит высокопарно и нелепо, но я начинаю смеяться, смеюсь и понимаю, что семейство Шрайбер полно самых невероятных сюрпризов, и что все эти сюрпризы, определенно, начинают мне нравиться.

4 глава

«Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь».

************************

Не забудь положить салфетки! — напоминает мне Хелена, направляясь с полной корзиной еды к машине, которой надлежит доставит нас в городской парк, где нынче у нас запланировано настоящее торжество в честь дня рождения Доминика. Это полностью идея Хелены, которая просто искрит от еле сдерживаемой энергии: сделать именины старшего сына незабываемыми — ее идея фикс последние десять дней. Устроить тихие посиделки дома ей показалось скучным и стариковским, нет, здесь стоило проявить фантазию, и фантазия завела нас… в парк, где прямо на зеленой лужайке нам предстоит устроить нечто незабываемое для ее любимого сыночка.

Не знаю, как все получится с незабываемостью, но я уже была бы не прочь позабыть о всей этой безумной суете, которая кружит голову похлеще самой быстрой карусели, в которую я, заметьте, не села бы по собственной доброй воле. Но меня никто не спрашивает, и вот я пакую сумки и собираю корзинки, как добрая пай-девочка, а сам виновник этого суетливого безумия пропадает неизвестно где. Это, надо признаться, немного сердит…

И пока я составляю кексики с клубникой и орешками кешью в специальную кексницу (даже и не знала, что такие существуют!), в голове невольно крутится недавний разговор с Хеленой…

Ты мне не говорила, что твой сын действует на женщин также, как банка с медом — на пчел… Кажется, за последнюю неделю он сменил уже третью подружку, ты не находишь это чем-то чрезмерным?

Разве мальчик виноват, что они сами вешаются на него?! — изумляется Хелена с улыбкой. — Это все гены, его отец, мой первый муженек, был такой же: красивый, статный мужчина, которого не могла обойти взглядом ни одна женщина, и я в том числе, как ты понимаешь… Скольких же усилий мне стоило обратить его внимание на себя!

Тебе? — я недоверчиво приподнимаю брови — уж если кто и мог привлекать мужчин одним своим видом, то это точно была Хелена.

Мне, моя дорогая, именно мне, — вздыхает она настольгически. — Знаешь, сколько таких вот «хелен» вилось вокруг него толпами, но в итоге я обошла их всех, — тут ее мечтательный взгляд делается почти брезгливым, — правда ненадолго. Ровно через год он остыл ко мне и завел очередную любовницу из числа многих… Но он до сих пор поддерживает нашего мальчика, оплачивает его учебу и готов помочь после с работой, так что о большем я и не прошу, — тихий вздох. — А Доминик так похож на Гюнтера, та же харизма, те же глаза и голос, мне порой даже не по себе становится… Но, признайся, он хорош! — добавляет она, хватая меня за руку, в ее глазах пляшут искринки материнского восторга. — Он заслуживает каждого восхищенного взгляда, которым его одаривают юные красотки!

Трудно с этим не согласиться, и я пожимаю плечами, мол, да, признаю, все так и есть. А сама думаю о том, что как по мне, так он даже слишком хорош, прямо какой-то имбирный пряник, а не человек, мне до сих пор неловко в его присутствии, словно он загримированная суперзвезда, а я слюнявая фанатка. Стыдобище!

Так вы поэтому расстались c отцом Доминика, — любопытствую я против воли, — из-за его измен?

Хелена улыбается мне одной из своих мечтательно-настольгических полуулыбок.

Нет, — отвечает она просто, — разошлись мы из-за Алекса, отца Пауля… я встретила его в тот самый момент, когда узнала в новой подружке Гюнтера свою же бывшую подругу… Алекс же был на байке, в кожаной куртке и с белозубой улыбкой в поллица и смотрел на меня так восхищенно, так трепетно, что я влюбилась абсолютно без памяти… Думаю, только его одного я и любила по-настоящему, — откровенничает Хелена, накручивая кончик своих волос на палец. — Поверить не могу, что ему непременно нужно было погибнуть в самом расцвете лет…

Не представляю, каково это, потерять любимого человека, и потому молчу, не зная, что на это ответить.

Тогда-то я и забрала Ника и ушла от Гюнтера, — продолжает подруга задумчиво. — Мне давно следовало это сделать, да я все не решалась…

А как же Доминик, как он перенес ваше расставание?

Да неплохо, — пожимает она плечами, но заметив выражение моего лица, покорно добавляет: — Ну да, ему, наверное, было тяжело, признаю, но я была так влюблена в Алекса, что, боюсь, не очень обращала на мальчика внимание… Ему было семь, Джессика, я думала он ничего не понимает!

Мы замолкаем, каждый думая о своем.

Ты собралась тут до вечера стоять? — врывается на кухню Хелена, выхватывая кексницу прямо из моих рук. — Отомри!

Я ей улыбаюсь, ну ладно, я ей почти улыбаюсь, прищуривая глаза в немом возмущении. Но она лишь добавляет на ходу:

Заверни в газету пару фужеров, хочу быть ко всему готова!

Так ты же уже упаковала целый батальон фужеров!

Я же сказала: хочу быть готовой ко всему.

И выскакивает за дверь. В открытое окно доносятся веселые голоса Элиаса и Томми, которые гоняют мяч на лужайке, раздается голос Юргена… Он грузит пляжные шезлонги и целую гору подушек.

… В тот вечер после нашего с Домиником «кекса примирения» и последующего праздничного ужина в честь его приезда, Юрген и говорит мне:

Не такой уж он и плохой парень этот Доминик Шрайбер, как ты мне накануне расписывала… Может, чрезмерно смазлив, этого у него не отнять, но в целом он мне даже понравился.

Я со стоном утыкаюсь лицом в его плечо: самой стыдно вспоминать, как я поносила его еще только вчера. Вот уж воистину говорят, не суди человека, пока не пройдешь милю в его обуви…

Не напоминай мне об этом, — мычу я в плечо Юргена, прижимаясь телом к теплому боку.

Он негромко посмеивается, зная, как я сейчас себя чувствую, особенно после того, как рассказала ему о признании Доминика, то есть о причинах его странного поведения при нашем первом знакомстве.

Признайся, ты была предвзята?

Признаю, я была предвзята, — послушно соглашаюсь я. — Но он меня просто ошарашил своим поведением, — не удерживаюсь я тут же, — он появился весь такой… идеальный… и голый. И он флиртовал со мной… Со мной сто лет никто не флиртовал! — восклицаю я так возмущенно, словно это может все объяснить.

Юрген поворачивается и смотрит на меня своими смеющимися глазами.

Мне стоит начинать ревновать? — продолжает забавляться он. — Моя жена мечтает о флирте…

И вовсе я о нем не мечтаю, — хлопаю мужа по животу. — Не говори ерунды. Просто он застал меня врасплох…

В любом случае, он мне нравится… хотя мы с ним абсолютно разные. Да и Пауль тоже абсолютно другой…

Они братья лишь на половину, может в этом все дело?

Может быть, — соглашается Юрген, целуя меня в кончик носа. — Может быть.

… И вот я сижу в парке в окружении целой армии тарелок, стаканов и разнообразной еды, а самого именинника, в честь которого все это устроено, нет и в помине. Хелена пытается держать лицо и не выставлять себя строгой мамочкой, которая вне себя от очередной выходки своего отпрыска, словно опаздывать на свои собственные именины — это такой новый вид светсткого этикета и нет ничего странного, что Доминик ему следует.

Я сердита. Мне не нравятся безответственные люди, мало того, они меня раздрожают, особенно если я отдала столько сил на нечто, призванное порадовать их, а тем и дела нет…

Пауль пытается читать, но Ева постоянно дергает его, задавая вопросы, на которые тому лень отвечать… Я все подмечаю.

Мне обидно за Хелену — она так старалась.

Прошел уже час с оговоренного времени встречи, а Ника все нет. Просто нет слов! И вдруг…

Мама, Ник идет! — кричит Томми, несясь к нас со всех ног. Они с Элиасом единственные наслаждаются данным мероприятием, скача повсюду, как два неугомонных заводных апельсина.

Хелена, враз оживившись, вскакивает на ноги, и мы с Паулем заговорнически переглядываемся — его взгляд словно говорит «я знал, что он нас не подведет», а мой отвечает: «я не была так в этом уверена, но рада, что ты оказался прав». Юрген сжимает мою ладошку — это он пытался меня успокоить, он всегда знает, когда я не в себе.

Невежливо было заставлять нас так долго ждать! — отзываюсь я на этот его жест сердитым голосом.

Не порти Хелене праздник, — следует ожидаемый отклик. И я отворачиваюсь, чтобы наконец-то лицезреть нашего именинника, шагающего по зеленой лужайке под ручку с некой девицей… Это было оговорено заранее? Судя по удивленному лицу Хелены, нет.

А девица стоит каждой секунда того удивления, которое сейчас читается на наших лицах и, судя по тому, как она призывно повиливает бедрами и откидывает волны блондинистых волос своей холеной, маленькой ручкой с ярко-фиолетовым маникюром, ей хорошо известно о том впечатлении, которое она на нас производит. Если уж говорить начистоту, то она будто юная копия самой Хелены — не знаю, видит ли это еще кто-либо, кроме меня, но челюсть у Пауля явно немного отвисает (не думаю, что дело только в моем воображении), а глаза Юргена так и искрятся улыбкой…

Так вот, девица юна, фигуриста и очень хороша собой: мало того, что ее огромный бюст двумя белоснежными полукружиями вздымается над вырезом ее розовой маечки, так еще и ее юбка — право слово, юбка ли это вообще?! — просто возмутительно-неприлично коротка. У меня возникает вполне уместный вопрос: как она собирается сидеть с нами на этом вот импровизированном празднестве без какого-либо стула? Хотя и со стулом ее ноги явно не стали бы более прикрытыми.

Вот так мы все на нее и пялимся, как сборище каких-то безумных недотеп, прежде не видевших ни одной красивой девушки, а Ник между тем подводит ее к нам и представляет Алиной. Та смущенно краснеет ровно в том месте, где ее бюст встречается с маечкой, словно тот специально симафорит о необходимости обратить на сие достоинство (на два достоинства, если быть точной) дополнительное внимание, если вдруг до этого кто-то мог упустить такое зрелище. Я ощущаю себя жалким лягушонком рядом с этой алеющей «розой» — просто неприлично быть такой чрезмерно женственной. Кажется, даже Хелена неловко поерзывает, а уж ей-то точно нечего за себя стыдиться…

Присаживайтесь! — указывает она вновь прибывшим на свободные места на покрывале. — Мы уже вас заждались, а между тем мое шоколодное суфле на торте не становится от этого лучше… Боюсь, оно может потечь! — виноватое пожатие плечами. Как будто бы это она виновна в подпорченном суфле! — Поэтому давайте сразу и приступим. — С этими словами она ловко зажигает свечку на торте и произносит целую поздравительную речь, из которой я мало что улавливаю — слишком увлечена разглядыванием юной кипии своей подруги. Значит, вот как выглядят девушки, которые нравятся красивым мальчикам! Примерно так я и полагала… Хотя книги упорно пытаются убедить нас в обратном: мол, иногда красивым мальчикам нравятся простые девочки, такие как я, например… Нет, я, конечно, ничего такого не хочу сказать, но все-таки жизнь — это не книга. И вот новое тому доказательство! Интересно, а сам Доминик понимает, что эта девица феноменально напоминает его собственную мать? Было бы любопытно это узнать.

Пока я занята всеми этими размышлениями, Доминик задувает свечу, Хелена разрезает торт на огромнейшие порции, и я получаю свою тарелку этого колорийного буйства из рук именинника, который улыбается мне самым лучезарнейшим образом. С чего бы это?

Может, ты предпочитаешь кексики? — интересуется он как бы между прочим. — Уверен, у мамы найдется и такая выпечка.

И к чему он вдруг спрашивает?! Уж не намекает ли на те миленькие маффины, что я каждый день нахожу на пороге нашей квартиры со времен нашего с ним примирения? Да, я их съедала без зазрения совести, но к чему сейчас поднимать эту тему… Не понимаю.

Кажется, в последнее время я замечаю за собой явную нелюбовь к данному виду выпечки, — парирую я насмешливо. — Нынче от кексов у меня несварение…

С каких это пор?! — всплескивает руками Хелена, кажется не на шутку пугаясь возможной потери своего самого верного дегустатора, то есть меня, конечно.

Где-то со вторника, если мне не изменяет память, — подпускаю я в голос трагичности. — Некоторые «кексы», — тут я делаю особое ударение, — хоть и красивы снаружи, внутри абсолютно несъедобны…

Слышу, как Пауль прыскает со смеху, и Ева начинает похихикивать следом за ним, хотя, не думаю, что она понимает причину данного веселья. А вот Юрген снова сжимает мою руку в предупреждающем жесте… Да, да, иногда меня заносит, но это бывает лишь в тех случаях, когда, как мне кажется, попирается справедливость, а разве справедливо сначала заставлять нас битый час ждать себя, а потом заявляться как ни в чем ни бывало да еще и лезть с многозначительными вопросами…

Борец за права униженных и оскорбленных поднимает во мне свою голову!

Хочешь сказать, я разучилась печь кексы? — вопрос Хелены разряжает тревожную атмосферу, вызванную моими словами. Ну не прям-таки тревожную, но взгляд Доминика мне совсем не нравится, он словно бросает мне вызов своей невозмутимостью. Уверена, только внешней…

Мам, твои кексы самые лучшие! — отвечает ей Ник, отворачиваясь от меня. — Просто некоторые не могут прочувствовать все тонкости вкуса…

И что бы это могло значить?! Я наклоняюсь к мужу и шепчу ему в ухо:

Это была провокация или мне только показалось?

Думаю, иногда стоит просто прикусить язычок, милая! Не нападай на парня в его день рождения, — и Юрген поглаживает меня по щеке.

Это я-то нападаю?!

Мне придется тебя поцеловать, если ты сейчас же не примешься за этот чудесный торт! — отзывается на мое возмущение Юрген. — Когда в твоей крови падает уровень сахара, ты становишься немного… злой?

Дело вовсе не в сахаре, и мой муж это знает, но я позволяю ему себя уговорить и принимаюсь за торт, запихивая огромные порции в рот и бросая недобрые взгляды на Доминика, который невозмутимо поглаживает колено своей спутницы. Та сидит неестественно выгнувшись в попытке прикрыть свои кружевные трусики, белоснежный цвет которых то и дело мелькает между ее почти обнаженными ножками. Это даже забавно! Уверена, Паулю и Юргену ее телодвижения тоже бросаются в глаза…

Вскоре я успокаиваюсь, поддавшись харизме Хелены, которая устраивает пантомиму с отгадываниями, полностью сглаживающей всеобщее настроение, даже девица Алина, отбросив жеманство, хохочет громче всех, как простая девчонка. Можно с уверенностью утверждать, что праздник удался. Ура! И когда Элиас с Томми утаскивают меня купить им мороженое, я пребываю в самом благодушном настроении, прямо добрая фея на пороге благих дел, и те, кого мне следует облагодетельствовать, несутся рядом счастливые донельзя. Я покупаю им два рожка с фисташковым мороженым и внезапно слышу знакомый голос:

Какое мороженое предпочитаешь? Я угощаю.

Окидываю парня насмешливым взглядом.

Думаешь, любую ссору можно заесть сладким? — выгинаю скептически бровь.

Ну, во-первых, я с тобой не ссорился, — говорит он с улыбкой, — а, во-вторых, в первый раз это сработало, разве нет?

Ну да, спорить не буду, сладкое я люблю, а потому отвечаю:

Хорошо, у меня сегодня вишневомороженное настроение. Спасибо! — Ник протягивает мне мой рожок и вдруг выдает невероятное:

Ты сегодня хорошо выглядишь, этот сарафан тебе очень идет! Тебе надо почаще носить такие женственные вещи…

На мне, действительно, мой любимый бирюзово-желтый сарафан, который, как мне казалось до встречи с Алиной, делает меня очень даже привлекательной, и потому этот комплимент приятен, что уж тут скрывать.

Правда? Спасибо на добром слове. — И тут же по глупости добавляю: — Но с твоей подружкой мне уж точно не тягаться, не та весовая категория.

А Доминик — в ответ:

Ты права, ей до тебя далеко — ты красивее раз в сто.

Сначала мне кажется, что я ослышалась или что Ник шутит таким вот престранным образом и сейчас рассмеется мне в лицо, мол, ты, надеюсь, не поверила, дуреха, но, нет, он смотрит как-то уж очень серьезно и потому… рассмеялась я. Он что, взаправду так думает?

И пока я продолжаю веселиться, лицо парня делается прямо-таки обиженным, словно я ненароком надругалась над малышом…

Нет, я, конечно, фантазерка, но уж точно не дура! — давненько мне не было так весело.

Ник продолжает сверлить меня почти злым взглядом, по крайней мере, это выражение точно похоже на злость. Хотя с чего бы ему злиться?

Нет, ты не дура, — произносит он с чувством, — ты круглая дура, Джессика. Даже не знаю лечится ли это.

Это ты меня сейчас оскорбил? — интересуюсь, нахмурив брови.

Нет, я тебе комплимент сделал, — отвечает тот с тем же обиженным выражением на лице, — а ты меня оскорбила своим недоверием. По-твоему, я лжец и моим словам веры нет?

Так, это уже что-то новенькое: Доминик оскорбился, значит… зря я, конечно, смеялась над ним, но его слова показались мне такими нелепыми, такими смешными, а он, похоже, был искренен. Приятно, было бы еще приятнее, не будь мне так неловко… и стыдно.

Послушай, у меня и в мыслях не было тебя оскорбить, ты же знаешь, — выдыхаю я наконец одиным махом. — Просто сравнивать меня с твоей подружкой нелепо, согласись? Она красотка, даже я это вижу и потому твои слова…

И потому мои слова абсолютно искренни, хотя ты им и не веришь.

Он произносит это так просто, без тени своей обычной насмешливости, так что я невольно любуюсь и его красивым четким профилем, высвеченным ярким летним солнцем, и мальчишеской подтянутой фигурой с широким разворотом плечей, а потом открываю рот и говорю самые «умные» в своей жизни слова:

А… хорошо.

Кажется, Доминика забавляет моя нынешняя говорливость, поскольку он вдруг сжимает мои плечи обеими руками и произносит:

Для меня ты красивее любой женщины в мире! Даже не сомневайся.

Потом отпускает и спешит прочь, увлекая за собой Элиаса с Томми — те, вымазанные мороженым и счастливые, несутся за ним следом, не обращая на меня никакого внимания.

Выражаясь книжным языком, даже ударившая рядом молния, не поразила бы меня сильнее, чем сделало сейчас это странное признание. Что он вообще хотел этим сказать, уж не в любви же признаться, право слово? Хотя очень похоже на нечто подобное.

И я стою не меньше двадцати минут, прежде чем решаюсь вернуться назад к нашему пикнику…

5 глава

«Если ты любишь без надежды на взаимность, молчи о своей любви. В тишине она сделается плодоносной».

*************************

Пикник в тот день, по-моему, удался на славу: слегка захмелевшая Хелена все продолжала сыпать шутками о своей прежней распрекрасной жизни, а Доминик, который совсем недавно убеждал меня в моей непревзойденности для него, возлежал на коленях Алины и смотрел на девушку таким плотоядным взглядом, словно был готов слопать ее вместе с ее розовой маечкой и юбкой-недоростком впридачу.

Я руками развела от этого его мальчишеского непостоянства и обняла Юргена — у меня было такое чувство, словно я совершила нечто предосудительное, и теперь, наконец, могла освободиться от этого. Что значат слова дамского угодника? Ровным счетом ничего, сказала я себе и потянулась за салатницей.

Теперь же, когда минула неделя с того памятного дня и мое волнение, вызванное словами Доминика, как-то выцвело и поисстерлось, мне казалось забавным собственное волнение… К тому же при трех наших последующих встречах, хоть и давольно-таки непродолжительных, Ник вел себя вполне обычно, словно ничего между нами и не произошло. Это радовало…

Теперь же нам с Юргеном предстояло сыграть роль нянек для двух босоногих мальчишек — Томми и Элиаса — которые в предвкушении совместной ночевки возбужденно носились по дому, никак не желая угомониться.

Дело в том, что Хелена собралась на свидание! «Я так давно не была на свидании, что, верно, забыла как это делается!» Я не стала ей говорить, что месяц назад у нее уже был подобный опыт, правда, в тот раз она была крайне разочарована скупостью своего спутника, который повел ее всего лишь в греческий ресторан, а все греческое, как она мне тогда пояснила, претит ей чрезвычайно. И вот у нее очередной друг… и так как оба старших брата Томми имели на этот вечер свои собственные планы, то мы с мужем вызвались присмотреть за их младшим братом.

Он очень не любит спать не в своей постели, — в сотый раз повторяет нам Хелена, передавая из рук в руки своего сына и все необходимые ему для ночевки вещи. — Надеюсь, он не устроит вам концерт посреди ночи!

Мы уверяем ее, что ничего подобного не случится, хотя полной уверенности у нас, конечно же, нет, но дружеский долг заключается в этих маленьких убедительных полуобманах, и мы с Юргеном прибегаем к ним, не мешкая.

И все-таки я оставлю вам ключи от дома, вдруг что…

Вечер проходит абсолютно обыденно: мы играем с детьми в настольные игры, едим шпагетти под соусом «болоньезе», потом позволяем им подольше побалагурить в постели, мысленно предвкушая скорые тишину и покой, а потом… я стою с маленьким Томми на пороге его дома и вставляю этот «а вдруг что»-ключ в замочную скважину.

Да, да, этот маленький непоседа, благополучно было уснувший рядом с Элиасом, около полуночи закатил нам настоящий концерт, как Хелена и подозревала, он лил такие горючие слезы и так убивался по своей подушке с принтом из зеленых динозавриков, что мне пришлось завернуть убитое горем дитя в одеяло и повезти домой.

Посреди ночи дом Хелены кажется мне совсем незнакомым и даже пугающим, словно таинственный особняк с привидениями, внушающий трепет… Стоило все-таки послушаться Юргена и позволить ему нас проводить, но я настояла, чтобы он остался дома: присмотреть за детьми да и просто лечь выспаться — ему завтра на работу — а я уложу Томми в его кроватку и дождусь возвращения Хелены. На том мы и порешили…

Томми невероятно тяжел для своих четырех лет, и я вся натужно дышу, когда просто доношу его от машины до порога дома… Бряцанье ключей кажется почти оглушающим. Внутри стоит звенящая тишина…

Томми, ты спишь? — интересуюсь я шепотом. — Мы дома.

Угу, — сонно мычит тот, и я радуюсь, что не совсем одна в этой странной фантасмагории пляшущих по полу теней и световых бликов от уличных фанарей. Темноты я не боюсь, но с моей-то неуемной фантазией, когда в каждом цветочном горшке и каждой складке на шторах мерещится чье-то незнакомое лицо, полумрак немного напрягает… Я нащупываю рукой выключатель, чтобы прогнать любого вида призраков, метущихся в моей голове, и тут со стороны кухни ко мне обращается негромкий, удивленный голос:

Джессика, это ты? — тишина. — Что ты здесь делаешь?

От неожиданности едва не роняю мальчика на пол, а он, заерзав, сонно сипит:

Ник, это ты?

Мое же собственное сердце отбивает такую барабанную дробь, что, наверное, способно даже через одеяло оставить синяки на хрупких ребрышках мальчика, и дышу я как заправский паровоз.

До чего же ты меня напугал! — в полголоса возмущаюсь я, когда Доминик неясной тенью предстает предо мной в кухонном проеме двери. — У меня чуть сердце не остановилось. Что ты тут вообще делаешь в темноте? Хелена говорила, тебя не будет до утра…

Планы изменились, — говорит он тем же тихим полушепотом, которым мы с ним общаемся с самого начала, словно боясь разбудить его брата, хотя неожиданное появление Ника, кажется, его лишь разбузыкало, и Томми смотрит на силуэт брата в лунном свете большими, совиными глазами.

Мог бы хотя бы свет включить, — я немного злюсь на него за свой испуг, и Доминик это понимает — он тихо хмыкает и улыбается из темноты.

Так бы и сделал, знай я, что ты появишься тут посреди ночи.

И я снова повторяю вопрос:

Что ты там делал в темноте? Мечтал о несбыточном?

Снова улыбка, неслышная, тихая, почти скрытая, как фонарь в темноте, накрытый плотной тканью, и проблеском этого света — едва заметный промельк зубов, когда он вдруг начинает улыбаться.

Я думал, — звучит его ответ. И я понимаю, что с удовольствием ловлю тихие вибрации Доминикова голоса в этой пугающей темноте чужого дома, который вдруг перестает казаться мне странным и одиноким — присутствие Доминика разогнало всех сумрачных монстров…

Не знала, что ты подвержен этой болезни! — отзываюсь я на это признание, с трудом удерживая голову Томми на своем плече.

Ты много чего обо мне не знаешь, хотя и уверена в обратном…

Меня удивляют эти его слова, сказанные с некой латентной обидой в голосе, хочу парировать этот выпад, но тут Томми еле слышно шепчет:

Хочу спать. Можно мне в кроватку?

Я удобнее перехватываю его руками.

Конечно, малыш. Пойдем!

Доминик подходит и берет у меня мальчика.

Спасибо, — благодарно охаю я, разминая затекшие мышцы и бредя вверх по лестнице каким-то стопудовым мешком с картошкой.

Ник бережно укладывает брата в кровать, и тот даже прикрывает глаза, как бы намереваясь сразу же уснуть, и я спрашиваю Доминика:

Так ты сегодня никуда больше не собираешься?

Нет.

А как же твоя вечеринка?

Никак. — Ну что ж, немногословно, думаю я про себя, но вопросов больше не задаю…

Значит я могу пойти домой. Ты ведь присмотришь за Томми? Думаю, Хелена скоро вернется.

Доминик поправляет покрывало в ногах брата, а потом смотрит на меня долгим, задумчивым взглядом. Уверена, что он хочет сказать мне нечто другое, когда тихо произносит:

Да, я присмотрю за братом.

И тут этот негодник открывает глаза и берет меня за руку:

Тетя Джессика, расскажите сказку! Пожалуйста.

Я невольно улыбаюсь, так как это не первая подобная просьба Томми.

Какую же сказку ты хотел бы услышать? — интересуюсь я, и личико мальчика лучится хитрицой в свете бледной настольной лампы.

Про короля с ослиными ушами! — Я знаю заранее, что именно это он и скажет — маленького Томми неизменно интригует бамбуковая дудочка, извещающая подданных об ослиных ушах их короля.

Хорошо, я буду рассказывать, а ты закрывай глазки. — Пристраиваюсь под боком у мальчика, и ощущаю, как говорится, затылком, внимательный взгляд его брата, наблюдающий за нами.

Могу я тоже послушать? — интересуется он, присаживаясь с другого края кровати. — Никогда не слышал этой сказки.

Совсем никогда?! — удивляется маленький Томми. — Но ведь ты такой большой…

Доминик хмыкает.

У меня не было такой вот Джессики, которая бы рассказывала мне сказки на ночь, — произносит он, обращаясь к брату, а потом — ко мне: — Мама не была сильна в историях, думаю, ты сама это знаешь. Так могу я остаться?

Это твой дом, тебе не нужно спрашивать, — отвечаю я, чувствуя себя участницей все той же фантасмагории, сотканной из теней и полусвета. А Томми лишь протягивает брату руку, и Доминик, сжав маленькую, хрупкую ладошку, растягивается по другую сторону от него, подложив другую себе под голову. Я обращаю внимание на то, какие глубокие тени залегают на его щеках под густыми рестницами и как это несправедливо, когда у мужчины они такие темные и густые… Легкая щетина покрывает его высокие скулы, похоже он сегодня еще не брился, и мне эта его небритостость кажется очень притягательной. Просто невероятно, насколько красивы могут быть некоторые люди!

А сказка? — вырывает меня из созерцательности голос Томми.

Да, я тоже заждался, — усмехается Доминик, не открывая глаз. Должно быть, он догадывается, что я рассматривала его!

Смущенно отвожу взгляд в сторону и принимаюсь рассказывать историю про ослиные уши примерно в сотый раз кряду. Где-то на половине истории дыхание мальчика становится мерным и глубоким — похоже, он уснул, и я замолкаю, чтобы убедиться в этом. Доминик тоже кажется спящим, по крайней мере он ни разу не пошевелился с самого начала истории.

Гляжу на часы, показывающие начало третьего ночи, и тихонько шевелюсь, чтобы размять затекшее тело. С неудовольствием думаю о том, что Хелена могла бы уже и вернуться… Где можно пропадать так долго?!

Разве ты не станешь рассказывать дальше? — вырывает меня из задумчивости голос Доминика. — Ты остановилась на самом интересном.

Я думала, ты уснул, — отзываюсь на это, только теперь заметив, что он смотрит на меня.

Не думаю, что смог бы уснуть рядом с тобой. — Да, это определенно слова с подтекстом, который я в данном случае предпочитаю не понимать. Этакая глупышка тридцати с лишним лет… К счастью, Ник избавляет меня от необходимости как-либо реагировать на свои слова, быстро добавив:

Мне, действительно, хочется узнать, чем вся эта история закончилась. Бывало в детстве Пауль полночи кряду пересказывал мне прочитанные им книги… Это было здорово.

Внимательно всматриваюсь в его глаза, которые как будто хотят мне о чем-то сказать.

Извини, Ник, но уже очень поздно и мне пора домой, — осторожно спускаю ноги на пол, нащупывая ногами свои баретки, — да к тому же ты достаточно большой мальчик и можешь сам узнать концовку, — встаю и выразительно смотрю на него.

Да, я большой мальчик и даже умею читать, — отзывается он совсем тихо, — но мне все равно нравится слушать твой голос.

Очередную долгую секунду мы смотрим друг другу в глаза: я пытаюсь понять, зачем он говорит мне все эти вещи, какую игру ведет, а он словно хочет убедить меня в чем-то… В чем? В своем интересе, искренности? Не знаю, но игривости в этом взгляде нет точно, и это меня немного пугает.

Мне пора, Ник, — говорю я, отводя взгляд, посколько в голове вместе с пульсом бъется одна-единственная мысль о бегстве — мне не хочется вести эти итимные разговоры. — Проследи за Томми, пожалуйста.

Он теперь проспит до утра, не стоит волноваться.

Я лишь киваю на это головой и собираюсь было выйти в коридор, когда внизу хлопает входная дверь… Хелена. О, и кажется не одна… Ее переливчатый смех, приглушенный приложенной ладонью или, возможно, чужими губами, мужскими чужими губами, если судить по второму баритону, явственно отзывается в пустом доме каким-то инородным отзвуком другой жизни. Мы с Домиником переглядываемся, а через секунду он уже стоит рядом со мной у перил лестницы и выглядывает вниз, пытаясь оценить происходящее.

Когда же на кухне включается чайник и начинают позвякивать пустые стаканы, а потом все это и вовсе перекрывает грохот упавшей на пол посуды, и Хелена отзывается на этот тарарам лишь тихим стоном — чувствую, как руки Доминики осторожно ложатся мне на плечи и тянут обратно в комнату. Мне не хочется, чтобы он видел мое красное лицо, поскольку нескромная догадка о происходящем внизу стыдливой волной ударяет мне в голову.

Эй, — шепчет Ник мне в самое ухо, — что с тобой? Она не знает, что мы здесь и не узнает, если ты этого боишься. Иди сюда! — мы ретируемся назад в комнату Томми, и Ник тихонько прикрывает дверь.

Как я теперь уйду домой? — вопрошаю почти риторически.

Ну да, сейчас не лучший момент для этого, — хмыкает парень с улыбкой. — Будет немного неловко застать мамочку на обеденном столе с ее новым кавалером…

Как ты можешь такое говорить? — возмущаюсь я скорее по привычке, заламывая руки. — Она все-таки твоя мать…

Ну знаешь, это не в первый и не в последний раз, Джессика, — произносит Доминик немного обиженно, но с улыбкой. — Наша мама, как ты уже заметила, несколько отличается от тебя; в ее отправдание скажу лишь одно: она не знает, что мы дома, — его руки все еще лежат на моих плечах. — Кажется, ты в шоке! Хочешь вылезти в окно? Я подсоблю.

Жуткая, жуткая ситуация: Хелена внизу… на обеденном столе… а я тут… с Домиником посреди ночи…

Мне надо позвонить Юргену, — говорю я наконец, доставая свой телефон. — Вдруг он придет искать меня. — От подобной перспективы меня даже передергивает.

Лучше напиши, иначе тебя могут услышать! — Ник скашивает глаза на дверь.

Я глухо стону и быстро набираю текст сообщения: «Я заперта в комнате Томми — Хелена внизу с кавалером «пьет чай» за обеденным столом. Ну, ты понимаешь!!! Не волнуйся за меня, схоронюсь до поры до времени».

Отлично получилось! — одобряет парень мое послание, бессовестно заглядывая через мое плечо. — „Пьют чай за обеденным столом» — непревзойденный эвфемизм.

Я уж хочу было пожурить его за подсматривание, но тут серия понятного рода стонов доносится до нашего слуха, и я отступаю к окну, словно лишние пару метров могут избавить меня от чрезмерного неудобства данной ситуации. Мало того, что Хелена занимается любовью прямо на кухне, так я еще вынуждена слушать все сопутствующие этому звуки вместе с ее собственным сыном… а с ним, с Домиником, это особенно невыносимо. Его же вся эта ситуация, кажется, только забавляет…

Тренькает мой телефон и я читаю сообщение Юргена: «Да у тебя настоящее приключение, дорогая! Сочувствую. Возвращайся, как только сможешь… и непременно расскажи обо всем». Я улыбаюсь и мне даже становится чуточку легче. Ник, следивший за мной со стороны, интересуется:

Ну что, остаемся или лезем в окно?

Я не умею лазать по крышам, если хочешь знать, — шепчу я все с той же улыбкой на лице, хотя, если честно, мы могли бы говорить в голос — увлеченная парочка навряд ли бы нас услышала, — поэтому лучше уж переждем «бурю» здесь…

О, новый эвфемизм! Да ты просто мастер по эвфемизмам, Джессика.

Перестань. — Скидываю баретки и сажусь на прежнее место рядом с уснувшим мальчиком. Подняв с пола маленькую декоративную подушечку, прижимаю ее к своему лицу. — И без твоих подколов достаточно тошно.

Доминик недоуменно приподнимает свои идеальные брови, мол, чего это такого тошного ты усмотерла во всей этой милой ситуации, так и вопрошают они. Я снова прижимаю подушку к лицу и бубню трагическим голосом:

А что если Хелена узнает, что я была этой ночью здесь и все слышала?!

Тогда она посмеется вместе с тобой.

Но мне не смешно…

А ей будет, — Ник тоже присаживается по другую сторону кровати, где и лежал до этого. — Так что перестань истерить и дорасскажи мне сказку, раз уж все так вышло.

И вовсе я не истерю! — возмущаюсь я абсолютно беззлобно, откидываясь на спину. Лежу и понимаю, насколько физически измучена и хочу спать… Прямо закрыла бы глаза и уснула, скажем так до зимы. — И я больше не в настроении для сказок…Уж извини.

Отлично, тогда можно мне задать тебе вопрос? — Ник тоже растягивается на кровати, повернувшись лицом в мою сторону. Сопящий нос Томми утыкается ему прямо в грудь.

И о чем же ты хочешь меня спросить? Валяй, друг по несчастью.

Слышала, ночные разговоры именно потому так откровенны, что усталость притупляет человеческую настороженность и скрытность, наверное, потому и я так спокойно воспринимаю вопрос Доминика:

Ты любишь Юргена, Джессика?

Ух ты, — удивляюсь я только, — это очень личный вопрос. Но ты и сам знаешь ответ на него…

Доминик откидывается на спину и говорит, что, да, знает, вот только хотел бы уточнить, за что именно я его люблю, мол, его, Доминика, видите ли, любопытство разбирает. Я молчу… Знаю, что Ник убедил себя в собственной заинтересованности мной и что он хочет убедить в этом и меня самое, но мне непонятно это его почти мазохистское желание выслушивать о нашей с Юргеном любви…

— Так почему все-таки? — продолжает допытываться он, и мне вдруг думается, что я еще ни разу в жизни ни с кем не говорила на подобную тему, даже с мамой — никто никогда не спрашивал меня, почему и за что я люблю собственного мужа… И вот на тебе, готова беседовать об этом с Домиником! Действительно готова. В любой другой раз я бы лишь возмутилась этим его нездоровым интересом, но не теперь.

Никогда об этом не задумывалась, — признаюсь честно в полудремотном состоянии. — Я просто люблю его вот и все. Люблю за доброту… за внимательность… за умение всегда меня развеселить. Даже не знаю. Он просто тот, с кем мне хорошо и спокойно… — я на секунду замолкаю, задумавшись. — С ним уютно даже просто молчать… И мне нравятся его руки… и морщинки в уголках глаз. Я просто люблю его… Раве можно объяснить любовь? — мы оба молчим. Я составляю в голове список того, за что люблю Юргена… Он длинный. Почти как расстояние от Земли до Марса и обратно (я, конечно, на Марс не летала, но мне кажется, что это подходящее сравнение). А потом добавляю:

Можно я тоже задам вопрос?

Молчание Доминика воспринимаю, как согласие и спрашиваю про его отца: какой он, этот Гюнтер Шрайбер, породивший это внешне совершенное существо, с которым мне нынче приходится коротать эти ночные часы… И сначала не слышу ничего, кроме уютного сопения Томми (даже любовная оргия внизу затихла), и уже практически засыпаю, когда Ник произносит:

— Довольно странно в этом признаваться, но я почти не знаю своего отца… Мне было семь, когда родители расстались, и из-за извечной занятости отец редко устраивал наши встречи, дядя Густав, отец Томми, даже больше мне отец, чем мой собственный, — усмехается парень в темноту. — Правда, и он нынче не на высоте! А Гюнтер — мой биологический отец — он, по сути, очень властный, высокомерный и вечно занятой…

Не очень приятная характеристика! — отзываюсь я на это. — Вы часто с ним видетесь?

Бывает, раз в неделю… или реже. Он не из тех отцов, что играют с детьми в футбол на лужайке за домом или ходят к пруду с удочками и ведут пространные беседы, зато он поддерживает меня финансово и обещает устроить хорошую стажировку после окончания учебы. Однажды обмолвился про Японию…

Япония?!

Да, это звучит круто! — Доминик невесело, как мне кажется, улыбается, — большие перспективы, как сказал бы отец.

Разве ты этому не рад?

Рад, наверное. Не знаю. — И тут же выдает то, о чем, наверное, до этого не решался признаться даже самому себе: — Просто иногда я боюсь стать таким же, как он…

Как твой отец?

Да.

Я, конечно мало тебя знаю, Доминик, — произношу я в ночную тишину, — но, по-моему, сама мысль о подобном уже делает тебя другим… Да ты и не кажешься мне ни властным, ни высокомерным, хотя, — хмыкаю я тихонько, — обычно чем больше узнаешь людей, тем больше в них разочаровываешься… Возможно, я просто плохо тебя знаю.

Слышу улыбку в его голосе, когда Ник произносит наигранно-несчастным тоном:

Ты просто разбиваешь мне сердце, маленький оракул!

Я тоже улыбаюсь, чувствуя, как сон все больше затягивает меня в свои сети, противиться усталости почти нет больше сил и я, засыпая, шепчу:

Но учитывая, что наше с тобой знакомство началось именно с разочарования, то есть вероятность обратного движения…

От разочарования к обожанию? — доносятся до меня слова Ника, но на них я уже не отзываюсь, только чувствую — хотя не могу сказать определенно, не привиделось ли мне это в полусне — как рука Доминика зависает на мгновение надо мной, словно он хочет коснуться моего лица… или волос, не уверена точно, но так и не решается. А потом я наконец-то проваливаюсь в глубокий сон…

… И просыпаюсь как от толчка. Хотя толчок, скорее всего, действительно, был, так как ноги Томми лежат прямо поперек моего живота, а головой он упирается Доминику в подмышку. Оба спят сном праведников — что подразумевает этот праведный сон, судить не берусь! — но полнейшее безмятежное умиротворение, написанное на их спящих лицах, так и напрашивается на подобное сравнение.

Тихонько высвобождаюсь и соскальзываю с кровати — следует уйти прежде, чем кто-либо из семейства Шрайбер проснется и увидит меня здесь…

Часы показывают шесть утра, когда я наконец возвращаюсь домой и юркаю в уютное тепло рядом со спящим мужем, тот даже не шевелится — утренний сон, как я знаю, у него самый крепкий. Тем лучше, мне и самой не помешает лишний час сна, которым я и спешу воспользоваться, а будит меня нежное поглаживание по бедру и тихий голос у самого уха:

Ну что, моя отважная партизанка, как прошла твоя ночная засада в комнате Томми?

Сносно, — отзываюсь я сонным голосом. — Но лучше бы такого больше не повторялось! Партизанка из меня явно некудышная.

Когда ты вернулась?

Около шести, ты спал, как суслик! — я потягиваюсь и чмокаю Юргена в колючую щеку. — Надеюсь, Доминик не проболтается Хелене о нашей засаде… — И я утыкаюсь лицом в подушку.

Так Доминик тоже был там?

Упс, я и в самом деле не сказала об этом Юргену и теперь виновато кошусь на него:

Да, он уже был дома, когда я привезла Томми… Сказал, что у него изменились планы на вечер и я обрадовалась, что смогу оставить мальчика на него, но тут вернулась Хелена с кавалером… и мне пришлось остаться.

Юрген смотрит на меня внимательным взглядом с легкой полуулыбкой, от которой мне становится, действительно, не по себе… Никогда не видела, чтобы он так на меня смотрел! Словно заглядывает в самое сердце.

Почему ты так на меня смотришь? — пытаюсь сгладить легкомысленным тоном впечатление этого взгляда. — Никак ревнуешь? Это даже забавно.

Юрген, однако не подхватывает мой игривый тон.

Ты знаешь, а мальчик влюблен в тебя? — произносит он все с той же полуулыбкой. — У него это прямо на лице написано.

Я собираюсь было отпираться, но понимаю, что лгать нету смысла да и не за чем.

Знаю, — отвечаю просто, смотря Юргену прямо в глаза, — но ты ведь знаешь, что я тут не при чем…

Вместо ответа он притягивает меня к себе и зарывается лицом в мои волосы, что красноречивее любых слов, но потом все же добавляет:

Никогда бы не хотел оказаться на его месте, Джессика… Хорошо, что скоро он уезжает… Хорошо для всех нас.

