Люди кода

Собрание сочинений в 30 книгах. Книга 7

Павел Амнуэль

Дизайнер обложки Изя Шлосберг

Редактор Л. И. Моргун

© Павел Амнуэль, 2022

© Изя Шлосберг, дизайн обложки, 2022

ISBN 978-5-0056-1979-2 (т. 7)

ISBN 978-5-0056-1581-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Павел Амнуэль

Собрание сочинений в 30 книгах.

Книга 7.

ЛЮДИ КОДА

Все права на электронную версию книги и её распространение принадлежат автору — Павлу Амнуэлю. Никто не имеет право каким-либо образом распространять или копировать этот файл или его содержимое без разрешения правообладателя и автора.

© Амнуэль П. Текст

© Шлосберг И. Обложка

Восемь всадников Апокалипсиса

Пора поговорить серьезно. А то случится одно из двух: или народ окончательно перепугается, и начнется паника, которую ничем остановить не удастся, или, наоборот, все окончательно поймут, что журналистам доверять нельзя, и перестанут смотреть и слушать научные новости. И то, и другое недопустимо.

Смотришь новости: сначала сообщают о терактах, потом о цунами, землетрясениях, оползнях и тайфунах, зачем наступает очередь убийств, автокатастроф и авиационных (а также морских, железнодорожных и прочих) происшествий. На закуску — новости науки. Тут расслабляешься, ждешь успокаивающей душу и полезной для мозга информации об открытиях новых планет или об интересных исследованиях в области нанотехнологий. Об этом говорят тоже, но потом, после главного, а главное… Ну, конечно: «Астероид угрожает жизни на Земле», «Излучение Сверхновой не оставит на Земле ничего живого», «Озоновая дыра может привести к концу цивилизации»… А уж если доходит дело до пресловутого глобального потепления, то только держись: «Через полвека мы все сваримся заживо!», «От гигантских цунами погибнет сто миллионов человек!», «Океан затопит Европу!», «Ледяные горы на месте Парижа и Лондона» (да, мы не только сваримся, но, похоже, одновременно замерзнем, поскольку в науке еще нет полного согласия относительно того, что же нас, в конце концов, ожидает: глобальное потепление или новый ледниковый период).

В общем, похоже, что если нам удастся выжить после терактов, войн, цунами и землетрясений (я еще не упомянул пришельцев — они, если верить новостям, то ли уже среди нас, то ли могут напасть в любую минуту!), то космические катастрофы нас все равно достанут, ибо если на Бин-Ладена, ХАМАС и Ахмадинеджада можно найти управу, а от землетрясений и цунами переехать в более безопасное место, то с астероидами, Сверхновыми звездами и рентгеновскими вспышками человечество справиться не в состоянии, это точно. И остается, как предлагал старый советский анекдот времен холодной войны: натянуть на себя саван и тихо ползти…

Не хочется.

На самом деле, и не надо, поскольку у меня лично после просмотра программ новостей сложилось устойчивое впечатление: журналисты нынче совершенно уверены в том, что если зрителя, слушателя или читателя не напугать, то он предлагаемую ему информацию пропустит мимо ушей или тут же забудет.

За последние годы сложился вполне определенный список причин, по которым в ближайшее время жизнь на Земле может погибнуть. Список не такой уж большой, но зато достаточно универсальный, и любую причину из этого списка достаточно легко подверстать к той или иной совершенно невинной научной информации. Недавно один из научно-популярных американских журналов такой список опубликовал — правда, без комментариев. Рейтинг «концов света» составила Международная группа ученых из Гарвардского университета, Ливерпульского университета Джона Морриса и французского Национального центра научных исследований (CNRS). Эксперты предупреждают, что по большому счету список этот условный, он может меняться по мере получения новых данных.

Полагаю, результат публикации оказался диаметрально противоположен тому, на который рассчитывали авторы (впрочем, кто знает, может, именно на такой результат авторы и рассчитывали?). Прочитав в научном издании о том, какие причины в ближайшие годы угрожают жизни не Земле, читатель теперь точно будет знать, что все ужасы, о которых сообщают журналисты, — чистая правда!

А на самом деле?

Давайте этот список прочитаем и сделаем свои выводы. А я заодно и от себя добавлю пару причин, в результате которых жизнь на нашей планете, как сообщают в теленовостях, станет невозможна в принципе.

Итак, восемь видов Апокалипсиса.

* * *

Апокалипсис № 1. Смена магнитных полюсов.

В последнее время часто пишут о том, что вот-вот северный и южный магнитные полюса поменяются местами. Магнитные полюса, оказывается, не стоят на месте, а перемещаются, и от этого на нашей планете могут проистекать всяческие ужасные события.

К примеру, из-за дрейфа магнитных полюсов, если верить сообщениям в печати, «12 тысяч лет назад произошло всемирное оледенение, от которого вымерли многие животные». Для этого, оказывается, оказалось достаточно, чтобы магнитные полюса сместились на две тысячи километров. Потом они, правда, вернулись обратно, и оледенение, на наше счастье, закончилось.

А в наши дни опять началось! Цитирую: «Сегодня полюса вновь двинулись в путь. Как зафиксировали приборы Центрального военно-технического института, северный магнитный полюс Земли сместился за 10 лет на несколько сотен метров. А полная переполюсовка может произойти уже в конце нынешнего столетия.

— И тогда погибнет большинство живых организмов, — утверждает заместитель директора Института физики Земли им. Шмидта Алексей Диденко. — Из-за «дрейфа» полюсов уменьшается магнитное поле, благодаря которому поверхность Земли защищена от смертоносного воздействия солнечной радиации».

Как можно не поверить? Какие титулы и организации! Значит, все верно, и скоро всему придет конец, даже если Иран не создаст свою атомную бомбу, а Бин-Ладен так и не осуществит угрозу уничтожить Америку? Зачем сегодня покупать новую квартиру, если завтра…

Спокойно, господа. Магнитные полюса Земли, в отличие от географических, никогда не стояли на одном месте. Магнитное поле нашей планеты создается движением раскаленных масс вещества в ядре, на глубине тысяч километров. Это раскаленное и частично ионизованное вещество (в основном, жидкое железо, как предполагают геофизики) вращается вокруг своей оси не за 24 часа, а чуть быстрее. В результате возникают индукционные электрические токи, а они, в свою очередь, порождают магнитное поле, силовые линии которого простираются до поверхности планеты и дальше в космос.

Вращается же расплавленное земное ядро неравномерно — жидкость все-таки. Потому и магнитные полюса «гуляют» по поверхности планеты. Первое точное измерение местоположения северного магнитного полюса было произведено в 1831 году, а 73 года спустя, когда провели новую серию измерений, оказалось, что полюс «уехал» на 50 километров.

Наши прадеды этого не почувствовали. Деды и отцы — тоже, хотя магнитные полюса и в ХХ веке на месте не стояли. И ничего — все мы живы. Величина магнитного поля действительно постоянно меняется, и многие люди на эти изменения реагируют состоянием своего здоровья. Виноваты в изменениях магнитного поля, однако, не путешествия полюсов, а вспышки на Солнце и порождаемые ими быстрые частицы.

Время от времени — примерно раз в миллион лет — магнитные полюса и вовсе меняются местами: северный становится южным, а южный северным. Почему это происходит, ученые еще точно не выяснили, предсказать, когда произойдет очередная «переполюсовка», тоже никто не может, хотя в печати то и дело появляются сообщения: «Скоро (чуть ли в следующем месяце! — П.А.) полюса поменяются местами, и все живое погибнет, потому что без магнитного поля жизнь на Земле существовать не может!»

Верно — не может. Но «переполюсовка» происходила уже множество раз, и ничего — животные и растения как-то эти периоды пережили. Динозавры, во всяком случае, погибли не из-за смены полюсов, и мамонты тоже не из-за этого вымерли. А обезьянам, от которых мы вроде бы происходим, все эти магнитные аномалии, похоже, вовсе оказались «по барабану».

Ну и замечательно. Если от изменений магнитного поля человечество в ближайшее время не вымрет, то нас ожидает…

* * *

Апокалипсис № 2. Пробуждение вулканов.

Об этом варианте конца света говорят реже, но если уж говорят, то пугают сильнее — трудно представить себе невидимое, хотя и всепроникающее, магнитное поле, а вот какой-нибудь вулкан, выбрасывающий в атмосферу миллионы тонн лавы и пепла, можно чуть ли не каждый день увидеть на телевизионном экране. Совсем недавно индонезийцы спасались бегством от вулкана Мерапи на острове Ява, а теперь представьте, что вдруг просыпаются одновременно если не все, то большая часть вулканов на планете, и что же тогда начнется? Светопреставление, конечно. Тот самый Апокалипсис.

В прессе пишут, что у россиян наибольшие опасения вызывает Эльбрус, который, правда, спит уже 900 лет, но во время последнего извержения забросил кусок лавы размером около семи метров на расстояние 700 километров — в район нынешней Астрахани, где каждый желающий сам может полюбоваться на эту каменную «бомбу» и представить, что будет, если все вулканы планеты начнут «плеваться» такими камешками.

Говорят, что 250 миллионов лет назад что-то такое уже было, лава затопила нынешнюю Сибирь, а вся атмосфера планеты была отравлена ядовитыми вулканическими газами. Погибло почти все живое. Так что если это сейчас повторится…

И вот читаю в газете: «Предупреждение о том, что недра снова могут подготовить столь жуткий сюрприз, высказал академик РАН Олег Богатиков. А за извержениями, по его словам, начнутся и наводнения — потоп. Словом, кто не задохнется, тот утонет».

Ну да — а кто не задохнется и не утонет, тот точно выживет.

Правда, есть одна немаловажная деталь. Предсказывать такие глобальные вулканические катастрофы современная геофизика не в состоянии, как и время смены магнитной полярности. Лет через сто миллионов нечто подобное действительно может произойти. Или через двадцать миллионов. Через тысячу лет — уже менее вероятно. А вот на следующей неделе или даже в следующем десятилетии — это вряд ли. Настолько вряд ли, что читателям «Вестей» беспокоиться точно не стоит.

Но ведь есть еще…

* * *

Апокалипсис № 3. Падение астероида.

О том, что на Землю вот-вот грохнется астероид, регулярно сообщают уже который год. Вот очередная информация к размышлению: «Астероид под номером 29075 диаметром 1100 метров может столкнуться с Землей. Об этом журналистам сообщил директор Института прикладной астрономии Российской Академии Hаук Андрей Финкельштейн».

Информации этой, безусловно, надо верить. Следовательно…

Успокойтесь, господа. Во-первых, обратите внимание на слова «может столкнуться». Во-вторых, это возможное событие если и произойдет, то через 874 года. Так что можете в очередной раз успокоиться — никакая опасность нашей планете не грозит. Во-первых, потому что никто еще не научился (да и вряд ли это вообще возможно, поскольку орбиты малых небесных тел довольно нестабильны) точно рассчитать орбиту малой планеты на сотни лет вперед. Во-вторых, к тому времени люди придумают способ, как с подобными астероидами расправляться в случае реальной опасности.

Более того, такие методы разрабатываются уже сейчас. Методы эти дорогостоящие, в бюджетах научных институтов (тем более при нынешнем финансировании науки и тем более — в России) таких денег нет. Значит, нужно просить деньги из бюджета государства. А государство раскошеливаться не торопится, есть много научных программ, на которые нужны деньги. «Чем ваша программа лучше?» — спрашивают чиновники. И слышат ответ: «Наша не лучше, но если нам не дадите денег, то упадет через год астероид, и тогда никому уже никакие деньги не помогут, так что давайте сейчас».

Науке нужно финансирование. Трудновато объяснять парламентариям, почему нужно выделить миллионы долларов на строительство огромных телескопов, чтобы изучать никому из чиновников не нужные галактики. А если сказать, что это — для борьбы с астероидной опасностью, тогда вероятность получить финансирование во много раз увеличивается. А потом, построив телескопы, можно действительно выделить некоторое количество времени для поиска в космосе опасных астероидов, тем более, что программа изучения малых небесных тел всегда существовала — независимо от пресловутой астероидной опасности.

За миллиарды лет огромные космические глыбы падали на Землю тысячи раз. Только на суше сейчас известны 26 метеоритных кратеров с размерами более 300 километров! А более «мелких» следов падения гораздо больше. Обнаружить такие гигантские кратеры, кстати, очень трудно, поскольку за миллионы лет рельеф местности успел сгладиться.

Изучая космические фотографии провинции Квебек на востоке Канады, специалисты несколько лет назад обратили внимание на строение давно, кстати, известного кратера Маникуаган. То, что не замечалось, если стоять на его склонах, оказалось видно из космоса, с высоты трех сотен километров: Маникуаган очень похож на лунный или марсианский кратер — такая же практически правильная окружность, такие же пологие стенки изнутри, более крутые снаружи…

Вывод последовал незамедлительно: Маникуаган образовался в результате падения гигантского метеорита. Произошла эта катастрофа примерно 210 миллионов лет назад. Диаметр кратера — сто километров. Это значит, что взрыв при его образовании был в 40 миллионов раз более мощным, нежели взрыв атомной бомбы над Хиросимой в 1945 году. А размер упавшего «камешка» достигал пяти километров.

Следы этого падения удалось обнаружить не только в Канаде, но и в удаленной на тысячи километров Англии! Геологи из Абердинского университета, которые проводили свои изыскания на юго-западе Британских островов, недалеко от города Бристоль, утверждают, что обнаружили там фрагменты породы, разлетевшейся в разные стороны при взрыве, произошедшем во время падения канадского болида. Они сравнили химический состав пород на юго-западе Англии с составом пород в кратере Маникуаган и доказали их тождество. Примерно таким же образом Шерлок Холмс в свое время изобличал преступника, сравнивая состав почв на его башмаках с составом почв на месте преступления. Проверенный способ — и совершенно надежный.

По словам доктора Саймона Келли из Открытого университета города Милтон Кейнис (именно он определял возраст бристольских камней), это первое зарегистрированное материальное свидетельство столкновения Земли с астероидом.

То была ужасная катастрофа — канадский астероид был больше, чем тот, который уничтожил динозавров! Почему же, в таком случае, двести миллионов лет назад не погибла существовавшая тогда живность? Ведь и в те далекие годы уже были на Земле динозавры — но ту, первую катастрофу им почему-то удалось пережить.

Дело в том, — говорят ученые, — что канадский астероид был обычной скалой, просто камнем, свалившимся с неба — пусть и огромных размеров. А тот астероид, что упал в Аризоне 65 миллионов лет назад, содержал ядовитые соли, которые, испарившись при взрыве, отравили на долгие годы атмосферу нашей планеты. Динозавры, возможно, не погибли бы, будь состав Аризонского астероида немного иным.

Иными словами, от простых (пусть даже очень больших) небесных камней человечество, как и динозавры, не погибнет. Гигантские камни с неба много раз падали в прошлые годы и будут, конечно, падать еще не раз. К счастью — достаточно редко. Вы ведь спокойно летаете на самолетах и ездите на своих автомобилях, не говоря уж о том, что отправляетесь в круиз на лайнере или из Тель-Авива в Иерусалим — на поезде. Так вот, учтите, риск погибнуть в авто-, авиа— или любой иной подобной катастрофе, по всем оценкам, гораздо больше, чем риск окончить свои дни из-за падения на Землю большого или даже маленького астероида.

Правда, есть, говорят, еще возможность погибнуть от космической пыли…

* * *

Апокалипсис № 4. Космическая пыль.

Еще одна напасть, способная вызвать конец света на одной, отдельно взятой планете — это, оказывается, космическая пыль.

Цитирую: «Из другой галактики на нас может налететь огромная пылевая буря. И вот почему: раньше магнитное поле Солнца отталкивало космическую пыль прочь, служа надежным зонтиком для планет своей системы. Но внутри светила как будто сломался какой-то механизм, и теперь оно стало работать, как пылесос, притягивая к себе электрически заряженные частицы. Эта грязь валится с нарастающей силой. Так, по данным Европейского космического агентства (ESA), за четыре последних года пыли в окрестностях Солнечной системы стало втрое больше. Только в нашу атмосферу ее попадает до 40 тысяч тонн в год. И если пыль в итоге соберется у Солнца в очень плотное облако, то оно будет поглощать тепловое излучение, что, по словам научного сотрудника Астрономического института Льва Паньшина, Земле грозит новым ледниковым периодом».

Вот типичный образец «научной» информации, где правда так переплетена с измышлениями, что неподготовленный читатель все примет за чистую монету и, конечно, перепугается насмерть. Как же не испугаться, если «за четыре последних года пыли в окрестностях Солнечной системы стало втрое больше»? Подумать только, 40 тысяч тонн космической пыли в год! Какое огромное количество!

Оставлю на совести журналиста странное утверждение о том, что солнечное магнитное поле раньше отталкивало межзвездные пылинки, а теперь почему-то стало их притягивать. А вот о космической пыли поговорить действительно стоит — и вовсе не потому, что из-за нее нам всем грозит гибель.

В сентябре 2004 года в атмосферу Земли ворвался огромный болид величиной с пятиэтажный дом. Произошло это южнее Кейптауна, и в Южной Африке полет яркого метеора был виден лучше всего. Болид до Земли не долетел — как это часто бывает, он взорвался в атмосфере, распавшись на рой мельчайших пылинок (1000 тонн космической пыли!), которые и выпали на ледяной покров Антарктиды неподалеку от станции Дэвис.

Австралийские ученые, работой которых руководил Андрей Клекочук, собрали для исследований немного космической пыли, оставшейся от взорвавшегося метеора. Ожидалось, согласно многочисленным расчетам, что размер космических пылинок должен быть примерно равен миллионной доле миллиметра, на самом же деле пылинки оказались в тысячу раз больше.

— Мы думали, — говорит Клекочук, — что когда большие тела разрушаются в атмосфере, то от них остаются мельчайшие частицы, такие, как частицы дыма, но реальные наблюдения показали, что это совсем не так!

Какая, собственно, разница: миллионная доля миллиметра или тысячная? Пыль есть пыль. На самом деле разница принципиальная: частицы, обнаруженные в Антарктиде, оказались достаточно большими, чтобы влиять на погоду. Конечно, разрушение одного метеора, пусть даже и большого, не окажет на погоду (и тем более — на климат) существенного влияния. Однако, метеоров много, пусть и не таких больших. Возникает эффект накопления, причем — пока совершенно непредсказуемый. Эффект, о котором раньше ученые вообще не задумывались!

В зависимости от свойств пылинок климат на нашей планете может стать более теплым или более холодным. Дело в том, что пылинки частично рассеивают, а частично поглощают солнечный свет. Что больше — рассеяние света или поглощение — зависит от размеров пылинок и их химического состава. Если пылинки больше рассеивают свет, чем поглощают, то климат становится холоднее, потому что рассеянный пылинками солнечный свет уходит за пределы атмосферы, в космос, и наша планета теряет тепло. А если пылинки больше поглощают, чем рассеивают, то на Земле становится теплее.

И еще: пыль образует в стратосфере большое облако, на котором начинают конденсироваться капли воды. Тогда возникают обычные водяные облака и тучи, проливающиеся дождем и, понятное дело, влияющие на погоду и климат.

Вернемся к оценке, упомянутой выше: ежегодно на нашу планету выпадает около 40 тысяч тонн космической пыли. В основном, эта пыль на Землю не оседает — остается в воздухе. В том числе, кстати, в воздухе вашей квартиры.

— Если вы проведете пальцем по стеклу в вашем окне, — говорит Клекочук, — то часть пыли, оставшейся на пальце, будет в действительности иметь космическое происхождение.

И еще больше метеорной пыли вы соберете тряпкой, когда будете проводить сухую уборку квартиры.

Влияние метеорной пыли на климат еще предстоит исследовать, это очень интересная научная задача. Только при чем здесь Апокалипсис? От космической пыли человечество тоже не погибнет.

Правда, есть еще одна напасть…

* * *

Апокалипсис № 5. Взрыв Сверхновой.

Цитата: «Космос грозит смертельным излучением — гамма-вспышками, как от взрыва термоядерных зарядов. Только несравненно мощнее».

Страшно? Успокойтесь. Да, космические гамма-вспышки — реальность. И они действительно гораздо мощнее, чем любой устроенный людьми термоядерный взрыв. Настолько мощнее, что и сравнивать нельзя: все равно, что взрыв вулкана Кракатау по сравнению с комариным укусом.

Значит, действительно нужно бояться гамма-лучевого Апокалипсиса? Не нужно, потому что гамма-вспышки происходят очень далеко от Солнечной системы.

Вспышки происходят по нескольким причинам. Одна из них: взрыв Сверхновой звезды. Другая: взрыв ядра далекой галактики. Третья: столкновение двух нейтронных звезд или двух черных дыр (или нейтронной звезды с черной дырой — выбирайте на свой вкус). Во время взрыва Сверхновой действительно выделяется столько энергии (и не только в виде смертельного гамма-излучения, есть еще всепроникающие потоки нейтрино, и обычная световая вспышка, и выброс быстрых частиц), что, окажись Земля поблизости от погибающей звезды, на расстоянии, скажем, нескольких световых месяцев, то от нашей планеты точно остались бы одни воспоминания.

Однако, на самом деле ближайшая из Сверхновых, наблюдавшихся в ХХ столетии, располагалась в Большом Магеллановом облаке, карликовой галактике, расстояние до которой 170 тысяч световых лет. Излучение этой вспышки дошло до нас ослабленным в миллиарды раз и, конечно же, не представляло ни малейшей опасности. Для астрономов это было событие, а «простой человек», читатель газет и зритель телепрограмм, об этой космической катастрофе и не узнал бы, если бы ему о ней не сообщили («Какой ужас! Смертельная опасность для земной жизни!») вездесущие журналисты.

Самая близкая к Земле вспышка Сверхновой (из ныне известных) произошла почти тысячу лет назад — в 1054 году, и наблюдали ее китайские астрономы, а сейчас остаток взрыва можно увидеть на небе в телескопы, это знаменитая Крабовидная туманность. Красивое было зрелище, звезда-гостья (так китайцы называли подобные звезды) сияла на небе так ярко, что видна была даже днем.

Никто от этого зрелища, к счастью, не умер.

Однако, разве не могли быть в далеком прошлом и более близкие вспышки, действительно способные погубить на Земле все живое? Могли, конечно. Более того, существует гипотеза, что именно из-за взрыва близкой Сверхновой погибли в свое время динозавры (бедные ящеры — их могли погубить взрыв звезды, падение астероида, глобальное потепление, космическая пыль, но никто все еще не знает, от чего же они погибли на самом деле!).

А раз так, то… Цитата: «По мнению сотрудников Техасского университета Джона Укейло и Крейга Уилера, это космическое излучение могло губить обитателей Земли каждые пять миллионов лет. И как раз сейчас приближается срок очередного катаклизма. В этом случае небо заволокут бурые ядовитые облака, не пропускающие солнечный свет, а потоки жесткого ультрафиолета будут бомбить Землю. Чтобы засечь опасность, ученые запустили в космос гамма-телескоп».

Вообще-то гамма-телескоп запустили в космос совсем по другой причине. А фразу «как раз сейчас приближается срок очередного катаклизма» наверняка добавил журналист — не могли уважающие себя ученые сморозить подобную глупость. И о сроке в пять миллионов лет сказать не могли. А говорили они наверняка о тех действительно интересных задачах, которые можно будет решить с помощью запущенного в космос гамма-телескопа. Но разве «простого читателя» привлечешь скучными вещами вроде дискуссии между сторонниками локальной и космологической природы гамма-вспышек?

Даешь гамма-лучевой Апокалипсис! Читать об этом интересно. Только пугаться не надо.

Правда, есть иная опасность…

* * *

Апокалипсис № 6. Сверхвспышка на Солнце.

Цитата: «Еще меньший срок отпускают землянам астрономы из Йельского университета. Наблюдая за поведением солнцеподобных звезд, они пришли к выводу: на нашем светиле в середине ХХI века может произойти сверхвспышка, в результате которой солнечный ветер превратится в радиоактивный шквал, несущийся по направлению к нам со скоростью 400 тысяч км в час. И будет огненный ад».

Дался журналистам этот огненный ад! Видимо, гибель в пламени «среднему читателю» представить (и следовательно, испугаться) легче, чем вообразить медленную смерть от космической пыли или гамма-излучения.

Солнечные вспышки — явление действительно очень интересное и на наше самочувствие, без сомнения, влияющее. Во время солнечных вспышек генерируются быстрые частицы, который летят во все стороны — в том числе, понятно, и к Земле. Здесь они захватываются магнитным полем планеты и своей энергией это поле искажают. Отсюда — магнитные бури и скверное самочувствие у хронических больных. Конечно, произойди на Солнце уж очень-очень яркая сверхвспышка, это может так повлиять на магнитное поле Земли, что мало не покажется. Вот только даже в этом случае огненный ад не возникнет — для этого Солнце должно взорваться целиком, как взрываются Сверхновые (см. Апокалипсис № 5), а это принципиально невозможно, слишком мала масса у нашего светила. Как Сверхновая Солнце не взорвется, а сверхвспышки, как бы сильны они ни были, причинят, конечно, немало неприятностей (тысячи людей действительно могут погибнуть от инфарктов или инсультов!), но до Апокалипсиса дело не дойдет.

Впрочем, и предсказать время солнечной сверхвспышки наука пока не в состоянии. Почему «астрономы из Йельского университета» говорят о середине ХХI века? Может, они обнаружили какую-то новую тенденцию, наблюдали, как на протяжении последнего века мощность вспышек на Солнце катастрофически увеличивалась?

Нет, такой тенденции не существует. Есть вспышки яркие, есть слабые — всякие.

В общем, и этот Апокалипсис можно считать отмененным еще до его наступления.

Правда, существует еще одна возможность погибнуть…

* * *

Апокалипсис № 7. Озоновая дыра.

Об озоновой дыре, обнаруженной над Антарктидой в 1992 году, много писали в девяностых годах прошлого века — растет, мол, и скоро все мы помрем от жесткой солнечной радиации. Разумеется, в появлении озоновой дыры ученые (некоторые!) обвиняли прогрессивное человечество, загрязняющее атмосферу вредными промышленными газами.

Но несколько лет назад дыра вдруг расти перестала. Более того, дыра начала «зарастать». Все вроде бы успокоились (относительно, конечно — окончательно успокоиться журналисты, пишущие о науке, читателю все равно не дадут). Наблюдая за тем, с какой скоростью уменьшалась озоновая дыра, ученые даже успели предсказать, что, если так будет продолжаться, то лет через 50 озоновый слой над планетой полностью восстановится, и никаких дыр не останется вовсе.

Но у природы в запасе есть еще множество загадок, одна из которых и проявила себя. Два года назад озоновая дыра все над той же Антарктидой неожиданно начала увеличиваться опять. Несколько недель ученые выжидали (вдруг дыра «передумает» и расти перестанет?), но потом все-таки сообщили беспокоящейся мировой общественности неприятную новость.

Правда, за прошедшие годы геофизики накопили достаточно наблюдательного материала не только для того, чтобы заставить человечество впасть в новую панику, но и для того, чтобы прийти к выводу, что паника эта безосновательна.

Да, — говорят ученые, — количество озона над Антарктидой уменьшилось, озоновая дыра увеличилась. Но многолетние наблюдения показывают, что происходит это в той или иной степени каждую зиму. Зимой в Антарктиде температура воздуха в нижней стратосфере опускается до 80 градусов по Цельсию ниже нуля, и на высоте около 10–20 километров возникает полярный вихрь. Вихрь порождает в стратосфере сильную облачность, и на поверхности этих облаков оседают соединения хлора.

Зима продолжается несколько месяцев, к наступлению весны в полярных вихрях и облаках накапливается большое количество хлора и других веществ, влияющих на образование озона. Когда в начале весны над Антарктидой восходит солнце, облака быстро распадаются, и образуются активные частицы хлора, из-за которых распад озона приобретает характер цепной реакции. Озоновая дыра начинает расти, а с какой скоростью — зависит от конкретных метеорологических условий, которые, конечно, от зимы к зиме могут сильно меняться.

Интересно, что об увеличении озоновой дыры журналисты исправно сообщают читателям, а когда озона становится больше, писать об этом «забывают». Забыли и на этот раз — когда в Антарктиде наступило лето, дыра расти перестала, а в научных новостях об этом, конечно, никто не сообщил…

Впрочем, что такое озоновая дыра по сравнению с гибелью от искусственного вируса?

* * *

Апокалипсис № 8. Искусственный вирус.

Цитата: «Гений современности, руководитель Департамента прикладной математики и теоретической физики Кембриджского университета Стивен Хокинг недавно выступил с очередным прогнозом на завтра для человечества. По его мнению, «мы сами полностью уничтожим себя из-за какой-нибудь катастрофы, к примеру, ядерной войны». Еще больше Хокинга тревожит биологическая угроза. Он считает, что случайно или намеренно мы можем создать вирус, который окажется смертоносным для всех землян.

— Ведь то, что сегодня происходит в генетических лабораториях различных стран, невозможно контролировать или регулировать, — возмущается физик. — Манипуляция же генами, которую сегодня пока проводят на растениях и животных — а скоро кто-то возьмется и за человека, — может породить генетическую «бомбу», способную за несколько лет уничтожить все живое».

Вообще-то Хокинг прав, и для того, чтобы это сказать, не нужно быть «гением современности». Фантасты предсказывали подобную возможность четверть века назад.

Пожалуй, среди всех перечисленных сценариев Апокалипсиса этот — самый реальный, поскольку зависит не от космических катастроф, а от самого человека. А уж что способен сотворить с самим собой человек — это нам всем известно не понаслышке.

* * *

Если так уж необходимо пугать читателей (зрителей, слушателей) научными новостями, то делать это надо с умом, продумывая последствия. Если пугать природными (в частности, космическими) катастрофами, то со временем читатель не только перестанет их бояться (время идет, а предсказанных катастроф нет как нет!), но перестанет и на новости науки обращать внимание — пишут, мол, всякое… А если пугать катастрофами, проистекающими из достижений самой науки (экологическая катастрофа, например), то надо и здесь сказать правду: не так уж сильна и могущественна наша современная цивилизация, чтобы оказывать существенное влияние на глобальные процессы — климатические, в частности.

Это, впрочем, уже другой миф и другая история…

И если вам завтра в программе новостей скажут, что «отравленный межзвездный газ грозит гибелью человечеству», — не верьте. Но послушайте (посмотрите, прочитайте), что вам расскажут после этого алармистского вступления. Наверняка это будет что-то очень интересное из области современной астрофизики.

И совсем не страшное!

Вести-Окна,

8 июня 2006, стр. 36–42

ЛЮДИ КОДА[1]

Предисловие

Рафаид Нудельман

Новые горизонты фантастики

Я мог бы ограничиться уведомлением, что открываемая читателем книга Павла Амнуэля рассказывает не больше, не меньше, как о приходе Мессии, и скромно отступить с сторону, предоставив книге говорить самой за себя. Я не сомневаюсь, что она сделает это с успехом, потому что захватывает с первой страницы и не отпускает даже после того, как ее закроешь. Но достоинства большой фантастики никогда не исчерпываются одним лишь увлекательным сюжетом и мастерским его развертыванием (что с лихвой присутствует и в романе П. Амнуэля). Не менее обязательным ее компонентом является пробуждаемая такой фантастикой мысль, и вот именно мысль, навеянную чтением этого романа, мне бы и хотелось донести до тех, кто читает эти строки.

По моему глубокому убеждению (за которым стоят десятилетия причастности к процессам, происходивших в советской и западной фантастике), роман П. Амнуэля открывает перед фантастикой совершенно новые горизонты. Он представляет собой то, что принято обычно называть «новым словом» в литературе. Сказать такое слово трудно в любом литературном жанре и вдвойне трудно в фантастике. Этот своеобразный жанр (я считаю его даже не жанром, а особым методом, параллельным реализму) всегда развивался по тем же законам, что и питающая его наука. Наука растет, как дерево: открытия в ней никогда не повторяются, а лишь служат точками ветвления новых отростков, новых направлений знания. Ни один ученый не возвращается к тому, что сделали его предшественники, — он принимает это за данное и строит новые гипотезы на основе уже известного знания. Так и фантасты, однажды выдвинув, к примеру, идею возможности путешествий во времени, принимают ее за уже известное и движутся дальше — сначала к парадоксу «временной петли», от нее — к идее «параллельных вселенных», помогающей преодолеть этот парадокс, затем — к параллельным вселенным уже вне зависимости от путешествий во времени и так далее.

Сказать новое слово в фантастике равносильно тому, чтобы выдвинуть нечто эквивалентное исходной идее путешествий во времени. Своим романом Павел Амнуэль не просто ввел в фантастику великий древний миф о Мессии — мифы использовались в фантастике бессчетное число раз. Но они всегда использовались всего лишь для сюжетных конструкций. Проще говоря, их всего лишь перелицовывали, сохраняя структуру и натягивая на нее современные научно-технические одежки. Одиссей странствовал не по Средиземному морю, а в космосе. Икар взлетал не на крыльях из перьев и воска, а на фотонной ракете. Но то, что происходило с Одиссеем и Икаром в дальнейшем, попросту повторяло то, что происходило с ними в мифе. Читатель ждал новой мысли, а получал старый сюжет.

В романе Амнуэля происходит, я бы сказал, совершенно противоположное. Миф о Мессии входит в роман одним лишь своим существом, самим фактом появления этого долгожданного пришельца в сегодняшнем мире. Но весь дальнейший сюжет, столь хорошо знакомый многим из еврейских источников или их пересказа, как бы выворачивается наизнанку. Нет войны Гога с Магогом, нет обещанного тысячелетнего царства добра и справедливости на Земле, нет вообще ни добра, ни справедливости. Есть — попытка глубокого, вдумчивого и убедительного анализа того, как бы мог развиваться древний миф на современной планете, в современном обществе, среди современных людей, во всей реальной сложности той жизни, которая нас окружает. Иными словами, попытка исследования того, как может повлиять на историю человечества некая внезапная и радикальная перемена условий человеческого существования. В этой (замечу, весьма удачной, впечатляющей) попытке всерьез работать с мифологическими и религиозными пластами нашего современного сознания я и вижу «новое слово», сказанное П. Амнуэлем в нынешней фантастике. На мой взгляд, это открывает перед ней новые творческие горизонты — доступную лишь фантастическому методу возможность освоения никогда ранее не осваивавшейся интеллектуальной проблематики, имеющей очень глубокую и актуальную значимость.

В прежние времена такую фантастику называли философской, на худой конец (опасаясь высокопарности) — социально-философской. История мировой фантастики знает не так уж много удачных попыток такого рода. Среди предтеч П. Амнуэля можно было бы назвать разве что замечательный, незаслуженно забытый роман Винниченко «Солнечная машина» или лемовское «Возвращение со звезд» (хотя последний очень быстро уходит от историософии и социологии к психологии локального человеческого конфликта). В романе П. Амнуэля есть и бытовой, и психологический, и социально-политический пласт, но все они вплетены в ткань воплощенного религиозного мифа грандиозных, общеисторических масштабов. Этот миф в его столкновении с действительностью непрерывно стоит перед сознанием читателя и понуждает его напряженно размышлять над происходящим, осмысляя как свою действительность, так и сам миф. Иначе говоря, перед нами — не только возрождение высокой социально-психологической фантастики, но еще и новаторская, подлинно философская литература, дерзко поднимающаяся до обсуждения самых кардинальных представлений религии.

Замечу в этой связи, что П. Амнуэль обсуждает проблемы именно еврейской религии. Это делает его книгу глубоко еврейской, я бы даже рискнул сказать — первой подлинно еврейской фантастической книгой, не по внешним приметам (имена и национальная принадлежность героев, место действия и т. п.), а по внутренней проблематике и ее историческим корням. Если бы примеру П. Амнуэля захотел последовать какой-нибудь фантаст из христианской или буддийской страны, ему пришлось бы написать такой же серьезный роман о втором пришествии Христа или Будды. В то же время роман Амнуэля имеет универсальное звучание. Это книга о том, как затронуло бы пришествие Мессии жизнь каждого отдельного человека и всего мира в целом. Атаковать такую проблему — крайне ответственная задача. Здесь легко впасть в любую из крайностей — пойти по пути бездумного облегчения сюжета или превратить книгу в религиеведческий трактат, заняться разоблачением религиозного «мракобесия» или ограничиться сатирическим осмеянием неготовности человечества к духовной «перестройке». Самый трудный, почти невозможный путь — честно и серьезно, не облегчая себе задачу, продумать все последствия заявленной фантастической гипотезы. Попробуйте сами представить себе, какие последствия вызвал бы приход Мессии, — и вы поймете, как это трудно. А теперь откройте лежащую перед вами книгу, и вы увидите, что Песах Амнуэль выбрал именно этот, самый трудный (но и самый плодотворный) путь.

Этот путь привел его к весьма нетривиальному переосмыслению того мессианского мифа, над которым столетиями размышляли его еврейские предки. Он привел автора к выводу, что реальное воплощение этого мифа предполагает нечто, радикально отличное от всего, что представлялось нашим предшественникам. Поэтому ему пришлось повести своих героев намного дальше, чем тысячелетнее царство Мессии на Земле, и даже дальше, чем может предположить самое пылкое (и тренированное предшествующей фантастикой) читательское воображение. И поэтому же вы не найдете в романе ни привычного оптимистического, ни привычного пессимистического финала. Вместо них вы найдете то, чего всегда ждете от большой фантастики, после ее приключений и головоломок, — финал неожиданный. Хотя и с беспощадной логичностью вытекающий из развития исходной гипотезы. «Что же это за финал?!» — нетерпеливо воскликнете вы, быть может. Я отвечу вам теми же словами, которые произнес немного выше: «А теперь откройте эту книгу…» И добавлю только: «Она того стоит».

ЛЮДИ КОДА

Часть первая. БЕРЕЙШИТ

(В НАЧАЛЕ)

То, что называют сейчас историей цивилизации, по моему глубокому убеждению является лишь сборником мифов. Миф о Создании. Миф о Явлении. Миф об Исходе. Это классика. А сотни легенд и апокрифов, которые легли в основу Кодекса… Я не хочу спорить с историками. Моя цель не в том, чтобы кому-то что-то доказать. Я реконструирую факты, а выводы все равно будут разными в зависимости от того, кто, когда и где будет эти факты интерпретировать. Искусство истории — это искусство интерпретации.

Время от времени я буду прерывать повествование своими комментариями, если, по моему мнению, это будет необходимо для понимания текста. Можете не читать комментарии, если текст покажется вам самодостаточным. А можете не читать текст, ограничившись только комментариями — я ведь не знаю, чего вы ждете от меня: истины или мифа…

* * *

Многим кажется странным, что сюжеты пришествий и падений лжепророков известны гораздо лучше, чем события, в результате которых история народа действительно изменялась. По-моему, в этом выверте исторического знания нет ничего странного. Схема прихода лже-мессий легко поддается анализу и так же просто опровергается. А явление Мессии оказалось противоречивым по форме и трудно анализируемым по содержанию, в описаниях этого события так много апокрифов, что отделить правду от заблуждений невозможно, не имея в руках совершенно однозначного документа.

Такой документ у меня есть.

* * *

Физик-теоретик Илья Денисович Купревич репатриировался в Израиль из Москвы 28 сентября 1997 года. Среди новых репатриантов И.Д.Купревич ровно ничем не выделялся. Настолько ничем, что, когда пришла пора описывать первоисточники, упоминаний о его прибытии не нашли в памяти компьютера министерства абсорбции, и явление Исхода изначально связали с человеком, объявленным Мессией — неким Элиягу Кремером, сыном Давида.

Ошибку легко объяснить. Илья Кремер прибыл в Израиль из Киева на семь лет раньше Ильи Купревича, отец его был Давидом, мать звали Руфью, и, если верить метрике, предъявленной в израильском консульстве, был он евреем по всем галахическим законам.

Купревич — тоже И. Д. К. — в расчет не принимался. Отец — Денис, а мать и вовсе русская, Марина Игоревна Столетова. Оба эти обстоятельства полностью исключали возможность исследовать линию Купревича.

Между тем, именно Илья Купревич, которому в момент прибытия на Землю обетованную исполнилось тридцать восемь, и был человеком, изменившим мир.

В Москве И. Д. К. работал в институте с труднопроизносимым названием (для истории название это никакой роли не играет). Женился он в двадцать шесть лет, сразу после защиты кандидатской диссертации, и единственному его сыну исполнилось девять именно в тот день, когда И. Д. К. решил уехать. Впрочем, к тому времени Купревич был уже шесть лет в разводе, и осуждать его бывшую жену, которая однажды утром выставила за дверь все мужнины вещи с предложением катиться на все четыре стороны, бессмысленно и, более того, кощунственно. К тому же, не все оказалось так просто, как будет ясно из дальнейшего. Полагаю, что если бы Людмила Купревич-Друнина не прогнала своего мужа Илью, мы сейчас, возможно, не были бы гражданами Вселенной.

Родители И. Д. К. умерли рано, родной брат жил в Алма-Ате и с Ильей отношений не поддерживал. Податься И. Д. К. было некуда, и он перетащил свои вещи в общежитие института. Общежитие — это официальное название, на самом деле речь шла о четырехкомнатной квартире, которую оплачивал институт и где жили командированные, приезжавшие в Москву для обмена опытом. И.Д.К. занял самую маленькую комнату с протекавшим потолком, и начальство смотрело на это самоуправство сквозь пальцы, потому что с переходом к рыночной экономике число командировочных упало до неразличимой величины, и комнаты все равно пустовали…

Купревич на жизнь никогда не жаловался, полагая, что так и должен жить человек, чье призвание — заниматься наукой.

Впрочем, то, чему посвящал все свое свободное (а частью и служебное) время И. Д. К., наукой не считалось ни в застойные, ни в перестроечные, ни даже в постперестроечные годы. Предметом увлечений И. Д. К. была Библия. Точнее — Ветхий Завет. Если быть совершенно точным — оригинальный текст иудейской Торы, написанный много тысяч лет назад, а если верить иудейским мудрецам, то никогда не написанный, а дарованный евреям самим Создателем.

* * *

Илья Давидович Кремер привез в Израиль не только жену, но и тестя с тещей. В отличие от И. Д. К., он не обладал ровно никакими талантами, кроме единственного — умения приспосабливаться. Но этим единственным талантом Илья Давидович владел в совершенстве.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Илья Давидович, уверовавший в Бога в тот момент, когда в 1990 году решил репатриироваться на Землю обетованную, слыл в своей ешиве к дате Исхода одним из лучших учеников.

Жена его Дина зарабатывала уборкой помещений, тесть и теща получали пособие по старости и снимали двухкомнатную квартиру неподалеку от дочери, а родившийся уже в Израиле сын Хаим ходил в детский сад и был не более драчлив, чем остальные дети.

* * *

Ешива «Ор леолам» была построена на деньги американского мецената Моше Орнштейна, о чем сообщала надпись на фасаде. И.Д.К. вошел в сумрачную глубину холла, где стоял странный запах умеренной затхлости. Впрочем, И.Д.К. не был убежден в том, что запах ему не мерещится.

Кабинет раввина Йосефа Дари оказался вполне эклектичным, как и ожидал И. Д. К.: святые книги уживались на стеллажах со справочниками по программированию, на столе дискеты лежали вперемежку с рукописями на иврите и английском, а у дальней от окна стены стоял компьютер.

Раввин — крупный мужчина лет сорока, с рыжеватой бородой, не позволявшей разглядеть черты лица, и (по контрасту) реденькими бровями, — встретил И. Д. К. на пороге и после короткого приветствия пригласил к небольшому столику, одиноко стоявшему в стороне от стеллажей и компьютера.

— Садись здесь, — сказал раввин, и И. Д. К. почувствовал себя как личинка под микроскопом: его рассматривали откровенно и немного снисходительно, и ему показалось, что кипа, которую он старательно приладил к макушке перед выходом из дома, вот-вот свалится на пол, будто взгляд раввина обладал психокинетическим действием.

И.Д.К. достал из принесенной папки основные тезисы, отпечатанные по-английски, и приготовился излагать.

— Давно в стране? — спросил раввин, когда служка, внешне очень похожий на своего начальника, прикатил сервировочный столик с чашками чая и вазочкой, наполненной печеньем.

— Полтора года, — ответил И. Д. К., внутренне застонав, потому что все полтора года не менее трех раз в день отвечал на этот стандартный вопрос о стаже проживания.

— А там, в стране исхода, ты тоже интересовался Книгой?

— Конечно, — сказал И. Д. К., продумывая каждое следующее слово, прежде чем произнести его вслух. Он вовсе не был уверен в совершенстве своего иврита. — Идея, о которой я говорил тебе по телефону, пришла мне в голову, когда я прочитал Тору. Видимый, читаемый текст вторичен. Слова даны для сознания. Чтобы текст не затерялся в веках. Чтобы его пронесли в будущее без единой ошибки. А как можно было это сделать, если бы текст был лишь набором знаков без смысла? С точки зрения теории информации задача была решена идеально…

— Решена — кем?

— Не знаю, — И.Д.К. посмотрел раввину в глаза. — Мы говорим о результате эксперимента, и я никогда не ставил вопроса — кто этот эксперимент над человечеством поставил. Не то чтобы это было неважно, но для понимания сути казалось мне несущественным.

— Ты ошибался, — сказал раввин, — ты ошибался с самого начала. Не придя к Нему, ты хотел препарировать Его творение. Естественно, что ничего не получилось. И не могло получиться. Ты ученый, и я буду говорить на твоем языке. Как ты отнесешься к человеку, который принесет проект вечного двигателя? Он не знает основных законов природы, — скажешь ты. Так и ты не знаешь даже сотой доли той мудрости, что заключена в Книге. Мудрость эта бесконечна, как бесконечна сила Творца…

И.Д.К. молчал, помешивая ложечкой остывший чай. Устал. Ничего не докажешь. Собственно, он должен был это предвидеть. И не здесь, а там еще, в Москве. Но так хотелось верить, что единственное место на земле, где его работа непременно получит признание, — это Израиль. Других мест не существовало даже теоретически.

— Всевышний, — сказал И. Д. К., — дал человеку право выбора. В том числе и выбора интерпретаций.

Он отодвинул в сторону чашку.

— Я убежден, что прав, — сказал И. Д. К. — И я убежден, что если прав ты, то в Книге должно быть сказано об этом. Ты находил в тексте слова «скад», «Саддам», «война в заливе» — упоминания о событиях, не очень важных для истории. Таких событий миллионы, и все они есть в Торе. Тогда в ней должно быть упоминание о моем к тебе визите. Потому, что речь идет о судьбе человечества.

Сказав эти слова, И.Д.К. с холодом в душе подумал, что на этом и закончится разговор — это были слова сумасшедшего. Вот уж выразился — «судьба человечества»…

Вырвалось.

— В Книге действительно есть все, — тихо сказал раввин, будто читал текст по бумажке, подвешенной в пространстве за спиной И. Д. К. — Чтобы тебе было понятнее… В книге природы тоже есть все, весь мир. И ученые сотни лет пытаются эту книгу читать, задавая природе вопросы, подчас нелепые. И получая взамен нелепые ответы, которые не в силах понять. Почему-то это не кажется вам странным. А Тора дарована Всевышним, и в ней не может не быть всего о роде человеческом. Каждому поколению открывается лишь тот слой, который оно способно воспринять. Самый первый слой — простое чтение текста. Так толковал Тору Моше. Потом пришли мудрецы и стали толковать не текст, но смысл — наступило время более глубокого понимания. Тысячи лет мудрецы спорили и создали Талмуд. Продолжают спорить и сейчас, и это хорошо, потому что так не только познается Книга, но оттачивается разум. В наше время пришло понимание еще одного слоя. От смысла вновь вернуться к тексту — по спирали…

— Понимаю, — сказал И. Д. К., — и не спорю с тем, что в Торе множество слоев, и что каждый открывается, когда приходит срок. Вот и этот слой, о котором говорю я… Пришел и его срок. В Торе есть множество уровней текста, в которых вы сейчас разбираетесь с помощью компьютеров. В Торе есть множество уровней смысла, в которых тысячи лет разбирались мудрецы. Почему же не допустить, что в Торе есть еще множество иных уровней, не связанных ни с текстом, ни с доступным разуму смыслом? Как мы можем знать путь Создателя? Если это Его Книга, то она должна быть так же бесконечна, как Вселенная, которую Он создал.

Раввин наклонился к И. Д. К. через стол.

— Ты сказал «если». И в этом разница между нами. Для меня никаких «если» не существует и существовать не может.

И.Д.К. встал.

— Ясно, — сказал он. — Суть не в том, что я сделал, а в том, что я не допущен делать что-то.

Взгляд раввина неожиданно стал тяжелым. Покряхтев (молодой еще, — подумал И. Д. К., — что у него, радикулит?), раввин с видимым усилием поднялся, обошел столик и встал рядом с И. Д. К.

— Я надеюсь, что со временем ты поймешь, в чем ошибся, — сказал он. — Ты полагаешь, что Тора — не цель, а средство.

— Где угодно можно искать истину, — вздохнул И. Д. К., — только не среди тех, кто полагает, что истина давно найдена.

— Всего тебе доброго, — улыбнулся раввин.

* * *

Думаю, что именно тогда, выйдя из освещенного ярким полуденным солнцем кабинета раввина Йосефа Дари в полумрак коридора и не очень-то ориентируясь в последовательности поворотов, И.Д.К. встретил Илью Давидовича Кремера. Возможно, Илья Давидович проводил И. Д. К. к выходу. Все это не доказано. Известно лишь, что именно в тот день вечером, сидя с домашними за вечерней трапезой, Илья Давидович произнес такие слова:

— А знаете, что Мессия скоро придет, да? И знаете, кто это будет?

— Знаем, — сказала жена, которая читала почти все русскоязычные газеты, — новый Любавичский ребе, чтоб он был здоров.

— Нет, дорогие мои, это буду я, и не нужно так на меня смотреть.

* * *

Идея казалась И. Д. К. простой, как картошка в мундирах. После того, как Люда его прогнала, И.Д.К. привык к этой незамысловатой еде, как привыкают к старому заношенному пиджаку, если нет средств, чтобы купить новый. К еде он привык, к одиночеству — нет. Приходя с работы, он включал телевизор и жил под аккомпанемент «Вестей» РТВ, мексиканских телесериалов, капитал-шоу «Поле чудес» и соревнований «Что? Где? Когда?». Отужинав традиционной картошкой и сложив в мусорное ведро мундиры (демилитаризация, думал он, дело нехитрое, когда речь о картошке, а не о генералах), И.Д.К. долго перелистывал записную книжку, соображая, кому позвонить и напроситься в гости. Приглашать к себе не хотелось — за пустым столом не посидишь, а готовить что-то, пусть даже бутерброды, было выше его сил.

И.Д.К. тосковал и не мог понять — по жене или по сыну. Люда и Андрюша слились для него в единое существо, каким и были в действительности. И.Д.К. они воспринимали пришельцем из внешнего мира — добрым, любящим, нужным, но — иным. Сначала отчужденность была едва заметна, оставаясь на уровне подсознания, но потом, особенно после того, как в двухлетнем возрасте Андрей заболел тяжелой формой дифтерита и лежал в больнице, а Люда спала в коридоре, в то время, как И. Д. К. пропадал на работе (а что он мог сделать, если именно тогда ему разрешили поработать с большим институтским компьютером?), инстинктивная отчужденность превратилась в демонстрацию отстраненности — вот ты какой, работа для тебя важнее, да и что это за работа, за которую почти ничего не платят? А когда И. Д. К. обнаружил в собственных книжных закромах, оставшихся неразобранными после смерти отца и долгое время лежавших в коробках на антресоли, двуязычный текст Ветхого завета и увлекся чтением, Люда и вовсе решила, что сына нужно оградить если не от отца, то хотя бы от религиозного дурмана.

Почему-то И. Д. К. был уверен, что именно мысли о Люде, тягостные и постоянные, как осенний ветер, привели его к идее Кода. Читая Тору, он улыбался про себя ее мудрой наивности, не зная еще, сколько передумано и написано мудрецами всех времен о каждом слове этой Книги. Зная Талмуд, он не пришел бы к идее Кода — просто не решился бы.

Первым человеком, с кем И. Д. К. поделился своими библейскими фантазиями, была, естественно, Люда. И.Д.К. приходил к ним по субботам, играл с сыном и рассказывал бывшей жене (привычка!) о своих новостях.

— Люся! — кричал он из комнаты в кухню. — Я сделал открытие!

— Ага, — бормотала Людмила, — открытие он сделал. Дверь открыл на балкон в зимнюю стужу, а заколотить соседа звали.

— Ты знаешь, что такое Ветхий завет? — Люда молчала. — Это генетический код человека, записанный на бумаге!

Людмила была биологом, такой глупости она вытерпеть не могла. Она выглянула из кухни, чтобы оценить на глаз степень придурковатости мужика, с которым спала почти пять лет.

— Послушай, Илья, — сказала она с чувством превосходства, — ты бы занимался физикой, что ли? О чем ты говоришь? Генетический код написан с помощью четырех символов. В виде двойной спирали. А это…

— Совершенно верно! — торжествовал Илья. — Код обычного человека записан именно так. А человека будущего? Его генетический код записан на бумаге словами, и когда придет время, будет прочитан, осознан, понят как инструкция, и тогда в организме произойдут изменения, которые…

— Подумать только, — с отвращением сказала Людмила, отобрав у Андрея игрушку, которую тот безуспешно пытался сломать. — И кто этот роман для нас составил? Он самый? Который Бог?

— Люда, послушай, я тебе все расскажу.

— В следующий раз, — сказала Людмила и удалилась на кухню, тем самым направив историю по альтернативному пути. В конце концов, в биологии и кодонах она понимала действительно куда больше своего бывшего супруга, и в прямом споре могла вогнать его в трясину сомнений, откуда он, пожалуй, и не выбрался бы. Идея в то время была «свежей», и убить ее не составляло для специалиста особого труда.

А несколько месяцев спустя, когда И. Д. К. все досконально продумал и просчитал на компьютере кое-какие варианты, его никакой биолог не смог бы уже переубедить.

Кстати, и не пытались.

* * *

До некоторого переломного момента история И. Д. К. — я имею в виду не научный поиск, а историю «пробивания» идеи — была, надо полагать, такой же, как сотни и тысячи аналогичных историй. Народных гениев у нас и сейчас хватает, и путь у них один. Наверняка, если бы на Земле (Израиль-1, по современной терминологии) сохранились полные редакционные архивы российских физических журналов, в них можно было бы найти оригиналы статей И. Д. К., озаглавленных, скажем, «Математическое исследование закодированного смысла в Ветхом завете». Легко представить, какими были отзывы рецензентов.

Полагаю, следуя за многими исследователями, что репатриация И. Д. К. в Израиль в 1997 году была вызвана вовсе не шатким экономическим положением (в таком положении вот уже несколько лет находились все россияне) или проявлениями антисемитизма (на которые И. Д. К. вряд ли обращал внимание). Единственная разумная причина — И.Д.К. закончил работу, следующий шаг исследований заключался в практической реализации, и И. Д. К. полагал, что только в Израиле, где Тора действительно почитается Книгой книг, его могут понять и принять. Тем более, что он читал или хотя бы знал понаслышке о компьютерных исследованиях текста Торы в израильских институтах.

Израиль конца ХХ века был, конечно, страной уникальной. Вавилонское смешение культур и языков даже при наличии цементирующей идеологии — сионизма, и цементирующего средства общения — иврита, не могло не привести к противопоставлению новоприбывших старожилам, восточных евреев западным, религиозных — светским, и все это в биологическом смысле было проявлением вечной болезни — ксенофобии, принявшей хотя и скрытую, но не менее опасную форму.

Легко, впрочем, судить, глядя из далекого будущего.

* * *

В квартире пахло сыростью: последний дождь вымочил внешнюю стену настолько, что изнутри все покрылось плесенью. Уходя, И.Д.К. всегда запирал на ключ свою комнату: сосед, будучи человеком непосредственным, считал вполне допустимым в отсутствие хозяина войти и прочитать рукопись, лежавшую на столе, или пошарить в ящике тумбочки в поисках куска мыла.

Вернувшись из ешивы, И.Д.К. обнаружил на своей двери прилепленную скотчем записку: «Званили из института. Еще пазвонит». Сосед ушел, выяснить подробности было не у кого. И.Д.К. бросил портфель на стул и подошел к окну. Окно выходило на склон горы, открывая в раме картину, которую можно было назвать «Тоска Вселенной». Иудейская пустыня простиралась до горизонта — унылые холмы, покрытые чахлым кустарником.

Знакомый экстрасенс, с которым И. Д. К. однажды беседовал о предназначении человека, утверждал, что именно пустыня, причем непременно Иудейская, и есть то место, где человек способен соединиться с Богом. Ничего, кроме тоски, пустыня у И. Д. К. обычно не вызывала. Но иногда, в такие минуты, как сейчас, способна была если не успокоить, то хотя бы примирить с жизнью, демонстрируя философское единство природы и человеческой сущности.

Будучи человеком, решительным только в умственных действиях, И.Д.К. никак не мог заставить себя принять мысль, ставшую понятной после первого же разговора в министерстве абсорбции. Мысль была простая: никому ничего не нужно. Богу, если он есть, — тоже.

Зазвонил телефон.

— Слушаю вас, — сказал И. Д. К. по-русски, тут же обругав себя за старую привычку — его могли не понять и положить трубку, а если звонок важный, то…

— Говорит рав Дари, — сказал знакомый голос на другом конце провода. — После твоего ухода я попробовал в восьмидесятизначном интервале поискать в Книге что-нибудь о нашей сегодняшней встрече.

— Ну-ну, — пробормотал И. Д. К. в явном противоречии с торжествующими интонациями раввина.

— Два слова, и понадобилось немного времени. «Купревич» и «ошибка». Слова идут подряд в книге «Дварим». В тексте «Берегитесь, чтобы не забыть вам завета Господа, Бога вашего, который Он поставил с вами…»

— Я и не сомневался, — сказал И. Д. К.

— Все есть в Книге, все. Будьте здоровы и благословенны….

— А ты попробуй поискать там слова «новый человек» и «генетический код», — сказал И. Д. К., хотя раввин уже положил трубку, — или, например, «рав-дурак». Найдешь и это, идиот ты старый, — добавил он по-русски.

А если он это слышал? — мелькнула мысль. А, плевать. Нужно все сделать сейчас, пока не прошла злость.

И.Д.К. включил компьютер, единственное серьезное приобретение на новой родине, и инсталлировал программу «Тора», которую хранил отдельно от других программ поиска и анализа текста. Программа была большой, одиннадцать дискет, и пока И. Д. К. переводил ее на жесткий диск, было время подумать, отменить решение, в общем — посидеть перед дорогой на чемоданах.

На экране высветились три строчки на иврите — сплошной текст без пропусков между словами. Осталось сделать последний шаг перед тем, как броситься в омут, из которого уже не выбраться. Во всяком случае, не выбраться в прежнем статусе — в этом И. Д. К. был уверен, хотя никаких доказательств тому не имел. Пока не имел. Пока.

Пока, — повторил он еще раз и набрал код расшифровки: он знал сочетание цифр наизусть, никогда и нигде его не записывал и чувствовал себя сейчас тем самым творцом, который много (двадцать миллиардов или пять с половиной тысяч?) лет назад сотворил этот мир и дал ему шанс.

Текст, возникший на экране, был разделен на блоки, которые можно было бы назвать и словами, не имевшими, впрочем, видимого смысла.

Медленно, вслух, четко проговаривая каждый слог, И.Д.К. прочитал написанное. Повторять не было нужды, И.Д.К. и не знал, к чему приведет повторение. Набрав на клавиатуре новый код, он возвратил текст в прежнее состояние криптограммы, записал ее на дискету, и стер программу с жесткого диска.

Выключил компьютер. Встал и потянулся. Сказал:

— Ну, и что теперь?

Он действительно не знал этого.

* * *

Приятели называли Илью Кремера приспособленцем и были правы. Сам он считал себя правоверным евреем и тоже был прав, поскольку в тонких материях отношений между человеком и чем-то, стоящим выше, правда совпадает с мнением, а не с истиной, известной лишь Ему и скрытой от смертных.

Во всяком случае, Илью Давидовича не очень беспокоило, что жене его Дине приходилось убирать в чужих квартирах и в ближайшем отделении банка «Апоалим», чтобы в доме (дом? трехкомнатная съемная квартира в не престижном иерусалимском районе Ир-Ганим!) были не только хлеб и маца, но и разнообразные йогурты для сына Хаима.

В доме соблюдали кашрут, Дина время от времени посещала микву, но в душе оставалась неверующей и убеждена была, что и Илья не верит ни в какого Бога, но — нужно жить, а жить нужно правильно, и тогда жить будет хорошо. И еще Дина знала, что человека может погубить гордыня. Поэтому после того, как за ужином ее Илюша едва не объявил себя Мессией, она долго не могла уснуть, тем более, что мужу непременно хотелось исполнить свой долг, а она устала от уборки и была совершенно разбита.

Дина никогда не спорила с мужем, потому что еще во время первой брачной ночи убедилась — или подчинение, или развод. Не хотелось ни того, ни другого, но из двух зол она все же выбрала меньшее. Спорить она не собиралась, но линию поведения нужно было продумать, поскольку Дина давно убедилась в справедливости еще одной истины: Илья вполне поддается влиянию и не отличается в этом от актера Табакова в роли Шелленберга.

— Что-то случилось сегодня в ешиве? — спросила она, когда Илья, расслабленный после исполнения супружеской обязанности, готов был захрапеть.

— О… — протянул он, — приходил один… Большой человек, только ничего не понимает в жизни… Хорошо, что я у него телефон спросил, догадался…

Он неожиданно приподнялся на локте.

— Диночка, — горячо прошептал Илья ей на ухо, сон вдруг прошел, он чувствовал душевный подъем, тем более, что сегодня у него получилось с женой просто здорово, давно он не ощущал в себе такой крепкой мужской силы.

— Диночка, он физик — тот, кто приходил. И он обнаружил в Торе ключ.

— Ключ от чего? — пробормотала Дина, не ожидавшая, что ее Илья так взволнуется.