Я не уточняю, что он хочет этим сказать: хорошо для кого — для Доминика, для меня или для самого Юргена — я только продолжаю лежать на его груди и чувствовать тихую вибрацию его сердца, которое продолжает мерно стучать под моим ухом. И этот звук для меня дороже любой музыки…

6 глава

«Разлука научит тебя любить по-настоящему».

**************************

Мне нравится живость Доминикова характера: то как он может одним своим присутствием оживлять самую скучную из бесед — это представляется мне чем-то феноменальным, как некая суперспособность, наравне с левитацией или телекинезом. Можно часами сидеть и слушать его бесконечные рассказы о друзьях, учебе и вечеринках, на которых постоянно что-нибудь случается и не всегда без его помощи.

Он — душа любой компании, это ясно с первого же взгляда…

Но после утреннего разговора с Юргеном я больше не могу позволять себе слишком явно проявлять свою симпатию к парню, я боюсь, что это может быть неправильно истолковано, и потому возвращение Доминика в Мюнхен кажется мне необходимым благом, тогда как для Хелены — ясное дело! — оно представляется почти концом света: она который день с удвоенной силой «успокаивает нервы» на кухне, объясняя этот свой нервный припадок скорым отъездом Доминика, который — благодаря своему «папаше-шельмецу» — может не столько вернуться к учебе, сколько «умотать на край света, который она даже на карте не знает как отыскать».

Из-за всей этой ее нервозной возбужденности, она, к счастью, не замечает моего явного смущения, которое я испытываю в общении с ней первые пару дней после нашей «партизанской засады» в комнате Томми. Мне, к счастью, даже не приходится объясняться с Хеленой: Доминик придумывает вполне сносную историю, объясняющую появление Томми поутру в своей кроватке, историю, верную ровно процентов этак на девяносто, и я ее с радостью подтверждаю.

Он специально засылает моего мальчика неизвестно куда! — возмущается она в очередной раз, почти впихивая в меня свои вишневые меренги. — Я этого так не оставлю.

Послушай, Япония — это явно не край света, Хелена, — решаюсь поделиться я с ней своим мнением. — Тем более Доминик говорит, это открывает хорошие перспективы… Отец не стал бы вредить своему ребенку.

Возможно он хочет навредить мне, — неуверенно предполагает Хелена. — От этого мерзавца всего можно ожидать!

Да, в этом вся Хелена: считает, что весь мир крутится вокруг ее блондинистой персоны и не допускать и мысли об обратном.

Я как раз расправляюсь с той самой вишневой меренгой, когда по улице рокочет мотоцикл и резко тормозит около Хелененых дверей, мы с ней недоуменно переглядываемся и дружно выглядываем в окно. Там у деревянной калитки стоит новенький черно-красный байк, на котором восседает Доминик, и его глаза в прорезях шлема лучезарно нам улыбаются, словно бросая некий вызов. Хелена меланхолично замечает:

Точно такой же «зверь» был у моего второго мужа, — она смотрит на меня и ностальгически улыбается, — мы могли с ним часами напролет носиться по ночным улицам и все нам было ни по чем, — тяжелый полувздох. — Это было чудесное время! Да мы даже в роддом приехали на байке, представляешь?! — теперь ее улыбка выглядит по-настоящему счастливой.

Представить такое для меня сложновато, но я молчу, поскольку в этот момент в двери вваливается наш новоиспеченный байкер со шлемом под мышкой, и я снова невольно им любуюсь: просто картинка из женского журнала, вдруг облачившаяся в плоть и кровь, просто мистер Торнтон современного образца! Ну да, всегда была неравнодушна к этому книжному герою.

Как вам мой новый «друг»? — вопрошает наш «мистер Торнтон» все с той же улыбкой в пол лица. — Правда, хорош? Непременно куплю себе такой же…

Он не успевает еще договорить, а брови Хелены уже сходятся на переносице в явном неудовольствии.

Да, да, я знаю, — тут же добавляет Доминик с чуть меньшим энтузиазмом, и улыбка его теперь выглядит почти покаянной, — „байки — это жуткая вещь, от которой лучше держаться подальше». — По всему видно, что он цитирует чужие слова, хорошо ему знакомые чужие слова, и, судя по всему, их автором является сама Хелена, которая тут же мне и поясняет:

Мой второй муж, тот самый, что гонял на байке дни и ночи напролет, разбился насмерть, оставив меня с двухлетним ребенком на руках. Его хоронили в закрытом гробу! — многозначительно акцентирует подруга в конце.

Несмотря на этот словесный нагоняй, Доминик продожает улыбаться.

Не переживай, в скором времени он мне все равно не понадобится, — говорит он просто. — А это байк друга, ма! Я просто пару раз прокачусь, вот и все.

Я знаю, что Хелена не сможет долго сердиться на своего драгоценного Ника и сдастся, как и выходит ровно через секунду, а парень, получив таким образом прощение, интересуется:

Кататься ты со мной, я так понимаю, не поедешь?

Даже и не надейся, — отзывается на это его мать. — После закрытого гроба я зареклась садиться на эту штуковину.

А ты, Джессика, — обращается он ко мне, — готова рискнуть своей головой? Уверен, ты никогда не гоняла на байке.

Он прав, не гоняла, хотя искушение узнать, каково это, присутствовало всегда, ведь каждый мало-мальски достойный книжный мачо-герой непременно водит это опасное транспортное средство, а я, как любая нормальная книжная девочка, хочу посидеть за спиной своего «плохого» парня.

Нет, Доминик, конечно, не мой плохой парень, но он парень, парень, у которого вот прямо сейчас есть байк и я могу на нем прокатиться. Я кошусь на Хелену… Интересно, столь же она проницательна, как и Юрген, видит ли она этот маниакальный блеск в глазах сына, устремленных на меня? Похоже, что нет. Прекрасно! Самой же мне абсолютно не понятно, что увидел во мне этот красивый ребенок, чтобы вдруг заинтересоваться мной… Новизну ощущений? Возможно. Это приятно, конечно, это тешит мое женское самолюбие, но ведь он всего лишь красивый мальчик, вдруг заинтересовавшийся чем-то новым, и я ему просто улыбаюсь.

Ты прав, не гоняла, — кураж в моем голосе удивляет меня самое, — и сегодня я открыта для новых впечатлений!

Ты, правда, готова доверить ему свою голову? — округляет глаза Хелена и, поняв по моему лицу, что я не шучу, добавляет: — Непременно надень шлем, иначе Юрген мне этого не простит!

Лицо Доминика выглядит донельзя довольным, красивые голубые глаза так и горят огнем.

Ма, с ней все будет хорошо, — Ник поспешно чмокает мать в щеку. — Верну ее в целости и сохранности, полную самых незабываемых впечатлений!

Ох, то, как он это говорит, меня, признаться, настороживает, и сердце вдруг подскакивает к самому горлу. Давненько я не испытывала такого всплеска адреналина! Доминик между тем протягивает мне второй шлем и сам же застегивает его мне под подбородком, одаривая возбужденную меня такими странными взглядами, что у меня даже кончики пальцев немеют от напряжения. Под чем я только что подписалась? Начинаю понимать, что вся эта ситуация искуссно подстроена с некой целью… Но с какой?

Приятно прокатиться! — напутствует нас подруга, когда мы уже уносимся прочь и я, словно дикая лиана, обхватываю худощавое тело Доминика с силой десяти африканских слонов. Мой нос, упертый в его лопатки, кажется здорово веселит парня — интересно, как бы он развеселился, если бы увидел и мои плотно зажмуренные глаза, которые едва ли что на свете способно заставить меня раскрыть. А потому я лишь слышу жуткий вой ветра в ушах и вдыхаю запах Доминика, приятный, терпкий запах Доминика, состоящий из аромата хвои и… карамели, странная смесь леса и материнской выпечки, от которой даже немного кружится голова. Что бы сказала Хелена, узнай она только, что я вот так по-девчачьи наслаждаюсь запахом ее сына? И имеют ли место такие вот мысли, когда ты любишь другого человека? Правильно ли это? Конечно же, нет, отвечаю самой себе мысленно и наконец распахиваю глаза: мы как раз сворачиваем с главной дороги под таким диким углом, что я в испуге начинаю верещать и этим в очередной раз несказанно веселю Доминика, который резко ударяет по тормозам и останавливает байк.

Можешь начинать дышать! — говорит он мне, стаскивая с головы шлем. — По крайней мере я уж точно вздохну полной грудью — ты едва не удушила меня своими руками. Неужели было так страшно?

Я тоже стаскиваю с головы мотоциклетный шлем и на негнущихся ногах падаю на деревянную скамейку, поставленную в этом месте, наверное, лишь для релаксации велотуристов.

Да, я трусиха, — признаюсь честно. — Может, темноты я и не боюсь, но вот возможность стать инвалидом на всю жизнь, это, признаться, внушает мне определенный ужас…

Доминик молчит, рассматривая меня все с той же лучезарной улыбкой чеширского кота, которая нынче намертво приклеилась к его лицу. Я же в очередной раз пытаюсь понять ее значение, но все возможные варианты выходят какими-то однобокими и… неправильными, так что я спешу отогнать их прочь, тем более что Ник уже протягивает мне руку, приглашая пройтись размять ноги. От его руки я отмахиваюсь шуткой, и вот мы уже бредем по едва утоптанной тропке в густом подлеске, который, если верить словам моего спутника, должна вывести нас в «дивное местечко» на берегу ручья.

Ручей действительно оказывается… ручьем, тонкой лентой идеально прозрачной воды, неспешно бегущей в своем каменистом русле, покрытом зелеными мшистыми бережками. Это тихое журчание навевает странное успокоение, так что я почти было расслабляюсь и позволяю лесу и воде утишить мое явное волнение от нашего с Домиником здесь пребывания, но если природа и навевает покой, то Ник определенно не успокаивать меня сюда привез, поскольку вдруг произносит:

Джессика, нам надо с тобой поговорить! — И все мое умиротворение разлетается на тысячи мельчайших кусочков — уже и не собрать.

Нет. Нет. Нет. Нет.

Меня накрывает волной почти неконтролируемой паники: мысленно я уже в тысяче световых лет как от самого этого места, так и от данного момента в частности, но мое тело, мое бедное, бренное тело все еще продолжает стоять на том самом пяточке зеленого лесного умиротворения и тщательно делать вид, что некий тайный разговор между мной и этим красивым парнем дело для нас с ним абсолютно обыденное. Я даже улыбаюсь… Наверное, чтобы подбодрить самое себя или, возможно, это такая разновидность нервного тика, не знаю, только Доминик вдруг продолжает:

Я хотел признаться тебе кое в чем…

Нет. Нет. Нет. Нет, Ник, лучше бы тебе на этом остановиться! Но вслух, конечно, я этого не произношу, хотя и вижу, что Доминик ждет моей реакции на свои слова. В итоге — лишь приподнятые в недоумении брови, а о сердце у самого горла лучше и вовсе не упоминать…

На самом деле вопрос с моим отъездом в Японию уже давно решен между нами с отцом, — продолжает он, так и не дождавшись от меня адекватной реакции, — и я приехал не просто на каникулы, как ты понимаешь, я приехал проститься с семьей… Просто маме об этом не говорил, чтобы не портить ей наше совместное лето.

Пауль знает? — наконец выдавливаю я два простых слова в надежде, что это все признания, которые Ник собирается сегодня мне сделать. Но надеяться на это, конечно же, слишком наивно…

Да, ему я сказал. — Тут Доминик смотрит мне прямо в глаза, и я понимаю, что улыбкой ничего больше не исправить, нужно просто держать удар. — Но дело даже не в этом, Джессика, мы оба это понимаем, не так ли? — ох, лучше бы я действительно ничего не понимала, но парень ждет моей реакции, а я только и могу, что плотно обхватить руками свои плечи в тщетной попытке отгородиться от всей этой ситуации. — Когда я ехал сюда, я еще не знал, что встречу тебя… Нет, — тут же исправляется он, — я, конечно же, знал, что познакомлюсь с некой Джессикой Кернерр, маминой подругой, но я не думал, что она… ты, Джессика, так западешь мне в сердце, — он снова на секунду замолкает, вглядываясь в мое лицо, а потом почти с надрывом заканчивает: — Как я теперь могу уехать и бросить тебя?! Я даже суток не могу без тебя прожить… Ты как наркотик в моей крови. Как мне быть? Подскажи.

Нет. Нет и еще раз нет. Зачем, Ник?!

Не знаю, что сообщает ему моя вымученная полуулыбка-полугримаса, только он вдруг кидается ко мне и сжимает мои плечи в таком безумном полуобъятии и все это с таким неподдельным чувством, что мне становится по-настоящему страшно. Нет, самого мальчика я не боюсь, даже в своем стремительном порыве он нежен со мной, его пальцы не причиняют боли, но я вдруг понимаю, что сама буду вынуждена причинить ему боль, вот это и пугает сильнее всего.

Почему ты молчишь? — взмаливается Ник, встряхивая меня, словно пальму, с которой следует стрясти пару кокосов — кокосами, похоже, должны быть, мои эмоции, которых он пока никак не может понять. — Ты не можешь не знать, что с ума меня сводишь… Я только о тебе и думаю эти проклятые два месяца. Скажи же хоть что-нибудь… — это почти мольба, и я, кое-как протолкнув грохочущее сердце туда, где ему самое место, то есть назад в грудную клетку, наконец произношу:

Ник… — Он слегка расслабляет руки, сжимаюшие мои плечи, и смотрит этими своими большими голубыми глазами, которые я впервые вижу так близко, с такой надеждой в каждом из их тысячи мелких крупиночек вдоль зрачка, что мне хочется закричать, завопить, изойти криком, осыпавшись к его ногам серым пеплом. Лишь бы не видеть этого вновь… — Я не люблю тебя. Не так, как ты этого хочешь…

Заставляю себя смотреть прямо, чтобы донести эту горькую истину враз, не оставляя и тени сомнения в сердце этого мальчика, доверившегося мне сейчас.

Ты дорог мне, как друг, как интересный собеседник, как сын моей лучшей подруги, просто как хороший человек, но не более. Прости меня, пожалуйста.

И мы стоим друг напротив друга, как два дуэлянта, а наши глаза — наше оружие.

Нет! — наконец произносит он твердо, разрывая наш зрительный и телесный контакты и отскакивая в сторону так стремительно, словно я всадила пулю ему в самое сердце. Прямо в упор. — Это неправда.

Правда, — теперь уже я подхожу к Доминику и кладу свои ладони на его горячие, покрытые легкой щетиной щеки, заставляя смотреть в свои глаза. — Это правда, Ник, и я не стала бы тебе лгать. Зачем, скажи мне, пожалуйста? Разве я вообще давала тебе повод думать, что влюблена в тебя? Да, ты красив, и я говорила об этом, но разве ты сам не знаешь, каков ты и как действуешь на людей… Прости, если ввела тебя в заблуждение, ничего такого я не планировала… и мне, если быть честной — теперь я это понимаю — вообще не стоило ничего подобного говорить.

Ладони Доминика медленно ложатся поверх моих рук на его щеках и он трется этой щекой о мою левую руку, ту самую, на которой обручальное кольцо. Его глаза прикрыты, и весь он кажется таким ранимым, юным, беспомощным в этом своем неожиданном душевном волнении, что от жалости у меня даже сердце щимит. Навряд ли ему могут понравиться эти мои чувства — он жаждет других…

Мне тридцать три года, — говорю ему торопливо, — подумай сам, между нами десять лет разницы, — и уже спокойнее добавляю: — Но даже если бы не разница в возрасте, Ник, есть ведь еще мой муж, наши c ним дети… и твоя мама…

Все это не имело бы для меня никакого значения, если бы ты только любила меня! — с горячностью отзывается Доминик.

Но я не люблю…

Даже самую малость?.. — уточняет он тихим голосом.

Мне с трудом удается выдержать этот его умоляющий взгляд.

Ник, неужели ты хотел бы, чтобы я бросила все это ради… Не знаю. Ради минутного увлечения… влюбленности, которая скоро пройдет? Подумай сам, насколько нелепо это звучит! Стоит только уехать и тебе станет легче, поверь мне! — говорю я ему вместо ответа на его вопрос и на секунду мне кажется, что буря прошла, я спасена — ура, но, нет, Ник вдруг весь напрягается, словно натянутая струна, так что я ощущаю это его волнение всем своим телом и произносит:

Значит, поверить тебе!? — Он с такой силой отбросывает мои руки, что я едва не отлетаю к ближайшему дереву. В этом злом, неистовом Нике я с трудом узнаю привычного мне парня с извечной улыбкой. — Значит ты готова уверить меня, что мое чувство это лишь пшик, секундная влюбленность и «нелепость», так? Ты готова поклясться, что это ничего не значащая блажь, — и в глазах — бездна презрительного осуждения. — Себя-то я вижу ты уже убедила, может, получится провернуть этот трюк и на мне, Джессика. Что ж, дерзай, попробуй…

Он произносит мое имя по слогам и с такой интонацией, словно из каждого его звука сочится черная, бесконечная скорбь.

Ник, мне тридцать три года?! — повторяю я с напором, как если бы он не понял этого ранее.

Мне все равно, сколько тебе лет! — восклицает он запальчиво. — Я люблю тебя.

Я смотрю на него с тоскою во взгляде.

Ник, мы все однажды были влюблены в кого-то намного старше себя, это обычный процесс взросления, прими это и живи дальше, — менторским тоном говорю я ему. — И я даже благодарна тебе за твое чувство, оно лестно для меня, но не более того… Прости меня, если можешь. — Мне хочется подойти и обнять его, утешить, сказать, что все этой пройдет, что это лишь сейчас кажется катастрофой всемирного масштаба, что однажды он вспомнит об этом моменте с улыбкой, как о нелепой шутке, сказанной невпопад.

Ты никогда не воспринимала меня всерьез, ведь так? — интересуется он спокойным голосом, продолжая сверлить меня взглядом. — Красивый мальчик, повеса и балагур… Ты решила, что знаешь меня и навесила ярлыки, как делаешь это и сейчас… Но на самом деле, ты ничего обо мне не знаешь, Джессика! И чувств моих ты не знаешь тоже! Поэтому не говори мне, что для меня лучше, — он заводит руки за голову и вцепляется пальцами в свои волосы. — Я уеду, потому что ты этого хочешь, потому что для тебя так будет лучше… не для меня, заметь, ведь я-то точно знаю, что чувствую к тебе и расстояние этого не изменит. Уверен.

Нет. Нет. Нет. Нет. Понимаю, что плачу, только когда слезы осолоняют мне губы, и я слизываю их кончиком языка… Никогда еще мне не признавались в любви в таком вот мелодраматическом ключе, а, может, думается мне невпопад, неразделенная любовь всегда такова… И слезы с новой силой начинают бежать из моих глаз. Даже не знаю, что тому причиной: то ли жалость к Доминику, то ли моя собственная вина, которую я почему-то ощущаю; пытаюсь отыскать в одном из карманов бумажную салфетку, но той, как на зло, нигде не оказывается, и тут Ник, молча прибизившись ко мне и проигнорировав мою протянутую руку, сам осторожно промакает мои слезы бумажной салфеткой, а потом вдруг обхватывает мою голову руками — все происходит ровно в долю секунды — и нежно проводит языком по моим сомкнутым губам…

Не слезы хотел я сцеловывать с твоих губ, Джессика, — говорит он грустным, бесцветным голосом. — Но по крайней мере ты не осталась равнодушной… Это было бы невыносимее всего.

Потом он берет меня за руку, и мы молча бредем назад к нашему байку, раздвигая низко нависающие хвойные лапы огромных туй, заграждающих нам дорогу, и я не противлюсь этой, казалось бы, неуместной итимности данного жеста — я дарую его мальчику, как последнее «прости», как щедрый дар, заслуженный собственной откровенностью, как дружескую вольность, не более, и я знаю, что Ник это понимает.

Он держит меня крепко-крепко… и я улыбаюсь сквозь слезы.

2 часть.

7 глава

«Если любишь цветок — единственный, какого больше нет ни на одной из многих миллионов звезд, этого довольно: смотришь на небо и чувствуешь себя счастливым. И говоришь себе: «Где-то там живет мой цветок…» Но если барашек его съест, это все равно как если бы все звезды разом погасли!»

**********************

С трудом разлепляю глаза и сразу же получаю «кувалдой» по голове: это весь мой предыдущий год обрушивается на меня с силой земного притяжения и пригваждает к слегка влажным простыням, которые я уже давненько не меняла, если подумать… Но думать об ЭТОМ я не могу, вот уже ровно триста восемьдесят пять дней, как я не могу думать о таких мелочах, как несвежие простыни, грязный кухонный пол или просто бардак в комнате Элиаса… А ведь прежде я только этим и жила!

Как же все непостоянно в этой жизни…

Слегка шевелю затекшим за ночь плечом и чувствую чье-то присутствие в моей постели — Юрген, вот первое, что приходит мне в голову, и я на радостях расплываюсь блаженной улыбкой, а потом все та же «кувалда» бъет меня по голове снова, и тогда я понимаю — Eва, это просто Ева, моя дочь, которую я уже не единожды обнаруживаю поутру здесь, в своей постели. Что заставляет ее приходить и занимать место Юргена, я не знаю, мы вообще об этом не говорим, словно все это так и должно быть… словно мои слезы и громкие ночные всхлипы, сотрясающие меня прямо во сне, это всего лишь обычное явление, не нуждающееся в обсуждении. Мы обе делаем вид, что на самом деле ничего особенного не происходит, что я не реву полночи белугой, а она не залазает в мою постель и не приникает в успокаивающем порыве к моей сотрясающейся от слез спине… Ничего особенного, ведь все самое особенное уже однажды случилось со мной и оно уже в прошлом — эта мысль и есть та самая «кувалда», которая дробит мое существование на тысячи мелких фрагментов, и все они безрадостны.

Вот и сейчас я осторожно спускаю ноги с кровати и смотрю на свою повзрослевшую дочь, которая даже во сне кажется мне напряженной и осунувшейся: бедная девочка, она всегда была слишком чувствительна и то, что случилось ровно триста восемьдесят пять дней назад сильно ударило по ней, и я не облегчаю ей задачу своим непреходящим отчаянием. Знаю, что следует взять себя в руки и хотя бы внешне перестать походить на восставшего из небытия зомби, но на поверку я слишком слаба и каждый раз срываюсь, стоит только одной-единственной мелочи напонить мне о былом… о счастливом былом.

Сейчас счастья в моей жизни маловато… его вообще нет в моей жизни, если говорить начистоту, и то, что однажды я снова могу быть счастливой, представляется таким же невозможным, как невозможен снег в африканской Сахаре.

Я тихонько бреду в ванную и с опаской кошусь на себя в зеркало: мы с ним нынче не дружим, зеркало и я, оно неизменно вопиет: «Ну и видок у тебя! Не пора ли взять себя в руки и сходить, например, в парикмахерскую», а я издевательски огрызаюсь: «Интересно, как выглядело бы ты, потеряй враз весь смысл жизни?!» После этого оно меня укоряет, мол, у тебя есть дети, то есть весь смысл жизни не потерян, подруга, не прибедняйся, но я заливаюсь слезами и чищу зубы, так больше ни разу и не взглянув в него. Это наш привычный утренний «диалог»…

Но сегодня его прерывает треньканье моего телефона, и я кошусь на экран с опаской, словно солдат из окопа — на вражескую артиллерию. Хелена…

«Сегодня день X, надеюсь ты не забыла?! Жду вас к шести или даже раньше… Не знаю, как я все это переживу без тебя!»

Невольно закатываю глаза: мне бы твои заботы, так и читается в этом простом жесте, но я все-таки улыбаюсь… «День X“. Сегодня подруга знакомится с невестой сына, с невестой Доминика. И мысли мои устремляются в новое русло…

… Вспоминаю нежное касание разгоряченного воздуха на своей коже и ленивое перекличье предпоследнего летнего дня, которое до сих пор стойко ассоциируется с запахом хвои и… карамели. Вспоминаю… вспоминаю так, словно это было только вчера, как Доминик ссаживает меня около дома и с грустной улыбкой шепчет около моего уха:

Cчастья тебе, Джессика! Надеюсь, еще увидимся.

А я отзываюсь:

До встречи! — Я еще не знала тогда, что встреча эта состоится лишь три года спустя и при таких обстоятельствах…

Тогда же все было словно в тумане и я, когда Юрген возвращается домой, молча утыкаюсь головой ему в колени и начинаю тихо поскуливать. Он гладит меня по волосам, тоже молча и как-будто бы всепонимающе, а потом интересуется:

Доминик приходил попрощаться, ты поэтому грустишь?

Я поднимаю на него большие, перепуганные глаза, поражаясь его способности читать в моем сердце — подчас мне кажется, он знает меня лучше меня самой, и это несмотря на все мое внутреннее самоедство.

Он сегодня признался мне в любви, — отвечаю я честно, ощущая неодолимую силу исторгнуть произошедшее из своего сердца. — А потом мы, да, попрощались…

Мой муж, мой любимый и самый лучший в мире муж, улыбается мне, хотя, не думаю, что ему очень уж хочется это делать: то грустная и печальная улыбка (почти такая же, как у Ника, когда мы прощались), а потом он стирает пальцами влагу у меня под глазами и произносит:

Тебе больно с ним расставаться?

Нет! — отзываюсь я слишком поспешно, а потом менее экзальтированно добавляю: — Не знаю… просто… это все так… Я не знаю.

И тогда он говорит те слова:

Джессика, милая, тебе не кажется, что ты просто немного влюблена в него?

А я снова восклицаю «нет, что за нелепость!», но потом наедине с собой понимаю, что, да, наверное, так оно и есть. С чего бы иначе я чувствовала себя так паршиво, так опустошенно… так странно.

А Юрген продолжает поглаживать меня по волосам, приговаривая:

Я рад, что ты здесь со мной, милая, я рад, что ты здесь со мной, — а потом еще тише: — Ни за что бы не хотел оказаться на месте бедного мальчика!

Не знаю, предназначались ли эти слова для моих ушей или нет, только имя «бедного мальчика» больше ни разу не всплывало в наших разговорах, мы словно вычеркнули его из наших жизней, тем более что и он сам приложил к этому порядочное усилие, сбежав «на край света», по выражению его собственной матери. И если только Хелена и упомянала имя сына в разговорах с нами, то мы вежливо отзывались толикой ничего незначащих фраз и снова замолкали.

И вот сегодня я снова увижу его…

… Я прыскаю себе в лицо прохладной водой и даже вздрагиваю, услышав осторожный стук в дверь ванной.

Мам, ты там? — Голос Евы звучит настороженно, словно она постоянно ждет от меня какого-нибудь подвоха в виде зажатой в пальцах бритвы для вскрытия вен. Но, нет, на такое я не пойду, и единственные шрамы, которые у меня есть и будут, это шрамы на сердце, которые, к счастью, не видны, и послеоперационный шрам с правой стороны живота, когда мне удалили селезенку… Ровно триста восемьдесят четыре дня назад.

Заходи, я умываюсь.

Ева окидывает меня таким цепким взглядом, что я враз припоминаю свои шестнадцать лет и мамин недовольный взгляд, когда я, по ее мнению, слишком долго задержалась на вечеринке друга.

Как ты?

Нормально, как видишь, — у меня почти получается правильная улыбка, по крайней мере дочери этой подделки хватает — она радостно улыбается в ответ. — Собираюсь завести Элиаса в садик и снова попытать счастье с работой… Кстати, сегодня у нас «день X“, не забывай!

Да, я помню, — Ева как-то смущенно заправляет прядь волос за ухо. — Пауль обещал, что это будет то еще зрелище…

Даже так, — во второй раз улыбнуться получается лучше. — В таком случае жду не дождусь этого вечера.

Тут уж я малость кривлю душой, поскольку встречи с Ником жду не без опаски: мало того, что расстались мы не самым обычным образом, так еще три прошедших года наложили на каждого свой отпечаток. Что он подумает, увидев меня снова? Разочарование, неловкость, безразличие… Любой из вариантов кажется мне одинаково неприятным.

Пойду приготовлю завтрак, — Ева выходит из ванной немного более счастливой, как мне кажется, и мы снова ничего не говорим о ее ночном появлении в моей комнате. Не беда… Так даже лучше. — Как ты смотришь на пару отваренных всмятку яиц?

Я отзываюсь положительно, хотя голода абсолютно не чувствую, и это вовсе не связано с яйцами всмятку.

По дороге в садик Элиас клянчит с меня обещание посетить с ним кукольный театр в выходные, все его друзья собираются там быть; мысленно я стенаю и бъюсь головой о стену, поскольку выносить жалостливые взгляды окружающих просто физически невыносимо. Но ради сына стоит себя пересилить… или отказать в последний момент…

В любом случае у меня есть заботы поважнее, чем какой-то там кукольный театр с дюжиной перешептывающихся мамаш, и с этой мыслью я припарковываю свой «ниссан» у очередного офисного здания на Плеррере, которое, судя по объявлению в местной газете, отчаянно нуждается в ассистенте главного директора. Я же нуждаюсь в работе, которая смогла бы обеспечить нас как банальными деньгими, так и моим отвлечением от гнетущих мыслей в частности.

К несчастью, для моего стажа работы я слишком долго пробыла мамой и слишком мало — практикующим работником финансовой сферы, так что, несмотря на явную нужду в специалисте, мной бессовестно пренебрегают: должно быть я мало похожу на специалиста в своем вытянутом мышиного цвета свитере и ношеных джинсах.

Хелена постоянно упрашивает меня пройтись с ней по магазинам и обновить гардероб, но я отнекиваюсь, ссылаясь на разные несуществующие дела, мне просто все это неинтересно, и вот результат.

Обхожу еще несколько мест, предлагающих различные вакансии, даже заглядываю в «Макдональдс», но, к счастью, вовремя понимаю, какой дурой покажусь этой ватаге шустро снующей молодежи, если сунусь к ним со своими заторможенными горем рефлексами. Становиться предметом насмешек как-то не хочется…

К вечеру, уставшая, но по-прежнему безработная, я падаю на стул в кухне Хелены и стенаю что-то о том, что лучше бы меня пристрелили, чем позволили провести еще один такой же бесполезно-никчемный день — лишь очередное разочарование в череде многих подобных же разочарований.

Сделай доброе дело, — отзывается на это подруга, — посыпь мою лазанью сыром.

Что, — удивленно ахаю я, не без толики сарказма, — ты доверишь мне такое ответственное дело?!

Хелена окидывает меня скептическим взглядом:

Ты, конечно, не выглядишь, как человек, которому можно доверить мою фирменную запеканку, — она многозначительно поигрывает бровями, — но долг дружбы обязывает меня сделать этот твой день хотя бы чуточку менее бесполезным: вуаля, сегодня ты помогла мне с ужином! Чем не приятнейшая полезность?!

Я награждаю ее почти веселой улыбкой и принимаюсь тереть сыр.

Во сколько придут твои гости? — интересуюсь я между делом.

В шесть, — Хелена даже прижимает руку к груди. — По-моему, у меня случится разрыв сердца от всех этих треволнений…

Как по-мне, так волноваться тут особо было не о чем: подумаешь, званый ужин в тихом, семейном кругу (умей я готовить так, как эта блондинистая фея, то и вовсе сидела бы себе и в ус не дула), впрочем не я знакомлюсь с будущей невестой сына, может быть, в этом есть особое материнское безумие. Как знать…

А, по-моему, у тебе сейчас бульон убежит, — указываю я подруге на клубы пара над плитой.

Та охает и начинает суетиться над своими кастрюлями, а потом, высунув кончик носа из всей этой почти колдовской парной завесы, произносит:

Если сегодня я останусь жива и не хлопнусь в обмарок прямо лицом в луковый суп, то завтра же поспрашиваю у себя на работе о вакансии для тебя… Может, что-нибудь и получится!

Я благодарно ей улыбаюсь и несу в столовую миску с зеленым салатом, который Хелена приправила чем-то невероятно ароматным… Вдруг понимаю, что голодна. Наконец-то! Пауль с Евой восседают в углу на мягкой кушетке в сонме бесчисленных декоративных подушечек и тихо переговариваются… Я немного наблюдаю за дочерью, смущенно ерзающей рядом с братом Доминика, и вдруг меня посещает озарение о том, что угловатый мальчик, который еще вчера казался мне совсем ребенком, вдруг превратился в красивого юношу с очаровательной улыбкой. Он, конечно, не обладает броской красотой своего брата, но тоже весьма симпатичен, и Ева, если я правильно понимаю свою дочь, определенно увлечена им… Эти голубые глаза и широкий разворот плечей в купе с острым умом, в наличии которого я ни раз могла самолично убедиться, делают этого мальчика настоящей ловушкой для любого существа женского пола.

От ностальгических чувств, захлестнувших меня, даже сердце щимит: не так ли давно и я сидела рядом с Юргеном, пунцовея, словно майская роза, и вслушиваясь в каждое слово, слетающее с его губ? И вот уже наша дочь внимает кому-то с той же всепоглощающей самоотдачей.

Юрген, Юрген, Юрген…

Мам, все хорошо? — это Ева машет мне рукой, отвлекая от тягостных мыслей. Ну да, это нынче ее любимый вопрос…

Все просто прекрасно, — отзываюсь я лениво. — О чем беседуете?

Пауль улыбается мне немного смущенно, но так открыто и доверчиво, что хочется даже обнять его.

Ева сегодня в ударе и набросилась на меня за то, что я встал на защиту Николаса Спаркса: говорит, он пишет сопливые мужские романы, которые даже не каждая женщина сможет осилить…

Я хмыкаю: ну, это вполне в духе Евы, она хочет казаться брутальнее и жестче, чем есть на самом деле, наверное, чтобы произвести впечатление на своего аппонента, решаю я мысленно и оставляю их наедине. Часы показывают половину шестого.

Хелена продолжает колдовать на кухне, а я просто сижу и пялюсь в потолок, как какой-нибудь сенсей в процессе медитации.

Доминик, Доминик, Доминик…

Глава 8

А если ты приходишь всякий раз в другое время, я не знаю, к какому часу готовить свое сердце…»

******************************

Раздается звонок в дверь и я подскакиваю, осознавая, что, кажется, немного задремала, отчего не сразу понимаю, на каком свете я нахожусь; Хелена проносится мимо, оправляя свое маленькое голубое платьице и стуча высокими каблучками, я тоже встаю и застываю в темном углу за восточного вида торшером… Пауль и Ева где-то за моей спиной увещевают мальчишек вести себя потише, но те слишком возбуждены скорым визитом гостей и с визгом несутся мимо меня, размахивая деревянными мечами.

В облаке морозного воздуха в дом вплывает модное полупальто с меховой опушкой и следом за ним — высокая фигура в черном, которая совсем не кажется мне знакомой. Этот неулыбчивый и строгий мужчина не может быть тем самым Ником, который постоянно озарял мир своей лучезарной улыбкой? Нет, с этим человеком я никогда не встречалась. Это не Доминик Шрайбер, определенно.

Я отступаю еще дальше в тень и наблюдаю, как Хелена целует сына и будущую невестку в обе щеки, и как та морщится, словно ненароком лизнула лимон, а потом быстро берет себя в руки и улыбается ей радушной, наигранной полуулыбкой. Я почти мгновенно понимаю, что никогда не смогу полюбить это ее модное полупальто и эту ее снисходительную полуулыбку в облаке пушистых каштановых волос, скрепленных блестящей заколкой, которая так и подмигивает мне с ее вертлявой макушки.

Пауль проходит мимо и тоже приветствует брата пожатием руки, малышня крутится у них в ногах, как оголтелая стая самураев, и заставляет Ванессу Вайс недовольно перескакивать с ноги на ногу, словно играя в классики, тогда как ей более преличествует проявлять медлительную грацию светской львицы.

Мне бы подойти и тоже протянуть руку, мол, привет, Ник, сколько лет сколько зим, но ноги словно приросли к полу, и я не могу заставить себя даже кончиком пальца пошевелить. Стою и пялюсь на всю эту картину, словно сторонний наблюдатель, коим, возможно, по сути и являюсь.

На самом деле это не первая семейная встреча семейства Шрайбер, ведь Доминик вернулся из своего заморского «турне» примерно месяца два назад и уже, конечно же, навещал мать и братьев — я же вижу его впервые… Вижу и не узнаю. И только теперь понимаю, с каким нетерпением ждала встречи с его фирменной, озаряющей мир улыбкой, чтобы та хотя бы на миг отвлекла меня от холодной реальности — не той, что за окном, а той, что нынче царит в моем сердце — и напомнила мне меня же былую. Но этому не бывать: тот мальчик, что некогда шокировал меня своим обнаженным торсом, теперь облачен в дорогое пальто, и кажется, что и его мысли покрыты той же непроницаемой «броней», как и его тело — этим черным, кашемировым предметом одежды.

Однако воспоминание о нашем знакомстве вызывает у меня тихую улыбку, и Доминик, словно специально только и дожидавшийся этого момента, вдруг смотрит на меня и приветстветствует кивком своей темноволосой головы. Я неожиданно смущаюсь и тоже отвечаю едва заметным кивком, а потом срываюсь с места и спешу наверх, отгораживая себя от мира дверью ванной комнаты.

Вот и встретились…

Вот и встретились…

Вот и встретились…

Я твержу это так долго, что другие мысли наслаиваются на эту фразу прямо поверх каждой из букв, и язык даже не замечает этого, продолжая твердить «вот и встретились» в механическом порядке. Наконец я останавливаю себя… Если сюда явится Ева с вопросом, как я себя чувствую, то это будет полным провалом, надо взять себя в руки и пойти вниз: чем дольше я тут прячусь, тем тяжелее будет выйти наружу. Я резко втягиваю воздух через нос и распахиваю дверь… За ней — темный силуэт, в котором я не сразу узнаю Ника-незнакомца, и глухо вскрикиваю.

Прости, не хотел тебя пугать, — произносит он почти забытым мною голосом.

А что я? От этого нежданного столкновения я снова впадаю в ступор и молчу, глядя на одну из пуговиц на его белой рубашке. Пуговица очень даже красивая…

Мне очень жаль, что такое случилось с Юргеном, — продолжает он неуверенно, так и не дождавшись от меня ни единого слова. — Уверен, тебе не легко было все это пережить…

С чего он вообще взял, что я это пережила, так и хочется вопросить вслух, но я лишь молча киваю головой и спешу вниз, туда, где слышны голоса Хелены и Ванессы, обсуждающих какой-то рецепт французской кухни, к которой нынче у Хелены особая страсть; я точно знаю, что если уж подруга нервничает, то говорить будет только о французской кухне (или любой другой!), словно привычные термины и ингредиенты магическим образом успокаивают ее мятущееся сердце, и не повезло тому человеку, что попал под это ее «кухонно-французское» настроение. Я даже начинаю жалеть девочку в полупальто — впрочем, нет, теперь уже не в полупальто, а в красивом вечернем платье винного цвета (тут уж невольно поморщишься от вида собственного наряда) — которой приходится все это выслушивать, хотя… не она ли сама является виновницей Хелениного треволнения, так пусть и отдувается. Я же вот терплю, так и ей пора бы начать привыкать к своеобразию своей будущей свекрови!

Здравствуй, — протягиваю девушке руку и мужественно выдерживаю весь обряд знакомства. А потом Ванесса говорит:

Ник рассказывал мне о вас, думаю, у него было к вам особое чувство.

Ее слова вышибают из моих легких весь воздух, но мне почти фантастическим образом удается остаться внешне асолютно бесстрастной.

Правда? — улыбаюсь я самой приветливой улыбкой, а самой хочется пристукнуть свою собеседницу кухонным стулом. Что она вообще имеет в виду? Неужели Доминик рассказал ей о нас? И сама удивляюсь этому сочетанию двух простых слов «о нас» — ведь по сути «нас» с ее женихом никогда и не было. «Нас» не существовало… Что за странный намек?!

Девочка в красивом платье продолжает многозначительно улыбаться, и Хелена, сама того не осознавая, приходит мне на помощь:

Да, он всегда немного побаивался Джессики, говорил, никогда не знаешь, что у нее на уме! Умные женщины некоторых мужчин просто пугают…

Не знаю, где Хелена этого набралась, но ее слова заставляют Ванессу отстать от меня, за что я благодарю небо всеми возможными словами, а потом весь вечер мучительно гадаю, что же такого мог рассказать этой кукле собственный жених и зачем он вообще это сделал… С одной стороны, иметь секреты от своей второй половины абсолютно неблагодарное дело, но с другой — стоило ли сообщать этой самой половине о том, что подруга его матери когда-то нравилась ему настолько, что он даже признавался ей в любви.

Не знаю, почему это так меня задевает, только мысль о том, что Доминик счел уместным разболтать этой… девочке о своих былых чувствах, тем самым признав их нынешнюю несостоятельность, мне особенно неприятна.

И вот мы сидим за столом и чопорно молчим, ожидая появления хозяйки дома с пышащей жаром лазаньей, от которой идет такой умопомрачительный дух, что я боюсь, как бы мои слюни не начали капать прямо в пустую тарелку ромбовидной формы. Как можно более незаметно я рассматриваю Доминика, который, как я уже и сказала, стал как будто бы совершенно другим человеком: откуда у него эта жесткая складка у красивого рта с маленькой родинкой у левого уголка губ, откуда этот серьезный взгляд и это немного отсутствующее выражение голубых глаз? Когда он успел стать таким… другим… таким неНиком, что даже щемит сердце?!

А вот и та самая лазанья, которую ты, Никки, всегда так любил! — провозглашает Хелена, водружая блюдо посреди стола. — Надеюсь, заморские блюда не отбили у тебя аппетит к настоящей домашней пище?! Пауль, сынок, помоги нарезать ее на части…

И пока ее средний сын сражается с лазаньей, хозяйка радостно добавляет:

Джессика помогала мне ее готовить!

Мне тут же хочется провалиться сквозь землю: во-первых, потому что я вовсе ей не помогала, она нагло врет и даже не краснеет — считает, что делает мне одолжение, а, во-вторых, я более, чем уверена, обоим гостям такой довод способен лишь отбить аппетит, если таковой еще и присутствует после сногсшибательного лукового супа с гренками, который нам подали на первое.

Ловлю на себе разной степени значительности молчаливые полуулыбки: ободряющие от Евы с Паулем и не совсем мне понятные — от Ванессы с Домиником. Тот по большей части вообще на меня не смотрит, словно я пустое место какое-то… Даже немного обидно. А тут вдруг кидает этот свой взгляд японского сфинкса (наверное, будь в Японии сфинксы, то так бы они и смотрели, мысленно насмешничаю я). Этакое мучительное веселье, свойственное висельникам…

И тут Ванесса привлекает всеобщее внимание, отказываясь подать Паулю тарелку для лазаньи, мы все разом вопросительно на нее смотрим, и она — мне это даже нравится! — неловко поерзывает на своем стуле, а потом говорит:

Обычно я не ем ничего жирного после шести, — склоняет голову к правому плечику и сжимает руку Доминика, неподвижно лежащую на белой салфетке, — это такое маленькое правило для меня, — ее носик забавно морщится на переносице. — Извините, Хелена, нам следовало вас предупредить заранее, вы так старались!

Сама Хелена глядит на нее таким взглядом, словно не совсем понимает, о чем эта девица худосочного вида ей толкует и кажется почти по-детски обиженной. От неловкости я тоже начинаю ерзать на стуле, мучительно придумывая, чем бы таким сгладить всю эту ситуацию. Не ради Ванессы — ради Хелены…

Итак пошла против правил, съев ваш без сомнения восхитительный суп, но… сами понимаете…

… идти против собственных принципов было бы преступлением, — вдруг заканчивает ее предложение Пауль, и я недоумеваю, почему чего-то подобного не сделал сам Доминик, ему бы стоило лишь улыбнуться и все разрешилось бы враз. Но тот молчит, позволяя невесте сжимать свою руку и благодарно улыбаться своему же брату.

В таком случае пусть Доминик положит тебе немного салата, — обращается Хелена к девушке, немного расстерянная таким поворотом тщательно спланированного ею ужина, — я приготовила его по новому рецепту, который сама же и усовершенствовала. Называется «Венецианская мечта», правда чудесное название? — и уже более спокойным тоном продолжает: — Я специально съездила в биомагазин за лучшей куриной грудкой, что у них только была, а еще положила обжаренные кедровые орешки — по-моему, они придают салату особенный вкус…

И тут Доминик произносит:

Мам, Ванесса не ест мясо, она вегетарианка.

Мы все снова смотрим на эту самую Ванессу-вегетарианку большими, восхищенными (?) глазами, бывают же такие правильные люди, читается в этих наших взглядах, немного даже пристыженных.

В таком случае что… что ты будешь есть? — лепечет Хелена, абсолютно сбитая с толку таким поворотом событий.

Я могла бы съесть какой-нибудь фрукт, — улыбается ей девушка, — скажем яблоко или грейпфрут…

Так, это надо осмыслить… Что все и делают в полнейшей тишине. Не впади какая-нибудь особо пронырливая мушка в зимний сон и наметь она сейчас рейд под потолком данной комнаты в этот самый момент — мы бы ее точно услышали.

Я принесу, — вызывается выручить мать Пауль, тем самым нарушая гнетущее молчание. — А вы пока приступайте к лазанье, мама сегодня превзошла самое себя.

Вскоре он возвращается с самым огромным яблоком из всех, виденных мною доныне, думаю, Паулю пришлось хорошо постараться, чтобы отыскать этакое. Оно размером с маленький арбуз… И уж не приготовился ли он к чему-то подобному заранее?! Ведь намекал же он Еве на намечающееся шоу…

Яблоко между тем торжественно водружается на белую тарелочку, и Ванесса берется резать его на почти полупрозрачные дольки маленьким десертным ножичком. Каждый из нас стыдливо поглощает свою порцию лазаньи, искоса следя за этим почти гипнотическим действом. Раз кусочек, два кусочек…

Ненавижу яблоки! — выдает вдруг Элиас с набитым ртом, и мы натянуто улыбаемся, мол, чего взять с ребенка, пожурив того за разговор с полным ртом. И Хелена, поспешив сменить скользкую тему, интересуется:

Как же вы познакомились с моим сыном, Ванесса? Он ничего мне не рассказывает, — смущенная полуулыбка. — Мальчишки всегда так немногословны…

Девчушку эта тема вдохновляет, и она берется в подробностях живописать нам свое путешествие в Японию и посещение парка Уэно, покорившее ее гигантскими пандами Ри Ри и Шин Шин и где, собственно, она и встретила Доминика, устроившего экскурсию для своих недавно прибывших в Токио друзей. Сама она тоже лишь недавно приехала в гости к отцу, который уже несколько лет вел бизнес в этом большом азиатском мегаполисе, и потому была очень счастлива услышать родную немецкую речь посреди всего этого экзотического разнообразия.

Вот так мы и познакомились, — подытоживает она это виртуальное путешествие в прошлое счастливейшей улыбкой. Мы даже могли бы при желании пересчитать все ее передние зубы, которые, к слову, выглядят идеально: идеальная девушка для идеального парня… — Правда, Никки был таким робким и нерешительным, — вещает она вдохновенно дальше, — так что мне пришлось даже немного подтолкнуть наши отношения, иначе, боюсь, он бы так и не решился вот на это.

Ванесса демонстрирует красивое помолвочное кольцо, карикатурно огромное для ее тонкого пальчика, и я замечаю, как Пауль подмигивает мне, насмешливо выгнув чернявую бровь, словно рассказ Ванессы невероятно веселит его.

Нет, меня, конечно, тоже немного подташнивает от слащавого тона рассказчицы, но я слишком увлечена попыткой представить Ника робким и нерешительным (я знаю, что это как бы не о нем сказано), чтобы слишком уж веселиться, а тут еще Ванесса добавляет:

И даже, когда просил меня стать своей женой, был так неуклюж и неловок, что умудрился уронить кольцо прямо в шоколадный торт… и никаких тебе там роз и стояний на одном колене, — следует тяжелый вздох разочарования. — Ник напрочь лишен романтической жилки, что, конечно, несколько расстраивает, но, я надеюсь, со временем он исправится.

Она снова сжимает неподвижную руку своего нареченного, на которого я осмеливаюсь бросить недоуменный взгляд: этот якобы неромантичный Ник сидит с почти безжизненной улыбкой на своем красивом, гладко выбритом лице и делает вид, словно болтовня Ванессы ему абсолютно не докучает. Но я готова биться об заклад, что тема эта ему скучна до чертиков, и потому очень желала бы знать, почему. Любит ли он вообще эту восторженную девицу с огромным кольцом на пальце? Должен любить, иначе зачем бы он стал делать ей предложение…

Я так увлекаюсь этими размышлениями, что утрачиваю бдительность: и когда в очередной раз перевожу взгляд на влюбленную парочку, мы сталкиваемся с Домиником взглядами — это он впервые за весь ужин открыто смотрит на меня — и мы в каком-то странном оцепенении глядим друг другу в глаза… Я отвожу взгляд, когда Пауль произносит какую-то шутку, которую я, конечно же, не слышу и только делаю вид, что она чрезвычайно веселит меня… А потом Ванесса обращается ко мне:

Джессика, вы сегодня за весь ужин и двух слов не сказали, а я все болтаю и болтаю, как заведенная!

Я еще не успеваю придумать достойный ответ, а Хелена уже опережает меня:

О, с Джессикой всегда именно так и бывает, ее только Пауль и может разговорить… Стоит этим двоим сойтись над обсуждением какой-нибудь книги, как слова из нее так и льются да еще какие мудреные — я и половины не понимаю.

Пауль пожимает плечами, что, должно быть, означает «я тут не при чем, но это, действительно, так» и смотрит при этом на Доминика абсолютно невинным взглядом с неким подтекстом, который я не могу понять.

Сегодня не я виновница торжества, — наконец выдавливаю я через силу, — это ваш с Домиником вечер, и потому я с удовольствием слушаю вашу историю…

И тут Ванесса с театральным охом прикрывает себе рот ладошкой и смотрит на меня… Жалостливо? Нет, только не это.

Простите меня, Джессика, — комментирует она свое неожиданное действо, — я совсем не подумала, что вам, наверное, нелегко слушать такое, когда ваш собственный муж… когда вы так недавно овдовели. Простите меня, я такая глупая!

Нет, она определенно не глупа, и потому этот маленький цирк меня не на шутку сердит. Зачем она это делает?

Ничего, — отзываюсь я спокойно, — со мной все в порядке.

Мама, я пролил на себя воду, — провозглашает в этот момент Элиас, спасая меня от дальнейшего обсуждения данной темы.

Кто-то громко выдыхает, а потом я выхожу из комнаты, увлекая за собой мокрого сынишку.

Не верю, что все позади, — стенает Хелена, загружая в посудомойку очередную грязную тарелку. — Согласись, вечер вышел жуткий!

Жуткий, это еще слабо сказано, на мой взгляд, но не могу же я разъяснить подруге, что именно сделало этот вечер таким жуууутким, и потому молча пожимаю плечами. Но та не унимается:

Она даже к салату не притронулась… Что плохого может быть в салате?!

Ленни, она вегетерианка, а в салате куриное мясо.

Хелена возмущенно сопит — у нее едва ли не пар из ушей валит.

Это что же, мой Ник тоже станет вегетарианцем и перестанет есть мою пищу? — возмущается она, всплескивая руками. — Я, конечно, люблю животных, но вегетарианство…

Мы ненадолго замолкаем, продолжая работать, а потом Хелена снова выдает:

Знаю, нельзя так говорить, но эта Ванесса мне совсем не понравилась, а тебе?

Ну, — я выдерживаю драматическую паузу, в течение которой подруга, уперев руки в бока, сверлит меня «только посмей меня обмануть» взглядом, — по-моему, она отвратительная!

И мы обе беззлобно посмеиваемся, все-таки говорить правду бывает невероятно упоительно и приятно.

И то, как она напала на тебя со своей жалостью, — Хелена касается моей руки в ободряющем жесте, — было не очень вежливо!

Она не нападала…

Нападала. Зачем ты оправдываешь ее? — мы смотрим друг другу в глаза, и Хелена вдруг меняет тему разговора: — Есть кое-что, о чем я хотела бы тебе рассказать, Джессика, — подруга никак краснеет, чем невероятно разжигает мое любопытство. — Просто никак не решалась поднимать эту тему, чтобы не бередить твои раны, так сказать…

Я приподнимаю брови, поощеряя ее к откровенности.

Ванесса рассказывала о них с Ником и я подумала, что мне тоже стоит рассказать тебе о… Герте. Наверное, неправильно, что я таюсь от тебя да и Герт хотел бы с тобой познакомиться.

Герт значит? — многозначительно хмыкаю я, несколько опешив от такого признания. Нет, Ленни, конечно, девушка общительная и свидания случаются у нее с завидной периодичностью, но еще ни разу она не рассказывала мне ни о ком из этих своих кавалеров, а тут вот Герт…

Да, его так зовут, — смущается моя подруга.

И как давно этот Герт желает познакомиться со мной? — осведомляюсь я не без иронии, на что Хелена отозывается смущенным «месяца два где-то», и я понимаю, что дело-то действительно серьезное.

Два месяца? — восклицаю я удивленно. — Два месяца, и ты молчала?!

Знаю, знаю, — подруга даже опускает глаза, словно смущенный подросток, — мне следовало сразу тебе о нем рассказать, но ты ведь совсем недавно потеряла любимого, и я не решалась лезть к тебе со своей влюбленностью… Бередить раны, как я и сказала!

Я качаю головой, как бы отвергая эти ее оправдания.

По-твоему, я бы не смогла порадоваться за подругу, глупышка?! Иди сюда, — я притягиваю Хелену к себе и крепко ее обнимаю. — Так у вас все серьезно? — осведомляюсь я и слышу, как сердце Хелены неистово ухает в глубине ее маленького, фигуристого тела. — Я жажду подробностей.

Та улыбается мне счастливейшей улыбкой, которую я прежде никогда у нее не видела.

Он сделал мне предложение, — глухо отзывается она, уткнувшись носом мне в волосы.

Что?! — ахаю я в очередной раз. — Но ведь вы знакомы только два месяца…

Ах, Джессика, — Хелена обхватывает руками свое раскрасневшееся от волнения лицо, — он такой славный, такой хороший… он такой… хватило бы и недели, чтобы я сказала ему «да»! Я так хочу, чтобы вы с ним познакомились, уверена, он тебе тоже понравится.

Я слушаю ее с некоторой долей скепсиса и настороженности, зная, насколько Хелена падка на плохих парней, каждый из которых прежде награждал ее сыном, а потом исчезал тем или иным способом. Наверное, она чувствует это мое настроение, поскольку тут же продолжает:

Нет, ты не думай, он не такой, как другие мои бывшие муженьки — хочется верить, теперь я стала умнее, — она как бы извиняясь, пожимает плечами. — Герт — он другой… он плотник, представляешь!

Вот это действительно неожиданно, и я даже недоверчиво хмыкаю.

Он пришел к нам в офис чинить замок на старом бюро, — начинает Хелена свой короткий рассказ, — то давно следовало бы выбросить на помойку, но шеф — скупердяй, каких поискать! — решил-таки его починить… И вот приходит Герт и располагается прямо напротив моего стола, — подруга расплывается в блаженной полуулыбке, — брутальный мужчина, умеющий обращаться с разным там железяками… Это было феноменальное зрелище, скажу я тебе!

Могу себе представить.

Я тогда так себе и сказала: «Ленни, если ты не пригласишь этого шикарного мужчину на чай, потом очень сильно пожалеешь об этом». В тот же вечер мы пили чай с персиковым пирогом… а через месяц он сделал мне предложение.

Слушая этот незамысловатый рассказ, я явственно понимаю, что просто жажду познакомиться с этим «шикарным» мужчиной, похитившим сердце моей дорогой подруги. А в том, что ее сердце похищено, сомневаться не приходится: то, как сияют ее глаза при воспоминании о Герте-плотнике, говорит красноречивее всяких слов. Хелена влюблена два месяца, а я ничего об этом не знала! Даже намека на это не замечала…

Буду счастлива с ним познакомиться, Ленни, ты меня просто заинтриговала, — уверяю я подругу самым искренним образом. — Уверена, он именно таков, как ты и описываешь.

А потом интересуюсь, знают ли о нем дети, на что та отрицательно машет головой:

Я пока не решаюсь им рассказать. Смелости не хватает…

Ты всегда была бесстрашной, Хелена, — я подозрительнейшим образом скашиваю глаза, — никак любовь сделала тебя трусихой? Быть не может. — А потом серьезнее добавляю: — Доминик с Паулем достаточно взрослые для того, чтобы судить тебя за любовь, а Томми в том возрасте, когда отец ему не помешает… Твой Герт готов взять на себя такую ответственность?

Он говорит, что всегда мечтал о сыновьях…

Ох, подруга, в таком случае я очень за тебя рада! — я снова с искренним чувством обнимаю ее.

Тем вечером мы еще долго шепчемся с Хеленой на ее маленькой, уютной кухоньке, перебирая события дня и просто строя планы на ближайшее будущее, которое, как я внезапно осознаю, становится вдруг немного светлее и ярче, словно кто-то незримый переключил в моей голове такой же незримый, но жизненно важный рубильник.

9 глава

«Дети! Берегитесь баобабов».

Еще одна неделя проходит в безуспешных поисках работы… Стоит уже признать, что положение становится почти отчаянным — пособия по безработице, которое я сейчас получаю, едва хватает на покрытие наших c детьми нужд, и следует, должно быть, озаботиться поиском более дешевого варианта жилья для нас. Одной мне нашу квартиру не потянуть…

Таким образом теперь я вынуждена разрываться между поиском работы и поиском новой же квартиры, что занимает львиную долю моего времени, которого и так почти ни на что не хватает.

А если и было что-то хорошее в эти безумные семь дней, то этим хорошим, конечно же, было знакомство с Гертом Мюллером, который — истинная правда! — произвел на меня самое благоприятное впечатление. Он оказался настоящим здоровяком с огромными, накачанными ручищами и шевелюрой песочного цвета, которая едва-едва покрывала его голову жесткой, колючей щетиной, настолько коротко он был острижен. «Чтобы не мешало в работе», пояснил он мне немного смущенно, заметив, насколько внимательно я рассматриваю эту его почти нулевую стрижку. Глаза у него карие и очень добрые, это заметно, как говорится, невооруженным глазом, и я сразу прониклась к нему искренней симпатией; особенно меня впечатлило то обожание, с которым он смотрел на Хелену: прямо Винни Пух и его «горшочек с медом».

За один этот взгляд я готова была принять его в наш тесный, маленький мирок вместе со всеми его столярными инструментами и грузовичком, на котором в тот день он и подвез нас с Хеленой до дома. Знакомство произошло в маленьком кафе в Гостенхофе…

И вот я стою на тратуаре около своего «ниссана», комкая второй за неделю штраф за неправильную парковку, и слышу, как кто-то окликает меня по имени.

Ванесса!

Только не это… Я навешиваю на лицо фальшую приветливую улыбку и поворачиваюсь к ней, спешащей ко мне с не менее радостной улыбкой — словно встреча со мной исполнила ее давнюю и заветнейшую мечту! — и говорю, что очень рада ее видеть и так далее и тому подобное, и все это, конечно же, ложь, а что делать… Взрослые постоянно лгут друг другу, как бы печально это ни было!

Она тоже отзывается ответной ложью и мы стоим, как дуэлянты, обмениваясь слабыми «выстрелами», а потом Ванесса бъет прямо в сердце:

Я слышала, вы ищите работу…

Утвердительно киваю в знак подтверждения этого безрадостного факта.

Мне Хелена об этом сказала, она очень волнуется за вас, — продолжает девушка с доброжелательной интонацией. — И ваши поиски, я так понимаю, все еще не увенчались успехом…

Я снова вяло киваю. И отчего меня так нервирует этот ее покровительственный тон?!

Я тут подумала, — голосок Ванессы становится еще сахарнее, — что, возможно, смогла бы вам помочь с работой. Правда, не знаю, согласитесь ли вы…

Мужественно сглатываю свою необъяснимую антипатию к собеседнице и говорю:

С радостью выслушаю любое предложение, — тут уж, признаться, мне становится по-настоящему любопытно. Навряд ли стоит ожидать чего-то стоящего, но все же…

Дело в том, что наша домработница, проработавшая у нас последние десять лет, серьезно заболела, — начинает Ванесса с разбегу, — и отец был вынужден отправить ее на лечение (за наш счет, конечно!), — вставляет она многозначительно, — и мы таким образом остались без надежного работника, на которого всегда могли положиться. И вот я подумала… может быть, вы, Джессика, могли бы попробовать себя в новой роли… на новом месте… Отец был бы рад найти кого-то подходящего в столь краткий срок…

Я стою немного оглушенная этим неожиданным предложением, прокручивая в голове сотни две различных отговорок, и при этом продолжаю улыбаться… Не уверена, что эта улыбка подходит к данному случаю, но меня, что говорится, заклинило.

Домработница?!

Ванессина служанка…

Да, гордость во мне явно взыгрывает по полной, подступив к горлу терпким, колючим комком, который я — к счастью! — вовремя успеваю сглотнуть и произнести:

Не уверена, что смогу… я никогда ничем подобным не занималась… — Если не считать работы по собственному дому, конечно. Но это, наверное, не в счет.

Звучит так, словно меня склоняют к проституции, а я добродетельно отнекиваюсь. С трудом сдержав нервный смешок, еще крепче сжимаю в руке злосчастный штрафной талончик.

Джессика, вы не думайте, что от вас будет требоваться что-то особенное, — увещевает меня невеста Доминика, — это только звучит так страшно, а на самом деле все легче простого, уверена вы справитесь. По крайней мере приходите и поговорите с отцом, тогда уж и примите решение. Никто вас ни к чему не принуждает!

И в самом деле, что мне терять, думаю я не без горечи: бедным выбирать не приходится. Интересно, Доминик знает об этой ее благотворительности?

Между тем Ванесса сует мне в руку бумажку со своим адресом и заключает:

Приходите завтра часов в пять, отец обычно в это время уже дома и с радостью побеседует с вами… Я скажу ему, что вы придете. Ведь придете же, правда?

И столько искренней заинтересованности и доброжелательности в этом ее восторженном голоске, что я даже немного оттаиваю по отношению к ней, решив, что, должно быть, была слишком строга в своих суждениях и оценках, которые обычно меня не подводят… а тут вот подвели.

Я обещаю быть завтра ровно в пять, и мы расстаемся почти подругами, по крайней мере со стороны, я думаю, все именно так и выглядит.

В тот вечер я возвращаюсь домой приободренной — так сильно подействовало на меня одно-единственное предложение работы, на которую я даже не была уверена, что соглашусь, и дети встречают это мое настроение радостными улыбками и веселым перезвоном голосов за нашим скромным обедом из пиццы и салата, который предусмотрительно приготовила Ева.

Это почти прежнее наше счастливое застолье, которое Юрген, еще будучи жив, называл «мясорубкой для мозга», поскольку дети говорили всегда хором и на самые разные темы, так что у нас голова шла кругом от обилия вопросов и информации.

Приятно хотя бы на миг стать прежними…

Стать снова счастливыми… пусть и самую малость.

Я никому не рассказываю о предстоящем собеседовании — ни к чему, навряд ли я стану работать на Махаэля Вайса и его миленькую дочурку, в доме которых, как я знаю, с некоторых пор живет и Доминик Шрайбер.

Домоправительница…

А что, звучит очень даже солидно, думаю я не без улыбки — вспомнить хотя бы миссис Дэнверс или Джейн Эйр… Нет, Джейн, конечно, не была домоправительницей, но тоже, однако, была девушкой подневольной, именно такой, какой могу стать и я, если соглашусь работать на Вайсов, а там, как знать, может даже встречу своего мистера Рочестера, мрачного и притягательного мистера Рочестера с голубыми глазами.

От этой мысли, которая становится неожиданностью даже для меня самой, внутри словно что-то сжимается, подобно пружине, а потом выстреливает новой волной отчаяния… Сдерживая руками рвущиеся наружу рыдания, я бросаюсь в ванную, где и сижу последующие полчаса, скрывая слезы за потоком медленно льющейся воды.

Двухэтажный особняк Вайсов с двумя огромными панарамными окнами располагается, как и следовало ожидать, в самом красивом и престижном районе Нюрнберга — в Эрленштегене. Одна только аренда квартиры могла обойтись здесь в две-три тысячи евро в месяц, а уж наличие собственного жилья в триста квадратных метров — а дом Вайсов занимает площадь никак не меньшую, чем три наших с детьми квартиры — должно быть, вообще представляется невероятным счастьем. Один мой знакомый так и говорит: «Когда выиграю в лотерею — куплю себе дом в Эрленштегене». Ясное дело, в лотерею он пока не выиграл, а потому, подобно мне, продолжает жить в Нордштадте и мечтать о несбыточном.

Так вот, дом, в котором мне, возможно, предстояло работать, стоит на Штайнплаттенштрассе среди других столь же внушительного вида домов за витыми железными заборчиками и зелеными лужайками, которые сейчас в октябре, хотя и не поражают изумрудно-салатовым разнообразием зелени, но багрянеют, желтеют и оранжевеют самым неожиданным образом. Осеннее буйство красок в самом разгаре!

Любуясь белыми декоративными плитками под своими ногами, я прохожу к дверям и нажимаю звонок… Даже странно, думается мне, что тут нет дверного молотка в виде какой-нибудь жуткой горгульи с высунутым языком! Дверь распахивается почти мгновенно, словно Ванесса караулила меня у окна, что выглядит по-настоящему странно… Но я гоню от себя подозрительные мысли и бегло осматриваюсь.

Дом, как я узнаю несколько позже, построен еще в 1950 году отцом нынешнего хозяина, неким Бернхардом Вайсом, который мечтал оставить после себя нечто незыблемое и прекрасное — не знаю, как много «прекрасного» осталось от той первоначальной версии этого дома, но теперь он претерпел несколько основательных перестроек и выглядит по-настоящему современно и модернизированно. Первыми мне в глаза бросаются мраморные полы с легким розоватым оттенком и респектабельная лестница на второй этаж, которая так и вопиет о красной ковровой дорожке и королевской особе, следующей по ней в свои покои на втором этаже.

Потом я, конечно, влюблюсь и в большой импозантный камин из мрамора в гостиной, и в зимний сад с самыми разнообразными растениями, но пока что Ванесса чмокает меня в щеку — клюет, если быть честной! — и быстро ведет по той самой мраморной лестнице к кабинету своего отца.

— Надеюсь, у вас получится договориться! — кидает она мне и стучит в самую крайнюю дверь. Нас просят войти, что я и делаю в полном одиночестве, ведь Ванесса спешит уйти, бросив меня на произвол судьбы… Ну почти. Просто я немного нервничаю и даже ее поддержка была бы мне хорошим подспорьем.

Михаэль Вайс сидит за большим рабочим столом и оказывается высоким, импозантным мужчиной лет этак пятидесяти пяти или более, занятия спортом наградили его подтянутой фигурой атлета, которая, как я полагаю, сбавляет ему с десяток лет (про его спортивные достижения я тоже узнаю, конечно же, значительно позже), а густая шевелюра лишь способствует этому. Если в его волосах и пошаливает седина, то он искуссно скрывает это с помощью своего парикмахера и коробочки с каштановой краской. Другими словами, Михаэль Вайс чуточку тщеславен, что, я полагаю, свойственно и лучшим из нас, но зато выглядит крайне располагающим и дружелюбным…

Он встречает меня радушной улыбкой, в которой отсутствует даже малая толика снисходительности или высокомерия, свойственных богатым людям по отношению к своим менее удачливым сотоварищам, что, стоит признаться честно, меня сразу же подкупает. Он протягивает мне руку, указывает на стул и сразу же переходит к делу:

Ванесса, я полагаю, рассказала вам, что наша бывшая домработница слегла с тяжелой болезнью и теперь находится на лечении в клинике, которое, к сожалению, никто не может знать точно, сколько продлится, — выдает он почти на одном дыхании.

Да, я слышала об этом.

Прекрасно, — сияет мой работодатель довольной улыбкой. — Таким образом, я полагаю, вы понимаете, насколько нам важно найти ей замену в самое ближайшее время, поскольку дом у нас большой и требует постоянного к себе внимания.

Испуг отображается на моем лице прежде, чем я успеваю как-то с ним справиться, и мужчина сразу же это замечает.

Нет, нет, — восклицает он живо, словно успокаивая испуганного ребенка, — вам вовсе не стоит бояться: в штат моих слуг входит месье Рошель (француз, как вы понимаете), который верховодит на кухне и правит там единолично, так что кухня не входит в сферу ваших обязанностей (разве что помощь в накрытии стола); в саду управляется Бернхард Ротт, это наш садовник, умелый малый и страшный зануда, — он понижает голос, словно доверяет мне страшную тайну, — но вы после и сами это поймете. В доме же работают еще две горничные, молоденькие девчушки, которых Хильдегард — бывшая домработница — называла ленивыми вертихвостками, за которыми нужен глаз да глаз. Вот такой вот надежный «глаз» мне и нужен, фрау Керрнер. И если вы готовы попробовать (а дочка уверила меня, что я могу на вас положиться), то место за вами. Я ни в коем случае на вас не давлю… Но буду рад, если вы согласитесь.

Переступая порог этого богатого дома на Штайнплаттенштрассе в окружении аккуратно подстриженных лужаек и искуссно выстреженных кустов, я была практически на сто процентов уверена, что откажусь от любого предложения, которое мне могут тут сделать, и вот теперь, смотря в заинтересованные глаза Михаэля Вайса, неожиданно понимаю, что готова согласиться, даже более: мне симпатичны как сам этот новомодный дом в стиле люкс, так и его хозяин с его сеточкой веселых морщинок у рта и маленькими очочками в деревянной оправе. Говорю, что готова попробовать, только не хотелось бы никого разочаровывать…

Михаэль Вайс подрывается с места и спешит пожать мне руку, потом с ходу выстреливает суммой, которую готов платить мне за мой скромный труд (сумма оказывается более чем приличной, я даже ушам своим не верю) и тут же с самым серьезным видом добавляет:

Но есть один момент, на который я бы хотел особенно обратить ваше внимание…

Ну вот, думается мне, сейчас последует нечто жуткое, тот самый «сыр» в бесплатной мышеловке.

Фрау Керрнер, — говорит мой работодатель почти строго, — я крайне чистоплотный человек и требую идеального порядка в любой из комнат моего жилища. Если только я посчитаю вас недостаточно пригодной для этой работы, то, уж не обессудьте, но я вас сразу же уволю.

Я облегченно выдыхаю, как человек, который долгое время сдерживал дыхание.

Это вполне разумное требование с вашей стороны, — отзываюсь я все с тем же облегчением в голосе. — Постараюсь не допустить ничего подобного.

Мой визави тут же расплывается в довольной улыбке и снова добавляет:

Наши горничные носят рабочую форму, фрау Керрнер, — он окидывает взглядом мой неказистый наряд, — надеюсь, с этим у вас не будет никаких проблем?

Я уверяю его, что с радостью облачусь в любую форму, которую он посчитает приемлемой для себя (лишь бы только это не была пятисантиметровая юбочка и чулки, вздыхаю я про себя), и тогда Михаэль Вайс предлагает мне переговорить с его дочерью на счет этой самой формы, которую она должна помочь мне достать самого подходящего размера.

Я провожу вас в библиотеку, — с этими словами он учтиво распахивает передо мной дверь, — в это время дня она должна быть там.

Мы спускаемся по монументальной лестнице, которая вполне могла бы соперничать с любой из своих товарок по викторианским романам, как я уже и упоминала, так что я невольно припоминаю Скарлетт, которая однажды навернулась с точно такой же, потеряв своего неродившегося ребенка… И с чего это мне в голову лезут все эти читанные некогда сюжеты?! Никак я возомнила себя героиней одного из них. Чудно, однако! Тем временем мой спутник распахивает передо мной — нет, не массивную дубовую дверь с резными виньетками — дверь (красивую, но все же просто дверь) в библиотеку, и я вижу Ванессу и Доминика, сидящих в обнимку у настоящего полыхающего жаром камина и мило беседующих.

Нет, наше вторжение, конечно же, этот милый разговор прерывает, поскольку я не без удовольствия замечаю, как маска невозмутимого спокойствия на секунду слетает с Доминикова лица, явив миру недоуменно-испуганное выражение, на которое я реагирую спокойной улыбкой.

С чего бы ему вообще быть испуганным?

Неужели боится наших с Ванессой возможных откровений? Но не он ли сам первым все ей о нас и разболтал?! О несуществующих «нас», что, однако, не мешает ему относиться ко мне столь пренебрежительно… Стыдится себя прошлого, это ясно как день, а я постоянное тому напоминание.

Детка, милая, мы с фрау Керрнер обо всем договорились, — объявляет отец юной невесты прямо с порога, — не могла бы ты позаботиться о форме для нее… Я был бы тебе очень признателен. — И уже в сторону Доминика: — Ты сегодня рано освободился — значит, в кой-то веке сможем вместе поужинать. Я пока поработаю в библиотеке…

Он выходит было за дверь, но все же говорит мне с порога:

Так значит, завтра увидимся. Всего доброго, фрау Керрнер!

Наконец дверь за ним закрывается, а я остаюсь стоять посреди напряженного молчания, которое никто из нас не спешит нарушить. Пока Доминик вдруг не произносит:

О чем твой отец договорился с Джессикой и при чем здесь рабочая форма?

Он даже не обращается ко мне, что продолжает быть оскорбительным. Мужлан! Япония сделала его мужланом.

Ванесса улыбается ему самой очаровательной улыбкой и переплетает их пальцы между собой:

Джессике была нужна работа, — она смотрит на меня, как бы призывая подтвердить ее слова, — вот я и предложила ей место Хильдегард. Только это и ничего более.

Место Хильдегард? — брови Ника сходятся на переносице. — Разве Джессика не окончила экономический колледж… зачем ей место горничной?

Мне надоедает слушать, как обо мне говорят так, словно меня в этой комнате вообще не существует, и я произношу:

У меня действительно есть такой диплом, — тут я выдерживаю небольшую паузу, — вот только опыта работы маловато, и никто не спешит меня им обеспечить. Опытом работы, хочу я сказать…

Мы все снова замолкаем.

Не думаю, что это хорошая идея, — наконец произносит Доминик каким-то замогильным голосом.

Я умею наводить порядок, не волнуйся, — отзываюсь я обиженно, хотя абсолютно уверена, что он имел в виду вовсе не это.

Его пальцы выскальзывают из Ванессыных рук и замирают полумертвыми зябликами на колене. Та, если и видит недовольство своего нареченного, вида не подает, только вдруг увлекает меня вон из комнаты, щебеча о том, какой там у меня размерчик и как миленько я буду смотреться в форме горничной, которую она же, Ванесса, когда-то сама и разработала.

Вот так я и становлюсь Джейн Эйр для двух юных девчушек, которых мне предстоит, однако, учить никак не французскому, который я и сама толком не знаю, а всем правилам идеальной уборки. Уж в этом-то я была настоящим талантом!

Кем-кем ты там теперь работаешь? — недоверчиво изгинает бровь Хелена, когда тем же вечером я сообщаю ей эту «сногсшибательную» новость. — Горничной? Девочкой на побегушках?

Я в мнимом возмущении упираю руки в бока.

Ты недооцениваешь мою новую должность, подруга, — произношу я с пафосом, — теперь я не просто Джессика Мария Керрнер, теперь я домоправительница!

Домо…кто?

Домоправительница, — повторяю я терпеливо. — И незачем быть такой желчной!

Хелена смотрит на меня долгую томительную минуту, словно сканируя меня изнутри, а потом, как бы сдаваясь, выдыхает:

Но это как-то неправильно, согласись: ты моя подруга, а Доминик мой сын… и ты станешь застилать за ним постель!

В этот момент я живо представляю себя и Доминика три года назад, когда он так трогательно признавался мне в любви, и, может быть, где-то в другой параллельной реальности другие мы были сейчас вместе… и я застилала за нами нашу постель. Боже, надеюсь, Хелена не может на самом деле считывать мои мысли! Неужели я сейчас на самом деле мечтала о ее сыне, о ее двадцатишестилетнем сыне, у которого, между прочим, есть невеста… Безумие какое-то.

Если ты так об этом переживаешь, — спешу я увести разговор в другое русло, — то для твоего душевного спокойствия скажу, что видеться с Ником нам почти не придется: он, как я слышала, домой приходит не раньше пяти часов вечера, а я и вовсе работаю до четырех, — и, не удержавшись, добавляю: — Постараюсь как можно меньше смущать твоего милого мальчика своей скромной персоной…

Хелена улавливает сарказм в моем голосе и как будто смущается.

Извини, Джессика, я понимаю, что тебе нужна эта работа, — говорит она совсем тихо, — просто прежде, как мне помнится, Доминик тобой особенно восхищался, а теперь ты станешь его служанкой…

Не его служанкой, Ленни, а служанкой его будущего тестя! — не удерживаюсь я от комментария.

Но Хелена никак на это не реагирует, погруженная в свои мысли, которые тут же и озвучивает:

Тебе не кажется, что Ник сильно изменился в последнее время? Иногда мне кажется, что теперь это абсолютно другой человек и меня это немного пугает…

Что же, по-твоему, в нем изменилось? — интересуюсь я, удивленная тем фактом, что не только я заметила изменения в Доминике. Я думала, что это только со мной он ведет себя теперь несколько иначе…

Не знаю, может быть он стал слишком серьезным…

Так это даже неплохо, — спешу я уверить подругу, хотя прекрасно понимаю, о чем именно она говорит. Я и сама, если уж быть честной с самой собой, скучаю по прежнему Нику, который, как я втайне мечтала, добавит немного жизнерадостности в наше унылое существование. Поправка: в мое унылое существование — Хелена нынче влюблена и вполне счастлива. Но если даже она говорит об изменениях…

Я знаю, знаю, — произносит она задумчиво, — я, наверно, неправильно выразилась… Он просто стал какой-то бесчувственный… холодный… Я даже не уверена, любит ли он эту жуткую Ванессу на самом деле или просто терпит ради ее же отца…

Ленни, перестань! Мальчик просто повзрослел — уверена, он не стал бы жениться только ради теплого местечка в компании чьего-либо отца. Разве Ник такой? Сама подумай.

Раньше я ответила бы, что нет, не такой, — тяжело вздыхает она, — но тогда я знала своего сына, а теперь он мне словно чужой…

Настроение Хелены передается и мне, так что я с тяжелым сердцем покидаю ее дом — мне еще предстоит приготовиться к новому рабочему дню. Около нашего подъезда я столкиваюсь с Паулем, который сообщает мне, что помогал Еве с математикой и теперь спешит на встречу с друзьями.

Что не так? — спрашивает вдруг он, заметив мой подавленный вид. — Это ведь не из-за Юргена, правда? Тебе пора бы двигаться дальше.

Я смотрю на него тем самым взглядом, который легко интерпретируется «не лезь не в свое дело», но юноша слишком хорошо знает, что может позволить себе говорить мне правду…

Я не хочу об этом говорить, — наконец присовокупляю я к этому взгляду, собираясь уйти. Но Пауль удерживает меня за рукав моей куртки: — Послушай, Джессика, если дело в Доминике…

С чего бы это Доминику иметь к моему настроению хоть какое-то отношение? — в сердцах восклицаю я, вырывая свою руку. Хватит с меня на сегодня всех этих доминикоразговоров! Сделала и тут же пожалела о своей резкости. Становится стыдно — опускаю глаза, враз заинтересовавшись серыми ступенями под ногами, именно потому, должно быть, и не замечаю каким взглядом смотрит на меня молодой человек.

Прости, — наконец выдаю я через силу. — Просто я немного взвинчена… Я нашла сегодня работу.

Так это же, вроде хорошо, разве нет? — отсторожно интересуется Пауль.

Это как посмотреть, — пытаюсь свести все к шутке, — теперь я домоправительница в доме будущего тестя твоего брата. Такие вот дела!

Он снова смотрит на меня долгим взглядом.

И чья это была идея? — спрашивает но наконец. — Доминика?

Ванессы, — признаюсь я нехотя. — Да какая, впрочем, разница, Пауль! Главное, что теперь я смогу спокойно искать новую квартиру, не переживая, что нас выставят на улицу, — я смотрю на него самым примирительным взглядом. — Извини, я действительно взвинчена, как уже и сказала, мне надо поесть и что-нибудь почитать, что-нибудь по-настоящему жизнеутверждающее… Иначе мне жутко хочется разреветься, а если я это сделаю, то могу уже больше и не остановиться!

Пауль нерешительно кладет руку на мое плечо.

Знаю, мне не следовало бы тебе об этом говорить, — продолжаю я свою маленькую исповедь, — но ты всегда такой не по годам смышленный, что хотя бы тебе я могу признаться в том, что у меня на сердце… Постоянное притворство изматывает меня. Прости, спасибо, что выслушал!

В тот вечер я читаю рассказы О. Генри и собираюсь хоть немного изменить свою жизнь.

10 глава

«Знаешь, отчего хороша пустыня? Где-то в ней скрываются родники».

********************************

Итак, в моей жизни произошли коренные перемены… И у меня было такое чувство, словно сама судьба решила вмешаться и перекроить все мое существование на свой собственный, индивидуальный лад. Вот, к примеру, я никогда не собиралась становиться… домоправительницей. Да-да, слишком вычурное слово для простой уборщицы, я понимаю, тем более, что управляться мне предстояло лишь с пылью и мусором, но все-таки я стала ей… домоправительницей, или лучше было бы окрестить меня пылеуправительницей. Как знать…

Новая должность.

Новые перспективы! Ха.

Скажем так, работать у Вайсов мне даже нравилось, особенно после того, как я поняла, чего примерно от меня ожидали, а ожидали банальной чистоты и ничего более. В первый же день я познакомилась с Сюзанной и Моникой, теми самыми «вертихвостками», которыми была так недовольна предыдущая… домоуправительница, и мы легко нашли с ними общий язык, да и работы они не чурались, как можно было бы предположить по той же нелестной характеристике Хильдегард, поэтому мы с ними, на мой взгляд, составили неплохую команду.

В первое же мое рабочее утро Михаэль Вайс, стоя на пороге своего дома и «страшно спеша» на работу, как бы невзначай обмолвился, что его кабинет нынче похож на свинарник, и я догадалась тогда, что, чураясь прямых приказов, это он мне таким образом недвусмысленно намекает на тот фронт работы, который мне следовало бы избрать, как первостепенный. Возможно, это даже был некий тест, от прохождения которого зависела наша с моим новым шефом трудовая совместимость! Ого.

И вот мы с моими помощницами взялись за дело: скребли, мели, мыли, оттирали — и все это до тех пор, пока даже самый придирчивый зануда не смог бы найти ничего достойного упрека в этом строгом, но несколько захламленном рабочими вещами помещении.

И результат того стоил: когда я, едва удерживая на лице серьезное выражение, смотрела как представительный мужчина в дорогом пиджаке и галстуке лезет на стул и проводит пальцем по верху своего высоченного бюро, с которым, к слову, нам пришлось особенно повозиться, а потом расплывается в блаженной улыбке — именно тогда я и поняла, что тест на совместимость пройден! Этот чистюля и я просто созданы друг для друга… в рабочем смысле этого слова, конечно. Ничего более!

Я долгое время просил Хильдегард протереть пыль на этом шкафу, — провозглашает он, продолжая держать свой палец — к слову, абсолютно чистый, как вы догадались — поднятым вверх, словно некое священное знамя, — но она бессовестно уверяла меня, что там чище, чем в хирургическом кабинете, — тут следует непередаваемая игра бровями. — А между тем на меня сыпались хлопья пыли и паучьи иссушенные тельца — на которых у меня, между прочим, жуткая аллергия — и я был вынужден все это терпеть… Не самому же мне бегать по дому с тряпкой?!

Почему он не уволил эту самую Хильдегард точно так же, как обещал при необходимости сделать со мной, так и осталось для меня тайной. А мужчина торжественно заключил:

Чувствую, мы с вами сработаемся, Джессика! Я ведь могу вас так называть, не так ли?

Конечно, можете, уверила я его самым доброжелательным образом, а потом весь день ходила чуточку опьяненная этим простым признанием своих трудов, словно не просто банально навела чистоту в одной из комнат этого огромного дома, а сделала, например, открытие мирового значения в области медицины.

Эх, Джессика, Джессика… Я даже на полном серьезе рассматривала возможность благодарственного письма Ванессе, ну, не письма, конечно, но подойти и сказать банальное «спасибо» за предоставленное мне рабочее место, представлялось мне вполне правильным и логичным.

К счастью, в ближайшие пару дней я так этого и не сделала, случая не представилось, а потом я и вовсе поняла, что не душевная доброта и отзывчивость двигали названной особой, когда она так своевременно явилась на моем пути со своим рабочим предложением.