— Если бы я знал! Но чем бы это ни было, это здорово. Это то, что мне нужно, чтобы стать тут человеком. Он не понимает. Завтра мы с ним встретимся после занятий. Вместе получится. У него — никогда.

— Ты мне расскажешь? — спросила Дина.

— Завтра, — сказал Илья Давидович.

* * *

У Марка Хузмана, начальника полицейского участка иерусалимского района Неве-Яаков, день был трудным. Впрочем, если разобраться, ничего особенного, обычная рутина. Просто все, что обычно растягивалось на целую неделю, случилось почти одновременно. Моше из пятьсот тринадцатого дома в очередной раз избил жену, и она с воплями носилась по улицам. На квартиру адвоката Лайтмана явился клиент, угрожая пистолетом, и требовал вернуть деньги, якобы присвоенные юристом. В квартале Каменец дети подожгли мусоросборник, едкий дым повалил в сторону дороги, и водители решили, что палестинцы совершили очередной теракт…

Хотелось пить, день выдался жаркий. Поэтому, когда Илья Давидович Кремер попросил аудиенции, Марк послал его подальше.

Илья Давидович никуда не пошел. Он сел перед закрытой дверью в кабинет, откуда доносился запах крепкого кофе, и объявил, что, когда дом взорвется, пусть его не упрекают в том, что он не предупредил полицию.

В тот день Илья Давидович вышел рано, не успев толком позавтракать, долго добирался из Ир-Ганим в Неве-Яаков, пропустив занятие в ешиве, а потом случилось то, о чем его предупреждал И. Д. К. и о чем он размышлял всю дорогу. Голодный и трясущийся от возбуждения и страха ешиботник готов был запустить в закрытую дверь собственным ботинком, лишь бы на него обратили внимание.

К словам о возможном взрыве в полиции отнеслись серьезно, и Кремер вошел в кабинет.

Иврит у него был неплохой, к тому же, постоянное чтение Торы облагораживает речь, но при виде мрачного комиссара заученные слова вылетели из головы, и Илья Давидович, запинаясь, сказал только:

— В подъезде дома номер триста два подозрительный мешок.

Марк действовал по инструкции: немедленно вызвал саперов, приказал оцепить дом и лишь после этого спросил посетителя, с чего тот решил, что в мешке бомба.

Кремер напрягся и произнес те самые слова, которые сейчас можно прочитать в любом учебнике истории еврейского народа:

— Божественная скрижаль, потерянная Моше рабейну при спуске с горы Синай. Одиннадцатая заповедь. В ней все сказано.

Марк сплюнул и потянулся было к радиотелефону, чтобы отменить тревогу, но тут аппарат зазвонил сам, и патрульный доложил, что в подъезде указанного дома действительно что-то лежит. Похоже на заплечный мешок, довольно грязный, и в нем наверняка какой-то твердый предмет с острыми углами. Может, и бомба. Во всяком случае, не яблоки.

— Посиди, — посоветовал Марк и, поправив фуражку, отправился лично руководить операцией.

Илья Давидович примостился на узкой скамье у окна. Закрыл глаза. Все прошло хорошо. Все прошло так, как было задумано. Только бы дальше не сорвалось. Илья Давидович вспомнил свой долгий вчерашний разговор с тронутым на компьютерах физиком и внутренне улыбнулся. Фанатик. Кремер никогда не был фанатиком, он знал свою способность — идти вслед, это он умел. И еще он умел идти вслед так, чтобы сам ведущий оставался в тени, а вот таланты ведомого были оценены по достоинству. В родном Киеве кто считался лучшим специалистом по цветной фотографии, кого приглашали снимать на все престижные торжества? Его, Илью Кремера, двадцать лет проработавшего в ателье на Крещатике. А кто знал, что истинным мастером был не Кремер, а его помощник Карен Восканян, тщедушный мужичонка, умевший как никто правильно поставить свет, выбрать ракурс, обработать фотоматериал? Но Карен был страшно некоммуникабелен, открыть рот для него означало — умереть. Он оставался на вторых ролях, и его это устраивало.

Из-за Карена Илья Давидович и оказался в Израиле. Так получилось — в восемьдесят восьмом, когда на далеком Кавказе началась заварушка по нелепой причине — кому должен принадлежать Карабах, — в Карене проснулось национальное самосознание. Кремер знал эту общую армянскую черту: национализм, просыпающийся в самый неподходящий момент. Что понимал Карен, не знавший ни географии, ни истории, в проблеме Карабаха, которая, по мнению Ильи Давидовича, была вообще высосана из пальцев партийных секретарей двух республик? Ничего он не понимал, кроме одного: наших бьют. В январе девяностого, после бакинских погромов, он принес заявление об уходе и отправился в Ереван, чтобы предложить услуги в качестве фотокорреспондента с места боевых действий. Слава Богу, что не в качестве Александра Матросова.

С тех пор Илья Давидович о Карене больше не слышал, и все пошло прахом. Заработки упали, клиенты начали понимать, что исчезнувший в горах Карабаха Восканян был вовсе не заштатным шестеркой при мастере-шефе. Потерять репутацию — потерять все.

А тут еще и антисемитизм, говорят, поднял голову. Евреи двинулись на юг, как перелетные птицы. Хуже, чем здесь, не будет, — сказала любимая жена Дина, когда Илья Давидович заявил, что пора ехать. Лучше бы, конечно, в Америку, но туда дорога уже прикрыта, а родственников в штате Айдахо у Кремеров отродясь не было…

Марк ввалился в кабинет через полчаса.

— Ты еще здесь? — удивился он, увидев ешиботника.

— Я хотел дождаться… — неопределенно сказал Илья Давидович.

— Хорошо, что не ушел, — одобрил полицейский. — Скажи, ты видел кого-нибудь около этого мешка?

Илья Давидович покачал головой. Он понимал задумчивость полицейского. Это тебе не борьба с палестинским террором. Начальник участка уже знает, что находится внутри мешка, от этого не уйдешь, он просто вынужден будет действовать. Илья Давидович не очень понимал механику придуманного И. Д. К. плана, но после вчерашнего разговора у него не возникало сомнений: нужно выполнять все, что скажет этот человек. Впрочем, И.Д.К. не был уже человеком в представлении Кремера.

В мозгу полицейского шла тем временем напряженная работа, и было очевидно, что Марк не в состоянии справиться с ней самостоятельно.

— Моше! — крикнул он в коридор. — Давай ее сюда!

Не дожидаясь, пока некий Моше принесет сумку, Марк набрал номер и попросил к телефону начальника Иерусалимского управления полиции. Моше, оказавшийся здоровенным детиной-марокканцем в форме сержанта, втащил мешок и взвалил его на стол начальника.

— Полковник, — сказал Марк в микрофон, — в доме триста два в Неве-Яакове обнаружен подозрительный мешок. Саперы не стали взрывать предмет в жилом помещении. Проведенная операция разминирования показала, что мешок не представляет собой опасности, но внутри оказался… э-э… камень с выбитой на нем надписью. Судя по виду, древний… Да, с археологами я свяжусь, но… Нет, Ави, не по телефону. Что? Непременно буду докладывать…

Положив трубку, Марк подумал и, поднатужившись, вытащил из мешка описанный им в разговоре плоский камень, на одной поверхности которого действительно был выбит текст — строчек двадцать или двадцать пять. Камень выглядел старым, а надпись — сделанной Бог знает в какие времена, некоторые буквы почти совсем стерлись, а иные выглядели так, будто человек, выбивавший их, терял силы, и зубило соскальзывало, оставляя неровные полосы.

Илья Давидович позволил себе вольность — приподнялся и начал глазеть издалека, стараясь разобрать написанное.

— Древний камень, как по-твоему? — неожиданно спросил Марк. Не хотелось ему приглашать никого из синагоги, а этот ешиботник сам оказался, вот пусть и разбирается.

— Я не археолог… — Кремер пожал плечами. — Вид очень древний, но…

— Читай, — решил наконец полицейский. Илья Давидович подошел к столу и для начала округлил глаза:

— Славно имя Твое, — пробормотал он в испуге, — Царь всех людей, Господь наш!..

— Читай, — нетерпеливо потребовал Марк, — пугаться и молиться будешь потом.

— «И сказал Господь Моше, говоря…» — хрипло пробормотал Илья Давидович и смолк, раздумывая над тем, правдиво ли он играет изумление и растерянность.

— Ну! — рыкнул Марк.

— «И сказал Господь Моше, говоря: в день шестой месяца Нисан года пять тысяч семьсот пятьдесят девятого придет Мессия, сын Давида, в святой город Иерусалим, отстроенный племенем твоим. И имя ему будет Элиягу Кремер, и будет ему от роду лет сорок пять. И возвестит Мессия, сын Давида, царствие Мое, и возродится племя иудейское, и воздвигнется Храм Мой. А народы, не избранные Мной, воскликнут: где племя твое? Ибо одни останутся они пред ликом Моим. И сказал Моше: что делать, Господи? И сказал Господь Моше, говоря: трудиться во имя Мое. Не нарушать заповедей Моих. Знать место свое, путь свой. Не здесь, в пустыне Синайской, и не там, в земле Ханаанской, подаренной Мной. Но везде…»

Илья Давидович отступил к окну и опустился на скамью. Впервые в жизни он оказался перед выбором, который должен был сделать сам, и выбор этот касался не его лично, а всего народа его, и он трусил, он был самим собой и не трусить не мог, но он был ведомым по сути своей и попал уже в психологическую кабалу к личности, куда более значительной, и не мог при этом не возвыситься сам. Хотя бы в мыслях своих.

Пути к отступлению попросту не существовало, и выбора на самом деле не было тоже. Но Илья Давидович боялся. Что в этом странного?

Пока ешиботник молча сидел, погруженный в свои мысли, Марк успел сообщить о находке, важность которой он, несмотря на всю свою нелюбовь к пейсатым, отлично понимал.

Из археологического управления сказали, что будут немедленно. Это означало — не раньше завтрашнего утра. Раввин Бейлин из Большой синагоги, мучаясь одышкой, пробормотал, что с Его помощью надеется разобраться, хотя и понимает, сколь иллюзорны… Это означало, что Божьи слуги прибудут немедленно.

Что и произошло. Они приехали втроем — два раввина из Большой синагоги и Йосеф Дари, которого оторвали от решения компьютерной головоломки. Прибывшие устремились к лежавшему на столе камню, не заметив Ильи Давидовича, который, увидев собственное начальство, еще плотнее вжался в угол, моля Бога сразу о двух несовместимых вещах: чтобы его не увидели и чтобы на него непременно обратили внимание.

Марк передвинул камень ближе к окну, чтобы раввины не портили зрение, и сел рядом с пристукнутым ешиботником, не доросшим до понимания сути момента. Если можно говорить о некоем духе, запахе старины, то камень источал этого запаха столько, что раввины не рисковали даже дотронуться до находки. Казалось, что буквы были не вырезаны острым предметом, а выдавлены самим временем. Даже Илье Давидовичу передался этот неощутимый дух, у него возникло желание опуститься перед находкой на колени — не для того, чтобы молиться, а просто из шедшего от глубины души чувства преклонения.

Об этом ощущении писали потом все, кто находился в тот момент в кабинете. Особенно забавно читать о духе святости в воспоминаниях рава Шрайбера, одного из экспертов Главного раввинатского суда. Забавно потому, что ни это ощущение, ни результаты радиологического и текстологического анализов не помешали ему в тот же вечер заявить, что речь идет о подделке, каковую нужно разоблачить сразу и без колебаний. Слова эти вошли в историю, как и реплика Главного ашкеназийского раввина:

— Самое время для утерянной скрижали… Год до выборов…

* * *

За ужином Илья Давидович был тих и задумчив. Обычно он делился своими впечатлениями о ешиве и о каждом, с кем ему приходилось сталкиваться, отпускал довольно нелестные характеристики, будучи по природе человеком скорее желчным, нежели доброжелательным. Доставалось и самому раву Дари, которого Дина представляла себе выскочкой, не доросшим не только до Бога, но даже до понимания того, насколько ее Илья благочестивее остальных ешиботников, готовых ради плотских утешений забывать о вечерней молитве.

Телевизор стоял в детской комнате. Обычно Илья Давидович не заходил в детскую, когда телевизор работал — не для того он ходил в ешиву, чтобы соблюдать закон только на людях! — но в этот вечер глухой голос диктора казался ему страшнее пения сирен. Не желая, подобно гою Одиссею, залеплять уши воском, он поступил как советуют психологи: если нет возможности избавиться от искушения — поддайтесь ему. Однако в новостях о происшествии в квартале Неве-Яаков не было сказано ни слова, хотя телерепортер, появившийся в полиции, когда камень грузили в микроавтобус, успел зафиксировать этот момент для истории.

Илья Давидович ушел спать весьма удрученный, в постели придвинулся к Дине и прошептал ей на ухо:

— Расскажу все потом.

Спал он беспокойно, и кошмары, снившиеся ему время от времени, просыпаясь, забывал начисто.

Разбудили его в семь утра.

* * *

Мудрецы собрались за полночь. Назначено было на десять, но ждали рава Штейниса, главного раввина Хайфы, а он задерживался по причине бар-мицвы у своего внука Михаэля. В Большой синагоге Иерусалима света не гасили во всем здании, и раввины ходили по пустым коридорам, стараясь поменьше разговаривать друг с другом, чтобы прежде времени не накалить страсти.

Два главных раввина — сефардский и ашкеназийский — сидели в боковом кабинете на жестком диванчине (у ашкеназийского раввина Гусмана был геморрой, а сефардскому раввину Шапире не хотелось сидеть на мягком) и тихо разговаривали, пытаясь до начала совещания определить общее отношение к событию. Два листа бумаги лежали перед ними на журнальном столике: заключение Совета Торы и Экспертной группы Университета Бар-Илан. Предмет обсуждения покоился в соседней комнате на столе, покрытом черным крепом, — в полной темноте и тишине.

Когда запоздавший раввин переступил порог синагоги, в дверь кабинета тихо постучали, и рав Гусман сказал:

— Пора.

Рав Шапира вздохнул. Ему все это не нравилось. Проще говоря, он боялся. Боялся сказать не то, что может понравиться Ему, и боялся промолчать, потому что молчание в такой момент не понравится Ему еще больше. Он привык принимать решения даже и по фундаментальным проблемам трактования Талмуда и Галахи, но полагал, что ни ему, ни многим поколениям его последователей не придется сталкиваться с необходимостью определять судьбу мира. Пусть очередной ребе Шнеерзон играет в эти игры.

— Пора, — повторил рав Гусман, которому тоже не хотелось покидать теплую комнату, тащиться в холодный зал и брать на себя бремя решения. Потому что, несмотря на доказательства, представленные как теологами, так и физиками, он не верил. Это не могло быть правдой. Ожидание Мессии — это мироощущение, это глубина, это жизнь нации. Приход не может быть так прост.

В Большом зале оказалось не так холодно, как ожидал раввин — с вечера натопили, да и ночь выдалась довольно теплой, несмотря на прогнозы синоптиков. Оба верховных раввина поднялись на кафедру.

— С Его помощью, — сказал рав Гусман, — нам нужно решить только одну проблему. И прежде чем перейти к сути, я оглашу два экспертных заключения.

Он приблизил к глазам первый листок. Раввин не был близорук, он просто хотел отгородиться от людей, сидевших перед ним.

— «Заключение о стилистике послания… вот… да… констатируем: при условии краткости оного невозможно сделать однозначные выводы. Однако не обнаружены противоречия между стилистикой послания и общей стилистикой Книги… Нельзя исключить, что текст действительно есть проявление Его воли. Однако принадлежность текста к Его скрижалям должна быть засвидетельствована более высоким собранием Мудрецов Торы.» Нашим собранием… И второе заключение. «Радиоуглеродный метод показал, что возраст надписи на камне — от трехсот миллионов до двух миллиардов лет.»

— Сейчас, — продолжал рав Гусман, — мы пройдем в комнату, где хранится скрижаль. Все вы сможете посмотреть надпись, увидеть своими глазами… Я видел, и я потрясен. Если это Его воля, то выражена она предельно ясно. Надпись сообщает о приходе Мессии и называет дату. День, который только что завершился. И имя — Элиягу Кремер, сын Давида. Мессия пришел.

Он ожидал криков, он знал наверняка, что большинство раввинов изо всех сил и аргументов будет сопротивляться этому сообщению, усматривая в нем все, что угодно — амбиции, корысть, но только не желание повиноваться воле Всевышнего. Единственное, чего он сейчас хотел — отойти в сторону.

В зале стояла тишина, никто из присутствовавших не решался нарушить молчание ночного Иерусалима.

Рав Гусман сошел с кафедры.

— Идемте, — сказал он, вздохнув. Ему послышалось, что кто-то всхлипнул. Послышалось не только ему. Все головы повернулись к последнему ряду — там сидел, опустив голову, рав Штейнзальц, восьмидесятилетний старик, сухонький, как щепка. Его привезли ученики, усадили и удалились ждать в коридор.

— Я дожил, — бормотал сквозь слезы рав Штейнзальц, — я дожил, с Твоей помощью. Прости меня, что я дожил, а она — нет…

Он так и остался в зале один. Когда все вернулись, раввин спал, и его не стали тревожить.

Общее мнение выразил рав Гусман.

— Нужно прийти к решению внутри себя, — сказал он. — Не будем суетиться. Вернемся в этот зал после утренней молитвы. Если Мессия пришел, он даст знать о себе. Если нет…

Но все уже понимали — настало Время.

* * *

Дина встала рано, ее ждала тяжелая уборка в банке, и нужно было явиться к семи. Это было рядом, но ведь и мужа без завтрака не оставишь, и Хаима нужно к садику подготовить…

Людей перед входом в дом она увидела не сразу — торопилась, да и думала о своем. Лишь услышав тихое пение, вернулась в реальность из мира грустных мыслей.

Ешиботников было человек тридцать, пели они тихо, слов Дина не разобрала, но обращались они к ней — уж в этом-то не было сомнений.

Язык она знала гораздо хуже своего Ильи — для чего высокий иврит при мытье полов? — и разобрала только несколько слов из длинной речи, с которой к ней обратился стоявший ближе всех ешиботник — молодой, плечистый, с иссиня-черной бородой и глазами фанатика.

— Вам мужа? — спросила она.

— Мессия, сын Давида, — сказал ешиботник.

Надо отдать должное Дине. Она вспомнила все, что говорил Илья позавчерашним вечером, вспомнила его вчерашнюю задумчивость, сложила два и два, получила совершенно неправильный ответ, но сделала единственное, что и должна была: вернулась домой, растолкала спавшего Илью и заставила его посмотреть в окно.

— Если твои друзья не утихомирятся, — сказала Дина, — соседи пожалуются хозяину, и он потребует компенсацию, ты же знаешь этого склочника.

Сделав предупреждение, Дина отправилась на работу и только по этой причине была последней, кто узнал о том, как разворачивались события.

А Илья Давидович испугался. Первой мыслью было — сбежать, и пусть И. Д. К. сам расхлебывает кашу. Вторая мысль оказалась более разумной: взялся за гуж — не говори, что не дюж. Трудно ответить на естественный вопрос: почему пришедшая мысль была из украинского, а не еврейского национального достояния; в конце концов, Илья Давидович последние годы изучал ТАНАХ и Талмуд, а не сочинения Кобзаря. По-видимому, состояние стресса вызывает ассоциации, привычные с детства, сознание как бы проваливается в прошлое. Только этим и можно объяснить факт, известный всем и описанный в учебниках: Мессия вышел из дома в шлепанцах на босу ногу, в широком халате с украинским орнаментом и черной шляпе, которая превратила его экстерьер в шутовской маскарад.

Все, что произошло вслед за появлением Ильи Давидовича на пороге дома, описано десятками свидетелей, никаких разночтений до сих пор не возникло, и у меня тоже нет документов, позволяющих заново интерпретировать сказанное или сделанное Мессией в то утро.

Один вопрос, однако, так и остался не разрешенным многочисленными трактователями Явления.

Почему Элиягу, сын Давида, охотно приняв почести, как Мессия, наотрез отказался немедленно отправиться в Большую синагогу, а выговорил себе три часа времени, проведенные им дома, без свидетелей, до прихода с работы его жены Дины?

Считается, что Мессия, внезапно узнав о своем истинном предназначении, естественно, захотел привести в порядок мысли и душу. Он заперся в спальне и закрыл шторы. Было душно, страшно и хотелось отыграть все назад, когда он спокойно сидел в ешиве и читал, вникая, книгу пророка Иеремии. Угораздило же его отправиться в трапезную за чашкой кофе именно тогда, когда из кабинета рава Дари вышел И.Д.К…

Илья Давидович сел на кровать и прислушался к своим ощущениям. За окном раздавались голоса, ясно доносилось «Мессия! Мессия!», а внутри своего «я» Илья Давидович обнаружил только желание служить.

Условный стук в дверь спальни вывел Илью Давидовича из состояния, близкого к ступору. Он впустил И. Д. К. и снова заперся на ключ.

— Как вы… — начал было Илья Давидович, его интересовало, как, собственно, И.Д.К. оказался в холле, который был заперт не менее надежно, чем спальня.

— Все скажу! — И.Д.К. поднял руки. — Но сначала выслушайте инструкции. Сейчас проходит совещание раввинов, которые вырабатывают единую линию. Кнессет объявил о чрезвычайном вечернем заседании. Ради Бога, возьмите себя в руки. Вот вам бумага…

И.Д.К. достал из кармана джинсовой куртки длинную полоску, и Илья Давидович только тогда обратил внимание на внешний вид своего партнера. Куртка его и штаны были запачканы чем-то рыжим, похожим на глину, успевшую подсохнуть, на туфлях налип такой слой грязи (да и на чистом полу остались следы и коричневые комки), будто И. Д. К. бродил по болоту.

— Прочтите, — нетерпеливо сказал И. Д. К. На листке был некий текст, вроде бы на иврите, слов тридцать, с огласовками, прочесть было нетрудно, но смысла Илья Давидович не уловил. Если это было цитатой из Торы, то наверняка уже обработанной на компьютере по программе И. Д. К.

Шевеля губами, чтобы не сбиться, Илья Давидович прочитал текст, стараясь сосредоточиться настолько, чтобы не слышать нараставшего за окном шума.

Ничего не произошло. Он хотел было прочитать еще раз, но И. Д. К. отобрал у него листок и, спрятав в карман куртки, поднялся.

— Как? — Илья Давидович тоже вскочил. — Вы уходите? А я? Что я… И что было с вами?..

— Жалко, — сказал И. Д. К. — Жалко, что я не гожусь на роль Мессии. Отчество не то.

Илья Давидович не понял, было ли это сказано серьезно. Он боялся. Боялся толпы на улице, себя, не ведающего, что уже сотворил, Дины, которая устроит скандал из-за грязи на полу, но больше всего он боялся, что И. Д. К. уйдет, ничего больше не сказав.

— Я… боюсь, — прошептал он, хотя боялся и этой своей слабости — признаваться в собственном страхе.

И.Д.К. смотрел в окно. Молчал.

— Я тоже боюсь, — сказал он наконец. — Вы думаете, я герой еврейского народа? Но только… Обратно уже ничего не вернешь. Если меняешься — то навсегда. Подождите минут пять — я еще не понимаю, как это действует, но знаю, что быстро. Просто посидите и лучше всего помолчите… В конце-то концов, не я вас вычислил, а вы меня, верно?

— Верно, — сказал Илья Давидович, чувствуя, как почему-то кровь приливает к вискам, гулко стучит в совсем пустой голове, и перед глазами появляется серый занавес, а комната становится ирреальной декорацией.

— Ну вот, теперь я могу идти, — удовлетворенно сказал И. Д. К., увидев, как Илья Давидович побелел и опустился на кровать.

— Не… — начал Илья Давидович, но понял, что вопрос его будет обращен в пустоту — И.Д.К. ушел. Хлопнула входная дверь. Сейчас он выйдет на улицу, — подумал Илья Давидович, — к этим религиозным, и они уж у него спросят…

Он подошел к окну и осторожно выглянул, стараясь остаться не замеченным. Ожидая появления И. Д. К., Илья Давидович подумал о том, что не успел спросить, откуда тот взял камень с уже готовой надписью. И почему он не появляется на улице — другого выхода из дома нет, разве что через крышу?

Ему послышался тихий смешок, и он резко обернулся, мгновенно покрывшись испариной. Комната, естественно, была пуста, но кто-то опять совершенно явственно хихикнул прямо ему в ухо.

— Не хочу вас пугать, — сказал голос И. Д. К., хотя Илья Давидович был уже напуган настолько, что ничего перед собой не видел и с ног не падал только потому, что мертвой хваткой держался за шнур от шторы. — Мы с вами можем теперь время от времени переговариваться мысленно.

Почему? Как? Где? Мысль Ильи Давидовича металась внутри черепной коробки, как бильярдный шар, отражаемый от бортов — без надежды попасть в лузу.

— Текст из Торы, который я дал вам прочитать, активизирует телепатические способности. Вы меня слышите, если это можно назвать слухом. Можете и увидеть, но пока обойдетесь. Я вас тоже слышу, и не нужно так паниковать. Все в порядке. На улицу я выходил не через дверь, естественно. А камень нашел на стройке в Кирьят Каменец.

— Такой древний?? — не удержался от восклицания Илья Давидович.

— Почему камню не быть древним? — сухо сказал И. Д. К. — И вообще, почему вы паникуете в этот, можно сказать, исторический момент? Спокойно!

— Хорошо, — прошептал Илья Давидович, мысленно прокляв тот миг, когда он увидел И. Д. К. в коридоре ешивы. Именно это мысленное пожелание сгинуть без следа и воспринял И. Д. К., а вовсе не сказанное вслух слово.

* * *

Дина вернулась в одиннадцатом часу. Она шла, привычно размышляя о том, что ешива — не то место, которое может обеспечить человека средствами, достаточными для безбедной жизни. Проявляя внешнюю солидарность с Ильей и стараясь не противоречить ему, Дина, однако, имела свое, в общем-то нелестное, мнение о религии, как опиуме народа, и о деятелях, продававших духовную связь с Создателем ради места в кнессете или возможности всю жизнь учить Книгу.

Обнаружив перед домом толпу пейсатых, Дина, естественно, удивилась, а репортер, подскочивший к ней с микрофоном наизготовку, напугал до полусмерти.

— Госпожа Кремер, — бодро сказал журналист, — что ты думаешь о находке? Уверена ли ты, что именно о твоем муже идет речь в этом священном тексте?

Испуг и непонимание, отразившиеся на лице Дины, были столь неподдельны, что репортер поспешил сделать комментарий:

— Я говорю о вчерашней находке — древнем камне, на котором выбит текст о явлении Мессии и назван точный день — вчерашний, а также имя Мессии — Элиягу Кремера, твоего мужа.

Дина соображала быстро, надо сказать — куда быстрее, чем Илья Давидович.

— С семи я была на работе, — четко сказала Дина в микрофон на вполне приличном иврите. — Поэтому я не читала газет и не знаю, о чем вы говорите.

По мнению репортера, Дина была единственной, кто не слышал о вчерашних событиях, и потому он ей, естественно, не поверил. Воспользовавшись небольшой паузой, Дина сделала рывок и исчезла в подъезде прежде, чем другой репортер успел ее перехватить.

Ворвавшись в квартиру, Дина выдала мужу все, что о нем думала. Думала же она следующее: если Илья решил изображать из себя Мессию, то нечего сидеть в комнате и трястись от страха, а если это глупое недоразумение, то нужно сразу все пресечь, потому что события развиваются слишком быстро, и еще через час-другой дать задний ход будет попросту невозможно. И она очень просит Илью не делать глупостей.

— Конечно, конечно, — сказал Илья Давидович рассеянно, он прислушивался к собственным ощущениям, которые после исчезновения И. Д. К. сводились, в основном, к работе в качестве радиоприемника: Илья Давидович вслушивался в себя, но слышал И. Д. К., и уже не очень понимал, где кончались его мысли и начинались чужие.

— Ты будешь шевелиться или нет?! — Дина перешла на крик, потому что увидела в окне, как прибыло к ешиботникам подкрепление. Толпа шла от остановки автобуса, а с противоположной стороны к дому подкатили несколько машин, перегородили проезжую часть и выгрузили десятка два деятелей в черных костюмах и шляпах.

— Диночка, — сказал Илья Давидович, неожиданно прекратив интимно-телепатический контакт с И. Д. К. и вернувшись в свое «я» и к своим страхам. — Диночка, мне нехорошо. Я, это… Когда думал, то не очень представлял…

— Ты всегда, когда думаешь, то не очень представляешь, — хмуро сказала Дина. — Мне самой им объяснить, что ты никакой не Мессия, а…

— Нет, нет! Я не об этом!

Илья Давидович посмотрел в грустные и уставшие глаза жены, неожиданно поцеловал ее в лоб и спросил у И. Д. К., не нужно ли дать Дине прочитать отрывок из Торы, тот самый, который бы и ее… Нет, — услышал он мысленный вскрик. — Не время. Делайте, как договорились. Хорошо, — вздохнул Илья Давидович и пошел к людям.

* * *

И.Д.К. не ожидал, что экспериментальная фраза, составленная им из текста Торы, произведет столь быстрый биологический эффект. Он убежден был в истинности своей концепции, но полагал, что любое вербальное воздействие на организм — процесс длительный и не однозначно надежный.

На выделение Кода у него ушли семь лет. На то, чтобы ощутить его действие, — семь минут.

Он подошел к окну и сказал вслух:

— Ну, и что теперь?

В гостиной глухо стукнула входная дверь — вернулся сосед. Человеком он был не шумным, но занудным до предела. К тому же, верил только в строительных подрядчиков, снабжавших его работой, и все, что хоть как-то было связано с Торой, религией или просто с абстрактным мышлением, вызывало у соседа приступ тропической лихорадки. Встречаться с ним сейчас И. Д. К. не хотел, но, судя по звукам, сосед оккупировал продавленный диван и намерен был врубить телевизор.

— Черт бы тебя… — пробормотал И. Д. К. и заметался по комнате. Кроме как в гостиную выйти было некуда.

Компьютер был все еще включен, и И. Д. К. запустил программу форматирования жесткого диска. Компьютер попытался протестовать, предупреждая писком и надписями «Внимание! Вся информация на диске будет уничтожена!», но И. Д. К. подтвердил свое решение, и многолетняя работа была отправлена в небытие.

Оставались еще дискеты, их И. Д. К. запихал в огромный карман куртки, куртку надел, выключил компьютер и вышел в гостиную.

Сосед смотрел телевизор и отдыхал от перетаскивания тяжестей. Отдых заключался в том, что ноги соседа упирались в стену на самой высокой отметке, какую он мог достать, лежа на диване.

— Уходишь? — спросил он. — Слушай сюда. Есть такая идея…

Идеи его разнообразием не отличались, и И. Д. К. проигнорировал как их, так и автора, помахав рукой и выскочив на лестницу. Дверь захлопнулась, и только тогда И. Д. К. понял, что захлопнулась и прежняя жизнь. В эту квартиру он больше не вернется. Почему? Он не знал ответа, но и вопроса себе не задавал. Так было надо.

И.Д.К. медленно спускался по лестнице, и чем меньше ступенек оставалось пройти, тем спокойнее и яснее становились мысли, будто он не опускался, а поднимался, всплывал со дна морского к свету дня, к небу, к чистоте понятий и выводов. На память пришел еще один вербальный код. Не на ум, а именно на память, будто И. Д. К. знал его и прежде, но, вот беда, забыл начисто, а теперь вдруг вспомнил. Это были строки из четвертой книги Торы «Бамидбар», переставленные в том порядке, который гарантировал использование закодированной в генах способности перемещаться в пространстве.

И.Д.К. не задумывался над тем, почему нужен именно этот текст, и почему он знает его назначение, будто сам экспериментировал с компьютером. Генетическая память включилась, когда он прочитал ключевую фразу. Попытки раввина из «Ор леолам» и всех прочих интерпретаторов искать в Книге упоминания о случившихся и еще не произошедших событиях казались ему сейчас игрой глупых детей, искавших (и находивших!) алмазы на дороге, которая вела не к приискам, а всего лишь на старое кладбище…

Хорошо, что подвернулся этот тезка, Илья Кремер, — подумал И. Д. К. — И отчество подходящее. Не самому же, в самом-то деле, изображать Мессию. Может, он и смог бы, но — зачем?

И.Д.К. остановился на пороге дома — яркое солнце слепило и, как ему казалось, ощутимо давило на переносицу, доказывая справедливость закона, открытого Петром Лебедевым. Не хочешь, чтобы я выходил? — расслабленно подумал И. Д. К. — Ну так и не выйду.

И.Д.К. мысленно произнес бессмысленное вроде бы сочетание звуков, представляя одновременно и написанные будто на бумаге ивритские знаки. Ничего не произошло, разве только ослепил на миг блик от ветрового стекла проехавшей мимо дома «Тойоты».

Еще раз? Нет. Он же не задал цели. Пустыня. Холмы за Писгат-Зеевом. Земля, брошенная на съедение времени. Если смотреть на эти холмы со стороны Еврейского университета, в обрамлении римских колонн студенческого амфитеатрона, кажется, что лучшего места для приведения в порядок мыслей и, главное, чувств, не найти не только на Земле, но и во всей ближайшей Вселенной.

Ну! И.Д.К. покачнулся и, хотя уверен был (интуиция подсказывала, что не ошибается) в своих новых силах, но все же вскрикнул, и сердце застыло, и ноги стали ватными от мгновенного всплеска ужаса.

Он был в Иудейской пустыне.

Как же теперь до города добраться? — промелькнула нелепая мысль. Вторая мысль, — на месте ли дискеты, — выглядела не такой нелепой. Читая фантастику, И.Д.К. всегда удивлялся наивности авторов, описывавших телепортацию героев: с чего бы им являться по заказанному адресу в полном параде и с букетом в руке, если перемещается тело, а не все окружающее пространство? Естественно, что и сейчас эта мысль пришла в голову, и хорошо, что только сейчас, а не там, на пороге дома, иначе он так бы и не рискнул произнести кодовый текст, опасаясь очутиться в километре от Писгат-Зеева в чем мать родила. Любопытно, что именно эта мысль его бы обеспокоила, а вовсе не сомнения в самой возможности телепортации.

И.Д.К. медленно брел между редкими и чахлыми кустиками, поднимаясь на невысокие холмы и спускаясь в неглубокие лощины. Пустыня была будто создана для самосозерцания, чем И. Д. К. и занялся, пока ноги медленно несли его в сторону Писгат-Зеевского холма, похожего отсюда на воздвигаемую на неприступной скале крепость.

Что делать? Он стал первым человеком, чьи гены откликаются на коды, зашифрованные в Книге. Но Книга писана не про него, она — для всех. Для всех — кого? Евреев? Или для каждого человека на планете?

Да, тысячелетия генетический текст можно было сохранять только так: сделав его каноническим, не меняя ни единой буквы, а для этого не подходил научный метод, метод анализа, разрушения целого, нужна была именно религия, слепая вера в написанное Слово. Вера, и непременно монотеистическая. Единое слово. Единое дело. Единый Творец. Религия сохранила и Книгу, и народ Книги. Но теперь именно эта вера, сыгравшая свою роль, не позволит сделать из Торы обыкновенный биотехнологический справочник, каковым Книга на самом деле всегда и являлась.

И.Д.К. вышел на шоссе, и петляющая асфальтовая лента вернула его из мира хаоса в четкий мир реальности. Философствовать — потом. Задача номер один: навестить Илью Кремера, который только в этой неожиданной спешке и мог быть избран Мессией. Дать ему инструкции и при необходимости привести в состояние деятельности. Задача два: хотя бы на несколько часов удалиться от всех и понять собственные силы. В течение этих часов Мессия должен будет стать лидером нации. Значит, его постоянно нужно будет поддерживать и натаскивать. Нужна связь. Телепатическая, надо полагать?

* * *

Пусть исследователи жизни Мессии объяснят мне, не привлекая внешних факторов и исходя только из характера Ильи Давидовича Кремера, откуда у него явились силы, внутренняя фанатичность, чтобы убедить всех без исключения раввинов в своей мессианской сущности? Не стану пересказывать заседания Совета мудрецов Торы, на который привезли Илью Давидовича доведенные до экстаза ешиботники. Протоколы, стенограммы и теледневники есть у каждого (особенно в Израиле-5, где вообще обожают коллекционировать документы). О ночном заседании я рассказал не потому, что оно было важнее того, на котором Мессия был провозглашен вождем нации, а исключительно по той причине, что сведений о нем сохранилось гораздо меньше, и эта информация могла стать если не интересной, то хотя бы познавательной.

Что до дневного заседания, то все знают, как оно проходило, и в таком случае пусть мне объяснят, почему Илья Давидович, вышедший из дома к толпе с ликом бледным и руками, не знавшими, куда себя деть, через каких-то полчаса держал речь в Большой cинагоге Иерусалима перед самыми мудрыми раввинами и говорил не просто уверенно, но убежденно, фанатично, находил слова не просто верные, но — единственные? Он ведь, в сущности, превратил сумму личностей, каковой являлся всегда Совет мудрецов Торы, в толпу!

А толпа поступает согласно иным законам, нежели личность. Большинство комментаторов считает, что Совет мудрецов Торы признал Илью Кремера Мессией прежде всего потому, что был вынужден признать подлинность каменной скрижали. Думаю, что один только Камень, сколь бы древним он ни был, не заставил бы раввинов проявить единодушие. Чтобы объективная истина могла примирить позиции рава Гусмана, и рава Штейнзальца, и рава Шапиры? В это я должен поверить? Уверен, что речь Мессии обладала гипнотическим воздействием (которое не ощущается в записи, где сохранились убежденность, обращение к разуму и чувствам, но не к подкорке и глубинным основам сознания) — именно так, думаю, и обстояло дело.

И.Д.К. во время страстной речи Мессии находился в квартире Ильи Давидовича, куда проник испробованным уже способом — телепортировался. Бродить по улицам не хотелось, возвращаться к себе он не собирался, с Ильей Давидовичем нужно было поддерживать постоянную связь, И.Д.К. не был уверен, что телепатический контакт будет стабильным, в конце концов, тренировки у него не было. Вернется же Мессия домой хотя бы вечером!

Жена Ильи Давидовича отсутствовала, иначе И. Д. К., конечно, не совершил бы действия, квалифицируемого, как незаконное проникновение в чужое владение. После того, как мужа усадили под руки в роскошный черный лимузин и увезли в неизвестном направлении, Дина побежала к родителям и тихо сидела у окна, напряженно и бессмысленно размышляя о произошедшем.

В гостиной у Кремеров стоял покрытый чехлом диван, И.Д.К. сел и потянулся к пульту управления телевизором. Звук отключил. По первой программе показывали учебный фильм о законах Ньютона, по второй шел американский боевик. Смотреть остальные сорок пять И. Д. К. не стал, вряд ли даже CNN успела передать осмысленную информацию. И.Д.К. вернул на экран первую израильскую программу и задумался.

Оставались два текстовых кода, выловленные компьютером, которые он еще не использовал. Это потом. Сначала нужно разобраться в себе.

Пока ясно одно: Илья Давидович Кремер будет провозглашен Мессией и поведет еврейский народ. Он, И.Д.К., невидимый, как серый кардинал, должен указывать путь.

И.Д.К. закрыл глаза, расслабился и неожиданно ясно увидел женщину, которая сейчас шла к подъезду дома. Она переходила улицу, в руке у нее были тяжелые сумки с продуктами, у нее болела спина, и думала она об Илье, своем муже. Нехорошо думала, тяжело, и И. Д. К. неожиданно для себя, будто руку вперед протянув, погладил женщину по гладко зачесанным волосам, а на самом деле — будто легким ветерком пролетел в мыслях ее, оставив размытый, неясный, но сладко щемящий след. Женщина споткнулась, и И. Д. К. отдернул руки, вернулся в комнату и подумал, что должен уходить.

Уходить не хотелось. И не нужно было уходить, почему-то И. Д. К. был уверен в этом. Он остался сидеть напротив двери, и, когда повернулся ключ, опустил голову, чтобы не встретиться с женщиной взглядом в первую секунду.

Дина тихо вскрикнула, с порога увидев сидевшего на диване чужого мужчину. Отпрянув, хотела захлопнуть дверь, но передумала: наверняка это не грабитель, решила Дина, а кто-нибудь из утренних фанатиков. Или из полиции — могли ведь оставить дежурного.

Она вошла в гостиную, оставив дверь открытой. И.Д.К. встал. Он понятия не имел, как следует себя вести в подобных обстоятельствах, но обстоятельства эти он создал сам, и выпутываться нужно было самому.

— Зовут меня Илья Денисович Купревич, — со стеснением в голосе представился он. — Извините, что сижу тут у вас, но мне нужно чувствовать вашего мужа, и ваша квартира — самое для этого надежное место.

Дина молча прошла на кухню и принялась выгружать продукты: масло, творог и колбасу сразу положила в холодильник, остался пакет с картофелем.

— Зацепился, — сказала Дина. — Помогите, пожалуйста.

И.Д.К., сбитый с толку ее реакцией (чего он ждал? криков о помощи?), подержал сумку, пока Дина высвобождала разорвавшийся пакет. Они стояли теперь так близко друг к другу, что И. Д. К. увидел на шее женщины пульсировавшую жилку — пульсация гипнотизировала, он не мог оторвать взгляда.

— Спасибо, — сказала Дина, переложила картофель на нижнюю полку кухонного шкафа и повернулась к И. Д. К.

— Извините, — опять начал он.

— Садитесь, я поставлю чайник, и вы все расскажете.

— Ага, — пробормотал И. Д. К., чувствуя, что отступает перед этой женщиной.

Он вернулся в гостиную, опустился на диван, подумал о том, что безмерно устал и что от чашки чая его разморит окончательно, но впервые за последние часы он был спокоен. Будто благодать разлилась по всему телу. Он видел, как Дина включила электрический чайник, и поймал себя на мысли, что у жены Ильи Давидовича замечательная фигура, и лицо вовсе не похожее на еврейское, скорее Дина сошла бы за украинку, такие лица ему всегда нравились, его Люся тоже была такой, но портила себя дурной косметикой, пользуясь ею совершенно не в меру, а эта женщина то ли не успела накраситься, то ли не признавала грима и оттого казалась чуть бледной, но ровно настолько, чтобы выглядеть естественной.

Дина принесла две чашки кипятку, вложила пакетики с чаем, поставила на журнальный столик вазочку с вафлями — медленно, не глядя на И. Д. К. Села рядом и только после этого посмотрела И. Д. К. прямо в глаза.

— Вы знаете Илью? — спросила она и продолжила, не дожидаясь ответа. — На вас нет кипы, значит, вы не учитесь вместе. Вы познакомились недавно, иначе я бы знала — Илюша мне обо всем рассказывает… Значит… Наверное, вы тот самый, который втянул Илью в эту сумасшедшую историю…

— Ужасно хочется пить, — пробормотал И. Д. К. — Можно, да? Сейчас я вам все расскажу, а потом мы посмотрим телевизор, и вы увидите продолжение. Только… вы не будете меня бить?

— Я должна?..

— Не знаю… Когда я предложил вашему мужу стать Мессией, то как-то не подумал о вас… Правда, я и не знал тогда, но это меня не извиняет, я прошу прощения, что…

— Если вы будете тратить столько времени на просьбы о прощении, то не успеете ничего рассказать.

— Вы правы. — И.Д.К. выловил из чашки пакетик, положил на блюдечко, постеснялся попросить сахар и, сделав большой глоток, чуть не обжег горло.

Он начал говорить медленно, намереваясь в нескольких предложениях обрисовать Дине ситуацию, но вместо этого, неожиданно для самого себя, рассказал о том, как пришла к нему идея исследования Торы. Зачем я это говорю? — подумал он и перескочил к рассказу о семье и о сыне, оставшемся в Москве. Дина молчала, смотрела в сторону, И.Д.К. начал нервничать, ему никак не удавалось найти верное направление разговора.

И он начал сначала. Вся жизнь его уместилась в пятнадцать минут, а последние два дня — в три предложения.

— Господи, — сказала Дина. — Как можно так? Вы называете себя физиком… Илюша, он же… ну… глупый он. Жене, наверно, нехорошо так о муже. Но… Он не очень видит последствия. Хочет, чтобы все сейчас… Хочет все понять, но не очень получается. Я знаю, почему он к вам подошел в ешиве. Признал в вас лидера. Вам показалось, что он поверил в идею? Он поверил в то, что вы умный человек, знаете, чего хотите, вы все продумали, а он сможет на этой вашей уверенности всплыть. В жизни ведь так трудно всплыть. Понимаете? А вы его использовали. И что дальше?

— Мне он не показался таким… — протянул И. Д. К. — Как раз наоборот. Он хорошо знает, чего хочет в жизни, но не представляет себе, как этого достичь. А я…

— А вы знаете как, но не знаете — зачем.

— Что значит — не знаю зачем? — рассердился И. Д. К. — Извините, мы, по-моему, не о том говорим. Речь идет о смысле, о том самом смысле еврейской жизни, о котором столько лет спорили господа в кипах, думая, что их Тора — это руководство от Бога.

— А на самом деле Тора — это записанный текстом генетический код, — прервала его Дина. — Это я поняла. Ну и что? Если даже и так, разве надо было срочно его читать? Ну, прошло бы еще лет пятьдесят или сто. Вы или кто-нибудь другой так или иначе убедили бы и этого рава Дари, и других раввинов, и ученых тоже. Если это истина, она пробьется. А вы… Роль Мессии исполнять не пожелали — тяжело. А роль кардинала Мазарини…

— Вы не объективны…

— А вы? Я не хочу, чтобы мой муж паясничал перед раввинами, кнессетом или еще кем-то. Из него такой же Мессия, как из меня китайский император. Вы сказали, что можете его чувствовать, когда находитесь здесь. Так?

— В общем… да.

— Так скажите ему, чтобы шел домой.

И.Д.К. поймал взгляд этой женщины — она смотрела на него, как на тяжело больного, которого нужно госпитализировать, причем желательно, в клинику для душевнобольных. Уйти? Наверное, так и придется, но, Господи, как жаль! Если бы она поняла, то могла бы помочь — она ведь действительно умнее своего мужа. И имеет на него влияние. Этого обстоятельства он не учел, но еще не поздно. Действительно — не поздно?

И.Д.К. достал из кармана куртки блокнот, быстро нашел нужную страницу.

— Я уйду, — сказал он. — Только прошу вас: сначала прочтите это. Можете про себя. Или вслух — неважно. Главное — не пропустить ни одного звука.

— И что будет? — Дина продолжала смотреть ему в глаза, что-то происходило с ней, взгляд менялся, становился жестче. — Я тоже стану Мессией?

— Нет, это вам не грозит. Просто вы сами сможете сказать мужу, чтобы он шел домой.

— Дайте, — сказала Дина. — Это что — гипноз?

— Конечно. А я вроде Кашпировского.

Дина взяла в руки лист бумаги, поднесла близко к глазам.

Почему она не носит очков? — подумал И. Д. К.

— На иврите… — разочарованно протянула Дина.

— Это не иврит. Знаки ивритские, они должны быть перед глазами, это тоже информация. И текст взят из Торы. Но это не язык, это Код.

Дина пожала плечами и, ведя пальцем по строчкам, прочитала текст. Он был составлен из нескольких отрывков книги «Берейшит», И.Д.К. испытал его на себе, это было одно из немногих кодовых посланий, которые он уже знал в работе. Действие должно было сказаться в течение получаса.

— Код возбуждает некую последовательность импульсов в мозге, — мягко сказал И. Д. К., — последовательность, создать которую случайно так же невозможно, как выиграть миллиард долларов в лотерее, где объявленный главный приз — миллион. Эти импульсы действуют, по-видимому, на ген. То есть, не по-видимому, а наверняка. Включают программу…

Дина опустила бумагу на столик, молча, мелкими глотками, допила остывший уже чай. Что-то напугало ее, она поднесла ладонь ко рту, сдержав крик, страх в глазах был как взрыв, неожиданно вспыхнувший в ночи факел. И.Д.К. вжался в спинку дивана, сейчас он больше всего хотел исчезнуть хотя бы на минуту, он мог это сделать, знал, что мог, но остался сидеть, а Дина постепенно приходила в себя. Сильная женщина, — подумал И. Д. К. — и зачем Кремеру такая жена, а впрочем, именно такая ему и нужна, особенно сейчас.

— Дина, — позвал он мысленно и почувствовал, как она вздрогнула, как начавшийся уже разговор ее с мужем прервался на полуслове, ей было неприятно вторжение постороннего, она не знала, что именно он успел услышать. Ничего, — подумал И. Д. К., но вместо Дины ему ответил Илья Давидович. Это был вопль восторга, такой яростный и торжествующий, что И. Д. К. на мгновение, как ему показалось, оглох и ослеп. Илья Давидович мыслил не словами, а эмоциями, типично женское мышление, и, если бы И. Д. К. понял это раньше…

Мессии было хорошо. Он чувствовал себя на своем месте. Но боялся. Счастье страха — так И. Д. К. определил бы обрушившееся на него ощущение.

Он отогнал от себя неуместный восторг Мессии и увидел, как бледна Дина, как руки ее что-то перебирают на столике, что-то невидимое, а глаза закрыты, и губы шевелятся, произнося бессмысленные и ненужные слова молитвы. Кто? — мысленно спрашивала она. — Кто ты? Что ты делаешь с нами?

Получается, — подумал И. Д. К. — И вопрос хорош.

Он и прежде задумывался, конечно, над тем, кто записал в Торе генетический код, кто придал Книге второй (или третий?) истинный смысл. Ответа он не нашел, потому что признать за ответ существование Бога было не в его характере. Задача представлялась неразрешимой, а теоретизировать на пустом месте И. Д. К. не любил. Он оставлял решение этой главной, в сущности, задачи на потом. Сначала — прочитать Книгу, понять ее, поступить так, как в ней написано, стать тем, кем должен стать. А уж потом думать о том, кто Автор. И есть ли он вообще. А может, и думать не придется: возможно, что имя Автора записано в Книге и проявится так же, как проявилась способность чувствовать, нет, не понимать, а только чувствовать другого.

Дина всхлипнула, она не плакала, это был какой-то сдавленный звук, будто она поняла нечто, чего нельзя было сказать словами. Руки ее перестали бесцельно двигаться, она открыла глаза.

— Он дрожит, как осиновый лист, — сказала Дина.

— Факт обретения телепатических способностей вас, как я понимаю, не поразил?

Не ответив, Дина собрала чашки и понесла поднос в кухню. Ее не было несколько минут, И.Д.К. поднялся и пошел поглядеть. Дина стояла, прижавшись лбом к дверце холодильника, и что-то шептала. И.Д.К. молча отступил.

Дина вернулась минут через пять, когда И. Д. К. переключал телевизор с программы на программу, пытаясь отыскать что-нибудь, связанное с Пришествием. Даже первый канал Израильского телевидения, передав репортаж своего корреспондента с площади перед Большой синагогой (комментарий И. Д. К. не очень понял, но смысл был, судя по всему, прост: в разгар мирных переговоров с арабами только Мессии нам недоставало), крутил лихой боевик с Чаком Норрисом.

— Я не знаю, как вы пришли, — решительно сказала Дина, — но уйти вам лучше через дверь. С Ильей я разберусь сама.

И.Д.К. несколько секунд размышлял, куда бы податься и как далеко он может переместиться с помощью своей новоявленной способности, набрал в легкие воздух, будто собрался нырнуть, и ушел от Дины и ее ненавидящих глаз — огромных глаз бешеной кошки, — вмиг оказавшись среди высокого кустарника в глубине Сада независимости.

* * *

Первая встреча И. Д. К. с женой Мессии не привлекла внимания историков, и мне хотелось бы обратить внимание на два момента. Во-первых, Дина Кремер не пришла в восторг от неожиданной перемены в своей жизни, хотя могла понять, что, будучи женой Мессии, приобретала, как минимум, и возможность бросить ненавистную работу. А во-вторых, И.Д.К. в первые часы после Пришествия метался как в реальном пространстве Иерусалима, так и в пространстве своих неприкаянных мыслей, не имея четкого плана действий, не зная толком ни своих новых способностей, ни тем более того, что вытворит Илья Давидович без его подсказки. В отличие от многочисленных историков, смотревших на дни Пришествия из будущего, он не обманывался относительно характера и способностей Мессии.

Относительно своих возможностей, впрочем, тоже.

* * *

У премьер-министра Израиля Ицхака Левингера в этот день с утра болела голова и все тело ломило, будто после хорошей драки. Хамсин. Вставать не хотелось, но к этому он привык — встал, даже особенно и заставлять себя не пришлось.

В начале десятого он сидел в своем рабочем кабинете, референт показывал ему основные сообщения и зачитывал выдержки из ночных новостей. Информация об экстренном заседании Совета мудрецов Торы не привлекла внимания: Левингеру было не до религиозных, на ливанской границе ночью опять погибли трое солдат.

Однако референт думал иначе и минуту спустя зачитал премьеру ту же информацию.

— Они два раза собирались? — усмехнулся Левингер.

— Один, — референт, знавший премьера не первый год, понял, что добился желаемого: теперь старик начнет въедливо задавать вопросы, пока не разберется в сути происходящего. — Но говорят, на этот раз у раввинов есть доказательство, что явился Мессия.

— Для этого не нужны доказательства, — раздраженно сказал Левингер. — Если Мессия действительно явится, это поймут все и сразу.

Но информацию прочитал. Она была вынужденно короткой — на ночном собрании присутствовал только один человек из доверенных, да, к тому же, в главный зал его не допустили — не тот уровень.

Премьер-министр отложил листок и, преодолевая боль в пояснице, стараясь не кряхтеть, поднялся с кресла (надо сделать спинку жестче, — подумал он), подошел к окну, выходившему на западную часть холма, откуда открывался вид на Израильский музей с куполами, похожими на гаснущее пламя, а правее — на университетский комплекс, низкие и длинные здания которого скрывались в зелени.

Левингер не был религиозен. В детстве, проведенном в Лейпциге, он почти два года посещал хедер при синагоге, но доучиться не пришлось — в тридцать шестом отец, поняв одним из первых, что евреям с Гитлером не жить, собрал свою многочисленную родню и уехал в Палестину, где стал на старости лет бондарем — любимое им оптическое дело на исторической родине прокормить не могло. Ицхак учился здесь у самого лучшего учителя — улицы, а в сороковые годы стал солдатом. Так он сам себя называл — солдат, хотя на деле был просто мальчиком на подхвате; в «Лехи» относились к нему как к интеллектуалу, наверное, потому, что он один среди всех носил очки с сильными линзами и без очков становился слеп, как крот. Ему не нужен был Мессия, потому что не божий посланец создавал Израиль, а такие люди, как Левингер и Бен-Гурион, и Бегин, и Вейцман. Он всегда мысленно ставил свое имя впереди патриархов нации, не боясь, что будет обвинен в мании величия — никто не догадывался о том, что этот очкастый юноша наивно полагал себя равным таким великим людям.

Однажды, — это было во время Шестидневной войны, когда Левингер приехал на Синайский фронт как наблюдатель от Министерства иностранных дел, — он ночевал в одной палатке с журналистом из «Давара». Как его звали… Неважно, имя стерлось из памяти на следующий же день. Журналист был в черной кипе, воевал истово и, кажется, погиб в самые последние часы наступления. А той ночью, черной как неродившаяся звезда, он жарко шептал своему случайному соседу, что это Творец наказывает народ Израиля за ослушание.

«Нельзя было создавать государство, — бормотал журналист, — это грех, равного которому нет. Только Мессия может указать нам, евреям, момент и путь. То, что сейчас существует, не страна Израиля, а плевок в Создателя. Когда придет Мессия и когда будет отстроен Третий храм, и когда все евреи соберутся на большую молитву, тогда и только тогда арабы и все прочие гои поймут, что такое Эрец Исраэль, и покорятся Его воле, потому что почувствуют Его силу. Его, а не нашу. Мир, отвоеванный танками, не Его мир…»

«Так почему же ты воюешь за эту неправильную страну?» — раздраженно спросил Левингер, с детства не понимавший фарисейства.

Журналист долго молчал.

«Я знаю, что не буду прощен, — сказал он наконец в полный голос, будто забыв о том, что утро еще не настало, — но… я не могу. В пятьдесят шестом убили моего брата, а год назад араб зарезал мою мать — на улице возле дома… Я не страну эту защищаю, пойми ты, а еврея. Еврея как личность. Отца. Сестру. Тебя, хотя ты вообще в Него не веришь… Я знаю, что не должен был… Но я не смог… Я был слаб…»

Он замолчал и не сказал больше ни слова до самого утра, а потом началось наступление, и было не до слов…

Левингер подумал, что, если в течение нескольких минут не поступит нового сообщения, он сам позвонит Гусману, Главному ашкеназийскому раввину. Они не разговаривали друг с другом после перепалки на заседании кнессета, Левингер понимал, что погорячился тогда, нужно было сделать шаг примирения, «Агудат Исраэль» хоть и в оппозиции, но по некоторым вопросам, например, по проблемам Иерусалима, эта партия всегда была лояльной, да, нужно было быть сдержанней, и сейчас хороший повод для того, чтобы сделать шаг.

Если говорить честно (наедине с собой даже политик его уровня может позволить такую роскошь), то, вполне возможно, что Мессия действительно придет и спасет Израиль. Чтобы верить в Мессию, не обязательно верить в Бога. Мессией мог стать Бен-Гурион, но ему не хватило веры в себя; с некоторой натяжкой мог стать Мессией Бегин, но ему не хватило характера. Относительно себя Левингер не заблуждался — не ему спасать нацию, дали бы спокойно дожить до выборов…

Размышления прервал телефонный звонок. Референт поднял трубку, послушал и показал глазами: тебя. Голос в трубке был настолько знаком, что Левингер в первое мгновение не узнал его — это был сам рав Гусман, духовный лидер оппозиционных религиозных партий. «Вот и не верь в телепатию», — усмехнулся премьер-министр, отвечая на приветствие.

— Мессия пришел, — торжественно сказал раввин Менахем Гусман и замолчал, полагая, видимо, что, услышав эту новость, Левингер немедленно грохнется в обморок, и нужно дать ему время прийти в сознание.

— Да, мне сказали, — премьер свел это событие к рангу рядового сообщения, вынудив собеседника опуститься до более полной информации.

Через несколько минут Левингер садился в свой бронированный лимузин. «Любопытно посмотреть на человека, который так обаял мудрецов, что они готовы сделать то, чего не делали две тысячи лет», — думал он.

В мыслях действительно не было, пожалуй, ничего, кроме любопытства. Премьер-министр не предвидел, что еще до вечера мир изменится и ему больше никогда не придется подойти к окну в своем любимом кабинете.

Впрочем, профессиональные астрологи и прорицатели, только вчера выступавшие по радио и в газетах с прогнозами о будущем страны, тоже не сказали ни слова о том, что произойдет завтра. Любой здравомыслящий человек сделал бы из этого единственно верный вывод — никогда больше не полагаться на мнение астрологов и экстрасенсов. А между тем, на Израиле-2, да и на всех прочих его эквивалентах, астрология процветает, ибо человеческая вера столь же велика, сколь и непознаваема. Но это — к слову.

Рав Гусман, приглашая Левингера явиться на Совет мудрецов Торы, тоже ведь не ведал о том, что еще до вечера прославится вовсе не в той роли, на которую претендовал всю жизнь.

* * *

Хочу подчеркнуть, что в полдень (когда Совет мудрецов Торы принял историческое решение о признании Мессии, а И. Д. К. покинул квартиру Кремеров, так и не найдя общий язык с Диной) еще никто не мог подозревать о том, как станут развиваться события. Ссылки историка Одеда Нехамии (Институт Исхода, Израиль-3) на то, что Мессия, даже если поступал интуитивно, все же знал цель и видел путь, несостоятельны — Илья Давидович Кремер ничего не знал и не видел. Реувен Шай (Общество Мессии, Израиль-4) в своих «Экскурсах» тоже склоняется к мысли о том, что уже в утренних поступках Мессии можно отыскать его знание о последовавшем Исходе. При желании все можно отыскать везде. На деле же никто не знал ничего по той простой, но скрытой от исследователей причине, что И. Д. К. был в это время в состоянии душевного дискомфорта, и действие генетического аппарата, влиявшего на его личность, приостановилось.

* * *

Дина позвонила родителям — с ними все было в порядке, а Хаим играл во дворе и пока ни с кем не подрался. Дина улыбнулась про себя: сын был драчлив, не в родителей пошел, а скорее в деда по отцовской линии, умершего еще в шестидесятых; тот всю жизнь с кем-нибудь воевал — сначала с Колчаком, потом с кулаками, с фашистами, а после войны даже с безродными космополитами, хотя и сам принадлежал к таковым, но это обстоятельство не мешало секретарю партячейки выполнять свои прямые обязанности. В последние годы жизни дед воевал исключительно с жэковскими секретаршами, но воевал истово, отдавая всю душу и слабые уже силы, и умер на поле боя, когда объяснял молоденькой паспортистке существенную разницу между здоровым национализмом и махровым антисемитизмом.

Положив телефонную трубку, Дина почувствовала странное жжение в груди, около сердца, и испуганно присела на диван. Ей показалось, что внутри, по кровеносным сосудам, течет, приближаясь к сердцу, расплавленное масло, с шипением пробивая себе дорогу сквозь склеротически сросшиеся стенки. Почему-то Дину больше всего и давно уже пугал возможный склероз, видимо, с тех пор, когда она прочитала в журнале «Здоровье» о том, что болезнь эта, во-первых, самая распространенная на планете, а во-вторых, поражает не только стариков, как считалось прежде, но и здоровых молодых людей.

Расплавленное масло достигло сердца и застыло лужицей у какого-то из клапанов, не успев проникнуть внутрь, а Дина неожиданно увидела перед собой (на миг, изображение появилось, дернулось и исчезло) большой зал с рядами длинных, похожих на парты или скорее на депутатские скамьи в Кремле, столов, за которыми сидели и смотрели на нее белобородые старцы и относительно молодые мужчины, бороды которых, хотя и были черны, но свидетельствовали не о юности, а о благочестии.