Так вот, в тот день я почти заканчиваю свою работу, когда Моника вдруг сообщает мне, что фрау Вайс (а между нами просто задавака) желает переговорить со мной, при этом моя помощница закатывает глаза, мол, снова та строит из себя знатную особу. Такой снобизм, к сожалению, был очень свойственен Ванессе… Я поднимаюсь наверх и стучу в дверь ее спальни. Сначала решаю было, что в комнате никого нет и что Моника ошиблась, назвав местом встречи данную комнату, но потом слышится приглушенная возня… и томный голосок девушки просит меня войти.

Как хорошо, что с некоторых пор я научилась быть неплохой актрисой! Все-таки верно сказал Шекспир: весь мир театр, а люди в нем — актеры. Итак, сцена: спальня юной нимфетки (относительно юной, но все же) в бежево-шоколадных тонах с мазками розового и голубого, слегка развороченная кровать — искуссно развороченная, никак специально постарались — и по центру два главных героя: молодой и прекрасный Доминик Шрайбер в распахнутой на груди рубашке со следами помады на шее и скулах (мне тоже эти скулы всегда нравились) и та самая юная нимфетка, хозяйка комнаты и сердца (судя по сюжету) молодого и прекрасного героя. Она, кстати, в мнимом порыве стыдливости стягивает на груди свою ярко-алую блузку и столь же «стыдливо» отводит глаза в сторону.

Прямо картина маслом! «Застукали» называется.

Едва минует первый шок от увиденного, как я ощущаю острый приступ неконтролируемой веселости, вызванный надуманностью данной ситуации, которая не может не веселить меня… Ванесса приложила столько усилий, чтобы уязвить меня посильнее — вон как сверкает глазищами из-под своей косой челки — а мне видите ли смешно… Она сама, того не осознавая, чрезвычайно смешна! А вот Нику далеко не смешно… Он мне не рад, это я могу сказать однозначно: он вообще в принципе мне не рад после возвращения в Германию, но в этот конкретный момент эта его нерадость какая-то особенно яростная. Как обычно пишут в романах: будь у него вместо глаз оптическая винтовка — убил бы на месте! Уж он-то меня, в отличии от Ванессы, видеть здесь не желал — конечно, прервала на самом интересном!

Знать бы только, чего эта девочка добивается? Хочет показать, что Ник ее собственность? Так я и не претендую. Забирай, пожалуйста. И не за чем выставлять меня этакой дурой…

Я навешиваю на лицо вежливую полуулыбку и невозмутимо осведомляюсь:

— Мне передали, что вы хотели меня видеть…

Да, именно так, — тут же щебечет эта «голубка», ослабляя хватку на своей блузке и демонстрируя мне кружевной бюстгалтер черного цвета. — Извини, Никки, — это уже в сторону нашего застывшего мраморной статуй героя, — я просто забыла, что Джессика должна была зайти на минутку.

Ага, так-то она и забыла… Врушка. Но талантливая!

И снова — мне:

Сегодня вечером у нас с подругами намечаются небольшие посиделки, и я ума не приложу, как одна управлюсь со всеми закусками… Джессика, не могли бы вы остаться и помочь мне с этим! Вам обязательно это оплатят, я обещаю.

Закуски? Разве я нанималась прислуживать ее подругам? Тем более, мне надо сына из садика забрать, о чем я Ванессе и сообщаю.

Но ведь ты можешь кого-нибудь попросить сделать это вместо тебя, разве нет? — плаксивым голоском осведомляется она. — Джессика, прошу вас, выручите по-дружески.

Вот так прямо «по-дружески»… Даже смешно.

Разве тебе не могут помочь Сюзанна или Моника? — прорезается голос у нашего молчаливого героя. — Попроси их.

Я просила, но они сегодня не могут — приглашены на вечеринку.

Уверена, она придумала это прямо на ходу… Но унижаться как-то не хочется и я уверяю ее, что так и быть, останусь и помогу ей с закусками. Долгую, томительную секунду после этого мы все молчим — наверное, из-за неловкости, от которой, как ни крути, даже воздух вокруг нас вибрирует. И тогда, повинуясь неведомому куражу, я неожиданно произношу:

У вашего мальчика пуговка вот тут оторвалась, — не решаюсь тыкать пальцев в сторону Доминика и указываю на собственную шею, — если хотите, могу подсобить с этим.

Пуговка, действительно, еле держится, и мне забавно наблюдать, как вспыхивает личико девушки, обращенное к Доминику, и как он сам вскакивает с кровати, на которой все это время неподвижно восседал мраморной статуей, и сопит так отчаянно, что вполне мог бы поучавствовать в корриде… вместо быка в самой разъяренной его ипостаси.

Но мне совершенно не страшно… Красная блузка-то не на мне!

Восторг я, да, ощущаю, но не страх. Чего мне, спрашивается, бояться?

Могу даже помочь снять рубашку, если вам это не под силу, — добиваю я мальчика с оторванной пуговицей, который продолжает сверлить меня почти ненавидящим взглядом. Я тоже смотрю на него — дерзко и вызывающе. Мне стыдиться нечего, это не я тут в нижнем белье красуюсь перед чужим человеком! А некоторые и вовсе голым торсом щеголяют… что, впрочем, не впервой.

Тогда на адреналине я и не осознавала, насколько больно мне было видеть этот его насупленно-разгневанный взгляд, но после… после я весь остаток дня только и видела внутренним взором эти его голубые и такие непримиримые глаза. Что я тебе сделала, хотелось полюбопытствовать мне, почему ты вообще стал таким… другим…

— Думаю, я сама могу ему помочь, — наконец приходит в себя Ванесса и протягивает к Доминику руку. — Спасибо за предложение!

Но тот отшатывается от нее и срывает с себя рубашку так стремительно, что та даже трещит по швам, потом швыряет ее мне в руки, и желваки его так и ходят, так и ходят… Прямо загрыз бы меня, если бы мог!

Вернусь как можно скорее, — с трудом ворочаю языком — чувствую, как адреналин медленно покидает мою кровь, а вместе с ним выходит и весь запал.

Не торопись! — пропевает Ванесса мне вслед. — У нас с Ником есть чем заняться…

Я захлопываю дверь, припадаю к ней спиной и трясущимися руками прижимаю к себе еще хранящую тепло Доминика рубашку. Интересно, он все еще пахнет хвоей и карамелью или новый Ник и пахнет теперь по-новому? Я окидываю коридор опасливым взглядом на предмет нескромных взглядов, а потом подношу злополучный предмет одежды к своему лицу…

Хвоя…

И карамель! Поразительно.

Значит не все еще потеряно, думается мне в этот момент, значит этот «другой» Ник еще не совсем потерян для меня… Что значит это «для меня» я анализировать не берусь, просто беру телефон и спешу позвонить Паулю с просьбой забрать Элиаса из детского садика.

Пауль, который всегда рад прийти мне на помощь, сегодня моей просьбой тяготится: у него дружеский баскетбольный матч, который он никак не может пропустить, и потому мою просьбу встречает безрадостным вздохом.

Просто забери его и оставь дома с Томми, — почти умоляю я парня. — Хелена придет быстрее, чем они успеют просмотреть первый мультик… А Ева сегодня на дне рождения у подруги.

Пауль недолго молчит в трубку, а потом согласно вздыхает.

Спасибо, — с искренним чувством отзываюсь я на этот полувздох. — Ты мой лучший друг и спаситель!

Вечер с закусками оказывается страннее странного: меня гоняют по самым разнообразным делам то туда то сюда, так что в скором времени я уже с ног валюсь от усталости и при этом понимаю, что мне банально мстят… Знать бы еще за что! Ник в этот вечер так ни разу и не появляется в поле моего зрения, хотя я и занесла починеную рубашку в их с Ванессой комнату, которая — вот ведь неожиданость! — оказалась пуста. А ведь я потратила на пришивание пуговицы не более пяти минут…

И рубашка осталась сиротливо лежать на краюшке кровати…

Когда же я наконец возвращаюсь домой, намереваясь замертво упасть в кровать и наконец отдохнуть, Ева, преспокойно сидящая за уроками, на мой вопрос «где Элиас?» отвечает недоуменным взглядом с пожатием плечами.

Я думала, ты его у Шрайберов оставила с Томми поиграть. Я сама лишь недавно вернулась, — поясняет она мне, и тогда я звоню Хелене…

Я вообще не знала, что его должен был забрать Пауль, — отвечает мне подруга в трубку. — Наверное, он с Евой…

Ева дома… одна! — кричу я в панике срывающимся голосом и набираю Пауля.

Тот не отвечает: должно быть, оставил телефон в раздевалке, и вот я уже несусь по улицам Нюрнберга безумным аллюром, едва замечая размытые пятна светофоров, которые как на зло постоянно горят красным.

Где Элиас? — кричу я теперь уже Паулю, едва завидев его в толпе подростков, стремительно исторгаемых дверями раздевалок. — Ты должен был его забрать и отвезти домой к матери!

Парень ошарашенно смотрит в мои безумные глаза и кажется не понимает, чем вызвана вся эта экзальтация.

Джесси, он должен быть с Домиником. Разве он еще не дома?

С Домиником?! — продолжаю истерить я. — Каким таким образом он оказался с твоим братом?

Он сам предложил свою помощь, — отвечает мне парень, нервно приглаживая вздыбленные волосы, — сказал, что знает о твоей задержке на работе и о моем баскетбольном матче… Мы встретились у детского сада, и я передал ему мальчика с рук на руки.

Я уже собираюсь было звонить Нику, то тут понимаю, что у меня нет его номера телефона и в отчаянии опускаю руки, но Пауль сам набирает номер брату, и я целую минуту вслушиваюсь в их разговор… Потом Пауль наконец говорит мне:

Все хорошо, Джессика, Элиас с Домиником ждут тебя около дома. Должно быть, вы совсем немного разминулись друг с другом…

Где они были?

Ели мороженое, кажется, — несколько виноватым голосом отвечает мне парень. Хотя это вовсе не он виноват в исчезновении моего ребенка…

Всю обратную дорогу домой мы с Паулем напряженно молчим, но это не значит, что и мысли в моей голове столь же безмолвны и не метутся ополоумевшими банши из одного нейрона в другой…

Зачем Доминик взялся помогать мне, тем более сразу же после моей дерзкой дневной выходки?

Или он помогал не мне, а брату?…

Это более вероятно.

Зачем он вообще вмешивается в мою жизнь? Я не хочу… хочу… не хочу этого… Сама не знаю, что за разброд царит в моих накрученных до предела нервах.

Две темные фигуры ждут нас на лавочке около дома, и тень поменьше, завидев меня, срывается с места и кидается мне в объятия с захлебывающимся рассказом:

Мама, мы с дядей Ником ели мороженое! Он сказал, что я могу выбрать любое, какое только захочу, и я выбрал клубничное, шоколадное и фисташковое, а дяда Ник взял карамельное — он сказал, что это его любимое, — мой сын рывком набирает полную грудь воздуха и продолжает: — А потом мы устроили соревнование, кто быстрее все съест… и я выиграл! Дядя Ник сказал, что я оказался быстрее ровно на две целых три десятых секунды… Жалко, что тебя с нами не было, — заключает мальчонка, в темноте не замечая тихих слез, бегущих из моих глаз. Слез облегчения, должно быть… Я только треплю сына по его холодной мордашке и говорю, что если уж Элиас разболеется после этого «холодного» соревнования ангиной, то лечить его придется все тому же дяде Нику, а потом обращаюсь к Паулю с просьбой завести мальчика в дом.

Тот смотрит на нас с Домиником опасливым взглядом, должно быть, понимая, что я слишком на взводе и потому простить его брата, не устроив ему хорошую взбучку, у меня не получится. Но все же покорно скрывается за дверью подъезда…

Никогда больше не смей так делать! — в сердцах кидаю я Доминику, неясной тенью проступающему в ночном полумраке, и тычу пальцем в его грудь. — Никогда, слышишь? Ты хоть представляешь, что я из-за тебя пережила?! У меня чуть сердце не остановилось от ужаса… Я себе такого напридумывала, что и встрашном сне не приснится. И все из-за тебя…

Дышу так рвано и натужно, словно стометровку пробежала, а сама даже не уверена, что тому виной: возмущение из-за исчезновения сына или само присутствие Доминика, с которым мы впервые после его исчезновения остались наедине.

Извини, не думал, что мы так задержимся, — покаянно произносит призрачная тень, и обычность ее голоса даже удивляет меня. — Я должен был лучше рассчитывать время.

Извини?! — продолжаю я все тем же возмущенным голосом. — По-твоему, после трех лет отсутствия и последующего упорного молчания… нет, даже не молчания, а полного игнорирования меня, словно я какое-то пустое место, теперь достаточно сказать простое «извини» и все разрешится само собой?

Выпалив все это одиным махом, я и сама вдруг понимаю, насколько обижена отношением Ника ко мне, раз уж это выплеснулось из меня, словно само собой, ненароком… Помимо моей воли. Я даже и не собиралась затрагивать эту тему… Доминик, если и удивлен таким поворотом разговора, вида не подает, я скорее чувствую, чем вижу, напряженную линию его губ и тяжелого подбородка.

Я, действительно, не думал, что ты все это так воспримешь, Джессика, — после некоторого молчания произносит он, — у меня и в мыслях не было обидеть тебя… Просто… просто ты должна понять, — голос его звучит глухо в вечерней тишине, — вновь встретиться с тобой уже было достаточно сложно, а тут еще новость о твоей работе в доме Вайсов…

Не я тебя преследую, — выдаю я стремительно. — Не знаю, что ты там порассказал Ванессе… — («про нас», хочется добавить мне, но я вовремя замолкаю, ведь никаких «нас» никогда не было), — но она явно имеет что-то против меня, и сегодня я поняла это с определенной ясностью. Разве ты не видел, что сцена в спальне была искуссно ею подстроена? Она недолюбливает меня, и это еще слабо сказано.

И зачем я вываливаю все это на него? Ему ведь нет никакого дела. Три года прошло… Остынь, Джессика.

Я ничего ей про тебя не рассказывал, — Ник переступает с ноги на ногу, — я лишь обмолвился однажды, что работа в Японии стала для меня неплохим способом бегства, вот и все. Она не стала расспрашивать, а я не углублялся в этот вопрос. Возможно, она сама сделала некие выводы, независимо от моего молчания, я не знаю… но с чего бы ей теперь недолюбливать тебя?

Это ты мне скажи, Доминик Шрайбер! — слишком эмоционально отзываюсь я. — Я уже ничего не понимаю, — снова всмотриваюсь в едва светлеющее пятно на месте его лица. — Сегодня ты был очень зол на меня… я бы даже сказала, ненавидел меня, — более тихим голосом добавляю я, — может быть, я и сама виновата, я готова это допустить, но когда-то мы неплохо ладили, можно сказать, были друзьями, и эта перемена в тебе глубоко меня ранит.

Темная фигура снова переступает с ноги на ногу.

Возможно, мне не следовало этого говорить, может, стоило продолжать делать вид, что между нами все так и должно быть, но темнота ночной улицы, словно тайная исповедальня, исторгала из меня все накопившиеся обиды и претензии.

Я вовсе не ненавижу тебя, Джессика, — отзывается на это Доминик, — с чего бы мне тебя ненавидеть? Просто ты права, то, что сегодня случилось… было мне неприятно. Я не хотел, чтобы ты врывалась в спальню и… срывала с меня рубашку… — Слышу в его голосе проклюнувшуюся улыбку и тоже улыбаюсь шутке. — Возможно, три года назад это и было моей наипервейшей мечтой, но теперь у меня для этого есть Ванесса.

…которая своего не упустит! — вставляю я в той же тональности.

В этом вся она, — Ник кажется немного смущенным. — Но перемена, о которой ты говоришь, — тут его голос становится серьезнее, — ты не права: разве я не тот же Ник, которого ты знала прежде? После своего возвращения я словно вернулся в прошлое, которое закрутилось вокруг меня стальной петлей… Словно и не было трех лет отсутствия, — секундная заминка. — Нет, я чувствую себя все тем же…

Говорит и вдруг замолкает, как бы почувствовав, что сказал лишнее, и вот я уже спешу сгладить возникшую было заминку шуткой:

Ты, может, и ощущаешь себя прежним, как знать, вот только даже родная мать уверена, что ее мальчика похитили инопланетяне и где-то в процессе исследования его генома промыли ему мозги, напрочь подменив ее Ника другим человеком.

Скажи, что ты шутишь?!

Я серьезна как никогда, Доминик. Ты изменился! — Мы стоим и смотрим друг на друга, так толком друг друга и не видя.

Это странно…

Это тревожно. И благотворно одновременно…

Я, действительно, не знал, что все настолько плохо, — наконец произносит Доминик с улыбкой. — С этого момента я постараюсь исправиться, обещаю.

Было бы неплохо. Хелена будет рада вернуть своего мальчика…

Мы снова замолкаем, и молчать с Ником по-прежнему приятно. Это открытие меня удивляет…

А ты, Джессика, ты будешь рада, если мы снова станем друзьями? — интересуется мой ночной собеседник, награждая меня настойчивым взглядом.

Конечно, — отвечаю с заминкой, — снова стать друзьями было бы здорово. Друзья мне нынче не помешают…

Доминик неуверенно делает шаг в мою сторону и протягивает руку для дружеского рукопажатия. Моя рука тонет в его теплой ладони, и на секунду я снова ощущаю себя юной и беззаботной, такой, какой была еще до встречи с Юргеном, словно это рукопожатие умело обращает время вспять…

Когда же мои пальцы выскользывают из его руки, я ощущаю почти сиротство, сиротство маленькой девочки, лишенной тепла и человеческого участия. Спешу отогнать это тревожное ощущение и быстро произношу:

Но все-таки больше не исчезай вместе с моим ребенком, ничего мне не сказав.

И Ник на это отзывается:

А ты больше не зови меня «мальчишкой», — проблеск зубов в темноте, — это, знаешь ли, немного выводит меня из себя! Возможно, ты заметила это сегодня…

Секунду обдумываю его слова, отдаваясь перестуку неугомонного сердца.

Обещаю больше не выводить тебя из себя, — усмехаюсь я в темноту. И мы расходимся в разные стороны…

Глава 11

«Ах, малыш, малыш, как я люблю, когда ты смеешься!»

******************************

Последующие несколько дней мы с Домиником больше не видимся, но я ощущаю такую душевную легкость, словно огромный камень свалился с моей души: хочется если не парить, то хотя бы дышать полной грудью… Это состояние немного похоже на счастье, но я так давно его не испытывала, что могу и ошибиться.

Однажды после обеда меня останавливает Ванесса, с которой у нас нынче молчаливый нейтралитет, и говорит:

Джессика, приготовьте, пожалуйста, голубую спальню, у нас ожидаются гости.

При этом она выглядит такой оживленной и погруженной в себя одновремнно, что сомневаться в важности этих самых гостей не приходится. Мне становится крайне любопытно, кого же это собираются привечать Вайсы и что для этого потребуется от меня самой, и тут Ванесса произносит, как бы отвечая на мой негласный вопрос:

Мы ждем Гюнтера Шрайбера, отца Доминика. Он приедет поздравить нас с помолвкой! — торжествующий взгляд в мою сторону завершает это эпохальное для нее заявление, а потом она и вовсе поглаживает камень на своем помолвочном кольце и стремительно удаляется. Триумфальной походкой… Маленький Наполеон в юбке, не иначе.

Сама новость о приезде Гюнтера Шрайбера не то чтобы удивляет меня, но взволновывает определенно. Я чувствую странное предвкушение от встречи с отцом Доминика — мне действительно хочется увидеть того, кто однажды покорил сердце Хелены, а потом и вовсе наградил ее таким восхитительным сыном. И хотя я помню все нелестные отзывы подруги о нем, все-таки мечтаю составить об этом мужчине собственное представление…

Мы с Моникой два часа наводим лоск в голубой спальне (из голубого в ней только голубые занавески и коврики на полу), но голубые же пятна, подобно солнечным зайчикам, все-таки мелькают перед моими глазами последующие пару часов после уборки. А уже вечером, когда я в телефонную трубку сообщаю подруге о скором визите ее бывшего муженька, то почти вижу, как она плюется в нее презрительным «пффф» и столь же презрительно поджимает губы.

Ник уже сообщил мне об этом, — отрывисто сообщает она мне. — Только мне нет до этого никакого дела… Мы не виделись последние лет восемь и, надеюсь, не увидимся и впредь. Терпеть не могу, как он потирает руку о руку, словно колбаски из теста катает…

Меня веселят эти ее слова, а Хелена стремительно добавляет:

Надеюсь, тебе не придется с ним свидеться, Джессика, поверь, от гадюк лучше держаться подальше…

Ленни! — не удерживаюсь от удивленного возгласа. — Он ведь был твоим мужем.

Ну и что, — сопит она в трубку, — раньше мне нравились синтетические витамины, так что же мне теперь всю жизнь ими травиться…

С этой железной логикой не поспорить, и я заканчиваю разговор с мыслями о том, как непредстказуемо любовь обращается в ненависть и… как все-таки я жажду увидеть такую противоречивую для меня личность, как Гюнтер Шрайбер. Ведь не может же в самом деле отец Доминика быть настолько ужасен, насколько преподносит мне это Хелена…

Итак, что я там вчера говорила о Гюнтере Шрайбере, мол, он не может быть настолько уж плох, как о нем говорят? Правда, неужели я могла быть настолько наивна?! Даже стыдно за самое себя.

Так вот, на работу в это утро я иду в самом приподнятом настроении — ну да, жду незабываемой встречи! Думаю, вы уже и сами догадались об этом. Я как раз собираюсь войти в небольшой чуланчик, заменяющий нам с девочками гардеробную, чуланчик, в котором, соответственно, хранятся орудия нашего нелегкого труда: швабры, тряпки, пылесосы и разные чистящие средства, когда оттуда высовывается перепуганное личико Моники с черными разводами от туши, превратившими ее обычно прелестное личико в жуткую плаксивую маску, и опасливо оглядывается. Заметив меня, девушка облегченно выдыхает и почти кидается мне на шею…

Что с тобой приключилось? — любопытствую я, пораженная ее видом. Та быстро затягивает меня вовнутрь и захлопывает дверь…

Этот гость, для которого я вчера — дура! — спальню вылизывала — полный козел! — припечатывает она с ходу. И столько праведного огня в ее больших серых глазищах, что я не могу своей юной помощницей не залюбоваться! Она-то и без того очень симпатичная девчушка с довольно миленьким и приятным личицом, но сейчас она просто Жана Д'Арк местного разлива…

Вот так просто — раз! — и козел? — я пытаюсь сдержать рвущуюся наружу улыбку. Но Моника на мою «шпильку» не реагирует, только сцепляет руки в замок и говорит:

Я, значит, иду утром, как прилежная девушка, порядок в спальне у гостя навести, думала, они с хозяином на кухне французские тосты уминают, — тут она для полноты эффекта натужно всхлипывает, — а этот… этот… гость, — ей явно хочется применить словечко покрепче, но она сдерживается, — оказывается в дУше был… Я только за край одеяла взялась, чтобы встряхнуть его хорошенько, а этот… этот гость возьми и схвати меня сзади за… за грудь в общем…

Я округляю глаза — не могу поверить в услышанное.

Я начала вырываться, а он мне, знаешь, что говорит: ты, говорит, такая сладкая девочка, что я, пожалуй, готов осчастливить тебя своим вниманием! Беее… — И Моника так точно изображает рвотный позыв, что я абсолютно неуместно прыскаю со смеху..

Так тебе удалось от него избавиться? — уточняю я на всякий случай.

Боюсь, я нанесла мощный удар в область его мужского достоинства! — хихикает она вместе со мной.

Так чего же тогда слезы льешь? — удивляюсь я.

Так обидно же, Джессика! — восклицает она с достоинством. — Был бы он еще хотя бы вполовину так хорош, как его сын… Доминик то есть, — смущается девчушка, — так нет же, этой старой мумии уже лет под шестьдесят, наверное, не меньше. — Потом мечтательно накручивает свой светлый локон на указательный пальчик и добавляет: — От Доминика я бы, пожалуй, и вырываться не стала… Жаль только, он рукам воли не дает.

При упоминании имени Доминика я испытываю странное колющее чувство в области сердца, даже горе девушки перестает казаться таким уж значимым — подумаешь, похотливый старик потискал ее за грудь. Вот уж проблема… Собственная реакция ужасает меня, и я кидаюсь обнимать горемыку.

По-любому, я его больше видеть не желаю, — припечатывает та капризно, — руки он, может, распускать больше и не станет, но мало ли чего может хозяину про меня наговорить… Мне место терять не хочется.

Таким образом, когда месье Рошель просит одну из нас подать кофе в оранжерею — сделать это предстоит именно мне…

Месье Шрайбер знать толк в хороший кофе! — страшно коверкает немецкий повар-француз. — Ты отнести ему сразу целый кофейник…

Кофейник так кофейник, думаю я, подхватывая поднос с кофейными принадлежностями. Я наконец-то увижу отца Доминика и мне все равно, будет ли при этом у меня в руках кофейник или грязная половая тряпка… Я ведь не замуж за него собираюсь.

На подносе две кофейные чашки, размышляю я по дороге, значит либо Ник, либо Михаэль находится сейчас с ним — по крайней мере, моей добродетели ничто не угрожает, веселюсь я, толкая стеклянную дверь оранжереи…

Гюнтер Шрайбер сидит в плетеном кресле и читает газету — это первое, что я вижу, направляясь к кофейному столику, и пока он занят этим крайне важным для него делом, я позволяю себе хорошенько его рассмотреть… Ну, не мумия, конечно, думается мне сразу, но мужчине явно хорошенько за пятьдесят, а для двадцатилетней девчушки это практически глубокая старость, лицо несколько одутловатое, явно свидетельствующее об излишествах, в которых тот себе не привык отказывать, но волосы по-прежнему густые, хотя и посеребренные сединой… Есть что-то пренебрежительное во всей его царственной позе праздного гуляки, которую он сейчас на себя напустил, и я понимаю, что Гюнтер Шрайбер мне не нравится… То ли Хелена виновата в этом моем предубеждении, то ли я сама дошла до подобного отношения простым беглым взглядом — сама не берусь судить. Только вот я ставлю поднос на стеклянный столик и собираюсь было молча ретироваться, как мужчина вдруг вскидывает на меня свои почти прозрачные, голубые глаза и произносит… с ленцой так произносит:

О, новая девочка! Чудесно.

За девочку, конечно, спасибо, отзываюсь я мысленно, но вот всего остального лучше бы не надо…

Месье Рошель просил передать вам кофе, — произношу я невозмутимым тоном, и меня награждают заинтересованным взглядом. — Могу еще быть чем-то вам полезна?

Ох не нравится мне эта его улыбочка! Ощущаю себя черной рабыней на невольничьем рынке, которую оценивает будущий хозяин… Мерзкое чувство.

Налей мне чашечку кофе, дорогая, — произносит тот с той же ленивой интонацией. — Боюсь, я в этом не очень силен…

Послушно выполняю его просьбу и едва успеваю поставить горячий кофейник назад на поднос, как ощущаю руку старого развратника, вспорхнувшую на заднюю часть моего колена и слегка скользящую вверх…

— Добавь сливок, пожалуйста!

Замираю ровно на секунду, а потом послушно вливаю в горячий кофе сливки, попутно размышляя о том, вылить ли мне этот напиток в область его паха или огреть этим самым кувшинчиком из-под сливок по его бессовестной макушке… Мужская рука между тем проскальзывает чуть выше по ноге мне под юбку, и я поднимаю чашку с кофе, намереваясь уже пресечь подобные вольности в самом их корне (кошусь на серые брюки распутника с мстительным блеском в глазах), и тут дверь в оранжерею снова распахивается, и на пороге появляется Доминик…

Отец, я нашел папку с бумагами по… нашему делу, — заканчивает он, прекрасно видя, как рука отца сначала замирает на моей ноге, а потом преспокойно падает назад на его же колено.

Ваш кофе, — невозмутимо провозглашаю я и протягиваю Гюнтеру Шрайберу чашечку с названным напитком. — Будьте осторожны с горячим…

Он кидает на меня стремительный взгляд, а потом машет рукой, словно прогоняет назойливую мушку. Доминик подходит и садится рядом с отцом в пустующее кресло.

Спасибо, Джессика, — обращается он ко мне, и я вижу, насколько ему неловко смотреть мне вглаза.

Тогда я подхватываюсь и спешу прочь от обоих Шрайберов, которые кажутся такими же разными, как разнятся Индийский и Северно-Ледовитый океаны…

Приятная девица, — доносится мне в спину голос Доминикова отца, — только уж очень строптива… Будь я лет на десяток моложе, то уж задал бы ей жару, будь покоен!

Папа, Джессика — мамина подруга, — говорит ему его сын.

Слышу, как тот презрительно хмыкает.

Я не видел твоей матери последние лет десять, — присовокупляет он к своему фырканью, — так какое мне дело до чувств ее глупых подруг?!

Я наконец захлопываю дверь и отгораживаю себя от обоих Шрайберов этим стеклянным барьером.

Итак, сказать, что я разочаровалась в Гюнтере Шрайбере, значит, ничего не сказать… От Великого и Страшного я ждала хотя бы оледеняющей серьезности в стиле «а-ля Доминик», а получила какой-то пошлый водевиль с самым неприятным послевкусием, заесть которое можно было только вкусностями Хелены.

И вот сижу я в своем «ниссане», который должен меня к этим самым вкусностям поскорее доставить, и битых десять минут безуспешно пытаюсь его завести. Как будто бы мне и без того недостаточно неприятностей на сегодня!

Джессика! — слышу окликающий меня голос Доминика, и вот он уже сам стучит костяшками пальцев в боковое стекло. — Проблемы с машиной?

Опускаю стекло и смотрю на него измученным взглядом — прямо героиня Гете в женском обличьи.

Она не заводится, — отвечаю ему, сжимая руль холодными пальцами.

Давай я попробую. — Мы меняемся с Ником местами: к счастью для моего эго и к несчастью в целом, машина так и не заводится. — Возможно, у тебя сел аккумулятор, — предполагает вдруг он. — Тут недалеко есть автомастерская, еще успеем до закрытия.

Думаешь, мы сможем ее туда дотолкать? — скептически осведомляюсь я, кивком головы указывая на бездействующий автомобиль.

Тот одаривает меня снисходительной улыбкой и велит ждать. Мне ничего другого и не остается! Я пританцовываю от промозглого ноябрьского холода, который так и льнет к моему телу, проникая сквозь плотные слои одежды. Ник между тем подгонят свой «БМВ» и достает из багажника веревку: через пять минут наши автомобили надежно сцеплены между собой, и я сижу за рулем «ниссана», который медленно тащат по дороге, словно упрямого и непокорного мула.

Я договорюсь с мастером, — бросает мне Доминик, когда мы добираемся до автосервиса, — а ты пока иди в кафе напротив и закажи нам чего-нибудь погорячее… Ты уже посинела от холода.

Я благодарно ему улыбаюсь и спешу в указанном направлении, где за большой стеклянной витриной виднеются счастливые — не замерзшие! — люди с горячими, исходящими паром чашками в руках. Похоже, это маленькое несетевое кафе, от по-домашнему уютной атмосферы в котором даже немного становится не по себе, словно ты случайно забрел в чужой дом непрошенным гостем. Но старушка за прилавком так приветливо мне улыбается, что я враз начинаю ощущать себя своей и званой и потому с блаженной улыбкой заказываю у нее две чашки горячего чая и два же куска орехового торта, который она особенно нахваливает… Едва успеваю занять малюсенький столик под картиной с пухлыми ангелочками, как напротив меня плюхается на стул Доминик.

Мне пообещали, что через полчаса твое авто будет полностью функциональным, — сообщает он мне, протягивая руки к горячей кружке с чаем. — Так что можем спокойно наслаждаться теплом… Что ты нам заказала?

Я подаю ему тарелку с тортом и интересуюсь, в чем собственно была проблема.

Как я и думал, твой аккумулятор приказал долго жить. Не помнишь, когда вы меняли его в последний раз?

Я смотрю на парня большими, испуганными глазами и выдаю что-то о том, что такими вопросами обычно занимался Юрген, сама же я полный профан в автомобилях. Упоминание имени мужа действует на нас чуточку угнетающе: я это вижу в глазах Доминика и ощущаю сама… К счастью, мой спутник первым прерывает повисшее было молчание:

Джессика, я собственно хотел попросить у тебя прощение… за моего отца, — говорит он мне, неловко комкая салфетку. — Я видел, что он позволил себе сегодня в оранжерее… Мне очень жаль, извини.

Я смотрю в его смущенное лицо и вдруг понимаю, что наслаждаюсь этим моментом.

Тебе не стоит за него извиняться, — невольно расплываюсь я в улыбке, — родителей, как известно, не выбирают. А досталось, между прочим, не только мне одной: твой любвеобильный отец успел даже Монику довести до слез своими неуместными приставаниями… он, знаешь ли, умудрился потискать ее за грудь, — закатываю глаза. — Так что, как видишь, я еще легко отделалась…

Доминик качает головой и даже прикрывает глаза в явном смущении.

Мне жаль, — повторяет он снова, и я не могу не веселиться, видя красные пятна на его щеках.

Ты уж извини, конечно, Доминик, но теперь я буду называть твоего отца не иначе, как Мистер Шаловливые Ручки.

Мы оба улыбаемся, и я знаю, что ему также легко и хорошо со мной, как и мне с ним в этот самый момент… Мне неожиданно хочется протянуть руку и потрепать его, например, за плечо, мол, ничего, парень, все в порядке. Хочу сказать ему, как рада, снова видеть прежнего улыбающегося Ника, но он опережает меня такими словами:

Как приятно снова видеть твою улыбку, Джессика. Мне ее, действительно, не хватало…

Немного смутившись, я отвечаю:

Поверь, я только что думала о том же, только в отношении тебя.

Мы какое-то время просто молча смотрим друг на друга и прихлебываем чай с тортом, и молчание это уютное, согревающее, которое как бы само по себе общение, даже в большей степени, чем слова.

Надолго ли приехал твой отец? — наконец интересуюсь я. Моника сегодня раз сто спрашивала меня об этом, но мне не у кого было навести справки… До этого момента.

Завтра утром его уже не будет… можешь облегченно выдохнуть. Я не обижусь! — посмеивается мой собеседник. — Ты же знаешь, он человек занятой, один свободный день в его плотном графике, это уже почти как незаслуженная милость…

Это ваша первая встреча после твоего возвращения?

Нет, мы уже виделись в Мюнхене, когда я только прилетел, — отвечает Доминик. — А это был, так сказать, официальный визит… к тому же отец не оставляет мечту перетянуть меня назад в Мюнхен. Ванессе эта идея очень даже нравится…

А тебе? — быстро любопытствую я, вдруг пугаясь мысли о доме на Штайнплаттенштрассе без Доминика. Хотя мы почти и не видимся с ним там…

Мне нравится работать с Михаэлем, — отвечает тот просто. — Он хороший человек.

Мы оба молчим, понимая, что скрывается за этими слова Доминика, и я незаметно выдыхаю от облегчения.

Я рада, что ты не похож на своего отца, — констатирую я с улыбкой.

Ник посмеивается, глядя на меня насмешливыми глазами:

Но к тому у меня были все предпосылки, согласись? — он с улыбкой делает глоток чая из чашки. — Помнится, ты постоянно меня за это высмеивала…

Я мгновенно понимаю, о чем он говорит и вторю ему с той же насмешливостью в голосе:

О да, Доминик Шрайбер, помнится до женского пола ты был тоже большой охотник…

Скорее это женский пол был склонен охотиться на меня! — парирует он мгновенно.

Боже, какое самомнение! — со стоном откидываюсь на спинку стула и даже прикрываю глаза рукою. — А ты уверен, что все-таки не похож на своего отца? Такое самомнение враз не изжить.

Я бы сказал, что мне помогли с ним справиться, — неожиданно серьезным голосом произносит молодой человек, и мне чудится в его словах скрытая многозначительность. Это ведь не может быть тем, о чем я сейчас подумала? Но любопытствовать, не я ли стала тем фактором, что так радикально изменил Доминика, было бы еще более самонадеянно, чем даже утверждать свою мужскую неотразимость… Поэтому я задаю совсем другой вопрос:

Почему ты так странно вел себя при наших первых встречах? Мне даже казалось, что ты не переносишь одного моего вида…

Что-то вспышкой проносится в глубине его голубых глаз, но говорит он явно не то, о чем сейчас думает:

Просто глупая блажь, давай забудем об этом, хорошо?

Я согласна киваю, хотя мы оба понимаем, что «глупая блажь» тут вовсе не при чем. Просто есть такое понятие, как тактичность… и мы ей молча уступаем.

Расскажи что-нибудь о своей жизни в Японии, — прошу я наконец. — Уверена, у тебя накопилось много забавных историй!

Доминик смотрит на меня долгим, нечитаемым взглядом.

Извини, Джессика, но я не очень люблю вспоминать то время, — удивляет меня он.

Все было настолько плохо?!

Да нет, Япония и японцы мне даже понравились, просто… я… Почему бы тебе самой не рассказать мне о вашей жизни здесь в эти три прошедших года… Буду рад любому рассказу.

Ник, который не хочет рассказывать, а готов слушать — это что-то новенькое для меня, обычно это он развлекал нас своими веселыми байками. К тому же что могу рассказать ему я: все, что было до трагедии с Юргеном, словно исстерлось из моей памяти, а говорить о грустном я не хочу.

Даже не знаю, что я могла бы тебе рассказать, — тяну я задумчиво. — Мы жили простой обывательской жизнью с ее мелкими заботами и волнениями, ничего сверхъестественного, если подумать…

На самом деле я немного знаю об этом, — пожимает плечами Доминик. — Пауль оказался ответственным корреспондентом и с завидной регулярностью слал мне эмейлы с рассказами о вашей жизни… твое имя частенько в них фигурировало…

Я неверяще мотаю головой, посколько ни о чем таком даже не догадывалась.

Пауль никогда мне не говорил, что пишет тебе о нас, — говорю я Доминику.

Он писал обо всех в целом, — улыбается он в ответ, — но ведь ты дружишь с мамой, так что, сама понимаешь, многие истории неразрывно связаны с вами обеими. Например, — еще одна незабываемая улыбка, — я знаю, как вы ходили в поход вдоль Дунайского разлома и мама…

… Получила растяжение стопы на ровном месте?

Да, именно так, а тебе пришлось тащить ее рюкзак, в котором после обнаружились женские журналы и целая коллекция противомаскитных спреев.

Эти воспоминания словно переносят меня в прошлое, и я вижу наши утомленные лица и подламывающиеся от усталости ноги, и то, как мы ворчливо бубним о самом ужасном дне в нашей жизни — какие же мы были тогда счастливые и даже не подозревали об этом.

Мы еще какое-то время вспоминаем разные забавные случаи, приключавшиеся с нами благодаря Хелене, а потом я вдруг спохватываюсь и выпаливаю:

Полчаса, должно быть, давно прошли. Не хотелось бы, чтобы автосервис закрылся, так нас и не дождавшись…

Мы выходим из кафе и медленно бредем через дорогу — ни одному из нас, похоже, не хочется заканчивать этот неожиданно восхитительный вечер.

Я рад, что мы могли поговорить, — Ник смотрит на меня в свете уличного фонаря, и я впервые замечаю, тонкую нить намечающейся морщинки на его лбу.

Тебе нужно поменьше хмуриться, — поддеваю я парня, — иначе быстро состаришься. — Он одаривает меня странной улыбкой. — А торт в твоей компании, действительно, был очень вкусным… Спасибо.

Мне тоже он очень понравился.

Мое авто ждет нас во внутренем дворике, сам же автосервис уже закрыт, и я пугаюсь было, что не смогу теперь заплатить и забрать его со стоянки.

Все уже решено, Джессика, — успокаивает меня Доминик, — небольшая дружеская услуга, не более того.

Я благодарна ему за эти слова даже в большей степени, чем за саму помощь с автомобилем.

Значит, теперь я тоже буду должна тебе услугу… — Мы абсолютно по-дурацки улыбаемся друг другу, или это просто я ощущаю себя круглой дурой — даже не знаю, можно ли в здравом уме и трезвой памяти чувствовать себя настолько безобразно… Счастливой?

Довольной?

Окрыленной?

Просто улыбайся почаще, и будем считать, что мы в расчете, — говорит мне Доминик и машет на прощание рукой.

Я завожу автомобиль и мучительно пытаюсь понять, может ли томительное трепыхание у меня в животе быть как-то связано с вибрацией самого мотора автомобиля или тому есть какое-то иное… абсолютно глупейшее объяснение…

Глава 12

«Звезды очень красивые, потому что где-то там есть цветок, хоть его и не видно…»

**************************

Следующим утром я осчастливливаю Хелену просьбой проехаться со мной и Евой в торговый центр, где я намереваюсь произвести небольшие внешние перемены, и подруга, конечно же, встречает эту новость восторженной улыбкой.

В первую очередь решаю посетить парикмахера и отдаться в его, хотелось бы верить, надежные руки, чтобы наконец избавиться от своего печального цвета волос — вдруг хочется перемен и яркости…

— Ты выздоравливаешь! — категорично заявляет Хелена, услышав о моем желании. — Не могу не порадоваться за тебя…

И вот я стою перед зеркалом с короткой стрижкой в виде какого-то феерического каскада, на укладку которого у мастера ушло не меньше получаса (я более, чем уверена, мне самой не под силу повторить этот его получасовой подвиг, но я все равно блаженно улыбаюсь) и цвет которого варьируется от темно-золотистого до шоколадного. Чудеса мелирования!

Потом меня увлекают в сторону магазинов одежды, и Ева с Хеленой наперебой закидывают меня разнообразными вариантами сочетания блузок, брюк, платьев, шарфиков и просто колготок вишневого цвета, что я начинаю чувствовать клаустрофобию от постоянного нахождения в узком пространстве кабинок для переодевания. Наконец я решаю, что для первого раза с меня достаточно и, обогатив свой гардероб вязаным платьем бирюзового цвета и двумя кофточками, удовлетворенно падаю на стул в маленком кафе «У Марты», где Хелена заказывает нам чай с круассанами.

Где-то между пятым глотком чая и очередным укусом круассана, который, по словам Евы, не идет ни в какое сравнение с выпечкой Хелены, та, которой воспеваются все эти дифирамбы, вдруг провозглашает:

Теперь, когда у тебя есть красивое платье, Джессика, а у меня — очаровашка Герт, — она нам даже подмигивает, — я думаю, пришло время свести все эти элементы вместе и устроить небольшой званый ужин в нашу с ним честь. Как вам такая идея?

Я еще не успеваю и рта раскрыть, а моя четырнадцатилетняя дочь, округлив глаза от любопытства, пропевает елейным голоском:

Герт? Что же это за птица такая, тетя Ленни?

Если и птица, то определенно орел, моя дорогая, — подруга сюсюкающе тискает мою дочь за ее раскрасневшиеся от любопытства щеки. — И этот орел — мой будущий муж!

Ева настолько поражена этим сообщением, что даже равнодушно сносит это издевательство над ее имиджем взрослой девочки.

О, — ахает она только, — значит у нас будет свадьба! Я еще ни на одной не бывала.

Хелена восторженно ей улыбается — два ребенка, право слово.

Осталось только рассказать об этом мальчикам, — охлаждаю я их розовые мечты. — Я не думаю, конечно, что с этим могут возникнуть проблемы, но все же…

Ты права, — Хелена, на мгновение было сникшая, снова взбадривается и со словами «лучше бы больше с этим не тянуть» одним глотком осушает свою чашечку чая.

Она и не тянет: уже на четвертый день после нашей маленькой эскапады в торговом центре, мы все приглашены в уютный итальянский ресторанчик «La Bella“, который должен стать официальной площадкой для первого знакомства ее сыновей с ее же будущим супругом. Мне велено нарядиться получше и явиться первой, чтобы сыграть роль хозяйки для Пауля с Домиником, а после уже появится и подруга с Гертом.

И вот я нервно тереблю пуговицу на своем вязаном жакете, а Томми с Элиасом бъются в морской бой на игровой приставке, когда, наконец, появляются оба старших сына Хелены и смотрят на меня заинтригованными взглядами… Я даже робею, вдруг осознав, что впервые за долгое время воспользовалась косметикой да и Доминика с нашего последнего разговора я тоже вижу впервые, и вот стою перед ним разряженная, словно рождественская елка.

Почему бы вам не присесть, — нервно предлагаю я, указывая рукой на пустующие стулья. — Хелена, я полагаю, скоро появится!

Через минут десять-пятнадцать, — добавляет Ева, чувствуя себя избранной хранительницей тайны. И оба парня продолжают сверлить меня странными взглядами…

Я хочу мороженого, — отрывается от игры Томми, тем самым отвлекая меня от своих насупленных братьев. Ну, мне по крайне мере кажется, что они какие-то насупленные… Может быть, они просто голодные, как знать, и долгое ожидание не радует их?

А где Ванесса? — интересуется вдруг Ева, и я понимаю, что ее действительно нет. Из-за своей нервозности, я так и не осознала ее отсутствия…

Она себя не очень хорошо чувствует, — Доминик в явном смущении смотрит на нас своими голубыми глазами. Все-таки быть таким красивым — непозволительная роскошь! Даже в своей немного измятой рабочей рубашке, которую он, по всей видимости, не успел еще сменить после долгого рабочего дня, выглядит он шикарно, и я не во время вспоминаю, как пахла его рубашка с оторванной пуговицей и как возмущенно вздымалась его рельефная грудь.

Пауль только неопределенно хмыкает, на что Доминик реагирует недовольным взглядом, похоже, для них обоих это что-то да значит… Я смотрю на часы.

Так что здесь сегодня намечается? — заметив мой жест, интересуется Пауль. — Мама была более, чем таинственна, — он выжидающе смотрит на меня, но я упорно молчу. — Нет, у меня, конечно, есть свои догадки, но…

Может, лучше дождемся ее саму, — спешу урезонить я парня.

Однако мои слова остаются проигнорированными и тот продолжает:

Думаю, все дело в очередном мужчине… Холеном хлыще в пиджаке и при деньгах — маме всегда такие нравились, — горечь в его голосе неприятно поражает меня. — Не уверен, что смогу изобразить радушие… Уж извини, Джессика!

И что мне на это ответить, скажите на милость?

Если мама будет с ним счастлива, то какая нам вообще разница, — вступается за мать Доминик, и брат награждает его очередным странным взглядом.

С каких это пор ты стал таким романтиком? — иронизирует Пауль.

А ты нынче заделался циником? — парирует старший брат.

Оба насупленно утыкаются глазами в столешницу, словно две обиженные мыши. Ну и, конечно же, именно в этот самый момент в дверях появляется Хелена с Гертом… Тревожное чувство назревающей катастрофы занозой торчит у меня в подсознании, но я стараюсь делать вид, что у нас все просто прекрасно и улыбаюсь приближающейся парочке самой приветливой и беззаботной улыбкой. Те подходят к нам, держась за руки, словно подростки, и держатся так крепко, как будто бы находят опору друг в друге, и мне удивительно, как маленькие пальчики Хелены еще не рассыпались в прах в железной Гертовой хватке.

В общем, как вы понимаете, все мы смотрим на их сцепленные руки и молчим… Хелена с Гертом уже с минуту, как стоят у нашего столика, а мы все продолжаем молчать! Катастрофа, та сама, которой я так боялась… Меня бросает в жар от неловкости, но я все равно не могу заставить себя произнести хоть слово, и тут Томми громким полушепотом произносит на ухо моему маленькому сыну:

Я же тебе говорил, что великаны существуют! А ты не верил.

Мы все облегченно выдыхаем, радуясь тому, что Томми своей детской непосредственностью прервал этот наш молчаливый тет-а-тет, и Хелена весьма разъяснительно добавляет:

Ну вот, — после чего слегка встряхивает их с Гертом спаянными в железной хватке руками, словно кто-то особенно рассеянный мог каким-то невероятным образом не заметить этих их красноречивых рук.

После этой «длинной фразы» продолжается, к сожалению, вторая часть эпической саги под названием «молчание», и я снова мучительно сжимаюсь в нервный комок… и тут боковым зрением замечаю чей-то быстрый взгляд в мою сторону (возможно, Евы или Доминика, наверное, все-таки Доминика, поскольку после он говорит):

Доминик Шрайбер! — поднимается с места и протягивает здоровяку Герду руку для приветствия.

Тот с таким радостным ожесточением принимается трясти его ладонь двумя своими ручищами, что впору выворотить руку парня прямо из сустава и швырнуть ее исстерзанной прямо под стол. Но тот, кажется, этого даже не замечает, только указывает другой, свободной от подобного дружеского надругательства ладонью на Пауля с Томми, называя их имена. Пауль при этом даже не улыбается… Никогда не видела его таким неприветливым. Зато щеки Томми так и рдеют смущенной улыбкой!

Ваша мама мне о вас много рассказывала, — басит Герт, оглаживая короткий «ежик» на голове. Должно быть, он всегда делает так, когда нервничает… Довольно забавно наблюдать за таким большим, брутальным мужчиной, которого заставляют покрываться испариной сопливые мальчишки! Не в буквальном смысле сопливые, конечно, просто Герт в сравнении с любым из сыновей своей избранницы кажется огромной горой, раскланивающейся перед задиристыми мышами. — Я рад, что наконец могу с вами познакомиться.

А мы-то как рады, — еле слышно произносит Пауль себе в зубы, и я зыркаю на него недовольным «что на тебя нашло» взглядом. К счастью, его никто не слышит, да и подоспевший официант отвлекает всеобщее внимание на себя.

Когда наш заказ сделан и мы, в ожидании располагаемся за столом с напитками в руках, Хелена вдруг невпопад говорит:

А у Герта есть небольшая столярная мастерская в пригороде, в Райхельсдорфе. Там очень здорово! Много разных штук, которые я даже представления не имею, как работают…

Я скорее ощущаю, чем вижу, что Пауль готов прокомментировать эти ее слова, но не уверена, что этот комментарий будет приятным, а потому быстро опускаю руку на колено парня и слегка его сжимаю. Безрезультатно…

Так вы даже не байкер? — произносит тот с ноткой пренебрежительного недоумения. — Мой бывший папаша — которого я даже не помню, если честно — был байкером и тем еще засранцем, если судить по маминым словам, — быстрое пожатие плечами. — Она его любила… правда, недолго!

Хелена смотрит на сына таким ошарашенным взглядом, словно у того выросла вторая голова и пару ослиных ушей впридачу; я, кажется, тоже немного в шоке от этих его слов, но еще больший шок вызывает у меня рука Пауля, вдруг накрывшая под столом мою руку и слегка ее сжавшая, ту самую руку, которой я только что пыталась урезонить его. Это такой интимный и абсолютно несвойственный Паулю жест, что я испуганно дергаюсь, пребольно ударяясь костяшками пальцев о нижнюю часть столешницы. Этот громогласный, как мне чудится, грохот разносится по всему ресторану, подобно выстрелу, и я смущенно осматриваюсь вокруг — на меня смотрит лишь Доминик, прослеживая путь моей руки, выскользнувшей из-под стола, и довольную улыбку своего брата, который внешне невозмутимо внимает Герту с его рассказом о том, что тот никогда прежде не водил мотоцикл да и мысли такой у него никогда не возникало: в юности он был тихим мальчиком, который все время проводил в отцовском гараже, постоянно что-то там мастеря.

В растерянных чувствах я продолжаю вслушиваться в общий незамысловатый разговор, который наконец-то выходит из состояния застоя, а сама то и дело поглядываю на своего соседа справа, которого словно перестаю узнавать и причины этого изменения мне очень хотелось бы узнать.

Кстати, Джессика, — вдруг вырывает меня из задумчивости голос Герта, — я слышал, что вы собираетесь переезжать и вам, конечно же, понадобится помощь, так вот у меня есть небольшой мини-прицеп и рабочий бусик, которые полностью к вашим услугам. Вы только скажите, и все будет сделано в самом лучшем виде!

Я благодарно ему улыбаюсь и уверяю, что непременно так и сделаю, вот только наш переезд, к сожалению, дело еще не совсем решенное: нынче тяжело найти достойную квартиру по сносной цене. Все со мной соглашаются, а Герт добавляет:

У меня небольшая квартирка прямо над моей мастерской, — он неловко поерзывает на стуле, — на самом деле это дом моих родителей, который я переделал под свою холостяцкую берлогу (они уже давно умерли), — поясняет он с грустной полуулыбкой, — так вот если мы с Ленни поженимся…

Так, об этом еще речи не было, и все взгляды враз концентрируются на говорившем!

Да, — с неожиданной смелостью вклинивается в разговор Хелена, сверля своего среднего сына недовольным взглядом, — когда мы с Гертом поженимся, то он переедет жить ко мне… к нам. А наша женитьба, чтобы вы знали, — дело давно решенное, осталось только определиться с датой!

Понадобилось некоторое время, чтобы эта мысль уложилась в головах Пауля с Домиником — они выглядят по-настоящему ошарашенными.

Так вот, — наконец решает закончить свою мысль бедняга Герт, бросая на тех настороженные взгляды, словно они динамитные шашки с подожженным бедфордовыми шнурами, могущие враз разнести полресторана, — когда мы поженимся, то комнаты сверху останутся пустовать, и вы, Джессика, могли бы с детьми там поселиться. Само собой бесплатно… Я буду только рад.

Это так неожиданно и щедро, я даже не сразу нахожусь что ответить.

Конечно, тогда твоя дорога до работы станет еще длиннее, — вместо меня заполняет тишину подруга. — Но, — тут она одаривает недовольным взглядом уже Доминика, — ты всегда можешь сменить место работы… В конце концов ты способна на большее! — и тут же продолжает уже более покаянным голосом: — Жаль только, это слишком далеко от нашего нынешнего района, и мои кексики успеют зачерстветь прежде, чем я их до тебя довезу…

От перспективы покинуть знакомые улицы, где каждая тропка — отдельное воспоминание, на сердце становится по-настоящему тяжело, да и Элиасу с Евой тогда необходимо будет сменить детский сад и школу, бросив друзей и знакомых. Ева смотрит на меня почти с ужасом…

Я и сама испугана!

До этого я искала квартиру лишь в приделах нашего ареала обитания, и перспектива такого радикального изменения жизни представляется почти смертоносной.

Так вы решили сыграть свадьбу? — меняет тему разговора Пауль, тем самым отвлекая внимание от меня. — И когда, если не секрет?..

Не секрет, — отзывается на это Хелена, воинственно выпячив подбородок. — И ты узнаешь об этом первым, когда мы сами отпределимся с датой, как я уже и сказала.

Почти открытая конфронтация…

Как давно вы знакомы? — выстреливает Пауль новым вопросом.

Подбородок Хелены задирается еще чуточку выше, когда она четко проговаривает, что вот это уж его, Пауля, точно не касается, они с Гертом любят друг друга и точка. Ее суженый подтверждает это очередным пожатием Хелененых пальчиков…

В целом, несмотря на явную враждебность Пауля, знакомство проходит неплохо, и расходясь в тот день по домам, мы испытываем определенную долю облегчения, то есть Хелена, как я полагаю, испытывает облегчение, а вот я засыпаю с тяжелыми мыслями: во-первых, странное поведение Пауля никак не идет из моей головы, во-вторых, предполагаемый переезд в пригород — почти как на Венеру! — тяжелит сердце так, что хоть волком вой на луну, заглядывающую в незашторенное окно.

Может потому на следующий день на работе я довольно рассеянна и неуклюжа, что обычно мне не свойственно, а тут я дважды заливаю водой свежевымытый Моникой пол, и она награждает меня недовольным укоризненным взглядом, после которого меня недвусмысленно просят заняться чем-нибудь другим: например, сменить постельное белье в хозяйских спальнях… Я даже рада остаться одна и потому соглашаюсь незамедлительно.

В монотонных действиях есть своя релаксация: расстегнуть, стянуть, надеть, расправить — все это я делаю почти на автомате уже многие годы и подчас даже получаю удовольствие, но, как оказазывается, привыкнуть входить в чужие спальни и делать те же самые привычные действия — это почти как подглядывать в замочную скважину. Однажды под подушкой добропорядочного Михаэля Вайса я нашла порножурнал в черной, непрозрачной обложке, выглядевший словно строгий финансовый отчет за последний квартал, а внутри — разгул женских прелестей в самом их неподабающем виде.

В тот день мне было неловко смотреть своему работодателю в глаза, тем более, что я полчаса ломала голову, как же мне с этой находкой поступить: вновь засунуть ее под подушку, но тогда он решит, что постельное белье не было сменено, или оставить ее на прикроватном столике, таким образом дав ему понять, что я его видела… а вдруг в таком случае его увидит еще кто-то, помимо моего работодателя… Ванесса, например.

В итоге я сую его под матрац… Может, великовозрастный любитель женских прелестей решит, что сам его туда припрятал.

В комнате Ванессы с Домиником мне тоже подчас попадаются различные сюрпризы, которые, как мне видится, специально для меня и предназначаются: например, разорванная упаковка от презерватива или капли застывшего шоколада на простынях, надпись помадой на стекле, гласящая, что Ник самый лучший или… вот, как сегодня, малюсенькие стринги, всунутые в кармашек Доминикова пиджака. Пиджак этот сиротливо висит на спинке стула, и белая тряпица настолько интригует меня, что я решаюсь наконец удовлетворить свое любопытство… И зря. Лучше бы убедила себя, что это шелковый платочек! И вот я все еще продолжаю стоять и пялиться на этот невесомый огрызочек шелка, украшенный замысловатыми кружавчиками, как дверь за моей спиной открывается, и я в панике зажимаю трусики в кулаке. Они такие маленькие, что легко в нем помещаются…

О, извини, — слышу я смущенный голос Доминика — ну, конечно, кто же еще мог застать меня с трусиками своей невесты в руках?! — я не знал, что тут кто-то есть.

Я меняю постельное белье, — столь же неловко прокаркиваю я в ответ и хватаюсь одной рукой за край матраца.

Позволь, я тебе помогу! — вызывается Ник, подхватывая матрац и простыню с другого края. И пока он отвлекается на это элементарное действо, я незаметно швыряю трусики себе за спину, мне все равно, куда они приземлятся, лишь бы были подальше от меня.

Спасибо, — с явным облегчением выдыхаю я, и таким образом мы какое-то время работаем молча, передавая друг другу наволочки и пододеяльник. Когда мы за четыре угла встряхиваем вправленное в пододеяльник одеяло и идеально ровно водружаем его на кровать, Доминик вдруг произносит:

Послушай, Джессика, я не знал, что ты ищешь новое жилье, мне никто об этом не говорил… Вчера это стало новостью для меня, — он смотрит на меня немного обиженным и при этом неловким взглядом потерянного ребенка. Сама не знаю почему, но мне дико хочется его обнять, до жжения в кончиках пальцев. И я спешу стиснуть руки в кулаки, чтобы только унять этот неуместный зуд… А Доминик между тем продолжает, даже не ведая, какие мысли бродят в моей безумной голове:

Тебе не надо переезжать в пригород и бросать привычные вещи, это было бы неправильно, — быстрый взгляд в сторону. — У меня есть квартира здесь, в Нордштадте, мне подарил ее отец еще до моего возвращения из Японии. Он не знал, что я вернусь оттуда с Ванессой и поселюсь в их доме… Так вот, квартира стоит пустая, и если бы я знал раньше о твоих поисках жилья — давно бы предложил ее тебе. Вы можете переехать в любой момент…

Это предложение становится неожиданностью для меня, и я открываю было рот, чтобы сказать об этом, но Доминик, похоже, расценивает это иначе, поскольку прерывает меня словами о том, что я должна лучше все обдумать, прежде чем отказываться от такого удачного варианта.

Подумай о Еве и Элиасе, которым в противном случае придется привыкать к новым школам, а есть ли гимназия в Райхельсдорфе, я даже не знаю. Ева ведь ходит в гимназию, как и Пауль, не так ли?

Я подтверждаю это кивком головы.

Ты можешь счесть, предложение Герта более приемлемым для себя с моральной точки зрения, я это понимаю, — продолжает он почти скороговоркой, — но мы можем условиться об арендной плате, любой, которую ты сочтешь достаточной для себя. Просто я хочу помочь тебе, вот и все.

Зуд в пальцах не прекращается, более того, он лишь усиливается в процессе этого стремительного словоизвержения, которое обрушивает на меня Доминик… Теперь мне хочется обнять его еще больше в благодарность за это чудесное предложение: нам не придется переезжать на «Венеру»!

Я делаю несколько шагов вдоль кровати, сокращая дистанцию между нами с Домиником — все это время он напряженно наблюдает за мной, должно быть, пытаясь прочитать ответ по выражению моего лица. Но я подчеркнуто невозмутима… В процессе своих передвижений я замечаю злополучные трусики-стринги, повисшие на прикроватном торшере, словно парламентерское знамя, и сдергиваю их оттуда с дерзским блеском в глазах.

Кажется, это принадлежит Ванессе, — говорю я Доминику, приближаясь к нему вплотную и засовывая тряпицу в карман его пиджака. Он смущается еще больше, напрочь отбивая всякую память о невозмутимом Доминике Шрайбере, даже не смотревшем в мою сторону на ужине в доме своей матери; замечаю, как тяжело вздымается его грудь под плотной материей пиджака и как пульсируют зрачки голубых глаз в ритме ударов сердца…

А потом я тянусь и чмокаю его в колючую щеку, ощущая на мгновение, как кровь горячей волной приливает к самому сердцу, почти лишая меня кислорода… И вот уже руки Доминика, как два обжигающих клейма, ложатся на мою спину, продлевая это долгое мгновение до целой бесконечности, потонувшей в стремительном перестуке наших сердец…

Когда мы можем посмотреть квартиру? — с усилием выдыхаю я, делая шаг в сторону и чувствуя, как ладони Ника скользят по моим бедрам, оставляя за собой обугленные борозды.

Я… я думаю, в любое удобное для тебя время, — хрипло отзывается он, засовывая руки в карманы.

Завтра вечером?

Договорились.

Я в последний раз бросаю взгляд на сына моей подруги…

… на будущего зятя моего работодателя…

… на чужого жениха и просто мальчишку, с которым нас разделяет бессовестный десяток лет, и понимаю с определенной ясностью, так четко, словно от вспышки света — меня волнует каждая черточка его красивого лица и мне приятны его руки на моем теле. Мне приятно слышать его голос и вдыхать неповторимый аромат его тела… Мне нравится видеть его улыбку и ощущать смущенное трепетание его рестниц. Мне нравится почти все в Доминике Шрайбере!

Я могла бы повесить его вместо картины и любоваться дни напролет на широкий разворот его плечей и длинные мускулистые ноги… Я могла бы просто влюбиться в него!

Безумная, безумная Джессика, которой, по видимому, мало своих уже имеющихся проблем…

Я уже собираюсь было выйти из комнаты с корзиной грязного белья, когда слова Ника останавливают меня:

Я заметил твою новую прическу… Тебе очень идет, Джессика, выглядишь замечательно!

Он подходит и сует стринги Ванессы в мою корзину с грязным бельем.

Завтра увидимся, — прибавляет он с улыбкой, должно быть, радуясь, что тоже заставил меня раскраснеться.

Глава 13

Хотел бы я знать, зачем звезды светят…

Наверное, затем, чтобы рано или поздно каждый мог вновь отыскать свою.

***************************

Я могла бы полюбить Доминика Шрайбера, эта мысль неотступно преследует меня весь последующий день, как какой-нибудь неупокоенный призрак-мститель, вызывая попеременно то улыбку, то приступ одуряющего отчаяния. Не знаю, может ли человеческое сердце выдерживать такие стремительные перепады, только мое явно сбоило, грозя довести меня до могилы…

И на кладбище в тот день я все-таки оказываюсь: прохожу по запорошенной легкой поземкой дорожке до могилы Юргена, обсаженной зимними кустиками морозоустойчивой камелии, и замираю в непожвижности; памятник над ним был установлен еще полгода назад, и теперь я с гнетущей печалью осознаю, как давно не была здесь и как тяжело мне видеть этот холодный камень, вместо теплой и живительной улыбки моего любимого мужа. И я вспоминаю…

… вспомнинаю как в тот день полтора года назад — понимаю вдруг, что перестала подсчитывать точное их количество! — счастливая и окрыленная возвращалась от своего гинеколога, который подтвердил мои тайные подозрения: я была беременна примерно чуть больше месяца. Поскольку утренние недомогания начались лишь пару дней назад, то учитывая опыт первых двух беременностей, я была почти уверена, что жизни, зардившейся во мне, именно не больше тридцати дней от зачатия. Ровно через восемь месяцев я стану трижды мамой!

Мне не терпелось поделиться этой радостью с Юргеном и потому я прямо с порога выпалила «ты снова будешь папой!», запрыгав от радости, как резиный мячик. Тот, оторопев на мгновение, прижал меня к себе и поцеловал…

Мы хотели этого ребенка!

Мы его ждали…

Это были радостные для нас месяцы, когда, несмотря на физические недомогания, ты все равно рад чему-то неведомому, происходящему внутри твоего организма. И вскоре мы уже знали, что это неведомое будет мальчиком, маленьким непоседливым мальчиком, которого мы назовем Карлом.

… где-то рядом по соседней тропинке шелестят шаги сухонькой старушки с букетиком цветов в руках, от дороги доносятся радостные детские голоса, сигналят автомобили, в кустах шелестит непоседа-воробей — все это выхватывает меня из моих воспоминаний, и я, снова вернувшись к реальности, прижимаю руку к своему опустевшему лону и сгинаюсь, как от боли. Слезы прорываются надрывным вскриком-всхлипом, затапливая таким отупляющим одиночеством, что становится тяжело дышать.

— Сегодня нашему малышу исполнилось полгода, — говорит мне Юрген, протягивая маленькие пинетки голубого цвета, — еще совсем чуть-чуть и мы сможем с ним познакомиться. Скорее бы!

Я только «за», — хмыкаю я, подпирая ноющую поясницу руками.

Хочу это отметить, Джессика, — Юрген целует меня в кончик носа, — одевайся, мы едем в ресторан!

Лучше бы мы тогда остались дома, лучше бы я продолжила жаловаться на свою ноющую поясницу и постоянное неизбывное желание спать, лучше бы… Но Юрген был так возбужден и так настроен на праздник, что мне не хотелось портить его настроение отказом…

С вами все хорошо? — слышу я обеспокоенный голос за своей спиной. Та сама старушка с цветами, виденная мною ранее, стоит и заботливо смотрит на меня из-под полей своей зимней шляпки.

Все хорошо, — отзываюсь я по привычке, размазывая слезы по оледеневшему на холодном ветру лицу. Она протягивает мне бумажную салфетку. — Спасибо… Я просто давно здесь не была, — решаю пояснить я свое зареванное лицо. — А теперь разом столько всего нахлынуло…

Она смотрит на выбитые в камне цифры и тихонько вздыхает.

Муж? — спрашивает она.

Я киваю головой.

Мой тоже тут лежит, — шелестит она еле слышно. — Вот уже пятый год пошел… Да и мне недолго осталось. А вот ты, — она вскидывает на меня подернутые печалью глаза, — ты другое дело, ты еще так молода, ты еще будешь счастлива, милая. Вот увидишь…

И похлопав меня по спине своей маленькой иссохшейся ладонью, она медленно побрела прочь, словно древняя весталка в обители печали. Я утираю слезы и смотрю на часы… Шесть. Мы с Ником договорились встретиться в половину седьмого и осмотреть его пустующую квартиру — он дал мне адрес только сегодня.

Когда я добираюсь до места, тот уже стоит у машины и ждет меня.

Парень, в которого я могла бы влюбиться!

Мы молча проходим по заледеневшей дорожке до подъезда, а потом поднимаемся в квартиру, встречающую нас гулким эхом и тишиной пустых комнат.

Сейчас здесь не очень уютно, — говорит Доминик, оглядывая прихожую, в которой мы сейчас стоим, а потом вдруг всматривается в мое лицо при ярком свете электрической лампочки и заботливо интересуется: — Ты плакала, Джессика? Что произошло?

Я пытаюсь ему улыбнуться, но мышцы лица упрямо не желают слушаться.

Я была на могиле Юргена, — отвечаю я просто, не имея желания изобретать отговорки. — Там очень холодно…

Доминик молчит, продолжая смотреть на меня своими необыкновенными глазами.

Я знаю, меня здесь не было, когда все это случилось, — произносит он наконец, — а после мы были не настолько близки, чтобы я мог спрашивать… Но я до сих пор так толком и не знаю, что случилось в тот день на дороге…

В тот вечер, — поправляю его автоматически. — Это было вечером… в ноябре шестнадцатого… дорога тогда заледенела намного сильнее, чем сегодня, и ветер был просто обжигающий…

Послушай, если ты не хочешь об этом говорить…

Я хочу об этом говорить! — выкрикиваю я почти неистово. — Я хочу рассказать тебе, — добавляю уже спокойнее. — Прости…

Ник выглядит несчастным, наверное, не рад, что поднял эту тему, но мне необходимо хоть с кем-то поговорить о случившемся, выплеснуть это из себя, как накопившийся в воспаленной ране гной, и этот мальчик не виноват, что я готова использовать его незнание и искреннюю обеспокоенность, как скальпель.

Иди сюда, — он тянет меня на старый продавленный диван, который стоит у стены в гостиной. Мы садимся, и Доминик накрывает мои ледяные пальцы своими теплыми ладонями… — А теперь расскажи, как вы оказались на дороге в такой жуткий гололед…

И я рассказываю, как нас постоянно заносило на дороге и как Юрген смеялся, уверяя меня, что переобул наш старенький «форд» в отличную зимнюю резину, которой этот гололед абсолютно не страшен, да и водителем он был хорошим, так что я даже расслабилась и стала отзываться на шутки мужа, предвкушая отличный вечер.

А потом на светофоре — мы едва успели отъехать — в нас на всей скорости въехала огромная фура, прямо со стороны Юргена…

Как это произошло? Шофер не справился с управлением?

Это было быстро, — шепчу я только, ощущая жизнь в отмороженных пальцах, которые Доминик отогревает своими ладонями, словно замерзших мотыльков. — Быстро и стремительно, — я слегка ему улыбаюсь. — Мгновение — и вот их больше нет…

Я говорю «их», ощущая горький привкус горечи, обжигающей горло, как кислотой.

Разве с вами в машине был еще кто-то? — следует резонный вопрос.

Ну да, он, похоже, не знает про Карла…

Только я, Юрген и Карл, — отвечаю я тихо, впитывая его удивленный взгляд.

Карл?

Карл был вот здесь, — прижимаю руку к своему животу. — Он умер, так и не родившись…

Ник этого не знает: потрясение и боль написаны на его лице большими размашистыми мазками. Теперь уже я осторожно поглаживаю тыльную сторону его ладони, наслаждаясь бархатистой нежностью тонких запястий…

Я не знал этого, — отзывается он глухим голосом, смотря на мои пальцы на своих руках. — Мне очень жаль, Джессика… Я, действительно, не знал. Как ты все это пережила? — вопрошает он после недолгого молчания. — Как ты можешь продолжать улыбаться?

А я и не улыбалась, — признаюсь я честно. — Долгое время думала, что вообще забыла, как это делается… Но с некоторых пор (с тех самых, как вернулся ты, хочется добавить мне) я поняла, что снова могу это делать.

То ли Доминик умеет читать мои мысли, то ли это просто мои беспочвенные фантазии, только он вдруг касается моей щеки и слегка проводит по ней подушечкой большого пальца — эта скромная ласка отзывается тихой вибрацией во всем моем теле. Становится жарко, несмотря на ледяной воздух в комнате. Мне кажется вдруг, что я могла бы сидеть так вечно: пустая, холодная комната, голые стены, а в центре — Доминик, держащий меня за руку, и ничего больше не нужно для полного… счастья? О, боже, это невозможно.

Едва эта мысль успевает свить маленькое гнездышко в глубине моей души, как Доминик вдруг отстраняется и деловито интересуется:

Так как тебе квартира? Нравится?

Да, думаю, да, — отзываюсь я утвердительно, хотя толком ничего и не видела. Да, мне нравится если и не сама квартира, то ее хозяин, определенно, мысленно добавляю я. Потом спешно прохожусь по пустующим комнатам и снова произношу «да». А Доминик добавляет, что я могу, конечно же, оформить здесь все по моему собственному вкусу, в этом плане у меня полный карт-бланш.

Прощаемся мы у машины, окутывая друг друга морозными всполохами пара при каждом сказанном слове… Мне не хочется прощаться — он не спешит уходить. Почти как в тот вечер у автосервиса… Мы просто медленно леденеем, не смея поделиться своим теплом друг с другом, пока наконец не решаемся расстаться.

Тем же вечером я сообщаю детям о нашем переезде, и всю последующую неделю мы активно пакуем коробки, сортируя массу накопившихся за все прожитые здесь годы вещей.

Хелена, узнав о предложении сына, пораженно ахает: она и не знала, что Гюнтер подарил Доминику квартиру и то, что эта квартира находится почти у нее под боком, она не знала тоже… Называет сына молчуном и зазнайкой.

Впрочем сейчас он стал чуточку мягче, ты не находишь? — любопытствует она тут же с надеждой в своих искуссно подведенных глазах.

Мне хватает ума не выказывать свое смущение слишком явно, маскируя оное укладыванием в одну из коробок плеяды своих любимых книг.

Да, мне тоже так показалось, — бубню я невнятно. — Возможно, ему просто нужно было время, чтобы освоиться на новом месте…

Может, и так, — соглашается Хелена, — только сердце мое так и не лежит к этой Ванессе Вайс. Что он в ней вообще нашел?

Любовь не выбирает, Ленни. Откуда нам знать, что является лучшим для него…

Подруга делает круг по комнате, задумчиво рассматривая корешки моих книг, а потом вновь произносит:

Я, конечно, не самая лучшая мама на свете и прекрасно это осознанию, но мальчиков своих я люблю — ты занаешь это! — и я бы желала для сына кого-нибудь более… умного что ли, душевного… я не знаю, Джессика, кого-то похожего на тебя, например, того, кто смог бы по-настоящему сделать его счастливым!

Да уж, неожиданный поворот разговора! Я поглубже вдыхаю, укрощая пустившееся вскачь сердце.

Почему ты решила, что Ванесса не сделает его счастливым?

Я знаю своего сына, Джессика, — твердо заявляет Хелена, ударяя кулаком по обложке «Грозового перевала», — я знаю, когда ему хорошо, а когда нет… — Тут она поворачивается ко мне и с неуверенно-извиняющейся улыбкой добавляет: — Тем летом, когда мы познакомились, помнишь? Тем летом мне показалось, что Ник увлекся тобой…

Что? — вскрикиваю я в полнейшей панике и с таким испугом в глазах, что Хелена спешит меня успокоить:

Не стоит так пугаться, подруга, я лишь сказала, что мне так показалось, вот и все. В любом случае тогда он был другим… каким-то окрыленным… Возможно дело было в той куколке, помнишь, которую он привел на пикник в парке… Как ее звали? Мелисса… Тесса… Не помню. Мне, впрочем, все равно, просто мне по-прежнему не нравится Ванесса и я переживаю за сына.

Может, в этот самый момент мне и стоило бы сказать Хелене нечто подобное: «Да, подруга, тебе тогда не показалось: твой сын был чуточку увлечен мной, а теперь я чуточку увлечена им… Он славный мальчик, в которого я могла бы влюбиться!»

Но язык отказывается работать…

Сердце отказывается стучать ровно и гладко…

Мой мозг отказывается следовать дорогами логики и порядка…

И я в трусливом молчании продолжаю укладывать книгу за книгой в пустующие коробки.

… Когда наше жилище становится похоже на извилистый лабиринт из картонных коробок и вещевых мешков, маневрировать по которому становится делом почти что небезопасным, мы наконец-то организовываем наш переезд.

Герт, как и обещал, предоставляет нам прицеп и минибус, присовокупив к оным свою помощь вкупе с помощью своего друга Стефана, с которым они споро перетаскивают коробки и мебель из квартиры в машину. Пауль с Евой занимаются мелкими вещами, а вот Доминика все нет…

Пару дней назад мы с Евой наведались в наше будущее жилище с тряпками и моющими средствами: отмыв окна и полы до зеркального блеска, мы с ней распределили комнаты и составили примерный план будущего ремонта. Было решено составить всю нашу мебель в дальнюю комнату, которой мы собираемся заняться в последнюю очередь, и перво-наперво привести в порядок спальню Евы, в которой им с Элиасом и предстоит провести первое время в нашем новом жилище.

Дочь собирается покрасить стены в нежно-персиковый цвет и терпеливо сносить соседство с малолетним братцем, вечно донимающим ее своими почемучками, лишь бы не пришлось переводиться в другую школу…

Джессика, куда нести эти коробки? — окликает меня Стефан от пирамиды высотою в метр. У него приветливая, открытая улыбка, которой он постоянно пользуется…

Думаю, в прицепе для них еще найдется местечко, разместите их у самого края, чтобы первыми составить в новой квартире. Распаковкой этих коробок мы займемся в самую последнюю очередь…

В этот момент в поле моего зрения возникает знакомая фигура Доминика, он подходит к брату и негромко интересуется:

Кто это такой? — кивком головы он указывает на Стефана.

Друг нашего «байкера», — отзывается тот с легкой ухмылкой. Относится ли эта ухмылка к самому «байкеру», к другу «байкера» или даже к самому Доминику, так и остается для меня загадкой…

Привет, Джессика, — приветствует меня парень, неловко дергая рукой. — Немного припозднился, но все же я тут…

Рада, что нашел время для нас. — Мы секунду стоим в молчании, смущенные и не знающие, что сказать друг другу, а потом Пауль окликает брата и велит ему тащить в бус наши кухонные стулья.

Комнаты пустеют с невероятной скоростью, словно армия суетливых муравьев растаскивает нашу прошлую жизнь кирпич за кирпичиком, сметая все до основания. Я с тоской поднимаюсь в нашу с Юргеном опустевшую спальню и провожу кончиками пальцев по поблекшим обоям, которые некогда мы поклеили с мужем вместе, кое-где допустив дилетантсткие огрехи. Теперь обои — это то единственное, что еще осталось от того счастливого времени…

Джессика, — голос Пауля окликает меня снизу, — мы почти закончили, ты как, готова ехать?

Да, сейчас спущусь. Дайте мне минутку…

Парень понимающе посматривает на меня с нижней ступеньки лестницы, потом кивает и быстро выходит, прикрывая за собой дверь.

Я неторопливо прохожусь по каждой из опустевших комнат, с горечью осознавая быстротечность всего в этом мире, в последний раз касаюсь рукой дверных ручек, хранящих столько наших прикосновений, что невозможно и сосчитать, потом быстро выхожу и захлопываю дверь за своей прошлой жизнью.

14 глава

«Когда даешь себя приручить, потом случается и плакать».

*************************

Уведомлять Ванессу о нашем с детьми переезде ни мы сами, ни Доминик, конечно же, не стали — наверное подспудно чувствовали, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но примерно недели через две после данного события все неожиданно открылось… Это случилось однажды вечером, когда я, к счастью, уже отбыла домой и поэтому меня сия сцена благополучно миновала, но Доминику, как я слышала, досталось по полной… Именно тогда он и ушел из дома, хлопнув, что говорится, дверью.

Погода в тот вечер выдалась морозной и не особо располагающей к пешим прогулкам, прочищающим, как известно, мысли и успокаивающим душу, а потому Ник напрямую отправляется в Нордштадт к матери. В доме царила абсолютная тишина, обычно никак не свойственная Хелене, которая одна-единственная словно создавала вокруг себя вихрь, лишь на диване у телевизора тихонько ютились Пауль с Томасом — смотрели документальный фильм про космос.

В тот знаменательный вечер дома отсутствовала не только одна Хелена: меня дома тоже не было — меня нынче вытащили на двойное свидание. Да-да, абсолютно глупая затея, на которую я согласилась только ради Герта, помощь которого в переезде была неоценимой, а на свидание меня звал тот самый Стефан — его друг. Как ни крути, отказывать было неловко…

Я же не замуж тебя отдаю, — заявила мне подруга, сообщая о данном мероприятии. — Просто сходим вместе в кино и все. А там кто знает, вдруг миляга Стеф тебе и приглянется…

Я знала, что улыбчивому Стефану ни за что не тронуть моего сердца, даже если он банально измудрится достать для меня звезду с неба, но говорить, конечно, ничего не стала, и теперь сидела в темном зале кинотеатра, поеданием попкорна заглушая неловкость, которую с каждой минутой просмотра ощущала все сильнее и сильнее. Фильм, как назло, был выбран самый что ни на есть романтичный, и героиня, старая дева с притензиями, все никак не могла определиться, кто из двух неожиданно свалившихся на нее холостяков (причем свалившихся в прямом смысле) нравится ей больше. Ответ был очевиден каждому, кроме нее самой, и я порядком подустала от происходящего на экране, а вот моего названного кавалера вся эта галиматья с метаниями очень даже веселила: он хохотал так оглушительно, что мне даже становилось чуточку неловко. А еще он постоянно норовил сцапать меня за руку и все это как бы ненароком, случайно…

Я не была уверена, что закончу этот вечер без скандала!

Между тем Доминик, присевший было рядом с братьями на диван, вдруг интересуется, куда, собственно, пропала их мать. И Пауль, глянув на него как бы искоса, отвечает:

Мама сегодня на свидании… на двойном свидании, если быть точным!

Двойное свидание? — усмехается Доминик хмуро. — Я думал, такие только в кино бывают…

В таком случае, мама с Джессикой живут как в кино! — саркастически отзывается Пауль, продолжая смотреть в телевизор или, по крайней мере, продолжая делать вид, что увлечен происходящим на экране.

Так Джессика пошла с ней? — Доминик вдруг ощущает, как его мрачное настроение становится еще паршивее. — И с кем, если не секрет?

Да какой уж тут секрет, — в том же тоне отзывается брат, — друг Герта, Стефан, тот самый, что помогал с переездом.

Доминик разом припоминает этого парня с улыбкой во все тридцать два зуба и потому рад темноте, скрывающей его мгновенную бледность и задергавшуюся в дикой пляске жилку на виске.

Почему с ним? — едва выдавливает он сквозь неожиданно осипшее горло.

Пауль больше не смотрит в телевизор, теперь все его внимание сосредоточено на старшем брате, лицо которого за долгие годы он научился отлично читать.

Может стоило бы спросить по-другому: почему не с тобой, братец? Думаю, твоя компания пришлась бы Джессике больше по душе…

Дерзский тон брата язвит, как змеиное жало, и Ник чувствует неожиданную злость, поднимающуюся откуда-то из самых затаенных душевных глубин.

Не пойму, о чем ты, — высокомерно бросает он, вперив в Пауля холодный взгляд.

Тот оскорбительно усмехается:

Ах, перестань, меня-то можешь не обманывать! Я еще тем летом знал, что ты запал на мамину подружку, а теперь, похоже, старое чувство проснулось вновь… Хочешь сказать, я ошибаюсь?

Ты ошибаешься, — цедит парень сквозь стиснутые зубы.

Тем лучше, — Пауль только улыбается, словно не замечая взбешенного состояния брата, — в таком случае я, как единственный из нас, не связанный брачными договоренностями, могу со спокойной совестью приударить за нашей милой Джессикой, — он многозначительно поигрывает бровями. — Знаешь ли, мне она тоже симпатична, как я недавно понял! Молодая вдовушка с…

Заткнись! — Доминик подскакивает и вцепляется в толстовку брата двумя руками. — Не смей так говорить о ней.

Пауль продолжает издевательски улыбаться, когда все в том же духе продолжает:

Отчего же, тебе-то до нее нет никакого дела, не так ли? А у нас с ней взаимопонимание, как ты сам слышал от мамы… Я вот подумываю, не прочитать ли мне «Любовника леди Чаттерлей» и не вызвать ли Джессику на дискуссию… Как ты думаешь, ей это понравится?

Парень с таким особенным значением произносит слово «это», что не понять истинного подтекста просто невозможно, и Доминик сжимает толстовку брата еще чуточку сильнее.

Ты не посмеешь! — присовокупляет он с опасным блеском в глазах.

Это у тебя не хватает смелости, братец, а я это сделаю, обещаю тебе.

Не посмеешь! — снова повторяет Ник, отшвыривая брата на диван, где малыш Томми испуганными глазами следит за всей этой потасовкой.

И ты все еще хочешь меня уверить, что тебе нет до нее никакого дела, Доминик? — кричит Пауль в сторону брата, быстро натягивающего куртку. — Да ты еще больший дурак, чем я думал… Хватит, признайся уже хотя бы самому себе, что тебе плевать на Ванессу и что все твои мысли если кем и заняты, так это только Джессикой и никем иным…

Доминик кое-как впихивает ноги в ботинки и с ненавистью смотрит на Пауля: тот отбрасывает свой насмешливый тон, и его голос звучит почти умоляющие. Но Ник только распахивает дверь и выскакивает за порог…

Дурак, ты ведь ей тоже небезразличен! — доносятся до него последние слова брата, прежде чем входная дверь с шумом захлопывается.