Собрание это даже на протяжении одного, выхваченного наугад, мгновения выглядело суровым, требовательным и не прощающим. Именно эти ощущения испытала Дина, хотя и поняла сразу, что это были не ее ощущения, она лишь восприняла мысленный крик мужа, стоявшего на кафедре и говорившего слова, шедшие не от сознания, а откуда-то из глубин души, которую он, как ему казалось, знал, но, как оказалось, на деле и не знал, и не понимал.

В следующую секунду Дина вернулась в свою квартиру в Ир-Ганим и с ненавистью подумала об И. Д. К., сотворившем эти напасти, сложности и глупости. Подумав о нем, она сразу и увидела предмет своей ненависти — он выбирался из кустов роз в Саду независимости, на ходу вытаскивая колючку из ладони.

Если бы Дина могла, она с большим удовольствием воткнула бы эту колючку в более важное для жизни место — в сердце, например. Дина не любила перемен. Но всю жизнь делала, в основном, то, что не любила. Начать с того, что она поступила на филологический факультет университета, хотя собиралась стать биологом. Но биологического факультета в ее родном Чернигове не было, а на киевском филфаке оказался самый маленький конкурс — один человек на полтора места, и не пройти мог разве что полный дебил. Потом она вышла замуж за Илью — разумеется, не потому, что очень этого хотела: ей надоело отвечать отказом на его ежедневные предложения руки и сердца. Многие годы она проработала на кафедре славистики, и вовсе не по призванию — таким оказалось распределение (потрясающе удачное, по мнению всех), и менять что-то в дальнейшем Дина не пожелала. Когда муж, поддавшись общей еврейской панике начала девяностых, собрался в Израиль, она прекрасно понимала, что это не более чем эффект толпы, и пыталась переубедить Илью, но он, рассчитав, по его мнению, здраво, решения своего на этот раз не изменил, наивно, по ее мнению, полагая, что Бог Израиля непременно поможет им на новой родине. Всевышний действительно помог — Илья попал в ешиву, которая не была откровенно ортодоксальной, и потому муж не требовал, чтобы Дина повязала голову косынкой или носила парик. Но отношения Ильи с тестем и тещей были испорчены — старые коммунисты Илью не понимали и даже немного презирали, считая его поведение типичным приспособленчеством.

Занявшись привычным делом — приготовлением обеда, Дина думала о том, как хорошо было бы вернуться на день-два назад, чтобы все опять шло по накатанным рельсам. Вывод напрашивался один — убить проклятого И. Д. К. Абсурдность вывода была очевидной, но, тем не менее, пока жарились котлеты, Дина успела составить по меньшей мере пять фантастических планов убийства. Это отвлекло ее от мыслей о ближайшем будущем. Сняв сковороду с плиты, Дина по привычке поглядела на часы — половина второго — и начала ждать мужа, будто он должен был возвратиться не из Большой синагоги, а, как обычно, из своей ешивы.

Психологам известно душевное состояние, когда сознание отказывается принимать реальность такой, какая она есть, и строит себе убежище, восстанавливая обстановку, которая больше не существует.

Примерно полчаса спустя Дина вернулась в реальный мир и опять подумала о двух мужчинах — об Илье, с которым прожила пятнадцать лет, и об И. Д. К., которого и знать не хотела. И подумав, увидела обоих, будто одновременно смотрела два цветных и объемных фильма: Илья ехал в машине рядом с благообразным белобородым старцем и не знал, что ему делать в следующую секунду, а И. Д. К. сидел, вытянув ноги, на скамейке в Саду независимости и ногтем выковыривал занозу из правой ладони.

«Господи, кто так делает, можно заражение крови получить!» — подумала Дина, И.Д.К. услышал эту мысль, понял, откуда она исходит, и немедленно оказался на диване в гостиной Мессии.

— Давайте, я вытащу занозу, — сказала Дина. — Но сначала ответьте на вопрос. Чего вы добиваетесь?

И.Д.К. протянул ей ладонь. Его не беспокоила заноза, он занимался ею, чтобы руки были чем-то заняты, но сейчас ему хотелось, чтобы заноза оказалась глубокой и чтобы эта женщина, не испытывавшая к нему теплых чувств, подольше держала его руку в своей, пусть ковыряет ладонь иглой, пусть даже проткнет ее насквозь — он попробует унять боль мысленным приказом и тогда узнает хотя бы, что способен еще и на это.

И.Д.К. подумал, что переоценил себя — еще вчера ему казалось, что нет ничего важнее доказательства своей правоты. Для чего живет человек? Чтобы каждым поступком доказывать правоту своих желаний, а каждым желанием — правоту своих мыслей, и каждой мыслью — правоту своих эмоций, ощущений, инстинктов. Основа всего — в скрытой глубине личности, ее-то правоту и нужно доказывать. Исследуя Тору, он доказывал всем, что прав. Убеждая других в том, что его расшифровка Книги верна, он доказывал всем, что прав не только он, но и неведомый Автор, кем бы он ни был — коллективной совестью человечества или надчеловеческой мировой сущностью.

И.Д.К. сидел, закрыв глаза, чувствовал как остро и сладко распарывала кожу на ладони горячая, как истина, игла, и думал, что, может быть, был не прав во всем. Может быть, для прочтения Книги не пришло время. Да, нужно доказывать правоту, если она не очевидна. Но нужно ли ее доказывать, если никто, кроме тебя, даже не подозревает, что твоя правота вообще существует?

— Я думал, — сказал И. Д. К., морщась, — что евреям действительно очень худо без Мессии.

— И что же вас в этом разубедило? — спросила Дина, разрывая иглой линию жизни и примериваясь к другой занозе, застрявшей в глубине линии любви.

— Не всегда, сделав открытие, нужно тут же кричать о нем, — с видимой нелогичностью переменил тему И. Д. К., за что получил жестокий укол в бугор Марса. — Вы знаете, я думал, что если сегодня не заставлю всех евреев принять мою трактовку Торы, как генетического кода нации, завтра эту расшифровку сделает кто-нибудь другой и…

— И приоритет от вас уплывет, — слова Дины кололи не хуже иглы.

— При чем здесь приоритет? — И.Д.К. дернул плечом и зашипел от боли — иголка скользнула вдоль ладони, оцарапав кожу. — Я считал, что если открытие созрело, оно будет сделано. Не тобой, так другим, вопрос времени. Но если оно будет сделано другим, то им может оказаться русский или американец, или швед…

— И Мессией тогда стал бы не мой любимый Илюша, а некий Иван или Джон, — сказала Дина. — Меня бы это устроило. Вообще говоря, я не религиозна. Собственно, я вообще не верю в Бога. Это Илюшина блажь — он еще в Союзе решил, что так здесь будет проще. Потом втянулся. Уверял, что понял Смысл. По-моему, просто пошел по колее — так удобнее. Впрочем, может, в этом он и увидел Смысл? Вот ваши занозы. Целых три.

— Спасибо, — сказал И. Д. К., глядя на свою исцарапанную ладонь.

— Сейчас я помажу йодом, — Дина встала.

— Не надо, и так заживет, — торопливо сказал И. Д. К. — Вы боитесь за мужа? С ним ничего не случится, уверяю вас!

— А за кого я должна бояться? За старцев, которые почему-то впали в экстаз, когда увидели эту дурацкую надпись? Или за израильтян, которые устроят большой спектакль перед человечеством? Или за вас, который заварил кашу и отошел в сторону?

И.Д.К. промолчал. Не сводя с него глаз, будто опасаясь удара в спину, Дина отошла к окну. «Господи, какие глаза, — мелькнуло в голове И. Д. К. — Возьмет и убьет за своего любимого Илюшу».

У Дины и в мыслях сейчас не было убивать этого психа, способного проходить сквозь стены. Злость ее была направлена на собственного мужа, которого она видела перед собой и с которым говорила, не понимая, как это происходит. Илья поднимался по широкой лестнице, под локоток поддерживаемый дряхлым старцем с седой бородой, а премьер-министр Левингер, знакомый по газетным фотографиям и телепередачам, шел чуть позади, ощущая, видимо, себя здесь человеком вторым и не очень нужным.

«Иди домой, Илья, ты не понимаешь, что делаешь, иди домой, — говорила Дина, — пусть все станет, как прежде. Я не хочу, чтобы ты был Мессией, у тебя не получится, это не твое, ты не умеешь, мало ли что наговорил тебе этот ненормальный…»

«Помолчи, все отлично, видишь — это сам рав Гусман, а это Левингер, а шавки из кнессета семенят сзади и боятся, как цуцики. Я не лидер, Динуля, я Мессия, понимаешь ты это? Я спасу всех…»

«Как ты спасешь всех, идиот?! Через час каждый дурак раскусит, что ты бездарь, что ты ничего не знаешь и не умеешь, и что, кроме этой дурацкой надписи на этом дурацком камне…»

«Дина, ты соображаешь, что говоришь? Не мешай, мне нужен Купревич, отойди, я не улавливаю его мыслей…»

«Он не улавливает! Я же говорю: ты ничтожество, без подсказки ты — нуль. Ты сорвешься, и что тогда будет со всеми нами? У тебя семья!»

«Бог избрал меня. Отойди, не мешай!»

«Совсем рехнулся! Какой Бог тебя избрал?»

«Отойди в сторону или я… Ну! Хочешь, чтобы я тебя ударил?»

«Хочу! Возвращайся и ударь! Если ты только на это способен, спаситель человечества!»

Дина вскрикнула, И.Д.К. увидел, как дернулась ее голова, на щеке заалело пятно, глаза наполнились слезами, и она начала медленно опускаться на пол, хватаясь руками за стену.

Как приводить в чувство женщину, упавшую в обморок, И.Д.К. не знал и просто сидел рядом, нелепо похлопывая Дину по щекам. В голове бился истерический голос Ильи Давидовича, но И. Д. К. не отвечал. Он понял, что произошло, и это вызвало в нем двойственное чувство. Илья Давидович многое уже мог, но оказался глупее, чем И. Д. К. предполагал. Семейная сцена была сейчас и вовсе ни к чему.

Дина открыла глаза.

— Пустите меня, — сказала она, высвобождаясь, — и вы, и Илья сошли с ума.

— Не будем спорить, — согласился И. Д. К. — Прочтите, пожалуйста, текст, который я вам дам, это пробудит еще один канал генетической информации, и мне не придется…

— Не стану я больше ничего читать.

Дина села перед телевизором. Когда Илья Давидович поднялся на кафедру в кнессете, И.Д.К. накрыл своей ладонью тонкую и холодную руку Дины, лежавшую у нее на коленях, и она не пошевелилась.

* * *

Людей, считавших себя ответственными за нацию и потому принимавших вполне безответственные решения, в тот день было немало: начиная с премьер-министра Ицхака Левингера, не поверившего в избранность Ильи Кремера, и кончая поселенцами с территорий, которые вышли на улицы Иерусалима с факелами и лозунгами «Мессия — за неделимый Израиль».

Агнон Карив, историк с Израиля-3, утверждает, что Мессии удалось так быстро убедить в своей богоизбранности и религиозное, и даже светское общество Израиля по двум причинам, к религии отношения не имевшим: во-первых, все понимали, что стране, раздираемой постоянными противоречиями (правые-левые, религиозные-светские, старожилы-новые репатрианты, богатые-бедные) и перманентной войной с палестинцами, был совершенно необходим харизматический лидер. И во-вторых, стране, где сионизм, все еще провозглашаемый на словах и попираемый на деле, перестал быть необходим для выживания, нужна была новая идея. Мессия просто обязан был явиться именно сейчас, когда момент назрел. Он и явился.

Историк объясняет события с точки зрения исторической необходимости, и он, конечно, прав. Психологи тоже поломали немало копий, разгадывая личность Мессии и объясняя оглушающий эффект его бездарного, если честно разобраться, выступления в кнессете, психологическим шоком от событий, которые не могли происходить в природе.

Я же литератор, и хочу сказать, что все не правы. Убежден, что никто на самом деле Мессии не поверил — во всяком случае, в первые дни. Ни правые, ни левые, ни светские, ни даже религиозные. По одной простой причине, которой никто из историков и психологов не касался: Илья Кремер был новым репатриантом из России (для среднего израильтянина разница между Украиной и Россией была не больше, чем разница между Габоном и Замбией). Общество относилось к «русским» братьям не очень, мягко говоря, терпимо.

Так в чем же дело? Сейчас, десятилетия спустя, судить очень трудно, и вполне можно понять историков, философов и даже географов, создающих гипотезы за гипотезами на основе доступной им информации. Все, о чем я уже рассказал, наталкивает меня (надеюсь, и вас) на мысль о том, что И. Д. К. и сам поначалу не очень разбирался — какие именно силы пробудились в организме Ильи Кремера. Генетическая память включала резервные возможности организма, но откуда И. Д. К. мог точно знать — какие именно? Он полагался на свой, сугубо теоретический, анализ. Он мог ошибаться, и тогда Илья Давидович оказался бы бит теми же мудрецами Торы, которые не признавали Мессией даже Любавичского ребе, несмотря на его очевидную святость.

Илья Давидович Кремер был признан. Это исторический факт, все остальное — интерпретации. И не говорите мне, что пробным стал именно Камень — с надписью, призывавшей верить.

* * *

Наум Исакович, отец Дины, естественно, смотрел телевизор, и, когда на экране появился его не очень-то любимый зять, он позвонил дочери.

— Не обращай внимания, папа, — безапелляционным тоном потребовала Дина, — это все их ешиботные штучки. Я забегу за Хаимом попозже.

И.Д.К. наблюдал за Ильей Давидовичем, витийствовавшим на экране, но думал о том, что необходимо раздобыть доступ к большому компьютеру, просчитать модель, внести исправления. Тора читает скрытый наследственный код, но этот процесс нуждается в контроле. И.Д.К. вспомнились многочисленные фантастические произведения на тему о людях будущего, о мутантах и монстрах, в которых превращались люди. Страшно не было, появилась растерянность.

— Скажите Илье, чтобы кончал трепаться, — обратилась к нему Дина. — Чем меньше он открывает рот, тем больше ему будут верить.

— Сами скажите, — усмехнулся И. Д. К. — Дина, вы уже знаете, как телепортироваться?

— Что?

— Вы вообще понимаете, что уже можете, а что — еще нет?

Дина посмотрела на И. Д. К. изумленным взглядом человека, неожиданно увидевшего в непрошеном госте не безумного взломщика, а волшебника, явившегося из сказочной страны. Она действительно чувствовала… что? Дина не могла ответить, просто чувствовала, будто не ходит по квартире, а летает, не думает, а мыслит, она не могла объяснить разницу между этими словами, но знала, что разница есть, как есть разница между желаниями ее и мужа, который сейчас действительно выглядел безумным взломщиком, проникшим на чужое, не принадлежавшее ему от рождения, поле, и теперь старавшимся унести как можно больше и для этого уговаривавшим хозяев сойти с ума по его примеру.

— Вы выходили на кухню, — сказал И. Д. К., — и не видели, как ваш Илья прочитал старцам и депутатам кнессета второй Код из Торы, и они прочитали следом за ним, не понимая, для чего. Будто клятву о посвящении. И теперь все они посвящены, только еще не понимают этого. И вы…

— Я?

— Конечно, — И.Д.К. откровенно любовался ее непониманием. — Вы сказали, чтобы он возвращался домой, Илья это воспринял и перешел к действиям. Я пытался ему это внушить задолго до вас, но не получилось, он был эмоционально взвинчен, и мои мысли не воспринимал, а вы ему ближе, вы — жена, и…

— Что вы сказали о телепортации?

— А… Попробуйте. Скажем, остановите движение на углу улиц Яффо и Кинг Джордж. Думайте об этом.

— Не хочу! Я…

— Дина, вы об этом уже подумали. Хотите посмотреть результат? Дайте руку.

Он протянул Дине руку, и она, отпрянув на мгновение, все же коснулась его холодных пальцев, и по телу пробежал ток, будто от прикосновения к чему-то чужому, ненужному, опасному и притягивавшему, как взгляд удава.

— Представьте себе это место, — властно сказал И. Д. К. — Вперед!

Зазвонил телефон, но трубку никто не поднял. Квартира была пуста.

* * *

Историки не любят сослагательного наклонения. Я не профессиональный историк, и мне нравится исследовать миры несостоявшиеся, но возможные. Тем более, что вся нынешняя совокупность Израилей на множестве разных планет во множестве разных измерений разве не являет собой именно пример реализованных вероятностей?

Я хочу спросить коллег-историков: кто-нибудь мысленно представлял себе сценарий, в котором бы Коды, выведенные И. Д. К., оказались далеко не такими эффективными? Включение программы могло происходить иначе, не таким элементарным способом. К обсуждению этой проблемы — она, в сущности, перекликается с основным вопросом современной философии, — мы еще вернемся. Читая, попытайтесь одновременно еще и думать, а не только представлять картины и участвовать в них эмоционально.

Вопрос первый: что было бы, если бы мудрецы отказались в ту ночь читать отрывки из Торы, указанные Ильей Кремером, посчитав это кощунством?

Второй вопрос: что стало бы с избранностью еврейского народа, если бы CNN или Sky News вели прямую трансляцию из кнессета в то время, когда там происходила церемония приобщения?

И третий вопрос, из области скорее нравственной: почему первыми людьми Кода должны были непременно стать Хранители веры и Хранители закона?

* * *

Именно об этом спросила Дина, когда, поборов страх, сама, без помощи И. Д. К., вернулась домой. И.Д.К. вернулся мгновением позже, но успел подхватить Дину, которая не смогла удержать равновесия, ударившись об угол стола.

— Илья должен был иметь аудиторию, — ответил И. Д. К. — Мессия, видите ли, является в мир не для того, чтобы стать идолом для группы людей, пусть даже влиятельных. Все должны узнать смысл послания. Самый простой способ — приобщить начальство, светское и религиозное. Религиозное, кстати, вовсе не обязательно должно было быть первым.

— Перестройка начинается сверху? — спросила Дина.

— Перестройка всегда начинается сверху, — сказал И. Д. К., — иначе это революция и кровь. Задача Ильи сейчас — выступить в кнессете так, чтобы и телезрители прочитали текст Кода.

— Тогда все станут телепатами, смогут перемещаться силой мысли, и сразу всем станет хорошо — и ворам, и грабителям, а арабы, которые воспримут Код, тоже станут такими же могучими, и что тогда? Вот сейчас вылезет из стены палестинец с ножом…

И.Д.К. покачал головой.

— Поймите, Дина, смысл Кода вовсе не в том, чтобы дать нам какие-то сверхвозможности…

— Вы уже знаете смысл? Люди изучают Тору тысячи лет, чего только о ней не передумали, мне Илья рассказывал, как они в ешиве над каждым словом… И сколько в каждом слове скрытого смысла… Смысла и мыслей о жизни, а не указаний, как проходить сквозь стену… И вдруг приходит некто, который о Талмуде имеет такое же представление, как о жизни Шивы, считает что-то на компьютере, и вот вам, пожалуйста…

— Все не так! На Тору всегда смотрели как на Книгу, пусть с тайным, неясным смыслом, как хотите. Но — Книгу, написанную Творцом для того, чтобы человек думал над ней, чувствовал, размышлял. Книгу, предназначенную для ума и чувств. На деле же Книга обращена вовсе не к уму и не к чувствам, а к биологической основе человека. В Торе всегда искали смысл…

— Не чувствую я никакого смысла, — тихо сказала Дина, — а чувствую, что все катится к чертям. И уже не будет у меня мужа, и в Израиле не будет мира, и все из-за вас.

Она встала, прошла мимо И. Д. К., и он физически ощутил исходивший от нее терпкий запах неприязни, будто жена патриция прошла мимо последнего плебея. Дина подошла к окну и исчезла, мысленным приказом послав себя туда, где, как ей казалось, сейчас ей надлежало быть. И.Д.К. прикинул: либо к Илье, либо к родителям за сыном, второе вернее.

Он удобнее устроился на диване.

* * *

И.Д.К. еще в школе усвоил, что цель, которую имеет смысл ставить перед собой, должна быть недостижима в принципе. Достижимая цель обладает тем недостатком, что ее можно достичь, — и что тогда? С другой стороны, если цель недостижима, то нет стимула бороться. Противоречие? Но именно из противоречий и складывается истина.

Любимая им теория творчества утверждала, что противоречие может быть разрешено, если разделить противоречащие друг другу части в пространстве или времени. Цель может быть принципиально недостижима на Земле, но достижима на Марсе или в системе Беты Козерога. Или — недостижима сегодня, но достижима через тридцать лет. Пример такой цели — создание антигравитации.

И.Д.К., естественно, не считал себя мудрее тысяч мудрецов — интерпретаторов Торы за многие века. Значит, он должен быть хитрее их. Если задача не решается в лоб (как ее решали все и всегда), значит, нужно решать обходную задачу.

Когда что-то получалось, он радовался и сам себе раздавал благодарности и дипломы, которые вешал на видное место в собственном сознании. Когда ничего не получалось, он молча сносил едкие реплики, которыми сам себя награждал, он был сам себе Ученый совет, директор и уборщик территории. Он верил сам в себя, и, если разобраться, сам для себя был и Богом, и Дьяволом.

Смысл жизни религиозного еврея заключался в приближении к Создателю, в сохранении традиций, как он лично понимал этот процесс. Но сохранять традиции было жизненно необходимо лишь до вчерашнего дня — пронести текст Книги в первозданности, не допуская никаких ошибок. Любая лишняя, недостающая или измененная буква аналогичны мутировавшей клетке в биологическом аналоге — генетической молекуле ДНК. Все сопутствующее — ТАНАХ, Мишна, Талмуд, не говоря уж о Новом Завете, Евангелиях и прочем, включая едкий и мрачный Апокалипсис, — плоды интерпретационной деятельности, потому что человеку представлялось невозможным хранить нечто, никак не пытаясь осознать хранимое.

Сейчас все это ни к чему. Черта подведена, Книга заговорила, Код начал действовать.

И.Д.К. неожиданно ощутил собственную ничтожность перед запущенным им процессом. В сущности, он расшифровал несколько частных кодов, полагая, что этого будет достаточно: включится подсознание, заработают бездействовавшие ранее генетические структуры, и в дальнейшем текст Книги будет читаться независимо от вмешательства разума. Текстовая ДНК аналогична биологической — достаточно запустить механизм, и считывание генетической информации продолжится само, до тех пор, пока не появится новый организм. Новая жизнь. Существо.

Пока Существа не было. Нация оставалась прежней, — алчущей, ждущей, громкогласной и нелепой, — прием, оказанный Мессии в кнессете, ясно это показал.

Это потому, — мрачно подумал И. Д. К., — что я не лидер и никогда им не стану. Обо всем этом следовало подумать раньше. Наука вне морали, и когда занимаешься ею, думаешь только о результате. О следствиях задумываешься, когда результат достигнут. Голова освобождается. Как утверждает теория творчества, происходит переход к надсистеме. Сейчас этот переход и происходит. С той существенной оговоркой, что назад уже не вернуться.

* * *

Сколько было Мессий (разумеется, с приставкой «лже») в истории человечества? Я провел специальное исследование и насчитал двести семнадцать. Это — из достаточно известных. Мессий-«графоманов» не счесть.

Как можно доказать богоизбранность Мессии, и почему верующим нужны доказательства? Почему Христос должен был доказывать, что он сын Бога: ходить по воде аки посуху, лечить наложением рук и совершать прочие чудеса, работавшие на его имидж больше, нежели Нагорная проповедь? И разве окончательное признание не пришло к Иисусу после смерти, а точнее — после чудесного воскресения и вознесения, которое и стало окончательным доказательством?

Видимо, просто поверить можно только в Бога, все остальное нуждается в той или иной аргументации, в цепи вполне материальных доказательств. Провал прочих Мессий — тому подтверждение.

Поэтому, как я понимаю, цивилизованный мир был шокирован, узнав о том, что Совет мудрецов Торы и кнессет признали Илью Давидовича Кремера Мессией и призвали народ Израиля (имея при этом в виду евреев всего мира) склонить перед ним головы и следовать его словам, будто они произнесены самим Всевышним.

Под влияние Мессии (на самом деле — под влияние Кода) подпали даже представители крайне левого политического блока, не верившие ни в Бога, ни в Пришествие. Именно на это обстоятельство обращали особое внимание иностранные корреспонденты, которые вели репортажи из кнессета, не зная ивритских букв и не сумев поэтому прочитать тексты, которые Илья Давидович демонстрировал с кафедры.

После исторического заседания кнессета Мессия сошел с трибуны и исчез, повергнув в изумление иностранных журналистов, а в душах евреев вызвав лишь волну восторга. Мессия появился вновь полчаса спустя, доставив историкам немало интерпретационных трудностей, поскольку сам Мессия никогда об этих минутах не вспоминал.

Причина была: кому хочется признаваться в собственном унижении?

* * *

Хаима отправили играть в гостиную с соседским Аликом, а сами сидели на кровати в спальне сына. Илья Давидович, бледный и со взглядом, блуждавшим не в этом, а в иных мирах, прислонился к стене и слушал жену, никак не реагируя на ее далеко не всегда, по его мнению, справедливые слова. И.Д.К. сидел на краешке кровати, отвернув одеяло, слушал с изумлением и механически отмечал повторы, которых в сбивчивой и эмоциональной речи Дины было более чем достаточно. Дина старалась говорить тихо, но ей не всегда удавалось себя сдерживать, и тогда, вместо того, чтобы умерить голос, она вскакивала и выглядывала за дверь — не слышат ли дети. Детям было не до взрослых.

— И что теперь? Ах, вы не думали! Думали? Оба? Ни черта не думали, особенно вы! Илья вообще думать не умеет, для него Тора стала вместо головы. Вам понравилось сквозь стены проходить и мысли читать? (Я не знал, что эффект будет именно таким, — вставил И. Д. К.) Господи, вы и этого не знали! Я понимаю, вы хотели сделать евреев счастливым народом. Если это в Торе закодировано, значит, так и нужно. А что еще закодировано в Торе? Или не в Торе, а в нас самих? Если я работаю уборщицей, то от этого не стала такой же дурой, как Илья, и как вы тоже, кстати. Вы подумали о том, что теперь во всем мире нас, евреев, станут ненавидеть с утроенной силой? Ждите погромов, вот что я вам скажу!

— Минутку, — прервал ее И. Д. К. — Погромы-то тут при чем?

— Нормальная ксенофобия. Если кто-то выделяется — его бьют. Если выделяется в сторону идиотизма, его бьют без злобы, но с издевкой. А если строит из себя, тем более если и в самом деле умен не в меру, то бьют со злостью и долго.

— Дина, — сказал Илья Давидович, справившись, наконец, с собственным волнением. — Чего ты, собственно, хочешь? Есть предназначение, и я сегодня понял это, как никогда прежде. Когда стоял на кафедре в кнессете (Господи, — вскричала Дина, — и это тебя потрясло, да?), да, это меня потрясло, потому что… На меня смотрел весь народ… Такое было ощущение. И тогда… я хотел это сформулировать, но ты слова вставить не даешь (да говори, кто тебе мешает!), тогда я понял вдруг, что включились еще какие-то… ну, резервы… и я увидел все, что произойдет через минуту и час, я увидел, как мы здесь сидим, но потом это пропало, и ты позвала меня… в этот момент я сказал что-то… я не помню что, это шло из подсознания… я только знал, что это тоже слова из Торы, и что я должен был сказать именно их, потому что… ну, потому что они — ключ к следующему слою. Как бы это… (Я понял, Илья Давидович, — вставил И. Д. К., — Код сам включает новые каналы, так и должно быть, продолжайте) Я сказал что-то, и все услышали, потому что камеры работали, но я не успел закончить, как вы с Диной… ну, буквально выдернули меня оттуда. А теперь я не помню ни слов, что говорил в тот момент, ни тех слов, что должен был сказать.

— Ничего ты не должен был, — сказала Дина, — и слава Богу, что забыл.

— Вы вспомните, — заверил И. Д. К. — Все записали телевизионщики, вы посмотрите запись и вспомните. Скорее всего, вспомните и сами.

— Пойдемте обедать, — неожиданно предложила Дина. — В покое Илью теперь все равно не оставят. Если не как Мессию, то как шарлатана. Выгляните на улицу. Стоят эти в черных шляпах? И полиция, видите? Они, наверное, думают, что Илья все еще в кнессете…

Дина отправилась на кухню разогревать котлеты, оказалось, что все непереносимо проголодались, и дети тоже потребовали свою порцию, им накрыли в гостиной, а сами сели к кухонному столику.

— Почему такое еврейское счастье? — сказала Дина. — Почему именно вы решили, что можете повести народ?

— Я не собирался вести народ, — возмутился И. Д. К. — Я не так самонадеян. И мужа вашего тоже на это не подбивал. Задача Ильи Давидовича — включить работу генофонда. Не ходить же по городу, чтобы дать каждому еврею прочитать включающий текст!

— Значит, Илья может не возвращаться в кнессет?

— Спросите у него, — пожал плечами И. Д. К.

Илья Давидович беспокойно заерзал. Его пугали переполненные трибуны, он знал, какая паника сейчас в зале заседаний; телекамеры, когда над одной из них включался красный сигнал, казались ему глазами дьявола.

— Я только закончу речь и уйду, — буркнул он, быстро доедая последний кусок котлеты и думая о странной закономерности: почему-то всегда именно последний кусок оказывается пересоленным.

Дина бросила вилку.

— Господи, он должен закончить речь! Макиавелли! А потом не забудь пригласить Левингера и этого… рава Гусмана на ужин в наш дворец. Приготовлю что-нибудь абсолютно кошерное. Пусть посмотрят, как живут репатрианты с Украины, даже если они воображают себя Мессиями.

Илья Давидович вытер пальцы салфеткой. Он не привык спорить с женой. Но сейчас ей следует умерить свой пыл. Он подумал об этом аккуратно, чтобы мысленный образ получился ясным, и понял, что Дина услышала его, и И. Д. К. услышал тоже, хотя к нему Илья Давидович и не обращался.

— Как знаешь, — молча сказала Дина, не глядя на мужа.

— Мы будем ждать вас, — произнес И. Д. К. вслух, поскольку разговаривать мысленно было очень непривычно.

Илья Давидович кивнул и исчез. Не глядя на И. Д. К., Дина бросила в раковину грязные тарелки и вышла в гостиную, обдав И. Д. К. холодом ненависти. Он поежился.

Минуту спустя Дина заглянула на кухню и сказала:

— Вы оглохли? Я уже минуту зову вас мысленно. Посмотрите, что делается!

— И что же такое делается? — спросил И. Д. К. На экране телевизора рав Шапира, Главный сефардский раввин Израиля, стоя рядом с Ильей Давидовичем, произносил речь, объявляя Элиягу Кремера посланцем Бога.

И.Д.К. почувствовал волнение Ильи Давидовича, его страх — не перед фактом провозглашения, но перед необходимостью сказать и сделать такое, что навсегда останется в истории народа. Сработала положительная обратная связь — этот страх И. Д. К. ощутил как свой, еще и усиленный внутренними индукционными токами.

Дина тоже почувствовала этот страх и неожиданно для себя бросилась к И. Д. К., и, прижавшись к нему на глазах изумленного сына, начала шептать что-то бессвязное, и в это мгновение, когда мысли, шедшие из глубины сознания И. Д. К., сложились со страхами и надеждами Ильи Кремера, с необъяснимым для нее самой страхом Дины, и с чем-то еще, витавшим то ли в воздухе, то ли в нематериальном информационном поле планеты, в это самое мгновение и родился в мыслях Дины Текст, включилась Главная программа, и только после того, как Дина произнесла ключевые слова, после того, как убедилась, что Илья воспринял их, после того, как все понявший И. Д. К. заставил Илью Давидовича запомнить Код, написать его и произнести, невежливо перебив раввина, только после всего этого Дина сумела заставить себя расслабиться и сама осознала то, что произнесла сначала мысленно, а затем вслух.

И.Д.К. еще раз повторил вслух слова Кода, ни на миг не запнувшись:

— «И сказал Господь Моше, говоря: придешь ты на эту землю, и наступят годы бед для твоего народа, но не будет в нем зла и не убоится странник ищущего, когда войдет он в дом твой, открытый для добра, и красота его да пребудет с тобой всегда».

— Ну вот, — улыбаясь и все еще чувствуя, как дрожат колени, сказал И. Д. К. и неожиданно поцеловал Дину в щеку, а она не отстранилась, еще не придя в себя после озарения. Хаим смотрел на взрослых удивленно, но и с ним, и с соседским Аликом после слов, произнесенных мамой и повторенных этим незнакомым дядей, происходило что-то, нет, не страшное, и они не боялись, но ощущение было таким, будто они стали выше ростом и смотрели, как стремительно удаляется от них пол, а игрушки становятся будто живыми.

— Ну вот, — повторил И. Д. К., — вот вы и стали матерью-основательницей.

Он усадил Дину на диван, сел рядом, держал ее руки в своих, оба чувствовали себя неловко перед детьми, но не двигались, сидели полуобнявшись.

— Что я сказала? — спросила наконец Дина. — Кто-то продиктовал мне, и слова сказались сами.

— Это был основной Код, Дина. Из Торы. Я, естественно, не знаю ее наизусть, но место этих отрывков определил, будто помнил всегда. По предложению из каждой книги, всего пять предложений. Практически невозможно угадать или вычислить такую последовательность. Значит, она должна всплыть сама при наступлении готовности организма. Система самосогласованна и…

— Подождите, — сказала Дина, — я ведь не знала иврита. А сейчас… господи, я знаю язык, будто родилась с ним.

— Конечно, теперь вы знаете язык. Свой язык.

— А вы?

— Я тоже. Хотите, перейдем на иврит?

— Н-нет… Пока нет. По-русски привычнее.

— Хорошо… Налить вам чаю?

— Да, пожалуйста. Илья… Знаете, я перестала бояться.

— Вы стали другой, вот и все.

И.Д.К. еще раз поцеловал Дину — на этот раз в уголок губ. Поцелуй оказался быстрым и непрочным, как домик Ниф-Нифа.

На экране телевизора Мессия сошел с кафедры и остановился посреди круглого зала кнессета, вокруг него было немного пустого пространства, за которым люди стояли, опустив головы и молча слушали себя. Комментатор молчал тоже, в его мозгу происходила работа, которой он не понимал, и слов, хотя и был он профессионалом высокого класса, у него не было. Вся нация, каждый еврей на планете, кто смотрел в это время передачу и слышал включающий Код, ощущал то же самое.

Многие, не считавшие себя евреями, — тоже.

Именно этот момент и принято считать официальным временем прихода Мессии.

* * *

Позволю себе высказать несколько соображений относительно главного вопроса, который дискутировался в прессе тех дней. По официальной статистике (я приведу несколько чисел, поскольку, насколько могу судить, их мало кто помнит) в тот вечер_перешли около одиннадцати миллионов человек, из которых только пять с половиной миллионов могли бы сказать о себе с уверенностью, что они евреи. Остальные считали себя арабами, французами, испанцами, русскими, англичанами, причем многие — до какого-то невидимого в глубине истории колена.

Между тем, Тора, как утверждалось, дарована была Богом именно евреям, каковые и были избраны Им хранителями наследственного Кода будущего человека. Дилемма заключалась в следующем: были евреи избраны лишь как хранители текстового наследственного Кода и не более того, или же только они и могли перейти, ибо только их генофонд хранил гены, которые должны были включиться в работу после раскрытия Кода?

Я вполне серьезен: именно так стоял вопрос в те первые дни. Национализм еврейский ничуть не лучше любого другого. К тому же, как это теперь всем известно, истинными были оба ответа: да, Тора, как письменный генофонд человечества, была дана именно евреям, и именно на горе Синай. Но вербальный включатель должен был действовать на всех людей. По очень простой причине: за несколько тысяч лет, которые, согласно замыслу, должны были пройти от момента передачи текста до включения Кода, процесс ассимиляции евреев должен был завершиться: в каждом человеке на планете Земля должна была заключаться, как тогда говорили, хотя бы капля еврейской крови. Иными словами, многочисленные перекрестные браки неизбежно привели бы к тому, что в той или иной, большой или ничтожной степени каждый человек на Земле стал бы евреем, каждый знал бы иврит — язык Торы. Не как обиходный язык, но именно как язык генной памяти.

Я еще порассуждаю об этом, когда подойдет время. Упомянул же я сейчас о старом парадоксе потому, что с наступлением утра произошло четкое деление людей на планете на евреев и прочих. Это не входило в первоначальный Замысел и именно по причине, изложенной выше. Указанное обстоятельство, недопонимаемое большинством историков, привело к дальнейшим (в том числе — трагическим) событиям, а вовсе не те причины и поводы, на которые обычно ссылаются исследователи.

* * *

Хаима уложили спать, хотя он и сопротивлялся — играть, мысленно управляя игрушками, было так увлекательно, что только угроза Дины отобрать у него ожившие машины заставила мальчика лечь в постель. Уснул он мгновенно, хотя Дина боялась, что ребенок перевозбужден, и с ним придется повозиться.

Родителей она успокоила мысленно, и хотя те мало что поняли из произошедших событий (реакция матери была однозначной — это же просто шут гороховый, кого он из себя корчит, Мессия нашелся), но поверили дочери, что лучше лечь спать и не думать, чем думать и не спать.

Илья Давидович вернуться отказался. Из кнессета его вынесли на руках тысячи людей, а когда Мессию несли по улице Агриппас к центру города, произошло событие, которое и убедило все прогрессивное человечество в том, что евреи не свихнулись на почве религиозного фанатизма.

В первых рядах колонны шли депутаты кнессета (кворум был почти полным, недоставало только представителей арабских партий), главные раввины и мудрецы из Совета Торы, а Мессию, устало смотревшего по сторонам, несли на своих плечах по очереди все желавшие приобщиться.

Упал вечер, зажгли факелы. На повороте в сторону Кинг Джордж и произошло то, что повергло всех, кто еще не перешел, в состояние крайнего изумления.

Мессия поднялся над толпой и повис в воздухе не высоте примерно четырех метров. Он лежал будто в воздушной ванне, лицом вниз, разглядывая людей, задравших головы, и говорил им слова, которые из-за всеобщего шума не удалось ни записать, ни расслышать. И.Д.К. и Дина видели это по телевидению, но восторженный ужас Ильи Давидовича, которого неожиданно поднял в воздух восторг толпы, они ощутили мгновением раньше.

— Господи, — сказала Дина, — он упадет! Позовите его сами, может, вас он послушает?

И.Д.К. пожал плечами.

— Помните, что говорил в таких случаях Михаил Сергеевич Горбачев? Процесс пошел, и альтернативы нет.

— Я хочу знать, в конце-то концов, он ночевать явится?

— Думаю, его разместят в том доме, что хабадники приготовили для Любавичского ребе.

Дина выключила телевизор, поправила одеяло у спавшего сына и начала решительно собираться.

— В ТАНАХе ничего не сказано о жене Мессии, — заметил И. Д. К., почувствовав себя лишним. — Подождите здесь до утра, а потом…

— Нет, — коротко сказала Дина. — Я вернусь сюда, но сначала увижу Илью. А вы…

— Ухожу, — вздохнул И. Д. К.

— Куда?

И.Д.К. не успел ответить. Его и Дину с ног до головы окатила волна — шипящая, пенная, давящая, лишающая сил и надежды волна ужаса. Ужас был не их, он шел откуда-то извне, и И. Д. К., ненадолго вынырнув на поверхность, под звезды, подумал было, что Илья Давидович по какой-то причине впал в состояние паники. Однако эта мысль быстро растворилась, Мессия все еще парил в воздухе над толпой и был на вершине блаженства. Ужас накатил новой волной, И.Д.К. увидел совсем близко глаза Дины — и это оказалось так невыносимо, что дальнейшее он просто не успел осознать. Да и действий своих понять не успел — придя в себя, он обнаружил, что стоит на трясущихся ногах посреди незнакомой и пустой улицы, крепко прижимая к себе Дину, которая, видимо, потеряла сознание, потому что голова ее лежала на плече И. Д. К., а руки висели плетьми.

Неловко опустившись на колени, он похлопал женщину по щекам, попробовал пробиться в ее мысли, но встретил неожиданный заслон, будто кто-то изо всех сил оттолкнул его.

— Господи, что это было? — сказала Дина. — Где…

— Понятия не имею, — признался И. Д. К. — Когда это началось… я просто прыгнул.

— И все прошло?

— Да… — И.Д.К. подумал, что, если кому-то нужно было выдворить их из квартиры, он сделал это блестяще.

— Нужно вернуться, — решительно сказала Дина.

Она уже стояла на ногах и пыталась прочитать на стене ближайшего двухэтажного дома табличку с полустертым названием улицы.

— Сейчас, — сказал И. Д. К. — проверю, все ли…

К немалой своей досаде он понял, что ничего проверить не может, как не может заставить себя понять хотя бы одну чужую мысль или сдвинуться с места кроме как на собственных ногах.

— У вас тоже не получается, — сказала Дина. — Наверно, это из-за шока. Давайте посидим.

Посидеть можно было на автобусной остановке. Табличка показывала, что здесь проходит седьмой маршрут. Людей не было, они сели, Дина терла ладонями виски.

— Болит голова? — спросил И. Д. К. Дина не ответила.

— Кому-то было нужно, чтобы мы оттуда ушли, — высказал предположение И. Д. К. — Я только не знаю…

— Пойдемте, — сказала Дина, — седьмой ходит редко, я знаю, ездила, минут за десять мы выйдем на Дерех Хеврон, там много маршрутов. Если увидите телефон-автомат, скажите, я позвоню домой, может, Хаим услышит.

Не дожидаясь ответа, она быстро пошла в сторону, где светились огни магазинов. И.Д.К. догнал ее, и Дина сказала:

— Господи, только бы с сыном ничего… У вас есть деньги на билеты?

— Есть, — сказал И. Д. К., пошарив в карманах.

Улица была пустынна, хотя окна светились. Что делал сейчас средний израильтянин? Смотрел телевизор и чувствовал, как меняется его мироощущение, как из человека униженного он становится тем, кем должен был быть всегда и кем будет отныне и присно, и вовеки веков? Или все собрались сейчас там, где и должен был находиться каждый еврей, независимо от того, в кого он верит и верит ли вообще — там, где Мессия?

Автобус нагнал их довольно быстро, они как раз подошли к следующей остановке, салон был почти пуст, радио включено, шла прямая трансляция, сквозь рев толпы едва пробивался голос комментатора.

— Может, поедем туда? — предложил И. Д. К.

— Нет! Мне нужно домой!

— Хорошо. Илья пока держится, но я не знаю, что он уже умеет, и хватит ли у него сил вести эту роль дальше. Черт, как нелепо…

Они сошли на площади у магазина «Машбир», где толпа — человек пятьсот — внимательно слушала стоявшего на импровизированной трибуне оратора в вязаной кипе, говорившего тихим голосом и без микрофона.

Внимали скорее не речи, а мыслям, и И. Д. К. удивился тому, как могут люди выделить в этой мысленной толкотне то единственное, на что следует обратить внимание. Дина потянула его за рукав, и они начали протискиваться к остановке восемнадцатого маршрута. Очень скоро И. Д. К. понял, что в Ир-Ганим они не попадут — автобусы не ходили. В нескольких местах на Яффо ритмично пульсировали полицейские мигалки, но это была скорее видимость деятельности — судя по всему, никаких нарушений общественного порядка не наблюдалось, просто народ пытался осознать себя, процесс этот проходил у всех по-разному, полицейские тоже были людьми, тоже были растеряны и думали больше о происходивших с ними переменах, нежели о том, чтобы выполнять прямые служебные обязанности.

И.Д.К. попробовал расчистить дорогу мысленными приказами, но его не слышали, он оглянулся и не увидел Дину рядом с собой. Подумав, что потерял женщину в толпе, он попытался настроиться на ее мысли, на ее неизбежный страх, растерянность, на желание отыскать в толпе своего спутника. Ничего.

Он начал протискиваться в сторону площади Давидки, где рядом с пушечкой стоял человек в черном и произносил речь. И.Д.К. протолкался в первый ряд и встал, уцепившись за каменный барьер, чтобы не упасть, вперед было не пройти — взгляд оратора действовал, как стена, И.Д.К. физически ощутил вязкую преграду.

— …все мы чувствуем это, — говорил оратор, упираясь взглядом в И. Д. К., — и только теперь еврейская нация начнет переживать свое истинное возрождение. Только теперь, когда исполнилось главное пророчество Торы, каждый еврей поймет…

И.Д.К. огляделся. По улице Яффо толпа двигалась, будто первомайская демонстрация на Красную площадь, недоставало только транспарантов, а на улице Невиим происходило броуновское движение ортодоксов, собиравшихся группами, переходивших от одной группы к другой; то и дело кто-нибудь громко вскрикивал, и все на миг замирало, И.Д.К. не мог понять смысла происходившего, да и не хотел понимать.

Искать Дину было бессмысленно. Двигаться — тоже. Сдавленный со всех сторон, И.Д.К. смирился, расслабился, закрыл глаза и задумался. Конечно, это было не самое лучшее место для размышлений, и время требовало действий, а не мудрствований. Однако И. Д. К. никогда не был человеком действия, сам себе отдавал в этом отчет, и сейчас впал в естественный для себя ступор.

* * *

Хроника поступков и мыслей И. Д. К., которую я восстанавливаю по крупицам, должна быть наложена на общеизвестную хронику событий в Иерусалиме, Израиле и во всем мире. И.Д.К. потерял Дину в двадцать один час семь минут. В это время Мессию доставили из Иерусалима в Кфар-Хабад, к подъезду дома, в котором так и не довелось остановиться Любавичскому ребе. Пунктирно напомню: толпа религиозных ортодоксов, образовавшая вокруг дома кордон, насчитывала двести тысяч человек. Сначала пели и танцевали, потом истово молились, и, наконец, стихли после того, как Мессия, призвав отложить до утра земные дела, отошел ко сну.

И.Д.К. прижали к невысокому барьеру, правая нога онемела, в спину кто-то уперся острыми локтями, и стало трудно дышать. И.Д.К. прислушался к тому, что говорили, кричали и пели: это были восклицания восторга по поводу внезапно обретенного Мессии, рассуждения о том, когда же теперь ждать воскрешения мертвых, и что означало явление Мессии для всего человечества, и нужно ли будет выплачивать банковский долг, если с завтрашнего дня все изменится и банкир станет для клиента таким же близким другом, как ты, Моше, а как красив Мессия, особенно в профиль, так я всегда говорил, что именно евреи спасут мир, а вовсе не какая-то красота, особенно если она русская и с антисемитским душком, да что вы, господа, хотите, вы думаете, арабы теперь перестанут нас резать, о чем вы говорите, террористов станет еще больше, хотя бы из зависти — их-то Мухаммед так и остался на небе.

Разговоры были банальны, мыслей и вовсе не наблюдалось.

И.Д.К. показалось, что на перекрестке мелькнула желтая, с яркими пятнами, кофточка Дины, и он перегнулся через барьер. Нет, ошибся. И.Д.К. заработал локтями, получил крепкий удар в левый бок и притих.

Следовало принять в качестве рабочей гипотезу о том, что включающий Код, показанный по телевидению, произвел не те изменения, на которые рассчитывал И. Д. К. А на что он рассчитывал? Что он получил сам? Он понимал, что способности читать и передавать мысли, телепортироваться и, возможно, что-то еще в том же духе, вовсе не были конечным результатом действия Кода. Напротив, это был побочный результат, и видимо, поэтому он исчез так неожиданно, когда генетическая программа вышла на следующий уровень изменения организма.

Начнем с того, что и раньше были люди, и вовсе, кстати, не еврейского происхождения, обладавшие парапсихологическими способностями. В одном Иерусалиме этих экстрасенсов в последние годы обнаружились десятки! Значит, способности хранились в генофонде человека, у большинства в пассивном состоянии, у некоторых — в активном. Код должен был включить новые уровни чтения генетической информации. И.Д.К. полагал, что процесс должен занимать не минуты и часы, но недели или месяцы — ведь включенная цепь чтения генетической памяти должна создавать по-новому белки, должна строить иначе организм, это не может произойти мгновенно. Ясно, что речь должна идти о последовательных ступенях приближения организма к новому состоянию. Для И. Д. К., и для Ильи Давидовича, отчасти для Дины первым шагом стало овладение дремавшими парапсихологическими способностями. Для других, вероятно, процесс мог идти иначе.

Пусть так. Зависит ли в создавшейся ситуации хоть что-нибудь от И. Д. К. или Мессии? Может быть, контроль полностью утерян и нужно просто ждать, наблюдая за собой и остальными? И неужели обретенная было способность исчезла навсегда, не будучи заменена ничем адекватным?

Кто-то сильно надавил сзади — что-то тяжелое, с острыми гранями (похоже на «дипломат»?) уперлось И. Д. К. в спину, он обернулся и оказался лицом к лицу с обладателем портфеля. Это был мужчина лет сорока с окладистой рыжеватой бородой. Черный костюм лишился почти всех пуговиц, белая рубашка, замазанная у воротника красным, будто губной помадой, была, к тому же, еще и разорвана, открывая волосатую грудь. Шляпа была, видимо, утеряна в уличной свалке, а кипа сидела на макушке, как нашлепка. Взгляд у мужчины оказался неожиданно растерянным, губы что-то шептали, и только после того, как И. Д. К., желая высвободиться, начал конвульсивно извиваться, мужчина попытался опустить «дипломат» на землю. Это не удалось, и тогда он предложил:

— Давай вместе. Вот так — шаг ты, шаг я. Сначала я, потому что я тяжелее.

Так и сделали. Пыхтя и не обращая внимания на тычки и недовольные возгласы, минут через пять они пробились к улице Штрауса, людей здесь чуть меньше, и мужчина, выставив «дипломат», как таранное орудие, штурмовал толпу, будто римский легионер. И.Д.К. не отставал, ему пришло в голову, что более странного скопления народа он не видел даже на экране кино. Прижавшись друг к другу, будто в московском трамвае в час пик, люди не дышали злобой, но довольно мирно и с пониманием ситуации обсуждали последние события. Говорили о Мессии, о том, что вовсе не так представляли его приход, нет, что вы ожидали, конечно, так все и должно было быть, а завтра Мессия придет к Стене плача, и арабы ничего сделать не смогут, Мессия поднимется к мечети Омара и заложит Третий храм на том месте, где стоял алтарь Второго, а говорят, будто рав Гусман сказал, что только теперь и можно будет создать еврейское государство.

Толпа поредела, И.Д.К. почувствовал, что способен передвигаться сам, и решил оторваться от своего попутчика, тем более, что узнал его и не хотел в этом признаваться.

— Куда же ты? — сказал тот, опустив на плечо И. Д. К. тяжелую руку. — Куда ты, мар Элиягу?

— Ты узнал меня, рав Дари, — вздохнул И. Д. К.

— Давай поговорим спокойно, — сказал Йосеф Дари, директор ешивы «Ор леолам». — Иди за мной и не сворачивай.

Он вновь бросился в толпу, взяв такой темп, что И. Д. К. пришлось почти бежать. Они свернули на улицу Меа Шеарим, где, хотя и было много людей, но, во всяком случае, не больше, чем бывает обычно на праздник Суккот, когда вдоль тротуаров стоят столы с «арба миним», и празднично разодетые слуги Бога придирчиво выбирают пальмовые ветви.

— Здесь я чувствую себя лучше, — заявил рав Дари, замедлив темп. — Здесь все другое, даже воздух. Здесь можно дышать.

Он остановился посреди улицы и повернулся лицом к И. Д. К. Сказать, что взгляд его пронизывал насквозь, значило не сказать ничего. И.Д.К. ощутил, что исчез, растворился в плотном, наполненном странным запахом, отдаленно похожим на запах стиранного белья, воздухе улицы. Он понял неожиданно, что рав Дари почти два часа искал его и пока нашел, исходил весь центр города, а бросился он искать И. Д. К. потому, что было ему откровение: голос, который он, естественно, принял за глас Божий, сказал: «Отыщи Элиягу Купревича, приходившего к тебе в ешиву говорить о Торе, и приведи его к себе домой, и сделай для него то, что должен сделать еврей для еврея согласно Закону Моему, и это будет твоя заповедь на пути в новый мир, который я создаю».

Так и сказал Бог — слово в слово. Йосеф оставил жену и шестерых детей в синагоге, смиренно и благостно слушавшими слова раввина Шохата о смысле и цели явления Мессии, и отправился выполнять заповедь, которая, конечно, дороже молитвы, ибо молитва исходит от человека, возносясь к Богу, а заповедь исходит от Всевышнего, указывая человеку путь очищения.

У И.Д.К. голова шла кругом, потому что рассказанное Йосефом выходило за те пределы разумного, которые И. Д. К. никогда не переступал. За глас Божий верный его слуга мог принять и мысленную команду — хотя бы самого И. Д. К. или даже Мессии, — в способности остальных принимать и передавать мысленные образы И. Д. К. с некоторого времени сильно сомневался. К тому же, будь эта способность действительно повсеместной, Йосеф, для которого Создатель, пусть нематериальный, существовал более реально, нежели даже президент Эзер Вейцман, слышал бы десятки других голосов, и реакция его была бы, безусловно, совершенно иной.

И.Д.К. думал об этом, следуя за равом Дари, свернувшим с Меа Шеарим в проулок, о существовании которого И. Д. К. не подозревал.

— Сюда, — сказал Йосеф, открывая ключом массивную дверь и пропуская И. Д. К. в темный маленький холл, где при тусклом уличном освещении, проникавшем в окна, можно было увидеть книжные стеллажи до потолка и большой стол, на котором лежали книги и почему-то стоял огромный металлический чайник литров на пять-шесть.

Зажегся свет, на пороге соседней комнаты появилась женщина — в косынке, полностью скрывавшей волосы, в длинном, до пят, платье. С показной отчужденностью резко контрастировала яркая, открытая улыбка.

— Хана, моя жена, — сказал рав Дари.

Последовал почти неуловимый обмен короткими жестами, Хана кивнула, и буквально через несколько секунд чайник на столе был заменен современным, электрическим, избыток книг отправился на пол, а на опустевшей, будто поле боя, поверхности явился взору И. Д. К. немыслимой красоты сервиз из трех фаянсовых чашек с блюдцами и сахарницы в форме крепостной стены Старого Иерусалима.

Налив чаю гостю и мужу, Хана собралась удалиться, но Йосеф показал жене на стул рядом с собой, налил чай в ее чашку и положил две ложки сахара. Все это напоминало семейный ритуал, в котором И. Д. К. ровно ничего не понял, но принял как должное.

— Тебе нужно успокоиться, — неожиданно сказала Хана, обращаясь к И. Д. К. — Ты не слышишь, — обратилась она к мужу, — я говорю с тобой, но ты молчишь…

Йосеф поставил на стол чашку и удивленно посмотрел жене в глаза. И.Д.К. вздрогнул.

— Ты смотрела по телевизору выступление Мессии? — быстро спросил он. — Ты слышала его слова и после этого начала чувствовать чужие мысли?

— А ты нет? — спросила Хана. И к мужу: — Ты тоже? Поэтому ты не слышишь меня…

— Хана, — сказал И. Д. К., обращаясь скорее к Йосефу, поскольку разрешение зависело от него, — я говорил с Мессией некоторое время назад. И сейчас мне нужно…

— Да, — сказала Хана, — я слышу, ты зовешь Его, и Он зовет тебя, но вы не находите друг друга.

Она посмотрела на мужа.

Йосеф кивнул, но И. Д. К. почудился в его взгляде огонек иронии, которой быть не могло.

— Ты поможешь?..

— Я попробую быть переводчиком, — сказала Хана. — Говори мне все, что хочешь сказать Ему. Мысленно. Я буду переводить Его ответы.

И.Д.К. не хотелось, чтобы кто-то знал о содержании беседы с Ильей Давидовичем. Но выхода не было.

— Скажи ему, что я прошу выступить по телевидению с новым обращением к еврейскому народу и прочитать текст, который я дам.

Йосеф нахмурился, фамильярно-командное обращение к наместнику Бога на земле показалось ему совершенно неуместным, хотя он ведь и сам не далее как три дня назад разговаривал с Мессией покровительственным тоном.

На мгновение задумавшись, Хана сказала:

— Он… говорит, что наконец-то ты нашелся, Он так ждал и… Конечно, он выступит немедленно, а текст…

— Йосеф, компьютер, пожалуйста!

Работать пришлось в комнате, где спали двое старших детей — мальчики лет десяти и восьми; другого помещения для компьютера Йосеф, видно, найти не сумел. И.Д.К. сел перед монитором, Йосеф тактично покинул комнату (впрочем, была ли это тактичность? а может, просто нежелание видеть, чем занимается безбожник?).

Минут пять И. Д. К. не мог сосредоточиться. Мысли рассеивались — он вспоминал Дину, когда она шла за ним по тихой улице, и свой испуг вспоминал, когда он впервые испытал на себе, что такое телепортация, и еще несколько совершенно ненужных сейчас воспоминаний не желали утихомириться: почему-то он вспомнил запах, стоявший в его квартире, запах чужого человека пополам с запахом плесени.

И.Д.К. вставил дискету в дисковод и выбрал директорию «Коды», заметив краем глаза, что и на жестком диске такая директория присутствует. Что рав Дари делал с кодами?

Повинуясь минутному желанию, И.Д.К. вошел в директорию Йосефа. Названия файлов были достаточно красноречивы: «Саддам», «Рабин», «Интифада», «Буш», «Клинтон», «Арафат», «Террор»… Даже о президенте Буше в Торе сказано нечто полезное? А о Ельцине? Файла «Ельцин» в списке не было, как и вообще ничего, связанного с событиями в России. Видимо, Творец не очень-то ею занимался с момента крещения Руси. Просматривать файлы И. Д. К. не стал, по природному чувству неловкости от подглядывания в замочную скважину.

И.Д.К. вызвал свои «Коды», и, когда на экране появилось приглашение «введите пароль», долго сидел, глядя на надпись — не мог вспомнить. В затылке медленно набухал багровый спрут боли, щупальца его были скользкими и, будто иглы, проникали, вытягиваясь, в височные доли и оттуда почему-то спускались к шее. Нужно было принять таблетку, но И. Д. К. не хотел сейчас отрываться. Он должен сосредоточиться, должен вспомнить.

Есть. И.Д.К. набрал пароль, надпись немедленно сменилась другой — «Ждите следующего кода». Ждать можно было минуту или пять, а может, всю ночь — И.Д.К. понятия не имел, какой участок текста Торы сейчас раскодировался, и сколько символьных и генетически загруженных систем сейчас находились под проверкой. Он закрыл глаза и мысленно попытался загнать болевые ощущения в одну точку — на самом темечке. Представил себе, что боль — это рабочий с отбойным молотком, сверлящий в затылке, будто в асфальте, огромную рваную дыру, а сам он — представитель муниципалитета, ответственный за чистоту улиц. Картинка смысла не имела, но именно бессмысленные картинки и действовали лучше всего.

Рабочий испугался и, бросив инструмент, пустился бежать. Отбойный молоток без толку заплясал на покореженном асфальте, но энергию удалось отключить, инструмент умер, и боль умерла вместе с ним, И.Д.К. почувствовал, как ее остатки сползли через позвоночник к ногам и впитались ковром, лежавшим на полу. Все прошло.

На экране возник текст «Код извлечен. Записать в файл или распечатать на принтере?» И.Д.К. записал код в новый файл и вызвал текст на экран. Несколько предложений выглядели абракадаброй, но память подсказала из каких частей Книги сложился текст.

И.Д.К. вытащил дискету, спрятал ее в карман куртки, выключил компьютер и только после этого трижды повторил мысленно текст Кода. Что бы ни предстояло, первым будет он.

* * *

Примерно в восемь часов утра рав Йосеф Дари обнаружил себя стоявшим рядом с И. Д. К. перед запертой дверью какой-то квартиры. Он перепугался насмерть и ухватился за И. Д. К., чтобы удержаться на ногах.

Сам же И. Д. К. не проявлял никаких признаков непонимания ситуации, хотя, как потом оказалось, в его памяти тоже зиял провал длительностью около девяти часов. Во всяком случае, он узнал и подъезд, и дверь, и, нажимая на кнопку звонка, наделся, что увидит сейчас Дину, жену Мессии.

Некоторый свет на этот отрезок времени могут пролить внимательное чтение и просмотр материалов с информацией об официальном въезде Мессии в Иерусалим. Илья Давидович совершил это деяние ровно в семь утра по местному времени, сидя на белом ослике, доставленном из киббуца Цора после почти десятичасовых поисков, объявленных Главным раввинатом.

Мессию сопровождали главные раввины, президент и премьер-министр. Прочие смертные толпились на расстоянии не менее десяти метров. Два эпизода обратили на себя мое внимание после многократного просмотра видеоматериалов.

Первый. Когда процессия подходила к Мусорным воротам со стороны Масличной горы, ослик неожиданно уперся и не пожелал сделать дальше ни шагу. Бить животное никто не решился, и Мессии пришлось сойти на землю. В этом кадре каждый, если внимательно присмотрится, увидит определенную несуразность в поведении Мессии. Элиягу Кремер поднял взгляд к небу, будто молился, но на лице его промелькнул испуг. Затем Мессия обернулся спиной к животному и всей процессии, в том числе и к оператору телевидения. Он простоял так семьдесят три секунды, причем можно разобрать, что он что-то говорит. После этого Мессия сделал несколько шагов назад, впечатление лично у меня было таким, будто он решительно не хотел входить в город, а кто-то приказывал ему сделать это. Мессия протянул руки и будто уперся ими в стену, отталкивая ее от себя. Сила упора была такой, что ноги его заскользили по асфальту. Продолжалось это секунды две, после чего Мессия, смирившись, видимо, с полученными инструкциями, вернулся к ослику, влез в седло, и животное тут же припустило по дороге резвым галопом.

Второй эпизод произошел на узкой улице Ха-Тамид. Мессия вдруг начал отмахиваться от кого-то, произнося при этом слова, смысл которых так и остался непонятым, хотя произнесены они были на иврите:

— Нет… Конечно, буду… Только недалеко и сразу. Не хочу… Ну и что? Нет, я сказал!

Последние слова он выкрикнул, и сопровождавшие решили, что Мессия таким образом понукал своего ослика, опять решившего сделать передышку.

У меня есть основания полагать, что в эти мгновения (а может, и в иные тоже) Мессия подвергался мощному влиянию со стороны И. Д. К., но в чем это влияние состояло, мне не удалось обнаружить. Думаю, что сам И. Д. К. вместе с Йосефом тоже находился в толпе, внимательный просмотр позволил выделить с десяток кадров, на которых можно различить двух человек, похожих на И. Д. К. и рава Дари, но даже цифровой анализ изображения дал вероятность на уровне не выше двух стандартных отклонений, и однозначного вывода сделать не удалось.

Я так подробно останавливаюсь на той ночи потому, что она многое изменила в поведении и самосознании И. Д. К. Человек, стоявший утром перед дверью квартиры в Ир-Ганим, существенно отличался от того, кто поздним вечером работал на компьютере в доме Йосефа. Изменился и Йосеф, сопровождавший своего гостя.

Психологи, с которыми я консультировался по этому вопросу, утверждают, впрочем, что изменение поведения И. Д. К. вполне объяснимо. Человек, всего лишь просидевший всю ночь у телевизора и смотревший новости по израильским каналам и CNN, не мог не измениться. Тут и вторая речь Мессии, неожиданно для всех произнесенная сразу после полуночи в синагоге Кфар-Хабада, и жуткий еврейский погром в благополучном, казалось бы, Нью-Йоркском Брайтоне, и заявление арабских лидеров о том, что Мессия приговорен ими к смерти, а Израиль к уничтожению (заявление было дерганным по стилю, нелогичным по содержанию и неясным по форме). Тут и факельные шествия евреев в странах СНГ, и эпизод с эскадрильей «Миражей» итальянских ВВС, получившей приказ бомбить Ватикан (в существовании приказа пришлось впоследствии усомниться, потому что никаких его следов не нашли), и резиденция Папы сохранилась по чистой, как тогда полагали, случайности: ни одна из пяти сброшенных бомб не взорвалась. Кстати, упомяну еще одно обстоятельство. Именно утром 21 апреля начался штурм касс всех авиакомпаний, имевших рейсы в Израиль. Евреи диаспоры возвращались на Родину — многие, не захватив с собой даже зубной щетки.

Впрочем, на Землю обетованную устремились не только евреи.

* * *

Дина приоткрыла дверь на цепочку и, увидев И. Д. К., сразу же ее захлопнула. И.Д.К. надавил кнопку звонка и не отрывал пальца до тех пор, пока дверь не распахнулась. Дина вышла на лестничную площадку и, увидев еще и Йосефа, скромно стоявшего в стороне и ровно ничего не понимавшего, сказала коротко:

— Уходите.

— Сейчас, — сказал И. Д. К., — я только хотел спросить: говорили ли вы с мужем?

— С мужем! — Дина едва не задохнулась от возмущения. — Вы видели этот цирк? Этого осла! Этот бедлам! Как же! Нужны мы ему… А это кто?

— Это рав Йосеф Дари, начальник той ешивы, где учился ваш муж.

— Госпожа, — вмешался Йосеф, кое-как оценивший обстановку, — твой муж, без сомнения, святой человек…

— Ах, даже без сомнения? Ну-ка, войдите оба, я вам кое-что покажу.

Через минуту они сидели на диване, и Дина развязывала тесемки на картонной папке с документами.

— Полюбуйтесь, — сказала она, — это подлинные метрики моего супруга. Читайте.

— Я… — замялся Йосеф, — здесь написано по-русски…

— Читайте вы.

— «Кремер Илья Давидович, дата рождения 12 мая 1959 года, место рождения город Киев, УкрССР, родители — отец Кремер Давид Пинхасович, еврей, мать Кремер Ирина Игнатьевна, русская…»

Йосеф издал странный звук, похожий на вопль перепуганного павлина. Он протянул руку, чтобы взять документ, но рука повисла в воздухе — раввин не решался даже дотронуться до бумаги, только молча тыкал в нее пальцем.

— А что в удостоверении личности? — спросил И. Д. К., едва сдерживая приступ смеха. — Как его евреем-то записали?

— Господи, — сказала Дина. — Илья человек предусмотрительный, а приехали мы в девяностом, когда подлинников еще не спрашивали. Он показал легализованную копию, где мать записана еврейкой по имени Руфь. Не поверите, это стоило в нашем архиве всего тридцатку. По тем временам…

— Это не мешает ему быть святым, — сказал И. Д. К., возвращая документ и не обращая внимания на впавшего в прострацию Йосефа, — ибо свят не тот, кто совершил нечто, а тот, о ком говорят, что он свят. Вначале, как вы знаете, было слово. Правда, если верить Евангелию, ибо Тора предпочитает действие.

— Зачем вы пришли?

— Вас возмущает, что Илья о вас забыл…

— Это мое дело.

— Дина, скажите мне, только откровенно — он… вы…

— Ну что?

— Вы его любите?

Дина закрыла папку и начала завязывать тесемки, это был очень сложный процесс, потому что ей хотелось завязать их особым бантиком, а шелковая ткань скользила, и Дина начинала сначала, что-то шепча про себя. Йосеф сидел, выпрямившись, глядя перед собой, и тоже бормотал что-то, нервно дергая пальцами одну из оставшихся на пиджаке пуговиц. И.Д.К. переводил взгляд с Дины на Йосефа и ждал. В отличие от них, он знал, что происходит, хотя и понял это лишь минуту назад, когда вспомнил, наконец, все, что произошло ночью, и представил все, что должно еще произойти. Слова, которые произносили сейчас Дина с Йосефом, были одни и те же, но они о том не подозревали, потому что слова шли из подсознания, разбуженного, наконец, кодовыми фразами, включившими новый виток генетической программы.

— Тебе не нужно помолиться? — спросил И. Д. К., когда бормотание Йосефа плавно перешло в едва слышный храп.

Раввин вздрогнул и пришел в себя, осознав окружающее как данность, каковую ему даровал Творец для дальнейшего осуществления воли Его. Вытащив из кармана брюк чистый носовой платок, Йосеф снял шляпу и вытер платком ее внутреннюю поверхность. Водрузив шляпу на голову, Йосеф скрестил руки на груди и сказал:

— Нужно обсудить дальнейшие действия.

— Мы трое, — тихо сказал И. Д. К., — сейчас единственные евреи в мире, кто может решать. Потому что мы первые, чей генетический аппарат читает сейчас Тору в том виде, в каком она была записана много тысяч лет назад. Не будем обсуждать — кем. Сейчас это не имеет значения. Согласны?

Дина кивнула, глядя на И. Д. К., но воспринимая мир только слухом, глаза ее смотрели внутрь собственного сознания, она не понимала себя, но и она, и И. Д. К. знали уже, что еще минута — процесс перестройки закончится, и тогда… Йосеф, уже прошедший эту стадию самопознания, тоже кивнул и с неожиданной улыбкой заявил:

— Я только сейчас понял Его замысел, и все ошибки, что совершали и совершают наши мудрецы, читая Тору глазами и мыслью, а не генами. Однако я понимаю, что Мессия сам находится пока на более низком уровне понимания, и следовательно, его действия не могут быть полностью приняты еврейским народом…

— …который, — продолжил И. Д. К., — тоже только осваивается с новым Кодом жизни.

— Господа, — сказала Дина, — на каком языке мы разговариваем?

— На языке, впечатанном в Код, — сказал И. Д. К.

— В нем много арамейских слов, — подхватил Йосеф, — есть кое-что, перешедшее в иврит, но есть и слова, которых нет ни в иврите, ни в арамейском. Например, генетика, радиологический анализ, или вот, вспомнил, — темпоральная переброска биоактивного материала по квантованным измерениям.

— Попросту говоря, путешествие во времени, — сказал И. Д. К. — Язык наш сейчас богаче нас самих, наверняка множество слов есть в запасе, и они будут появляться в активном словаре по мере необходимости.

— Ты думаешь, — Йосеф снял шляпу, но теперь не для того, чтобы протереть ее, он повертел шляпу в руках и точным движением подбросил в воздух — шляпа описала дугу и легла на верхний крючок висевшей у входа вешалки, — ты думаешь, Элиягу, что переброска народа в конечную стадию чтения Кода сейчас не является необходимой?

— Не является, — согласился И. Д. К. — Собственно, я думаю не о евреях, а об остальных, кто не подвержен действию кодовой системы и смотрит на происходящее со стороны. И взгляд этот наверняка недобрый.

— Ты оценивал, какая доля генетической информации ответственна за включение Кода? Если достаточно одного-единственного кодона…

— Нет, недостаточно, информация сложна. К тому же, на земле есть народы, которые, совершенно очевидно, никогда не имели с евреями ничего общего. Индейцы, скажем, или эскимосы.

— Вам не кажется, — вмешалась Дина, — что эта теория носит расистский характер?

— Почему бы нам не выпить чаю? — благожелательно сказал Йосеф. — Пока будешь заваривать, успеешь сама разобраться в том, почему ты не права.

— Сейчас, — сказала Дина. Она заглянула в спальню, и удостоверившись, что Хаим еще не проснулся, вышла на кухню.

— Я не уверен, что женщина не читает мысли, — задумчиво сказал Йосеф, — но тут уж… То, что ее муж не еврей, в корне меняет дело, и я обязан немедленно связаться с главными раввинами.

— Наш Мессия не меньший еврей, чем мы, и ты, Йосеф, если подумаешь, я повторяю — если подумаешь, а не будешь держаться за догму Галахи, согласишься…

— Твое рассуждение очевидно. Ты полагаешь, что евреем нужно считать любого человека, чей генетический аппарат отзывается на кодовое включение. Тогда и чистокровного англичанина нужно считать евреем, если его пра— какая-то там бабка в семнадцатом веке, дочь лорда и все такое, согрешила со слугой, в жилах которого была…

— При чем здесь жилы? Но в целом так оно и есть. Ты не согласен?

— Не согласен. Еврей — это религия.

— Ты готов сообщить раву Шапире о том, что наш Мессия немного гой? Ты представляешь последствия?

— Представляю, — мрачно ответил Йосеф. — Вчера это меня бы не остановило.

— А сегодня?

— Ты знаешь, что сегодня я уже не тот, и не нужно меня раздражать! Я… Мысли, которые сейчас появляются, вчера не могли бы…

— Какие мысли? — заинтересованно спросил И. Д. К. — У меня тоже за ночь возникли кое-какие новые соображения, и неплохо бы…

Дина внесла поднос с чашками, и мужчины замолкли. В молчании сделали первый глоток. И.Д.К. видел лишь профиль Дины на фоне огромного окна, за которым утренние лучи солнца высвечивали ослепительно синее иерусалимское небо, стеной поднимавшееся над крышами. Ему захотелось протянуть руку и погладить Дину по спине, будто котенка, лишившегося мамы.

Ощущение было и непонятным, и нелепым, И.Д.К. даже отодвинулся чуть-чуть, и желание ослабло, будто связано было с Диной по закону обратных квадратов.

— Он так и не объявился, — сказала Дина. — Муж.

— Мессия, — сказал Йосеф, отвечая сразу двоим: Дине, которой сказал, что нельзя больше относиться к Илье Кремеру как обычному человеку и нужно хотя бы на время, если не навсегда, примириться с этим, и И. Д. К. отвечая, признавая этим словом возможность явления Мессии, сына Давида и Ирины, еврея и русской. И.Д.К. и Дина оценили ответ — каждый по-своему.

Никто не сказал больше ни слова, пока не допили чай. И.Д.К. поставил чашку на поднос и сказал:

— Поговорим. Мне кажется, это необходимо.

— Да, — сказала Дина, — генетическая программа перестройки у меня включилась полностью.

— Почему ты так думаешь, Дина?

— Я знаю. Ты тоже должен это знать.

— Да, — сказал И. Д. К.

Он действительно знал это. Дина повернулась к Йосефу. Тот машинально поправил на голове кипу и обеими руками пригладил бороду, будто хотел убедиться в том, что она еще существует.

— Да, — сказал он, — я тоже знаю. И не устаю поражаться величию плана, созданного Творцом.

— Послушайте, — начал И. Д. К., — меня со вчерашнего утра смущает одно обстоятельство. Собственно, «смущает» — это мягко сказано. Я все время об этом думаю: откуда взялся на стройке в квартале Каменец замшелый камень, на котором написано имя твоего, Дина, мужа? Я понимаю, что без него доказать, что Илья — Мессия, было бы очень трудно. Я и готовился к этому, но…

— Я об этом даже не думала, — растерянно сказала Дина, — разве это не твоя работа?

— Господь должен был дать знак, — пожал плечами Йосеф, — и Он создал этот камень еще тогда, когда определил имя Мессии. Может быть, в те времена, когда создавал первых людей…

— Замечательная идея, — согласился И. Д. К. — Обе идеи замечательные, поскольку, сложенные вместе, объявляют меня Творцом. Однако я более скромен, чем вам кажется. Камню действительно миллионы лет, так показал радиоуглеродный анализ, в раввинате люди далеко не столь доверчивы, как тебе, Дина, кажется. Они научены многочисленными историями с лжемессиями. Пробный камень был доказательством того, что к словам Ильи нужно отнестись серьезно. Следствие: тестовые фразы, предложенные Мессией, сработали, потому что люди готовы были их воспринять — они уже верили. И существование Камня было принято как совершенно естественное явление — о причине перестали думать. Все, кроме меня.

— А разве нужно более надежное доказательство? — сказал Йосеф.

— Я не создавал Камня и не мог этого сделать, — терпеливо повторил И. Д. К. — В какой-то момент я понял, что он существует и где находится. Ну, хорошо, рав Йосеф, Камень, по-твоему, действительно создан Богом. Но как он оказался на стройке? Упал с неба? Появился из надпространства? Более того. Пока я не встретил Илью Кремера в коридоре твоей, Йосеф, ешивы, я не знал о его существовании, и у меня не было идеи предложить роль Мессии именно ему. Если надпись на Камне, откуда бы он ни взялся, была действительно сделана миллионы лет назад, то получается, что предопределены были и мои поступки, и поступки Мессии, и твои, Йосеф…

— Тебя смущает предопределенность? Вы, нерелигиозные, не понимаете, что верите вы или нет, истина от этого не становится ни на шекель легче. Почему вас смущает ваша предопределенность, а моя — нет? Сейчас я должен бы быть в своей ешиве, которая в такой важный момент, как пришествие Мессии, осталась без своего раввина, и я должен бы заботиться о своей семье, а я сижу тут с вами и буду с вами до конца, потому что такая мицва дана мне Им, я это знаю, я это чувствую, и я уверен, что Творец накажет меня, если я начну делать то, что лично мне кажется гораздо более необходимым, чем следовать за вами.

— Хорошо… То, что смущает меня, тебе представляется естественным. А второй аспект ты понимаешь? Мессия — твой муж, Дина, — нормальный марионеточный диктатор. Не знающий, чего он хочет.

— Нет, — резко сказал Йосеф. — Ты кощунствуешь. Если Бог выбрал этого человека, значит, Ему известны его достоинства, необходимые для того, чтобы выполнить Его волю.

— Тебе, Дина, эти достоинства тоже известны?

— Нет… Илья никогда не был лидером. Он приспособленец.

— Сейчас он Мессия, — сказал И. Д. К.

— Но ведь мы все стали другими, и я, и ты… Илья тоже. Он стал… жестче. Раньше он не смог бы так — почти сутки находиться где-то и ни разу не позвонить, да, Господи, он же сейчас себе не принадлежит, я понимаю, и взять нас к себе, наверное, не может, но узнать, что с нами… Особенно после того, как мы перестали слышать друг друга…

— Йосеф, может ли Мессия быть женат? Иметь детей?

— Мессия может все, что угодно Творцу, — сказал Йосеф, прислушиваясь к чему-то в себе. Казалось, что он мысленно вел спор с невидимым собеседником, его оторвали нелепым вопросом, он машинально ответил и, похоже, извинился перед невидимкой за то, что на мгновение отвлекся.

— Дина, — сказал И. Д. К. — Ты заметила, что мы с тобой тоже перешли на язык Кода? Мы начали говорить на нем и даже не заметили этого.

— Да, — согласилась Дина. — Я и думаю на этом языке.

— Я тоже. Значит, это было в генах. Почему? Разве генетическая память должна содержать язык? И еще… Ты хочешь есть?

— Нет. От одной мысли о еде мне становится нехорошо.

— И мне. Йосеф тоже ни к чему не притронулся, кроме чая, и я сначала решил, что он соблюдает кашрут, а теперь думаю, что и он перестал думать о еде.

— Что ты хочешь сказать?

— Организм перестроился, Дина. Вчера были первые реакции. Будто тестовые проверки — все ли в порядке, верно ли записаны коды, работает ли программа вообще после многих веков, когда она была законсервирована в нас. Отсюда — наша неожиданно явившаяся и исчезнувшая способность к телепортации, телекинезу, телепатии. Будто садишься за руль машины, которая всю зиму простояла в гараже, и определяешь, все ли в порядке. Включаешь подфарники, смотришь на уровень масла, проверяешь, мягко ли идет педаль тормоза… А потом все выключаешь и некоторое время сидишь спокойно, привыкая заново к водительскому креслу. И только после этого запускаешь двигатель…

— У тебя есть машина? — слабо улыбнулась Дина.

— Никогда не было. Я просто представляю. И вот еще… Когда двигатель начнет работать, и автомобиль наберет скорость…

— Ты думаешь, мы опять сможем…

— Не знаю. Возможно, все как-то сложится, и возникнет умение, о котором мы и не подозреваем… Погоди, Дина, не перебивай… С детьми все будет нормально. Они естественно примут свою силу, а мы… Я думаю, что многое уйдет в подсознание, мы будем пользоваться, не задумываясь, инстинктивно, как дергаем ногой, если ударить по коленке…

— Только евреи?

— Не думаю. Вероятно, первоначальный замысел был в полной ассимиляции евреев, передаче генетической информации всем людям на планете. В этом — я так думаю — был смысл гибели обоих Храмов и многовековой диаспоры. Но евреи сопротивлялись изо всех сил, и этих сил оказалось больше, чем, возможно, рассчитывала Тора. Евреи слишком буквально приняли текстовый слой Книги… Понимаешь, это нормальное противоречие, без которого нет развития. С одной стороны, евреи должны были полностью ассимилироваться, чтобы генетический аппарат стал общим для всех людей. С другой стороны, они ни в коем случае не должны были ассимилироваться, обязаны были сохранить себя, чтобы в неизменности донести до нужного момента текст Книги, не изменив в нем ни слова, ни буквы. Выход из противоречия — не быть евреем, оставаясь им. Я думаю… Тора должна была стать основой для других религий. Вместе с евреями должен был ассимилироваться иудаизм. Проникнуть во все иные конфессии духом своим, и главное — буквой. Основные включающие коды должны были перейти из текста Торы в тексты других священных, не подлежавших изменению книг.

— В Библию и Коран?

— Наверняка в Новом завете и в Коране тоже есть кодовые обозначения, перешедшие из Торы. Но в индуизме их нет, и во множестве иных религиозных книг. Замысел не был доведен до конца. Евреи слишком дорожили покинутой родиной. Они не желали ассимилироваться.

— Но в Торе прямо сказано, что эта земля дана евреям, и они должны сюда вернуться…

— Да, так написано словами. Чтобы сохранить у народа стимул. Стимул хранения текста. Он должен был быть подкреплен не только внутренним самоощущением, но и прямым указанием. А желание слиться со всем человечеством, желание нести людям…

— …Волю Его, — сказал Йосеф. Оказывается, он внимательно слушал разговор. — И для того, чтобы быть проводником этой воли, не всегда нужно знать, в чем она заключается. В каждой ситуации нужно уметь выбрать. Господь дал нам свободу воли…

— …и ограничил ее шестьюстами тринадцатью заповедями, смысл большей части которых мне никто объяснить не смог, — сказал И. Д. К.

— Смысл открыт лишь Творцу, а мы выполняем Его волю.

— Будучи свободны проявлять свою.

— О чем мы спорим? — сказала Дина. — Сейчас не время…

— Нет, нет, Дина, — отмахнулся И. Д. К., заметив неожиданно, что с удовольствием произнес это имя. Он запнулся на мгновение, ему захотелось произнести его еще раз, будто имя тоже было кодом, ключом, открывшим в нем глубину, о существовании которой он не подозревал. Он повторил: — Нет, Дина, это важно, потому что на самом деле заповеди имели реальный и физический смысл. Конечно, часть из них можно объяснить общечеловеческой моралью, часть — традициями кочевого племени и условиями жизни. Но был более глубокий смысл, направленный именно на то, чтобы текст генетического Кода дошел до нас неискаженным. Иначе… Иначе включение Кода и явление Мессии породило бы монстров. Понимаешь?

— Ты не прав, — сказал Йосеф, — но сейчас действительно не время для теологического спора. Любой ученик моей ешивы смог бы объяснить тебе…

— Мессия тоже?

— Я должен гордиться тем, что он учился в «Ор леолам». Сожалею, что редко говорил с ним лично.

— Это поправимо, — сказал И. Д. К., — теперь-то ты говоришь с ним постоянно.

Брови Йосефа поползли вверх.

— Что ты хочешь сказать? — Дина, начавшая перекладывать чашки на поднос, замерла.

— Прислушайтесь к себе, — спокойно сказал И. Д. К. — Способности, о которых мы, возможно, еще не подозреваем, перешли с осознаваемого уровня в подсознание. Мы с вами прекрасно знаем, что делает Мессия сейчас и что должны делать мы сами.

— Что же? — напряженно сказала Дина.

— Не нужно думать об этом. Не нужно вообще о чем бы то ни было думать. Закройте глаза, уйдите в себя, забудьте обо всем. И сделайте первое, что захотите сделать. Это и будет…

— Желание Творца, совершенно верно, — подтвердил Йосеф. — Выход в духовный мир, так говорит Каббала.

Они переглянулись и, не сговариваясь, встали. Вышли на середину комнаты. Повернулись к окну, щурясь от солнца, которое разбросало ослепительные блики на стекле, плитках пола и лицах. Дине показалось, что в спальне зашевелился в кроватке Хаим, она покачала головой, и все стихло — ребенок спал.

Три человека стояли рядом, и трудно было придумать больший контраст — высокий и худощавый И. Д. К. в потрепанных джинсах и выгоревшей куртке, Йосеф Дари, черно-белый в своем костюме, будто овеществленный кадр старой киноленты, и Дина, стоявшая между ними, в короткой широкой юбчонке и — по контрасту — закрытой до шеи блузке, женщина, выглядевшая девочкой.

Первым исчез Йосеф — должно быть, его духовный контакт с высшей силой оказался более прочным. Вторым — И.Д. К. Несколько мгновений Дина оставалась одна, но не почувствовала этого, давая Хаиму и родителям четкие наставления и собираясь проследить за выполнением. Хаим сказал, не просыпаясь: «Хорошо, мамочка», а отец мысленно отвернулся — он не любил, когда ему приказывали.

Дина улыбнулась и последовала за И. Д. К.

Часть вторая. ШЕМОТ

(ИМЕНА)

Болело в голове. Он знал это точно, но не чувствовал. Он чувствовал, как пот стекает по лицу, и подгибаются ноги от усталости, но не знал, с ним ли это происходит. И еще ему казалось, что звезды на небе (Господи! миллиарды! их не могло быть так много…) перемещались с одних мест на другие, то приближаясь друг к другу, то расходясь в стороны, но уж этого быть не могло никак.

Под ногами шуршал песок пустыни, но он не видел своих ног, он только понимал, что если они подгибаются от усталости (почти сутки не останавливался даже на миг), то должны существовать не только в его воображении!

Ни Дины, ни Йосефа не было рядом. Вообще никого не было до самого горизонта. Никого и ничего. Ни травинки, ни чахлого кустика. Впрочем, было довольно темно — даже миллиарды звезд не способны дать столько света, сколько одна полная луна.

Он не испытывал удивления — усталость, боль, холод, но удивления не было, потому что он знал: так и должно быть.

Он не помнил, испугался ли в тот момент, когда гостиная с низким журнальным столом, телевизором и потрепанным диваном исчезла, и сразу дохнуло жаром будто из печи, а ноги по щиколотку погрузились в раскаленный песок.

«Я не на Земле,» — такой была первая связная мысль после долгих (скольких?) часов блужданий по пустыне. Только сейчас он понял, что бродил, имея в виду определенную цель: непременно отыскать Дину и Йосефа.

«Я не на Земле,» — подумал он опять, доверяя очевидности. Совершенно чужое небо — прежде всего. Чужой воздух — дышать было легко, кислорода хватало, но при каждом вдохе в ноздри проникал запах, который он не мог бы ни определить, ни описать даже с помощью сравнений, потому что не мог ни вспомнить, ни придумать ничего похожего.

Он стянул с себя куртку (давно надо бы, но ему даже эта элементарная мысль не приходила в голову), расстегнул до пояса рубашку. Жаркий язык лизнул тело. В кармане куртки он нащупал дискеты и подумал, что они — единственное, что ему на самом деле нужно, — стали лишними. Компьютеров здесь нет, а программа все равно уже включилась полностью.

Не было никакого смысла стоять на месте, но и идти, не зная цели, смысла тоже не было.

Он бросил куртку на землю и опустился на нее, подогнув ноги. Сидеть было жестко, сквозь ткань чувствовались острые грани мелких камней.

Кольнул страх — подобное чувство возникло у него, когда он спустился с борта «Боинга» на летное поле аэропорта Бен-Гуриона. Кончилась прежняя жизнь, началась новая, и было страшно. Но тогда он хотя бы знал, что с ним может произойти через час, день и даже месяц. Мог планировать. Сейчас он не знал ничего. Впасть в панику ему не позволила убежденность в жесткой логичности происходящего. Генетическая программа включена. Он стал таким, каким предполагали видеть человека те (тот?), кто создавал Код. Нарушены физические законы, к которым он привык? Возможно. Значит, нужно разобраться в физических законах, к которым он еще не привык. Если вчера он не очень-то поражался, телепортируя себя на расстояние нескольких километров, то сегодня следует осознать, что между километром и световым годом нет принципиальной разницы. Если можно перемещаться (в подпространстве?) на расстояние мизинца, то какой закон помешает сложить триллион мизинцев?

В конце концов, «почему» — вовсе не первый вопрос, на который он должен непременно ответить. Важнее — зачем?

Он не разбирался в астрономии настолько, чтобы по расположению звезд определить звездную систему или — тем более — отыскать Солнце, если оно вообще существовало в этой Вселенной. Можно подождать некоторое время и рассчитать — вокруг какой точки обращается небесный свод, определить направление на полюс. И что это даст? Ему все равно, где здесь север, поскольку он не знает, что ему на севере искать.

Он рассуждал так, будто ничего не изменилось в его организме. Изменилось все. Он стал другим. Каким? Он не имел ни малейшего представления. Значит, и логика поведения должна быть иной. Какой? Это известно ей самой — логике, а не ему с его устаревшим образом мысли (кстати, почему, если изменился организм, мысль, процесс принятия решений остались на прежнем уровне?). Значит, нужно прекратить рассуждения и сделать первое, что придет в голову.

Он закрыл глаза, сложил руки на коленях. Полностью расслабиться не удавалось, поза была неудобной. «Дина!» — позвал он. Ему послышался слабый ответ, но это была, конечно, игра воображения.

Прошла минута, прежде чем он понял (и опять испугался), что острые камешки больше не мешают ему сидеть. Он открыл глаза и вскочил на ноги.

Если бы он не отбежал метров на пять, то был бы смыт волной. Способность слышать вернулась несколько секунд спустя после способности видеть, и львиный рык падавшей водяной лавины настиг его, когда ноги увязли в глубоком и рыхлом пляжном песке. Наверняка это был океан, а не какое-нибудь небольшое море вроде Средиземного, хотя и там однажды он видел валы, бежавшие на берег подобно орде захватчиков, убежденных в полной безнаказанности.

Он огляделся по сторонам, когда сердце перестало колотиться о ребра. Рубашка стала влажной от брызг, мелкие капельки падали на лицо, и, облизнув губы, он с удивлением обнаружил, что вода не соленая.

Постояв и заново привыкнув к темноте, он начал различать уходившие в небытие ночи барханы, а присмотревшись, разглядел на пределе видимости очень слабые огоньки на горизонте или на чем-то, что служило горизонтом во тьме. Между мерцанием звезд и чернотой земли располагалась тонкая линия не мерцавших огоньков. Может, если бы не грохот прибоя, он и услышал бы что-нибудь (голоса? рокот двигателей? молитву?).

Он пошел на эти огни, повернувшись к океану спиной и ощущая легкое давление — от прибоя тянуло ветерком, влажным, прохладным и настойчивым. Ноги увязали в песке по щиколотку, песчинки перетирались внутри туфель, он снял обувь, оставшись в носках, почувствовал сквозь них жар нагретой сковороды и пошел быстрее, чтобы время соприкосновения с песком было как можно меньше. Только тогда он подумал, что куртка осталась в пустыне, а в карманах — дискеты, единственное его достояние. Сожалеть было бессмысленно, он все равно не знал, за сколько десятков или тысяч километров от куртки он теперь находится. Собственно, он мог оказаться на другой планете — определиться по звездам он все равно не мог.

Он уходил от океана и не делал больше попыток телепортировать себя куда-нибудь еще. Любую способность нужно использовать с умом, а на что он еще был теперь способен, знало лишь его подсознание, которому он не то чтобы не доверял, но относился с опаской, привыкнув за сорок лет жизни поступать разумно и обдуманно.

Через полчаса он устал вытягивать ноги из песка при каждом шаге. Он опустился на песок, принявший его, как мягкая и удобная перина, нагретая специально для спокойного и теплого сна. Ему было хорошо, но спать он не собирался. Теплота и тишина, однако, засасывали, песок здесь не был так горяч и почему-то, пересыпаясь под пальцами, не оставлял песчинок. Будто сухая жидкость, — подумал он отстраненно. Он набрал песок в пригоршню и услышал тихий стон — или ему показалось? Песок стек между пальцев, оставив ощущение чего-то мягкого и пушистого.

Он лежал, смотрел вверх, на звезды, и ему казалось, что он начал понимать эту планету. Он не удивился — знал, что так и должно быть, знал даже — почему так быть должно. Йосеф сказал бы просто: ему открылись духовные миры. Творец наградил его знанием, потому что пришел срок.

Но он всегда считал себя материалистом и логиком, духовный мир был для него материален не менее, чем мир пирамид и электростанций. Если нечто существует, оно материально. Оно обладает массой, энергией, импульсом, и если сегодня представляется непознаваемым и нематериальным, то в свое время (через сто лет? тысячу? миллион?) возникнет потребность и будет найден способ… Разве духовная сущность Торы не стала в конце концов основой вполне и сугубо материалистического обоснования генетического смысла ее знаков?

Нужно будет поспорить об этом с Йосефом, — подумал он. Мысль о том, что Йосефа еще предстояло найти, эмоций не вызвала.

Он подумал, что нужно встать и идти дальше, к огонькам, но еще глубже зарылся в песок. Барханчики шевелились у его лица, а когда в песок погрузились уши, он почему-то стал лучше слышать — и услышал множество голосов, среди которых выделялся голос матери, монотонно повторявший: «Ты пришел, ты пришел»… Этот голос он не мог спутать ни с каким иным, у матери был удивительный тембр, бархатно-оранжевый, раскалывавший любую мысль, чтобы проникнуть в нее и сделать своей, а потом вернуть обратно и тем самым убедить. «Ты пришел»…

Он открыл рот, чтобы ответить, потому что подсознание подсказало ему слова, и песок просочился между губ, обволакивая десна подобно детской зубной пасте — такой же сладковатый и рыхло-тянучий. Пошевелив языком и распробовав песчинки на вкус, он решил, что их можно есть, и начал глотать, а потом понял, что в этом нет необходимости. Необходимости не было ни в чем, и эта мысль его успокоила.

Он сделал глубокий вдох — последний, потому что вместо воздуха впустил в легкие все тот же мягкий песок, — и закрыл глаза, инстинктивно, хотя и понимал, что песок не причинит вреда. Они — он и пустыня — стали единым целым, и это хорошо.

Он закончил один свой путь, чтобы начать другой.

* * *

Во время дискуссии в Институте истории Земли на Израиле-3 мне пришлось отвечать на вопрос: почему никто из тех, кто владел частью истины, не сумел познать ее целиком, и почему это сделал человек, даже в отдаленной степени не обладавший мудростью толкователей Торы.

Все достаточно просто — не нужно усложнять. Понять истину можно, только находясь вне ее контекста. Понять назначение Книги можно было только, если не считать Книгу самодостаточной, а включить ее в общий контекст познания человека как биологического, а не только социально-исторического существа. Что и сделал И. Д. К. Невозможно приблизиться к истине, если упорно идти по пути, ведущему мимо цели — именно так поступали талмудисты, трактуя Тору в неизменном с начала времен направлении. Они достигли в своих толкованиях изумляющего совершенства, отшлифовали этот алмаз до такой красоты, что его только и оставалось безоговорочно признать творением Высших сил. Искусство интерпретации в рамках избранной доктрины не имело себе равных.

А нужно было в какой-то момент свернуть с пути. Решать обходную задачу. Талмудисты были на это неспособны, потому что подчинялись авторитетам.

Я говорю это для того, чтобы приблизить читателя к понимаю поступков И. Д. К. Современный читатель не всегда может понять логику действий человека, жившего в Израиле, России или вообще на Земле в конце ХХ века по христианскому летоисчислению. Я прервал повествование, чтобы предупредить: не нужно особенно вдумываться в нелогичность некоторых поступков И. Д. К. или иных персонажей. Непонимание — следствие разницы в ментальностях, а вовсе не моя небрежность, как интерпретатора.

* * *

Он погрузился в песок целиком и стал планетой, узнав ее сразу и до конца.

Он был одинок, насколько вообще может быть одиноким Хранилище. Заглянув в себя, он понял, что ни одна из трех миллионов душ, составивших его физическую сущность, не в состоянии помочь ему в разрешении проблемы, потому что все эти люди умерли более трех тысячелетий назад, и примерно тогда же прервалась их связь с миром.

К какому результату могло привести взаимодействие его сознания с духовным миром древнего египтянина или финикийца? Это предстояло проверить, потому что ничего иного просто не оставалось.

Загадку близкого и странного горизонта, загадку далеких и странных огоньков, загадку глубокого и странного неба, и еще множество нелепых и странных загадок он разрешил сразу, потому что стал тем вместилищем, где содержались ответы. Горизонт был странен, потому что планета — он сам — была не шаром, а не очень правильным многогранником, напоминая скорее плохо отшлифованный алмаз. Огоньки были странными, потому что являли собой главные цели жизней трех миллионов душ, составивших ныне его сущность. Он удивился, почему не понял этого сразу: это же так естественно — если у человека есть цель, то она подобна далекому огоньку, к которому стремишься, не всегда даже надеясь достигнуть. Загадка неба оказалась и вовсе элементарной, он мгновенно описал решение в терминах римановой геометрии, которую изучал когда-то в университете и, как полагал, забыл надежно и навсегда.

Еще один огонек взлетел из песка, когда его личная цель, первая и настоятельная, четко оформилась в сознании. Найти Дину и Йосефа. Они наверняка тоже оказались в этом пространстве-времени, и наверняка их положение хуже, потому что Йосеф попробует разбираться в этом сугубо материальном мире с помощью идей Торы, а Дина, будучи женщиной, может запаниковать и безнадежно запутать ситуацию. О том, что его собственная уверенность была не более чем отражением личного понимания мира, которое могло быть еще дальше от истины, чем представления Йосефа, основанные все же на логике Книги — генетического кода, собственно, и приведшего сюда всех троих, — он в тот момент не подумал.

Колея, в которой он двигался, постепенно сужалась, тормозя полет, ему казалось, что грани (именно на гранях, будто огни святого Эльма, скапливались огоньки-цели) взрезают пространство, как тупое лезвие нелегко взрезает тонкую, но скользкую материю. Не останавливаться! Он должен был достичь горловины, связывавшей его — планету — с пространственным мешком, в котором, перемешиваясь подобно молекулам в газовом пузыре, летали иные планеты, иные Хранилища.

Быстрым движением мысли он оглядел собственные недра, но знания древних ничем не помогли. Он воспринял миллион советов — от рекомендаций по растапливанию розового масла до указаний по созданию блоков для транспортировки гранитных плит (исходивших от главного зодчего времен Аменхотепа II). Отмахнувшись от непрошеных советов, он понял, что движение в колее не приведет его к выходу из топологической ловушки.

А выбраться из колеи он не мог.

* * *

Когда на мгновение погас и снова зажегся свет, Дина почувствовала, будто ее обняли крепкие и властные руки, чье-то дыхание коснулось ее щеки, и чей-то голос, тихий и уверенный, сказал:

— Не бойся.

Она не испугалась. Слишком много было иных впечатлений — для страха не осталось места.

Она почувствовала, как на руки льется теплая вода, и отдернула их, чтобы не замочить рукава. Вода вытекала из отверстия в белой стене, тянувшейся на сотни метров вправо и влево. Она стояла перед стеной, и рядом с ней — справа и слева — стояли женщины. Они протягивали к стене руки и ловили тонкие водяные струи. Струй было множество, будто ряд питьевых фонтанчиков. Женщины погружали руки в эти тоненькие параболы, набирали полные пригоршни, умывались, некоторые пили эту воду, и лица их выражали восторг, даже экстаз, будто вода была либо живой, залечивавшей любые раны, особенно раны души, либо была не водой, но божественной жидкостью, приобщавшей к блаженству.

Скосив глаза на соседку справа, Дина провела мокрыми ладонями по лицу — и не почувствовала ничего. Вода как вода, теплая, и наверно, очень соленая, если судить по тому, как натянулась кожа. Дина лизнула кончик пальца — да, соль.

Женщина, стоявшая справа, была одета в длинное, до пят, фиолетовое шелковое платье, широкое в подоле, узкое в талии, легко обнимавшее красивую грудь и сходившееся на шее строгим стоячим воротником. Было ей на вид лет пятьдесят, может быть, чуть меньше. Посмотрев влево, Дина увидела молодую девушку лет восемнадцати в пляжном костюме тридцатых годов — наглухо закрытом не только от непотребных взглядов, но и от жаркого летнего воздуха.

Она посмотрела вверх и увидела то, что ожидала — стена кончалась на уровне примерно ста метров, а выше лежало небо.

Небо?

Бесконечно глубокое сферическое зеркало.

В самом зените уходило направо и налево отражение белой стены, но невозможно было оценить ее толщину, потому что расстояние до купола оставалось загадкой, которую было страшно разгадывать. Расстояние наверняка было огромным — сотни километров, тысячи? — потому что отражение мира представало картой, на которой невозможно было разглядеть не только отдельных людей, пусть даже в необычном ракурсе, но даже значительно более крупные предметы. Желтовато-зеленые материки (острова?) на зеленовато-синей подкладке океанов.

Дина подумала, что если дать себе волю, она сейчас сорвется и помчится вверх, который тут же станет низом, и мир перевернется, и упав, она снова окажется в своей квартире в Ир-Ганим и даже не почувствует удара от падения по очень простой причине — во сне не бывает больно.

И тогда она разбудит Хаима, потому что…

Она впервые подумала о сыне, и ей стало страшно.

* * *

Покачнувшись, но все же устояв на ногах, Йосеф Дари подумал о том, что нужно возблагодарить Господа за чудесное спасение. Когда свет исчез, он решил было, что умер — настолько плотной была темнота, настолько беззвучной и, главное, непредставимо бесконечной. «Неужели так вот и уходят?» — мысль была очень четкой, она и заставила Йосефа поверить, что не все связи с миром реальности уже утеряны.

Он обнаружил, что стоит на большой городской площади перед длинным приземистым зданием. Здание было синагогой, Йосеф не нуждался в логических умозаключениях, чтобы понять это. Прежде чем начать разбираться в ситуации, нужно было войти, отыскать раввина, собрать миньян и вознести хвалу Всевышнему.

Он шел, глядя перед собой на портал Храма, но боковым зрением различал, что площадь вовсе не пуста, как показалось с первого взгляда. Группами в разных ее концах стояли люди, будто застыли по чьей-то команде. Одежды… Чего здесь только не было: хасидские халаты, черные костюмы и шляпы хабадников, полосатые накидки испанских евреев, лапсердаки из белорусского местечка, длиннополые платья женщин. Храм доминировал, но и другие строения, ограничивавшие площадь по периметру, выглядели не хибарами: добротная каменная кладка в два этажа, без излишеств и определенного архитектурного стиля. Площадь была выложена гранитными плитами, на стыках между ними пробивалась трава. День был жарким, судя по блеклой голубизне неба. Йосеф, впрочем, не ощущал ни жары, ни холода, ни запахов, которые здесь непременно должны были присутствовать, ни звуков, без которых городская площадь была лишь замечательно написанной картиной.

Он вступил под тень портика, споткнувшись, потому что не заметил ступеньки. Ворота были массивными — в два роста — и украшенными сложным орнаментом. Они были закрыты, но справа Йосеф увидел небольшую дверцу с бронзовым кольцом. Дверца была полуоткрыта, из нее выглядывала темнота. Помедлив, Йосеф вступил в эту темноту, и она сомкнулась, избавив глаза от необходимости вглядываться.

Вместо зрения включился слух, и Йосеф услышал первый звук в этом мире — чье-то спокойное размеренное дыхание.

Нужно было прочитать молитву, хотя бы для того, чтобы снова ощутить себя личностью, но он не решался заговорить вслух, а мысленная молитва — он опасался — не будет услышана.

Голос, раздавшийся высоко под невидимым сводом, прервал его размышления.

— Вот ты и пришел ко мне.

Голос был спокойным и низким, с удивительным сочетанием тембров, делавшим каждое слово, будто заключенным в рамку из полувздохов. Йосеф оглянулся, ожидая увидеть светлый прямоугольник дверцы — единственную оставшуюся связь с видимым миром, — но темнота была абсолютной, и он не мог определить, откуда пришел и куда отступать, если в том возникнет нужда.

Он провел в ешиве больше четверти века, знал Талмуд и хорошо разбирался в Каббале. Каждый миг своей жизни — даже когда занимался любовью с женой своей Ханой — он был морально готов предстать перед Всевышним, перед светом Творца.

Почему — мрак?

Может быть, мои ощущения вывернулись наизнанку? — подумал он. Абсолютный свет и абсолютная тьма — проблема восприятия. Проблема абсолюта, проблема терминологии, философии — но не практического знания.

Ясно одно — он поднялся на свой Синай. И нужно быть достойным. Бог говорит с ним не из облака, а из мрака, который тоже подобен облаку, потому что не позволяет воспринимать Творца глазами. Творец говорил с Моше, Творец говорил с пророками, не являя им своей видимой сути, время от времени дозволяя лицезреть не облик свой, но формы, придуманные Им для того, чтобы лучше воспринимались произносимые Им слова. Слово — сущность бытия. Слово закреплено в Книге.

— Верно, — сказал голос, и Йосеф понял, что слово — это и не звук вовсе, не буквы, впечатанные и вписанные, или выбитые на скрижали. Слово — это мысль.

— И еще имя, — сказал голос.

Имя?

— Подумай, — сказал голос.

Бог был рядом. Бог явился не ярким светом, не пылающим кустом, но чернотой во мраке, пустотой в вакууме. Йосеф не мог ни говорить, ни думать — делать то или другое, или то и другое вместе в присутствии Творца было не кощунством, но бессмыслицей.

— Где двое, что пришли с тобой?

Нужно отвечать. Нужны мысли. Память. Йосеф, ощущавший единство с абсолютом и полное отсутствие всего земного, был мгновенно ввергнут в свою телесную оболочку, и ему стало больно. Больно памяти, потому что он позволил ей забыть о них, но он не знал, что они тоже пришли в этот мир. Он вспомнил последние мгновения перед уходом из квартиры в Ир-Ганим. Илья и Дина стояли у окна, а потом он сразу оказался на площади перед Храмом и не смотрел по сторонам. Если они последовали за ним, то, может быть, сейчас тоже стояли рядом.

— Их нет здесь.

Йосефу показалось, что стало светлее — могло ли стать светлее в полном мраке? Что-то, еще более темное, чем мрак, отдалялось, уходило, исчезало из мыслей. Творец больше не желал говорить с ним.

Он не сумел понять Творца.

Пережить это было невозможно. Сердце Йосефа перестало биться. Он умер.

* * *

Он ощущал свою массу как сердечную боль. Были и другие ощущения, столь же неприятные, сколь и бесполезные, потому что он не знал, что они означают.

Он не хотел быть планетой. Из всех эмоций именно эта преобладала, не позволяя сосредоточиться на решении основной задачи. Он не хотел быть небесным телом необычной для планет многогранной формы, не хотел, не хотел — до слез, которые он ощущал на своих щеках, не ощущая в то же время самих щек.

Необыкновенно ярко представилась ему Дина — как она стояла на фоне светлого квадрата окна. Он хотел эту женщину — ее волосы, кольцами лежавшие на плечах, ее глаза, серо-голубые, как камень аметист (его камень по гороскопу), он хотел ее губы и ее ладони, шершавые от тяжелой работы. Господи, да что перечислять — он просто хотел быть с Диной где угодно и на любых условиях, и нужно было стать планетой, чтобы понять это?!

Он устыдился своего желания — не потому, что считал для себя невозможным думать о чужой жене, тем более о жене Мессии, а потому, что своих желаний у него сейчас быть не могло, он был единым целым еще с миллионами людей, умерших на Земле тысячи лет назад. И смущать их представления о допустимом и возможном он не считал себя вправе.

Он заставил себя открыть глаза миру. Будучи планетой, он видел. Не глазами, конечно, но всей поверхностью, поглощавшей любые лучи во всех диапазонах электромагнитного спектра, улавливавшей все падающие частицы, фиксировавшей направление движения любого кванта. Он сосредоточился на окружавшем его космосе.

Колея, в которой он медленно двигался к узкой горловине, отделявшей его от большого пространства, выглядела как продавленная в поле тяжести линия, след от тяжелого груза на растянутой тонкой материи. Для того, чтобы расширить горловину, необходимо было участие внешних полей и звезд, явившихся на небе бегущими блестками. Он понимал, что каждая из этих звезд или планет вполне может оказаться разумной — как он.

Наверное, став планетой, он утратил какие-то качества собственной личности, потому что не испытывал страха, даже сколько-нибудь значительного удивления. Он холодно подумал о том, что способность удивляться и испытывать страх может не вернуться, когда он вновь станет человеком — собой. Но станет ли он собой, если не вернутся способности удивляться, бояться, паниковать. Будто именно они, а не способность мыслить, не только сохранившаяся, но и возросшая, были ему абсолютно необходимы, чтобы называться Ильей Денисовичем Купревичем.

Он осмотрел свои недра. Понял: вся планета была одним кристаллом, выращенным за много тысяч лет (почему тысяч, а не миллионов? что вообще время — здесь?). Довольно легко провести разлом по геометрической оси кристалла. Он это сможет. А последствия? Для личности — возможное умопомешательство. Для памяти? Чем станет это множество впечатанных в кристалл сущностей — множество жизненных опытов людей прошлого? Они мыслят, они в нем, и он не сможет разделить себя, не продумав заранее всех следствий.

Из горловины, будто из пустоты, начало втягиваться внутрь толстое бугристое щупальце. Оно никому не принадлежало, возникая в том месте, сквозь которое — как сквозь горло бутылки — он недавно безуспешно пытался прорваться.

Щупальце вытягивалось, освещенное тусклыми лучами далеких звезд, но и само чуть светилось мягким зеленоватым светом. Оно было красиво, и он не знал, следует ли ему бояться. Впрочем, страха он все равно не испытывал, и свое отношение к щупальцу определял не эмоционально, а сугубо логически — следует ли ему устраниться с пути или, напротив, войти в прямой физический контакт.

Он решил устраниться и подождать. Перекатываясь с грани на грань, он освободил колею. Щупальце ползло толчками, и он ощутил притяжение. Его влекло к приближавшейся вибрирующей поверхности. На какое-то время, ставшее для его сознания мгновением, он оказался на оси симметрии огромного бревна, и две картины ясно явились ему — обе вместе, но детально отличимые одна от другой.

Ярко освещенная площадь перед высоким зданием белого камня, с множеством колонн, каждая из которых была символом еще недоступного ему знания. И длинная, хотя, вероятно, и высокая тоже, стена с множеством бьющих горизонтально фонтанчиков, каждый из которых был символом еще недоступного ему понимания.

Щупальце дернулось, обе картины исчезли, и он попытался перекатиться следом, чтобы восстановить изображение. Не удалось, и он закачался, будто переступая с ноги на ногу, готовый в любую секунду броситься вперед или в сторону. Щупальце оказалось проворнее. Наверно потому, что, в отличие от него, знало, чего хотело.

Рывок. Щелчок. Темнота.

* * *

Она всегда просыпалась, когда ей во сне становилось страшно. Бывало, что сон тянулся нудной вереницей бессмысленных событий, ей становилось скучно, но сон не кончался, и тогда она вызывала какого-нибудь монстра о двух головах, чтобы он напугал ее, и она проснулась. Ей действительно казалось, что она может управлять своими снами.

Этот сон управлению не поддавался.

А страх поднимался от сердца к глазам, мешая видеть. Наверное, она что-то кричала, потому что чувствовала, как напряжены были голосовые связки. Хаим остался там без нее, он проснется в пустой квартире, испугается не сразу — сначала подумает, что мама на работе, а отец в ешиве, — но потом ему станет страшно.

Она должна вернуться.

Почему она решила, что земля, цветной и рельефной картой выложенная на небесном своде, это и есть Израиль? И даже если так, где найти Иерусалим? А найдя, как попасть?

Ее толкали женщины, пробиравшиеся к стене, чтобы погрузить руки в тоненькие струйки бесчисленных фонтанчиков. Все они, как ей казалось, не принадлежали к ее миру — они были босы, большинство носило длинную одежду, отдаленно напоминавшую платье-балахон. Она искала глазами и нашла — худенькая девушка тихо стояла поодаль: короткая стрижка, сарафан, приоткрывавший небольшую грудь, на лице выражение легкого недоумения вперемежку с брезгливостью. Видимо, одна она и услышала крик, потому что повернула голову и посмотрела Дине в глаза.

— Где я? — спросила Дина, и девушка услышала. Она протянула к Дине руки, рванулась всем своим худеньким телом, но не сдвинулась с места, будто ноги ее росли из почвы. Она была как деревце, такая же гибкая, тоненькая и беззащитная.

Нужно успокоиться, подумала Дина. Что бы ни происходило, криком не помочь. Что бы ни происходило, она вызвала это сама, потому что прочитала кодовый текст. Никакой мистики. Если она ушла, то может вернуться. Нужно успокоиться.

Она сделала шаг, и это удалось. Более того, Дина почувствовала легкость во всем теле, она будто парила над землей, хотя еще минуту назад, казалось, была придавлена к ней тяжестью — возможно, скорее душевной, чем физической. Правильные поступки облегчают душу, — подумала она и не удивилась зрительно прямой интерпретации старой поговорки. Почему ее шаг был правильным?

Она подошла-подплыла к девушке, поняв без усилий, почему та не в состоянии сделать ни шага. Девушка смотрела на Дину без испуга — она тоже знала. Они протянули друг другу руки, переплели их, будто ветви, и Дине показалось, что девушке стало легче, она даже шевельнула ногой, сдвинув ее на полшага.

— Где мы? — опять спросила Дина. — Ты… давно здесь?

— Не знаю, — девушка молча смотрела Дине в глаза, разговор был беззвучен, но слова гулко отдавались эхом, будто возникали внутри черепа и отражались от внутренней поверхности, как внутри пустого шара. — Мне кажется, я здесь очень давно. Год или два. Но ничего не изменилось. Стена. Фонтанчики. Женщины. Небо как карта. Солнца нет, а светло. И нет теней. И не хочется есть. И не устаешь стоять. А идти не можешь. Я знаю, что должна подойти к стене и умыть лицо из своего фонтанчика. Я знаю — из какого. Но не могу сдвинуться с места.

Дина потянула девушку за руку, это оказалось все равно, что попытаться вырвать из почвы деревце.

— Как тебя зовут? — спросила Дина.

— Яна.

— Сколько тебе лет?

— Когда меня убили, было девятнадцать.

— Тебя… убили?

— Вот, — Яна расстегнула две верхние пуговицы на сарафане. Под левым соском на коже кто-то красным фломастером нарисовал мишень — две концентрические окружности. — Пуля попала сюда. Я ничего не успела понять. Меня будто вытолкнули, и я увидела себя сверху — я лежала и смотрела мне в глаза, и ничего уже не видела. А они даже не убежали. Постояли, поговорили друг с другом. Я смотрела сверху, и мне не было ни больно, ни страшно. А потом меня позвали и подвели трубку, я пошла по ней — на свет, свет приближался, и я побежала. И оказалась здесь. И все.

— Здесь живут мертвые? Почему — только женщины? Я ничего не понимаю, — пожаловалась Дина. — У меня сын остался в Ир-Ганим.

— Где это?

— В Иерусалиме. Подожди, ты сама откуда? И когда тебя… Ты ведь помнишь число.

— Конечно, — Яна улыбнулась. — Я из Кракова. Последний мой день — седьмое мая тысяча девятьсот пятьдесят девятого. От рождества Христова.

— Господи! — Дина не сумела сдержать крика. — Ты здесь уже почти сорок лет?!

— Да? Так долго?

— За что тебя…

Яна задумчиво смотрела поверх головы Дины.

— Я их обманула. Хотела все забрать себе. Думала — успею смыться. Дурой была — от них не смоешься. Достали.

— Кто достал? Почему?

Яна покачала головой.

— Это — мое, — сказала она. — В этом мне нужно разобраться самой. Я не привыкла.

— И все эти женщины…

Яна внимательно огляделась по сторонам, будто впервые увидела женщин — тех, что протягивали ладони к струям воды, и тех, что тщетно пытались дотянуться, и тех, что, подобно самой Яне, стояли, прикованные к почве силой, которая, конечно, не была силой тяжести, а чем-то иным, как показалось Дине — силой морального запрета, например.

— У каждой свое, — сказала Яна.

Дина поднесла ко рту ладонь и укусила — стало больно, и на ладони остался след от зубов. Способ традиционный и нелепый. Разве в фантазии, создавшей этот странный мир, мы не можем испытать и боль? Разве ощущения света, страха, жалости менее реальны, чем чувство боли?

Она подумала, что если мир Стены реален, то реально и явление Мессии — ее мужа, ее Илюши, упрямого, готового на многое ради собственного и семейного благополучия. Если явление Мессии произошло, как ни нелепо представлять Илью в роли Спасителя, то предстоит воскрешение мертвых, и эти женщины, умершие где-то и когда-то, вернутся в реальность. И Яна тоже.

А она, Дина, которая из реальности вроде бы и не уходила? Можно ли вернуться, не уходя?

Может быть, ей назначен иной способ — умереть здесь, чтобы появиться там?

Бред.

Она подняла голову и вгляделась в висевшую над головой карту. Только тогда и поняла — это не Земля. В небе отражался иной мир. И Дине опять стало страшно, и, хотя она сдерживалась изо всех сил, страх возрастал и перевалил барьеры, и выплеснулся, ничто больше не могло его сдержать, никакие трезвые мысли, мгновенно утонувшие в страхе не вернуться, и сознание тоже утонуло, не оставив на поверхности даже островка.

Можно ли потерять сознание, находясь в мире собственной фантазии?

* * *

А с Йосефом не происходило ничего — он был мертв.

* * *

Мало кто знает о том, что может совершить человек, когда сознание отключено, а подсознанием управляет страх. Дине казалось, что она спит; сны сменяли друг друга, были абсолютно не связаны друг с другом и внутренне противоречивы. Это были сны во сне, и многослойность их не удивляла Дину по той причине, что все находившееся вне снов, для нее не существовало.

В одном из снов она вернулась в Ир-Ганим и обнаружила, что Хаим сидит у окна, пристроив на подоконнике автомат «узи», и метко стреляет в каждого, кто проходит по улице мимо их квартиры. Прохожие падали, растекались лужицей, и у подъезда уже начали мерно вздыматься волны морского прибоя.

В другом слое сна Хаим выпал из окна сто тридцать шестого этажа, и Дина бросилась следом, чтобы поймать сына в воздухе, но ее клевали орлы, и ей приходилось отмахиваться от птиц руками, но вмешался еще один сон, в котором Хаим держал ладонь над газовой плитой и пел песню о Чебурашке.

Во всех случаях Дина ничего не могла поделать, и страх все сильнее влиял на события, превратившись, наконец, в главное действующее лицо — огромного монстра, державшего Хаима в коротких толстых щупальцах, смрадно дышавшего всеми пятью головами и требовавшего от Дины: «Имя! Назови имя!»

Нужно было назвать имя и тем спастись.

* * *

Он все еще был планетой и ощущал всей своей поверхностью горячее прикосновение щупальца. Щупальце, Господи! Это был поток быстрых электронов, ускоренных где-то вне его каверны, может быть, в каком-нибудь остатке Сверхновой звезды, и прорвавшихся сюда, в его тюремную камеру, по направляющим салазкам пространственной горловины. Ощущение жара естественно — электроны вспарывали его кожу, его поверхность, и вся их энергия становилась теплом. Он мог без вреда для себя поглотить поток, всосать щупальце и не захлебнуться.

Теперь он понимал и другое. Чтобы вырваться из камеры в большой мир, нужны были код и пароль. Коды заключались в нем самом. Пароль он узнает, расшифровав коды.

Это был общий закон — наверняка более общий, чем ему казалось в те времена, когда он корпел над текстом Торы. Закон, тогда еще им сформулированный, гласил: в каждой элементарной единице знания заключен код, связывающий эту единицу со всеми прочими, и пароль, с помощью которого код может быть вызван и запущен. Кодом Торы была генетическая программа нового человека, паролем — текст. Аналогично можно подойти к любой научной проблеме. Всемирное тяготение закодировано в геометрии пространства, и наверняка существует простой и универсальный пароль, физически, возможно, с пространством не связанный, но управляющий его геометрией, и следовательно, полем тяжести, так же, как управляет голос гипнотизера — звук! — сложными физико-химическими процессами, заставляющими человека уснуть.

Природа — Вселенная — построена на бесконечно сложной системе кодов и связанных с ними паролей. В познанных и познаваемых законах природы заключены коды понимая сути. В паролях, управляющих системой кодов — законов природы, заключен истинный смысл науки, и смысл этот не только не познан, но даже и не понят.

Коды могут быть сколь угодно сложными. Пароль всегда прост. Но, не расшифровав кода, как узнать пароль?

Он не знал.

И тогда он впервые после того, как стал планетой, обратил внимание свое не на внешний мир, но — внутрь себя. Себя-то он знал — настолько хорошо, что знание не ощущалось вовсе, как не ощущает обычно человек собственного знания о том, как дышать или переваривать пищу.

Сто восемьдесят тысяч триста семьдесят шесть человек, живших и умерших в древние времена, продолжали существовать, образуя недра планеты, на которой он оказался и сутью которой стал.

С чего — или с кого — начать?

С самого старого. Умершего прежде других.

Это была женщина. Ее звали Ика. Она родилась в стране Хапи, когда царствовал Великий Дом. Великого Дома звали Хуфу. Он простер руку свою над Кемтом и сделал так, что Ика стала женой сановника Имхотепа. Имхотеп ее бил. Он и сейчас ее иногда бьет, хотя теперь, после того, как ее душа живет на полях Иалу, ей не больно. Муж Ики — сановник Имхотеп, служивший в городском управлении Меннефера, — оказался личностью грубой, но умной. В отличие от своей жены, воспринявшей новое свое существование именно так, как было велено жрецами, Имхотеп при здравом рассуждении давно понял, что стал не более чем мыслью среди многих мыслей. Он попал сюда, на поля Иалу, когда здесь почти никого не было — дом смерти был пуст, и с немногочисленными десятками мыслительных сущностей, составлявшими его каркас, он познакомился быстро, да и сейчас, в гомоне и неразберихе, поддерживал прочную связь. Жену свою он действительно время от времени поколачивал, для этого достаточно было крепкого слова, воспринимавшегося сознанием, будто удар хлыстом. Он вынужден был это делать, поскольку Ика была женщиной предельно глупой и надоедала Имхотепу призывами переспать с ней во славу Амона-Ра, совершенно не умея понять истинную природу своего нового существования.

Понимал ли эту природу сам Имхотеп? Безусловно. Анубис после смерти тела выпустил на свободу его мысль, его душу, поселил ее здесь, среди душ иных умерших, и дал знание того, что душа есть, собственно, движение мельчайших частиц. Истинная суть жизни — размышления о богах. Только этим и должна заниматься душа.

Имхотеп был неглуп для своего времени, но упрям и категоричен, и сохранил эти качества характера, лишившись «бренной оболочки». И.Д.К. поразило, впрочем, не это, а неожиданное для древнего египтянина понимание мысли как движения частиц. Как он пришел к идее, не существовавшей в религии времен Четвертой династии?

И.Д.К. оставил вопрос без ответа, понимая, что немало аналогичных вопросов придется задать себе прежде, чем он разберет одну за другой все сотни тысяч сущностей. Сколько на это нужно времени? Что за это время произойдет с Диной и Йосефом?

Мгновенная, кинжально острая тоска ворвалась в его мысли, он увидел перед собой лицо Дины на фоне картины, изображавшей сосновый лес, политый солнечным светом будто тягучим золотистым соусом. Картина (Шишкин? Левитан?) висела в гостиной квартиры Мессии, и тогда он не обратил на нее внимания, не до картины было, а сейчас все вспомнилось фотографически четко: ямочка на подбородке у Дины и поваленное дерево на картине.

Вернись, — сказал он себе. — Если травить себя воспоминаниями (теперь он знал, насколько они могли быть не просто реальны, но даже более полны, чем действительность, которую воспоминания отображали), то на знакомство с сотнями тысяч душ уйдет слишком много времени.

Мальчишка, умерший в Междуречье, был трех лет от роду, и в мыслях его не осталось ничего, кроме голода, солнца и матери, казавшейся ему то ласковым облаком, то жестокой бурей. Он не мог вспомнить своего имени, с большим трудом остановились на Гафру, хотя И. Д. К. не мог ручаться, что правильно понял мысль этого мальчишки.