Оказавшись на улице, Ник поглубже втягивает шею в поднятый воротник пальто — ледяной декабрьский ветер так и жалит кожу. Он все еще так сердит на брата, что его руки слегка подрагивают, как у паралитика, и он несколько раз сжамает и разжимает кулаки, чтобы наконец привести себя в норму.

Идти ему некуда: с Ванессой они разругались из-за Джессики, Джессика же променяла его на парня с рекламной улыбкой, а родной брат обозвал дураком, сказав такое…от чего у Доминика до сих пор перехватывает горло. Лгал ли Пауль, сказав, что хочет приударить за Джесс? Было ли это лишь желанием вывести его из себя или Пауль… От одной мысли, что Пауль может действительно захотеть Джессику, Ника обдает горячей кровью, как кипятком.

Паулю лишь девятнадцать… Джесс никогда не пойдет на это, убеждает он себя, сжимая руль автомобиля и направляясь туда, где, как ему представляется, он может найти единственное пристанище — в бар. И хотя искать решение проблемы в выпивке, кажется ему абсолютно безнадежным делом, он все же предпочитает проигнорировать голос разума и заказать сразу два коктейля. Для начала… И чем больше алкоголя плещется в его крови, тем более безумные картины рисуются в Доминиковой голове: вот он видит, как Пауль читает Джессике Шекспира, и та, томно закатив глаза, гладит его по колену и расхваливает его непревзойденный вкус в литературе, а потом это уже Стефан, сверкающий белозубой улыбкой, в черном фраке и галстуке-бабочке рядом с Джессикой в свадебном платье…

Как она могла, как ей удалось так вероломно разрушить все его тщательно построенные заслоны, проникнуть не только в его дом, но и в сердце… вцепиться в него своими белыми пальцами и сдавить так, что нет силы вздохнуть?! И все пустое… все эти ее взгляды и пожатия рук, внезапные откровения и улыбки, не точно ли так же она ведет себя сейчас и со Стефаном, опутывая и его своим странным, непознанным волшебством?

Все эти мысли настолько захлестывают его мозг, что Ник болезненно стонет, скрежеща зубами…

Эй, парень, — окликает его бармен, с опаской вглядываясь в его лицо, — с тобой все в порядке? Не пора ли тебе домой? Хочешь, вызову такси…

Ник усмехается, дома-то у него и нет, зато в сердце такие боль и тоска, что непременно хочется излить их на того, кто виновен в его адовых муках. Например, на Джессику… Черт возьми, почему он один должен быть так убийственно несчастлив! Не они ли с Паулем во всем виноваты…

Когда такси привозит упившегося вдрызг парня к моему подъезду, часы показывают начало второго ночи, и мы с детьми видим далеко не первое по счету сновидение.

Оглушительный дверной звонок так резко вырывает меня из сна, что я не сразу понимаю, где нахожусь — на диване в гостиной, который заменяет мне постель на период ремонта — а потом не без тревоги поднимаю трубку домофона.

Джессика, это я, Шрайбер, открой эту чертову дверь, мне надо кое-что тебе сказать! — слышу я заплетающийся голос Доминика.

Мам, кто там? — испуганно интересуется Ева, разбуженная звонком, как и я.

Это Доминик, — отзываюсь я негромко, нажав кнопку и впуская дебошира в подъезд. — Не волнуйся, не думаю, что случилось что-то по настоящему серьезное.

Когда парень вваливается в квартиру, гарсируя на заплетающихся ногах, Ева удивленно ахает.

Иди спать, милая, — говорю я дочери как можно спокойнее, — все будет хорошо.

Та еще ненадолго задерживается в пятне лунного света около дивана, а потом послушно закрывает за собой дверь комнаты.

Наконец я могу полностью сконцентрироваться на своем ночном госте и невольно морщусь от жуткого алкогольного амбре, которое окутывает его словно коконом. Сам он полулежит-полустоит у стены и не совсем понятно, кто кого подпирает…

Ник, ты бессовестно пьян! — обращаюсь я к парню. — На это неприятно смотреть…

Так не смотри, — грубо обрезает он, неловко взмахивая рукой. — В конце концов я не в гляделки пришел играть…

Никогда не видела его таким, никогда он не был груб со мной, даже когда пытался казаться равнодушным и невозмутимым.

Тогда зачем ты здесь? — спрашиваю спокойно, стараясь не провоцировать его агрессию. — Зачем вообще довел себя до такого свинского состояния?

Не разговаривай со мной этими своими книжными фразами, Джессика, — огрызается он холодно. — Ты знаешь, мне до вас с Паулем далеко, у вас, видите ли, книжное взаимопонимание…

Он цедит фразу по слогам, словно исторгая смертельный яд, пропитавший все его тело.

Не понимаю, о чем ты…

Все ты понимаешь! — снова повышает он голос. — Я видел, как брат держал тебя за руку в ресторане…

Да это никак сцена ревности, с улыбкой понимаю вдруг я, кто бы мог подумать…

Тогда ты видел и также, что это рукопожатие не было мне по нраву, — говорю я Доминику, делая шаг в его сторону и откидывая расстрепавшуюся челку с его высокого лба.

Не трогай меня! — моя нежность сталкивается с яростным отпором. — Каждый раз, как ты меня касаешься, моя жизнь рушится, — жалуется парень почти по-детски обиженным голосом. — И не смотри на меня так, словно я нашкодившее дитя, которое тебе надо урезонить…

Так и не веди себя, как ребенок! — несмотря на гневную отповедь, я подхватываю еле стоящего парня под руку и почти волоку к своему дивану, единственному месту в комнате, на которое можно было присесть. Он буквально падает на него, вытянув вперед свои длинные ноги, а потом неловко ерзает, извлекая из-под себя книгу Эмилии Брикер, которую я читала перед сном, и, с трудом сфокусировав глаза, прочитывает ее название…

Лучше бы ты почитала «Любовника леди Чаттерлей», — подытоживает он свое любопытство. — Пауль жаждет обсудить с тобой эту книгу…

Не понимаю, при чем здесь Дэвид Лоуренс… Ник, похоже ты бредишь.

О нет, я не брежу, к сожалению, — с горечью произносит он, смотря на меня своими расфокусированными глазами, — вы с Паулем всегда были близки: на вот, Пауль, почитай эту книжку, а ты, Джесс, обрати внимание на эту, — сюсюкающим тоном передразнивает он. — А я, словно идиот, между вами обоими…

Ты знаешь, что это не так…

Так, Джессика, именно так! — кричит он, прерывая меня. — Мне бы, дураку, сразу понять, что ничего хорошего у нас с тобой не выйдет, выбросить все эти глупые фантазии, так нет же, повелся на твои разговоры о дружбе и на твою мнимую беззащитность… Думал, разыграю принца на белом коне, и ты сразу поймешь, какой Доминик хороший парень и как ты могла бы быть счастлива с ним. — Он замолкает, вперивая взгляд в неведомую точку за моей спиной, а потом с ожесточением заключает: — Ненавижу себя за это! И тебя хотел бы возненавидеть, только не получается…

Я не знаю, что послужило катализатором этого срыва, но зато я отчетливо вижу, насколько Доминику плохо, насколько он сломлен и несчастен, и от бесконечных тоски и нежности мое сердце невольно сжимается.

Послушай, Ник, — пытаюсь я урезонить его, — ты пьян и сам не знаешь, что говоришь… А я и без твоих подсказок знаю, насколько ты хорош, поверь мне, для этого тебе вовсе не нужно делать широкие жесты и рыцарствовать… Все «драконы» нынче живут только в твоей голове!

Я пытаюсь улыбкой развеять его мрачное настроение, но касаться больше не решаюсь. Он же вдруг вскидывает на меня свои осоловевшие глаза, а потом болезненно стонет…

О, боже, Джесс! — восклицает он под аккомпанемент своего стона, срывается с дивана и скрывается за дверью ванной комнаты. Даже сквозь захлопнувшуюся дверь, я слышу как его выворачивает в унитаз… Это продолжается какое-то время, пока наконец не повисает напряженная тишина, и я перестаю вообще что либо воспринимать, продолжая сидеть на диване все в той же позе, боясь пошевелиться, и мысли, одна отчаяннее другой, стремительным огненным ураганом мятутся ввысь, подобно огненным искрам.

Тишина давит и пульсирует, как живая, когда я осторожно приближаюсь к дверям ванной и тихонько стучу… Ответа нет. Тогда я толкаю дверь и заглядываю вовнутрь — Ник сидит на полу, свесив голову между коленей и кажется неживым.

Ник, — окликаю я парня, опускаясь перед ним на колени. — Как ты себя чувствуешь?

Он приподнимает голову и смотрит на меня мутным взглядом.

Иногда бывало и хуже.

Мы улыбаемся друг другу (кажется, его отпустило), и я тяну его вверх.

Пойдем, не будешь же ты сидеть тут всю ночь.

Да, пожалуй, будет лучше, если я пойду… Извини, Джессика!

Брось, — отзываюсь я с улыбкой, снова ведя его на прежнее место к дивану, — сегодня поспишь у меня, а завтра извинишься на трезвую голову.

Он на секунду задумывается, как бы обдумывая мое предложение, а потом говорит:

Сегодня я разругался сначала Ванессой, потом с Паулем, а теперь еще и с тобой, Джессика, — он как бы неверяще качает головой, а потом смущенно добавляет: — А поспать я могу и в машине! Я заслужил. — Он напрочь забывает, что оставил свое авто у бара.

— На улице минус десять, Ник, — усаживаю я его на диван, — не хочу быть виновницей твоей смерти от переохлаждения.

Повинуясь своей неведомой внутренней логике, все еще немного заплетающийся язык парня вдруг выдает:

Ты ходила на свидание с Рекламной улыбкой! Я узнал об этом от Пауля.

Вот значит, где собака зарыта, думается мне.

Поверь, мне это даже не понравилось, — уверяю его я, мягко толкая навзничь и прикрывая одеялом. — Это был своего рода благотворительный проект… Не бери в голову.

Он послушно ложится и закрывает глаза — мне даже начинает казаться, что парень уснул, но тут он снова зовет меня:

Джесс!

Да, Ник. Я здесь.

Скажи, я тоже твой благотворительный проект?

Странная мысль, — улыбаюсь я в темноту, хотя он того и не видит. — Если бы ты знал меня лучше, то давно понял бы, что ты… ты мой сердцевновьоживляющий проект, — шепчу ему почти на ухо, осторожно касаясь губами волос на виске.

Не знаю, слышит ли он меня в этот момент, находясь в пограничном состоянии между сном и реальностью, только вскоре его дыхание становится ровным и спокойным… Ночной дебошир в Доминике мирно засыпает!

… Мой же внутренний анализатор начинает работать с новой силой: включается, как я понимаю, режим ускоренного самокопания, который дает о себе знать навязчивым желанием прикоснуться к спящему мальчику в моей постели. Я выключаю свет и тоже ложусь… Наверное, меня немного пьянят устойчивые алкогольные пары, все еще источаемые кожей Доминика, только он вдруг кажется мне еще прекраснее и… любимее, лежа таким вот расслабленым и безмятежным, словно… ангел. Уверена, такие образы не могут просто так рождаться в трезвой голове тридцатишестилетней женщины, давно перешагнувшей черту юношеских влюбленностей. Определенно я пьяна…

Пьяна от чего, глубоким басом бубнит мой внутренний анализатор, направляя мою руку к щеке моего спящего ангела. Не от любви ли?

«Кажется, рождественские чудеса иногда случаются!» думается мне в тот момент не без иронии и я провожу пальцем от щеки к подбородку этого рождественского чуда, которое спит так крепко, что даже не шевелится. Потом мои пальцы скользят к его векам и бровям, рисуя на нежной молодой коже замысловатые дуги и полукружия, сплетенные из нежности и любви.

Наверное, именно в тот момент, когда теплая жилка Ника у основания шеи трепетно подрагивает под моими пальцами, словно азбука Морзе, отбивающая некое тайное послание прямо мне в сердце, я понимаю, что это не просто парень, в которого я могла бы однажды влюбиться, нет, это уже был парень, которого я любила… И обманывать самое себя было бы глупо да и бесполезно.

Я люблю тебя! — шепчу совсем тихо, вырисовывая пальцами нежный обриз его верхней губы и замирая от ощущения счастья в самой глубине моего сердца. — Я люблю тебя, милый мой мальчик!

Ник слегка шевелится, выпростав из-под одеяла руку с тонкими пальцами, которые совсем недавно утешали меня… Я притягиваю безвольную ладонь к своему лицу и целую тонкое запястье, потом переплетаю наши пальцы и погружаюсь в умиротворяющий сон.

Глава 15

«… Если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственным в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете».

**************************************

Я просыпаюсь на рассвете, ощущая привычную, но почти подзабытую тяжесть чужой руки на своем бедре — Доминик спит рядом, уткнувшись лицом в подушку.

Когда вдруг успело так случиться, что этот человек стал настолько важен для меня?!

Я осторожно выскальзываю из-под одеяла и крадусь в ванную, страшась на самом деле реакции Евы, которая могла бы увидеть нас вместе… Что она подумает и скажет, узнав вдруг о моем чувстве к брату Пауля? Оскорбит ли ее моя «переменчивость», как она может это счесть, по отношению к ее отцу? Мне страшно потерять доверие и любовь дочери, которые, как я вдруг понимаю, значат так много для меня.

Как поведет себя сам Доминик поутру?

Как мне вести себя с ним этим утром и вообще… как мне теперь быть?

От вопросов кружится голова и я, на цыпочках пробираясь из ванной на кухню, не сразу замечаю Еву, стоящую у дивана и молча взирающую на спящего Доминика.

Я мысленно стону… и наконец приволакиваю свое непослушное тело все к тому же дивану.

Ева, даже не повернув головы, едва слышно произносит:

Спит как младенец, правда? Зато когда проснется, ему потребуется аспирин…

Я не успела прибрать постель, и дочь, конечно же, видит, что спали мы вместе, пусть и под разными одеялами, и мой язык, ватным комком лежащий в гортани, никак не желает начать ворочаться.

Ева же протягивает руку и слегка сжимает мою безвольную ладонь, чем несказанно меня удивляет, а потом произносит загадочную фразу: «Я ночью ходила в туалет…», топает в ванную и принимается чистить зубы.

Что это вообще должно значить?

Тонкий намек на то, что она видела нас спящими вместе? Одобрение? Поддержку? Я падаю на край дивана и ощущаю закипающие в глазах слезы: и когда это только моя маленькая девочка успела стать такой взрослой? Есть от чего почувствовать себя старой и дряхлой, словно старуха…

Джесс! — зовет меня хриплый ото сна голос, и я, на секунду зажмурив глаза и собираясь с духом, поворачиваюсь лицом к парню. Тот смотрит настороженно и виновато, вернее даже вины в его взгляде больше, чем настороженности, но первое имеет для меня первостепенное значение… Что таится за этой его настороженностью? Желание побега или страх непоправимого?

Доброе утро, поклонникам крепких напитков! — салютую я Доминику с улыбкой.

Тот смущенно приглаживает стоящие дыбом волосы на затылке, потом выдыхает себе в ладонь и кривится…

Я даже боюсь спрашивать, как я здесь оказался, — мямлит он безрадостно. — Помню только, как сидел в баре и вел пространные беседы с барменом по имени Фин…

Уже неплохо для начала, — усмехаюсь в ответ, борясь с желанием коснуться его небритой щеки.

Взгляд парня падает на вторую подушку рядом с собой и откинутое одеяло в ногах — вижу, как все это складывается у него в голове в целостную картину прошедшей ночи.

Не стоит переживать, — предупреждаю его возможные слова шутливой улыбкой, — никто не покушался на твою добродетель, можешь так и передать Ванессе. А лучше вообще ничего ей не говори, — заговорнически понижаю я тон своего голоса, любуясь целой гаммой эмоций, сменяющих друг друга на любимом лице. Наконец он опасливо выдыхает:

Я, наверное, наболтал тут невесть что… Даже страшно представить.

О нет, — нагло вру я с самой обезоруживающей улыбкой, — ты был само очарование, просто ангел во плоти.

Насмешка изгинает бровь Доминика недоверчивой дугой, прямо знак вопроса в действии.

Наверное, поэтому этот «ангел» ощущает себя так чертовски паршиво?! Голова раскалывается…

А я говорила, что так и будет, — вклинивается в разговор Ева, вытирая полотенцем вымытые волосы. — Вот, нашла в аптечке! — и она протягивает Доминику таблетку аспирина. — Стакан возьми сам на кухне.

Мы оба, наверное, представляем со стороны забавную пантомиму под названием «смущен, не знаю, как быть дальше», а Ева — хвала большим маленьким девочкам! — уже продолжает:

Я, кстати, хочу на завтрак французский омлет — меня твоя мама научила! — зыркает она в сторону парня озорным взглядом, — с салатом из помидоров, а ты что любишь есть по утрам?

Э… даже не знаю, — смущенно лепечет он, бросая на меня недоуменные взгляды. — Но французский омлет и… салат звучат вполне себе аппетитно…

Здорово, — провозглашает моя дочь, скручивая волосы в крепкий жгут и скрепляя его на затылке, — в таком случае берусь за готовку, а вы можете… ну, например, прибрать постель…

Упоминание постели заставляет Доминика вскочить на ноги и пробормотать:

Прости, думаю, мне не стоит оставаться на завтрак… Неловко садиться за стол в таком виде, — он указывает на свою измятую одежду, — да и просто…

Ник! — его слова прерывает восторженный вскрик Элиаса, котрый как был в пижаме выскакивает из комнаты сестры и повисает у парня на шее.

Привет, парень! — Ник удобнее подхватывает мальчика за ноги.

Мы сегодня опять будем есть мороженое? — c надеждой в голосе осведомляется тот, заглядывая собеседнику в глаза.

Нет, мой милый, — решаю я спасти Доминика от допроса, — сегодня вы будете есть французский омлет с салатом, — хмыкаю я неловко, — а пока дяде Нику надо привезти себя в порядок и принять душ…

Да, ты сегодня воняешь! — честно выдает ребенок, морща нос.

Извини, парень, такого больше не повторится! — говорит ему Доминик, спуская мальчика на пол. — Джесс, я лучше пойду, — теперь он обращается ко мне, — правда, как-то неловко вышло…

Куда ты пойдешь? — поспешно интересуюсь я. — Вчера ты сказал, что со всеми и всюду перессорился, — я многозначительно улыбаюсь. — Не глупи, мы будем рады твоей компании. Хотя бы во время завтрака…

Отпускать его не хочется абсолютно, надеюсь, что и ему не хочется уходить…

Можешь воспользоваться голубым халатом, — инструктирую я парня, отправляя его в ванную, — он мой… и чистый, — решаю присовокупить я. — Если хочешь, могу дать чистую футболку и джинсы…

Ник окидывает себя оценивающим взглядом и утвердительно кивает. Ни один из нас ничего не говорит о том, чьи это могут быть вещи, но по лицу Доминика я понимаю, что эта мысль проносится и в его голове… Я отправляюсь в дальнюю комнату, на время ремонта заменяющую нам склад, и выуживаю из-под завалов коробку с именем мужа на крышке: мне не хватило решимости избавиться от всех его вещей разом и я сохранила несколько футболок и джинс как память о нем. Казалось кощунством выбросить все его вещи в одночасье, словно такого человека, как Юрген Керрнер, и не существовало вовсе…

И вот я намерена поделиться этими вещами с мужчиной, который занял место мужа в моем сердце…

Я подношу чистые и отглаженные вещи к своему лицу, словно пытаясь вернуть память о мужчине, которого когда-то любила, но ощущаю лишь еле заметный цветочный аромат ополаскивателя и… ничего более. Эти вещи обезличились, стали просто грудой одежды, за которой уже никто не стоял.

Я уже и забыла, когда за завтраком в нашем доме бывало так весело: Ева приготовила отличный омлет, который все мы наперебой расхваливаем, Элиас же продолжает вспоминать «мороженный турнир», и Ник обещает ему повторить нечто подобное, только теперь еще и в компании Томми. Все почти как прежде, когда еще не было той злополучной аварии и сиротливого стула слева от меня, который никогда не давал нам забыть о том, что мы с детьми потеряли. Но теперь на этом стуле сидит Доминик в слегка нескладно сидящей на нем одежде Юргена, и мы ощущаем странное воодушевление — я замечаю его в каждом из нас. Одним словом, это завтрак счастливых людей, не больше не меньше!

Из раздумий меня вырывает голосок дочери, сообщавший Нику о том, что сегодня у нас по плану поклейка обоев и лишняя пару рук нам бы точно не помешала.

Ева! — спешу возмутиться я. — Мы не можем заставлять человека с похмельной головой заниматься поклейкой наших обоев. Справимся сами…

Дочь, похоже, не воспринимает мое возмущение всерьез, поскольку тут же восклицает:

Неужели мой шикарный завтрак не достоин толики благодарности?!

Благодарностей уже было более чем достаточно, — возражаю я ей.

Но я правда, хотел бы вам помочь, — вмешивается в наши пререкания Доминик. — Ева права, лишняя пара рук никогда не помешает…

… лишь бы эти руки росли из правильного места! — дерзко обрывает его моя беспардонная дочь.

Ева! — вскрикиваю я смущенно. — Где твои манеры?

Она улыбается мне покаянной улыбкой и говорит, обращаясь к Доминику:

Уверена, твои руки растут из правильного места, просто шутка показалась уместной.

И они оба так заразительно смеются, что просто невозможно не последовать их примеру и не присоединиться к общему веселью.

Этот радостный настрой сохраняется весь этот длинный обоепоклеивательный день, который прерывает лишь краткий визит Пауля… Ник как раз мажет раскатанный кусок обоев клеем, когда Пауль входит в комнату и вдруг замирает, заметив брата с кисточкой в руках. Они обмениваются хмурыми взглядами, а потом Пауль быстро говорит:

Я вижу, вам сегодня моя помощь не нужна… к счастью. У меня наметились кое-какие дела, уж извините. — И уходит так быстро, что Ева даже обиженно сопит, что лишь подтверждает мои предположения на счет ее чувств к брату Доминика.

К вечеру, когда мы радостно обозреваем плоды своего совместного труда, Ева шутливо замечает:

Тебе, Доминик, повезло, что мы не выбрали обои с розовыми единорожками!

О, да, — отзывается он в тон девочке, — не думаю, что смотрелся бы достаточно мужественно в комнате, полной розовых единорогов.

Зато здесь и сейчас ты смотришься достаточно гармонично!

Мы все неловко замолкаем — подтекст слишком очевиден для каждого, и Ник, не решаясь поднять на меня глаза, говорит, что ему пора уходить. Прощаться с ним кажется чем-то неправильным, это словно отсекать важную часть своего тела или вырывать здоровый зуб, но он быстро машет нам рукой и выходит за дверь. Но ровно через минуту снова появляется на нашем пороге: он забыл про брошенную около бара машину. В итоге мы выходим из дома вместе и продолжаем неловко молчать всю первую половину пути, пока Доминик наконец не произносит:

Я не совсем хорошо помню, что вчера говорил и как себя вел, но в любом случае еще раз прошу за это прощение.

Я помню только сегодняшний день, — отвечаю я Доминику, не отрывая взгляда от дороги. Мне хочется помнить только сегодняшний день и потому это не является ложью…

Сегодня был хороший день! — соглашается он со мной. — Мне было хорошо с вами.

А нам было хорошо с тобой…

Он смотрит на меня не отрываясь, я ощущаю это каждой частичкой своего тела. Что еще хочет он рассмотреть во мне, кроме любви, уже поселившейся в глубине моего сердца? Неужели он не видит ее в каждом моем ищущем взгляде, обращенном к нему, в каждом трепетании пальцев в процессе нашей дневной работы? Неужели он не видит всего этого…

Значит увидимся? — произносит он, выходя из машины в морозный морок вечера.

Возможно, завтра, — отзываюсь я с надеждой. — У тебя дома…

Он хмуро глядит на меня из-под своих странно насупленных бровей и произносит:

Это не мой дом, Джессика. Мой дом где-то в другом месте… — Потом захлопывает дверь, и я остаюсь одна.

Глава 16

«Подлинные чудеса не шумны. И самые важные события очень просты».

*********************************

Если жизнь — это постоянное чередование черно-белых полос и хорошее непременно соседствует с плохим, то в этот понедельник я могла убедиться в этой истине на собственном опыте… еще один дополнительный раз. Если уж всей моей прежней жизни для подтверждения данного факта было недостаточно…

А началось все с того, что в этот понедельник, все еще окрашенный для меня воспоминаниями о вчерашнем дне, Ванесса Вайс, дочь моего работодателя и… невеста моего возлюбленного по совместительству, подкарауливает меня на выходе из чуланчика, в котором я только что переоделась в рабочую форму, и устроивает мне настоящую «черную полосу» во всей ее неприглядной «красоте»…

Так вот, я распахиваю дверь чулана и едва не налетаю на названную особу, которая, сложив руки на груди, сверлит меня ненавидящим взглядом. Я мгновенно понимаю, что ничего доброго от этой встречи ждать не приходится: похоже, она знает не только о том, где провел прошлую ночь ее жених, но и о моих чувствах, как любая другая женщина, она, конечно же, догадывается тоже — чувства же Доминика ко мне ей давно известны. Я даже не сомневаюсь в этом, а в наличии оных я могла буквально вчера наглядно убедиться…

Могла бы не утруждать себя переодеванием, — зло улыбается она мне, вталкивая опешившую меня назад в распахнутую дверь чуланчика, — ты все равно уволена!

Мне бы следовало ожидать чего-то подобного, но мне казалось, добрые отношения с ее отцом гарантируют мне рабочее место в их доме.

На каком основании? — интересуюсь я спокойным голосом, сама же удивляясь собственной невозмутимости.

На каком основании? — повторяет она саркастически. — Может быть, на основании того, что ты мерзкая воровка чужих женихов, — смешок, — или бессовестная стерва, готовая на все ради теплого местечка в жизни, а, может, — она суживает глаза и тычет в меня наманикюренным пальцем, — мне просто надоело твое лицо, постоянно мелькающее по всему дому. Выбирай любое основание, которое тебе больше по вкусу!

Странное дело, ее слова не вызывают во мне ни агрессии, ни элементарного раздражения… В ней говорит ревность, понимаю я с абсолютной ясностью, нельзя судить человека за ревность, даже за убийство в состоянии аффекта дают меньший срок, а девочка определенно себя не контролирует.

Жаль терять хорошее место… а оскорбленное достоинство как-нибудь перетерпит, тем более, что ни воровкой, ни тем более бессовестной стервой я себя не ощущаю.

Я думала, — продолжает кипятиться девушка, — что если стану держать тебя под присмотром и тем более если покажу Нику, какая ты жалкая в этом своем рабочем платьице — служанка в его доме! — то он и думать о тебе забудет. Но мужчин иногда не поймешь…

Это признание вызывает во мне улыбку… Так вот в чем все дело, думается мне с удивлением: держи друзей близко, а врагов еще ближе… И если уж Ванесса с первого же дня ощущала во мне угрозу, значит… тому были причины. Доминик, вздыхаю я мысленно, дорогой и любимый мой мальчик! Все эти годы ты, действительно, любил меня, потому-то и страшился так нашей встречи… потому был так холоден и отстранен, понимаю я не без трепета.

Защищался…

Не вышло.

Ты никогда не сможешь их понимать, — говорю я Ванессе, — если будешь относиться к ним как к вещам, — она так тяжело дышит, что мне даже чуточку страшно за нее. — Ты говоришь, я хочу украсть у тебy жениха, но разве он вещь, чтобы я могла это сделать? Я не воровка.

Лгунья! — шипит она мне в лицо. — Он отдал тебе свою квартиру, а потом ты потребуешь и его самого…

На квартиру подписан договор аренды, и я ежемесячно за нее плачу.

Мизерную сумму!

Это не тебе решать, а Доминик посчитал эту сумму достаточной…

— А ты и рада обвести вокруг пальца наивного мальчика, — полувыкрикивает-полувыдыхает Ванесса. — Думаешь, охмуришь его и дело с концом… Думаешь, ему нужна такая старуха, как ты?! Да это просто смешно… Перебесится и забудет, — она ловит мой взгляд и безжалостно добавляет: — Особенно если дашь ему то, чего ему так хочется. — Тут она окидывает меня пренебрежительным взглядом и жестко изрекает: — Впрочем я не понимаю, чего тут можно хотеть, но мужчин, как я и сказала, иногда не поймешь…

Эти ее слова, как удар ниже пояса, больно ударяют по мне: не я ли сама постоянно твержу себе нечто подобное… Может ли быть будущее у наших с Домиником чувств? Не слишком ли я стара для него?

— Извини, Ванесса, — говорю я девушке заступающей мне дорогу, — не ты меня нанимала на работу, не тебе меня и увольнять!

Да кто ты вообще такая… — начинает было она, но я уже выхожу из чулана и иду в сторону холла — она идет за мной следом, веля мне убираться прочь из ее дома.

И тут на леснице показывается встревоженное лицо ее отца, и девчонка враз прикусывает свой язычок.

Что здесь происходит? — осведомляется Михаэль, грозно сведя солидного размера брови.

И мы обе на секунду замираем, словно нашкодившие дети, а потом Ванесса эмоционально сообщает отцу, что увольняет меня, и я вольна идти на все четыре стороны. Примерно так…

Брови Михаэля Вайса становятся еще чуточку насупленнее.

И за что ты ее увольняешь, позволь мне поинтересоваться? — снова вопрошает он тем же грозным голосом.

Я было пугаюсь худшего, но увидев замершую с выпученными глазами противницу, вдруг отчетливо понимаю, что она никогда не посмеет самолично признаться в том, что ее собственный жених может променять ее, принцессу семейства Вайс, на какую-то… домоправительницу.

Расчет верен: девушка несколько раз открывает и закрывает рот, словно выброшенная из воды рыба, а потом выдает невразумительное «просто так, мне она просто не нравится», и ее отец, кажется, темнеет лицом еще больше…

А меня Джессика всем устраивает, — изрекает он величественно, словно патриарх на судейском седалище. — И мне недосуг накануне праздников искать новую работницу, которая может оказаться и в половину не так хороша, как эта. Так что будь добра, дорогая, уйми эти свои беспочвенные антипатии и лучше займись делом, — он указывает в сторону гостинной. — Ель уже три дня как установлена, а ее украшением ты так и не озаботилась — это, между прочим, твоя обязанность.

От обиды и разочарования лицо девушки вытягивается, превратившись в восковую маску.

Я твоя дочь, — лепечет она еле слышно, — а ты променял меня на какую-то служанку. — А потом громче добавляет: — Да плевать мне на эту вашу елку и на все остальное плевать тоже! Пусть она хоть вообще летит ко всем чертям.

С этими словами она выскакивает за порог, оглушительно хлопая дверью. Мы молча смотрим ей вслед, а потом мой работодатель говорит:

Мне очень стыдно за всю эту сцену, Джессика, — суровость Михаэля Вайса сменяется смущением. — Иногда Ванесса ведет себя несносно, я знаю. Но она рано лишилась матери, и, боюсь, я был слишком мягок с ней, пытаясь восполнить эту потерю попустительством… и вот, вы видите, что из этого вышло.

Семейные сцены всегда неловко наблюдать со стороны, а уж быть их непосредственной причиной и того хуже.

Спасибо, что заступились за меня, — искренне благодарю я Михаэля, когда на лестнице появляется Доминик и отвлекает наше внимание на себя. По его лицу я сразу понимаю, что он слышал все, что происходило внизу…

Ник, ты еще дома? — удивляется его будущий тесть. — Доброе утро. Ты, наверное, слышал скандал, который учинила тут моя девочка…

Тот утвердительно кивает головой, но смотрит при этом на меня, словно пытается выискать нанесенные мне в процессе стычки ранения. Я вспоминаю, как прошлой ночью рисовала узоры на его лице… и жестокие слова Ванессы выветриваются из моей головы, как утренний туман.

И да ладно бы с ней, — не замечая наших переглядываний, продолжает мужчина, — перебесится, да только елка мне нужна уже к вечеру. Помнишь, Штальбергеров, — обращается он уже к Доминику, — тех, что обещали вложиться в наш новый проект, так вот сегодня я пригласил их к нам на чай, а у нас тут это… — Он указывает на бедное, обделенное вниманием дерево.

Я несколько секунд смотрю на красивую пышную ель, установленную в углу, а потом неожиданно улыбаюсь.

Почему бы нам самим ее не украсить! — предлагаю вдруг я, чувствуя поднимающийся в душе радостный кураж. — Не думаю, что это займет у нас много времени, зато, уверена, настроение поднимет на все сто процентов.

Лицо Михаэля Вайса озаряется ответной улыбкой — кажется, внезапно прорезавшийся во мне кураж, сродни заразной болезни, добрался и до его организма…

А почему бы и нет в самом деле! — хлопает он себя по карманам пиджака. — Я лет сто этим не занимался, но сегодня готов тряхнуть стариной. Ник, ты с нами?

Тот выглядит сбитым с толку, расстроенным и вовсе не склонным к детским забавам.

А как же работа, Михаэль?

Тот восторженно пожимает плечами:

Я позвоню и скажу, что мы малость задержимся. Шеф я в конце концов или нет?! — и он быстро взбегает по лестнице, явно направляясь в свой кабинет, но, остановившись на полпути, добавляет: — Кстати, об украшениях. Они, если я не ошибаюсь, сложены где-то на чердаке, вы могли бы их пока поискать…

Мы с Ником переглядываемся, улыбаясь друг другу.

Прости, что так вышло, — говорит он мне тут же. — Ванессе жутко не понравилось, что я не ночевал дома, — и слегка коснувшись моей руки, продолжает: — Я не сказал ей, что был у тебя, но, думаю, она и так догадалась. Правда напридумывала невесть что…

Ник, — произношу я тихо, чтобы просто услышать звук его имени, — пойдем за украшениями.

Мы поднимаемся на чердак, где стеллажи с подписанными коробками занимают почти всю его немаленькую длину — мы несколько раз проходимся туда-сюда, выискивая нужную надпись и сокращая дистанцию между нами. Наконец наши руки одновременно касаются одного и того же короба со словами «елочные игрушки», и наши пальцы переплетаются так же естественно, как если бы делали это ежечасно… Мог ли спящий Доминик помнить, как я так же держала его руку прошлой ночью? Невозможно.

Мы поворачиваемся друг ко другу с ясным осознанем того, чего хотим — и наши губы, встретившись на полпути с легким пристуком зубов, завершают это сближение полнейшим слиянием. Кажется, в тот самый момент я издаю стон наслаждения, обмякнув в любимых руках, словно восковая свеча, а потом обхватываю голову парня руками, впитывая каждую секунду нашего поцелуя с ненасытной жадностью, которой сама от себя не ожидала.

Весь день вчера мечтал это сделать, — шепчет он мне в самые губы, кончиком языка проводя по моей верхней губе. — Помнишь, тот день в лесу три года назад?

Словно это было вчера.

Я рад, что не поцеловал тебя тогда — сейчас это ощущается в сотню раз лучше.

Я улыбаюсь с гулко колотящимся о ребра сердцем и снова притягиваю его к себе, ощущая эту минуту, как сбывшуюся мечту, как самый сладкий из снов, окончания которого я не хочу и не могу желать…

Боюсь, мы потеряли счет времени, отдавшись первым ощущениям близости с ненасытностью, которой сами о себя не ожидали, и Михаэлю Вайсу пришлось ждать нас чуточку дольше, чем он на то рассчитывал, но окрыляющие легкость и счастливейший блеск в глазах определенно стоили его недовольного ворчания и попреков в нерасторопности юного поколения.

У меня так частил пульс и так дрожали кончики пальцев, что, боюсь, в тот день я разбила большее количество елочных игрушек, чем сделала это за всю свою предыдущую жизнь.

… Михаэль каждый раз наигранно хмурился, а глаза Доминика лукаво посмеивались над моей неуклюжестью.

Жаль… жаль, что нельзя консервировать счастье в банках, словно помидоры, а потом вынимать его кусками и переживать снова и снова самые счастливые моменты жизни, смакуя и поигрывая ими на кончике языка.

Я не вижу Ника уже три дня, но вкус его поцелуев все еще пьянит, словно молодое вино. Я провожу языком по своим губам, вспоминая какими горячими ощущались его губы на моих губах и как скользили его руки по моим плечам…

Джессика, где ты витаешь? — раздраженно выдергивает меня из моих воспоминаний Хелена, хмуря свои идеальные брови. — Если бы я не знала тебя так хорошо, решила бы, что ты явно чего-то употребила… наркотического, хочу я сказать.

Прости, — кровь бросается мне в лицо горячей волной, — я просто немного устала.

Когда ты устаешь, то не пялишься в пространство с блаженной улыбкой на лице, — резонно замечает подруга. — Уж не завела ли ты себе ухажера?

Ленни, перестань! Ничего подобного я не делала, и ты сама это знаешь.

А жаль, Стефан на тебя точно запал.

Он мне неинтересен.

Но хоть кто-то тебе интересен? Или ты продолжаешь хандрить, а я об этом даже не знаю…

Я испытываю острое побуждение открыться Хелене, рассказать ей о том единственном, кто сейчас занимает все мои мысли… Ах, если бы только это был не ее собственный сын!

Я больше не хандрю, не забивай себе голову. Так что там с этим приглашением? — возвращаю я разговор в первоначальное русло.

Рождество на Штайнплаттенштрассе, как тебе такая идея? — она помахивает конвертом перед моим носом и вытряхивает из него плотный картонный листок с приглашением. — Михаэль Вайс, видите ли, считает Рождество — достаточно семейным праздником, чтобы отмечать его непременно всей семьей, — говорит она мне немного насмешливо.

Не пойму только, при чем здесь я, — отзываюсь я на эти ее слова. — Я там, между прочим, просто работаю…

Нет, ты не просто работаешь в их доме, — возмущается вдруг Хелена, — ты еще и член нашей семьи… почти, так что ты просто обязана пойти туда с нами.

Я не член вашей семьи, Ленни (хотя очень бы хотелось им стать, мысленно добавляю я, снова вспоминая губы Доминика), меня туда никто не приглашал. Тем более Ванесса с некоторых пор невзлюбила меня и навряд ли захочет видеть за своим праздничным столом, — добавляю я тише.

Мне все равно, что она там себе напридумывала, — не унимается подруга, — но не могу же я бросить тебя на праздник абсолютно одну.

Я не одна, у меня есть дети, — я быстро поднимаюсь со стула. — Извини, мне пора идти!

Приглашение Вайсов стало нашим с Хеленой яблоком раздора: ей хочется непременно взять меня с собой, а мне абсолютно не хочется быть незваным гостем, пятым колесом в телеге и… просто смущающим фактором, когда хозяин и служащий оказываются за одним столом. Возможно, Вайсам такое несоблюдение субординации кажется недопустимым…

Джессика, постой! — окликает меня из окна голос Пауля. — Я сейчас спущусь.

Я недоуменно пожимаю плечами и топаю сапогами по земле, отгоняя кусачий мороз.

Парень выскакивает без шапки, в едва накинутой на тонкую футболку куртке и сразу же произносит:

Слушай, Джесс, я хотел тебя кое о чем спросить…

Я тебя слушаю.

Вчера, — он смущенно мнется, избегая моего взгляда, — когда я к вам заглянул, то застал у вас Доминика…

О нет, проносится в моей голове тревожная мысль, он о чем-то догадывается! Возможно, Ева разболтала о ночном дебоширстве Ника… Что делать?

Да, — у меня даже выходит улыбнуться, — явился посреди ночи упившийся вдрызг, все твердил о Дэвиде Лоуренсе, которого я должна непременно почитать… Не знаешь, что бы это могло значить?

Пауль, словно бы приняв некое внутреннее решение, вдруг смотрит на меня твердым решительным взглядом и мотает головой, мол, да, знаю.

Боюсь, это я виноват в его ночном загуле, — говорит он, продолжая сверлить меня взглядом. — Дело в том, что я кое-что сказал ему… кое-что такое, что должно было его пронять, понимаешь?!

Признаться, ничуть, — острожно отзываюсь я, понимая, что этот разговор просто так не закончится. — Может, тебе стоит начать изъясняться со мной напрямую, без всех этих «кое-что»…

Силы небесные, Джесс, я и сам устал от всех этих выкрутасов! — восклицает вдруг Пауль в несвойственной ему манере. — Сколько вы можете кругами ходить друг подле друга и при этом делать вид, что ничего не происходит? Ник любит тебя, и ты это знаешь.

Такого поворота разговора я, конечно, ожидала меньше всего, но вероятность разоблачения оставалась всегда, отнекиваться было бы глупо…

Да, знаю, — отвечаю я просто. — А как давно ты догадался об этом?

Пауль облегченно выдыхает, кажется, он боялся, что я стану отнекиваться и только усложню ему задачу.

Да с самого начала, я думаю, — улыбается он мне чуточку смущенно, — еще тем летом понял, что с братом творятся странные вещи, но до конца так и не разобрался, теперь же… он сразу переменился после встречи с тобой. Это бросалось в глаза, уж извини…

Мы недолго молчим, вспоминая каждый свое, а потом я произношу:

Я тоже его люблю, — и при этом смотрю Паулю прямо в глаза, чтобы уж сразу увидеть его реакцию: добрую ли, плохую ли — все равно.

Быть не может! — Пауль восторженно смотрит на меня счастливыми глазами. — Я думал, мне придется вам по пальцам все объяснять, а вы вдруг и сами прозрели…

Не понимаю тебя, — скептически приподнимаю я бровь.

Да я о том, что любому дураку было видно, что между вами химия зашкаливает, — терпеливо поясняет парень. — Но сами-то вы об этом, конечно, не догадывались…

Страшная догадка пронеслась в моей голове, как молния:

Только не говори, что твоя мама тоже все знает!

Успокойся, Джесс, она слишком занята своим романом, чтобы обращать внимание на твой, — беззлобно усмехается тот. — Но, думаю, тебе стоило бы открыться ей…

Я не могу, — стенаю я, качая головой. — Ты, может, и принимаешь этот факт…

Вашу любовь.

Хорошо, да, нашу любовь, как должное, но Хелена… Доминик ее сын…

А ты ее подруга…

Подруга, которая соблазнила ее сына?! — вскрикиваю я в отчаянии.

Пауль подходит и кладет руку мне на плечо в привычном жесте.

Слушай, Джессика, ты никого не соблазняла, Нику далеко не четырнадцать… забудь ту историю, хорошо?