Он заполнял свою память слоями, укладывая имена методично, передвигая их с места на место, чтобы освободить удобный уголок для какого-нибудь очень уж замысловатого имени. Процедура эта, подобная перекладыванию больших и не очень удобных для переноски коробок, не мешала посторонним мыслям, и постепенно он перестал думать о том, что делает, сосредотачиваясь лишь в тех случаях, когда попадалась личность уникальная вне зависимости от имени; так получилось, когда он «добрел» до сибирского шамана, который в третьем тысячелетии до новой эры вознамерился объединить всех богов в одном, сверхвеликом и мудром, но так и не стал основателем монотеизма, потому что был убит молнией — факт сам по себе удивительный, заставивший шамана и здесь, вот уже больше трех тысяч лет, рассуждать на тему о роли случайности в создании закономерностей.

Что, в сущности, представляли собой его недра? И.Д.К. выяснил это достаточно легко — спросил сам себя и удовлетворился ответом, всплывшим из подсознания. Чистый песок — двуокись кремния, ничего нематериального и извращенного физически. Но песок этот, сродни позолоте апшеронских пляжей, был будто опутан длинными переплетениями тончайших мономолекулярных нитей. Структуру нитей — наверняка сложную — он так и не осознал, сколько ни вызывал ответ из собственного подсознания. Однако именно эти нити и содержали информацию о рождении, жизни и смерти сотен тысяч жителей Земли. Несколько вопросов также оставались безответными. В третьем тысячелетии до новой эры на Земле жило и умерло гораздо больше людей, чем он насчитал. Куда делась эта информация, если принять в качестве рабочей гипотезу о неуничтожимости человеческой личности?

Это первое. Второе, гораздо более интересное: каким образом информация была снята с погибшего носителя и переписана в длинные и тонкие волокна? И третье, что не относилось к людям напрямую, но для формирования общего взгляда на мир было не менее необходимо: почему — только земляне? Если где-то в системе Альдебарана или Денеба развилась жизнь, не похожая на привычную нам, она ведь тоже должна быть смертной — где имена, личности, сущности? Для каждой цивилизации своя планета-пантеон? Это было возможно, и это казалось интереснее, чем запоминание имен людей, казавшихся ему стандартизованными до зевоты. И еще: он не обнаружил ни единого младенца, умершего до получения имени. Малыши, «отошедшие» в первые месяцы жизни, не знали о ней ничего, их цепочки памяти были практически пусты, но имя хранилось цепко, и ему не доставляло трудности извлечь его. Эту особенность он отметил тоже, не затрудняя себя размышлениями о причине.

Все. Он обозрел свои недра, он знал теперь по имени каждого, кто после смерти нашел здесь приют, но не знал ничего о том, зачем ему нужно было все это знать. Подобно солдату, он выполнил собственный приказ, не раздумывая о смысле, но, выйдя из боя без видимых для себя потерь, задумался, наконец, о том, для чего он этот бой начал.

Окружающий космос немного изменился. Щупальце все еще сжимало его, но стало прозрачным, ему легко стало пройти сквозь почти неощутимую структуру, и он сделал это просто из самоутверждения. По все той же колее он подкатился к узкой горловине и, чтобы не застрять в ней, будто в прутьях тюремной камеры, остановился чуть поодаль. Его новое знание должно было помочь ему выбраться. Но как?

Он напряг мышцы — ему показалось, что это усилие разорвет планету на мелкие осколки, будто легендарный Фаэтон, ставший на заре развития Солнечной системы потоком астероидов. Песок забился в ноздри, ему захотелось чихнуть, и он не сумел сдержаться. С носа, глаз, лба посыпались песчинки, он резко дернулся и, приподняв голову над песком, вдохнул без опаски морозный воздух пустыни.

Ночь. Песок. Звезды.

Он опять человек.

Сердце гулко билось, в желудке было пусто как в пещере, но голода не было.

Он приподнялся на локтях, встал, ноги разъезжались на скользком песке, он набрал песок в пригоршню и при слабом свете далеких звезд попытался разглядеть тонкие золотистые нити — память умерших. Ничего не увидел, песок просеялся сквозь пальцы, не оставив ни единой песчинки.

Пора уходить, — подумал он, не найдя в этой мысли ничего странного. Он мог уйти. Он знал имена. Имя самое молодое — Луа, младенец, нареченный перед мгновением смерти. Имя самое старое — Ахоор, восьмидесяти трех лет, писец сановника. Он повторил имена, изменив последовательность, и этот код пробудил в нем память о тексте из Торы, который и был второй ступенью подключения. Он увидел текст, будто написанный на гладком белом листе бумаги прямо перед глазами.

И ушел.

* * *

Планета называлась — Саграбал.

Почему именно так, и кто назвал ее? Вероятно, это не имело значения. Возможно, планета была станцией на пути домой. Дине хотелось, чтобы оказалось именно так. Если бы она знала толком хоть одну молитву, она прочла бы ее со всем старанием, вложила бы в молитву все свое желание увидеть сына, и Он, возможно, услышал бы. Имея верующего мужа, Дина оставалась женщиной светской, выполняя традиции исключительно потому, что это нужно было Илье. Может быть, он прав, и каждое слово, записанное в молитвенниках, действительно было проверенным веками обращением к тем силам, что управляют законами природы и общества? Если несколько слов, записанных в Торе и найденных безумным Купревичем, смогли сотворить с ней такое, то что могли бы совершить молитвы?

Все получилось неожиданно. Она видела сон, во сне родилось имя — Саграбал. И она проснулась. Она плакала от избытка чувств, а девушка Яна смотрела на нее с жалостью и не могла даже приласкать. Дина повторяла «Земля» и «Саграбал», и видела сквозь слезы, как женщины одна за другой поворачивали к ней лица и протягивали руки.

Мир изменился.

Стена накренилась, упала и стала полом, из которого били фонтанчики, а планета, картой висевшая над головой, оказалась перед Диной будто стена. Дина испуганно посмотрела вверх, ожидая увидеть лица женщин, но их не было — яркая синева земного, по-иерусалимски безоблачного и глубокого неба легла ей на плечи.

Дина пошла вперед, понимая только одно: нужно делать хоть что-нибудь.

Она огибала бившие вверх фонтанчики, идти было легко, и Дина побежала, высоко подпрыгивая и медленно опускаясь на поверхность, сложенную, как ей казалось, из огромных гранитных плит. Планета-карта стремительно приблизилась, и хотя Дина знала, что эта планета не была Землей, она хотела быстрее оказаться там, потому что только там это имя — Саграбал — могло стать чем-то большим, нежели просто звучным сочетанием букв.

Она пришла на Саграбал, легко сбежав с довольно крутой горки, и остановилась на лесной опушке. Посмотрела вверх, ожидая увидеть задранные головы женщин и отыскать Яну, чтобы махнуть ей рукой. Но вверху был только серо-голубой провал неба. Поразительно яркого неба без солнца.

Дина оглянулась — за спиной, как и перед ней, стоял лес. Деревья были низки и уродливы, стволы были похожи на кривые пальцы.

Из-под кроны вышел человек, и Дина сразу узнала его.

* * *

Если ты мертв, понимаешь ли ты, что такое жизнь?

* * *

Читатель наверняка узнал описанные мной места — не первое десятилетие жители Израиля-5 и Израиля-7 (не все, конечно, но многие) приезжают сюда на пикник, а некоторые и вовсе предпочитают жить среди зыбучих песков или вблизи от Стены струй. Я посетил эти планеты, когда знакомился с собранными материалами. Не могу сказать, что мои впечатления совпали с впечатлениями моих современников. Вероятно, мне удалось проникнуть в образ мыслей Дины и И. Д. К. Я прошу всех читающих сделать то же самое, каких бы мысленных и душевных усилий это ни стоило. Я уже писал вначале, что моя книга — не просто историческое исследование. Исследуя историю, идешь путем познания. Я этот путь прошел и не призываю своих читателей идти следом. Не становитесь над героями, попробуйте стать ими. Современный читатель к этому не привык. Точнее — отвык от того, к чему были приучены многие поколения читателей в прошлом.

Что ж, я могу сказать единственное: попробуйте изменить привычки. Сам этот процесс влияет на личность не менее благотворно, чем чтение исторических трудов и попытка проникновения в суть прочитанного.

* * *

Он был единственным человеком, которого она ненавидела, и единственным, кого хотела видеть.

Когда они обнялись посреди поляны, ей стало легко и хорошо. Когда он начал гладить ее волосы, ей захотелось ударить его по руке. Что она и сделала, не затрудняя себя поиском объяснений.

Шок, который испытали оба при встрече, прошел.

Они стояли друг перед другом, отмечая произошедшую с каждым перемену. Не сразу она поняла, что в его шевелюре появились две седые пряди — будто молочные струи, стекавшие к вискам. Одежда его была смята, выпачкана чем-то бурым и порвана — из джинсов выдран клок, а рубашку будто грызли мыши.

Дина, как показалось И. Д. К., постарела и помолодела одновременно. Постарели глаза, будто Дина приобрела жизненный опыт, который дается десятилетиями. Удивительно, но И. Д. К. был уверен, что фигурка женщины стала более стройной и гибкой. Юная девушка со взглядом мудрой леди.

— Господи, — сказал он, — как я рад тебя видеть, Дина.

— Ты… У меня ребенок с утра не кормлен. Отсюда есть выход? Куда идти?

— Можно я тебя поцелую? Я так рад…

— Он рад! Чему? Пожалуйста, Илья, сделай что-нибудь! Мне нужно домой…

Разговор, едва начавшись, потерял очертания, И.Д.К. первым понял это и потянул Дину на небольшой холмик, покрытый мягкой травой. Здесь можно было сесть, помолчать и начать разговор заново.

— Хочешь есть, Дина?

— Нет.

— Я тоже. Странно, правда? Столько времени… Кстати, сколько, по-твоему, времени прошло после нашего… ухода?

— Я хочу знать, сколько времени пройдет до нашего прихода!

— Все-таки скажи…

— По-моему, часов шесть-семь.

— Шесть-семь… У меня впечатление, что не меньше трех-четырех недель.

— Сколько?!

— Я только хочу сказать, что мы не знаем, сколько времени прошло на Земле. Может быть, всего минута.

— А может, год?..

— Надеюсь, что нет. Твой муж, извини, за год таких дров наломает…

— С твоей помощью.

— С моей помощью все было бы в порядке. Дина, а где Йосеф?

— Понятия не имею. Как нам добраться домой, ты мне скажешь?

— Скажу. То есть, у меня есть определенные соображения, и надеюсь, что они правильны. Но сначала нужно обменяться рассказами о том, что произошло с каждым из нас.

— Откуда идет свет, Илья? Это небо действует мне на нервы.

— Почему? Представь, что солнце закрыто облаками.

Дина закрыла глаза. Господи, о чем мы говорим? Сидим на пригорке и рассуждаем о небе без солнца. А если мы никогда не вернемся?

И.Д.К. протянул руку и погладил женщину по волосам. Дина сидела неподвижно, погруженная в свои мысли, и ему казалось, что он читал их, будто в книге, раскрытой на какой-то странице в середине текста. Все, что происходит, должно иметь смысл. Именно это мы должны сейчас понять: смысл. Все, что с нами случилось, было предусмотрено Кодом. Тем самым, из Торы. Нужно успокоиться, Дина, я вижу, что ты плачешь, не нужно плакать, все будет хорошо.

— Я больше не буду, — сказала Дина. — Расскажи мне. И, пожалуйста, не думай постоянно о том, что не можешь оценить разности хода часов здесь и на Земле. Иначе я опять запутаюсь и буду плакать.

И.Д.К. рассмеялся. Он не думал о часах, это было в подсознании. Значит, Дина чувствует глубже, чем он.

— Я женщина, — сказала Дина.

— Я вижу, — сказал И. Д. К.

Они потянулись друг к другу, смотрели друг другу в глаза, и рассказ стал излишним — они уже знали друг о друге все. Губы казались родником. Глаза — отражением бессолнечной бесконечности неба, и нужно были закрыть их, чтобы не упасть, не затеряться опять. Хотелось пить, и они пили.

Будто в пустыне — не напиться.

* * *

Можно ли умереть в мире мертвых?

* * *

— Мы не должны были этого делать, — сказала Дина.

И.Д.К. молчал, он знал, что в глубине души Дина думала иначе, но не хотел показать ей, что знает это. Да и не был уверен, что прочитал ее неосознанное желание; может быть, — свое собственное?

— Ты слышишь? — сказала Дина. — Мы не должны были…

— Тень здесь все-таки есть, — пробормотал И. Д. К., — хотя и размытая. Такое впечатление, будто небо — стеклянный купол, а источник света выше. Наверное, таким был мир на второй день творения, когда Бог уже отделил свет от тьмы, но еще не создал ни Солнца с Луной, ни звезд.

— Тогда и растений не было, а ты посмотри какие кусты. Правда, не пахнут. Знаешь, я уверена, что в Иерусалиме еще и часа не прошло. Такое ощущение.

— Видимо, наши желудки живут по иерусалимскому времени — совершенно не хочется есть.

— А это возможно — чтобы организм жил в одном ритме времени, а мысль — в ином, более быстром?

— По-твоему, все, что мы с тобой видели и пережили — это только мысль, воображение?

— Да, ты прав… Я с ними разговаривала — с женщинами. И вода текла… Тогда что же это?

И.Д.К. помедлил с ответом. Они подошли к деревьям — грязно зеленым у основания, с ярко-зелеными длинными, линзовидными листьями, росшими прямо из ствола на высоте примерно пяти метров. В лесу было сумрачно, но не так, как следовало бы ожидать из-за отсутствия солнечного света.

— Саграбал, говоришь? — сказал И. Д. К. — Пусть будет Саграбал. Звучно и непонятно, как раз то, что нужно для хорошего названия.

— Куда мы идем?

— Сюда, Дина. Под этим деревом будет наш лагерь.

— Надолго?

Может быть, навсегда. И.Д.К. задавил эту мысль, едва она возникла — не хватало только, чтобы Дина услышала. Он должен быть уверен в себе, как раввин уверен в существовании Бога.

— Нет, — сказал он, — не думаю. Не было смысла нам попадать на Саграбал, чтобы жить здесь как Адам с Евой в раю.

Дина шагнула к нему и прижалась лбом к его плечу. И.Д.К. вдыхал слабый запах шампуня от ее волос, думал, что так вот стоять, просто стоять, не шевелясь, быть столбом, о который можно опереться, — тоже счастье, возможно и временное, и неправильное, но счастье, бессмысленное и нелепое, но сейчас единственно нужное. Потому что придает силы.

Они сели у подножия чудовищно кривого дерева, стараясь не касаться ствола. И.Д.К. тихо, иногда переходя на мысленные образы, излагал Дине свои соображения, одновременно и сам четче понимая их пока расхристанную суть и последовательность. Дина слушала, закрыв глаза, впитывала не смысл, а интонации, и поскольку с каждым словом они становились все более уверенными, то чувствовала, как напряжение последних часов (дней?) плавится, становится мягче, растекается воском.

— Давай рассуждать последовательно, — говорил И. Д. К., вовсе не убежденный, что ход его рассуждений хоть как-то соответствовала реализуемой последовательности поступков, событий и следствий. — Код был прочитан. Код включил в генетической памяти механизм, полностью переводивший организм в новое состояние. После этого ты оказалась на планете с мертвыми женщинами, а я — на черном пляже. Куда пропал Йосеф, неизвестно, не исключаю, что он остался в Иерусалиме. Не нужно вздыхать, Дина, уверяю тебя, нам повезло больше, чем Йосефу.

Мы, люди, были когда-то кем-то запрограммированы как ключ к возрождению Вселенной. Запрограммированы на генетическом уровне. Механизм был смазан и законсервирован до лучших времен. А ключ был закодирован и дан людям в руки. Тора. В свое время люди должны суметь распознать ключ и воспользоваться им. Возможно, для этого действительно нужно было, чтобы явился Мессия. Может, под этим именем имелся в виду тот, кто будет знать Код. Не знаю, интерпретаций было множество, это очень неблагодарная и, скорее всего, бессмысленная работа — интерпретации, рассуждения типа «что имел в виду Создатель». Весь Талмуд на этом построен, и, тем не менее, в числе интерпретаций не оказалось нужной. Были, в сущности, три варианта. Первый, согласный, возможно, с замыслом: Код расшифровывается автоматически, когда весь еврейский народ собирается в Израиле. Второй: как бы Код ни был сложен, кому-то из мудрецов, возможно, удастся разгадать его случайно во время дискуссии в ешиве. Третий: развитие математических методов обработки текстов, и тогда — расшифровка. Осуществился третий вариант, и я не уверен, что так было предусмотрено.

— От скромности ты не умрешь, — улыбнулась Дина, про себя удивившись тому, что способна не только внимательно слушать, но даже улыбаться.

— Не уверен, что вообще умру от чего бы то ни было, — пробормотал И. Д. К. — И ты, кстати, тоже.

— Я ничего не поняла в твоих рассуждениях, — подумала Дина, ей лень было произносить мысли вслух, но И. Д. К. расслышал и сказал:

— Я просто рассуждаю, рассуждение — как глина, из которой лепишь скульптуру. Пока все бесформенно, но, когда я говорю, то нащупываю, где можно снять кусочек, а где чуть примять… Понимаешь?

— Нет, — подумала Дина.

И.Д.К. наклонился, чтобы поцеловать Дину в губы, и вдруг понял, что они не одни.

Ощущение это мгновенно передалось и Дине, и оба вскочили на ноги, оглядываясь в поисках живого.

Шагах в двадцати, под одним из соседних деревьев, лежал человек. Мужчина в черном костюме и черных пыльных ботинках. Пиджак съехал с плеча, и белая рубашка выглядела помятой. Рыжеватая борода, глаза, будто черные дыры, поглощавшие рассеянный свет неба и ничего не излучавшие в этот мир. Мертвец.

Йосеф Дари.

Дина осталась стоять, а И. Д. К. заставил себя приблизиться. Он опустился перед трупом на колени и приложил ладонь ко лбу Йосефа. Холод. Абсолютный нуль. И.Д.К. отдернул ладонь, испытав мгновенный страх самому обратиться в ледышку. То, что Йосеф умер, и умер давно, не вызывало сомнений. Где это произошло? Здесь? Вопрос был странным — где еще мог умереть Йосеф, мертвые не способны передвигаться, — но И. Д. К. спросил и ответил себе сам: минуту назад тела под деревом не было. Он оглянулся, и Дина подтвердила взглядом.

И.Д.К. ограничился тем, что поправил на Йосефе пиджак, и руки, раскинутые в стороны, сложил на груди.

Дина позвала его, и И. Д. К. вернулся, не глядя больше на Йосефа. Они постояли друг перед другом, глядя глаза в глаза, а потом погрузились в потаенный мир, и чернота сознания сомкнулась над ними.

* * *

Они лежали рядом на прохладной траве и смотрели в потемневшее небо, на котором уже могли бы появиться первые звезды. Они отстранились друг от друга, чтобы побыть наедине с собственными мыслями, но все равно были вместе, превратившись в сиамских близнецов, родившихся минуту назад и теперь неразделимых, потому что на двоих у них оказалось одно сердце.

«Нужно похоронить Йосефа, — думал И. Д. К., — нельзя оставлять его так… А молитва? Кто прочтет кадиш? Я не умею. Только начало „Барух ата адонай, элохейну мелех аолам…“ А дальше? Я еврей или нет? Может, прочитать отрывок из Торы? Нет, Йосеф будет недоволен. Господи, я думаю о нем, будто он живой. А разве нет? Как он мог умереть в мире, где мертвые живут? Дина сказала… Что-то важное… Не помню. Спросить? Какие у нее мягкие волосы… Всегда мечтал об этом — зарыться в волосы женщины и дышать, чтобы пахло мылом или шампунем, и какими-нибудь духами, и еще губы… Я люблю ее? Я имею право любить ее? Жена Мессии. Не прелюбодействуй. Мы нарушили, и ничего у нас теперь не получится. Этот мир нужно понять, а законы Торы здесь, вполне вероятно, значат не меньше, чем законы физики в нашем мире. Все равно, что нарушить закон сохранения энергии. Невозможно. А здесь получилось. Значит, законы Торы и здесь не абсолютны. Иначе мы не смогли бы прикоснуться друг к другу. Или все проверяется лишь следствиями? Тогда они должны быть ужасны. Мы не выберемся отсюда. И не похороним Йосефа, потому что не прочтем кадиш. Мы вообще не из этого мира, попали сюда по недоразумению. Все, что предстоит нам, должен был делать Йосеф. А он умер. Почему? Когда?»

«Нужно похоронить Йосефа, — думала Дина. — Какая мягкая здесь трава, но все равно будут синяки, а он совсем не умеет любить, никогда не любил, и жена у него была глупая, совсем не понимала, что нужно мужу для счастья. А мне? Навсегда остаться здесь. Втроем. Хаиму здесь понравится. Вернуться за сыном и — сюда. Но сначала похоронить Йосефа. В этой тишине он как чернота на белом фоне. И умер нелепо. Может, его вообще нельзя хоронить? Глаза. Мертвые глаза. Яна была мертвая, но у нее были живые глаза. Почему мне не страшно? Нужно что-то делать. Истерики не помогут. Почему он молчит? Почему нет его мыслей? Господи, всего несколько минут прошло… Его мысли обжигали. Как жар от утюга. Что он думал тогда… Милая. Хорошая. Родная. Не словами. Как можно сказать это не словами? Для чего так получилось? Первый раз. Что я скажу мужу? Ничего? Взять сына и уйти. Сюда? О чем я? Как я могу так спокойно — об этом? Уже смирилась? С чем? Все — случайность. Мужчина и женщина. И не более того. Открыть глаза, и вернется страх. Не открывать. Ни за что не открывать. Пусть он…»

Они повернулись друг к другу, и одновременно открыли глаза.

* * *

День почти угас, небо стало густо фиолетовым, мир без теней быстро превращался в мир без света. Через десяток минут наступит полный мрак, и ясно было, что ни похоронить Йосефа, ни вырыть могилу, ни даже просто спрятать тело в укромном месте уже не удастся.

— Это тоже знак, код. — сказал И. Д. К. — Нужно его понять. Мы здесь не для того, чтобы погибнуть. Мы здесь потому, что так было записано в генетической программе. Это очевидно, правда? Значит, должен быть выход.

— Илюша, — сказала Дина. — Выход должен быть простым. Тот, кто писал Тору, не мог рассчитывать, что расшифровкой займешься ты со своим компьютером.

Они уже не видели друг друга, касались друг друга локтями и мыслями, разговаривали тихо или вовсе беззвучно. Боялись сделать резкое движение, потому что рядом был Йосеф, а в темноте казалось, что его нет. В темноте казалось, что нет ничего, кроме касания локтей и мыслей.

— Сколько времени здесь длится ночь? — спросила Дина. — И почему нет звезд? Ни звезд, ни луны — ничего.

— Погоди, — прервал ее И. Д. К. — Чувствуешь?

Это было дуновение тепла, слишком легкое, чтобы его можно было назвать ветром. Слева. Недалеко. Почему-то казалось, что недалеко, хотя как он мог определить расстояние?

— Держи меня за руку, — подумал он, и Дина вцепилась в его запястье. Он сделал шаг, потом еще один, вытянутая рука нащупала мягкую преграду, теплую, на ощупь напоминавшую натянутую на каркас материю — будто поверхность воздушного шара или шатер цирка шапито. Он провел ладонью — поверхность уходила вверх и в стороны, натягиваясь под давлением ладони, пружиня и отталкивая руку. И неожиданно И. Д. К. подумал о том, что на этой стене должен быть написан текст.

* * *

Я настаиваю на том, что именно И. Д. К. и его спутники, совершая на Саграбале некие поступки или, наоборот, не совершая их, сделали мир таким, каков он сейчас. Они, а не Мессия.

Согласно интерпретации историков Израиля-3 (эта версия общепринята), гибель обоих Храмов и начавшееся в начале Новой эры изгнание были предопределены генетически. Евреи должны были рассеяться по всей планете, ассимилироваться, смешаться с «гоями» таким образом, чтобы много лет спустя на планете не осталось ни одного человека, в жилах которого, как говорится, не текла хотя бы единая молекула еврейской крови. Вот тогда-то и должен был завершиться первый этап плана, тогда-то и должна была взорваться генетическая бомба.

На деле получилось иначе. Нация не ассимилировалась. Раввины сохранили Книгу, раввины сохранили нацию, отделив ее от человечества стеной заповедей, придав им за тысячи лет характер не литературных реминисценций, а прямых указаний Бога. Именно в силу этого для включения программы понадобилась Личность. Личность, которая смогла бы все же прочитать кодовый текст, поскольку подсознание нации оказалось неспособно это сделать. По логике вещей, именно эта Личность и должна была стать Мессией.

Илья Давидович Кремер Личностью не был. Что до И. Д. К., то, будучи хорошим ученым, он тоже не годился на роль Лидера. Он умел думать. А нужно было уметь и действовать. Именно поэтому события на Саграбале развивались таким образом, что судьба мира в течение довольно длительного времени оставалась совершенно непредсказуемой.

Мир выжил чудом.

* * *

Ему захотелось умереть. Быть как Йосеф. Спокойным и мудрым. Мертвые неизбежно мудры, потому что им нельзя возразить.

Инерция кончилась. Он натолкнулся на стену не только (и может даже не столько) физическую, сколько непреодолимую стену в сознании. Тот И. Д. К., который эту ситуацию создал, не мог ни выйти из нее, ни даже описать и понять. Чтобы выжить, нужен был иной человек. Человек действующий, а не только думающий.

Он не мог сказать, почему отчаяние охватило его именно в тот момент — чем прежние переделки были проще? Кончилась инерция движения, и маятник застыл.

— Я не могу, — сказал он в темноту. — Я не знаю, что делать.

Я хочу умереть, — добавил он мысленно, так и не научившись разделять мысли на тайные и открытые. Дина услышала.

И.Д.К. выпустил ее руку, и она отыскала в темноте его плечо, а другой рукой нащупала невидимую материю стены. На ощупь это было похоже на шелк, но казалось живым и теплым.

— Ты что? — сказала она. — Я же ничего в этом не понимаю. Думай!

И.Д.К. молчал, и Дина неожиданно для себя размахнулась и что было сил вмазала куда-то — удар, как ей показалось, пришелся И. Д. К. по носу, она увидела мгновенный образ боли, не своей, но от этого не ставшей менее острой, и чужим сознанием почувствовала, как потекла кровь.

— Достань платок, — сказала Дина, — и приложи к носу, я все равно не вижу. Все вы, мужики, такие. На своего насмотрелась. Что теперь прикажешь делать?

Платок кровь не остановил, И.Д.К. чувствовал, как она стекает в горло. Ну и хорошо. Оставьте меня в покое. Отцепитесь все.

— Ты хочешь, чтобы я тебя пожалела? — со злостью сказала Дина. — А ты меня пожалел, когда уговорил прочитать код?

И в этот момент оба увидели, что полного мрака больше нет.

Сначала И. Д. К. подумал, что занялся рассвет — в конце концов, Саграбал мог совершать один оборот вокруг оси и за три часа. Он запрокинул голову, чтобы сдержать кровотечение, чувствуя, что в носу образуется корка засыхающей крови, и это неприятное ощущение отвлекало, ему даже показалось, что он стал хуже видеть, хотя и не очень понимал, как можно это оценить в почти полном еще мраке.

А Дине мешали злость и обида. И еще холод — ее почему-то начало знобить, и воздух, по-прежнему теплый, показался морозным, от стены шел холод — не физический холод, но мысль о холоде. Рука, лежавшая на слегка прогибавшейся упругой материи, ощущала скорее тепло — тепло нагретого солнцем шелка, но это не мешало Дине дрожать от холода — холода мысли.

И потому оба не сразу разглядели, что материя начала слабо светиться.

Она была прозрачна, и за ней простирался все тот же мрак ночи, свет был похож на тоненькую пленку светлячков, и пленка эта казалась бесконечно растянутой ввысь и в стороны — от горизонта до горизонта, от почвы до зенита.

— Господи, — сказала Дина.

На поверхности разделившей мир стены все четче проступали слова.

* * *

Евангелие от Иоанна начинается так: «Сначала было слово…» Ветхий завет — Тора — начинается иначе: «В начале сотворил Господь небо и землю». Различие видно невооруженным глазом. Что первично — мысль или действие?

Прежде чем творить, нужно было подумать. Впрочем, возможно, иудейский Бог не подходил к проблеме творения, не подумав, и мы упираемся еще в одно понятие: что означают слова «В начале»? Было ли что-то до этого «В начале», или понятие сие нужно принимать абсолютно?

Кстати, любопытная, на мой взгляд, складывалась ситуация в конце двадцатого столетия от рождества Христова — времени, к которому относится явление Мессии. Наука утверждала, что Вселенная произошла в результате Большого взрыва двадцать миллиардов лет назад, и решительно противилась постановке вопроса: «Что было раньше?» И возражение было, на взгляд современных нам астрофизиков, вполне резонным. О каком «раньше» можно говорить, если в момент Большого взрыва народилось само понятие времени как последовательности событий? Время — лишь одна из форм существования материи. Значит, возможно существование материи и вне пространственно-временных измерений. Как? Неизвестно.

Именно этот ответ почему-то не нравился людям религиозным. Они полагали очевидным, что если мир возник в единочасье, то был создан тем, кто существовал раньше, до. Кем? Естественно, Богом, ибо кто же еще мог существовать раньше Вселенной?

Надеюсь, что внимательный читатель понял, почему именно в этом месте моего повествования я привел давний и описанный во всех учебниках спор. Вопрос о том, что было до Начала, — далеко не праздный. В конце концов, если иудейский Бог был всегда, то существовал он и прежде того времени, о котором сказано «В начале». Существовал всегда — значит, бесконечно долго. И имел бесконечно большой срок, чтобы подумать, прежде чем сотворить Вселенную. И ничто не запрещает, дополнив Тору собственной фантазией, предположить, что в течение бесконечного времени до Начала Творец творил и уничтожал иные Вселенные, от которых нам не осталось ничего. И то, что он сотворил в результате — наш Мир, — действительно, оказалось лучшим из всего, созданного прежде.

«Все к лучшему в этом лучшем из миров», — утверждал Вольтер, и, хотя он не был иудейским философом, да и Тору, вероятно, не очень-то чтил, был все же прав.

Скажите: почему утверждение «Вселенная была всегда» менее логично, чем «Всегда был Бог»? Между тем, спорили именно об этом.

К проблеме происхождения Кода мы еще и не подступили. И.Д.К., в бытность свою советским физиком, занимался проблемой расшифровки, отмахиваясь от вопроса «Кто этот Код создал», как от бессмысленного, аналогичного «Кто создал Вселенную в момент Большого взрыва». Включив Код и оказавшись внутри мира, этим Кодом определяемого, И.Д.К., тем более, оставил этот вопрос «на потом» — логика событий, представлялось ему, не требовала ответа на вопрос «Кто же?»

В этом он ошибался, как, естественно, и без моих рассуждений понятно читателю. Я хочу лишь усилить это впечатление. Аналогия с Торой и Евангелием, на мой взгляд, полная, и если читатель ее еще не уловил, это будет для него неплохим умственным упражнением.

И, конечно, не нужно забывать, что Тора — это Код, а Евангелие — размышление по поводу.

Поступок и Слово о поступке.

* * *

Слово, которое И. Д. К. прочитал, состояло из ивритских букв и означало — Бог.

Слово, которое прочитала Дина, было написано кириллицей и, хотя вязь букв оказалась причудливой, не составляло труда расшифровать ее.

— Создатель, — прошептала Дина.

Немного придя в себя, они обменялись короткими репликами и обнаружили, что каждый прочитал «свое» слово, а не одно и то же. И. Д.К. смотрел перед собой, а Дина вверх, русская надпись шла на высоте примерно третьего этажа, хотя, возможно, и выше — в темноте, без ориентиров, невозможно было правильно оценить никаких расстояний.

— Слово было — Бог, — прошептал И. Д. К.

— Ты думаешь, что это все…

— Имена Бога. На всех языках и наречиях. Может быть, даже не Земли, а Вселенной, если где-то есть еще существа, верящие в Него. Если произнести или записать все Его имена, наступит конец света.

— Или наоборот — откроется абсолютная истина?

— Или наоборот, — согласился И. Д. К. — У меня опять пошла кровь, я лучше лягу на землю и…

— Прости, пожалуйста…

— Все, теперь я в порядке. Наверное, ты права — кабинетного червя вроде меня нужно время от времени возвращать в реальный мир с помощью тычка по носу.

— Возможны два варианта, — продолжал И. Д. К. — Первый: все, что происходит с нами, создается намеренно и не зависит от нашей воли. Нам навязывают именно те поступки, которые мы совершаем. Полный детерминизм. И мы отреагируем на появление этих слов именно так, как должны. Вариант второй: свобода воли. Нам предлагают определенные обстоятельства, и от наших поступков зависит, как с нами обойдутся впоследствии. При этом не играет роли, созданы предлагаемые обстоятельства искусственно или являются естественными природными явлениями. Если мы свободны в выборе, то от нашего поведения может зависеть судьба мира, поскольку мы здесь потому, что первыми прочитали Код, и наш организм перестроился. Значит, нужно сто раз подумать, прежде чем что-то делать.

— Господи, — сказала Дина, — слушать тошно. Если ты так рассуждал всю жизнь, непонятно, как ты Код расшифровал.

— Погоди…

— Не хочу погодить. Ты заметил, что чем дальше от нас находится слово, тем больше его размер? Чтобы мы смогли прочитать.

— О чем ты говоришь? Попробуй прочитать слово вон там, дальше, все сливается, как и должно быть.

— Что сливается? Я вижу слова на самом горизонте. И на макушке, вон там, в зените. Это зенит называется, когда над самой головой?

— И что же там написано?

— Не знаю. Кажется, по-арабски. Вязь какая-то. Но я вижу каждую закорючку.

— Не вижу никаких закорючек. Все слова одинакового размера, и чем они дальше, тем, естественно, труднее различимы.

— О чем ты говоришь! Все слова одинакового размера — правильно, но на любом расстоянии. Значит, чем они дальше, тем крупнее написаны!

— Погоди, — пробормотал И. Д. К., — ко всему прочему, мы еще и видим разные вещи? Так не бывает. Что написано перед нами, я показываю пальцем, ты видишь мою руку?

— Вижу — она заслоняет буквы. Написано на иврите — елохим.

— А здесь?

— Создатель — по-русски.

— А это?

— Наверно, латынь. Доминус… Да?

— Нет! Все наоборот! Русский — вот, а иврит — вот, а латыни нет, это иероглиф какой-то! Ну-ка, посмотри, сколько у меня пальцев?

— Ты что, рехнулся? Пять. И не тычь мне в глаза.

— Дина… Дина, ты понимаешь, что происходит? Наверное, мы сошли с ума… Если видим разное. Неужели и чувствуем тоже?

— Илюша, — сказала Дина, — ты опять начал паниковать. Сам же говорил: все, что здесь происходит, имеет четкий смысл.

— Но я его не понимаю!

— Значит, нужно сесть и подумать.

— Постоянно что-то происходит, — пожаловался И. Д. К., — все время приходится что-то делать. Я не умею так думать.

— Закрой глаза, сосредоточься и ни на что не обращай внимания.

— Даже на твои мысли?

— Я постараюсь не думать вообще.

— Сажусь. Закрываю глаза. Думаю.

* * *

В черной пустоте небытия не было знаков. Сама пустота была знаком.

* * *

«Последовательно.

Я — на поляне около леса. Приход Дины. Разговор. Любовь. Появление Йосефа. Темнота. Стена имен.

Никакой связи.

Будем исходить из того, что существует полная детерминированность: ничего не зависит от наших поступков. И в самом деле — разве появление Дины было связано с каким-нибудь моим поступком? Она все равно оказалась бы здесь, на Саграбале. Да, но сюда Дину привел ее поступок там, у другой стены — Стены источников. Опять стена. У стены принимаются решения. Решения, связанные с выбором имени. Там — имя планеты. Здесь — имя Бога. И… Что причина? Что следствие? Слово «Саграбал» возникло у Дины интуитивно. Почему здесь должно быть иначе? Имя должно быть подсказано. Чем?

Полный туман.

А если все же именно наши действия определяют ход событий? Дина появилась после того, как я подумал о ней. Что-то здесь… После этого — не значит вследствие этого.

Что может дать правильный выбор имени? Пароль? Ключ? Если существует цепь миров, каждый из которых открывается ключом, и нужно пройти их все, чтобы… Чтобы — что? Невозможно определить действие, если не знаешь цели. В любом самом головокружительном триллере всегда известна цель. Поймать убийцу. Наказать порок. Найти клад. Жениться на любимой девушке. Герой ставит себе цель и достигает ее. Или перед ним ставят цель. Но цель всегда есть.

Я не знаю цели, хотя мне ее постоянно подсказывают. Я не знаю средства, хотя оно наверняка перед глазами.

Может ли быть этим средством код, объединяющий имена Бога, записанные на Стене? Сколько времени нужно, чтобы прочитать их? Годы и годы — уходя за горизонт. Все равно, что читать молекулу ДНК как книгу — по страницам-молекулам. Природа создала для чтения генетического кода чтеца — молекулу РНК. Здесь тоже должен существовать способ чтения. Независимый от сознания. Возможно, он начнет действовать сам — нужно только начать?

Начать. Нет другого выхода».

* * *

«Страшно. Опять страшно. Вроде бы прошло, но нет… Будто паук подбирается в темноте. Всегда боялась пауков. Почему? Из-за лап, наверно. Глупости. При чем здесь лапы? Просто они жуткие твари. В темноте все кажется жутким. Даже буквы эти. Жуткие буквы. Как надпись на лбу — жжет и щекочет…

Где?!

Здесь было его плечо. Где?!

Ох… Хорошо, что не закричала. Не уходи. Пожалуйста. Ты слышишь меня? Я знаю, что слышишь. Я тебя тоже слышу. Твои мысли как мои. А мои? Никогда не думала, что у меня есть мысли. Казалось, что все решаю чувством. Ошибалась? А… Если бы могла соображать, то вышла бы за Илью? И если бы думала головой, стала бы его слушать? Сидела бы сейчас в Иерусалиме. Хаиму, наверно, так и не заменили повязку на руке, мама такая забывчивая, и палец может опухнуть.

Палец. Почему — палец? У него болел зуб — я давала ему полоскать рот шалфеем. Палец он порезал зимой, и все давно прошло. А я торчу здесь… И чем занимаюсь? Господи, я это сделала. Я. Не думать. Почему — не думать? Он… Где он был раньше? Говорят — пойти на край света. Но ведь за любимым. А я сначала пошла на край света. За край. А потом…

Потом — что?

Полюбила?

Сказала все-таки. Самой себе, но сказала. Не хотела даже мысленно говорить это, и не выдержала.

Илюша, ты такой умный, неужели не понимаешь, что имена на стене до неба, фонтанчики и планета-память, имена, имена — как огромная доска почета. Стена памяти. Разве это пишут, чтобы читать? Да еще подряд. Хочешь, я скажу тебе, что нужно делать? А ты даже не поймешь, что это я. Подумаешь, что догадался сам. Не нужно думать, нужно чувствовать. Интуиция. Разве у мужчин есть интуиция? Даже у самых лучших.

Сейчас. Еще минута. Если не догадаешься — скажу».

* * *

Умирая, уходишь. Навсегда?

* * *

Однажды ему довелось беседовать с контактером. Познакомились они тривиально — в очереди на бирже труда. Чем-то И. Д. К. привлек этого человека, может быть, рассеянностью взгляда. О чем они говорили сначала, И.Д.К. не помнил, да это и неважно — разговор не мог не крутиться вокруг жалкой участи репатриантов, когда доктора наук вынуждены подметать улицы, а бывшие действительные члены вымышленных академий — благодарить министерство абсорбции за нищенскую стипендию. Но уже через четверть часа разговор — это он помнил точно — шел о вмешательстве иного разума в земную жизнь.

Господину, имя которого И. Д. К. принципиально не стал запоминать, было на вид лет сорок. Вполне ухожен, прямой и уверенный взгляд — наверняка не «чайник». В пришельцев, по его словам, он до переезда в Израиль не верил. А здесь вдруг понял, что некоторые его мысли на самом деле принадлежат не ему, а кем-то внушаются.

Неделю он мучился, стараясь отделить свои мысли от заемных, которых становилось все больше. И когда научился четко разделять, какая мысль его собственная, а какая навеяна извне, ему было недвусмысленно сказано, что он является контактером — то есть, прибором для передачи землянам информации от инопланетных цивилизаций.

Естественно, никаких дипломов гражданин предъявить не мог; связь с чужим разумом — вещь сугубо приватная, а равно и недоказуемая. Но если хотите, — сказал гражданин, когда они выходили из обшарпанного помещения бюро по трудоустройству, — можете задать мне любой интересующий вас вопрос, я при вас повторю вопрос им, и они через меня дадут немедленный ответ. Или объяснят, почему не желают на этот вопрос отвечать.

Последняя оговорка показалась И. Д. К. прелестной, и он спросил: знают ли они, над какой научной проблемой он сейчас работает, и если да, то в чем состоит ее решение. Гражданин кислым голосом сказал, что научные проблемы они чаще всего стараются обходить, объясняя это нежеланием вмешиваться в прогресс цивилизации. Но он попробует.

Усевшись на скамейке в Саду независимости, господин прикрыл глаза и погрузился в размышления. И.Д.К., сидя рядом, тоже размышлял — над проблемой ранней диагностики шизофрении. Наконец господин вздохнул и объявил, что, насколько им известно, И.Д.К. решает проблему мирового значения, очень полезную для еврейского народа, и теперь они тоже этой проблемой заинтересовались, уже вошли в контакт с мозгом И. Д. К. и в надлежащий момент решение проблемы будет ими подсказано.

— Когда это произойдет, — добавил гражданин, — вы почувствуете, что мысль — не ваша…

Сейчас, сидя перед Стеной имен Бога, с тяжелой головой, в которой не было никаких мыслей, а одна лишь пудовая гиря, И.Д.К. понял, что момент, предсказанный гражданином, наконец настал. Почему он вспомнил о случайной встрече, идиотском разговоре и глупом предсказании? Пришло в голову — вместе с мыслью, действительно показавшейся ему чужой.

Доска почета. На ней — имена. Среди них — одно знакомое. Найти. Его увидишь сразу и поймешь — оно. Потому что это ключ. Он знает много тысяч имен с планеты памяти. Нужного среди них нет. Он знает имена Бога, выведенные на этой Стене, подобной бесконечно большому парусу. Нужного нет и здесь.

Идти и смотреть. Идти влево и смотреть вверх. Или вправо? Влево. Мысль тоже ему не принадлежала. Влево так влево. Идти — так идти.

И оставить здесь тело Йосефа? Идти — в полном мраке? Идти — сколько? Стена может отделять одно полушарие планеты от другого. Если у этой планеты вообще есть полушария.

Он прекрасно понимал противоречивость плана. Еще недавно он стал бы долго и рационально взвешивать все за и против, просчитывать варианты, но сейчас пришедшая ему в голову чужая мысль вытеснила все сомнения прежде, чем они успели возникнуть. Идти — так идти. В темноте. Без Йосефа. Только поесть бы.

Это было новое ощущение. Новое — поесть? Он едва не рассмеялся. Стоило не чувствовать голод какие-то сутки или двое, и уже кажется, что так будет всегда. Почему желудок дал знать о себе именно в тот момент, когда И. Д. К. решил идти?

— Я хочу есть, Илюша, — сказала Дина.

— И ты тоже? Значит, что-то изменилось. Ты можешь идти?

— Сейчас?

— Да.

— А как же…

— Мы вернемся, когда рассветет, и похороним его.

Дина не сказала ни слова, и во мраке, который не могло разогнать тусклое свечение Божьих имен, они пошли, оставляя стену справа. Сначала шли медленно, И.Д.К. боялся на что-нибудь наступить или споткнуться, но местность была ровная, и он ускорил шаг. Дина шла позади, и он слышал ее дыхание. Она то и дело касалась рукой его плеча, затылка, ему хотелось остановиться, обернуться, тогда Дина столкнется с ним, и он сможет даже в этой тьме разглядеть ее глаза. А больше ничего и не нужно. Поесть бы только.

— Иди, не останавливайся, — сказала Дина, — от голода так быстро не умирают.

На стене большими буквами, готическим шрифтом, было выведено «The Creator». И сразу следом — неузнаваемо сложная вязь, что-то, наверно, восточное, а выше, то ли снизу вверх, то ли наоборот, шли знаки, похожие на японские иероглифы, но чем-то неуловимо от них отличавшиеся. И.Д.К. задрал голову, стараясь понять, что именно показалось ему странным, но Дина подтолкнула его в спину, и он пошел дальше.

Когда он споткнулся, Дина не остановилась вовремя, и они оба едва не повалились. И.Д.К. все же удержал равновесие и наклонился. Это был всего лишь большой камень, наполовину перерезанный стеной. И.Д.К. попробовал просунуть палец между камнем и поверхностью, но ничего не получилось, материя стены прогибалась, но не возникло никакой щели.

— Идем, — сказала Дина. — Что нам делать на той стороне? Читать надписи в зеркале?

И.Д.К. стал более внимателен и следующий камень успел заметить раньше, чем наступил на него. Видимо, местность постепенно становилась холмистой. Чувство голода усилилось, И.Д.К. подумал, что до конца осталось совсем немного. Эта мысль ему тоже не принадлежала, потому что он не представлял, что означает конец и почему усиление рези в желудке может быть связано с приближением развязки.

— Смотри, — сказала Дина.

Смотреть было не на что, но И. Д. К. все же огляделся. Небо. Оно больше не было невидимо-черным. Весь свод будто фосфоресцировал — на пределе различимости, настолько слабо, что И. Д. К. ничего не мог бы сказать о цвете. Рассвет? Хорошо, если рассвет. Сколько прошло времени? Часа три или четыре? Он не полагался на собственное ощущение времени.

Он вскарабкался на довольно крутой холм, помогая Дине, и здесь, на вершине, попробовал разглядеть, насколько далеко тянулась стена. Она уходила за горизонт в обе стороны — ясно видна была кривизна поверхности планеты: стена, бесконечно высокая, внизу четко отграничивалась большой дугой.

— Мы можем обойти весь этот мир, — пробормотал И. Д. К. — Как раз за год управимся. Если с голода не помрем.

— Попить бы, — сказала Дина.

Да, и попить не мешало. У него пересохло в горле сразу после слов Дины.

— Слышишь? — сказала Дина. — Ручей.

Он уже несколько минут слышал этот звук — тихое журчание, которое не усиливалось и не ослабевало, оставаясь на пределе слышимости. Именно это постоянство заставляло его думать, что на самом деле никакого звука не существовало. Значит, и Дина услышала. Впрочем, она могла услышать не сам звук, а отражение в его мозге. Попробуй — разберись.

— Слышу, — сказал он. — Кто-то над нами посмеивается. Не обращай внимания.

Легко сказать. Через минуту он уже и сам не слышал ничего, кроме шелеста, шепота, звона, журчания воды, лившейся с камня на камень — почти неслышимый звук, усиленный сознанием до рева реактивного лайнера. Пить…

Пришлось остановиться, потому что Дина начала шарить руками вокруг, ей, видимо, казалось, что рядом срывается со скалы водопад.

Видно было недалеко — не дальше метра. Серость утра была скорее кажущейся, чем реальной: лишь имена, светившиеся на стене, можно было разглядеть до самого горизонта и до самого зенита. Звук, как и освещение, казалось, не имел источника — он шел отовсюду и поэтому, как решил И. Д. К., был, скорее всего, тоже порождением сознания. Дина не понимала этого, не стоило и объяснять. Можно было только обнять ее, прижать к себе ее голову и шептать в самое ухо — не объяснения, но разные глупости, успокаивающие быстрее, чем логический анализ ситуации.

Что И. Д. К. и сделал.

* * *

Читатель, надо полагать, давно решил этот незамысловатый ребус с именами и теперь следит за попытками наших героев с некоторой долей превосходства, а возможно, даже отпускает в мой адрес язвительные замечания. Такие замечания я уже слышал от первых своих критиков: упреки в том, что ради развития сюжета я поступаюсь жизненной логикой. Действительно, на планетах типа Саграбала легко управлять глобальными процессами — на то планеты и рассчитаны. Но прошу постоянно помнить (напоминаю в которой раз, но практика показывает, что эти напоминания забываются через десять страниц — ситуация вновь начинает казаться слишком ясной), что, в отличие от нас, для кого переходные миры типа Саграбала привычны с рождения, ни И. Д. К., ни, тем более, Дина Кремер ни с чем подобным не сталкивались, физические принципы а-ля Саграбал были им абсолютно непонятны и зачастую выглядели мистикой — то есть чем-то, не имевшим реалистического, научного объяснения.

А им нужно было объяснить эти миры — для начала хотя бы себе.

Очевидная для современных философов концепция — когда живешь внутри какой-либо физической структуры, нет никаких шансов разобраться в цели ее существования. Такая цель есть, и понять ее легко, но способ один — выйти за пределы.

Мы с вами живем в мире, вмещающем мир Дины и И. Д. К. Цель существования их мира всем нам ясна. Им — нет. И если вы с тягостным ощущением непроходимости человеческой глупости читаете описание бесплодного поиска смысла на планете Саграбал, подумайте о том, где живете сами. И в чем цель нашего мира.

Ибо цель есть.

* * *

Жажда в несколько минут иссушила горло, язык, и казалось, что все внутри стало сухим, как тряпка, неделю провисевшая на жарком солнце. От голода свело мышцы живота, грохот водопада заглушал не только все, что могла сказать Дина, но и мысли ее перестали ощущаться. И.Д.К. говорил что-то Дине в ухо, кричал, срывая голос, но слышала ли она? Голова Дины лежала у него на коленях, глаза ее были закрыты, лицо напряжено, дыхание, как казалось И. Д. К., время от времени прерывалось, и тогда его сердце начинало падать в пропасть, как самолет, попавший в воздушную яму.

И лишь когда мысль, потеряв всякие ориентиры, заметалась в клетке рассуждений и ассоциаций, сбилась и вовсе зачахла, готовая умереть, он обратился к тому, кого, как он прекрасно знал, не существовало. Его имена были начертаны на стене, занимали половину Вселенной, и сейчас И. Д. К. было все равно, какое из этих имен — истинное. Истинным должно было стать то, которое оказалось у него на уме, на языке, вот это — начертанное нечитаемой вязью, может, и не человеческое даже, а имя Бога на какой-нибудь далекой планете, где аборигены, похожие на червей, создали свою червивую религию и назвали своего Бога именем, тоже больше напоминавшим извив червя, выползшего из грязной лужи.

И.Д.К. впитал надпись в себя, как впитал бы воду из ладоней, подставленных под шипящую струю горного источника.

И понял, что спасение — в нем самом.

И имена на стене — его собственные имена.

Он понял, что и на малую долю не знает своих способностей, полученных еще на Земле, когда включилась главная программа.

Чтобы уметь летать, нужно знать, что ты можешь это сделать.

Я умею, — подумал И. Д. К.

* * *

Водопад стих. Голод исчез. Осталось слабое желание выпить холодного лимонада, но если его нет под рукой, то можно и обойтись.

Он стоял, держа Дину на руках, и не ощущал тяжести. Серость утра — было ли это утром? — не стала светлее, но он разглядел в паре шагов перед собой, у самой стены, под именем «Господь», написанным на иврите, Йосефа, хотя тело не могло находиться здесь — они с Диной прошли не один километр.

— Ты можешь встать? — спросил И. Д. К.

— Опусти меня…

— Все. Теперь все.

— Ты хочешь сказать…

— Только то, что ты уже поняла…

— Я поняла, что ты любишь меня. Ты повторяешь это все время, обводишь этими словами каждую свою мысль.

— Да? Я только чувствую это, не думаю…

— Я слышу. Женщины больше понимают чувства, они нам заменяют мысль.

— Не кокетничай, Диночка. Положи ладонь Йосефу на щеку…

— Я знаю, не говори. Одну руку — Йосефу на щеку, другую — тебе на плечо. И ты.

— Умница. Вот имя, которое мы искали.

— Что же сейчас будет?

Но ничего не случилось. Просто изменился мир.

Часть третья. ВАИКРА

(И ВОЗЗВАЛ…)

Он проснулся рано и долго лежал, прислушиваясь к своим ощущениям. Это уже стало привычкой — только ранним утром, когда мозг не отошел от тумана мгновенно забываемых сновидений, поднималось из подсознания, а может, опускалось свыше нечто, чему он не находил точного определения. Про себя он называл это Голосом, иногда Хозяином, чаще — Силой. Богом — никогда. Потому что понимал, что Бог и Голос — разные сущности? Вряд ли. Умом и способностями к логическому анализу Илья Давидович Кремер не отличался. Отношения его с Голосом были отношениями слуги и хозяина. Отношения его с Богом были отношениями червя и вечности. Совсем разные отношения.

Сегодня Голос сказал ему определенно, что не следует пренебрегать просьбой Патриарха Всея Руси Алексия. Тому, конечно, лестно будет чествовать на заседании Священного Синода самого Посланца Божия, и Алексий собирается сегодня лично просить об этом Мессию. Но почему он, Мессия, должен лететь в Москву, за тридевять земель? Он не хочет. Пусть Синод соберется в Иерусалиме. Нет. Голос был неумолим. Значит, придется лететь.

Мессия поднялся, кряхтя, и, ступая по плиткам пола босыми ногами, подошел к окну, закрытому шторами. Нажал на рычажок, пластинки изменили угол наклона, и картина просыпавшегося Кфар Хабада предстала, будто проявленная фотография. Хотя на фоне общего поклонения окончательное переселение в особняк, предназначенный для Любавичского ребе, не выглядело из ряда вон выходящим событием, Мессия именно тот день подсознательно полагал днем своей безусловной победы.

Илья Давидович любил вспоминать, как на третий день после выступления в Большой синагоге проснулся совершенно разбитый, потому что всю ночь ему снились кошмары, являлась Дина, протягивала руки и молила спасти а он не понимал — от чего. Он не видел жену с того самого вечера, ужасно нервничал, поднял на ноги полицию, но Дина исчезла, и он в конце концов воспринял ее уход (он полагал именно так — уход) как указание на свою судьбу, которой он должен следовать. Но как могла она бросить сына? О том, что одновременно с Диной пропал Илья Купревич, Мессия не думал. Судьба И. Д. К. его не волновала. Осталось, конечно, смутное беспокойство — как же без этого человека, И.Д.К. наверняка знал еще что-то, о чем не успел сказать. Но Илью Давидовича подхватила волна, куда более высокая, чем тот гребень, на который его поднял И. Д. К., и с высоты своего нового положения Мессия даже не пытался разглядеть своего недавнего наставника.

В то, первое утро он тоже встал и подошел к окну — окно выходило на улицу Кинг Джордж в самом ее шумном месте, теперь место стало не просто шумным, всю проезжую часть запрудили толпы народа; не только религиозные; тысячи людей, которых вчера никто не заподозрил бы в религиозных чувствах, стояли под окнами Большой синагоги и ждали явления Мессии. А он смотрел на улицу из-за приспущенных штор и не решался явить свой лик. Он был Мессией, он знал предназначение, но не проникся им до конца, он еще боялся сам себя и того, что сделал.

Когда в комнату почтительно вошел Главный ашкеназийский раввин и, глядя Илье Давидовичу в глаза, почтительно протянул лист с текстом, только что переданным факсом из Нью-Йорка, интуиция (или голос свыше?) сразу подсказала ему содержание послания. И он не ошибся — к собственной радости, закипевшей в душе мгновенно, будто молоко на жарком огне. К Месии обращался Любавичский ребе. Послание было кратким, но решительным, и не оставляло места для сомнений.

С того утра прошло почти полгода. Сто семьдесят два дня, если быть точным. Мессии не нужно было считать, он и так это знал. Как и многое другое, неожиданное для него самого.

А если бы Любавичский ребе не смотрел телевизор? — в который раз спросил себя Илья Давидович. — Он, как еще половина людей на земле, воспринял сигнал включения программы. А если бы старик был принципиальным противником телевидения и радио, как умерший несколько лет назад ребе Шнеерсон? И газет не читал бы — в газетах текст моей речи был опубликован. Нет, все равно… Ему так или иначе в точности сообщили бы, что говорил в Иерусалиме претендент на роль Мессии. Код включил бы программу.

Текст моей речи. Конечно, моей. Я говорил ее, а не Илья Купревич. Я. Где этот Илья, который заварил кашу? Нет его. С того вечера и нет. И что же? Я и без него справляюсь. Все идет так, как сказано в Талмуде. Точно так. Я — Мессия.

Наверняка все было предначертано. Тот камень — не Илья же его создал, в конце-то концов. И то, что я окажусь в Иерусалиме. И ешива. И то, что встречу Купревиича, который, будучи всего лишь посланцем, сообщит мне коды. Мне. А не кому-то. Все предначертано, и нечего сомневаться. Просто, когда утром просыпаешься и спросонья не понимаешь, где находишься, и на потолке ищешь привычную трещину, проходящую из угла к центру, и не находишь, и видишь вместо лампочки семирожковую хрустальную люстру… Но сразу спохватываешься и пробегаешь мысленно все события, память очищается от ночных кошмаров, и тогда понимаешь, и уже не нужно себе внушать: я — Мессия. Я. Голос поручил мне эту миссию, не спрашивая, справлюсь ли. Значит, он должен повести меня. Подсказать.

Раньше мне подсказывала Дина. Потом — всего несколько часов — Илья Купревич. Теперь твоя очередь, мой Хозяин.

Он подумал о Дине. Вот уже полгода он заставлял себя не думать о ней. В тот вечер, стоя перед телекамерами в зале кнессета, произнося слова, которыми его снабдил И. Д. К., и чувствуя, что в голове рождается нечто способное стать словом, речью, призывом, он ощущал восторг, близкий к сексуальному, а может, еще более яростный, и подумал тогда, что вознесение его всего за сутки от не очень ретивого ешиботника до Мессии, посланца Божьего, было слишком неожиданным, немыслимым, и так просто это не пройдет. Что-то случится. За все нужно платить. Если не шекелями, то собственной судьбой.

Что сейчас говорить? Он находился в эйфории, он парил в сферах, к которым прежде и не мечтал приблизиться. О Дине и Хаиме он в тот вечер просто забыл. И глубокой ночью, оставшись один в отведенных ему комнатах Дома ребе в Кфар Хабаде — первом его временном пристанище в роли Мессии, — Илья Давидович вспомнил о семье и решил, что его забывчивость также была закодирована Им, и то, что он подумал о родных именно сейчас, — следствие работы внутренней генетической программы, ни целей, ни методов которой он не понимал и понять не стремился.

Было рано — три часа, — поднимать Дину с постели он не хотел, решил дождаться хотя бы семи. И заснул. Спал без сновидений и пришел в себя, когда явились раввины, чтобы везти Мессию в святой город Иерусалим.

Уже после всех официальных церемоний Илья Давидович попробовал найти Дину. Дома никто не отвечал, но он не придал этому значения. Сын в детском саду, жена работает, хотя по такому случаю могла бы и остаться дома, дождаться звонка. В час Хаим вернулся. В три Дины еще не было, и он попросил привезти сына к нему. Полиция, как он потом понял, начала поиски, не дожидаясь его просьбы.

Никаких следов. Террористы исключались — у дома всю ночь стояли хабадники и сатмарские хасиды. По их словам, из квартиры никто не выходил. Он был уверен, что Дина ушла. Если она захотела его бросить, то обмануть толпу на улице ей ничего не стоило. Но почему? И как могла она оставить Хаима? И где хотя бы записка? Не желаю, мол, жить с религиозным фанатиком. Думать так она могла. Но поступать?

Он тосковал. Не столько даже по женщине, как по чему-то привычному, по человеку, который был частью его — старого. В нем новом еще оставалось много от прежнего Ильи Давидовича Кремера, и без Дины он чувствовал если не страх перед будущим, то обнаженность души. Все, что обычно предназначалось ей одной, мысли и слова, которыми он делился лишь с женой, Мессия вынужден был теперь или хранить в себе или, преодолевая инерцию сознания, произносить на людях, порой совершенно не представляя реакции слушателей.

Он говорил себе, что жена поступила с ним подло, убедил себя в этом, и даже заверения министра внутренней безопасности Орена в том, что у Дины не было физической возможности покинуть Израиль, но в пределах страны ее нет, во всяком случае — живой, эти заверения никак не влияли на его убеждение. Может быть, его сознание просто не желало смириться с мыслью, что Дины нет в живых?

Он был Мессией — во всяком случае, его признал Мессией весь цивилизованный мир, — и он делал все, что должен был делать Мессия, но сам понимал, скорее, впрочем, подсознательно, чем давая себе в том полный отчет, что сыграл роль короля на час. Он чувствовал себя истинным Мессией только в тот единственный вечер — первый вечер, — когда стоял на трибуне кнессета и произносил пророчество, подсказанное ему исчезнувшим И. Д. К. Он мог читать мысли — он знал мысли всех, кто присутствовал в зале, всех, кто собрался на площади перед кнессетом, всех, кто в тот час молился в синагогах, и даже, как ему казалось, всех, кто смотрел телевизор и видел его на экране в Европе, Америке или Азии. Как он мог уловить хор, вопль, шквал подсознательного у сотен миллионов человек? Эта мысль (точнее — страх и непонимание) пришла потом, а тогда он ничего не боялся, он действительно мог слышать каждого. И каждый — это он тоже знал — слышал его.

С того вечера все шло не так, как он хотел, а так, как предписывали положения Галахи и Талмуда, которые он не так уж хорошо помнил, каждую минуту боялся попасть впросак и попадал в него то и дело, что воспринималось окружающими как естественное своеволие Посланца.

Почему, вспоминая о Дине, он никогда не задумывался о причине исчезновения И. Д. К.? Да, Илья Купревич обрек его на подвиг души и сознания. Все. На этом участие И. Д. К. завершилось, и Бог повелел ему уйти с дороги. Куда? Какое это имело значение по сравнению с событиями, произошедшими за полгода? Об И. Д. К. и думать не стоило.

Мессия не думал.

Сегодня придет Патриарх и нужно оказаться на высоте.

А сейчас он позвонит и скажет, что готов идти в синагогу.

* * *

Я знаю, что предлагаемая интерпретация вызовет немало споров, если не сказать больше. Я уже говорил о дискуссиях с ортодоксами, дискуссиях тем более нелепых, что обе стороны пользовались идентичными материалами. Я не намерен оспаривать ни объективной роли Мессии в зарождении новой цивилизации, ни описанного в истории всех планет развития событий. Как читатель успел заметить, Мессия в моем изложении — человек, сомневающийся в себе и своем предназначении. Более того — не знающий ни причин своих поступков, ни даже (в этом я готов поспорить с каноническими интерпретациями) глубин иудаизма, каковой он изучал лишь в течение нескольких лет, проведенных в ешиве «Ор леолам». Меня, как исследователя, интересовал внутренний мир Ильи Давидовича Кремера, которого в силу чистой случайности история выдвинула на роль спасителя человечества.

Я оставляю в стороне практически все внешние события, упоминая о них в тексте лишь в том случае, если они имели прямое отношение к переживаниям Мессии.

Кстати, даже в ортодоксальной литературе отмечается, что Второй этап перехода начался в день посещения Мессии Патриархом Московским и Всея Руси Алексием. Канонические тексты поддерживают мнение о том, что именно богоугодная беседа Патриарха с Посланцем привела к новому Божественному откровению. На деле, как я полагаю, попросту включилась следующая стадия программы — и вовсе не содержание беседы было тому причиной. Возможно, катализатором оказалось нечто, произнесенное во время беседы. Возможно — нет.

Программа генетических изменений, включенная И. Д. К., работала в теле Мессии, естественно, чище и быстрее, приводила к переходу от стадии к стадии раньше, чем сам Мессия успевал эти скачки осознать и — тем более — перевести их в вербальные коды с тем, чтобы передать всем остальным людям. И.Д.К., участвуй он в этом процессе, провел бы все стадии, надо полагать, более эффективно. Но миссия И. Д. К. оказалась иной. Кто, в конце концов, скажет, что важнее: быть разведчиком, исследующим Цель, или полководцем, ведущем к этой Цели всю армию?

Не мы выбираем себе роль, но нас выбирают на роль обстоятельства. Можете называть это волей Бога, если такой подход представляется вам более соответствующим вашим главным аксиомам.

* * *

Помолившись, он почувствовал себя духовно очищенным, будто принял холодный душ после тяжелого рабочего дня. Ощущение было именно физическим, хотя и связанным с духовной сущностью, а не с телесной оболочкой. Он много раз пытался объяснить себе этот феномен: почему, кроме обретения душевного спокойствия, молитва давала еще и ощущение легкости в теле, ясности мысли, силы и молодости — так он бежал домой после тренировки в спортклубе общества «Буревестник», когда был еще студентом и полагал, что если Бог существует, то в наш век ракет и телескопов очень непросто найти облако, где Творец мог бы усесться, расправив хитон.

Трапеза прошла, как обычно — благословение, хлеб, вино, легкая еда, он не любил с утра перегружать желудок, а с некоторых пор боялся материальной пищей уничтожить новое для него ощущение готовности к великим делам.

На некоторое время его оставили одного, и, сидя на жестком стуле у окна, он просмотрел утренние газеты. Это была не столько привычка, сколько способ самоконтроля. Обо всем, что писали в прессе, он знал — знание рождалось само, всплывало из памяти подобно воспоминанию о чем-то, давно закончившемся. Дежа вю?

Одно время он думал именно так. Потом утвердился в иной мысли, более естественной и близкой к истине: его телепатические способности, в подсознании всеобъемлющие, позволяли знать, видеть и, возможно, даже ощущать все, о чем думали и что чувствовали люди — в том числе журналисты, выпускавшие номер, и наборщики у компьютеров, и, уж конечно, редакторы, подписывавшие номер в печать. Знание накапливалось в подсознании, и Илью Давидовича не интересовала физическая структура этого процесса. Захотев узнать новости, он просто вспоминал текст статьи, запечатлевшийся в мозгу ее автора. Это не вызывало неприятных или побочных эффектов — он вспоминал, а потом получал удовольствие, обнаруживая текст на газетной полосе. Это было своего рода спортивное упражнение для памяти, утренняя получасовая зарядка.

«Едиот ахронот» поместила на первой полосе под крупным заголовком информацию о переходе иорданскими паломниками израильской границы в районе моста Алленби. Мирные паломники, ни у кого не было оружия. Более того, среди них оказались раненые — некая, как полагают, фундаменталистская группа напала на процессию в пустыне, одного паломника зарезали, пятеро были легко ранены.

Он перевернул страницу. Вспомнил, точнее, извлек из подсознания информацию о том, что нападавшие были вовсе не мусульманами, а последователями тибетского гуру, которых мировой процесс неожиданного перехода в иудаизм попросту свел с ума. Фундаменталисты, как же. «Хизбалла», ХАМАС, «Фронт отказа» перестали существовать в одночасье, поскольку уж кто-кто, а арабы из древней своей бытности вынесли ту самую каплю общей с евреями крови, тот генетический материал, которого оказалось достаточно для включения программы. Вот, пожалуйста: Арафат подписывает договор о присоединении Палестины к Израилю. И эта новость — на второй полосе. Полгода назад подобное сообщение стало бы не просто сенсацией, но выглядело бы бредом.

Он перелистывал страницы, не представляя, что ищет, но точно зная, что, когда взгляд его упрется в нужный заголовок, он поймет, что искал именно его, и вспомнит содержание информации раньше, чем пробежит глазами текст.

Нет… Нет… Речь президента США перед Сенатом о мессианстве вообще и участии Штатов в возрождении Царства Божия, в частности… Нет… А, вот оно. Вчера в Бен-Гурион прибыли три рейса из Москвы с новыми репатриантами. Три рейса — не так много. Всего тысяча двести человек. Палаточный городок Кацрин Хадаша готов принять… Почему его заинтересовала эта заметка?

Он понял причину, едва подумав о ней. Кто-то прибыл этим рейсом. Кто-то, с кем ему предстоит встретиться. Кто? Он и это вспомнит. В свое время. Память, тем более память о будущем, перегружаться не желает. Кто-то прибыл — пока достаточно и этого.

— Я готов начинать, — сказал он, подняв телефонную трубку.

В комнату тут же вошли два секретаря — Божьи слуги из бывшей организации «Натурей карта». Молодые ребята лет под двадцать, лица их были строги и преисполнены сознания важности. Нет, не собственной, речь могла идти только о важности момента.

В первые дни с ними было трудно работать, и он подумывал заменить их на менее эмоциональных прогрессивных иудаистов. Потом передумал. Ему стало интересно разговаривать с ними.

— Йони, — сказал он, — сегодня твоей малышке станет лучше, а через три дня она уже будет бегать.

Йони вскинул голову, глаза его расширились, и он приготовился бухнуться на колени. Божий посланец не позволил совершить этот естественный акт почтения, подхватил молодого человека и заставил сесть за стол в углу комнаты, где приготовлено было все — бумага, диктофон, телекамера, и, конечно, персоналка с выходом на большой компьютер Главного раввината.

Так и рождаются фанатики, — подумал Мессия, — и ведь парень не недоумок. Все, что случится с ним и его ребенком за три дня, он может и сам предвидеть. Программа и в его генах работает, но он боится ею пользоваться. Почему? Достаточно подумать о человеке, представить его облик, и возникают картинки — будто перед глазами прокручиваются варианты будущего. И все исполняется. Это не ясновидение. То есть, ясновидение не в том понимании… Я и сам, кажется, путаюсь. В том — не в том. Иногда получается — иногда нет. С Диной не получилось ни разу. Сколько ни думай, ни представляй…

Он сел за свой стол напротив двери и, косо поглядев на секретарей, прочитал благословение.

Первым посетителем стал Патриарх Московский и всея Руси Алексий, избранный на этот пост Священным Синодом уже после явления Мессии. Он и избран был потому, что более других проникся идеями, которые излагал Мессия. То есть, попросту говоря, генетическая программа сработала в его случае более надежно, характер человека, его понимание сути процесса оказались проявленными именно в той степени, чтобы определить лидерство. Четкий человек, особенно в вопросах богословия, это Мессия понял еще при первой их встрече три месяца назад, и с тех пор предпочитал в разговорах не обсуждать сложных проблем религии, ограничиваясь практическими советами по организации взаимодействия православной церкви и раввинатов на территории России.

Беседа протекала ровно, Мессия даже ощущал нечто вроде вдохновения, когда чувствовал мысль собеседника прежде, чем тот ее осознавал, и устный разговор приобретал странный характер эха, повторявшего с небольшим запаздыванием все, что было подумано.

— Отец Алексий, — сказал он, — мне бы хотелось прояснить вопрос с «Рязанским отступничеством».

Патриарх помрачнел. Отступники — недавно возникшая секта патриотов, избравшая местом своих проповедей кафедральный православный собор Рязани, — открыто встали в оппозицию к новому порядку. Они по-прежнему утверждали, что евреи распяли Христа, что возвращение к иудаизму неприемлемо для истинных христиан, что Мессия возвестил не царство Божие, а иудейское царство, благословленное мировым сионизмом… В общем, весь букет, свидетельствовавший лишь о том, что не в каждом, ох, далеко не в каждом человеке, даже христианине, оказалась микроскопическая частица первичной генетической информации, достаточная для включения программы.

— Анафема, — произнес Алексий. — Анафема и отлучение. Но на них это не действует. И они набирают силу, как ни странно. Нет, россияне в целом не поддаются этой ереси (естественно, — подумал Мессия, — евреи пришли на Русь еще при Владимире, было время ассимилироваться), но вот сибирские народы…

— Что намерена предпринять церковь? — спросил Мессия, ощущая некоторое неудобство от этого вопроса: не спрашивать он должен был, а советовать, возглавлять. И знал ведь, что именно должен провозгласить — но не мог переступить через себя, старую свою привычку прятаться за чужие команды и советы. Господи, ты изменил человека, ты повел его к иным высотам, но как же медленно меняется характер! Что говорить, генетические изменения — не из самых быстрых природных процессов.

Глядя в глаза Патриарху, Мессия понял не только свою ошибку, но и то, неожиданное для него, обстоятельство, что Алексий за две недели, прошедшие после его предыдущего визита, значительно продвинулся по пути генетического совершенствования. Читать мысли, во всяком случае, он научился. Ну и хорошо: разговор на уровне подсознательных мотивировок упрощает принятие согласованного решения.

Секретари заерзали за своими столами — Мессия и его гость вот уже несколько минут сидели неподвижно, глядя друг другу в глаза. Фиксировать разговор мыслей секретари пока не научились, хотя и улавливали обрывки. Новые проповеди по телевидению… Передача генетической информации… Генетическая эпидемия… Разговор служителей Господа или биологов на теоретическом семинаре?

— Вы правы, — сказал Мессия, хотя мысль его не успевала за суетой подсознательных выбросов, и в чем, собственно, прав был Алексий, он не смог бы объяснить, если бы секретари попросили сейчас поточнее сформулировать идею.

— Прихожане России, — сказал Патриарх, — ждут Мессию, и я тоже думаю, что этот визит принес бы замечательные плоды.

— Непременно, — пообещал Мессия.

— Скажите, — неожиданно для самого себя добавил он, — знакомо ли вам такое название — Саграбал?

Слово это всплыло совершенно бессмысленно и безотносительно к беседе. Он не знал, что оно означало, и, судя по недоуменному взгляду Патриарха, тот не знал тоже. Алексий мог и не отвечать.

Мессия встал — попрощались они тепло, оба понимали, что подумано и решено было во много раз больше, чем сказано вслух, и лишь впоследствии эта беседа начнет влиять на процесс принятия решений.

— Я все чаще думаю о Христе, — сказал Мессия, — и готов, в принципе, принять последнюю версию.

— Вы имеете в виду…

— Именно.

— Было бы хорошо, — задумчиво сказал Патриарх, — если бы вы сказали об этом во всеуслышание.

— Я подумаю, и Создатель просветит меня, — произнес Мессия.

После ухода Патриарха секретари, воспользовавшись минутной передышкой, принялись записывать те крохи информации, что перепали их напряженным мозгам непосредственно из мыслей, носившихся в воздухе комнаты. Мессия сидел, закрыв глаза и погрузившись в раздумья. Потом повернулся к Яакову, отвечавшему за контакты с министерствами.

— Мне нужно, — сказал он, — знать, прилетела ли вчерашним рейсом Эль-Аль из Москвы женщина с ребенком. Женщину зовут Людмила. Фамилия… нет, точно не знаю и потому не хочу тебя путать. Это возможно?

— Конечно, — сказал Яаков и отстучал запрос в компьютер Бен-Гуриона.

Саграбал, — подумал Мессия. Красивое название. Знать бы еще — что оно означает. Почему эти два слова пришли на ум одновременно — Саграбал и Людмила? Что, однако, происходит там — в мыслях, которые даже и мыслями еще не стали? Будто два человека во мне одном. И тот, невидимый, куда умнее, тоньше, понятливее, чище даже… И тот, в глубине, знает что— то о Дине. Я знаю, что он знает. Потому я не бьюсь головой о стенку. Не рву на себе волосы.

— Людмила Купревич, — сказал Яаков, — с сыном Андреем, десяти лет.

— Да, — сказал Мессия. Теперь он знал. В том числе и то, что произойдет через несколько часов.

* * *

— Твой папочка будет удивлен, — повторила Людмила, поправив на плече ремень от сумки. — Не отходи от меня далеко. Ох, как он удивится!

Она понимала, что прежде, конечно, нужно будет отыскать в этом Израиле, сейчас больше похожем на стройплощадку Вавилонской башни, своего сбежавшего мужа. Точнее — бывшего мужа. Но проблема поиска не представлялась ей столь уж существенной. В современном государстве учет граждан должен быть на высоте. В еврейской стране — подавно. С некоторых пор Людмила ощущала свою причастность к еврейскому народу, и поначалу решение переехать на Землю обетованную объясняла именно этим неожиданным для нее самой чувством сопричастности. Пять лет жизни с Ильей ни к чему подобному не привели — напротив, когда ее раздражение достигло той стадии, за которой единственным выходом оставался развод, она думала, что все отрицательное в характере бывшего мужа идет от национальной склонности к снобизму, самолюбованию, преувеличению собственной персоны.

Речь Мессии перевернула ее мироощущение точно так же, как изменила в одночасье всех, кого Людмила знала и уважала. Слова брали за душу… Людмила никогда бы не подумала, что какая-то проповедь могла произвести такой переворот в умах. На другой день после того, как программа «Время» показала выступление Мессии в Иерусалиме, Людмила встретила в подъезде соседа Родьку, который никогда не скрывал своих антижидовских убеждений и был сторонником идеи суда над еврейской нацией, распявшей Христа, а также споившей и погубившей Россию. Родька с утра был уже поддатый, стоял, качаясь, и, увидев Людмилу, протянул к ней руки, отчего она отпрянула, издалека учуяв запах перегара. Родька не заметил ее отвращения и проговорил:

— Слышь, Людмила, ты прости мне, что я на твоего Илюху говорил. Дурак я. Мессия пришел. Мессия, — он повторял это слово на разные лады, оно ему нравилось, он привыкал к нему, как привыкают к замечательной обновке. — Мессия. Теперь все будет хорошо, слышь?

Она и сама чувствовала то же самое. Но больше всего ее поразила возникшая тогда же потребность увидеть Илью. Увидеть, поговорить и простить. А там будь что будет. Она ехала в Израиль не только для того, чтобы быть ближе к Посланцу, — она ехала к Илье.

— Как же ему не удивиться, если он нас так долго не видел? — сказала она, выбирая свои чемоданы из десятков похожих на вертушке в аэропорту имени Бен-Гуриона.

— Скажите, куда мне нужно обратиться, чтобы отыскать моего мужа Илью Купревича? — спросила она служащего, оформлявшего ей временное удостоверение паломника и направление на жительство в палаточный городок Кацрин Хадаша.

Служащий не знал русского и только покачал головой. Однако Людмила поняла, что обращаться необходимо в отдел регистраций министерства внутренних дел в Иерусалиме. Можно письменно, но лучше приехать самой — народу много, ответ по почте придет не раньше, чем месяца через три.

Сдвиг в понимании проблемы Людмилу не удивил — она давно заметила, что стала ощущать (именно ощущать — не слышать) ответы на свои вопросы иногда даже прежде, чем задавала их. Не одна она — многие. Сама читала в журнале «Знание-сила», что с явлением Мессии способности многих людей к телепатии, а иногда и к более «тонким ощущениям», многократно возросли. Ученые еще не разобрались в природе феномена, им бы понять, как это вообще совместимо — наука о природе и явление Мессии.

В Кацрин Хадаша их повезли в огромных автобусах, которые раскачивались, как пароходы, и Людмилу быстро укачало. Мимо пролетали аккуратные перекрестки, почему-то казавшиеся маленькими светофоры, белые дома и — пальмы, пальмы… Пальмы тоже укачивали, и Людмила уснула, попросив Андрея не мешать своими возгласами, непонятно что выражавшими: то ли удивление, то ли восторг. Автобус гудел, люди делились впечатлениями, Людмилу это не интересовало: она, естественно, как очень многие, чувствовала это инстинктивное желание — вперед, на Святую землю! — но, в отличие от всех прочих, имела еще одну причину для переезда: у нее здесь был муж. Пусть и бывший. Впрочем, ее мнение об Илье тоже претерпело изменения после явления Мессии. Вместе с мыслью о собственной причастности к судьбе Израиля, евреев как части человечества и человечества как носителя идеи Бога, возникла и мысль о том, что Илья не мог быть не прав так, как она думала прежде. Разве он не говорил ей о том, что Мессия не плод религиозной фантазии, а этап генетической программы, смысл которой он неоднократно пытался ей объяснить?

Каждый человек должен если не жить на этой земле, то — побывать, совершить паломничество, увидеть Мессию, помочь Израилю. Мысли эти были для Людмилы не просто странными, но противоестественными, однако, понятие естественности за прошедшие месяцы изменилось тоже. Если арабы полюбили евреев, то уж ей-то сам Бог велел стать более терпимой к собственному мужу. Тем более, что бабий век короток, а случайных связей Людмила боялась.

Палаточный городок оказался похож на стоянку средневековой армии, выступившей в поход на врага: вымпелы, поднятые на высоких флагштоках, развевались на ветру, палатки, в каждую из которых можно было затащить грузовик, стояли рядами, образовав сложную геометрическую фигуру, похожую на спираль, пересеченную десятком радиальных улиц-проездов. Палатки возводились по мере прибытия людей, никакого разделения на страны исхода не существовало, за расселение отвечала гуманитарная миссия ООН, за порядок — «голубые каски».

Палатка, выделенная семье Купревич, прибывшей из Москвы, была как раз такой, чтобы Людмила не ощущала ни тесноты, ни излишнего простора. Она не стала тащиться в столовую, накормила Андрюшу хлебом и сметаной, сама ограничилась стаканом чая из термоса. Остальное потом, сейчас — выспаться. Почему-то, несмотря на нервное возбуждение, ее мучительно клонило в сон. Андрей сбежал знакомиться с ребятами, а Людмила прилегла, не раздеваясь, и, конечно, уснула.

Во сне она поняла истинную цель своего приезда.

* * *

Об И. Д. К. историкам известно так мало, что многие серьезно связывают изменение статуса Земли и человечества именно со встречей Мессии и Людмилы Купревич. В определенной степени они правы — эта встреча отпустила некие тормоза в реализации генетической программы. Не сама даже встреча, а то обстоятельство, что Мессия и Людмила с одной стороны, а И. Д. К. с Диной — с другой, оказались в единой связи. К сожалению, я не могу этого доказать, как никто и никогда не мог доказать существование Бога. Это всего лишь предположение. Если вам не по душе моя интерпретация событий, можете отнестись к дальнейшему как к беллетристике. Однако вы не можете не принять во внимание то обстоятельство, что предложенная версия, в отличие от версий уважаемых историков, включая корифеев на Израиле-4, учитывает и интерпретирует все факты, в том числе и те, которые, по мнению многих ученых, в интерпретации не нуждаются по причине несущественности.

* * *

После приема посетителей Мессия любил прогуливаться. В Кфар Хабаде стояла липкая жара, которую он возненавидел, сойдя семь лет назад с трапа самолета и из-за которой поехал жить в Иерусалим с его более сухим и прохладным климатом. Не то, чтобы он хотел поменять резиденцию, но время от времени подумывал о том, что напрасно согласился на предложение Любавичского ребе (создавал себе имидж — потеряв поддержку И. Д. К., хватался за каждую протянутую руку, не всегда понимая, протянута она для помощи или для просьбы).

Он гулял около дома, стараясь не обращать внимания ни на телохранителей, ни на толпы хабадников, сопровождавших его на расстоянии десятка метров. Люди следовали за ним почтительно, молча, и все это напоминало ему почему-то сюрреалистические сцены из фильмов Бергмана, которые он никогда не любил и не понимал.

Ему нравилось слушать, о чем они думают. Время от времени ему казалось, что и эти люди способны узнать, о чем думает он. И тогда преклонение уступит место отчуждению, иронии — эмоциям, которые не могли быть связанными с Божьим посланцем. Он долго раздумывал над смыслом собственных поступков. В первые дни его просто нес поток, из которого он не смог бы выбраться, даже если бы захотел. Потом И. Д. К. исчез, и, предоставленный самому себе, Мессия впал было в панику. К счастью, это состояние продолжалось недолго, меньше суток, и со стороны, кажется, осталось незамеченным — действовала инерция движения, приданного ему И. Д. К. А потом мысль его и поступки долгое время шли параллельно, не соприкасаясь, что и привело Илью Давидовича к конечному результату размышлений.

Он действительно Мессия. Посланец Бога. Тот, кто спасет человечество. Да, все началось с нелепой, на первый взгляд, авантюры, в которую он ввязался, чтобы использовать неожиданный шанс. Но ведь абсолютно все, что происходило потом, ясно показало — никаких случайностей. Почему именно он, Илья Давидович Кремер, оказался в тот день в коридоре ешивы? Почему именно тогда (с точностью до минуты) И.Д.К., раздосадованный очередным актом непонимания, решил провести решающий эксперимент с Кодом? Почему он, Илья Давидович Кремер, на этот эксперимент согласился — при всей своей нерешительности? И откуда все же появился Камень — по заявлениям всех исследователей (даже в Кембридж его возили, не говоря о Папской академии и Бар-Иланском университете), людей вовсе не религиозных, Камень действительно имел возраст не меньше сотен миллионов лет, и надпись, провозглашавшая Элиягу Кремера, сына Давида, Мессией, была сделана примерно в то же время. В Институте Торы дали заключение о том, что Камень был создан Творцом в День шестой, сразу после создания Адама, что служило ясным доказательством Божественного провидения всех последующих событий.

Мог И. Д. К. подделать Камень? Нет, не мог — тем более за те сутки, что были у него в запасе.

Не так прост был И. Д. К., и жаль, что он, Мессия, не успел узнать его получше. Наверняка и исчезновение этого человека было необходимой частью Божественного плана.

Все, решительно все было связано цепью причин и следствий — и путь Ильи Давидовича, о сути которого он не догадывался, начался значительно раньше его репатриации. Впрочем, если говорить о предопределении, судьба Ильи Кремера решилась задолго до его рождения. Камень тому свидетельство.

Только Дина… А когда она его понимала? Просто ушла. Это, конечно, нелепо, но что остается думать? Одно время он воображал, что жена сбежала с И. Д. К. Глупая идея — они и знакомы-то не были. Наверное, он не любил жену. Во всяком случае, уже через две недели он почти не вспоминал о Дине. И без нее забот хватало. Но все же — как она могла?

Думая о Дине, Илья Давидович прекрасно понимал, хотя и сам себе не признавался в этом, что ее нет. Нет — и все. Если бы она уехала, он чувствовал бы ее мысли. Точно так же, как знает постоянно, о чем сейчас думал Хаим, и чего не хватало старикам — тестю и теще. Мысленная эта связь была прочной, сам он тоже мог всегда подсказать им, даже внушить все, что находил нужным. Телепатия? Дело не в слове. Он умел это и знал, что многие умеют.

С Диной контакта не было.

Мессия дернул головой, отгоняя мысль, которая обычно приходила вслед: если Дину не убили, и если она не сбежала сама, значит, она все так же живет в Ир-Ганим, по-прежнему ходит по утрам убирать в банке, отводит Хаима в детский сад… Это он, Илья Кремер, свихнулся в тот проклятый день, и все, что он видит, ощущает и думает, — плод его больного воображения, а на самом деле нет ничего. В любую минуту навязчивый бред может исчезнуть, и он поймет, что лежит на койке в психушке… Тогда все объяснится. Куда пропал его злой гений И. Д. К., почему из реальности оказалась вычеркнута Дина, и противоречие с появлением Камня разъяснится в полном соответствии с наукой. Все станет ясно. И эти хасиды, которые тянутся за ним, и этот русский священник, вкушающий его слово, слово еврея, — самое нелепое видение за всю историю христианства. И арабы, братающиеся с поселенцами и призывающие к созданию Великой Родины от моря до моря… Бред, бред, бред.

Он продолжил путь, думая о том, что сегодня же вечером нужно обратиться с посланием к Пын Дар Вэю, конфуцианскому бонзе, взбаламутившему всю Юго-Восточную Азию своими антимессианскими идеями. В послание непременно вставить один из кодов Торы. Вряд ли подействует. Но что-то делать нужно. Не на ООН же надеяться, в самом деле.

А на кого?

На Бога. Только на Бога. Он выводил Мессию из странных и непонятных ситуаций вот уже полгода. Он дал ему счастье забвения и горе власти. Он изменил мир. Только Он поможет. Подскажет. Поведет. Барух ата, Адонай, элохейну мелех а-олам…

— Если придет просить аудиенцию женщина, — сказал Мессия в пространство, и слова его были записаны тремя диктофонами, — и с ней будет мальчик десяти лет… Они прилетели вчера из России… Женщину зовут Людмила Купревич, мальчика — Андрей. Пропустите их ко мне, хорошо?

Очередная подсознательная идея. Откуда и почему? Мессия пожал плечами — подсознательные идеи его еще ни разу не подвели. Он обратился к Богу, и Бог дал ответ. А суть он поймет потом.

Барух ата, Адонай…

* * *

На фотографии Мессия выглядел молодо — лет на тридцать. Рисованные портреты изображали его в возрасте сорока лет или даже старше. Один из таких портретов — пятиметровой высоты — стоял у въезда в палаточный городок, и Людмила в первый же вечер после прибытия, прогуливаясь с сыном вдоль палаток, обратила внимание на то, что у Мессии глаза вовсе не пророка и освободителя человечества, а скорее — грустного и доброго дядюшки из детской сказки. Конечно, это могло быть фантазией художника. Во всяком случае, на известных всему миру фотографиях Мессия не выглядел ни грустным, ни даже добреньким — чем-то его фотографии напоминали Людмиле изображения Сталина в его кремлевском кабинете. Особенно после того, как под утро ей приснился сон…

Стоя перед портретом (Андрюша сбежал от нее к ребятам, игравшим в футбол), Людмила пыталась разобраться в себе, и ей казалось, что это удастся только тогда, когда она вспомнит, что же ей приснилось. Очень важное.

Дышалось в Израиле легко — не то, что в загаженной бензиновым угаром Москве. Несмотря на огромное скопление всякого народа, на разноязычие и даже разноцветность, в палаточном городке ощущалась атмосфера тихой и ждущей глубинки. Патриархальное спокойствие. Ощущение было внутренним и не вязалось с гомоном перевалочного лагеря, грохотом проносившихся по шоссе тяжелых грузовиков, уличной суетой и разноголосыми хорами молившихся в импровизированных синагогах, церквах, мечетях и даже, видимо, пагодах.

Привезенных с собой денег, по расчетам Людмилы, должно было хватить на месяц-полтора, если не платить за жилье. Слава Богу, палатка была бесплатной. За месяц она, конечно, найдет своего бывшего мужа, и финансовые проблемы решатся сами собой. Пойдет работать — с явлением Мессии проблема безработицы исчезла, по крайней мере, если верить газетам. Каждая из стран считала своим долгом вложить что-нибудь в экономику Земли обетованной. Пустыня Негев за три месяца обзавелась сотней строительных площадок, Людмила еще в Москве читала, что там возводят и огромный химический комбинат; нет, без работы она не останется.

— Андрей! — позвала она. — В футбол еще наиграешься, пойдем поищем, где здесь православная церковь.

Андрей с неохотой оставил игру, матери он не перечил, даже не представлял, что такое возможно. Воспитание сына Людмила считала своей жизненной удачей. Согласие с детьми — признак здоровой семьи. Ее семья была здоровой. Уход Ильи к здоровью отношения не имел — она всего лишь обрезала засохший стебель. Если бы Илья остался, семья неминуемо начала бы болеть — нудно, изнутри, без надежд на выздоровление. И тогда ей не удалось бы воспитать сына таким — нет, не послушным, она не любила это слово, подсознательно ощущая его ущербность, не послушным, а понимающим все, часто даже не высказанные вслух, желания матери.

Православный храм возводили на восточной окраине городка. Поставить успели только стены, здание было огорожено легким пластиковым заборчиком, и люди молились в большой палатке, куда с трудом помещалось человек пятьдесят. Остальные стояли снаружи, держали в руках свечи, слушали проповедь по трансляции.

— …И вот вы здесь, потому что Он позвал вас, — говорил мягкий баритон, — и здесь, на земле Господа нашего, мы снова и снова вспоминаем слова, сказанные апостолом Петром: «Итак, возлюбленные, ожидая сего, потщитесь явиться пред Ним неоскверненными и непорочными в мире». Об этом мы поговорим с вами сегодня…

Господи, думала Людмила, Ты привел меня сюда, а я по глупости своей думала, что сама приняла это решение. Господи, Ты научил меня. Господи, приходит царствие Твое.

Она не знала, что в точности теми же словами думали сейчас еще сотни людей, подсознание которых было объединено кодовыми текстами Книги.

Потом в муниципалитете выдавали деньги на необходимые расходы и предлагали места работы. Люди не спорили — перед Людмилой стояла стареющая дама, прибывшая на Землю обетованную из Сан-Франциско, жена газетного магната, как она сама себя представила, женщина с наверняка высокими жизненными запросами, и ей, не склонной к физической работе, предложили собирать апельсины на плантации вблизи от забытого Богом места с названием Сде-Бокер. Людмила возмутилась на миг, представила, как сама ответила бы скучному служащему на подобное предложение, но гнев ее был мимолетен и, скорее всего, отразил мгновенное смятение чувств американской паломницы. Дама лишь кивнула в ответ и удалилась, высоко подняв голову, довольная если не жизнью, то, по крайней мере, своей причастностью к судьбе человечества.

Людмила получила направление на уборку в новенькие дома Кацрина, которым вскоре предстояло заменить эти нелепые и такие милые комсомольско-молодежные палатки. Может, и нам с Андрюшкой там жить, подумала Людмила, хотя и не собиралась немедленно воспользоваться направлением. Денег на первое время хватало, а выполнить свой гражданский и человеческий долг она успеет после того, как исполнит куда более важную миссию. Цепочка действий четко сложилась звено за звеном в ее мыслях: поездка в Кфар Хабад к Мессии, поиск Ильи, обустройство дома, благотворительная деятельность. Мысль о том, что по крайней мере два пункта этой последовательности были либо невыполнимы, либо утопичны, ей в голову не приходила. Каждый способен рассуждать лишь в рамках установленных им для себя правил, внутри собственного мира, и эта вселенная, бесконечная в своей замкнутости, единственно логична для нас. Ее мы и защищаем.

Когда на следующее утро Людмила разбудила сына в половине шестого, накормила мягким сыром и направилась к автобусной станции, она подсознательно понимала, что все ее действия координируются с такими же подсознательными устремлениями человека, которого она видела лишь на фотографиях и портретах. Нелогичность некоторых поступков лишь с первого взгляда может показаться плодом глупости или непонимания. Собственно говоря, после того, как программа на одном из этапов ввела в действие подсознательную интермозговую связь или неосознанную телепатию, как говорят вульгарные популяризаторы, человек перестал совершать нелогичности и глупости. Только понимание этого обстоятельства пришло очень не скоро. Повторяю: логику поведения можно понять лишь в границах внутренней Вселенной. В тот момент, когда Людмила сошла с трапа самолета в Бен-Гурионе, ее внутренняя Вселенная сомкнулась с миром Мессии. Это моя гипотеза, но она объясняет все факты с той логической выверенностью, которой так домогаются историки.

* * *

— Творец создал человека, — говорил Мессия, а раввины, пришедшие послушать Учителя, согласно кивали, размягченные своей причастностью к откровению, — в день шестой, как сказано в Торе. Но в Книге содержится лишь самая необходимая информация о процессе создания, без которой невозможно понять принципы существования Вселенной. Почему в Книге говорится о множестве тварей безгласных, а о человеке — как о единственном и неповторимом?

Мессия сделал паузу, оглядел сидевших перед ним старцев, чьи бороды давно были седыми, а глаза — воспаленными от бдений над книгами. Главный раввин Большой синагоги Зеев Бен-Закай едва заметно морщился, и Мессия знал, что старик с трудом превозмогает невыносимую боль в правой части живота. У него был рак, Мессия еще вчера поставил диагноз и предложил старику немедленно лечь в больницу, но тот, сочтя, что жизнь его и смерть определены волей Творца, продолжал исполнять свои обязанности, лишь изредка забывая, где находился. Слева, у окна, сидел, выпрямившись, будто жердь, рав Агрон, приехавший в Израиль из Литвы, человек жесткий и даже жестокий, Мессия видел его внутренние устремления, его жажду власти, его недовольство собственным положением и второй уже раз попытался исподволь, тихим мысленным приказом повлиять на характер этого человека, и, как и прежде, ему это не удалось, Агрон инстинктивно отталкивал любую мысль, даже подсознательную, если она не соответствовала его главным жизненным принципам. «Как далеко еще до конца пути, — подумал Мессия, — ничего я не исправлю в этом мире»…

— Потому, — продолжал он, читая текст, появлявшийся перед его мысленным взором подобно надписи на белом экране, — потому что человек, в отличие от неразумных тварей, един по смыслу Творения здесь, на Земле, и везде в бесконечной Вселенной…

Фраза, которую Мессия должен был произнести сейчас, ему самому показалась странной, ее следовало бы обдумать, но он продолжал говорить из боязни упустить мысль, пропустить важное, сбиться и оказаться глупцом, который не в состоянии донести до слушателей Слово в том виде, в каком оно, это Слово, ему было дано.

— На тысячах планет в системах тысяч звезд, расположенных очень далеко от нашей Галактики, были в то же время, в день шестой от начала мира, созданы существа, физически ничем не отличавшиеся от Адама и Евы. Люди. И все же каждая из планет отличалась от другой. Человек оставался тем же. Иными создал Творец тварей безгласных. Иными создал растения. Иным был воздух. И солнце, несущее свет. Мир огромен, мир бесконечен, как бесконечна сила Творца, и не нам понять Его дальние цели, не нам ответить на вопрос — чего добивался Он, создавая человека здесь и там, и напутствуя Адама одинаковыми словами, но обрекая жить в разных мирах. Может быть, Он хотел увидеть, как человек изменяет мир, если мир разнообразен. Может быть, Он желал видеть, до какой степени человек будет подчиняться условиям среды, как мир изменит человека. В каждом мире оказался свой Моше, и в каждом — своя Тора, свой Код, сообщенный Творцом. И земля, текущая молоком и медом, в каждом мире — своя. Но везде эта земля называлась Ханаан…

Рав Бен-Закай, сидевший ближе всех к Мессии, произнес тихим, чуть надтреснутым голосом:

— С недавних пор я слышу голос в себе, который говорит мне то же. Я думал, что ошибаюсь. Я молился Ему, и Он призвал меня следовать твоему слову. Так было. Творец более велик, чем возможно представить. И это предстоит осознать. Но что, господин мой, надлежит делать с теми, в ком не звучит этот голос? Кто продолжает либо не верить в Него вовсе, либо поклоняться иным богам? Иными словами — есть люди, не подвластные Коду Торы…

— Ничего, — пожал плечами Мессия. — Может быть, замысел Творца в том и состоял, чтобы разделить мир надвое. Глядя на свою противоположность, лучше понимаешь суть. Сейчас, когда Израиль велик, когда полмира уже осознало силу и величие Творца, мы, евреи, можем позволить себе не думать о второй половине более, чем она того заслуживает. Нам предстоит отстроить Третий храм.

Вот оно! Этих слов ждали раввины со дня Пришествия. Третий храм. Мессия произнес это так же, как и все, что говорил прежде — не задумываясь. Мысли всплывали из подсознания, и для него было достаточно понимания того, что ему когда-то объяснил И. Д. К., — чтобы быть Мессией, не нужно ни большого ума, ни всеобъемлющей доброты. Нужно только внимательно слушать себя: весь путь, который надлежит пройти, закодирован, спрятан в подсознании, и каждое произнесенное им, не обдуманное, но интуитивно воспринятое слово, есть слово Кода, слово Торы, и оно — истина. Слово всплыло, и сознание ему не сопротивлялось.

— Да, — сказал Мессия. — Пришло время начать строительство Третьего храма. На месте Второго и Первого.

— Господь, слава тебе… — прошептал рав Бен-Закай, — я дожил до этого дня… Мы дожили…

Дожили, — подумал Мессия. И почему-то вместо восторга ощутил смутный страх, кольнуло ожидание неприятного, но мысль была мимолетной, и ее место мгновенно заняла другая. Эта женщина, Людмила, что связано с ней? Она рядом, и эта встреча может оказаться важнее Третьего храма. Кощунственная мысль, но, как и все мысли Мессии, — верная.

* * *

Я все же позволю себе чуть отступить от собственного решения не рассказывать о событиях, известных всем, и не комментировать то, что давно и многократно прокомментировано, если мои мысли по поводу того или иного события не противоречат общепринятым. Тот день, о котором сейчас идет рассказ, вошел в историю и, хронометрированный по минутам, описан в любом учебнике истории. Это так. Но, перечитав текст, я все же понял, что кое-какие нюансы могут быть упущены, если хотя бы в двух словах не напоминать об известном. Временной пунктир. Так легче сопоставлять.

Именно в тот момент, когда Мессия объявил о возможности немедленно начать возведение Третьего храма, в Джакарте началось совещание глав правительств стран Тихоокеанского бассейна. А боевики тамильской группы Охамы погрузились в самолеты. Папа Римский Генрих-Иоанн I опубликовал энциклику, в которой слагал с себя сан и преклонял колени перед Мессией. А президенты США и России в телефонном разговоре договорились совершить совместное паломничество в Иерусалим.

Все это, казалось бы, не имело отношения к тому незначительному обстоятельству, что в то же время Людмила Купревич с сыном Андреем вышла из автобуса на центральной автостанции Кфар Хабада и спросила у полицейского как пройти к Дому. Удивительнее всего, что полицейский, в обязанность которого входила и охрана покоя Мессии, не только показал дорогу, но вызвался проводить незнакомую женщину с ребенком. Полицейского звали Моше Пораз, и впоследствии он утверждал, что не мог поступить иначе, потому что внутренняя сила приказала ему поступить именно так. Надо полагать, что «внутренняя сила» была всего лишь мысленным приказом Людмилы. Впрочем, она и сама этого не поняла. В то время люди, как известно, еще не научились даже на сотую долю пользоваться теми возможностями, какие открыл перед ними Код.

Винить их в этом?

* * *

Автобус мчался как на пожар. У Людмилы захватывало дух от мгновенно возникавших впереди и исчезавших сзади огромных придорожных щитов с яркими картинами и надписями, прочитать которые на такой скорости было невозможно.

Андрей прилип носом к окну, а Людмила, которая с удовольствием поменялась бы с сыном местами, смотрела на странный пейзаж с ощущением человека, попавшего на Марс. Краски поражали более всего. Ослепительно синее море. Ослепительно желтый песок. Ослепительно розовые дома, хотя, скорее всего это был лишь отсвет недавно взошедшего солнца. И небо. Оно не ослепляло, оно привораживало, такого глубокого цвета не могло существовать в природе, это был цвет бесконечности мира.

Проехали Нетанию, и водитель снизил скорость, слишком много машин двигалось в сторону Тель-Авива. Людмила закрыла глаза, зрительные впечатления уже достигли предела, хватит, нужно подумать. Разобраться в себе. Почему-то последние месяцы прошли в хаотической суете, когда каждую минуту нужно было делать что-то конкретное, зависевшее не столько от ее желания, сколько от принятого решения, которое навязывало те или иные поступки. Сейчас, когда какой-то час отделял ее от цели, она впервые задала себе тривиальный вопрос: а кто ее, собственно, к Мессии допустит? Кто она такая по сравнению с главами конфессий, государств и великими людьми? Да ее прямо на автобусной станции завернут и отправят назад, в Кацрин Хадаша! И какой нужно было быть идиоткой, если раньше эта элементарная мысль ей и в голову не приходила! Чем медленнее двигался автобус, меняя то и дело полосу, чтобы опередить хотя бы одну машину, тем нелепее казалась Людмиле поставленная цель. Когда в районе Северного железнодорожного вокзала автобус остановился в пробке, единственным желанием Людмилы было немедленно выскочить из салона и мчаться в аэропорт. Домой. На Моховую. Здесь не дом. Дом — там.

Автобус тронулся, и Людмила неожиданно успокоилась. Будто кто-то коснулся ее волос, погладил их и сказал тихо: «Ну что ты… Все хорошо… Я жду тебя»…

— Ты что-то сказал? — спросила она Андрея.

Мальчик только помотал головой, все его внимание было занято потоком машин, он пытался определять их марки, но здесь преобладали японские, о которых он почти ничего не знал.

Когда Людмила с Андреем вышли из автобуса на центральной станции Кфар Хабада, им, как и остальным пассажирам, пришлось пройти паспортный контроль. Полицейский, впрочем, не столько изучал фотографии, сколько вглядывался в лица, будто вел с каждым пассажиром краткий немой диалог. Людмила протянула общий на нее и Андрея паспорт с тиснением «Россия» на обложке.

— О, — сказал полицейский по-русски, — добро пожаловать. Хорошо, что вы приехали именно сегодня. Замечательный день, не правда ли?

Впрочем, скорее всего, он не сказал это, а только подумал, и, к тому же, откуда ему знать русский — парень, скорее всего, был выходцем из какой-то восточной или североафриканской страны.

— Скажите, — осмелела Людмила, — как пройти к Дому Мессии?

Рука, державшая паспорт, дрогнула, и полицейский внимательно посмотрел Людмиле в глаза. Она мгновенно представила себе дорогу от автостанции.

— Он ждет вас, — сказал полицейский и улыбнулся.

Он ждет меня, — подумала Людмила. Он ждет меня. Значит, я ехала не зря. Все правильно. Он такой добрый. Он должен быть добрым и всезнающим. Он. У него есть имя, но что такое имя? Просто — Он.

— Мамочка, — сказал Андрей, — посмотри, какие смешные папахи!

* * *

Принесли факс из Бруклина, и Мессия прочитал его, хотя еще десять минут назад знал содержание. Ребе сообщал о своем приезде в Израиль. «Пришел час, — писал он, — когда мир перестал быть разделенным на религиозных и светских, на тех, кто верит, кто не верит и кто сомневается. Величие Творца, его всемогущество, равно как и избранность еврейского народа, теперь ясны каждому. До нынешнего дня я откладывал свою репатриацию, поскольку еще не был готов — ни физически, ни, что гораздо важнее, духовно — к тому, чтобы соприкоснуться с Творцом и Его Посланником. Нынче ночью мне было откровение, и теперь я знаю путь. Американская община совершит репатриацию в Эрец Исраэль в течение ближайших месяцев, а я прибуду через неделю»…

Дальше Мессия читать не стал — обычные восторженные слова благодарения Господу за явленное им чудо Пришествия. Старик совсем выжил из ума, — подумал Илья Давидович, — в конфиденциальном послании мог бы изъясняться не столь выспренне. Или он не доверяет даже секретарю? В своем секретаре — не в одном, а в каждом из пяти — Мессия был уверен. Ни одного лишнего слова, ни одной лишней мысли. Слова он слышал, а мысли знал. Он уже несколько раз пытался доискаться и мыслей самого ребе, — почему бы и нет, в астральном мире отсутствуют расстояния, души едины, проблема в том, чтобы отыскать нужную, а не в том, где находится душа: в теле Любавичского ребе или в теле папы Римского. Выражаясь языком науки, телепатическая связь была изначально предусмотрена как свойство человека разумного, но законсервирована в генетическом аппарате и лишь изредка в результате мутаций проявляла себя. Сейчас-то в чем проблема? Изменения в организме коснулись и этой способности, ее, кстати, — одной из первых. Теперь, как понимал Мессия, проблема состояла лишь в том, чтобы научиться своей способностью управлять. Чисто физическое умение. Все равно, что садишься без подготовки за руль. Знаешь, что машина — твоя, знаешь, что нужно что-то потянуть, на что-то надавить и что-то повернуть. Но в какой последовательности? Приходится полагаться на интуицию — она-то подчиняется непосредственно генетической программе, ей все известно, пусть подскажет.

Мессия сложил листок, спрятал в пластиковую папку. Захотелось провести опыт. Мысленно сообщить всем радостную весть о прибытии ребе. Он закрыл глаза, но вместо текста, увидел женщину. Он узнал ее сразу и мальчика узнал. Они уже здесь. Почему он так ждет ее? О бывшем своем муже она ничего не знает. И не так уж красива. Не первой, прямо скажем, молодости. Но сейчас она войдет, и изменится мир. Почему такое странное ощущение?

* * *

Андрею в Израиле все почему-то казалось маленьким и невзаправдашним. Он не мог себе этого объяснить и еще в Кацрине измерил шагами ширину улицы. Улица выглядела узкой тропой, но на поверку оказалась даже шире его московской Новокирпичной — тринадцать шагов вместо одиннадцати. Светофоры, казалось, висели над самой землей, и он, когда ехали из аэропорта, не переставал удивляться, почему машины не раздирают крыши об эти трехцветные домики. Или машины тоже стали ниже?

Впечатление оказалось стойким и со временем только усилилось; когда сегодня они с мамой проезжали через Тель-Авив, он насчитал в одном из небоскребов больше пятидесяти этажей. Но здание все равно выглядело компактным, ниже, чем зубья Нового Арбата. Уж не выросли ли сами люди, и он в том числе? Он раздумывал над этой проблемой, не обращая внимания на то, как нервничала мать. К ее срывам он давно привык, а с недавних пор понял, что умеет эти срывы пресекать в зародыше — нужно лишь внимательно посмотреть, не обязательно в глаза, в спину даже лучше, и задумать желание. Мама тут же его выполняет. Иногда не совсем так, как хочется, но достаточно и этого.

В Израиль ему сначала не хотелось, но тут уж он ничего поделать не смог. Более того, именно он и предложил ехать, слова вырвались неожиданно, Андрей прикусил язык, но мама сразу согласилась. Желание покинуть друзей не возникло, как и желание увидеть своими глазами Святой город. Надо — и все тут. Но не хочется.

Иногда Андрей чувствовал себя совсем взрослым, а мать представлялась девчонкой, которую неплохо бы отодрать за уши и заставить сорок раз побегать вокруг стола. В такие минуты хорошо запоминалось. Например, он за неделю до отъезда на спор с Никитой запомнил с одного раза пятнадцать страниц «Алисы в стране чудес». Сам Никита сбивался, проверяя. А иногда Андрею становилось страшно, грустно, неуютно, единственным желанием было — забиться в уголок, закрыть глаза, дрыгать ногами и сосать соску. Он действительно попробовал, когда мамы не было дома, но того, что с ним в тот момент произошло, не любил потом вспоминать…

Улыбчивый полицейский вел их с мамой по улице, которая выглядела как ярмарка, больше всего здесь было бородатых людей в долгополых халатах и огромных меховых шапках. Будто на съемках кино. Один из них случайно встретился взглядом с Андреем, и мальчик ощутил мгновенный укол недоверия, не своего — чужого, он точно знал, что чужого, хотя ощущение казалось собственным и даже привычным. «Ну и шел бы ты», — подумал Андрей. Хасид застыл, подняв брови, и долго смотрел вслед, Андрей затылком ощущал его удивленный взгляд.

Полицейский оставил их у большого серого дома, сказав несколько слов охраннику у входной двери. Мама взяла Андрея за руку и попросила не отходить ни на шаг. Андрей и не собирался — куда он мог пойти? К тому же, начали происходить странные вещи, время от времени такое уже бывало с ним в последние месяцы. Поле зрения вдруг сузилось, будто ему дали посмотреть в небольшую подзорную трубу, почти, впрочем, не увеличивавшую изображение. Все остальное подернулось туманом, и в этом тумане можно было боковым зрением разглядеть людей с автоматами, шлагбаум поперек дороги, солдат с неразличимым лицом направлял на Андрея оружие, а другой замахивался странным предметом, похожим на бомбу, и что-то беззвучно кричал. Эта суета не мешала, впрочем, четко видеть открывшуюся дверь, охранника, прошедшего вперед, мать, темный холл, лестницы, хасидов. Туман перед глазами начал редеть, а когда они с мамой поднялись на второй этаж, туман вовсе исчез, оставив ощущение невыносимого беспокойства и нежелания идти дальше.

Андрей остановился посреди коридора, мама нетерпеливо дернула его за руку.

— Не отставай, — сказала она. — Что там у тебя — шнурок развязался?

Андрей принялся молча объяснять, почему он не желает идти, но мама была слишком взволнована, чтобы понять его мысль, и он смирился. В конце концов, на этот раз он мог и ошибиться. Раньше не ошибался, все сбывалось, все происходило именно так, как показывал туман, но теперь могло оказаться иначе.

Он пошел вперед.

Раньше — это всего четыре раза. Он шел с Таней из школы, и туман показал, как ее сбивает машина. Это было впервые, и он испугался, ничего не поняв. Проводил Таню до ее дома и отправился играть в футбол. О том, что грузовик сбил Таню прежде, чем она успела войти в подъезд, он узнал, вернувшись вечером домой. Во второй раз туман показал ему, что у мамы украдут деньги, когда она будет возвращаться из сбербанка. Почти миллион, двухмесячную зарплату. Ничего, однако, в тот день не произошло, и Андрей начал забывать о тумане. А неделю спустя у матери вырвали из руки сумку, когда она выходила из сбербанка. В точности — девятьсот сорок пять тысяч. Тогда он рассказал ей о том, что видел. Напрасно. О том, как мать на него кричала, Андрей вспоминать не любил, как не любил вспоминать еще о двух случаях появления тумана. Туман показывал только неприятное.

Размышляя, Андрей не заметил, как они миновали несколько коридоров и остановились перед массивной дверью, где у мамы опять проверили документы. Дверь открылась, они вошли, Андрей увидел невысокого человека с непримечательной внешностью, и этот человек сказал несколько слов, от которых в животе почему-то стало тепло, а в затылке вязко.

Андрей закрыл глаза, потому что перед ними заплясали разноцветные круги, и тогда он увидел линии, образовавшие странную вязь букв. Надпись следовало прочитать, чтобы случилось непоправимое. Буквы походили на ивритские, но Андрей не знал иврита, мать как-то записала его в один из многочисленных кружков, но смирилась с языковой тупостью сына. Андрей вовсе не был тупым, просто он не хотел учить ни буквы эти, ни язык.

Вязкая жидкость, стекавшая, как ему казалось, из затылка на пол, стала густой, как патока, а потом застыла, буквы тоже замерли, будто приклеенные, и Андрей услышал собственный голос, называвший одну за другой эти буквы, а потом составленное из них слово. И едва слово отзвучало в его мыслях подобно паролю, он почувствовал облегчение, надпись растаяла струйкой сахара, и когда в следующую секунду Андрей открыл глаза, он уже знал, что стал другим.

Это нужно было обдумать, понять, этому нужно было обучиться. Он должен был побыть один. Он мог побыть один. Нужно только захотеть. Он хотел.

Он увидел мать, стоявшую рядом, но поглощенную своими мыслями (такими же? почему нет?), Мессию, взгляд которого отражал причудливую смесь чувств и ощущений — от страха до фанатичной влюбленности, — это мешало, это Андрею было сейчас не нужно. И он отгородился от них, а от комнаты он отгородился еще раньше.

Стало темно, тихо и спокойно. Мысли плавали в невесомости подсознания, их следовало соединить вместе, и он занялся этим, подхватывая мысли на лету и сцепляя их друг с другом, будто крючками. Цепочку он сворачивал спиралью и, чтобы лучше запомнить, раскрашивал в золотистые тона.

Он может быть там, где захочет, и тогда, когда захочет.

Он может не просто читать мысли, но делать их своими, отбирая у хозяев.

Он может понимать суть вещей, а если этой сути нет, он может наделять вещи новой сутью. Что это означает? Понять суть — значит, суметь ее изменить. Превратить одну вещь в другую.

Он — не такой, как все?

Нет — такой, какими все будут.

Он хотел иметь друзей. Он хотел иметь много друзей, которые понимали бы его и умели все, что умел он и даже немного больше, чтобы был спор и даже драка; в той, московской, жизни, он любил подраться, легко, только чтобы выяснить, кто сильнее, он был сильным, но теперь это было неважно, ему нужны были друзья, чтобы побеждать их — не силой, а чем-то другим. Всем тем, что уже есть в нем, и чего еще нет в них.

Невесомость исчезла, ударив его по ногам.

Он вернулся. Но не в комнату, где о нем забыли и мать, и Мессия.

В полной темноте он стоял перед уходившей в бесконечность полупрозрачной стеной, на поверхности которой светились имена. Одним из них было его имя. И его нужно было найти.

* * *

Людмилу вела вперед сила, которой она не находила названия. Да и не искала. Ей было хорошо. Все удавалось. Ее узнали и повели к Мессии. Почему узнали? Для чего повели? Вполне логично, с ее точки зрения. Людмила объяснила себе, что на улицах Кфар Хабада среди лисьих шапок и черных широкополых шляп она выглядела белой вороной, и потому ее непременно должны были отвести к Нему, чтобы Он знал — с Ним не только иудеи, но и самые-самые православные христиане, к каковым Людмила себя причислила без малейших сомнений.

Андрей спотыкался, ему здесь не нравилось, он ничего не понимал по мальчишеской дурости, и Людмила взяла сына за руку. Их ввели в дом, и ей почудилось, что стены чуть-чуть светятся, а от каждого человека исходил невидимый упругий поток энергии, который подталкивал ее, показывая дорогу. Дверь открылась, и она вошла. Андрей отступил назад, но она уже забыла о сыне.

Перед ней стоял Мессия.

Он улыбнулся и сказал несколько слов, обращаясь к кому-то поверх ее головы. Она искала взгляд Мессии и, встретив его, поняла, что больше не отпустит. Об этом мужчине она мечтала всю жизнь. Хоть на край света. В огонь и воду.

Сколько они так стояли? Минуту, не больше. За эту минуту Мессия рассказал о себе все. И все узнал о ней. Как в шесть лет она едва не умерла от дифтерита, и ей делали трахеотомию, след на шее виден до сих пор. Как в двенадцать она едва не сошла с ума, потому что в подъезде на нее набросился пьяный мужик и пытался что-то с ней сделать, она визжала, но ни одна сволочь не высунула носа из квартиры, а мужик, видно, испугался и ушел, изорвав на ней платье и оставив на шее и щеках мерзкие следы влажных губ. Как в шестнадцать она влюбилась в одноклассника и сдуру рассказала ему о том мужике, потому что ничего более ужасного с ней в жизни не происходило и нужно было с кем-то поделиться — родителям она в тот вечер не сказала ни слова, они орали на нее за разорванное платье, их не интересовала причина. А мальчишка ударил ее и назвал мерзким словом, и с того вечера долгих семь лет она видеть не могла мужчин — ни в каком качестве: ни друзей, ни любимых, ни даже коллег. А все думали, что она недотрога и мнит о себе. И только Илье как-то удалось… Она не знала — как, наверно, просто подошло время. Он не был лучше других — красивее или разговорчивее. Сейчас она думала, что не был. Сейчас она думала о нем совсем не так, как тогда.

И еще она сказала Мессии, что Илья не был плохим отцом и даже мужем плохим не был тоже, он любил их, но — по-своему. Каждый человек любит по-своему. И с этим нужно либо мириться и принимать, либо уходить. Она думала, что любовь — вовсе не то, что кажется Илье. И развелась с ним. И не жалела.

Но что-то Илья с ней сделал. Приручил? Иногда ей казалось, что она слышала его мысли — за десятки, а потом и за тысячи километров. Голос был тихим и произносил странные слова, которых она сначала не понимала, но однажды, обнаружив оставленный Ильей при «отступлении» иврит-русский словарь с транскрипцией, отыскала в нем некоторые из тех слов, что говорил ей голос бывшего мужа. И только тогда поняла, что голос не был игрой ее воображения.

А когда по телевидению выступил Он, Мессия, и произнес фразу, которую, как ей казалось, говорил Илья, она сразу поняла, что должна делать.

И вот она здесь. Перед Ним. И Он такой, каким она Его себе представляла. Каким ожидала увидеть.

Она любит его.

Вот и все.

Людмила стояла перед Мессией опустошенная, едва держась на ногах, взрыв эмоций лишил ее сил, но ей и не нужны были больше силы. Зачем сила женщине, если мужчина — рядом?

Обожающий взгляд Людмилы сказал Мессии, что она — именно та женщина, которую он ждал всю сознательную жизнь, что женитьба на Дине была ошибкой. Он знал, что Людмила придет к нему. Он еще вчера знал это. Все хорошо. Теперь он будет вдвое сильнее.

На миг мелькнула мысль о сыне. Только на миг. Хаиму хорошо, он умница, он все прекрасно поймет.

Илья Давидович протянул руку, провел Людмилу через всю комнату к широкому дивану и усадил, но сам остался стоять, он и так уже нарушил множество заповедей, это может быть неверно истолковано.

Плевать. Заповеди устанавливает он сам. Илья Давидович подошел к двери, за которой стояли секретари, покровительственно кивнул и демонстративно закрыл дверь.

И только оставшись с Людмилой наедине, обратил внимание на то, что в комнате нет ее сына.

* * *

День 10 октября во всех учебниках отмечен как переломный в истории цивилизации. Но не потому, что именно в тот день Людмила переступила порог Большого кабинета. События, происходившие в Кфар Хабаде, описаны, конечно, как и все, что связано с именем Мессии, но описание это схематично, поскольку исследователи были убеждены в том, что исчезновение (бегство?) Андрея, неожиданные отношения между Мессией и Людмилой, — сугубо личные дела Божьего посланца, касаться которых грубыми руками и описаниями предосудительно. Мессия — полубог-получеловек — имеет право на личную жизнь по крайней мере не меньше, чем любой иудей или католик из итальянского захолустья.

Тайное совещание в Карачи — вот чем отмечен, по мнению историков (особенно историков на Израиле-4) понедельник 10 октября. Осмелюсь высказать свое мнение.

Я исхожу из положения, что история цивилизации после включения новой генетической программы именно действием этой программы и определялась. Если говорить о предопределенности, то никогда еще она не была столь высокой. Так, собственно, происходит всегда, когда начинает действовать новая система идей, ценностей, поступков. Событие подобно кумулятивному взрыву или, скажем, лучу прожектора. В момент взрыва частицы движутся практически в одном направлении, разброс невелик, и лишь немного спустя параметры среды начинают оказывать рассеивающее действие. Возможно, аналогия не вполне точна, как и всякая аналогия.

Прошу понять одно. Мир четко разделился на людей с новым генетическим аппаратом и людей, на которых Слово Мессии не оказало никакого воздействия. Как принято считать — Мир Мессии и Старый мир. И что толку было в том, что Люди Кода (далеко не только евреи) получили в свое распоряжение способности, тысячелетиями тлевшие, задавленные бездействием генетического аппарата? Что было толку, если почти никто не знал, какими именно способностями он обладал? Старому миру, кстати, тем более просто оказалось сделать то, что он сделал, поскольку Люди Кода относились к остальному человечеству не как к отчужденной части, не как к цивилизации иного типа, но по-старому, не ожидая от стран типа Китая или Индии ничего, что противоречило бы классическим заповедям Торы.

Напоминая общеизвестное, я хочу обратить внимание читателей: совершенно естественное явление для нашего нынешнего мира — телепортация — даже Мессией и уж тем более Людмилой воспринималось как загадка и ужас потустороннего.

* * *

В доме Андрея не оказалось. Охранники уверяли, что мальчик не только не выходил на улицу, но не появлялся и в холле. Людмила кусала губы, сдерживая слезы, а Мессия, со всеми вместе и очень тщательно обыскавший каждую комнату, начал догадываться, что причина исчезновения Андрея не в его шалости и не в кознях гипотетических похитителей.

Полиция начала прочесывать ближайшие улицы, но это было, конечно, бессмысленно.

— Когда он успел выйти? — в сотый раз повторяла Людмила и в сотый раз сама себе отвечала: — Только в тот момент, когда мы с тобой…

Ну да, когда они стояли посреди комнаты и, подобно новоявленным Тристану и Изольде, смотрели друг на друга, рассказывая о себе.

— Найдется, — сказал Мессия, он действительно был уверен, что с мальчиком все в порядке, хотя уверенность эта вроде бы ни на чем не основывалась. Илья Давидович держал Людмилу за руку, поглаживал ее, вызывая неадекватную, по его мнению, реакцию хабадников, не принимавших, с одной стороны, подобного обращения с незнакомой женщиной, а с другой — понимавших, что Мессия есть Закон, который превыше всего, сказанного в Книге.

Они перешли в столовую, и после краткого благословения пищи Мессия сказал:

— Люда, мальчик найдется, я знаю, что с ним все в порядке. А подкрепиться нужно.