Я смотрю в глаза парня и всем сердцем желаю верить его словам: словам о том, что мы с его братом возможны в принципе… Но не могу — страх острой занозой засел в глубине моего естества.

Я не могу не думать о нашей разнице в возрасте, — признаюсь я Паулю, — Ванесса права, я слишком стара для него…

Глупости! При чем здесь вообще Ванесса?

Она догадывается, Пауль, — снова признаюсь я, — она даже хотела меня уволить, обозвав мерзкой воровкой, похищающей чужих женихов.

Тот с улыбкой говорит мне, что хотел бы увидеть эту сцену своими глазами, но мне вовсе не до шуток.

Я знаю, что он обручен… знаю, что хотеть быть с ним неправильно и бесчестно, но когда мы вместе… когда он целует меня, это ощущается самым правильным в мире… Я снова чувствую, что живу!

Тут я замечаю, что собеседник смотрит на меня большими, неверящими глазами, словно я вдруг превратилась в некое инопланетное существо с ромбовидной головой.

В чем дело? — задаю я резонный вопрос, и на лице парня расцветает многозначительная улыбка. Я тут же догадываюсь о причине ее появления и покорно добавляю: — Ну да, мы целовались… Теперь ты знаешь это.

И тогда Пауль произносит:

Стою вот и понимаю, что ошибался в собственном брате: Ник, который целовал тебя — я ведь не ослышался, точно? — не может быть тем засранцем, что позавчера уверял меня в своем равнодушии к тебе… Похоже, моя тактика сработала, Джессика, можешь сказать мне спасибо.

Какая такая тактика? — хмуро осведомляюсь я.

Действенная, Джессика, весьма действенная тактика. Я заставил его малость приревновать тебя и — вуаля! — прогресс налицо.

Так вот почему он травил себя алкоголем?! — понимаю я наконец причину произошедшего. — Ты рассказал ему про мое свидание со Стефаном…

… и не только, — подмигивает он мне. — Но тебе об этом знать не обязательно. Скажи лучше: так между вами все окончательно решено? Ванесса уходит со сцены — занавес опускается?

Я вынуждена признать, что об этом между нами не было сказано ни слова.

Так вы вместе или нет?

Я не знаю, — честно признаюсь я. — Ник должен сам принять это решение, я не стану давить на него.

Счастливая экзальтация Пауля увядает, и он берет меня за руку, несильно ее сжимая.

Послушай, все будет хорошо, Джессика. Он любит тебя — он примет правильное решение. Я тебе обещаю!

Ты обещаешь? — улыбаюсь я с легким смешком. — Ну тогда я могу спать спокойно.

… В тот вечер в своем почтовом ящике я обнаруживаю приглашение на празднование Рождества в доме семейства Вайс: приглашение в красивом, плотном конверте, точно таком, каким меня изводила Хелена последние пару дней.

… Я прикрываю глаза и мысленно молюсь о ниспослании мне достаточных сил для того, чтобы пережить все это!

Глава 17

«Среди людей тоже одиноко» — заметила змея».

**************

Как оказалось, наши с Вайсами представления о скромных семейных праздневствах сильно разнились: если я представляла себе ужин на семь-восемь персон с традиционными уткой или гусем под яблочным соусом, из которых месье Рошель сотворил бы свое очередное кулинарное чудо, то Вайсы видели нечто вроде настоящего пира из трех перемен блюд, трехэтажного торта с фигуркой Санты на верхушке и дорогого французского вина в хрустальных фужерах от Риделя.

Количество гостей варьировалось от пятнадцати до двадцати человек, и для обслуживания всего этого «скромного семейного торжества» была нанята кейтеринговая фирма, представители которой сновали среди гостей с фужерами на подносах.

Классный дом! — ахает восхищенная Ева. — Здорово, что нас тоже позвали на ужин, правда?

Я не то чтобы с ней не согласна, но среди всего этого обилия вечерних платьев и сияющих драгоценностей (настоящих ли, судить не берусь), я ощущаю себя бедной Золушкой, прибывшей на бал в королевский дворец… Только вот принц, увы, занят не мной: Доминик — мой Доминик — стоит рядом с Ванессой и приветствует гостей с радушием истинного хозяина. В первый момент, когда я замечаю это, мое глупое сердце тут же готово остановиться от мощного удара поддых, вызванного данным зрелищем, но потом разум берет верх над чувствами и тихонечко шепчет: «Дыши, Джессика, дыши глубже: между вами не было сказано ни слова любви, никто никому ничего не обещал…» Осознавать это больно, но факт остается фактом.

И вот я приветливо улыбаюсь незнакомым мне людям, перешептываюсь с дочерью и Паулем, слежу за Хеленой, которая вливается в происходящее с явной сноровкой и знанием, и мужественно делаю вид, что мне здесь просто необыкновенно радостно находиться и… что мое платье не кажется мне чуточку откровенее, чем хотелось бы.

Пометка: никогда не доверяйте выбор вечернего платья подругам с белокурыми волосами!

Добрый вечер, деточка! — неожиданно приветствует меня старческий замогильный голосок за моей спиной. Я оборачиваюсь и вижу высокую, слегка согбенную старушку в солнечно-желтом кардигане поверх изумрудно-зеленого платья, и старушка эта мне улыбается, посасывая кончик прикуренной сигареты.

Добрый вечер, — отзываюсь я, слегка пораженная этим обилием неординарности как в одежде, так и в самом выражении лица своей собеседницы.

Что, гадаешь, кто я такая? — посмеивается она. — Я Хильдегард Стребер, — протягивает она мне свою по-птичьи тонкую лапку, то бишь руку, — слыхала о такой?

Бывшая домоправительница приглашена на семейный ужин, поражаюсь я мысленно: нет, у нас с Вайсами, конечно, разные представления о семейных торжествах, но не настолько же… И она, похоже, считывает ответ прямо с моего лица, так как тут же добавляет:

Я свояченица Михаэля и тетка Ванессы соответственно… Что, не знала? Так и думала, что никому нет до этого никакого дела… — Она смачно затягивается сигаретой, а потом вдруг начинает надрывно кашлять, так что я почитаю себя обязанной пару раз несильно хлопнуть ее по тощей спине.

Я действительно не знала, что вы родственники, — смущенно произношу я при этом.

Ах, брось, — кидает она сквозь стихающий кашель, — кому есть до этого дело… К работе я больше не вернусь, если ты этого испугалась… Я теперь-то и дышу через силу — у меня рак, милочка, но ты не бери в голову, я свое отжила!

Мне очень жаль, — все, что могу пролепетать я в ответ.

Да мне и самой жаль, что уж скрывать, — сипит Хильдегард с грустной гримасой на лице, — но сделать уже ничего нельзя, так что и говорить здесь не о чем. — К моему удивлению она снова затягивается никотином… — Ты так не смотри, девочка, — взмахивает она рукой с сигаретой, — это моя первая за последние месяцы сигаретка — изголодалась я по ним, если хочешь знать, всю жизнь дымила, как паровоз — первая и последняя, если смогу удержаться.

Ее хриплый, каркающий смех привлекает внимание других гостей, и те косятся на нас, подобно стайке любопытных попугаев.

Хорошо, что Михаэль так быстро нашел мне достойную замену, — с хитринкой в своих бледно-голубых глазах говорит она мне. — Ты ведь достойная замена, не так ли?

Хотелось бы верить, что да, — улыбаюсь я собеседнице. — Однако, уверена, вас мне не превзойти!

Та продолжает посмеивается и грозит мне при этом пальцем, как маленькому ребенку:

Уверена, так и есть, милочка, уверена, так и есть… Но ты все же старайся. — А потом резко меняет тему, интересуясь: — Не знаешь, когда намечается счастливый денек?

Я не сразу понимаю, о чем идет речь… или не хочу понимать, как знать. Тогда старушка указывает головой на свою племянницу и Доминика, уточняя:

Когда свадьба, не знаешь?

По-моему, точная дата еще не назначена…

Старушка выпускает в воздух новую струйку дума.

Надеюсь, я до нее доживу, — задумчиво произносит она, на секунду становясь серьезной, а потом снова подмигивает мне и добавляет: — Неплохого красавчика урвала себя Нессочка, не находишь? Так бы и облизала его всего с ног до головы…

Я выгляжу по-настоящему шокированной, хотя и пытаюсь казаться невозмутимой…

Ой-ой-ой, — хрипит старушка мне в лицо, — можно подумать, у меня одной в этом зале подобные мысли в голове? А я, между прочим, восьмой десяток разменяла, милочка… Ты замужем?

Была, — отвечаю я просто.

Вдова? — догадывается она по выражению моего лица, и я утвердительно киваю. — Я тоже была однажды замужем, — задумчиво сообщает она, — только муженек мой преставился сразу же после Берты, сестры моей, и осталась я одна-одинешенька, неприкаянная, пока Михаэль не зазвал меня в свой дом — пожалел горемыку… И вот. — Она замолкает на секунду, погруженная в свои безрадостные мысли, а потом неожиданно заключает: — И все-таки, согласись, его невозможно не хотеть? — при этом она продолжает поедать глазами будущего мужа своей единственной племянницы.

Я улыбаюсь Хильдегард искренне и смущенно одновременно: Доминика действительно невозможно не хотеть! От прилива нежности в нему у меня даже сердце екает, и наши с ним взгляды на секунду встречаются… Похоже, он заметил наш интерес к собственной персоне.

Настоящий принц! — провозглашает Хильдегард, снова затягиваясь сигаретой, готовой вот-вот опалить ее пергаментные пальцы.

Ну вот, стенаю я мысленно, если Ник — принц, а я — злополучная Золушка в этом… вызывающем платье… Подтягиваю лиф повыше. То, надеюсь, хотя бы мне не придется, следуя сюжету, убегать с бала, теряя по дороге собственные туфли!

… Надеждам моим, как показали дальнейшие события, не суждено было сбыться: наверное, просто нельзя переписывать сказки на свой собственный, индивидуальный лад, но пока я этого еще не знала, и стоило Хильдгард отсолютовать мне ручкой и удалиться, как ее место занял Михаэль Вайс с несколько покаянной улыбкой на губах…

Я видел, вы беседовали с Хильдегард, — говорит он мне с грустинкой в голосе, — боюсь, Джессика, мы не просветили вас на ее счет…

Она охотно сделала это за вас, — отзываюсь я на его слова. — Очень «милая» старушка, — добавляю с беззлобной насмешкой, которую собеседник тут же улавливает.

О, Хильдегард всегда была эксцентричной бунтаркой! — посмеивается он. — Не знаю, сказала ли она вам: у нее рак легких, прогнозы врачей неутешительны.

Я так и вижу кольца дыма, пускаемые ее в потолок (почти идеальная имитация Гэндальфа, как подумалось мне тогда)… Вот к чему, догадываюсь я, были разговоры о последней сигаретке!

Да, она сказала об этом, — отвечаю я Михаэлю и хочу добавить было, что его свояченица, похоже, смирилась со своей печальной судьбой, как его окликает группка мужчин, активно обсуждающих политическое положение Германии и проблему эмигрантов в целом. Я слышу это даже отсюда…

Извините, Джессика, — вежливо кивает мне работодатель, — хозяйский долг зовет. Но вы не скучайте… Восхитительно выглядите, кстати, — подмигивает он мне. — С Рождеством! — И наконец оставляет меня одну.

Окидываю взглядом окружающих меня людей и чувствую себя более одинокой, чем когда-либо в жизни. Почти…

За столом я сижу между Паулем и дородной дамой в бархатном платье, цвет которого почти неотличим от цвета лица самой дамы — темно-бордовый и слегка пьянящий одним своим видом.

Она, если я правильно понимаю, двоюродная свояченица брата сестры Михаэля… ой, или я что-то напутала, не уверена… Я не очень сильна во всех этих межсемейных тонкостях.

Попробуйте вот этот крабовый салатик, — тычет она в мою тарелку вилкою, — он очень даже неплох, как по мне.

Я послушно подношу ко рту наколотый кусочек помидора и медленно его пережевываю. Как там говорится: кто долго жует, тот долго живет. Не хочу жить долго без Доминика…

Я так давно была впервые влюблена, что почти забыла, каково это, томиться от любви и не знать, есть ли у вашего чувства будущее. Кусок в горло не лезет… причем буквально.

Ты уверена, что те поцелуи тебе не приснились? — между десятым и одиннадцатым пережевыванием несчастного помидора шепчет мне на ухо Пауль, и я смотрю на него так потерянно и тоскливо, что он с улыбкой откидывается на стуле.

Нет, они мне не приснились, думаю я, смотря на Домника долгим пристальным взглядом, и ты тоже их не забыл, мысленно обращаюсь я к предмету своего наблюдения.

В этот момент по комнате проносится радостный перезвон колокольчика: кто-то поставил такой около каждого гостя, как предмет сервировки, — это Хелена соскакивает со стула и слегка осипшим голосом сообщает:

Раз уж сегодня у нас семейные посиделки в тесном, дружеском кругу, — она окидывает сидящих одним сиящим взглядом, — то мы с Гертом хотели бы вам сообщить, — тот тоже встает рядом с невестой, — что наконец-то определились с днем нашей свадьбы. Февраль, — выстреливает она названием месяца, словно пробкой от шампаского, — февраль двенадцатого числа. Мы подумали, что если уж холода свели нас вместе, то пусть и повенчают нас тоже они…

Гости начинают радостно перешептываться.

О, как это здорово, Хелена! — восклицает Ванесса, хлопая в ладоши. — Поздравляю! — Доминик невозмутим, как собственная салфетка, которой он вытирает уголок рта, но матери все же улыбается… хоть и с опозданием.

Половина из этих людей Хелены до сегодняшнего вечера даже в лицо не видела, но теперь они начинает наперебой поздравлять их с Гертом с предстоящим событием и вспоминать собственные свадебные истории. Настоящий застольный ажиотаж! Я даже вижу как Ванесса наклоняется к Доминику — моему Доминику — и шепчет ему на ухо нечто пикантное, судя по ее раскрасневшимся щекам… Может быть, тоже предлагает ему выбрать подходящую дату свадьбы.

Я слежу за ними голодным, убийственным взглядом — даже сообщение о скорой свадьбе подруги не особо меня взбадривает — и тут, как ведро холодной воды, рука моего застольного соседа осторожно обхватывает меня за талию и слегка тянет ошалевшую меня на себя… Одариваю Пауля многозначительным «уж не ошибся ли ты адресом» взглядом, но он лишь улыбается мне в лицо и так близко склоняется к моему уху, что я ощущаю горячее дыхание его губ, обжигающих мне кончики ушей, словно огнем.

Ты сегодня хорошо выглядишь, Джессика, — шепчет он мне с интимными придыханиями в голосе. — Думаю, я бы тоже смог влюбиться в тебя при случае…

Я резко отшатываюсь от него, сведя нахмуренные брови на переносице. Это что еще за шутки такие?!

Тебе шампанское ударило в голову? — шепчу я сердито. — Что на тебя нашло?! Сейчас же перестань.

Но он и не думает меня слушаться: наоборот, снова подается ко мне и начинает водить пальцем по моей обнаженной руке, от чего меня невольно передергивает.

Что он творит, бъется отчаянная жилка на моем виске, а потом я ловлю взгляд Доминика, который смотрит с такой непримиримой ожесточенностью в своих голубых глазах, что я начинаю задыхаться. Буквально…

Перестань! — отдергиваю я руку и смотрю на Пауля с полнейшим отчаянием. — Зачем ты все это делаешь?

Он отвечает мне взглядом умудренного опытом родителя, который как бы намекает на мое полное незнание реалий этой непростой жизни… Сама частенько использую такой по отношению к своей дочери, поэтому легко его узнаю…

Я обещал, что все у вас будет хорошо, — присовокупляет он к своему красноречивому взгляду, — вот и доверься мне, Джессика. — А потом снова проводит пальцем по моей руке снизу вверх.

Хелена смотрит на нас! — пытаюсь урезонить я парня, тактика которого хоть и становится мне ясна, но покоя на сердце не вызывает.

Она ничего не поймет — все ее мысли заняты предстоящей свадьбой. — И так дерзко улыбается мне, что я даже покрываюсь испариной, а потом сердито произношу:

Я серьезно подумываю о том, уж не влепить ли мне тебе смачную пощечину… Ты, определенно, переигрываешь.

Тот продолжает улыбаться.

Можешь ударить, если очень хочется, — миролюбиво дает он добро, — делу это не помешает… — И вдруг заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос, а потом, опуская руку, как бы ненароком касается моей левой груди. Той самой, что мое слегка фривольное платье обнажило сверх всякой меры…

Это уж слишком! Я так резко вскакиваю со стула, что фужер с шампанским опрокидывается на скатерть. Все головы поворачиваются в мою сторону, и я, неловко извиняясь, пулей вылетаю из комнаты…

Извините, пойду узнаю, не нужна ли Джессике помощь, — слышу я за спиной голос Пауля, и вот он уже в два счета догоняет меня и вталкивает в двери гостевого туалета.

Что ты вообще творишь?! — злобно шиплю ему в лицо, пытаясь оттолкнуть руки, зажавшие меня в кольцо. — Думаешь, Доминик не разгадает твои неумелые манипуляции?

Пауль смеривает меня все тем же дерзким взглядом и хватку не ослабляет.

По-моему, очень даже умелые, — шепчет он, снова заправляя мне за ухо выбившуюся прядь волос. — Вот увидишь, он это оценит…

Не знаю, оценит ли весь этот «цирк» Доминик, но лично я сыта им по горло.

Не надо меня трогать, хорошо! — отталкиваю я его руку. — Здесь нас никто не видит, вот и прекрати этот балаган. Чувствую себя совратительницей малолетних, — в сердцах добавляю я.

Парень продолжает смотреть на меня с лукавой полуулыбкой, словно знает нечто такое, что доступно только ему одному, а потом загадочно произносит:

А теперь постарайся не убить меня, хорошо? — хватает меня за бедра, прижимая к себе. В ту же секунду распахивается дверь…

О, я, кажется, забыл запереть дверь, — произносит Пауль спокойным голосом, не выдающим ни йоты его внутреннего волнения. Хотя я стою достаточно близко к нему, чтобы почувствовать быстрый перестук его сердца!

Повернуться и посмотреть, к кому обращены эти слова, сил нет абсолютно… Чувствую, как горят щеки и как отчаянно хочется провалиться сквозь землю!

Не будем мешать! — продолжает между тем Пауль и выводит меня вон, словно послушную марионетку.

Пожалуй, это я вам помешал, — скрежещет зубами Доминик — ну, конечно же, это он! — провожая нас негодующим взглядом. На самом деле я всего этого не вижу, потому что от стыда не могу поднять головы… Но Пауль живопишет мне все это в самых мельчайших подробностях, едва мы оказываемся вне поля зрения его брата, и тогда я бъю его кулаком в плечо… Бъю так сильно, что он отшатывается от меня к стене! Глаза большие и испуганные.

Я не просила тебя этого делать! — почти ору я, не заботясь о приличиях. — И ты не имел права вытворять все это… Мы делаем ему больно… он этого не заслуживает…

Слезы начинают течь из моих глаз, размазывая подводку, и я едва успеваю их смаргивать.

Слушай, — осторожно говорит Пауль, явно шокированный моей реакцией, — я лишь хотел как лучше… Ты же видела, он сидел с этой Ванессой как ни в чем не бывало… Небольшая взбучка ему не повредит!

Этого больше не повторится, — тычу я в него пальцем. — Никогда!

Хорошо, — соглашается тот покорно и начинает рыскать по карманам в поисках салфетки.

Туда я тоже больше не вернусь, — говорю ему жестко, как проштрафившемуся пажу, — пойди и скажи, что у меня что-то с желудком… Скажем, желудочный грипп или еще что похуже. Мне все равно, — не могу смотреть на него. — Я буду ждать в машине, приведи моих детей. И еще, — торможу парня на полпути, — скажи матери, что мне так плохо, что я никого не хочу видеть! Даже ее.

Пауль кивает головой — и вот мы уже едем домой, оставив позади весь этот отвратительный и абсолютно несносный вечер.

Глава 18

«Он не ответил ни на один мой вопрос, но ведь когда краснеешь, это значит «да», не так ли?»

****************************

На следующий день у меня выходной, и я весь день сижу дома с книжкой в руках; Хелена звонит узнать о моем самочувствии, и я вру, что меня постоянно рвет… Хочу отбить у нее охоту навестить меня. На душе так тоскливо, что хоть волком вой… Я скучаю по Доминику. Я боюсь, что потеряла его, даже толком и не имея.

А потом вдруг раздается звонок в дверь, и мое глупое сердце замирает ровно на долю секунды, после чего пускается в бешеный, безудержный галоп, словно уже знает, кто нажимает на кнопку звонка. Я распахиваю дверь настежь…

Там стоит Доминик… немного другой, даже чуточку непривычный, но все же он: все то же красивое лицо, слишком совершенное, чтобы быть настоящим, все те же завораживающие голубые глаза под тенью черных рестниц, но нынче эти глаза какие-то блеклые и словно полинявшие, с беспредельной усталостью в уголках…

Сердце невольно бъется сильнее, словно в него вкололи дозу адриналина, даже дышать становится тяжело…

Доминик, — произношу я как можно спокойнее, хотя хочется взвиться юлой и заключить этого упрямого мальчишку в объятия. Чего только мне стоит это кажущееся спокойствие…

Мы можем поговорить?

Голос тихий, почти неживой. Как же его однако пробрало… Горло сдавливает так сильно, что даже свое «конечно, проходи» я продавливаю почти через силу, покосившись на своего жданного — ох как жданного! — гостя, не заметил ли он этого. Не заметил — слишком поглощен своими ботинками.

Ник! — восклицает Элиас, вбегая в прихожую со скоростью ракеты и повисая на Доминике, словно обезьянка. — Ты пришел в гости? Я по тебе скучал…

Лицо моего гостя делается смущенным и немного более живым от прилившей к нему крови… Он глядит на меня, на Еву, безмолвно застывшую на пороге, и наконец произносит:

Я тоже по тебе скучал… и не забыл про наш уговор.

Тот рад этой маленькой как бы тайне, и потому начинает канючить:

Ты сыграешь со мной в «Монополию»? Я получил ее в подарок на Рождество…

Доминик смущенно переминается с ноги на ногу.

Я бы сыграл, — отвечает он моему сыну, — но сейчас мне надо поговорить с твоей мамой…

Он настолько трогателен в своем смущении, что, да, признаюсь, я немножко любуюсь им и потому не особо спешу на помощь, но тут, к счастью, Ева произносит:

Давай я с тобой поиграю. Я просто монстр Монополии… Вот увидишь, разделаю тебя под орех! — И она, схватив брата в охапку, скачет с ним по дому в свою комнату, где тот радостно верещит, как все та же маленькая мартышка.

Хочешь чаю? Или кофе? — спрашиваю я, чтобы разрядить наконец ватную тишину, в которую мы неожиданно погрузились. Нужно разорвать ее, пока она не поглотила нас целиком…

Нет, ничего не хочу… только поговорить…

Тогда пойдем ко мне, там нам никто не помешает. — И я веду его в свою комнату, по дороге пытаясь припомнить, все ли там в порядке… по-девчачьи чувствуя внутреннее волнение от мысли, что вот он, любимый мною мужчина, окажется в моей спальне. Глупость какая-то! Я давно не девчонка, а в спальне у меня всегда идеальный порядок (еще бы и в голове царил подобный же, но, нет, мысли с такой скоростью мятутся в моем сознании, что там явно должен произойти какой-нибудь критический для разума сбой).

Мы входим и словно по команде останавливаемся посреди маленького, пушистого коврика около кровати… Дивана здесь нет. Мы молчим… Минуту, две, три — долго, как мне кажется, а в голове одна-единственная мысль: «поцелуй, поцелуй меня снова».

Ты хотел поговорить, — наконец произношу я, — говори, я тебя слушаю… Жаль, что мы не сделали этого раньше. После тех поцелуев ты упрямо избегал меня…

Доминик переминается с ноги на ногу.

Я боялся того, что ты могла мне сказать, — признается вдруг он, впервые посмотрев мне прямо в глаза. — Немного немужественно в этом признаваться, я знаю, но ты… ты, Джессика, мне всю душу исстрепала, я устал с этим бороться… Стоит только закрыть глаза и представить тебя с моим братом, как… как он касается тебя, как шепчет тебе на ухо, словно пылкий любовник, как держит за руку… я дышать не могу! Эта сцена вчера, — Доминик запускает пальцы в свои непослушные волосы, — он специально это делал, я знаю, но все же, понимаешь ли ты, насколько жестоко это было…

Он говорит, открывая мне свою душу, а я вижу лишь движение его губ, от которых не могу отвести своих глаз, и сердце… мое глупое, влюбленное сердце бухает прямо у меня в ушах, словно набат. И моя рука, движимая незримым магнитом, поднимается и ложится на щеку молодого человека… горячую, покрытую минимум двухдневной щетиной щеку, прикосновение к которой кажется таким привычным и таким… необыкновенным.

В тот же момент мы оба выдыхаем, словно всплывшие на поверхность жертвы караблекрушения…

А понимаешь ли ты, что мне нет никакого дела до твоего брата? — отвечаю я просто. — Ни до него, ни до кого-либо другого, кроме тебя? И если бы ты раньше осмелился спросить меня об этом — я так бы тебе и ответила… — Я замолкаю, наслаждаясь теплом Доминиковой кожи, просачивающимся в меня сквозь ладонь, прижатую к его щеке. Он слегка склоняет голову и трется об нее, как маленький пушистый котенок. — Ты выглядишь уставшим, — констатирую я наконец. — Неужели, действительно, хотя бы на йоту поверил Паулю?

Вы были очень убедительны…

Глупый… Иди сюда! — я скидываю тапочки и забираюсь на кровать, похлопывая по покрывалу рядом с собой. — Не бойся, я не кусаюсь…

Помедлив секунду, Ник тоже неловко скидывает туфли и придвигается ко мне… Несмело, почти опасливо.

Ложись и послушай меня.

Он послушно ложится — большой маленький мальчик, заблудившийся в своих чувствах — и я льну к его спине, положив руку ему на грудь, где наши пальцы привычно сплетаются маленькими зверьками в зимнюю стужу.

Мой любимый… мой дорогой…

Через время (мне трудно исчислять его точными отрезками) я приподнимаюсь и шепчу ему в самое ухо, так что кончики его встрепанной шевелюры трепещут от моего теплого дыхания:

Постоянно думаю о том, что могла бы никогда тебя не встретить, что прошла бы мимо читающего подростка на детской площадке или… мне бы не понравилась выпечка твоей мамы и мы бы не стали с ней подругами, — тихонько хихикаю, как девчонка, — но теперь ты есть в моей жизни, и это мучительно и восхитительно одновременно.

Чувствую, как тело Доминика расслабляется под моими руками, словно стальная пружина, сжатая в глубине его естества вдруг распрямляется… Он так крепко сжимает мои пальцы, что я едва сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть и не вспугнуть его.

Мне знакомо это чувство, — глухо произносит он. — Я целый год прожил словно в тумане, прежде чем меня отпустило… думал, что вывел тебя из своей крови, думал, излечился, уехав на край света, но стоило снова тебя увидеть… — Он двигается, прижимая мою руку к своим губам. — Джесс, ты мой наркотик, болезнь, от которой нет излечения!

Всего лишь час назад я бы все отдала, чтобы услышать эти слова, и от беспредельной нежности, затопившей меня теперь, снова сжимается горло… Доминик поворачивается, ложится на спину… и я прижимаюсь к желанным губам, словно истомленный жаждою путник приникает к источнику воды, его руки мягко обхватывают меня, и я оказываюсь прижатой к его груди.

Эта трепетная близость вызывает дрожь по всему телу и словно взрывает тысячи фейерверков под моими прикрытыми веками. Мы целуемся долго и трепетно: может, несколько долгих лет, а, может, лишь одну крошечную секунду, не могу сказать. Но у этого времени абсолютный вкус счастья…

Не хочу, чтобы ты излечивался от этой болезни, — шепчу ему в губы с легким придыханием. — У меня тот же недуг, если ты еще не заметил…

Он проводит рукой по моим волосам…

Это словно какое-то святотатство, — Ник заглядывает мне в глаза и касается пальцами припухших от поцелуев губ, — я целую жену Юргена, я обнимаю его жену… она вся здесь и только моя…

Ему не следовало этого делать, вспоминать Юргена было неправильно, особенно теперь, когда я лежу в объятиях другого мужчины… Я на секунду замираю и вижу, что Ник понимает свой промах — его лицо утрачивает блаженное, опьяненное выражение, и я снова тянусь к нему за поцелуем, но он уже поднимается с кровати…

Куда ты? Не уходи.

Глаза моего мальчика — мне больно это видеть — утрачивают свою открытость — моя реакция вспугивает его…

— Останься, — прошу я с нежностью в голосе, — ты выглядишь уставшим, не хочу, чтобы ты сейчас садился за руль. — Откидываю край покрывала. — Если, конечно, тебе не надо ехать…

«К Ванессе» хочу было добавить я, но не решаюсь: мысль о ней, ожидающей Ника в своей теплой постели, мне весьма неприятна, если не сказать больше… После всех наших поцелуев мысль о губах Ника на других губах нестерпима, словно ожог!

Он молчит, и я с удовлетворением понимаю, что это мысль о ночевке в моей постели, делает моего мальчика чуточку немым… Главное, он не говорит «нет».

Посмотрю, как там дети, а ты можешь пока ложиться, — кидаю я быстро, чтобы не дать ему времени передумать, и выхожу из комнаты.

Сердце продолжает клокотать… Надрывно и глухо.

Моя дочь сидит на диване в одиночестве и смотрит телевизор. Боюсь, я не сразу замечаю ее, слишком много всего происходит в моей голове…

Мам, — зовет она меня из темноты, пристально всматриваясь в мое лицо, — как ты? Все в порядке?

Где Элиас? Спит? — отвечаю вопросом на воспрос.

Да, я уложила его.

Который час?

Ева хмыкает совсем по-взрослому, так что я невольно краснею. Мы не говорили с ней про Доминика, но, думаю, она и так уже обо всем догадалась….

Уже одиннадцать, мам. Счастливые часов не наблюдают?!

Так и есть, догадалась… От волнения мне становится нестерпимо жарко, и я поспешно интересуюсь:

Ник останется у нас, ты не против? — ощущаю себя при этом зеленым подростком.

Моя дочь встает и кладет руки мне на плечи, и я в этот самый момент, как откровение, осознаю и ее высокий рост, и силу ее тонких рук, и даже не по годам мудрый взгляд…

А если бы я была против, — подначивает она меня, — что бы ты тогда сделала, мама?

Дала тебе подзатыльник и отправила в кровать? — в тон ей отвечаю я.

Очень умно! — Ева обнимает меня. — Но ты же знаешь, я не против… Папа любил тебя и желал самого лучшего, — она отстраняется с грустной улыбкой. — Доминик — твое лучшее сейчас! И, нет, я не против… спокойной ночи!

И когда она с этой своей взрослой полуулыбкой на губах снова садится у телевизора, а я стою, словно Алиса в каком-то немыслимом Зазеркалье, дочь вдруг добавляет:

Ты сейчас даже пахнешь Ником! — тихий смешок. — Не то чтобы я, действительно, знала, как он там пахнет, но ты определенно не пахнешь моей мамой, а значит… — еще один тихий смешок. — Ник пахнет карамелью! — и она одаривает меня кривой полуулыбкой, даже не представляя, какое душевное смятение пораждают во мне ее слова.

Моей дочери четырнадцать… моя дочь почти взрослая. А я влюблена в парня моложе себя на десять лет! Влюблена в сына моей лучшей подруги, что еще важнее… На ватных ногах я прохожу на кухню и залпом выпиваю стакан воды… И этот парень ждет меня в моей спальне, в моей кровати…

Пора возвращаться. Я ведь не боюсь, правда? Совсем нет. Ни чуточки.

Подумаешь руки трясутся… нервы абсолютно негодные в последнее время… И Доминик тут абсолютно не при чем!

Вот именно, не при чем. Под такой внутренний монолог я и переступаю порог своей комнаты, в которой продолжает гореть приглушенный свет торшера у стены и в которой на моей кровати впервые за долгое время снова лежит мужчина. Диван в гостинной не считается…

И этот мужчина не шевелится…

Нет, он не спит, я абсолютно уверена в этом — слишком скованная поза для спящего, но он и не шевелится. Одежда аккуратно сложена на моем стуле у стены — просто отрада для глаз перфекциониста — так что я невольно улыбаюсь… и расслабляюсь. Никогда не раздевалась в присутствии чужого человека, кроме Юргена, конечно — он был единственным, перед кем я могла обнажиться, как физически, так и душевно, он был моей скалой, моей опорой, моим всем…

Стягиваю одежду, расстегиваю бюстгальтер и тихонько проскальзываю в ночную сорочку, не самая изысканная вещь, если говорить честно, мужчину ей не соблазнить, планировала бы заранее эту ночь — купила бы что-нибудь посексуальнее. От этих мыслей у меня даже пальцы на ногах поджимаются — давненько со мной такого не бывало. Это все тело в моей постели виновато… тело Доминика, красивое тело Доминика, которое я дважды видела обнаженным, и оно было прекрасно.

Пальцы на ногах поджимаются еще чуточку сильнее… это от холода, конечно! Хватит тут стоять и предаваться размышлениям: решительно откидываю свой край одеяла и юркаю в привычное тепло постели, прогретой мужским присутствием. Как же быстро возвращаются все эти, казалось бы, забытые воспоминания… осталось только прижаться к любимомому теплому боку и почувствовать сонное объятие, каким обычно награждал меня Юрген…

Стоп, Юрген мертв! Осторожно прижимаюсь к спине Доминика, который неподвижнее мраморной статуи. Спит ли? Уверена, что нет.

Робко, с грацией истинной скромницы, вновь кладу руку ему на грудь и чувствую быстрое биение его сердца. Не спит… Боже, я чувствую себя такой юной, словно девствнница на первом свидании! Вспомнилось, как я ошалело пялилась на грудь Ника три года назад при нашем первом знакомстве и как до ломоты в пальцах хотелось проверить твердость его мышц своими руками… Глупость несусветная, но иногда прекрасные картины хочется не только лицезреть, но и ощутить шераховатость холста подушечками своих пальцев.

… Тело под моими пальцами идеально гладкое. Сама не знаю, как моя рука оказывается под футболкой Доминика… я лишь утыкаюсь носом в уютное тепло его спины и еле слышно шепчу: «я люблю тебя, я так сильно люблю тебя», и мои пальцы продолжают рисовать круги на атласе его кожи.

Что ты делаешь, Джесс? — слышу наконец его хриплый голос. — Смерти моей хочешь, не иначе…

Мертвый ты мне ни к чему, — насмешливо улыбаюсь я. — Это было бы каким-то извращением, ты не находишь?!

Он с секунду молчит, словно обдумывая мои слова, а потом глухо сипит в ответ:

Ты знаешь, о чем я говорю… — Поворачивается ко мне с напряженной улыбкой на красивом лице, челюсти плотно сжаты… наверное, боится вцепиться в меня зубами, думается мне некстати, пытаюсь сдержать прижатой ко рту ладонью, рвущийся из глубины счастливый смешок. — Что с тобой, Джесс? Надо мной смеешься?

Отрицательно мотаю головой и, обхватив лицо парня руками, шепчу в самые губы:

Отчасти, возможно… Ты же знаешь, все эти нелепые фантазии в моей голове…

Расскажешь?

Не сейчас, мой милый, — отвожу волосы от его глаз и целую в уголок любимых губ. Он стонет, дыша рвано и натужно, словно страждущее животное… А я всегда была слишком сострадательна, особенно к раненым животным! — Думаю, ты достаточно большой мальчик, — горячо шепчу ему в губы, — чтобы я не шокировала тебя просьбой заняться со мной любовью…

Силы небесные, Джесс?! Я не могу, — выдыхает Доминик возбужденно.

Будь мне восемнадцать, я бы точно на небо разобиделась… Но все дело в том, что восемнадцать скоро будет моей дочери, и потому, перекинув ногу через торс парня, складываю руки на груди в образе строгой учительницы. Его джентельменство выглядит невероятно милым и возбуждающим одновременно, именно таким мне хочется соблазнить его еще больше: осознавать, как самоуверенный красавчик, гарсирующий передо мной своей длинноногой подружкой три года назад, вдруг превращается в робкого школьника приятно, как ни крути! Даже больше: это просто восхитительно.

Продолжаю молча водить пальцем по его груди и рукам… почти невинно. Уверена, долго ему не продержаться — и вот, я права: Доминик уже целует меня, притянув мою голову к себе, запутавшись пальцами в моих волосах, терзая мои губы с голодным неистовством. Я едва успеваю ахнуть, а он уже подминает меня под себя, заглядывая в глаза… Может, ждет, что я оттолкну его? Все еще боится чего-то?

Займись со мной любовью, — повторяю настойчиво. — Я хочу этого.

Мы смотрим друг другу в глаза, в очередной раз выпадая из времени и реальности одновременно, а потом Доминик признается мне еле слышно:

Не уверен, что знаю, как это делается. Никогда этим не занимался…

Ты смеешься надо мной? — хмыкаю я ему в губы. — Опыта у тебя, я в этом абсолютно уверена, уж точно побольше моего…

Опыта в сексе, но не в любви, — возражает он мне, — в этом, знаешь ли, мне как-то не везло…

Я несколько бесконечных секунд вглядываюсь в глубину его глаз: не чтобы увидеть там нечто новое для себя, нет, хочу, чтобы он увидел меня по-новому — безумно влюбленной и неистовой в своем желании, хочу, чтобы поверил… в нас.

Поверь, технически это одно и то же, — я поднимаю руки, чтобы он стянул мою бесформенную сорочку и ободряюще улыбаюсь ему, — уверена, ты с этим справишься…

Неугомонный писк будильника выдергивает меня из сна в привычные семь утра. На душе невероятная легкость… С чего бы это?

Доминик!

Разом припоминаю и наш вчерашний разговор… и все, что последовало за ним позже. Трепетное дрожание рук моего Ника, когда он касался меня, наши иступленные поцелуи, когда каждый терял себя в другом и словно обретал вновь, но уже иным, обновленным и цельным.

Ник.

В комнате его нет. Ушел. Ушел, пока я спала… Почему? Так, без паники. Успокойся.

Я одеваюсь со слабо трепещущей внутри надеждой: а вдруг он на кухне готовит кофе… Дуреха, он не пьет кофе! Хватит фантазировать.

Доброе утро, мам! — Ева готовит себе с братом хлопья, гремя тарелками. — Его здесь нет, — добавляет она следом, заметив мой ищущий взгляд. — Ушел минут двадцать назад. Торопился.

Я знаю, что не стоило бы спрашивать дочь о таком, но я должна была это знать…

Каким он тебе показался?

В смысле настроения? — уточняет та многозначительно, но заметив мой хмурый взгляд, отбросывает этот тон: — Серьезным? Задумчивым? Счастливым? Я бы сказала, серьезным, но счастливым. Впрочем, я могу и ошибаться: мы столкнулись лишь на секунду и всю эту долгую-долгую секунду он чувствовал себя абсолютно смущенным и не смотрел мне в глаза. Мам, ну что с тобой?

Это я падаю на стул и закрываю лицо руками. Понимаю, что также далека от определенности, как и вчера вечером до прихода Доминика ко мне. Что значила для него эта ночь? Станет ли он из-за меня менять свою жизнь?

В том, что он любит меня, я не сомневаюсь, я сомневаюсь в его готовности сказать «нет» Ванессе и всей его отлаженной системе ценностей. И я не могу ничего требовать от него, это тот выбор, который он должен был сделать сам… И судя по его бегству (как еще это назвать?) свое решение он еще не принял.

В любом случае я ни о чем не жалею…

Все хорошо, милая, — пытаюсь улыбнуться я. — Ты уже разбудила брата?

Мам, — Ева смотрит на меня с искренним беспокойством в карих глазах, — Ник вернется? Он ведь любит тебя, так? Он должен вернуться. Разве вы вчера не разобрались во всем?

Я сжимаю ее теплую ладонь. Такая большая маленькая девочка… И никому-то я не могу довериться, кроме тебя. Даже Хелене ничего не расскажешь по вполне понятным причинам.

«Дорогая подруга, эту ночь я провела с твоим сыном, и это было лучшим, что случалось со мной за последнее время, я вновь почувствовала себя живой и любимой. Но утром он просто ушел… Как думаешь, он еще вернется? Если нет, то не милосерднее ли пристрелить меня, словно бешеную собаку?! Я хочу его, Хелена, я так хочу всего, что с ним связано. Я хочу твоего сына и не знаю, как переживу такую потерю вновь.»

Вот что я бы могла сказать Хелене, но признаться своей дочери, что я мысленно задыхаюсь от возможной разлуки с мужчиной, который стал вдруг всем для меня, — это почти физически невозможно. Она не поймет да и не должна.

Дай ему время, Ева, — говорю я просто. — Иногда людям нужно время, чтобы во всем разобраться. Один разговор ничего не решает!

Но она не понимает и допытывается:

Так он бросит Ванессу или нет? — с детским максимализмом осведомляется она. — Что-то я ничего не понимаю.

Думаешь, я понимаю?! Ничуть.

Думаю, со временем это выяснится…

Так ты его прямо ни о чем не спросила?! — возмущается Ева. — О чем вы тогда вообще говорили вчера?

Не твое щенячье дело! — щелкаю я ее по носу, пытаясь казаться беззаботной. А потом серьезно добавляю: — Ева, я любила твоего отца, ты ведь знаешь это, милая, правда?

Она смотрит на меня и кивает головой.

Мам, я знаю, как вы с папой любили друг друга, но теперь его нет… — у нее на глазах выступают слезы. — И мне его очень не хватает.

Девочка моя, — я привлекаю ее к себе и крепко обнимаю.

Но после его смерти ты стала другой… казалось, даже мы тебе больше не нужны, — шепчет она мне в свитер, почти разрывая мое сердце надвое. — Я не хочу больше видеть тебя такой… С Ником ты снова прежняя… ты улыбаешься… и поэтому я рада за тебя.

И мы стоим с ней, обнявшись и плача одновременно, а за окном медленно кружатся белые мотыльки легкого, невесомого снега.

… Мы с Элиасом и Евой лепим снеговика во дворе, втыкаем ему морковный нос и обвязываем шарфом, сын утверждает, что тот похож на Пауля. Нам весело и хорошо вместе… не хватает только Доминика.