Повинуясь пристальному взгляду Ильи Давидовича, она начала есть и почему-то именно тогда ощутила отдаленную мысль, от которой не могла избавиться. Будто Андрей нашел отца и ушел к нему. С ним и вернется. Может быть. Если получится. Нелепая мысль, которая могла родиться только в воображении матери. Но верная — в этом Людмила не сомневалась ни секунды.

Мессия, следивший за Людмилой и готовый немедленно выполнить любое ее желание, мгновенно воспринял произошедшую перемену и понял ее причину. Дальнейшая трапеза проходила в молчании, естественном для хабадников, смотревших на Божьего посланца из холла через открытую дверь. На самом деле Мессия и Людмила продолжали мысленный диалог, содержание которого, впрочем, мало связано с последовавшими событиями.

Мессия впервые за последние месяцы нашел слушателя, которому мог высказать все свои страхи, сомнения, понимая при этом, что раскрываться таким образом перед женщиной, к которой неравнодушен, — занятие, можно сказать, самоубийственное. Я ведь не лидер, — говорил Мессия. Никогда лидером не был и никогда к этому не стремился. Хотел как можно лучше приспособиться. Чтобы всем было хорошо. Мне. Жене. Детям. А потом и остальным, начиная с тещи. В тот день, когда в ешиву пришел И. Д. К. (Илья? Вы знакомы? Так вот почему… Где он сейчас?), я подумал, что его идея поможет и мне продвинуться. Он умел убеждать, и он меня убедил (о, убеждать он умел, верно. Но не меня. К сожалению). А потом был Камень, я так и не понял до сих пор, откуда он взялся, но ведь на нем было написано, выбито (да, я знаю, видела фотографии в газетах) … И все стало меняться. И не всегда так, как я хотел. Мессия! Я? У меня ноги подкашивались от страха, когда я поднимался на кафедру в Кнессете, и я только повторял слова, которые мне подсказывал Илья. Иначе я бы ни за что… Но он исчез. В ту же ночь. И я не знаю, где он и что с ним. Может, он смотрит на меня со стороны и следит за тем, как я выпутываюсь (это на него похоже, он может. Ты знаешь, почему я с ним развелась? Он понимал только себя. А на нас с Андрюшей смотрел как на участников психологического опыта… Господи, Андрюша…). Не бойся, все будет хорошо, найдется… Как замечательно, что ты пришла. Я сам не знаю — почему, просто такое ощущение, будто ты… Как тебе сказать (не говори, я понимаю, я как Илья — стена, чтобы опереться. Он знал, что делать, а я чувствую, не зная. Он мужчина, я женщина. И я не оставлю тебя так, как он. И как твоя жена. Послушай, может, она и Илья…). Нет, о чем ты говоришь, просто нелепое совпадение. В тот день было множество странных случаев и нелепых совпадений. Все же в людях проснулись силы, о которых никто не думал, и многие начали совершать поступки, которых сами от себя не ожидали. Один только приход к Богу… Единение наций… Кто ждал? Но ты не подозреваешь, Люда, как сейчас все неустойчиво (почему же? Я читаю газеты, смотрю телевизор. Если ты говоришь о тех, кто не воспринял Код, то ведь это вопрос времени, они…) Нет, это не вопрос времени. Это вопрос генетики. Дэн Дао никогда не скажет «Мессия с нами». В нем нет нужных генов, понимающих код Торы. Ни одного нет, понимаешь? (Если вопрос только в генах…) Только! Наши раввины, ваши попы, да один Любавичский ребе чего стоит… Они подвели такую прочную теологическую базу… Это даже на президентов подействовало. Они так думают — а на самом деле действует Код. Тот самый, что и тебя привел в Израиль. Тебя, русскую до десятого колена (я не уверена. То есть, мне иногда кажется, что я знаю всех своих предков, вижу их глазами, среди них были выходцы из Византии, а они…) Ну да, в каждом, кто воспринял Слово, есть хоть одна хромосома… Не об этом я хочу сказать. Я боюсь, понимаешь (чего? Ты велик, даже папа Римский преклонил колени перед тобой, я видела, и все видели)? Да, это так, и среди людей, принявших Слово, я — Мессия, и они никогда не сделают ничего против меня, не смогут, это в крови, в генах, я не сразу это понял и сначала дрожал от страха, что — разоблачат, выгонят, скандал… Теперь — нет. Внешне я уверен. Но я боюсь. Тех, для кого Слово Кода — звук пустой. Я никому этого не говорю. Даже думать об этом стараюсь поменьше — кто знает, может, мои верные хабадники понимают мысли как ты (как я? Нет. Я знаю. Может, могли бы, но не станут — психологическая установка, вот что). Ну, все равно. Я могу понять любого, кто воспринимает Код. От любого религиозного еврея, для которого мое слово означает больше, чем слово жены, раввина, пророков, до бывшего атеиста, не верившего ни в Бога, ни в черта, и сейчас уверовавшего только в материального носителя генетического кода. Но те, кто вне, — они пусты. Чувствую, что на Земле возникают две цивилизации. Мы — цивилизация Торы. И другие — в ком Код не пропечатан. Мы для них — как пришельцы, которые хотят завоевать планету. Впрочем, мне так кажется, я не уверен. Но я боюсь. Видишь, Люда, я боюсь многого… Даже себя — боюсь, что не выдержу. Я не лидер, я тебе уже сказал, я устал уже, а все только началось. Твой Илья явился как демон-искуситель (О, это он умел, если хотел, на себе испытала. До момента, когда поняла — все, хватит. А ты не успел). Да. И что теперь?

Людмила не знала — что теперь, но ей захотелось протянуть руку над столом и погладить Мессию по щеке — он смотрел жалобно, будто ребенок, Андрюша смотрел так же, когда разбивал чашку или не застилал вовремя постель. Куда он запропастился, на самом-то деле? Появится — будет смотреть так же, как Мессия, и ждать прощения.

Мессия перевел взгляд на дверь. Что-то происходило. Шум, движение. Мессия отложил вилку и сказал тусклым голосом:

— Я говорил тебе…

Он поднял руку, движение в холле замерло, один из секретарей приблизился к открытой двери — в руке у него был пакет.

— Дай, — сказал Мессия.

Он читал быстро, потом перечитывал и еще минуту обдумывал текст. Людмила ждала, стало тревожно, ей передалась тревога Мессии.

— Я буду в Большом кабинете, — сказал Мессия, — пригласите туда главных раввинов, премьер-министра и патриарха Алексия, если он еще не уехал, позвоните ребе, Римскому папе, президентам Соединенных Штатов, Великобритании, Франции, Германии и России. Подготовьте телесовещание. После него — молитва. Я…

Он махнул рукой и пошел к двери, забыв о Людмиле. Она понимала, что случилось нечто ужасное, ей было страшно и не хотелось оставаться здесь одной, хасиды сторонились ее, они не желали ее защищать. Мессия почувствовал ее мысль, остановился.

Прости, Люда, что так… Я говорил, что боюсь. Было чего. Как не хочется… Видишь, я собрал всех, пусть вместе… (Да что происходит, Господи?! Скажи мне, я умру здесь одна!) Пойдем со мной (я? Но я не…). Ничего. Я хочу, чтобы… Идем, я не могу без тебя (Илья… Что случилось?).

Ей не хотелось идти, но она пошла. Ноги передвигались помимо воли — так ей казалось. Мессия обернулся, наконец, и в мгновенно брошенном взгляде она прочитала все, что было написано в той бумаге. Английский текст, но это не имело значения. Она читала не буквы, не слова — смысл.

«Всеобщая мобилизация в Китае. Сегодня в 8.00 по местному времени Пекин объявил о тотальной мобилизации. Формальный повод — необходимость противостоять угрозе нашествия чуждой идеологии. Аналитики связывают это событие с прошедшим вчера совещанием в Шанхае президентов стран Независимого Востока. Решения совещания пока неизвестны, но, по-видимому, речь идет о военном противостоянии как единственной защите от угрозы с Запада»…

* * *

Людмила сидела перед телевизором и старалась не плакать. Все было кошмарно и становилось хуже. Восемь вечера, Господи, восемь часов! Андрюша так и не нашелся. Илья не вернулся с совета, который сам же и созвал.

По телевизору показывали ужасные сцены. Когда камера кейптаунского репортера CNN проехалась, будто автомобиль, по раскоряченному на мостовой телу, у которого не было головы, Людмила на мгновение отключилась, не впервые, впрочем, за этот день, а когда пришла в себя, то не могла сдержать слез и продолжала плакать, не видя ничего на экране и не слыша громких разговоров за стеной.

Но страх за Андрея прошел.

Она поняла, что случилось. Могла бы и раньше. Он ушел к отцу. К отцу и той женщине, жене Мессии. На планету со странным названием Саграбал. С ним все в порядке.

Она знала, что и сама может уйти туда. К Андрею. И быть с ним. Но останется здесь. Потому что… Нет, нельзя говорить «потому что». «Потому что» — из системы формальной логики. Вопрос-ответ, причина-следствие. А ее знание интуитивно, явилось оно, когда Людмила на миг провалилась в обморок. Она могла (Господи, могла ведь!) сказать сыну несколько слов, и он услышал бы, но в беспамятстве не сделала этого (или сделала? разве можно вспомнить сознательно то, что делаешь, теряя себя, пусть на миг, но — теряя?).

Кресло, в котором она сидела, показалось ей слишком мягким и Людмила пересела на стул с низкой спинкой, один из четырех, стоявших у небольшого стола. На экране (Людмила переключила программу на двадцать первый канал — Общественное Российское Телевидение) диктор Светлана Кулагина читала обращение Президента к народам России. Людмила уже знала содержание, хотя и не слышала текста. Все, что происходило, было нелепо, но неизбежно.

Армагеддон.

Силы Бога против сил Дьявола.

Слишком рано. Да и нет в Торе даже намека на какой-то Армагеддон, нет этого в словах Кода, нет в генах, значит — и в природе существовать не должно. Ни один человек, перешедший Грань, не станет враждовать ни с кем, кто Грани не переступил. Почему же конференция стран Независимого Востока принял решение объявить миру Мессии священную войну? Для чего? Убить — кого? Или быть убитыми?

Людмила никогда не была сильна в политике. Игры эти ей казались грязными по определению, а всякая война (и гены Торы тут были ни при чем) — по определению гнусной. Она не выходила на улицу в дни первого путча, она отсиделась дома, мучаясь перед экраном телевизора, когда Ельцин расстреливал парламент, она не пускала Андрея в школу, когда бомбили Грозный и чеченцы грозили потопить Россию в крови; Илья (тогда он еще не уехал и приходил к ним по воскресеньям) соглашался с Людмилой в том, что обсуждать решения политиков глупо, поскольку все равно не знаешь всех подводных камней — наверняка то, что происходит на поверхности, то, что знает так называемый народ, мало соответствует реальности, известной главным «шишкам». Людмила считала принцип невмешательства основным, когда дело касалось любой политики. Если политика не начинает ломиться в дом.

Слава Богу, прежде ей удавалось избегать подобных ужасов (а многим не удалось — где теперь Наташка с мужем-коммунистом, и где их мебель, погромленная в одночасье милыми, но упрямыми демократами?). А сейчас? Здесь — в самом центре событий (сама приехала, сама — и сына привезла!)?

Она внимательно слушала и смотрела репортажи — сначала из Джакарты, где двухмиллионная толпа брала штурмом склады оружия, потом из Пекина, где решение о военном противостоянии принималось на уровне ЦК, — но информационный ряд совершенно не доходил до ее сознания. Она впитывала эмоции.

Когда ближе к полуночи распахнулась дверь и вошел мрачный, бледный и ждущий озарения Илья Давидович, Людмила не смогла сдержаться и бросилась ему на шею. Мессия отшатнулся, взгляд его скользнул по ставшим пунцовыми лицам секретарей.

— Успокойся и сядь, — сказал он. — Не все так плохо, как показывают. А может, даже и совсем хорошо.

У Мессии раскалывалась голова после совещания, он мало что понимал в политике, он не мог, даже имея достаточную информацию, принять логически верное решение. Слушая, он всматривался в лица: президентов, папы Римского, русского Патриарха, мудрецов Торы и еще — представителей разведок и комитетов безопасности. Связь была организована отлично, и Мессия, глядя на одутловатое, с мешками под глазами, лицо российского президента, вспомнил, как еще полгода назад пытался дозвониться до оставшегося в Москве Наума Златкина, товарища по институту, который просил прислать ему вызов, и как не сумел пробиться через шелест и тихое звяканье, и чьи-то голоса, видимо, из тонких миров, приближенных к Создателю. Где теперь Наум? Наверное, в Израиле. И наверняка поражен — был знаком с самим Мессией, скажите, какая честь! Почему не появился, не позвонил? Стесняется? Многие стали стесняться. Он сам себя стесняется, носит эту надутую собственной значимостью маску, а внутри сидит испуганный ребенок, и львиная доля энергии уходит на то, чтобы не показать, не пропустить страх через фильтры мысли, чтобы никто не прочитал то, о чем он думает. Мессии казалось, что не всегда это удается. Выражения лиц секретарей иногда становились слишком выразительными. Впрочем, думали хасиды в это время о святом, а не низменном в душе.

Мессия заставил себя вслушаться в то, что говорили президенты, хотя и сам знал все, что они могли сказать. Как посланник Бога, только он мог решить — на какие рельсы перевести отношения между миром, принявшим Код, и миром, оставшимся на естественном (естественном ли?) пути развития.

Президент Соединенных Штатов перечислял названия военных баз, полностью готовых к отражению любой атаки, и Мессия понял вдруг, что никакое знание не поможет принять решение, ибо оно задано Кодом.

Детерминированность. Судьба. Рок. Какая разница?

Мессия мягко надавил на глазные яблоки, будто прервав этим движением демонстрацию сюрреалистического, но документального фильма. Выпрямился. Вздохнул. Протянул руку к экранам.

— Господа, — сказал он, и президент США замолк на полуслове. — Через полчаса я выступлю по телевидению с обращением к миру. Мне нужно пять минут. Надеюсь, что получаса хватит, чтобы подготовиться. Я буду говорить отсюда.

Встал. Потянулся — совершенно непроизвольно. И вышел.

Он не ожидал от себя такой уверенности. Супермен. Видела бы Дина. Мессия. Посланец Бога. Самозванец. Страха в нем было больше, чем в прежнем Илье Кремере. Какое это сейчас имело значение? Он читал как-то, что трус способен бояться лишь тогда, когда существует выбор. А если выбора нет, трус поступает, как предписывают обстоятельства, и кому-то может померещиться, что он совершает подвиг.

Илью Давидовича не интересовало, что думали президенты, папа Римский и даже Любавичский ребе.

Он просто боялся знать.

* * *

Миром правит тот, кто владеет информацией. Сегодня эта фраза может показаться многим непонятной. Как можно править тем, что тебе не принадлежит? И как можно владеть информацией, если она принадлежит всем?

Однако не нужно быть историком, чтобы понять простую вещь — во время Исхода, когда Код только начинал действовать, а тем более до явления Мессии, информация, знание были сущностями объективными, но недоступными большинству. Причин можно назвать множество, в том числе несовершенство человеческого организма. Кроме того — несовершенство, а точнее — не всеобщая, скажем так, доступность глобального компьютерного банка данных.

Можно скрыть свои мысли, свое мнение, свои тайные желания — нечто такое, что является плодом собственных размышлений, — да и то лишь до тех пор, пока мысль не обращена в слово, телепатему или иную структуру, излучаемую мозгом. И невозможно, даже по общим физическим законам, удержать в ограниченном объеме информацию о реально произошедшем событии, явлении, о произнесенном слове, наконец. Закон роста информации (негэнтропии) в открытых системах, каковой является Вселенная, — всеобщий закон природы. Во времена Мессии таковым почитался закон сохранения энергии. Кстати, даже без модификации его Лавзоном, что сейчас тоже многим кажется нелепым.

Все это я говорю для того, чтобы события дня Воззвания стали понятны не только информативно, но эмоционально. В конце концов, именно потому я и пишу, чистая информация меня не интересует по причине, ясной из вышеизложенного: информация доступна любому, и если кто-то не знаком с подробностями событий, происходивших на Земле в месяцы Исхода, то это его собственное упущение. Мы знаем, что и почему происходило. Но многие не понимают сути.

Людей. Не событий.

Во время обсуждения моей концепции с историками (и в более широкой аудитории тоже), меня поразило, что многие — даже профессионалы — до сих пор не поняли (зная факты!), почему противостояние людей Кода и людей Пространства, не ощутимое столь долгое время даже для политиков высокого ранга, проявилось неожиданно, потребовав от Мессии принятия решения о начале Исхода?

Надеюсь ответить на этот (не заданный, впрочем) вопрос.

Кстати, кто скажет мне — почему между точным знанием фактов и пониманием их сущности лежит пропасть, преодолеть которую способны немногие? И часто вовсе не те, кто владеет методами преодоления философских и иных пропастей…

* * *

Бездна, в которую падал Йосеф, не имела не только дна, не только конца, но и начала. Эта бездна была — Бог, именно таким видел Творца Моше, только не мог выразить словами, находил привычные, и получалось — огненный шар или куст, или голос в небе.

Бездна, в которую падал Йосеф, не пугала, потому что он не мог разбиться. И еще потому, что он твердо знал — пришла к нему смерть, и теперь, покинув телесную оболочку, он воспарил к высшим сфирот, становясь все ближе к той силе, которой поклонялся.

Йосеф не был профессиональным каббалистом, хотя, конечно, знал многое. Иногда он даже мысленно спорил с автором «Книги Зоар», а бывало, ему приходили в голову сомнения и относительно некоторых высказываний в устной Торе. Когда к нему приходили люди со своими вопросами, порой наивными, часто зрелыми и действительно неразрешимыми в одиночку, Йосеф сначала отвечал так, как указывали Тора или Талмуд, или Галаха, а потом, дав собеседнику время уложить в сознании ответ, сам же принимался его интерпретировать и порой оспаривать, вызывая человека на диалог, спор, тогда-то и начинала ткаться бестелесная, но очень прочная ткань истины. И когда человек покидал ешиву, он уносил не просто ответ, но — решение. Свое собственное решение, а не навязанное раввином пусть даже из самых лучших побуждений.

Единственное, чего не допускал Йосеф ни при каких обстоятельствах, — чтобы собеседник не пожелал думать. Верь, верь безмерно, знай, что превыше всего воля Творца, единого Бога нашего, и знай еще, что понять эту волю мы сможем только тогда, когда поймем мир, в котором живем. Ибо не словами дается она, но косвенно — через поступки людей, через природные силы, даже через силы зла, которые, будучи не менее сил добра подвержены Божественному влиянию, играют столь же необходимую роль в принятии любого решения.

Падая в бездну, а точнее — поднимаясь в ней (ощущение падения не могло обмануть; в мире духа он мог только подниматься к слиянию, ибо жил и умер в самом низшем из миров — мире косной материи), Йосеф ждал явления, оно должно было начаться яркой точкой в конце бесконечного туннеля, точка должна была стать огнем пылающим, а дальше он не знал, о дальнейшем можно было только догадываться.

Вокруг себя он услышал голоса и узнал в них голос матери («Спокойно, сынок, ты уже с нами, все позади, ведь ты не мучился, благодарение Создателю»), отца («Ты прожил не всю жизнь, Йосеф, но об этом после»), дяди Натана, погибшего на Голанах во время Шестидневной войны («Я расскажу тебе, как все было, ты должен знать»), и еще чьи-то голоса доносились издалека, приглушенно, будто разговаривали за стеной, а потом возникла блестящая точка, разбухла и стала белым кругом, душа Йосефа влетела в него и прорвала хрупкую преграду, он точно знал теперь, что тела у него больше нет, он испытывал огромное облегчение, будто избавился от гирь на ногах, и еще от чего-то избавился, он сразу понял, что это были ненужные ему воспоминания и опыт душ, вошедших в него при последней реинкарнации, притаившихся в нем, не мешавших ему жить, но и пользы никакой для той, прошедшей, жизни не представлявших. Теперь они отлетели, и Йосеф испытал облегчение, потому что одна из этих душ была душой падшей женщины из Иудеи времен Второго храма.

Мир вокруг него стал ослепительно белым, Йосеф подумал, что поднялся уже в высокие сфирот, и это свет Творца, изливавшийся в низшие миры, обволакивал его, протекал сквозь него, учил его чему-то, чего он не знал в той, земной, жизни. Это был свет приобщения, и Йосеф плескался в нем, как младенец в ванне, не понимающий, что в глубокой воде можно захлебнуться.

Все голоса умолкли, его оставили одного со светом, и Йосеф ждал, что услышит — нет, не голос, не колебания чего то, что не могло быть воздухом, а воплощенную в образы мысль Творца. Йосеф жаждал этого. Он был готов.

И получил то, что хотел.

* * *

Илья Давидович поспешил к Людмиле.

Подготовка аппаратуры началась, едва он покинул комнату совещаний. Мессия на мгновение подумал, что никто из прежних тиранов, царей или духовных лидеров не обладал такой властью, как он. И он мог бы… Мысль, конечно, была нелепой, но ведь родилась — пусть на миг, — и Мессия остановился посреди коридора, и жаркая лава потекла по спине. Власть.

Он всегда хотел уйти от роли маленького человека, исполнителя, хотел подняться, но не для того, чтобы видеть мир и людей сверху. Чтобы быть как они — те, кто наверху. Похожим на них. Не выделиться, а быть похожим.

Власть. Он должен был ее проявить.

И еще он понял, что на планете Земля людям Кода не жить.

Он был уже почти месяц убежден в этом.

Сегодня получил подтверждение.

И только теперь ему стало по-настоящему страшно.

* * *

Выплакалась вволю. Хасиды держались поодаль, в глаза не смотрели, бороды их и пейсы выглядели чужими и страшными, такая же окладистая борода Мессии казалась аккуратной и ласковой на ощупь. Людмила ждала возвращения Ильи Давидовича в Малом кабинете, ей принесли кофе и печенья, и только здесь она поняла окончательно, что сын ее больше ей не принадлежит. Они оба — Илья-первый и Илья-второй — забрали у нее мальчика, потому что он им нужен. Им. Только им.

И она сама привела к ним Андрея. А теперь ждет — чего?

Знобило. Заболела? Нет — все нервы. Совсем не того ждала от Израиля. Чего? Счастья? Спокойствия? Любви? Ничего нет.

Почему в доме Мессии такая сумрачная настороженность мысли? Тихие разговоры секретарей звучали почти в неслышимом инфразвуке. Возникли слова «поход против Бога», они не были произнесены, но звучали, повторяясь. Как любила говорить Тамара, давняя подруга, увлекавшаяся парапсихологией и после курса обучения у самого Дубицкого даже лечившая знакомых от всех болезней: «Мне идет информация». Сейчас Людмиле казалось именно так, хотя она и понимала, что ниоткуда ничто не шло, а знание рождалось в ней самой как реакция на услышанное, увиденное и не понятое прежде.

Будет война. Будет, потому что мир разделен, как был разделен тысячу лет назад. Тогда были христиане и неверные. И нужно было вызволить Гроб Господень. В школе Людмила учила, что причины крестовых походов были не столько религиозными, сколько экономическими. Естественно, бытие определяет сознание. И это говорили люди, готовые за идею удавить противника. Сейчас на планете остались две цивилизации — люди Кода и все прочие. «Прочие» оказались не рациональными европейцами или американцами, но азиатами, для которых религия — образ мысли и, как оказалось, смысл существования. Что делает абориген, если в его джунгли приходит красавец-богатырь, способный совершить такое, что хозяин леса и придумать не мог? Правильно, берется за копье.

Людмила подумала, что сойдет с ума, если просидит еще несколько минут в вязкой тишине, превращавшей звуки в омут, а мысли — в отдельные, не связанные друг с другом тяжелые бревна, тонувшие в омуте без следа.

В комнату вошел один из секретарей Мессии и, стараясь держаться от Людмилы подальше, включил стоявший у стены телевизор. Выходя, он тихо притворил за собой дверь, и Людмила впервые за весь день действительно осталась одна. Она не хотела быть одна и метнулась к двери, но голос из телевизора остановил ее.

Диктор говорил на иврите. Странным образом Людмила понимала не слова, но их смысл. А смысл был в том, что приближается сражение сил Света и сил Тьмы. Именно для того, чтобы победили силы Света, явился в мир Посланец. Каббалисты давно предвещали переход человечества в Новую эру. О том же говорили иные прогнозисты, а наука лишь теперь, после явления Мессии, приблизилась к пониманию этого глубокого исторического процесса.

Но на планете остались люди — большинство, — которые Код не восприняли, для которых слова Мессии и текст Торы остались сотрясением воздуха и закорючками на бумаге. Более того — попыткой возвеличить Запад над Востоком. Мысль была не вполне верной, поскольку деление шло не по географическому признаку — и на Востоке оказалось немало людей Кода, не подозревавших прежде о своей причастности к иудейскому племени, к одному из колен Израилевых.

Они пострадали в первую очередь. Погромы в Индонезии и Малайзии. Может, это была искра. Может, если бы этой искры не было, два мира, внезапно разделенные явлением Мессии, продолжали существовать рядом, но не вместе. Может быть. Правда, ясновидцы из людей Кода уже три месяца назад предрекали пожар. Самое глубинное в человеке — ксенофобия. Из такого древнего прошлого, что не избавиться никаким усилием воли, тем более, что такое усилие предпринималось очень немногими на Востоке. Сунь Тан в Китае. Его разорвала толпа на пороге дома.

Неужели все знали о том, что грядет Армагеддон, и лишь одна Людмила оставалась при своих личных страхах и надеждах? Может, в этом заключалось ее предназначение в мире? Может, и теперь ее предназначение не изменилось, и то, что показывали на экране, не имело, не имеет и не будет иметь к ней никакого отношения?

Именно так. У нее иная цель. Быть с сыном. Это Андрей предложил ехать в страну Мессии. Он не хотел ехать, но предложил именно он. Людмила вспомнила с полной отчетливостью: они сидели за чаем, в тот день Людмила купила овсяного печенья, которого не пробовала несколько месяцев. Она надкусывала печенье, запивала глотком чая, и печенье медленно таяло на языке, оставляя жесткие крошки каких-то примесей.

— Мама, — сказал Андрей, — а сегодня Мишка книгу двигал. Глазами.

Он не был в восторге от овсяного печенья, он клал его в рот и глотал, а думал о другом — о книге, которую двигал Мишка, глядя на нее пристальным взглядом. Мишка был сыном известного в районе антисемита, участника «Патриотического альянса», гордившегося своими русскими предками, никогда не смешивавшимися с инородцами, даже татарское иго пережившими в моральной и физической чистоте. И поди же — стал человеком Кода. Он. А Андрей, сын чистокровного еврея, даже мысли читать не научился. Во всяком случае, он понятия не имел, о чем думала его мать, когда утверждала, что папа — человек умный, но большой дурак. Андрей еще не научился разбираться в парадоксах.

— А что, — осторожно спросила Людмила, — тебе хочется двигать предметы взглядом, знать чужие мысли? Я хочу сказать, что счастья от знания чужих мыслей не приобретешь. А тем более — рай Божий. Скорее уж ад начнется…

— Мама, — сказал Андрей, заглянув в коробку, где оставалось единственное надломанное печенье, — Мессия не может желать плохого. Вчера один академик сказал, что это физически… нет, не помню. Он сказал еще, что сила растет, если быть ближе… А папа сказал мне сегодня…

— Папа — тебе?

— Во сне. А может, и не во сне. Не знаю. Сказал, что нам с тобой нужно уехать. Я сказал «не хочу», а папа сказал «надо».

— Уехать? Куда?

Она знала — куда. Может быть, она еще не умела читать мысли, но, глядя в глаза Андрею, вдруг увидела именно его глазами, как входит в комнату Илья, и этот его характерный жест — поскребывание пальцем у подбородка, Илья смотрит очень серьезно, и она (он? Андрей?) понимает, что это не сон и не видение, но и не правда тоже, потому что не может появиться в московской квартире человек, находящийся за тридевять земель.

«Сынчик, — говорит Илья (он! его слово…), — вы с мамой нужны здесь. В Израиле. Приезжайте. Убеди маму. Ты можешь. Ты еще не знаешь, но ты можешь все».

Поворачивается и уходит. И закрывает за собой дверь. А мог бы и сквозь стену. Потому что призрак. Но как ясно — Господи!

Людмила очнулась.

Надо ехать.

* * *

Илья Давидович хотел, чтобы эта женщина — Людмила — была рядом, когда он начнет говорить. Мессия понимал, что этого делать не нужно. Людмила могла помешать — она была единственным человеком, чьи поступки он предвидеть не мог, как не предвидел ухода ее сына.

Все предопределено — это Мессии было совершенно ясно. Именно потому он ждал Людмилу и провел с ней почти весь день. Именно потому ему хотелось, чтобы Людмила присутствовала при его обращении. Конечно, она может совершить что-то непредсказуемое, и тогда воззвание не произведет нужного действия. Но все равно, раз уж его поступки предрешены Там…

Речь явилась ему из подсознания, Мессии даже показалось, что И. Д. К. произнес ее своим хрипловатым голосом. Ему осталось лишь повторить. Все решено Там. Он хотел быть исполнителем, самым важным исполнителем, самым известным. Но — исполнителем. Он и стал кем хотел — исполнял приказы собственного подсознания, и ему было все равно, как эти приказы рождались. Не исключено, что в результате его собственной мыслительной деятельности.

Людмила поднялась ему навстречу, и он подумал, что не встречал более красивой женщины. Дина, жена его, была обыкновенной, он — давно еще — старался найти в ее лице что-нибудь необычное, такое, что можно было бы описать единственным словом, и это слово выделило бы женщину в любой толпе. Не сумел. Чтобы описать Дину, понадобились бы десятки слов. Для Людмилы он сразу подобрал одно: ясноглазая. Не ясновидящая, а ясноглазая, хотя корень наверняка был один. Он не мог понять, какого цвета глаза, которые видели, как ему казалось, самую суть. Он, конечно, ошибался, но какое это имело значение?

— Люда… — сказал он.

— Что происходит, Илюша? — спросила Людмила.

— Обычная ксенофобия, — усмехнулся он. — Восток не принимает Запад. Можно было бы, как ни смешно, назвать это антисемитизмом в мировом масштабе. В сущности, так и есть. Все воспринявшие Код — в своем роде евреи.

— Помолчи, — попросила Людмила. Она видела неясные образы, они начинали свое существование, отделяясь от Ильи Давидовича, а слова мешали, искажали, слова всегда мешают, никакое слово, даже такое простое как «мама» или «стол», не передает и десятой доли того, что содержит на самом деле. Понять человека, даже когда он произносит «идет дождь», можно только чувством, интуицией, которые всегда так или иначе были отголосками телепатических способностей, дремавших, спавших, непроявленных.

— Помолчи, — повторила Людмила мысленно, взяла в ладони голову Мессии (шляпа едва не упала) и тряхнула, а он это почувствовал — из глаз Людмилы хлынула волна и пронеслась сквозь него, а голова качалась на волне, будто привязанный к телу буй.

Мессия открылся. Он понял — настало время. Они шли к этому весь день, плавали на поверхности, а Код работал, они приближались друг к другу, и теперь можно было помолчать, закрыть глаза и отдохнуть перед выступлением, — эта женщина все поймет и, более того, успокоит, хотя ничего еще не понимает в ситуации.

Сначала все было так хорошо! Палестинцы, неожиданно понявшие, что они — те же евреи, одно из колен Израилевых, поселенцы, начавшие брататься с боевиками ХАМАСа, полиция Арафата, отлавливавшая каждого, кто еще не слышал слов Кода, и заставлявшая услышать. Лига арабских стран, собравшаяся на экстренное заседание в Каире и опубликовавшая поразительное коммюнике о первородстве Израиля и воссоединении Корана с Торой, точнее — о поглощении Торой Корана — тех его сур, что не шли с Книгой в принципиальное противоречие. Энциклика Римского папы, воспринявшего Код в первый же вечер. Проповеди во всех церквах Европы и Америки — на следующий день.

Многое прошло мимо Людмилы. Ей казалось, что Мессия пришел к каждому из шести миллиардов людей. В Москве, когда группка идиотов (всего-то — студентов из среднеазиатских стран, в основном из Туркмении) вышла на Красную площадь, выкрикивая антимессианские, антихристианские и — особенно — антисемитские лозунги, омоновцы быстро навели порядок. Да за Мессию, за каждый волос из его бороды эти парни готовы были пойти на крест!

Оказывается, почти вся Азия осталась в тот вечер в полном недоумении. Индия. Китай. Вьетнам. Япония. Бангладеш… Что произошло? Какой-то еврей, ешиботник, лезет на трибуну израильского кнессета, объявляет себя Мессией, и все сходят с ума, даже люди, которые с ума сойти не могут по причине полного его отсутствия. Сколько их было, Мессий, за два тысячелетия? Кому и когда удавалось увлечь за собой больше сотни тысяч фанатиков?

Азия осталась здравой в этом взбесившемся мире, вознамерившемся построить Третий храм на месте мечети Омара, которую правоверные мусульмане, вчера еще готовые перегрызть глотку евреям за осквернение святыни, начали сами разбирать на камни.

И еще — идеи. Оказывается, Мессия возвестил человечеству не только царство Божие (которое, впрочем, еще предстояло построить), но и идею единой мировой религии. Конечно, не конфуцианства, не буддизма и даже не ислама. Тора! Генетический код человечества! Людмиле показалось, что эта, не вмиг, но и не за год возникшая ненависть к сугубо научной идее была следствием элементарной зависти, скорее всего, даже и не осознанной: почему они — да, а мы — нет? Евреи всегда утверждали, что они — избранный народ, теперь к ним примкнули еще два миллиарда людей, ставших в одночасье если не евреями, то иудеями уж точно. Но ведь еврей и иудей — одно и то же. Так, кстати, и оказалось: вера в единственность Торы и чисто физическая принадлежность (признак крови!) к той же категории людей Кода были заданы изначально! Что оказалось первично — идея, мысль или биология? Код породил евреев или евреи — Код?

Африка пока молчала. У африканцев были свои проблемы. Жестокая засуха, голод в Сомали, Судане, Эфиопии, Нигерии… Но и африканцы отказались принять гуманитарную помощь Запада — лозунг «ничего — от неверных!» бросили власти, народу было все равно, народ голодал, гуманитарная помощь спасла бы тысячи, а десятки миллионов все равно умерли бы. А если бы не пришел в мир иудейский Мессия? Может, Бог милостиво оградил бы Африку от засухи?

— Господи, Илюша, — сказала Людмила, не понимая чего-то главного, — я дура, я ограниченная баба, меня все это не интересовало, я даже газет не читала… Но ты-то… Ты должен был предвидеть. Первое занятие для человека — ненавидеть. Любовь приходит потом, когда победишь. Или проиграешь.

Мессия обошел кресло, в котором сидела Людмила, положил ладони ей на голову, помассировал виски. Она хотела поднять руки, положить на ладони Ильи, ладони были теплыми, с них будто капал жар, проплавляя каналы в ее затылке. Но руки не двигались.

— Сиди спокойно, — сказал Мессия, продолжая совершать ладонями круговые движения, Людмила успокоилась.

Он не мог предвидеть, потому что не знал, как распространялся Код на протяжении тысячелетий. Давно ли Код был внедрен в генетический аппарат человека. Миллион лет назад? Может быть, письменный код — Тора — был создан много позднее биологического? Тора должна была стать ключом, отпиравшим то, что было заперто очень давно.

Кто я такой, Люда? Радиоприемник. Илья включил меня, настроил и дал всем слушать.

Вот и все. У тебя уже не болит голова. Проходит слабость. Я ждал тебя — это тоже Его воля. Я позволил твоему сыну соединиться с отцом, по воле Его, я не знаю, как это получилось. И сейчас, по Его воле, я скажу людям… Я еще не знаю, что им скажу… Он поможет. И ты. Я чувствую так.

Идем — пора.

* * *

Даже в идеально отлаженном механизме могут возникнуть сбои. Такое объяснение дает большинство историков феномену Мусы Шарафи. Как и в отношении многих других событий и явлений описываемого периода, я придерживаюсь иной точки зрения.

Разумеется, у меня нет научных возражений против общепринятой теории. Откуда им быть? Моя реконструкция событий, естественно, совпадает с известной, но интерпретация резко отличается. Ревнителей научной чистоты прошу расценивать эту интерпретацию как художественный прием, призванный динамизировать вяло текущий сюжет.

Остальных прошу отнестись к автору внимательно и с доверием.

* * *

Муса Шарафи родился в Газе в год войны Судного дня. Он был шестым сыном в семье — самым младшим. Может, поэтому мать не разрешала ему бросать камни в израильские патрули — старшего сына, Намаза, убили оккупанты, когда он швырнул в джип ЦАХАЛа бутылку с «коктейлем Молотова».

Возможно, поощряемый к действиям, Муса держался бы в стороне. Но ему не разрешали — и он пробирался на улицу Хусейна сам, когда поблизости не было никого, кто мог бы его «заложить», и занимался террором единолично. Он мог гордиться собой. Когда Мусе исполнилось шестнадцать, он ударил ножом израильского журналиста и успел убежать — никто не ожидал нападения, дело происходило в двух шагах от контрольно-пропускного пункта Эрез. Даже свои не узнали о том, кто ранил репортера. Муса не был членом ХАМАСа, не якшался с приверженцами ФАТХа, считая их ренегатами; впрочем, этим словом он не пользовался по естественной причине — полному отсутствию образования. Читать он все же умел и считать тоже. Ближе всего ему был по духу «Исламский джихад», но и с боевиками Абу-Амира он знаться не желал.

(Пользуясь определениями психологической науки, Мусу можно было назвать «одиноким степным волком». Это обстоятельство позволило историкам и биологам Израиля-4 говорить о сбое в действии Кода, об изначальных генетических отклонениях. Возможно. Будем, однако, придерживаться моей версии — для непротиворечивости концепции.)

В День Пришествия Муса работал допоздна на стройке в еврейском поселении Нецарим — при всей его патологической ненависти к евреям приходилось добывать средства к существованию, помогать семье, и он терпел, мысленно рисуя день, когда его личному терпению придет конец.

Вернувшись домой, Муса обнаружил неожиданную картину. Братья стояли во дворе тесной группой, взявшись за руки, и молча смотрели друг на друга. Сестры — их было три — вместе с матерью сидели в большой комнате за столом и плакали, глядя на портрет отца, умершего вскоре после рождения Мусы. Все это настолько не соответствовало привычному семейному укладу, что Муса не сразу нашел нужные слова. Да он и не успел ничего сказать. Старший брат, Кемаль, вышел из круга, взял Мусу за плечи и произнес фразу, не имевшую никакого смысла.

Муса вырвался из крепких объятий брата и заявил, что спать голодным не привык, а в этом доме сегодня, видно, поселился шайтан, и потому лучше пойти к Абдалле. У Абдаллы подавали неплохой кабаб.

Никто Мусу не задерживал, что его очень удивило. А у Абдаллы Мусу не обслужили, что его не только удивило, но вселило почти суеверный страх. Сам Абдалла вместе с тремя сыновьями, активистами ХАМАСа, о чем Муса знал совершенно точно, стоял у входа в ресторанчик и что-то высматривал в вечернем небе, не обращая на Мусу ни малейшего внимания. Небо было безоблачным, уже появились звезды.

Муса протиснулся в помещение, для этого пришлось немного подвинуть одного из сыновей Абдаллы — Турана, — а тот, посторонившись, посмотрел Мусе в глаза и произнес несколько слов, тех же, что говорил Кемаль полчаса назад.

Рехнулись, — подумал Муса. Происходившее его не интересовало, он хотел есть, а сегодня ему никто не собирался подавать. Он постоял минуту посреди пустого зала и, со злостью обозвав Абдаллу драным котом, решил было поискать нормальный ресторан, но пришлось опуститься на ближайший стул, потому что ноги неожиданно стали слабыми. Теплая волна медленно поднималась вверх от самых ступней, и там, где она проходила, возникало ощущение легкого зуда, быстро, впрочем, исчезнувшего.

Внешней опасности — ножа, пули, удара в спину — Муса не боялся никогда. Сейчас что-то происходило в нем самом, и страх возник непроизвольно. Он положил ладонь на грудь — именно здесь уже находилась поднимавшаяся вверх, к шее, теплая волна, — и никакой теплоты не ощутил. Когда волна прошла по шее и влилась в голову, он почувствовал, будто под черепом что-то ожило, засуетилось, задвигалось, закружилось, и комната закружилась тоже, а из ушей — так ему показалось, — начала вытекать вязкая жидкость, и он прижал к ушам ладони, но из ушей ничего не текло, да и головокружение начало проходить, оставив легкую тошноту.

— Ну, — сказал Муса, — и здесь рехнулись. Дайте пройти.

Поесть в тот вечер ему не удалось, потому что все забегаловки и даже приличные рестораны не работали. Хозяева и посетители были заняты одним делом — смотрели телевизор. Все программы передавали одно и то же — и в Каире, и в Аммане, и даже в Дамаске. Дикторы монотонными голосами, глядя в камеру, повторяли одни и те же слова. Их Муса уже слышал сегодня. Слова ему надоели. Он хотел действий.

Тогда он пошел к своему старому другу-врагу Ясеру, который в прошлом году отбил у него девушку (не то чтобы Муса был в нее влюблен, но друг, сволочь, не должен предавать!), нашел того за тем же нелепым занятием — глядением в телевизор, — и ударил Ясера по голове табуретом.

Вернулся домой и лег спать.

Снаружи еще долго кто-то ходил и что-то бормотал. Сумасшедшие.

Утром Муса проснулся в другом мире. Он понял это сразу, еще не открыв глаза. Ему казалось, что он лежит не на своем продавленном диване в тесноте маленькой комнаты, где, кроме него, спали еще три брата, а в гамаке из эластичной сетки, покачивавшемся от слабого ветерка. Еще не придя в себя после сна, Муса схватился руками за край дивана и, ощутив привычно выпиравшие пружины, понял, что никто его не похищал. Рука под подушку — пистолет на месте.

И еще он услышал голоса. Говорили все его родственники разом, негромко, но вразнобой, не слушая друг друга, понять что-нибудь было почти невозможно. Муса открыл глаза — медленно, чтобы те, кто, возможно, за ним наблюдал, не заметили, что он проснулся и готов отразить нападение.

В комнате никого не было, кроме него, голоса, тем не менее, продолжали звучать, и — это было самое страшное — Муса не мог определить направление.

Будучи от природы человеком импульсивным, Муса не то чтобы не любил, но просто не умел рассуждать. Разумом он понимал (хотя и не понимал, почему он это понимает), что опасности нет, но эмоции утверждали обратное, и Муса, пружинисто вскочив на ноги, достал из-под подушки пистолет и, подобравшись к двери, распахнул ее ударом ноги.

Семья собралась за большим столом, и восемь голов повернулись в его сторону.

— Мы думали, ты спишь, и не хотели будить, — сказал старший брат Кемаль. И добавил:

— Опять этот идиот таскается со своей пушкой.

— Ну, ты! — вспыхнул Муса и тут же отступил обратно в свою комнату. Он увидел: когда брат обозвал его идиотом, губы Кемаля не шевелились.

А голоса продолжали звучать — все там же, в глубине мозга. Стоя посреди комнаты за запертой дверью, которую он для верности еще и подпер диваном, Муса постепенно начал понимать происходившее. Уж не до такой степени он был глуп, и, к тому же, чего еще ожидать от этой своры трусов, его братьев, которые даже в лучшие времена не были способны на большее, чем ругань в адрес израильских патрулей?

Он слышит голоса, когда люди думают. Он может заставить каждого из них замолчать, просто подумав об этом. Вот сейчас говорит (думает?) Кемаль, а остальные молчат, потому что он, Муса, им так приказал:

— Торговли сегодня не будет… Пойти со всеми на Эрез… Только не нужно слишком… А может, так лучше… Все же мы одни и те же… И сестры там ни к чему — это для мужчин… А Муса? Надо отобрать… Чай слишком горяч, пусть остынет… пистолет, Муса какой-то не такой, я же сказал ему Слово, а он слышал, и почему тогда… Слишком крепкий, нужно долить… Он не воспринял Слово?

— Он не воспринял Слово! — это был будто крик — кричали сразу все.

Какое еще Слово? Что они, взбесились сегодня? Зачем они собрались на КПП Эрез? Никто из братьев не работал за пределами Газы. Проклятье, а почему они вообще дома? Почему этот старший олух сказал (подумал?), что торговли не будет?

Муса выглянул из окна, выходившего на задворки, где возвышалась огромная гора ящиков от магазина. В недрах горы Муса прятал своего «Калашникова», и никто пока об этом не догадался. Хамасовцы знали, что он всегда готов зарезать или пристрелить еврея, но и характер Мусы им был тоже хорошо известен. Одинокий волк. Пусть. Приставать перестали несколько лет назад. Знали — свой.

Муса прислушался. Разговоры братьев и слабый писк сестер, который и вовсе проходил мимо его сознания, не мешали слышать уличные шумы, и — странное дело — призыв муэдзина с ближайшего минарета прорывался сквозь этот нелепый хор, будто чистый ручей сквозь потоки осенней дождевой жижи на их улице. Голос призывал, и чем больше вслушивался Муса, тем четче и властней казался ему призыв. Нужно пойти в мечеть. Почему братья дома?

Никуда идти не нужно. Никуда. Эта мысль явилась неожиданно, противоречила, казалось бы, воле Аллаха, но, как твердо понимал Муса, была верной. Не покидая своей комнаты, он знал, что мужчины, собравшиеся в мечети, сегодня не менее безумны, чем его братья. Не покидая своей комнаты, он видел, как его духовные братья собираются на муниципальной площади в полном боевом облачении, а женщины окружили площадь со всех сторон, машинам не проехать, — и на землю летят автоматы, дымовые шашки, самодельные мины, бутылки с «коктейлем Молотова», а израильские солдаты, почему-то оказавшиеся здесь, смотрят на это представление, стоя в стороне, у магазина старого Гасана, их оружие тоже лежит на земле, и самое время показать евреям, кто тут хозяин — незащищенные спины, и дурацкие улыбки, а у одного на голове кипа, и что они вообще делают в центре Газы, если их место на КПП Эрез?

Увиденное (воображенное?) было настолько реальным, что у Мусы и сомнений не появилось, он не стал размышлять, почему он все это видит и почему так убежден, что на площади действительно разыгрывается представление, подсказанное воображением. Он перелез через окно, как делал это тысячи раз, окно располагалось низко над землей, он даже восьмилетним мальчишкой легко преодолевал эту преграду. Отыскать автомат в груде ящиков тоже не составляло труда, он и это делал неоднократно. Куфия, маска, «Калашников» через плечо — теперь он готов.

К чему?

Это неважно. Муса понимал, что все изменилось вокруг, и готов был идти с ножом и автоматом против всех, чтобы оставить мир неизменным, таким, каким он был вчера. Муса не знал, что нужно для этого сделать. Но знал — как. Автомат тяжел, и это хорошо. Это приятно.

Он шел, не торопясь, приглядываясь, запоминая, но не стараясь понять происходившее. Он был вне процесса, этого движения людей и этих мыслей, которые он перехватывал. «Мы все — одна семья» (Аллах, одна семья — с кем?!) «Ахмед, закрывай лавку, пойдем на площадь» (Ахмед, и ты рехнулся? Старый осел!). И почти каждый, будто заклинание, повторял мысленно слова, впервые услышанные вчера от Кемаля. Брат почему-то думал, что эти слова произведут на Мусу впечатление. Действительно, произвели. Муса терпеть не мог иврита, хотя и знал его. Почему эти люди, арабы, палестинцы, вчерашние непримиримые, почему они с таким тупым усердием (никто ведь не заставляет!) мысленно твердят нелепые сочетания слов, без смысла и цели?

Муса, единственный из арабов, не воспринял Кода.

* * *

Эта гипотеза не подкреплена сколько-нибудь убедительными материальными доказательствами и потому ни в одном серьезном научном издании (например, в «Энциклопедии Перемен», Израиль— 2, год от Явления 67-й) не найти ее анализа. Я пытаюсь показать правдоподобность гипотезы сугубо литературными методами и понимаю, что генетики или специалисты по теории информации легко меня опровергнут с числами и формулами. Да я и сам знаю, что многочисленные исследования показывают: ситуация с восприятием Кода подобна классическому анекдоту о беременности — невозможно быть беременной немного или частично. Теория информации утверждает, что человек, не воспринявший Кода (к сожалению, таких оказалось четыре миллиарда — почти все население Восточной Азии и большая часть Африки), не способен воспринять и следствий. Не став человеком Кода, он не приобретает и способности читать мысли, способности осуществлять телепортацию и так далее.

Общее мнение ученых таково: Муса Шарафи изначально, с момента рождения, обладал перечисленными способностями, как это случалось со многими людьми, у которых паранормальные качества проявлялись спонтанно в результате мутаций родительских генов.

Разумеется, у этого предположения есть свои недостатки. И именно чисто психологические. Муса не был человеком, способным тщательно скрывать свой талант телепата и телекинетика в течение многих лет. Сам психологический тип «степного волка», — утверждает, например, Рон Киршин с Израиля-3, — был следствием генетических отклонений, не говоря уж о паранормальных способностях.

Не буду спорить на уровне генетико-информационных моделей. Полагаю, что объяснить поступки Мусы способна лишь идея о том, что в данном конкретном случае произошел сбой. Человек воспринял установки Кода наполовину. Один случай на два миллиарда — немного. Теория информации утверждает, что такие случаи невозможны в принципе, как невозможен в принципе вечный двигатель? Вы правы, господа! Но вспомните, что нынешняя формулировка вечного двигателя (как и трех начал термодинамики) существенно отличается от той, которой пользовались физики времен Пришествия.

Все развивается — и наука не исключение.

* * *

— Ты умер, — был ли это голос Творца или собственная мысль, Йосеф не знал. В мире высших сфирот невозможно отделить себя от Всевышнего, от его желаний и повелений. Йосеф ощущал свое тело, но это было не ощущение собственника, скорее — стороннего наблюдателя. Тело Йосефа Дари лежало на земле, не на Земле-планете, а где-то совсем в ином месте одной из низших материальных сфер Вселенной. А мысль Йосефа Дари парила в высших духовных мирах, наблюдая за мертвым телом, в котором не билось сердце, не дышали легкие, не функционировал мозг. Смерть была не клинической, а окончательной, хотя разложение так и не началось.

— Ты умер, — голос звучал убедительно, и Йосеф согласился. Он пытался разглядеть хоть что-нибудь в ослепительно-белых сфирот и понимал, что, сохраняя физические связи с собой-мертвым, он не увидит и не поймет ничего. В высших сфирот не существует двойного гражданства.

— Где я?

— Ты там, где предпочитаешь быть.

Йосеф предпочитал быть в Иерусалиме, в своей ешиве, в своей квартире, среди своих детей — в грубом материальном мире, хотя и знал, что истинная сила, истинная сущность не в материи, а в духе. Он часто думал о том, что произойдет с его душой, когда Творец сочтет срок его жизни завершенным. Всей мудрости, прошлой и нынешней, недоставало, чтобы возвыситься до понимания.

— Не обманывай себя, — сказал голос, и опять Йосеф не сумел разобраться — чья это была мысль.

Она была верной — он обманывал себя. Потому что ощущение экстаза, испытанное им, не было рождено близостью к Главному Свету. Сверкающий мир, окружавший Йосефа, был столь же материален, как и земля, которую он покинул. Душа его, отделенная от тела, была столь же материальна, как город, в котором он жил. И даже мысль его, отделенная не только от тела, но и от души тоже, была соткана из материальных нитей, и то обстоятельство, что эти нити оказалось невозможно ощутить, не отторгало мысль от материи.

— Расслабься. Не телом, которого у тебя уже нет, но мыслью, которая будет всегда.

Что значит — расслабиться мыслью? Не думать ни о чем? Невозможно.

— Конечно, — согласился голос. — Расслабиться — это думать обо всем сразу. Расслабиться — это плавать в бассейне, лежать на его поверхности как лежишь, покоясь, на водах Мертвого моря. Но сначала нужно перебраться через барьер.

Йосеф вспомнил, как прорывался к свету и как впервые увидел его после девяти месяцев мрака и страха, но и свет был не менее страшен, Йосеф кричал, потому что было больно, ледяной воздух врывался в легкие, а вокруг стояли чудовища, они собирались его уничтожить, потому что он оказался слишком смелым, и какое-то чудовище подняло его вверх, он зашелся в крике, и…

И хорошо, что одновременно с этим воспоминанием пришло другое — первая встреча с Ханой, помолвка в доме рава Цаха; его будущая жена сидела, потупясь, рядом со своим отцом, а Йосеф храбрился и пытался поймать ее взгляд, невеста ему понравилась сразу, но он думал — может, будь на месте Ханы другая девушка, она произвела бы на него точно такое же впечатление? Многие годы Йосеф не мог вспомнить первых своих слов, обращенных к Хане. Они пробовали вспомнить вместе, но не смогли — оба были взволнованы сверх всякой меры. А сейчас все вспомнилось так, будто происходило вчера, более того — он смог разглядеть детали, на которые в тот раз не обратил внимания: например, сидевшего в углу старшего брата Ноаха, и взгляд его, почему-то тяжелый и недружелюбный. А первыми словами, обращенными к Хане, оказались: «Скажи, тебе нравится лук в супе?»

Йосеф подумал о том, что помнит все, и, подумав это, действительно вспомнил. Все и сразу. Все, что память человека скрывала в своих потайных уголках, все, что не могло в силу душевной инерции вырваться из привычных закутков души, мгновенно выпало в осадок, проявилось, всплыло и обозначилось. Это оказалось легко, и не нужно было прилагать усилий ни для того, чтобы вспомнить, ни для того, чтобы описать, ни для того, чтобы понять.

Обновленная душа Йосефа Дари опустилась в низшие сфирот и обрела тело. Свое ли?

Он преодолел барьер и опустился в бассейн…

* * *

Аллах велик. Аллах настолько велик, что порой его невозможно понять. Страшное преступление — предательство. Страшно, когда предает друг. Но друга можно убить, как он убил Гасана, единственного близкого по духу человека. Гасан, видите ли, не захотел быть одиноким воином Аллаха, как Муса, Гасан пошел к Рантиси и начал выполнять его поручения. У Мусы не осталось выхода — он убил Гасана. Он уже и тогда, в семнадцать лет, был достаточно умелым, и его не поймали. Наверное, многие догадывались. Их дело.

Страшное преступление — предательство. Но что делать, если предает народ? Единственная общность людей, которую он признавал, понимал, ради которой, собственно, и жил, — нация. Арабская нация. Великая нация, которую двадцатый век унизил и заставил лизать брюхо народам, не стоившим того, чтобы Аллах думал о них на своем небесном престоле.

Впрочем, Муса не был слишком религиозен. Мусульманские фанатики-самоубийцы, готовые с именем Аллаха идти на смерть, были ему так же ненавистны, как и убежденные атеисты вроде Эйюба, родного брата, выучившегося на профессора в университете Иерихона и вообразившего, что знает все на свете. Вероятно, Аллах есть. Сам Муса, впрочем, никогда не видел ничего такого, что создал бы непосредственно Аллах, а не люди — и чаще всего вопреки воле Аллаха, записанной в Коране. Вера Мусы, если определять ее научно, могла быть названа умеренно скептической. В мечеть он, естественно, ходил. Но намазы совершал далеко не всегда. Он физически не мог заставить себе делать нечто такое, что делали одновременно больше трех человек. Если братья опускались на колени, обратившись в сторону Мекки, у Мусы возникало непреодолимое желание воззвать к Аллаху, глядя в сторону Средиземного моря. Он выбирал меньшее из зол и оставался в постели.

В день, когда все сошли с ума, он ушел из дома и неприкаянно бродил по Газе, прячась от людей, ничего не понимая, обуреваемый скорее животным страхом, чем стремлением понять. Что-то случилось ночью или вечером. Нечто, чему он сам оказался свидетелем. Еврей, объявивший себя Мессией и болтавший чушь с трибуны кнессета в Аль-Кудсе? Да, безумие началось после этой речи. И слова, которыми его встретили родные братья, были, как понял Муса, отрывками из речи Мессии. Ну и что? После этого — не значит вследствие этого. Так часто говорил его ученый брат Эйюб и, наверное, был прав.

Заглядывать в мысли людей было любопытно, но не значило ли это — украсть? Будто в чужой карман лезешь? Впрочем, воровство — занятие благородное, если красть по— крупному. А мысли у всех, кого слышал Муса, были мелки и мало отличались друг от друга. Ему быстро надоел шум в голове, и он, сосредоточившись, заставил себя не слышать. Часа через два после ухода из дома Муса уже вполне управлял своей способностью читать мысли людей и обращался к ней лишь тогда, когда хотел понять тайные мысли собеседника или истинную сущность того или иного человека.

Одно было ясно — нация предала его. Нация отдала Палестину. Нация отдала власть. Нация отдала веру. Что осталось? Остался автомат, висевший у Мусы на плечевом ремне. Автомат — это самостоятельность.

Домой он не вернулся. Братьев он никогда особенно не любил, хотя и почитал — так был воспитан, — знал, что, возвратившись, нарвется на поучения в духе услышанных в мечети, куда он зашел в неурочное время и где неожиданно застал несколько сотен молившихся, слушавших распевную речь муллы. Речь человека, сошедшего с ума. О пришествии Мессии, о наступающем царстве Божием, о потерянных коленах Израилевых, и об Аллахе, Боге едином, истинного имени которого не знает никто.

Муса вскинул автомат инстинктивным движением, мулла оказался врагом, его следовало пристрелить. Муса с трудом заставил себя опустить оружие. Нужно было стрелять, но стрелять было нельзя. Он ушел. Всю вторую половину дня Муса сидел на берегу моря, поставив автомат между колен, жевал лаваш, не ощущая вкуса, и думал.

Почему все сошли с ума? Этот вопрос он себе не задавал, инстинктивно понимая, что ответа не найдет, запутается и лишится не только ясности планов, но даже собственной независимости. Он-то с ума не сошел, и этого достаточно. Он остался наедине с Аллахом. Аллах велик. Аллах подскажет. Направит руку.

Что нужно сделать сейчас? Боеприпасы. Хорошо бы еще один автомат. И холодное оружие — топор, ножи. Где жить — не проблема. Тепло, ночевать можно даже здесь, на берегу. Море не предаст. Завтра он пойдет в поселение Нецарим и убьет еврея. Нет, лучше начать с муллы. Все в душе Мусы восставало против этой мысли, но он понимал, что именно муллы и стали главными отступниками, они служили Аллаху, были посредниками между Ним и людьми, и если стали призывать к братанию с евреями (да что там — со всеми неверными!), то ясное дело — их безумие оказалось более глубоким. Начать нужно с них.

Муса проголодался, он хотел пить. Метрах в двухстах от кромки прибоя он увидел кафе. В небольшом зале человек на десять было пусто, хозяин возился за стойкой, из кухни доносились женские голоса. Муса натянул маску, послушал чужие мысли. Хозяин думал о том, что парень, видимо, из ХАМАСа, и нужно поговорить с ним о Мессии, а на эту мысль накладывалась другая, чуть менее ясная — о пережаренном мясе и испорченном обеде.

— Аллах велик! — сказал Муса. Говорить о Мессии хозяин будет на небе.

Услышав короткую очередь, женщины на кухне взвизгнули и мгновенно затихли. Захлопнулась дверь, изнутри ее начали подпирать чем-то тяжелым. Сучки. Сдались вы мне. Муса перешагнул через тело, задумался на мгновение — может, написать что-нибудь? Например «Мститель Аллаха». Ни к чему. Он еще не начал мстить, он лишь хотел взять еду. Что Муса и сделал, набив консервами и фруктами большой ранец. Уходя, дал очередь в потолок. Пожалел о своей вспышке — патроны нужно беречь, кто знает, когда удастся разжиться новыми.

Он пошел в сторону еврейского поселения Нецарим. Местность прекрасно просматривалась, никто не подберется незамеченным. Правда, и сам Муса оказался как на ладони, но это его не волновало. Мало ли людей с автоматами шлялось по дорогам? Да сегодня он никому просто не интересен! Поглядим, что эти подонки запоют завтра.

Жилище себе он устроил в заброшенном со времен интифады караване. Все, что можно разбить, было здесь разбито. Израильтяне, сволочи, раньше держали на этом месте армейский наблюдательный пункт. Когда отступали, оставили караван палестинской полиции, а те не стали здесь обосновываться, еврейский дух, мало ли… Ничего, для Мусы сгодится.

Ночью он проснулся от пения муэдзина. Совершил намаз — впервые за несколько месяцев. Решение оставалось неизменным. Более того, ему приснился сон. Он стоял на берегу моря, и к нему с неба простер руки пророк Мухаммед. Пророк ничего не говорил, но руки его были сжаты в кулаки и пахли пороховой гарью. Нельзя выразиться яснее. Проснувшись, Муса помнил сон в деталях, но быстро забыл, осталось лишь ощущение приподнятости, уверенности в том, что он — единственный в Газе, а может, и среди всех палестинцев, человек, понимающий, что нужно делать.

А муллу убить оказалось даже легче, чем он предполагал. Глупость людская непомерна. Все собравшиеся в мечети думали об одном — о Мессии, о единении народов, о конце многовековой ненависти. Бред. Безумие. Более того, мысли сливались в единый хор, а это выглядело нелепо и страшно. Как можно думать одинаково?

Муса, отогнав мгновенную вспышку страха, послал очередь в муллу. Он стоял у входа, изнутри виден был лишь его силуэт. Когда мулла упал, мысли людей смешались, Муса пришел в себя, крикнул «Аллах велик!» и медленно отступил, поводя дулом по сторонам. Готов был бежать, но люди лишь смотрели на него — без испуга, но с презрением, которого он не мог перенести. Когда Муса вернулся в караван, наступила реакция — начали трястись руки.