Потом Ева остается делать реферат по биологии, а мы с Элиасом идем к Хелене: пьем чай, восхищаемся рождественскими яслями, каждую из фигурок которых Герт самолично выстругал из кусочков дерева и рассматриваем детские фотографии мальчиков Шрайбер… Ник на них кажется мне маленьким ангелочком, от взгляда на которого у меня невольно замирает сердце.

Он всегда был самым красивым ребенком в мире, — тихонько шепчет мне Хелена, чтобы не услышали Пауль с Томми. Думаю, ей самой не верится, что она смогла породить нечто столь совершенное… Интересно, будет ли сын Ника хоть чуточку похож на своего отца? Эта мысль наполняет меня восторгом, и я незаметно кладу руку на свой плоский живот. Но тут же отдергиваю ее…

Он мне даже не позвонил…

… и не написал…

День почти заканчивается, и мы снова бредем с Элиасом по опустевшим улицам, подставляя лица пушистым снежинкам, пузатым, словно отъевшиеся мотыльки, которые падают нам прямо на языки и рестницы…

Снег всегда заставляет верить в лучшее, думается мне — когда идет снег, должны происходить чудеса!

Ева распахивает перед нами дверь с сияющей улыбкой на лице — не успеваю еще понять, что тому причиной, как вдруг замечаю большой чемодан прямо здесь у порога.

Доминик!

Надеюсь, приютите меня хотя бы на время, — говорит он мне с надеждой во взгляде. — Я нынче бездомный!

Подхожу и прижимаюсь к его груди, чувствуя быстрый перестук любимого сердца.

Это твой дом, можешь оставаться здесь сколько захочешь, — вдыхаю опьяняющий запах леса и карамели, растворяясь в умиротворяющем тепле мужского объятия, — тебе здесь всегда рады.

Он касается руками моей спины, лица, волос… Я почти готова разреветься, но сдерживаюсь.

В таком случае я, пожалуй, здесь задержусь, — произносит он звонко, целуя в уголок моих расплывшихся в блаженной улыбке губ.

19 глава

«Странныый народ эти взрослые».

Несколько позже Доминик рассказывает мне о том, что произошло между ним и Ванессой в тот самый день, когда я маюсь от неизвестности в ожидании весточки от него…

В то утро он просыпается еще до рассвета и долго лежит рядом, всем телом ощущая тепло приникшей к нему женской спины — моей спины, если быть точной — и этот жар, мнится ему, проникает прямо под его кожу, согревая оледеневшее за годы разлуки сердце, которое практически отучилось биться в таком умиротворенно-покойном ритме, отдающемся сейчас в районе его висков.

Нет, он вовсе не хочет сказать, что все эти три бесконечных года, которые он провел за рубежом, были для него одним беспросветным серым маревом, состоящим из разбитого сердца и разрушенных недежд, нет, в его жизни случалось и много хорошего тоже, только вот этот покой, который он ощущает сейчас… его он познает впервые за все свои двадцать восемь неполных лет.

Он протягивает руку и гладит меня по волосам — эта несмелая ласка наполняет его сердце новым, неизведанным доныне восторгом. Вспоминаются слова друга, с которым он поделился однажды причиной своего унылого выражения лица:

Поверь, тебе просто надо найти себе новую красотку и замутить с ней по полной — и всю твою хворь как рукой снимет.

Он поверил ему тогда, поверил, потому что хотел верить: хотел, чтобы разбитое сердце можно было излечить новыми отношениями, тем более если не обременять эти отношения любовью. Любви с него нынче было предостаточно…

В конце концов он сам не понимал, зачем и почему влюбился именно в эту конкретную женщину (опять же в меня) — в подругу своей собственной матери, которая живет в счастливом браке и совсем не нуждается в сторонних отношениях. Хотя он, что уж греха таить, был бы вовсе не прочь стать моей тайной влюбленностью, дерзким секретом, о котором даже шепотом говорить не дозволяется, и упиваться сладостью обладания той, которая казалась такой недостижимой…

Но, как выяснилось, не только казалась, но и была таковой… недоступной и от этого еще более желанной.

Чтобы заглушить чувственный и сердечный голод внутри себя Доминик периодически поддавался чарам то одной, то другой из своих коллег по работе, но в итоге только выпестовал в себе странную, циничную невосприимчивость к их любовным признаниям в частности и к самим радостям жизни в целом. Хотя по сути ему даже нравилось это упорядоченное существование, в котором никакие житейские бури не были способны выбить почву из-под его крепко утвердившихся на земле ног…

— Ты бессчувственный ублюдок и сволочь! — такими словами распрощалась с ним одна из его подружек, отчаянно пытавшаяся воззвать к его душевной эмпатии, к которой, как ему стало казаться с некоторых пор, он и вовсе утратил всяческую способность. К ее чести будет сказано, она действительно любила его… он же лишь позволял ей любить себя, и пока той этого было достаточно, все у них было как будто бы хорошо. Пока ей было этого достаточно…

На тот момент, когда Доминик по воле судьбы познакомился с Ванессой, у него были недолгие отношения с хорошенькой японкой, вызывающей смутный, едва теплющийся отклик в его душе — она любила читать, и он заставлял ее делать это вслух, хотя ее выученный английский лишь усугублял его тоску по родине и… по мне? Нет, в это ему уже не верилось — разве можно любить кого-то так долго, циник в его душе не мог и мысли такой допустить. Однако, родная речь в Ванессиных устах звучала как музыка, и Доминик невольно этой музыкой заслушался… тем более что «певица» была премиленькой, восторженной и явно в него влюбленной. Ничего нового, если подумать (он знал, что нравится женщинам), но смутная мысль о возвращении домой с помолвочным кольцом на пальце неведомым образом была ему приятна… Почему, он не хотел и допытываться — просто позволил еще одной девушке попытаться сделать его чуточку счастливее. Возможно, у немки это выйдет лучше, чем у чуждой его менталитету японки!

Так он и оказался снова в Германии… Так он снова и встретил меня!

… И вот он гладит мои волосы, мысленно наслаждаясь каждым всплывающим в голове воспоминанием о прошедшей ночи: о том, как упоительно было целовать любимое тело, стонущее под его несмелыми ласками, как незабываемо трогательно было снова почувствовать себя юным, неопытным любовником, впервые касающимся женщины — Джессика как будто бы вернула ему молодость и его прежнего, того восторженного и уверенного в себе парня, которому казалось, весь мир падет перед его ногами, стоит ему только захотеть. Он и забыл, каково это быть этим восторженным парнем… и теперь, вспомнив, больше не хотел быть другим.

В последний раз коснувшись губами моего обнаженного плеча, он поднимается с постели и надевает свою аккуратно сложенную на стуле одежду. Он знает, что должен сделать и сделает это незамедлительно…

Доминик хочет выскользнуть из нашей квартирки незамеченным, но все-таки сталкивается с Евой, которая смотрит на него слегка прищуренными, всепонимающими глазами: она знает, что произошло этой ночью между ним и ее матерью, и это знание о ее знании заставляет Доминика смущенно отводить глаза — он еще не свыкся с мыслью, что я принадлежу ему, что то, что произошло между нами этой ночью было настоящим и непреходящим.

Это столкновение с Евой заставляет его понять, что такие отношения, которые прежде представлялись ему вполне приемлемыми — тайные встречи и крадущиеся шаги — теперь абсолютно не кажутся ему привлекательными: нет, он хочет открыто быть рядом с любимой женщиной и пусть весь мир знает об этом… и начать, конечно же, стоит с Ванессы.

Доминик догадывается, что этот разговор не будет легким, скорее наоборот, но в конце концов самое тяжелое — разлуку и полное отсутствие надежды на взаимность — он уже пережил, а потому и это переживет… вот только сделает два глубоких вдоха.

Доброе утро, Ванесса.

Где ты был этой ночью?

Именно такого вопроса он и ожидал с самого начала, но все равно внутренне замирает, сдерживая дыхание, словно пловец перед погружением в воду. Ванесса с поразительной чуткостью улавливает как эту его секундную заминку, так и само его сбившееся дыхание, поскольку ее собственное лицо мгновенно делается белее ее же кипенно-белого пеньюара, в который она сейчас облачена, а потом она взмахивает руками, словно желая отогнать любую возможную неприятность, скрывающуюся за этими тревожными признаками, наблюдаемыми ею в любимом человеке.

Нет, — кидает она стремительно, пытаясь навесить на лицо беззаботную улыбку, хотя — видит бог — ей плохо это удается, — не надо ничего объяснять, просто переодевайся и пойдем завтракать. Мне столько надо тебе рассказать…

Но Доминик продолжает молча смотреть на нее — попытка девушки укрыться от истины могла бы показаться смехотворной, не будь она настолько душераздирающей. Он тяжело вздыхает и подходит к стенному шкафу, из которого вынимает свой кожаный чемодан… Краем глаза он замечает, как Ванесса делает два неверных шага в его сторону, пристально наблюдая за каждым его движением — он выдвигает один из ящиков и вынимает из него свои вещи…

Что ты делаешь? — нетвердым голосом интересуется девушка. — Зачем ты достаешь свои вещи?

Теперь, когда она больше не пытается укрыться от правды, он твердо произносит:

Ванесса, я ухожу от тебя. Прости.

Следует секундная пауза, в течение которой эти простые слова наконец находят путь до ее сознания, и девушка начинает неистово мотать головой:

Нет, нет, ты не можешь уйти от меня, — произносит она до странности спокойным голосом, — так не должно быть. Ты любишь меня! Мы собираемся пожениться! Нет, ты не можешь уйти… Скажи, что это просто нелепая шутка, Доминик, ты ведь разыгрываешь меня, не так ли?

Нет, это не шутка: я ухожу… прямо сейчас.

Нет, — девушка продолжает мотать головой, словно желая выветрить сами эти слова из собственной головы, — ты никуда не уйдешь! Я тебе не позволю, — и она рывком сдергивает с кровати распахнутый чемодан, вещи из которого веером взметаются в воздух и в беспорядке падают на пол.

Это меня не остановит, Ванесса, — спокойно произносит Доминик. — Я все равно уйду, и для тебя, поверь, так будет только лучше.

Нет, не будет, — в сердцах восклицает она, мгновенно утрачивая все свое спокойствие, — я люблю тебя, Доминик, а ты хочешь меня оставить: о каком благе, по-твоему, здесь может идти речь?! Ты нужен мне… Прошу тебя, не бросай меня! Нам было так хорошо вместе…

Ванесса…

Она, должно быть, видит непреклонность в глазах бывшего жениха, поскольку умоляющее выражение лица в миг сменяется злобной гримасой, и она громко выкрикивает:

Ненавижу эту шлюху Джессику! Эту проклятую злобную тварь, непонятно чем приворожившую тебя… Это ведь из-за нее ты уходишь, не так ли? Скажи мне правду, я должна это знать.

Доминик смотрит на ее исковерканное злобой лицо и почти жалеет эту красивую девочку с ненавистью в глазах.

Я люблю ее, Ванесса, — отвечает он просто. — Прости, что причинил тебе боль.

Его слова лишь еще больше распаляют ее злобу:

Переспи с ней, — произносит она с клокотанием в горле. — Переспи и забудь… Я позволяю тебе это, я даже закрою на это глаза… мы оба закроем на это глаза и сделаем вид, что ничего не случилось… Переспи с ней и возвращайся ко мне!

Такого Доминик точно не ожидал: что это, проявление крайнего цинизма или всепрощение истинной любви? Ответа у него нет да и в целом сказать ему нечего. Но Ванесса истолковывает его молчание иначе и потому со странным блеском в глазах произносит:

Ты ведь уже это сделал, не так ли? Этой самой ночью… ты был с этой шлюхой этой самой ночью! — она делает отчаянный бросок, пытаясь вцепиться ему в волосы, но Доминик успевает перехватить ее руки. — Ты поимел ее и все равно пришел собирать чемодан? — шипит она ему прямо в лицо — их глаза так близко, что Доминик видит пульсирующие толчки ее угольно-черных зрачков. Пульсация ненависти… Не любви. — Поимел эту старую шлю…

Заткнись, — грубо одергивает он ее, впервые в жизни повысив голос на женщину. — Да, я был с ней этой ночью, — произносит он твердым, почти ледяным голосом, — и знаешь, Ванесса, это было лучшим событием во всей моей чертовски унылой жизни!

Они сверлят друг друга такими непримиримыми взглядами, как будто бы ничто прежде не связывало их воедино, как будто бы они два чужих человека, внезапно столкнувшихся на бескрайнем жизненном пути.

Хочешь ее, так уходи, — с вызовом выкрикивает Ванесса. — Мне не нужны объедки этой су… — она не успевает договорить, так как Доминик сильнее сжимает ее узкие запястья, и девушка испуганно вскрикивает.

Он тут же разжимает пальцы, и Ванесса отскакивает от него на другую сторону комнаты, демонстративно растирая свои руки.

В этот момент раздаются шаги за дверью и следом за вежливым стуком на пороге появляется Михаэль Вайс.

Что у вас здесь происходит? — хмурит он свои кустистые брови, осматривая разоренный чемодан и вещи разбросанные по всей комнате.

На лице девушки появляется торжествующая улыбка, когда она тычет в Доминика своим наманикюренным пальчиком:

Он бросает меня, отец. Уходит к другой… Говорит, ее отвисшая грудь нравится ему больше моей!

Молодой человек бросает на нее убийственный взгляд, но все-таки сдерживается — он понимает, что в ней говорит ревность, и можно ли винить ее за это…

Это правда, — спрашивает Михаэль, — ты бросаешь мою дочь?

Доминику нравится этот строгий, но во всех смыслах положительный мужчина — разочаровывать его оказывается даже большим испытанием, чем разрыв с его дочерью.

Да, Михаэль, я ухожу. Простите меня, если сможете! И я пойму, если вы не захотите больше со мной работать… Но я должен это сделать.

Знаешь, к кому он уходит? — продолжает неистовствовать Ванесса. — К этой стерве Джессике — пригрели, что говорится, змею на своей груди…

Ничто не меняется в лице Михаэля Вайса, когда дочь доводит эту новость до его сведения, он все также продолжает смотреть на Доминика, а тот все также смотрит на него в ответ… Молодой человек знает, что ему нечего стесняться ни как самой своей избранницы, так ни самого своего чувства к ней — даже если весь мир будет против его любви, он все равно не откажется от нее. И Михаэль Вайс как будто бы прочитывает это все в его открытом, смелом взгляде…

Мне нравится с тобой работать, Доминик, — слова Михаэля разрезают затянувшуюся тишину надвое. — И я не хотел бы, чтобы разрыв с моей дочерью повлиял на наши с тобой деловые отношения…

Ванесса, явно ожидавшая от отца абсолютно других слов, с возмущением взмахивает руками:

Как ты можешь говорить такое?! Вышвырни его взашей, словно шелудивую собачонку, — она делает глубокий судорожный вдох. — Он променял меня на другую, а ты хочешь продолжить работать с ним как ни в чем не бывало? Ты не можешь так со мной поступить. Ты мой отец и должен быть на моей стороне…

Ванесса, — Михаэль снисходительно смотрит на свою расхристанную в своем неистовстве дочь, — нам не нужен мужчина, который не любит тебя. Поверь, мы найдем другого… ты найдешь другого — и он сделает тебя счастливой.

Но я люблю Доминика, — всхлипывает она, понимая вдруг, что отец не поддерживает ее. — Я люблю только Доминика и никого другого…

Но он не любит тебя…

Папа, — Ванесса подходит и утыкается в отца своим несчастным, заплаканным лицом.

Я так понимаю, Джессика больше не будет работать в нашем доме? — поглаживая дочь по вздрагивающей спине, обращается тот к своему несостоявшемуся зятю.

Думаю, в данном случае это было бы неуместно.

Михаэль понимающе кивает головой.

Думаю, да, неуместно… Прощай, Доминик. Встретимся на работе! — и он выводит плачущую дочь из комнаты. Оставшись один, Доминик вновь укладывает свой чемодан и покидает дом на Штайнплаттенштрассе, так ни разу и не оглянувшись — эта страница его жизни закрыта для него навсегда.

Потом он садится в машину и набирает номер своего отца — тот отвечает после первого же гудка.

Что случилось, сын? — произносит он вместо приветствия, по обыкновению переходя сразу к делу. Возможно, так даже лучше: деловой обмен данными — и ни капли эмоций.

Хотел поставить тебя в известность, что больше не живу в доме на Штайнплаттенштрассе, отец.

Почему? Ты рассорился с Вайсом? — даже сквозь километры, разделяющие их в этот момент, Доминик улавливает в голосе отца скрытую наджеду: ссора с Михаэлем могла бы побудить его перебраться-таки в Мюнхен к отцу, как тот давно и мечтает.

Нет, я расстался с Ванессой, — отвечает он просто, ожидая соответствующего вопроса «почему?», но отца, так и есть, больше интересует другое:

Значит, ты по-прежнему будешь работать с Михаэлем?

Думаю, да. По крайней мере я надеюсь на это…

Ясно. — После этих слов повисает звенящая тишина, которая могло бы уязъвить Доминика, не знай он так хорошо этого холодного мужчину, фамилию которого он носит. Джессика дважды спасла его, думается ему в этот момент: сначала от чрезмерной заносчивости и самоуверенности, а теперь и от циничности, так свойственной его отцу и почти укоренившейся в его собственном сердце… Меньше всего Доминик хотел бы быть похожим на мужчину на той стороне провода!

Ты не хочешь спросить, почему я бросил Ванессу?

Думаю, это и так ясно, ведь ты мой родной сын, — насмешливо бросает Гюнтер Шрайбер, и Доминика даже передергивает. — Новая юбка, я угадал?

То, с каким пренебрежением мужчина высказывается о Джессике — пусть даже он и не знает, что это именно она — вызывает в душе его сына жгучее возмущение, которым он практически давится, когда неожиданно произносит:

Я люблю эту женщину и собираюсь на ней жениться. Не хочешь узнать ее имя?

Не думаю, что мне стоит запоминать имя каждой девчушки, в которую ты посчитаешь себя влюбленным, Доминик. — И после секундной паузы добавляет: — Мне нравилась эта язва-Ванесса — вот бы кто здорово потрепал тебе нервы, мой мальчик, — и он заливается раскатистым, насмешливым хохотом.

Джессика тебе тоже нравилась, с горечью думает молодой человек, припоминая, как отец лапал ее в оранжерее… Это воспоминание заставляет его покрепче сжать челюсти, чтобы не бросить отцу в лицо ответную колкость, которая лишь испортит их и без того натянутые отношения. Еще две минуты сумбурного прощания — и Доминик прячет телефон в карман.

Он сам не знает почему, но в этот самый момент его накрывает волной панического ужаса: а что, если Джессика, проснувшись этим утром, пожалела о ночи, что у них была? Что если она уже не ждет его больше… Что если?.. Он подхватывается было позвонить ей, но не решается — вместо этого заводит автомобиль и едет в офис, где до вечера сидит за разборкой абсолютно ненужных сейчас бумаг… Но ведь нельзя прятаться вечно: в конце концов это жалко и недостойно — он видел это на примере Ванессы не далее, как сегодня утром.

С этими мыслями он и звонит в ту самую дверь, за которой его ждет либо самое черное разочарование, либо…

Ева?

Доминик.

Девочка медленно осматривает его с головы до ног и останавливает свой строгий взгляд на чемодане.

Ты к нам на совсем? — осведомляется она самым серьезным голосом.

Я… если твоя мама… — он не знает, что на это ответить — ее надменность немого пугает его. — Она дома?

Нет, ее нет, — потом она складывает руки на груди и прищуривает глаза: — Ты сделал ей больно этим утром — она думает, ты больше не вернешься.

Но я вернулся…

И больше не уйдешь? — с напором осведомляется она.

Если вы позволите мне остаться…

Лицо девочки мгновенно расплывается в радостной улыбке.

Тогда заходи, — тянет она его за руку, — чего стоишь, как неродной? Мама скоро придет. Оставь чемодан вот здесь… Так ты точно больше не уйдешь?

Никогда.

Тогда пошли пить чай.

Спасибо, Ева. — И Доминик впервые за целый день осознает, что жутко и просто невыносимо голоден — до этого он не чувствовал ничего, а теперь вдруг эмоции нахлынули все разом, почти сбивая его с ног… Он падает на стул в уже знакомой кухонке и почти не верит, что все это правда: что он сидит в Джессикиной квартире и собирается пить чай с ее дочерью, и что вот и она сама скоро придет, и он, Доминик, скажет ей…

Раздается звонок в дверь.

Глава 20

«У каждого человека свои звезды».

*****************

Когда той ночью мы лежим в постели, прижавшись друг к другу так тесно, словно сиамские близнецы, Доминик вдруг говорит:

Помнишь, как мы с тобой познакомились?

Такое сложно забыть, — улыбаюсь я в темноту, — ошеломляюще красивый мальчик в одном полотенце и с большим самомнением…

Он тихонько посмеивается, и его точеный профиль серебрится в свете луны, как драгоценная монета.

А помнишь, как я пришел к тебе с кексом…

Кексом примирения, — киваю я головой. — Это было довольно мило… и вкусно.

Он вдруг поднимается на локте и всматривается в мое лицо:

Но по-настоящему я в тебя влюбился не тогда, — признается он мне с щемящей нежностью во взгляде, — а чуточку позже… В тот раз, когда вы с Паулем обсуждали возможность зомби-апокалипсиса, помнишь такой разговор?

Ты шутишь, — смущенно утыкаюсь лицом в его плечо. — Не помню такого…

Думаешь, я бы смог такое выдумать?! — посмеивается он тихонько. — Вы были так увлечены, так заразительно хихикали, планируя свои возможные припасы и первостепенные действия, что я почувствовал себя жутко одиноким… и неожиданно влюбленным в твою лучезарную улыбку и безумную увлеченность.

Глажу его по щеке и улыбаюсь.

Помню, Пауль одно время, действительно, был увлечен тематикой зомби и постапокалипсиса, — говорю я Нику, — но сам этот разговор стерся из моей памяти…

А он продолжает:

Хотя мне кажется, я уже приехал чуточку влюбленным в тебя, — смущенная улыбка так и льнет к его губам. — Пауль так много рассказывал о тебе во время наших телефонных разговоров — не исключено, что он сам тогда был немного увлечен тобой! — что я заочно был готов к встрече с суперженщиной…

Боже! — стону я. — Только не это…

И Доминик целует меня в губы долгим, томительным поцелуем, а потом шепчет, что суперженщины не в его вкусе, а вот милые книжные червячки вполне способны прогрызть дыру в его сердце, что в данном случае и случилось.

Хихикаю, словно влюбленная дурочка пятнадцати лет.

Мне всегда нравился твой запах, — признаюсь ему в свою очередь. — Думаю, тут что-то с химией…

И тогда он интересуется:

Скажи, тем летом у меня были хоть какие-то шансы? Что-то помимо запаха, — добавляет Доминик с улыбкой.

Я знаю ответ — думаю, он тоже его знает, а потому говорю:

В тот день, после твоего признания…

В любви?

Да, в тот день, когда ты принался мне влюбви, я плакала… и Юрген сказал, что я, должно быть, чуточку влюблена в тебя, но, думаю, дело было не в этом, — смотрю Доминику в глаза, — мне просто была невыносима сама мысль о твоем разбитом сердце. Мне было тебя жаль…

Не совсем то, о чем я мечтал! — тихонько посмеивается мой возлюбленный. — А Юрген, значит, ревновал тебя ко мне?

Самую чуточку, — отвечаю ему с улыбкой. — Он был рад твоему отъезду…

Какое-то время мы лежим молча, блуждая в наших воспоминаниях, словно в таинственном лабиринте, пока Доминик вдруг не хватат меня и не тянет прямо на свою грудь. От неожиданности я взвизгиваю, но тут же зажимаю себе рот ладонью…

Джессика, я хочу спросить тебя кое о чем, — говорит он мне с самым серьезным видом, — и я хочу услышать ответ прямо сейчас…

Недоуменно приподнимаю брови и жду.

Джессика, ты выйдешь за меня замуж? — спрашивает Ник, пытливо всматриваясь в мое лицо. — Мне нет дела до чужих пересудов, мне нет дела ни до чего, кроме нас двоих: я хочу тебя, твоих детей… наших детей, которых ты нам родишь! Джессика, я должен быть уверен, что больше не потеряю тебя.

Это звучит так фантастически великолепно, что у меня сжимается горло от чрезмерных эмоций и потому я просто киваю головой, стирая поцелуем тревожную морщинку у его рта.

Это значит «да»? — на всякий случай уточняет он.

Это означает «я люблю тебя, Доминик Шрайбер», и да, я готова стать твоей женой. Правда, — тяну я с сомнением, — не совсем уверена на счет детей…

А что на счет детей? — недоумевает он.

Не уверена, что смогу еще родить детей… во множественном числе.

Для начала мне хватит и одного, — хмыкает парень, целуя мое обнаженное плечо. — И, мне думается, тянуть с этим точно не стоит… — Теперь он нежно поглаживать меня по спине, рождая приятную дрожь во всем теле, и я отвечаю ему тем же, наслаждаясь упругостью его крепкого тела.

А маме бы следовало уже признаться, — шепчет он мне в процессе наших ласк. — Не хочу быть просто тайным любовником…

Ты не тайный любовник, — возражаю ему. — А Хелене я сама расскажу… как только подберу подходящий момент. — В этот момент губы парня скользят вниз по моему телу, и я глухо вскрикиваю…

А потом окружающий мир перестает для нас существовать…

За завтраком дети поглядывают на Доминика с затаенным интересом, вопросительно… Я же чувствую себя такой непозволительно счастливой, что не особо придаю этому значение, мало ли что у них на уме, но Элиас в своей детской непосредственности первым решается озвучить свои мысли, неожиданно спросив:

Дядя Ник, ты теперь будешь моим новым папой?

Я смущенно замираю, но Доминик смотрит на мальчика серьезным, невозмутимым взглядом, словно на взрослого, и тоже интересуется:

А ты бы этого хотел?

Элиас на секунду задумывается.

Мне понравилось есть с тобой мороженое! — произносит он торжественно, что, наверное, должно означать его детское «да». Моя дочь, должно быть, вдохновленная смелостью младшего брата, в этот момент тоже интересуется:

Так ты любишь маму? По-настоящему?

Не знаю, что в ее еще юном мировоззрении означает это «по-настоящему»: смерть под красивую музыку в волнах Атлантического океана, как в фильме «Титаник» или что-то подобное глупейшей гибели Ромео и Джульетты — сложно сказать, но сердце мое невольно екает и начинает биться быстрее… Мне просто необходимо принятие собственной дочери.

Да, я люблю твою маму, — просто отвечает ей Доминик, смотря на девочку все тем же спокойным, невозмутимым взглядом. Похоже, эти вопросы нисколько его не смущают… — Люблю уже три года и более чем уверен, буду любить еще долгие годы… — А потом добавляет: — Сегодня я попросил ее стать моей женой и она согласилась. — Ник сжимает мою замершую от неожиданности данного признания ладонь.

Ева удивленно смотрит на него и кажется начинает воспринимать Доминика по-другому, с уважением что ли… Ее глаза загораются восторженным, лукавым блеском. О нет, этим признанием мой будущий муж определенно завоевал ее сердце! Потом она переводит взгляд на меня и говорит:

— Чур я выбираю свадебный торт!

Мы все радостно улыбаемся, и наш завтрак возобновляется в атмосфере счастливого возбуждения, от которого с непривычки у меня чуточку кружится голова.

Последующие дни пролетают, как сон: мы с Домиником совершаем пешие прогулки по городу, подальше от нашего района, где велика вероятность столкновения с его матерью, вместе смотрим романтические комедии, словно влюбленные подростки, и даже пытаемся печь шоколадный пирог, который Ева безжалостно объявляет провалом года и советует нам взять пару уроков у Хелены, которая сейчас как раз занята разработкой новогоднего меню.

Возможно, мы так и сделаем… после того, как я наберусь смелости признаться ей во всем… Ник уверяет меня, что мама не станет бить меня розгами и проводить по улице во власянице, словно страшную грешницу — возможно, немного повозмущается… но и то лишь потому, что мы все от нее скрывали. Но я все равно боюсь…

Чем дольше мы молчим — тем тяжелее признаться! — увещевает меня возлюбленный, застегивая на себе белую рубашку. Мы собираемся встречать Новый год в гостях у… моей будущей свекрови. Мои нервы словно натянутые канаты, готовые вот-вот лопнуть…

Знаю, — в сотый раз отвечаю я, нервно расправляя подол юбки. — Но все же дай мне самой подобрать момент… Пожалуйста! — взмаливаюсь я в отчаянии.

Доминик подходит и приобнимает меня за плечи, заглядывая в глаза:

Все будет хорошо, — успокаивает он меня. — Расслабься!

Я выдыхаю, и Ник вдруг интересуется, узнаю ли я его рубашку. Ничем не примечательная белая рубашка, думаю я про себя, у него таких целая добрая сотня… О чем я и сообщаю. Он насмешливо касается верхней пуговки, которая остается незастегнутой, и я вдруг все понимаю…

Та самая рубашка? — полуспрашиваю-полуутверждаю я. — Я думала, Ванесса избавилась от нее…

Я вовремя успел ее спасти, — улыбается Доминик. — Думаю, теперь она станет моей счастливой рубашкой…

В тот момент… — начинаю я было.

… когда ты собиралась стянуть ее с меня, — вставляет парень стремительно.

Да, в тот самый момент ты не очень походил на счастливого человека, — заканчиваю я.

Это потому что я знал: если ты дотронешься до меня — я пропал. Нелегко осознавать такое, будучи помолвленным с другим человеком… Теперь же все иначе! Теперь я смотрю на эту рубашку, как на часть откровения, которое привело меня к тебе…

Да вы просто безумный романтик, Доминик Шрайбер! — восклицаю я, обхватывая его руками за талию и вдыхая запах дорогого одекалона.

Рядом с тобой, — выдыхает он мне в губы, — я всегда ощущаю себя Безумным Шляпником, влюбившимся в девочку Алису…

Так, так, так, — стону я как бы в отчаянии, — у мальчика Ника романтический бред… Срочно зовите доктора!

Он рычит и делает вид, что кусает меня в шею, словно вампир…

Ты перепутал истории, дорогой, — посмеиваюсь я, и мы наконец выходим из комнаты.

К Хелене мы приходим как бы поразнь, делаем вид, что столкнулись на пороге… Ева нам подыгрывает, и я вижу, какое удовольствие доставляет ей наш маленький маскарад. Элиасу же мы просто позволяем быть самим собой, надеясь, что он не сболтнет ничего лишнего.

Вот и первые гости, — радостно приветствует нас Хелена в ярко-красном костюмчике, имитирующем наряд Санты. Выглядит она сногсшибательно: ее уложенные локанами белокурые волосы так и переливаюся всеми цветами радуги, а солидного размера грудь, ее гордость и моя тайная зависть, так и подпрыгивает при каждом ее слове, невольно привлекая к себе всеобщее внимание. Я кошусь на Герта: как он оценивает такой фривольный наряд своей нареченной, но тот кажется абсолютно довольным и… слегка загипнотизированным этими монотонными колыханиями… Все ясно, парень абсолютно и бесповоротно пропал!

Мы с Ником переглядываемся заговорническими взглядами: мама есть мама, говорит этот его взгляд, а потом наш соблазнительный «Санта» интересуется:

Сынок, а где же Ванесса? У нее снова легкое недомогание? — насмешку в ее голосе не может скрыть даже приторная участливая полуулыбка.

Ее сын тоже улыбается, одаривая меня многозначительным взглядом. Что он делает, думаю я в этот момент, Хелена не дура и может заподозрить неладное…

А мы с ней расстались, мама, — отвечает ей Доминик. — Я понял, что не люблю ее и нашел себе кое-кого получше…

Подруга кажется удивленной, но ровно первые три секунды, последующие после этого признания, потом она закатывает глаза и торжественно провозглашает:

Аллилуйя! Мне никогда не нравилась эта девица, уж прости меня, сынок.

Тот пожимает плечами, мол, я примерно так я и думал, ничего страшного, а его мать снова любопытствует:

И где же эта «кое-кто, которая получше»? Почему ты не привел ее с собою?

О нет, от страха пальцы на моих ногах невольно поджимаются. Только бы Ник не проговорился!

Вы еще успеете с ней познакомиться, — уклончиво отвечает тот, продолжая поглядывать на меня. — Уверен, ты будешь без ума от моего нового выбора!

Не хотелось бы с тобой спорить, дорогой, — Хелена смотрит на сына с сомнением во взгляде, — но твой первый выбор заставляет меня с осторожностью относиться к твоим предпочтениям. Пока не увижу эту таинственную разлучницу своими глазами — ни за что не поверю в ее совершенство!

Слово «разлучница» гвоздем заседаем в моей голове и я, не удержавшись, интересуюсь:

Почему же разлучница? — я даже всплескиваю руками. — Возможно, Доминик просто-напросто понял, что не любил Ванессу в достаточной мере, и новая возлюбленная здесь не при чем…

Хелена смотрит на меня с задумчивостью.

Может и так, — соглашается она с готовностью, — но даже если эта девушка самолично разлучила Ника с юной задавакой Ванессой — прости, мой мальчик — то я уже чуточку ей симпатизирую и готова дать шанс.

Ника забавляет вся эта ситуация и он бросает на меня такие взгляды, что сторонний человек давно бы обо всем догадался. Я невольно осматриваюсь и… сталкиваюсь взглядом с Гертом, который смотрит на меня очень-очень странно. Только не это…

Так значит ты теперь больше не будешь работать у Вайсов? — возвращает меня к реальности вопрос подруги.

Ответить я не успеваю.

Думаю, это было бы неловко, — говорит вместо меня мой возлюленный. — Уверен, Джессика найдет себе более достойное занятие…

Разве убирать чужие дома недостойно? — немного обиженно парирую я.

Я лишь хочу сказать, что ты достойна лучшего, — отвечает мне Доминик, и я вижу, как ему отчаянно хочется подойти и успокоить меня.

На праздник приглашена еще одна пара с Хеленыной работы, которая в этот момент звонит в дверь, отвлекая внимание подруги от нас с Домиником — я стремительно выхожу из комнаты и иду на кухню за стаканом воды… От волнения горло дерет, как нождачкой!

Стефану, я так понимаю, рассчитывать не на что, — вдруг обращается ко мне Герт, неизвестно откуда материализовавшийся рядом.

От неожиданности я даже умудряюсь поперхнуться водой и закашляться. Мужчина заботливо похлопывает меня по спине…

Не понимаю… о чем… ты… говоришь, — прокашливаюсь я невнятно.

О'кей, я понимаю, когда надо держать язык за зубами! — подмигивает он мне с загадочной улыбкой. Потом делает вид, что застегивает рот на замок и выкидывает ключ…

Нет, нет, нет, нет, он не мог догадаться об этом! И весь длинный вечер я настороженно наблюдаю за хозяйкой дома: не выдаст ли ее лицо наличие страшной догадки, которой с ней поделился Герт… Но, нет, похоже, он действительно молчит, но моя нервозность все равно зашкаливает. Так можно нервный тик заработать…

Когда вы расскажете все маме? — как нарочно добивает меня вопросом Пауль. — Мне, признаться, очень хочется увидеть ее лицо в момент прозрения…

И ты, Брут! — восклицаю я укоризненно, чувствуя, как рука Доминика касается моего колена и слегка его поглаживает. Пауль тоже это замечает и как бы брезгливо прикрывает глаза… Доминик отвечает ему взглядом триумфатора, обыгравшего соперника на его же поле.

Видишь, моя тактика все-таки сработала, — едва слышно шепчет мне Пауль. — Я рад, что вы вместе…

Я вспоминаю слова Ника о том, что Пауль возможно когда-то тоже был немного влюблен в меня и всматриваюсь в его улыбающееся лицо, пытаясь найти подтверждение данному факту, но ничего такого не замечаю… К счастью. Парень же уже повернулся к Еве и рассказывает ей что-то о генномодифицированной сое, которая может захватить мир.

Без десяти минут двенадцать мы одеваемся и выходим из дома… Улица расцвечена как уличными фонарями, так и сотнями фанариков, украшающими фасад каждого дома в округе — от радостного снежного мельтешения приятно екает сердце, и Хелена просит Герта открыть шампанское и разлить его по фужерам. Я счастлива, с особенной остротой понимаю вдруг я, и кошусь на того, кому этим счастьем обязана — он ловит мой взгляд и незаметно касается моей руки.

Говорят, как Новый год встретишь, так его и проведешь! — за секунду до боя часов на лютеранской церкви говорит Хелена. — Поэтому я рада, что мы здесь с вами все вместе, мои дорогие… Пусть так будет и впредь.

Часы начинают бить двенадцать, и я подношу было к губам фужер с шампанским, но Доминик перехватывает мою руку на полпути и отводит ее в сторону, где шампанское выплескивается прямо в снежный сугроб… Играет ли это какую-то роль для меня? Никакой. Ведь любимые руки крепко прижимают меня к себе, а не менее любимые губы с нежностью меня целуют… И весь мир может подождать.

Я хотел встретить новый год в твоих объятиях, — шепчет мне Доминик совсем тихо, — ведь именно в них я и намерен провести этот наступающий год… как и все последующие тоже.

В этот момент я слышу сдавленные смешки Пауля с Евой, а потом мой маленький сын звонко вопрошает:

Папа Ник, ты поможешь нам с Томми запускать фейерверки?

Я бледнею… самую малость, а Ник — не могу не восхититься этим! — остается все таким же невозмутимым.

Дай мне минутку, дружок, и мы запустим самые незабываемые фейерверки в мире, — отвечает он мальчику, сжимая мои холодные пальцы.

… Наконец я осмеливаюсь посмотреть в лицо Хелены, вернее в маску неподдельного удивления с лицом моей подруги: идеально раскрытый в форме буквы «о» рот и большие распахнутые глаза, в которых, я это хорошо прослеживаю, удивление сменяется сначала пониманием, а потом уже обидой. Мне так нехорошо, что Ник почти на негнущихся ногах подводит меня к своей матери и слегка приобнимает нас обеих…

Мама, я люблю Джессику, — говорит он Хелене, не переставая сжимать мои пальцы. — Она лучшее, что случилось со мной в этой жизни…

Чувствую, как слезы закипают в моих глазах, размазывая тысячи разноцветных фанариков в сплошное светящиеся пятно.

Прости, прости меня, Хелена, — с чувством шепчу я.

А хвостатые разноцветные фейерверки тысячами взрываются над нашими головами.

Эпилог

Нет, — ору я истерически, вцепившись в руку Доминика мертвой хваткой, — не надо идти за машиной, прошу тебя!

Джесс, — мягко увещевает меня тот, пытаясь высвободить руку, — мне надо ее подогнать, иначе ты родишь прямо здесь…

Да, — твердо вторит ему его мать, — прямо тут на моем диване! А мне, знаешь ли, он дорог, как память…

Я разжимаю пальцы, и новая болезненная схватка скручивает все мое тело.

Я не хочу снова их потерять, — шепчу я Хелене, превозмогая боль, — я не могу снова через это пройти…

Хелена отводит от лица мои взмокшие волосы и говорит:

Джесс, с Ником ничего не случится, он будет ехать очень медленно и очень осторожно. К тому же нынче нет гололеда… За окном плюс пять.

Я знаю, что она права, но моя иррациональная часть мозга никак не может этого принять. Снова ноябрь. Я снова беременна… И снова ночная езда по нюрнбержским дорогам. Не хочу! Не хочу!

У тебя отошли воды, — сжимает мое запястье Хелена, — ты ведь не хочешь навередить моей внучке, подруга?! А она очень торопится появиться на свет.

В этот момент в комнату врывается Доминик и без слов подхватывает меня под коленки.

— Все будет хорошо, — шепчет он мне еле слышно, — все будет хорошо!

… И через три неполных часа на свет появляется маленькая Лиза, которая приветствует нас негромким младенческим писком и чмоканьем своих идеальных розовых губок. Я прижимаю к себе это невероятное доказательство нашей с Домиником любви и проникаюсь к обоим еще большей любовью, если таковое вообще возможно…

Она лучше всех! — шепчет мне новоиспеченный папа, рассматривая ноготки у дочери на руках. — Даже не верится, что мы сотворили это…

А Хелена, с нежностью укачивая внучку на руках в нашей больничной палате, со вздохом добавляет:

Если бы кто прежде сказал мне, что внучку мне родишь ты, Джессика, — она окидывает меня скептическим взглядом, — я бы плюнула тому фантазеру в лицо… До сих пор не могу забыть, как вы водили меня за нос!

В этот момент сонная крошка слегка всхрюкивает и начинает посапывать, вызывая на лице бабушки гримасу умиления.

Но по крайней мере мне не надо привыкать к новой невестке, — продолжает та более миролюбиво. — Да и малышка у вас вышла славная… Настоящий ангелочек!

Я знаю, что на самом деле она давно простила меня и ворчит лишь для вида, а потому выношу все это безропотно, с толикой снисходительности на лице…

У Ника вообще все получается превосходно, — наконец провозглашаю я многозначительно. Хелена вскидывает на меня свои голубые, как у сына глаза…

Ох, молчи лучше! — отмахивается она от моих слов, но я знаю, что те прятны ей, как и любой другой матери.

Я рада, что однажды, подобно сейчас Лизе, ты укачивала на руках нашего Доминика…

Перестань! — снова произносит Хелена дрожащим голосом. — До слез хочешь довести?

Я просто говорю «спасибо».

Глупая Джессика, — шепчет она сквозь слезы, — это тебе спасибо за внучку! И вообще перестань меня изводить своими извинениями… Я вижу, что мой сын счастлив… и ты счастлива с ним, что мне еще, как матери, может быть нужно?

Мы улыбаемся друг другу сквозь слезы, и Ник, вошедший в этот момент в палату, смотрит на нас большими, недоуменными глазами.

Я вижу, вы тут не скучаете без меня, — насмешливо кидает он, приближаясь и целуя меня в губы.

И мысленно я благодарю Бога за все, что было мне отмерено в этой жизни и за все, что мне еще предстоит…

Я чувствую себя непозволительно счастливой, ведь на моем небосклоне зажглась еще одна маленькая звезда!

«У каждого свои звезды, милая. Никогда не переставай смотреть на них!»

Спасибо, папа, что научил меня этой простой истине, спасибо, родной, за все…

Конец.

Content

Евгения Бергер
Грейте ладони звездами

Глава 1

2 глава

3 глава

4 глава

5 глава

6 глава

7 глава

Глава 8

9 глава

10 глава

Глава 11

Глава 12

Глава 13

14 глава

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

19 глава

Глава 20

Эпилог