Последовавшие дни стали кошмаром. Он хотел убивать евреев, он знал, зачем нужно их убивать. Но в каком страшном сне он видел, что поднимет топор на своего же, на палестинца? Пришлось. Сначала пришлось защищаться, потому что в караван неожиданно явились двое мальчишек (он спал и не слышал их мыслей, пока его не разбудил стук в дверь) и начали нести чушь о единении людей (палестинцев с евреями?!), но быстро прекратили свои речи и уставились на Мусу. Муса понял, что не только он, но и эти ребята умеют понимать мысли, а мысли у него были правильные, только знать о них никому не следовало.

Размышлять Муса не привык, топор всегда находился под рукой. Одному мальчишке (звали его Саид, это имя крикнул, падая, другой) удалось сбежать, Муса еще минуту, а может, и больше, слышал ужасные крики и не мог разобрать — звуки это или мысленный вопль. Оставаться в караване было больше нельзя, и Муса, быстро собрав свой нехитрый скарб, отправился на поиски нового жилья. Ему везло — к вечеру он комфортабельно устроился в деревянном домике, довольно ветхом, но вполне пригодном для жизни. Домик стоял на отшибе, раньше здесь был еврейский мошав, но после ухода солдат израильтянам в полосе Газы устроили нелегкую жизнь, и они сочли за благо смотаться в пределы зеленой черты. Туда им… А домик-склад вблизи от бывших теплиц оставили. Могли бы, кстати, строить лучше, осенью здесь наверняка холодно и течет с потолка. Рядом оказалась свалка старых автомобилей, и Муса ходил туда справлять естественные потребности.

Спал Муса чутко, теперь он даже во сне слышал, о чем думают люди. Это мешало, голова оставалась тяжелой. Мысли, интересовавшие Мусу, у всех были одинаковы, и это еще больше убеждало его в том, что в Палестине он остался единственным человеком, сохранившим верность себе и исламу. Странно, что он не знал сейчас, какое слово поставить впереди: себя или веру. Еще вчера этот вопрос и возникнуть не мог. Сегодня он не то чтобы начал сомневаться, сомнения — для думающих, а Муса просто понял, что у Аллаха есть в отношении его свои планы, Аллаху нужно, чтобы он, Муса, стал пророком вроде нового Мухаммеда, и потому его, Мусы, личная неприкосновенность, его, Мусы, безопасность — прежде всего. Сейчас. А потом — видно будет.

У Мусы осталось восемь автоматных рожков, запас небольшой, пополнить его было негде, это означало, что нужно чаще прибегать к ножу и топору. Да и шума меньше.

За всем, происходившим в Газе, он следил с испугом — боялся, что его собственных сил не хватит, не сможет он один переломить ход событий, имя Мессии становилось популярным не меньше, чем имя Аллаха, а евреев в Газе сейчас было по меньшей мере столько же, сколько палестинцев. Хорошо еще, что они не строили здесь новых поселений. Приезжали торговать.

Однажды (после явления этого Мессии-самозванца миновали недели три) произошел случай, сначала испугавший Мусу до дрожи в ногах, но когда страх улегся, этот случай убедил его в том, что Аллах именно Мусу избрал для исполнения своей воли. Группа евреев, торговцев из Гуш-Катифа, приехала в теплицу Салеха (Муса хорошо знал этого относительно молодого мужчину, часто видел его в родительском доме), чтобы оптом закупить помидоры. Евреев было четверо, Салех — один. И все безоружные. Такой случай упустить было нельзя, Салех тоже умрет, предатель должен умереть, он хуже врага, потому что — свой.

Муса не стал рисковать и расстрелял группу из автомата. Тогда это и произошло. Трое умерли сразу, а четвертый, бородач в черной кипе, раненный в грудь, неожиданно выхватил пистолет (почему Муса не разглядел оружия? Кипастый думал только о качестве товара, это обмануло). От растерянности Муса стоял столбом — он успел расстрелять весь рожок. Надо было бежать или хотя бы броситься на землю (хотя и это, скорее всего, не спасло бы). Муса, как загипнотизированный, смотрел в черный глазок, и неожиданно бородатый еврей охнул, рука его с оружием странно согнулась, грохнул выстрел, и пуля взвизгнула, отрикошетив от камня. А рука у еврея повисла плетью, и пистолет выпал. Остальное было просто. Муса отработанным приемом свалил бородача с ног и обрушил ему на голову приклад автомата.

Потом он долго пытался сообразить, что случилось. Он ведь уловил и последнюю мысль этого еврея, не ожидавшего смерти. Крик боли, потому что руку кто-то вдруг переломил в предплечье, будто ударил железной палкой.

Муса забрал пистолет, отыскал в кармане мертвеца новую обойму. У себя в домике продолжал размышлять, мелькнула в голове мысль, додумывать которую Муса не стал, не потому, что счел неверной, но просто устал от раздумий. Легче было думать о том, как он ближе к полуночи пойдет в ресторанчик к Акраму и посмотрит на девочек. А может, и возьмет кого-нибудь. С тем и уснул.

Во сне Аллах или кто-то иной подсказал Мусе, в чем его истинная сила, которую он не понял, потому что ощутил ее неожиданно.

Это он, Муса, сломал руку еврею. Взглядом сломал. Подумал — и все. Ведь действительно (вспомнил!), среди многих его обрывочных мыслей в тот ужасный миг (мысли! просто вопли…) была и такая: чтоб твоя рука сломалась. Муса и додумать ее не успел.

Так вот.

Проснулся он рано, и сон свой не помнил. Но неясная идея не давала ему покоя, и он, обойдя несколько машин, чтобы помочиться, стоял и задумчиво смотрел на дверцу старого «пежо», болтавшуюся на одной петле. Потом сосредоточился и закрыл дверцу. Замок защелкнулся.

Руки у Мусы мгновенно вспотели, а в висках начали колотить маленькие молоточки. В конце концов, не настолько он был глуп, чтобы не понять, какой способностью владеет.

* * *

Мессия вошел в студию, Людмила шла за ним, и ее пропустили. Студия была новой и оборудованной по последнему слову телевизионной техники. Ничто не мешало Мессии обращаться к людям, присутствие операторов — в том числе. Операторы и режиссер находились за прозрачной перегородкой, камера перемещалась сигналами с пульта, при желании Мессия мог отгородиться от посторонних взглядов, опустив белые пластиковые шторы.

Он так и сделал, оставшись с Людмилой вдвоем. Ему было все равно, что подумают в операторской, да и на всей планете — не то чтобы Илью Давидовича не интересовало мнение так называемой толпы, просто это мнение, высказанное или затаенное, ничего не могло изменить ни в его мироощущении, ни в его желаниях, ни в тех поступках, которые он готов был совершить. Не отдавая себе в том отчета, Илья Давидович стал за прошедшие полгода другим человеком — вот уж действительно, бытие определяет сознание, а бытие Мессии имело мало общего с бытием простого ешиботника.

— Ты сядь здесь, — сказал Илья Давидович, показывая Людмиле на жесткий стул, стоявший вне поля зрения телекамеры. — Я хочу видеть твое лицо, когда начну говорить.

Людмила села на стул, чуть передвинув его к стене — яркая лампа светила в глаза, а она хотела видеть выражение лица Мессии.

Людмила волновалась, подобное ощущение она испытывала в своей жизни дважды: впервые — на вступительных экзаменах в университет, когда ей выпал билет, которого она не знала, и ей пришлось напрячь весь свой интеллект, чтобы заработать твердую четверку, а во второй раз это состояние пришло, когда она легла с Илюшей в постель, случилось это за неделю до свадьбы, обоим не терпелось, все получилось не так, как ей представлялось, она не знала, лучше это или хуже того, что должно быть, и почему-то именно эта мысль мучила ее, не позволяя принять произошедшее естественно и без сомнений.

Над окном пультовой вспыхнул красный транспарант с ивритской надписью, одновременно на камере, стоявшей перед столиком, за который сел Мессия, зажегся красный глазок, и Илья Давидович сразу выпрямился, бросил на Людмилу беглый взгляд, в котором странным образом сочетались уверенность в себе и мольба о помощи, а потом произнес слова, которые ни при каких обстоятельствах не должен был говорить в микрофон:

— Я люблю тебя, — сказал Мессия.

И Людмила лишь спустя мгновение, пережив ужас и счастье, поняла, что признание было мысленным, а вслух Илья Давидович произносил иные слова:

— Говорю я вам от имени Господа, Творца всего сущего: все люди на Земле суть народ Израиля, а Земля суть пустыня Синайская. И говорю я вам от имени Господа, Бога нашего…

Речь Мессии текла плавно, он не знал, что это его последнее выступление перед человечеством, и не знал, что произойдет с людьми потом, когда все слова будут сказаны. Если бы речь Мессии слушал И. Д. К., он сказал бы, что Илья Давидович наконец-то добрался в своей внутренней эволюции до полного включения генетической программы Исхода, и сейчас необдуманными, но единственно верными словами открывал перед всеми людьми Кода дверь в ожидавший их мир. Код стал ключом, поворачивавшимся в замке, и дверь уже начала приоткрываться.

Что-то изменилось.

Илья Давидович привстал, правая рука его начала шарить по пустой поверхности столика, и Людмила увидела, как дрожали пальцы Мессии.

— Что? — сказала она, нарушив неосторожным словом последовательность кодовых вешек, уже обозначенных речью Ильи Давидовича в сознании слушателей.

Она испугалась, а в следующее мгновение испуг сменился кошмаром, потому что, бросив на нее полный смятения взгляд, Мессия, вытянувшись, взмахнул обеими руками, будто собирался взлететь.

И исчез.

Речь прервалась на полуслове, и недосказанным словом было — «Исход».

* * *

Муса тренировал свою способность так же истово, как несколько лет назад учился стрелять в цель с двадцати шагов. Только в десятку. В маленький кружочек, который он сам рисовал на стене.

Он говорил «откройся», и дверца старого автомобиля послушно распахивалась, а потом он говорил «закройся», и дверца захлопывалась с легким щелчком. Сначала он командовал вслух, но скоро понял, что мысленные команды выполняются столь же быстро.

Дня через два после того, как Муса обнаружил в себе способность, данную Аллахом, он сумел проверить свое умение на людях. Это получилось неожиданно, но, в отличие от того, первого раза, Муса прекрасно понимал, что делал и что намерен был получить в результате.

На кладбище автомобилей пришли два человека, с которыми Муса не хотел встречаться. Один был полицейским, из тех выродков, кто после подписания Норвежских соглашений пошел в услужение к Арафату и готов был лизать пятки евреям, лишь бы иметь кусок хлеба. А второй оказался Кемалем, и то обстоятельство, что родной брат, разыскивая его, Мусу, бродит по Газе и окрестностям в сопровождении полицейского, не то чтобы возмутило, но просто оказалось выше понимания.

Муса стоял на пороге своего жилища, и в следующее мгновение Кемаль, повернувшись, должен был увидеть брата.

— Эй! — сказал Муса. — Эй, Кемаль, подонок, слуга ублюдков! Я не хочу тебя видеть, уходи!

Прежде чем что-то изменилось, Муса уже знал результат. Секунда — и брат исчез, у Мусы перед глазами вспыхнули оранжевые звездочки и сразу погасли, а рукам стало тяжело, будто он лично перенес тело брата домой и уложил на ковер в большой комнате. Там Кемаль и лежал теперь — может быть, мертвый.

А полицейский в недоумении посмотрел туда, где только что стоял Кемаль, до него доходило медленно, он так ничего и не понял до самой смерти. Впрочем, не так уж много времени было отпущено ему на размышления — секунд пять, пока Муса, морщась, разминал пальцы.

— Эй, ты! — сказал Муса громко, воображая, что голосом помогает своей силе. — Эй ты, ублюдок! Сдохни!

Полицейский так и сделал.

Муса подошел к телу, постоял, убедился, что полицейский не дышит, и, потеряв интерес к происходившему, вернулся в свой домик.

Через полчаса, вскипятив чайник на электрической плитке и выпив три стакана чая, Муса решил, что достаточно восстановил силы, и, выйдя на порог, мысленным приказом отправил тело полицейского туда, где ему надлежало находиться — к порогу Управления полиции. Пусть разбираются.

Аллах поставил перед своим воином задачу. Среди всех мусульман Аллах выбрал именно его, Мусу, — разве обретенная сила, которой не было больше ни у кого на этой земле, не доказывала это ясно и недвусмысленно?

Сейчас у Аллаха один враг — еврей, возомнивший себя Мессией.

* * *

К главному в его жизни акту террора Муса готовился тщательно и не торопясь. Он знал, что полицейского, убитого им, похоронили, объявив причиной смерти сердечный приступ, а брат Кемаль тронулся умом и при упоминании имени Мусы начинал дрожать и лепетать молитвы. Мусу это не интересовало. Зато он очень внимательно следил за всеми перемещениями, речами и поступками Мессии. Муса не читал газет, но ему удалось, воспользовавшись силой, данной ему Аллахом, взять из дома самого начальника Управления полиции новый телевизор «Тошиба», и теперь, переключая каналы, он находился в курсе событий, происходивших у евреев и прочих неверных.

С некоторых пор он называл неверными всех арабов, воспринявших Код.

В тот день, когда Мессия неожиданно решил обратиться к людям с новыми откровениями, Муса тренировался, передвигая автомобили подальше от своего жилища и сооружая из мертвых машин подобие крепостной стены. Занятие увлекло Мусу, он совершенно не думал о том, как это выглядело со стороны — автомобили исчезали в одном месте, появлялись в другом, подпрыгивали, громоздясь друг на друга, с грохотом падали, если нарушалось равновесие карточного домика, пыль заволокла окрестности, будто начался хамсин.

По чистой случайности Муса вернулся перекусить и отдохнуть как раз тогда, когда диктор студии в Кфар-Хабаде объявлял о предстоявшем выступлении Мессии.

На экране возник Мессия, произнес «Говорю я вам от имени Господа», и Муса понял, что ждать не имеет смысла. Может получиться, а может — нет, но попробовать нужно сейчас. От имени Господа он говорит, этот ублюдок! Впрочем, каков у него Бог, таков он и сам.

Муса сжал ладонями виски, дождался появления оранжевых звездочек, остриями впившихся в подушечки пальцев, и приказал еврею, вещавшему с умным видом слова, противные воле Аллаха:

— А ну-ка, приди ко мне, и посмотрим, чего ты стоишь.

Лицо Мессии исчезло с экрана.

— Ха! — сказал Муса удивленно. Он подумал сначала, что речь закончилась, и он опоздал.

Услышав шорох за спиной, Муса обернулся. Элиягу Кремер, самозванец, сидел, прислонившись к стене, закрыв глаза и закусив губу.

— Аллах велик! — пробормотал Муса, протянул руку, чтобы взять со стола нож, и, поняв бессмысленность этого жеста, сложил обе руки на груди.

Мессия закряхтел и, с трудом открыв глаза, начал почему-то внимательно разглядывать свои руки. Потом провел ими по лицу, бороде и сказал:

— Зеркало.

Нервы у Мусы были, конечно, не железными, но ситуация оказалась настолько глупой, что ему ничего не оставалось как захохотать. Смешно ему, впрочем, не было, скорее страшно. Однако и на вопрос, откуда взялся страх, он не смог бы ответить.

— Не бил я тебя по морде, — сказал Муса, отдышавшись. И добавил многозначительно: — Пока не бил.

— Зеркало, — повторил Мессия, и взгляд его не умолял, не просил — приказывал. Муса отступил, не теряя Мессию из виду, нашарил рукой зеркало, лежавшее на умывальнике, и бросил еврею. Поймает — молодец. Разобьет — получит по морде, и тогда ему уж точно понадобится зеркало, которого он не получит.

Поймал. Долго рассматривал свое лицо. Хмурился. Думал о чем-то, и Муса вдруг понял, что не слышит ни единой мысли. Ни единой. За полгода он так свыкся с новой своей способностью, что неожиданную тишину сначала и не осознал толком. Мессия был закрыт. Плохо. Муса твердо рассчитывал получить от него нужные сведения, прочитав мысли, а так — действительно придется бить.

— Что? — сказал Муса. — Прыщ вырос?

— Это не я, — Мессия посмотрел Мусе в глаза. — Бог все же наказал меня. Это не я. Это лицо Элиягу Кремера, Мессии.

— Не поможет, — заявил Муса. — Будешь разыгрывать из себя идиота, крепко получишь. Ты понял вообще, что мне от тебя надо?

— От кого? За кого ты меня принимаешь? И кто ты? Где?

Муса сплюнул. Собственно, выбора у него не осталось. Еврей изображал из себя дурака. Тем хуже для него. Муса легонько ткнул Мессию в живот, а когда тот засипел, связал ему за спиной руки. Подумал немного и ноги тоже стянул выше щиколоток. Так спокойнее.

— Вот что, — неожиданно ясным голосом сказал Мессия. — Ничего у нас не получится, пока не ответишь на вопросы, которые я задал. Потом будем говорить дальше.

Поиграем в эту игру, — решил Муса. Несколько лишних минут — не проблема. Посмотрим, чего, собственно, хочет добиться еврей. Или воображает, что, строя из себя придурка, сохранит жизнь?

— Мое имя Муса Шарафи, — медленно заговорил он, чтобы лучше дошло. — Свое имя ты назвал сам — Элиягу Кремер, прозванный Мессией. Я, Муса Шарафи, похитил тебя, Элиягу Кремера, из телестудии, когда ты болтал ерунду. Сейчас ты у меня, где именно — тебя не касается, перебьешься. Будешь делать то, что говорю, — проживешь дольше. Не знаю насколько, но — дольше. Будешь продолжать в том же духе — отрежу пальцы, потом уши, потом… Понял?

Мессия долго молчал. Видно, решение давалось ему непросто. Терпение Мусы иссякало. Он потянулся к автомату.

— Я понял наконец, — сказал Мессия.

— Тупица, — прокомментировал Муса.

— Я понял, — повторил Мессия. — Мой разум перенесен Творцом в тело Элиягу Кремера, Мессии. Путь Создателя непознаваем для смертного.

— Ты у меня станешь мусульманином, — пообещал Муса, — и встретишься с Аллахом, который наставит тебя на путь истинный. А может, я сделаю иначе. Запрошу за тебя выкуп. Раввины должны будут объявить, что Аллах велик, и тогда Мессия вернется к ним. Может быть, вернется.

— Ты ошибаешься, — сказал Мессия. — Мое имя Йосеф Дари.

Муса не различал мыслей сидевшего перед ним еврея и не ожидал от него никакой каверзы. Человек связанный подобен трупу. Он может сколько угодно дергаться, будто курица, которой отрубили голову, но он не опасен.

Когда Мессия неожиданным рывком послал свое тело вперед, нарушив, казалось бы, все законы физики, Муса не успел отшатнуться и повалился на пол, крепко ударившись затылком, отчего в глазах потемнело, а в углу рта он ощутил привкус крови. Мессия тяжелым мешком лежал поперек тела Мусы и дергался, пытаясь освободить руки.

— Ублюдок, — сказал Муса, сплевывая кровь.

— Развяжи меня, — потребовал Мессия.

Он перекатился на пол, и Муса вскочил на ноги, готовясь ударить Мессию в пах, чтобы навсегда отбить у еврея охоту к сопротивлению. Мессия посмотрел Мусе в глаза, и тот слишком поздно понял, что попался.

Взгляд Мессии был подобен острому железному стержню, пробившему переносицу и впившемуся в мозг. Когда-то и где-то Муса слышал, что мозг не ощущает боли — так оно и оказалось, ему не было больно. Ему не было больно и тогда, когда лет пять назад он подрался с Аббасом, соседским мальчишкой, и тот пырнул Мусу ножом. Удар оказался скользящим, из раненного правого бока хлынула кровь, но боли не было, и Муса едва не убил Аббаса, а потом сам дошел до больницы, удивляясь своей выдержке. Только потом, в приемном покое, когда санитар дотронулся до окровавленной рубашки, боль ударила молнией, и Муса потерял сознание.

Он попытался выдернуть из мозга впившийся в него взгляд, как выдергивают из раны нож, но руки лишь испуганно схватили воздух.

— Развяжи меня, — повторил Мессия, взгляд его натянулся цепью, рванул мозг Мусы, едва не выдернув его из черепной коробки, и воздух в комнате загустел, а в спину уперлась твердая поверхность, начала толкать Мусу вперед, помогая натянутой цепи, и ему ничего не оставалось, как выполнить приказ.

Развязав Мессии руки (веревку на ногах тот немедленно сам разрезал ножом), Муса отступил. Стержень больше не впивался в мозг, взгляд Мессии растаял подобно льдинке в стакане горячей воды, и, почувствовав себя свободным, Муса рванулся вперед, опустив голову, чтобы снова не встретиться с Мессией взглядом.

Нож, который Мессия взял со стола, чтобы разрезать веревку, расцарапал Мусе кожу на затылке и отлетел в сторону.

Комната завертелась вокруг Мусы, и ножка стола почему-то оказалась перед глазами.

— Муса! — позвал Мессия, и голос его был подобен грому.

Возможно, это был голос самого Аллаха, которому следовало подчиняться, не рассуждая. Муса и не мог рассуждать. Пошевелиться он не мог тоже.

— Муса! — произнес голос, который не мог принадлежать человеку, потому что доносился сразу со всех сторон, а, скорее всего, возник в черепной коробке Мусы и метался внутри нее, отражаясь, будто эхо в пустой комнате без дверей и окон.

Аллах позвал его, и Муса пошел на зов.

Мессию не звал никто. Но и ему не было смысла оставаться здесь, когда враг получил по делам своим.

Последним звуком схватки стал звон упавшего на пол зеркала. Оно разбилось на шестнадцать осколков, и в каждом отразилась комната, в которой не было людей.

Часть четвертая. БАМИДБАР

(В ПУСТЫНЕ)

Может быть потому, что Людмила находилась ближе всех к Мессии, а может, потому, что читала его мысли, но в момент исчезновения Ильи Давидовича она, как и он, ощутила грубый удар по затылку, прервавший чтение возникавшего из подсознания текста. Мессии уже не было рядом, но в мыслях Людмилы текст продолжал звучать — несколько слов, воспринятых Ильей Давидовичем, но еще не произнесенных вслух.

В начавшейся суматохе Людмила участия не принимала. Она была рада, что на нее не обращали внимания, она бы не вынесла, если бы ее начали расспрашивать. Тихо выскользнув из студии, заполнившейся людьми, она нашла дорогу в Большой кабинет, но здесь совещались несколько военных и полицейских, Людмила прикрыла дверь и пошла вдоль коридора в поисках комнаты, где можно было бы уединиться и привести в порядок мысли.

Людмила не испытывала ни страха, ни даже легкого испуга. Она чувствовала себя в чем— то выше суетившихся людей, еще не знавших того, что знала она; правда, в ту минуту она еще не подозревала, что именно она знала. Просто ощущение — и все.

В холле у лестницы стояли два кресла, обращенные друг к другу, будто специально подготовленные для приватной беседы. Людмила опустилась в одно из них, закрыла глаза и ясно представила, что Мессия сидит в кресле напротив, она ощутила на себе его взгляд, а слова, произносимые им, прозвучали отчетливо и ясно:

— Извини, что так получилось. Не я виноват. Жаль, что не успел закончить воззвание. Миссия завершилась. Начинается Исход. Впереди пустыня, завоевание земли, текущей молоком и медом. История не повторится. Она только сейчас начнется в том виде, в каком была задумана. Я был слаб. Жаль, что ухожу сейчас, когда ощутил силу. Такое счастье — быть сильным. И так печально — уйти. Прости.

Голос перестал звучать, но Людмила слышала иные слова, которые не звучали, а направляли. Мир многомерен, человек всегда существовал во множестве измерений, не подозревая об этом, пока был скрыт Код, а теперь ей известен путь, который позволит ей, наконец, не только войти в Землю обетованную, не только понять, где эта Земля расположена, но и обрести в Земле, текущей молоком и медом, своих близких, ушедших туда прежде нее.

Там ее ждет Андрей.

* * *

Ждал ли он ее?

Когда мама по уши втрескалась в Мессию, Андрей понял это прежде, чем она сама — он ясно увидел, как засияли голубым ее мысли, и как сияние поплыло по воздуху к голове Мессии, и как оба сияния соединились, образовав нечто, подобное кокону, в котором мама и Мессия мгновенно утонули.

Стало скучно. Мессия посмотрел на него над головой матери, и Андрей понял, что третий лишний. Неплохо бы погулять. Только не здесь. По дому не погуляешь — кругом блуждают люди в черных шляпах и с фанатичными взглядами. На улице не погуляешь тоже — под мысленным присмотром матери. И он ушел. Это оказалось так легко, что он впервые за много дней искренне удивился.

Андрей стоял на лесной поляне. С неба жарило, но солнца он не видел из— за сплошной желтовато— серой облачности. Деревья тоже были не настоящими — бурые кривые стволы, рыжие кроны, желтые листья. Можно было бы назвать лес осенним, если бы не цвет веток. А трава под ногами и вовсе выглядела нарисованной, потому что каждая травинка имела свой цвет.

Он не боялся. Ему было любопытно. Ощущение оказалось непривычным, и Андрей подумал, что нужно сохранить его подольше — оно ему нравилось.

Он наклонился и сорвал травинку. Пришлось вырвать ее с корнем, травинка оказалась подобна нейлоновому шпагату — такая же тонкая и скользкая. Холодная. Но все равно от нее шел жар, и это было удивительно. Андрей держал на ладони холодную травинку, ощущал кожей лица исходивший от нее жар и удивлялся. Минуту спустя он удивлялся тому, как могли деревья расти не вертикально вверх, а под углом, будто наклоненные ветром. Пройдя метров десять, он начал удивляться тому, что деревья что— то тихо шептали, слов он не разбирал, да и не слова это были, а мысли; удивительное дело — мысли деревьев.

Андрей прислушался. Шепот обволакивал, сковывал движения, и Андрею пришлось остановиться. Он подумал, что останется здесь, пока не поймет, чего хотят от него деревья. Если они чего— то хотят.

Понять нужно было быстро, потому что любопытство гнало Андрея вперед, ему казалось, что, пройдя лес и выйдя с противоположной стороны, он встретит мать. Могла она остаться там, с этими хасидами, хоть и милыми, но чужими? Конечно, нет, она непременно устроит бунт, потребует назад сына, а Мессия не сможет ей помочь, и тогда она отправится за Андреем сама.

Шепот стал громче, сгустился, затвердел, Андрей не мог пошевелить и пальцем, и только тогда он испугался. Он рванулся вперед, но шепот держал его крепко, слова ползали по коже, забирались под одежду и щекотали живот, он не мог объяснить этих ощущений, да и не знал, что их нужно объяснять. Андрею стало совсем страшно, когда он подумал о том, что какое— нибудь резкое слово может заползти под сердце. Слово пронзит его своим смыслом, и он умрет здесь один. Ему стало жалко себя, как бывало жалко давно, в детстве, а детство, он воображал, закончилось, когда ему исполнилось пять лет. В тот день мир разделился на прошлое, где он был несмышленышем, плакал по пустякам и хотел, чтобы его жалели, и на будущее, в котором он был мужчиной, и мог заставить маму слушаться. Жизненный его опыт равнялся нулю, но он этого не знал и воображал, что все понял.

В тот день от них ушел отец.

Испугавшись, Андрей слизнул языком слово, проползавшее гусеницей по подбородку, и тогда разобрал: слово было — «мед». На вкус оно не казалось русским, но Андрей его проглотил, ожидая, что почувствует приторную сладость, но в этом мире, где слова казались живыми, они все же не полностью, видимо, заменяли тот предмет, который обозначали. Слово проскользнуло сухим стручком, не имевшим вкуса. «Мед». Пусть так.

По подбородку ползли другие слова, а деревья продолжали шептать, и слова сыпались на Андрея огромными гусеницами, их был миллион, и он хотел разгрести их руками, но не сумел пошевелить даже пальцем, слов оказалось слишком много, и каждое хотело, чтобы Андрей его слизнул, они наползали друг на друга, шевелились на губах, и ему ничего не оставалось, как открыть рот и глотать, не прожевывая, да он и не смог бы жевать, потому что слова нужно было глотать целыми.

Страх схлынул, когда Андрей понял, что не задохнется, и желудочные колики ему тоже не грозили. Слова скользили легко, не задевая мыслей, падали в подсознание и оседали, и что там с ними происходило, Андрей не знал, но надеялся, что всем словам хватит места. Время от времени он задерживал языком какое— нибудь длинное слово — «любопытство», например, или «конкистадор».

А потом все кончилось. Шепот прекратился, и очень быстро пальцы, а затем руки, а вскоре и все тело получили свободу, будто и не было ничего, и Андрей бросился бежать, не разбирая дороги, но на самом деле дорогу он уже знал, как знал теперь очень многое из того, о чем не подозревал прежде.

Андрей выбежал на поляну, над которой низко склонилось серое небо без солнца. Навстречу шли двое — мужчина и женщина. Мужчина был — отец. А женщину звали Дина.

* * *

На сытый желудок, говорят, легче думается. И.Д.К., напротив, всегда полагал, что сытому человеку приятнее возлежать на диване и смотреть телевизор, чем истязать ум в поисках решения задачи, поставленной именно на голодный желудок. Ему вспомнилось, как лет восемь назад, составляя программу раскодировки книги «Бытие», он просидел у компьютера пятнадцать часов кряду, и чем острее становилось ощущение голода, тем эффективнее работал мозг. И.Д.К. представлялось, будто он заполнял идеями не серые клеточки, а мешок под диафрагмой, вовсе не приспособленный для переваривания невесомой пищи. И.Д.К. укладывал идеи в штабеля, желудочный сок переваривал их, а кровь их впитывала, и мысли становились частью его существа, он ощущал их не серыми клеточками мозга, а печенкой, сердцем, даже пяткой на левой ноге, начавшей чесаться, едва он понял, в чем ошибался и исправил ошибку в программе. А потом, когда все было отлажено и компьютер приступил к расчету, И.Д.К. достал из сумки припасенные еще с утра бутерброды (Люда так хорошо их готовила, Господи, что за время было, милость твоя…), сжевал их за минуту и почувствовал тянущую пустоту в голове, будто еда впитала в себя все мысли, и теперь — вот странная идея! — он станет глупым и тупым, как пробка, едва только пища перейдет из желудка в кишки, а потом превратит мысль в отбросы…

Сейчас, впервые в жизни, ему удалось разрешить это противоречие: желудок его был по— прежнему пуст, он ощущал это, но голод исчез. Возможно, поэтому в голову приходили не рассуждения, но выводы.

Многомерность мира. Не ново, были такие исследования, он знал эти математические спекуляции, мало связанные с физически реальным космосом. Фантасты — кое— что он читал, хотя и немного — заставляли своих героев путешествовать по разным мирам, многомерность которых представлялась лишь суммой пространств и времен, необходимых для сюжета. Впрочем, к чему упрекать кого бы то ни было: жизнь сложнее любой модели, любого прогноза. Не в этом дело. А в том, что человек всегда, от века, был частью многомерия, ему — нам! — лишь казалось, что живет он в простом трехмерном пространстве и одномерном времени.

Вопрос. Все ли живое так же, как человек, запрограммировано на жизнь в бесконечномерном мире? Животные не могут знать Кода. Или могут? И что тогда?

И еще вопрос, которого он старательно избегал все время — и тогда, когда занимался расшифровкой Книги, и (особенно) когда Код начал действовать. Кто? Если Дарвин мог утверждать, что человек возник в результате отбора, и если остальные эволюционисты резонно полагали, что развитие от простого к сложному неизбежно приводит в достаточно отдаленной перспективе к появлению разума, то что сказать теперь? Доказано экспериментом — в гены человека некогда была впечатана сложнейшая программа. Для включения этой программы человеку дана была Книга кодов, написанная в форме рассказа о сотворении и развитии мира. Для сохранения Книги в первозданном виде была выбрана нация хранителей.

Можно спорить о том, вовремя или нет произошло включение. Выполнили или нет евреи назначенную им миссию. Но с кем спорить о том, что ни миссия эта, ни Книга, ни (тем более) записанная в ней генетическая программа не могли быть следствием бездумной эволюции, мутаций или катастроф. Любая из современных эволюционных теорий не просто встанет в тупик перед этой проблемой — никакая из нынешних теорий за подобную проблему и не возьмется. Что скажет астроном, если увидит в телескоп летящий между звезд парусный корабль? Игра случая? Мутация пространства?

Или четкий замысел Конструктора?

* * *

Солнце восходило по— прежнему, а закаты на берегу Средиземного моря выглядели театрально изысканными. Ночью над головой светили привычные созвездия, в очертаниях которых легко можно было отыскать Большую Медведицу. Появился молодой месяц, однажды вечером, будто Афродита, выплывший из морской пены, — белый, будто омытый пеной. Людмила посмотрела на тоненький серпик, закрыв его монетой в полшекеля, и загадала желание. Желание было простым и легко выполнимым: чтобы Андрюша вернулся. И чтобы ей самой оказаться там, где сейчас Мессия. Но это — второе. Сначала, конечно, Андрей.

После исчезновения Мессии (ухода к Творцу, как выражались комментаторы) люди изменились очень быстро. В тот же вечер Людмила увидела, какими задумчивыми стали лица хасидов, а полицейские и контрразведчики бродили по Дому Мессии, будто бревном пришибленные, и мысли их были не о том, как зафиксировать следы (какие следы — был человек, и не стало…) или отпечатки пальцев (чьих?). После обращения Папы и последовавшего за ним воззвания Любавичского ребе (в кои— то веки первый прелат и первый иудей планеты изъяснялись одними и теми же словами!) люди Кода начали собираться в путь. Никто, правда, не думал о будущем именно так, все ждали чего— то, воображали, что Мессия вернется или подаст знак, молились об этом, но на самом деле все собирались.

Людмила собиралась тоже, но, в отличие от остальных, прекрасно понимала, что миссию свою Илья выполнил, Мессия не бросил народ на произвол судьбы. Народ не может поспеть за своим поводырем. Мессия ждет народ, как народ две тысячи лет ждал Мессию.

Людмила бродила по Кфар Хабаду, ей доставляло удовольствие наблюдать замешательство на лицах людей, когда она спрашивала: «Почему ты продаешь свой дом? Ты переезжаешь?» Или: «Разве тебе самому не пригодится этот холодильник?» На Людмилу смотрели как на сумасшедшую, потому что никому, кроме нее, такой вопрос в голову не приходил. Сборы в путь на половине планеты начались в одночасье, и, как не спрашивает себя человек, почему он дышит или пьет воду, так и сейчас никому не приходило в голову остановиться, осмотреться и с удивлением воскликнуть: «Куда это мы?» Квартиры в Израиле, арабских странах, Европе и Америке упали в цене — собственно, их предлагали чуть ли не даром, и на Запад устремились миллионы потенциальных покупателей из Китая и с островов Юго— Восточной Азии. На границах пришлось выставить многократно усиленные таможенные барьеры, но это не помогало, и сдерживать вал иммигрантов пришлось армии. В отличие от людей Кода, японцы, китайцы, индусы — люди Востока — постоянно задавали себе и другим вопрос: неужели Запад обезумел после исчезновения их идола — Мессии? Может, решили покончить массовым самоубийством?

Людмила могла бы ответить, но, во— первых, китайские репортеры не приходили брать у нее интервью, а во— вторых, людей Кода ответ на этот вопрос не интересовал.

Людмила жила в правом крыле Дома Мессии, где ей отвели хорошую комнату с видом на большой Тель— Авив и скрытое за домами море. Людмила стояла у окна, и ей казалось, что она видит волны прибоя и линию, отделявшую воду от неба, столь же тонкую и прямую, как та невидимая линия, что отделила для всех людей прошлое (когда Мессия еще был с ними) от будущего (когда люди Кода воссоединятся со своим Мессией).

Что было бы, — думала она, — если бы я не прогнала Илью— первого? Если бы я уговорила его бросить глупости и заняться репетиторством, чтобы ребенку можно было купить на рынке апельсины? Когда Мессия сказал — в первые же минуты знакомства, надо отдать ему должное, — о том, какую роль в его личной судьбе и судьбе всего мира сыграл ее бывший муж, Людмила не поверила. Мгновенное ощущение неправды, конечно, прошло, но впечатление несоответствия, гамлетовское состояние противоречия между словами и действиями — осталось. Насколько она знала Илюшу, он не «тянул» на глобальные поступки. Он мог поскандалить, но после скандалов она все равно поступала по— своему. Но не бросил же он свое хобби, предпочел уйти из семьи!

Ответ на вопрос — что, если бы Илья остался? — представлялся Людмиле очевидным. Она не стояла бы сейчас у окна. Андрей сейчас был бы с ней. В Москве. Никакого Мессии не существовало бы. То есть, он, конечно, пришел бы в конце концов, но произошло бы это Бог знает когда в будущем, и никакой фантаст не смог бы предсказать это событие, потому что Мессию ждали все, но мало кто верил.

Мир сошел с ума, если смотреть со стороны. Только с какой стороны смотреть правильнее? Если с Востока, то — с ума посходили все, в ком текла хоть молекула еврейской крови. Куда они, назвавшие себя людьми Кода, собрались? В другие страны? На другие планеты? Где их корабли и ракеты? Ясно, что в один прекрасный день сотни миллионов человек оглянутся по сторонам, поймут, что уходить некуда, и тогда произойдет катастрофа! Западная цивилизация окажется отброшенной на десятки (сотни?) лет, и Восток одержит верх без борьбы, заняв в иерархии культур достойное его место…

А если смотреть с Запада? Разве не представлялся Восток и все с ним связанное глубоко враждебным, и разве не хотелось уйти, пуститься в путь, разве не чувствовал себя каждый человек Кода древним иудеем в египетском плену, когда уже сказал фараон «Отпускаю народ твой», и можно идти в пустыню, но Моисей медлит, он куда— то отлучился, а люди, собравшись, переминаются с ноги на ногу, ждут слова «Вперед!», но голос с неба молчит, да и нет никакого неба, и голосу раздаться неоткуда…

Людмила прислушивалась к себе и ощущала толчки, будто ребенок шевелился в ее чреве, и, как десять лет назад, она не понимала, чего он хочет, и было ей сладко и страшновато. Это Андрей. Людмила не сомневалась, что невидимая связь между нею и сыном не прервалась с его уходом, только поэтому она смогла выдержать, знала, что нужно не метаться, но — ждать. И только потому не сошла с ума, когда вслед за сыном ушел Мессия. Она чувствовала, что потеря не окончательна, скоро придет и ее черед отправиться следом, этого момента она ждала, стоя у окна и глядя на редкие розовые облачка, освещенные заходящим солнцем и похожие на свиные хвостики…

По телевидению показали, как в Москве люди выходили из домов и шли в сторону Красной площади — большинство налегке, но многие катили тележки, несли тяжелые сумки. Во многих городах Европы и Америки происходило то же самое. А здесь, в Израиле — это показали еще днем, — люди шли в Иерусалим, шоссе номер 1 стало похоже на живую ленту. Молодые шли пешком, не оставив проезда для транспорта, а стариков везли по старой дороге через Бейт— Шемеш…

Люди Кода были похожи на леммингов, бросавшихся в океанские волны. Они действительно казались закодированными — зомби, как сказал комментатор индийского телевидения. Людмила смотрела репортажи по восьмидесяти каналам, и это слово на фоне живых лент, тянувшихся к Стене плача в Иерусалиме, на Капитолийский холм в Вашингтоне, к Собору святого Петра в Риме, к Эйфелевой башне в Париже, на центральную площадь в любой деревушке Европы и Америки, это убивающее все живое слово «зомби» запомнилось Людмиле просто потому, что остальные слова англоязычных комментаторов остались непонятными.

Почему я не со всеми? — спросила она себя. И сама же ответила: потому что жду сигнала. Андрей или Мессия, а может, и Илья— первый должны позвать меня.

Ей принесли ужин. Официант — бородатый, в кипе, и не такой уж молодой, с трагическим блеском в черных глазах — поставил перед Людмилой поднос с салатами и куриным крылышком, помедлил у двери и, наконец, решился сказать:

— Госпожа, Дом Мессии пуст. Исход начался. Мы прежде всего слуги Всевышнего, а потом…

— Я знаю, — сказала Людмила. — Но я не могу уйти со всеми…

— Я знаю, — в свою очередь подтвердил хасид. — Я лишь хотел сказать, что холодильники на кухне полны, и еды хватит надолго. Есть свет, идет вода… Я… все мы… очень надеемся, что твое одиночество не затянется, и Он позовет тебя.

— Скажи мне, — Людмила хотела дотронуться рукой до этого человека, может быть, последнего, кого она видела, но не сделала этого — хасид не понял бы жеста, счел бы его кощунством, — скажи, тебе не жаль оставлять все это (она неопределенно повела рукой) и уходить неизвестно куда… неизвестно зачем… а здесь все останется тем, кто не воспринял Кода, и земля станет другой, и эта страна тоже. Так трудно было строить государство и так легко покидать?

— Божьи слуги никогда не говорили, что государство нужно строить. А наши братья из «Натурей карта» никогда в нем и не жили, предпочитая галутную Палестину. Ты это знаешь. Только приход Мессии дает евреям право строить свое государство на Земле обетованной.

— Вот эта земля…

— Мы думали так. Мы не понимали Всевышнего. Слова Мессии открыли глаза на промысел Божий. Мы все еще в плену египетском. Перед нами пустыня. И никто не знает, где находится земля, текущая молоком и медом. Моше рабейну еще не повел нас. То, что записано в Торе, — было. Коэлет сказал: ничто не ново. Это так. Но ничто не повторяется в точности.

— Ты не ответил, — Людмила прерывисто вздохнула. — Я спросила: тебе не жаль?..

— Жаль. Мы жили здесь, мы мучились здесь. И думали, что это дом наш. Но ведь и сыновья Яакова в земле египетской думали так же. Пока их не разбудил Моше.

— Но тогда был плен, и был фараон, который не отпускал народ твой, а сейчас…

— История повторяется, госпожа.

Хасид отступил за дверь и тихо прикрыл ее с той стороны.

Есть не хотелось, Людмила пощипала курицу, попробовала салат из кукурузы с ананасом. Она прислушивалась к себе, ждала, что Мессия позовет, наконец, но в душе было пусто, и она не хотела включать телевизор, чтобы не видеть этого бегства, этих людских рек — так не могло продолжаться долго, что— то должно было произойти.

* * *

Открыв глаза и еще не поняв, где находится, Муса прежде всего инстинктивным движением выбросил вперед правую руку, чтобы защитить себя от удара. Рука встретила пустоту, и Муса подумал, что сейчас упадет. Это было невозможно — он и так лежал на спине, а над ним сияло небо такой ослепительной синевы, что Муса лишился бы зрения, если бы мгновенно не зажмурился.

Муса не умел бояться, инстинкт самосохранения рождал в нем иные эмоции — гнев, жестокость, желание мстить. Если он не боялся людей — самых страшных созданий Аллаха, — то ни чужое небо, ни чужое солнце не могли вызвать у него не только паники, но даже недоумения.

Доли секунды понадобились Мусе, чтобы напрячь мышцы и вскочить на ноги, готовясь отразить любой удар Мессии, откуда бы он ни был нанесен. Однако Мессии не было и в помине — во всяком случае, не было нигде вплоть до самого горизонта.

Муса подумал, что злые чары еврея перенесли его на юг Аравийского полуострова. Золотистые барханы тянулись во все стороны, ноги по щиколотку увязали в песке, и вокруг — ни единого следа. Ни зверя, ни человека. А солнце жгло так, как не жгло никогда. Если бы Муса хоть на мгновение отключил эмоции, включив разум, он непременно подумал бы о том, что небо здесь слишком синее, солнце слишком большое и не золотистое, а ослепительно и однозначно белое, как лист ватмана самой высокой пробы. Просеяв сквозь пальцы пригоршню песка, Муса мог бы убедиться в том, что и пустыня, в которой он оказался, не могла находиться на Земле — каждая песчинка обладала очень сложной структурой и была подобна снежинке с множеством окончаний, но ведь и снега Муса никогда, в сущности, не видел, разве только один раз, когда зимой девяносто второго года оказался в Аль— Кудсе.

По привычке идти против всего на свете, Муса начал карабкаться на песчаный холм, перерезанный барханами. Идти было трудно, Муса хрипел, пот пропитал рубаху, в кроссовки набился песок, но Муса и не думал разоблачаться, понимая инстинктом, что, скинув обувь и одежду, мгновенно ошпарит спину и пятки, и тогда останется только умереть стоя, потому что, если лечь, песок сварит его заживо.

Он бросил взгляд на вершину холма и замер. Темной тенью на ослепительно синем фоне перед ним стоял Пророк.

Значит, я умер, — мелькнула мысль.

Впрочем, это была не мысль, но эмоция. Как следствие рассуждения вывод никуда не годился, и Муса легко нашел бы в нем сразу несколько противоречий, будь он способен рассуждать, а не только чувствовать.

Пророк был высок ростом, широкоплеч, борода спадала на грудь волной бархана, а глаз Муса не мог разглядеть, потому что вместо зрачков перед ним открылась пропасть, бесконечный туннель, всасывавший в себя любую мысль, любое движение.

— Аллах велик, и велика сила его, и нет пророка, кроме…

— Перестань, — сказал Пророк и сошел с вершины. Он приближался медленно, и черты лица его неуловимо менялись. Он оставался Пророком, потому что не внешние признаки определяют суть, но Муса с ужасом видел, как все больше проступал облик того, с кем он вел смертельную схватку.

Мессия.

Муса не отрывал взгляда от двух открывшихся ему колодцев, он пил из них; Мессия, принявший образ Пророка, переключал в его организме невидимые генетические каналы, перестраивал молекулы, работа эта была неблагодарной, потому что требовала точности и не гарантировала результата.

А потом колодцы взгляда неожиданно обмелели, и у Пророка оказались серо— голубые глаза.

Мессия смотрел на Мусу с любопытством, улыбался, и Муса подумал, что перед ним не тот человек, которого он собирался пытать в своем жилище. Похожий как две капли воды, но — не тот. Другой взгляд, другая улыбка. Другие мысли. Он знал, что другие, хотя и не слышал их.

— Да, ты прав, — сказал Мессия. — Мое имя Йосеф Дари, я тебе уже говорил об этом. Я должен быть тебе благодарен. Хотя и не хочется быть благодарным именно тебе. Ты вернул меня из смерти. Но ты едва не погубил народ.

Жаль, нет ножа. Ничего, обойдемся. Муса осторожно сделал шаг, силы вернулись, он понял это сразу и бросился вперед — движение было молниеносным, и Мессия, взмахнув руками, упал. С головы его свалилась кипа, и Муса успел даже втоптать ее в песок, прежде чем обрушился на еврея, вложив в удар всю накопившуюся злость. Хрустнула челюсть. Руки, пытавшиеся оттолкнуть Мусу, ослабли. Глаза Мессии закатились. Муса встал и начал бить еврея ногами. Он не получал от этого удовольствия, просто выполнял привычную работу, довершал начатое. Тело сначала дергалось, а потом перекатывалось от каждого удара, как мешок. Песок на песке. Все.

Муса стоял, тяжело дыша, смотрел на врага, надеясь, что тот умер. Изо рта Мессии текла струйка крови, воротник белой рубашки пропитался ею, а на черном пиджаке крови не видно, и на песке тоже, но еще была кровь внутри, в желудке, будто Муса напился ею, горячей и сладковатой, как в детстве, когда он пустил кровь Ибрагиму с соседней улицы, а потом облизывал палец и был как никогда прежде горд, потому что кровь — это победа. Победа — это кровь.

Он победил.

* * *

— Илюша, — позвала Дина, прервав течение мыслей И. Д. К..

Он открыл глаза, вставать не хотелось, земля была теплой, на ней хорошо было лежать, и почему— то ему казалось, что от почвы исходило не только тепло, но и нечто иное, пробуждавшее в мыслях ясность. Дина стояла над ним и смотрела в сторону леса.

— Там кто— то есть, — сказала она. — Человек.

И.Д.К. вскочил на ноги. Действительно, кто— то шел к ним — невысокий, коренастый, знакомый. Он бросился вперед, еще не узнав, но уже узнавая.

— Андрюша! — кричал И. Д. К. — Андрей! Сын!

На мгновение он застыл, подумав, что Андрей не мог оказаться здесь, он в Москве с матерью. Впрочем, мысль была мимолетной — И.Д.К. подхватил мальчика на руки, живого, теплого, родного.

— Папа, — бормотал Андрей, — папа…

— Все хорошо, — сказал И. Д. К. — Но как ты здесь оказался? Не рассказывай, просто вспомни, ладно?

Но и вспомнить Андрей толком не смог — картинки, которые он вызывал из памяти, хаотично перемешивались друг с другом (взгляд Мессии, тусовка в Москве, приезд в Израиль, он с мамой гуляет по Арбату и кормит голубей, Кфар Хабад и Дом Мессии…). У И.Д.К. разболелась голова, и он вынырнул из воспоминаний сына, будто из мутного омута на свежий воздух.

— Дина, — сказал он, — это Андрей.

Женщина, которую отец назвал Диной, стояла рядом, тихо улыбаясь. Андрей понимал, что не должен любить эту женщину, но в то же время чувствовал, что прошло время обид, люди свободны и в выборе, и в поступках своих, это было сложно для осознания, но Андрей знал еще, что изменился сам, хотя и не знал еще — как.

Дина подошла к ним, протянула руки: правую — Андрею, левую — своему Илье. И.Д.К. казалось, что из ладони в ладонь, из мозга в мозг перетекала сила, какой он никогда прежде не ощущал в себе. Ему было хорошо.

— Папа, — сказал Андрей, — а здесь есть еще дети?

— Нет, Андрюша. Пока нет.

— А чудовища?

— С чего бы им… — начал И. Д. К., но не закончил фразу.

Откуда ему было знать, есть ли чудовища на этой планете? Что он вообще знал? Здесь могли быть и чудовища — почему нет?

— Ребята, — сказал И. Д. К., — давайте сядем и поговорим.

— Папа, что это в небе? Слово? Почему? Как оно там держится?

— Погоди, Андрюша, сейчас я тебе растолкую. Только вот сам пойму…

— А где солнце?

— Андрюша, ты можешь помолчать?

— Могу. А мама тоже будет жить здесь? И Мессия?

И.Д.К. с Диной переглянулись. Людмила и Мессия — что ж, возможно и это…

— Все. Садитесь вот здесь, трава сухая и теплая. Как перина… Андрюша, ты вспоминай, и я буду время от времени читать тебя. Дина, ты слышишь, как я сказал? А ведь правильно сказал… И тебя я тоже буду читать, а вы оба — меня. И тогда…

— А если ты еще при этом будешь говорить вслух, — сказала Дина, — то даже на рынке нет большего шума…

— Ты права, — согласился И. Д. К.

И замолчал.

* * *

К ночи Людмила осталась в доме одна. Никто не вспомнил о ней, никто не зашел за ней, и больше всего ее удивило, что никто не подумал, уходя, отключить в доме свет, газ и воду. В конце концов, если уходишь не за хлебом и, скорее всего, навсегда, естественно принять меры предосторожности. А если пожар? Или прорвет канализацию?

Выйти на улицу она не решилась — ей казалось, что, влившись в общий поток, она потеряет неощутимую нить, все еще связывавшую ее с сыном и с Мессией. Кроме того, Людмила просто боялась. Толпа всегда производила на нее впечатление безнадежности, даже если это была праздничная толпа на Красной площади. Людмила обошла здание, везде проверив, выключен ли свет, не текут ли краны, не работают ли зря телевизоры. Потом, прихватив на кухне пакет с «бейгеле» и пачку вафель, она вернулась в студию, единственное место в Доме, где аппаратура работала на прием информации из внешнего мира, села в тот угол, где сидела в момент ухода Мессии, и стала следить за фигурками на экране телевизора, отключив звук — ей не хотелось слышать слова, чтобы не впасть в панику окончательно.

Первый российский канал передачи прекратил — экран показывал лишь серое поле, как это было в ночь на четвертое октября девяносто третьего года. Ту ночь Людмила хорошо помнила, хоть и прошло немало времени. Помнила страх — ей почему— то казалось, что вместе с «Останкино» исчез весь мир. Возможно, это была естественная реакция человека, привыкшего отождествлять событие с сообщением о нем. Хорошо, что работал канал «Россия», это позволяло думать, что мир еще не провалился в черную дыру, откуда не выходит ни свет, ни звук.

Канал РТР работал и сейчас, но показывал странные картинки. Камера стояла, видимо, на крыше гостиницы «Москва» и смотрела в сторону Манежной площади. Ясно был виден свободный от людей круг радиусом метров десять — на полпути между гостиницей и Манежем. Люди что— то кричали, а кто— то один вступал в круг, выходил в центр, поднимал над головой руки и… исчезал.

Первый израильский канал еще вел передачи, а второй и третий показывали цветную рамку с предложением выключить телевизор. Так, во всяком случае, решила Людмила, надпись была на иврите, она даже сумела прочитать и найти слово «телевизия», перевод же был чисто интуитивным.

Она переключилась на следующий канал, то ли европейский, то ли арабский, на котором уже не было передач. На восточных каналах — то ли индийских, то ли малазийских, — повторялись кадры, уже виденные в репортажах из Москвы и других европейских и американских городов.

Людмила сидела в своем углу, на экран не обращала внимания, ничего нового там не происходило. Думала об Андрее и прислушивалась к себе — сейчас он позовет, и тогда она будет знать, что делать. Вот сейчас… Андрей не звал, молчал и Мессия, вместо них около полуночи на экране возник Любавичский ребе в окружении огромной толпы хасидов. Ребе, которому три месяца назад исполнилось семьдесят пять, выглядел помолодевшим на полвека. Людмила включила звук и была оглушена ревом толпы. Ребе опустил руку, и упала тишина.

— Мессия позвал нас, — услышала Людмила надтреснутый голос, тихий и не очень внятный. Она понимала не каждое слово, но смысл был ясен. — Мы должны выйти из египетского плена, мы должны перейти пустыню и войти в дарованную нам Господом землю, текущую молоком и медом. Исход начался. Но фараон не отпустит народ наш, фараон пошлет вслед свое войско, и Творец поможет нам, осушив море, погубив врага и дав нам силу выжить в пустыне. Об этом сказано в Торе. Не бойтесь. Уходя, не берите с собой больше, чем нужно для того, чтобы выжить. Так повелел Творец. Уходя, не копите злобу против Египта, бывшего нам приютом долгие тысячелетия, ибо такова была Его воля.

Ребе сделал шаг вперед, его поддержали под руки, и толпа рванулась к нему, Людмиле показалось, что два эти движения вызовут аннигиляцию, будто частица с античастицей сольются, и произойдет взрыв.

И стало так.

Экран на мгновение ослепил голубым, потом ярко оранжевым, а потом погас, прикрывшись чернотой, будто шторкой, что— то начало возникать в глубине — грохот? свист? — но обернулось шипением и смолкло.

Людмила переключила на Москву, но российские программы покинули эфир, а первый израильский канал показывал застывшую толпу перед Стеной плача, лиц не было видно, но камере каким— то образом удалось передать ощущение ожидаемого ужаса и готовности принять свой жребий.

Мы уходим или возвращаемся? — подумала она.

Она впервые так подумала — «мы». Значит, пора и ей.

Голос Андрея все еще не звучал. Сын не звал ее. Но что— то было… Ощущение, будто стоишь в абсолютно пустой огромной комнате, где больше нечего делать и где ничего больше не произойдет. И каждая мысль отражается эхом от стен. И нужно выйти. А дверей нет. Значит — сквозь стену. Лбом. И будет больно.

Протянув вперед руки, будто слепая, Людмила прошла из дикторской в комнату операторов. Дошла до студийного магнитофона, стоявшего в углу, пальцы уперлись в ряд кнопок и сами нашли нужную. Поползла пленка, и голос Андрея сказал:

— Мама… Мамочка…

— Иду, — то ли произнесла вслух, то ли подумала Людмила.

Оглянулась. Ей показалось почему— то, что все люди Кода во всем мире, от Лос— Анджелеса до Новосибирска, смотрели на нее. Ждали, когда она сделает шаг. Чтобы пойти вслед. Глаза, глаза, глаза…

— Почему я? — подумала она. — Моисей — мужчина…

Это не имело значения.

* * *

Последние часы перед Исходом замечательно описаны в десятках книг — как популярных, так и сугубо научных. Честно говоря, я не понимаю, почему этой темы так избегают прозаики (поэты оказались более решительными — я имею в виду «Сад и меч» Стефана Росата и «Не ведая…» Иммануила Ступника). Как видите, я тоже обошел стороной многие чрезвычайно интересные события, происходившие на планете Земля в день Исхода. Касался лишь того, что имело непосредственное отношение к моим героям.

Моим… Это, конечно, фигура речи, не более.

Перечисленные произведения очень любопытны (особенно аналогии Саграбала и Синая, Земли и Египта, Арлафа и Ханаана), но вполне укладываются в концепцию современного постпримитивизма. Поэтому желающие восполнить пробелы в своих знаниях о времени Исхода могут обратиться к изысканиям Шварцкопфа, Модильяни, Юренского и многих других. Я же призываю своих читателей увидеть события глазами людей, оказавшихся вовлеченными, но для роли Моисея вовсе не приспособленных.

Они шли к пониманию сути. Все прочие просто шли. На Родину.

* * *

Прежде всего Людмила подумала о том, что люди окажутся беспомощными. Без машин, квартир, телевизоров, магнитофонов, соковыжималок, кухонных комбайнов и даже без зубной пасты. Каким бы райским местом ни оказалась эта планета, как бы ни стремились сюда сотни миллионов человек, подчиняясь диктату наследственности, по сути здесь была пустыня похуже Синая. Древним иудеям нечего было терять, кроме фараоновой неволи. К пустыне и жизненным тяготам они привыкли. А современные люди, евреи и все, кто никогда не помышлял о сродстве с еврейской нацией, но вот, поди ты, оказался евреем в каком— то пятидесятом, предками забытом, колене?

Людмиле было бесконечно жаль людей, даже самого последнего гада. Даже соседа по московской квартире Сергея Горохова, способного лишь на то, чтобы выпить с утра и обложить матом сначала свою жену, а потом любого, кто попадется. Себя ей жаль почему— то не было. Она не думала, что здесь ей понадобится квартира (если понадобится, она ее построит) или телевизор (впрочем, если одолеет любопытство, почему не собрать и телевизор?). Единственным ее желанием было увидеть Андрея.

Людмила стояла на вершине пологого холма, поросшего низкой травой. Трава была живой и сердитой, ее тонкие стебли не хотели, чтобы по ним ходили, они не привыкли к подобному обращению, Людмила их понимала и старалась ступать на проплешины сухой почвы. Чуть ниже начинался настоящий лес, хотя и деревья тоже выглядели непривычно — будто столы, поросшие листьями, вросшие в землю сразу четырьмя кривыми ножками, это был готовый каркас дома, и Людмила подумала, что с деревьями нужно договориться, попросить, чтобы они отрастили еще и стены, и тогда это действительно будет дом.

Небо над головой было таким, каким она всегда хотела видеть небо: мягкий свет пронизывал светло— серые облака, солнца не видно, от такого освещения наступали покой и ясность мысли.

Мгновения перехода Людмила не ощутила. Она была физически и мысленно готова, она ждала, все уходили, ушла и она, тем более, что Андрей позвал ее, и значит, пришло время. Была в студии в Кфар Хабаде, оказалась на вершине холма здесь, на Саграбале. Название ей никто не говорил, но она знала, что планета называлась именно так, хотя и не знала, откуда она это знала, как не знала и того, кто дал планете имя.

Людмила начала спускаться с холма, и ей казалось, что трава сама пригибалась перед ней, создавая нечто вроде тропы. Ее приглашали идти, и она шла. Остановилась — ей не нравилось, когда кто— нибудь пытался ее вести. Она хотела сама. Тропинка приглашала, но Людмила повернула и пошла вдоль склона, раздвигая руками встававшие перед ней высокие стебли.

Мгновенный порыв ветра коснулся ее щек, трава пригнулась, и опять вперед вела тропинка, но недалеко, смыкаясь метра через три, будто ожидая, какими будут желания Людмилы.

— О Господи! — сказала она, ощутив привычную злость, хотя и не понимала ее причины. Бывало с ней такое, вдруг накатит, и хочется делать все назло, даже назло себе, а уж назло этой траве — подавно. Свободная женщина, и буду делать что захочу.

И трава поняла. Стебли встали будто солдаты в строю. Казавшиеся на вид тонкими и упругими, они сопротивлялись с безнадежностью воинов царя Леонида, и Людмила чувствовала, как стебли давили на ладони, это было не пассивное сопротивление растений, но упорная битва странного разума. Людмила почувствовала себя глупой и брошенной девочкой. Кому она мстила, в конце концов? Илье— первому, которого сама же и прогнала, а до сих пор не забыла, себе— то могла признаться — не забыла, и в Израиль поехала разве потому только, что погнал зов тех нескольких молекул, что остались в ней от неведомого еврейского предка? И нечего себя обманывать — только ли Андрея искала она на этой земле? Мужа она искала. Му— жа.

Она перестала думать о траве, и тропинка вновь обозначила ее путь, Людмила больше не сопротивлялась, шла по зелено— коричневому коридору, а коридор сворачивал — постепенно и незаметно для глаз, и Людмила оказалась у подножия холма, здесь трава кончилась. Между полем и лесом текла река, журчала вода, а может, и не вода это была, а какая— нибудь отрава, и если сейчас напиться, то быстро отойдешь в лучший мир. И конечно, Людмиле захотелось пить.

Она подошла к берегу, здесь был песок, но не желтый, а серый с черными вкраплениями. Вода — вода? — была прозрачной, Людмила наклонилась и погрузила палец. Теплая.

Набрав пригоршню, она попробовала воду языком. Вкуса не было никакого. Она отпила глоток, не думая о том, опасно это или нет. В конце концов, не для того ли, чтобы жить, пришла она в этот мир? Дышит же она этим воздухом, ни на миг не задумавшись, что и в нем могла заключаться смерть.

Людмила напилась, подбородок стал мокрым, она стряхнула с ладоней капли, вытянула руки вперед, и они обсохли почти сразу, будто обдуваемые теплым воздухом домашнего фена.

Нужно было перебраться через реку, потому что Андрей — это она знала точно — ждал ее у леса, а не на открытом месте. На вид река была неглубокой, метр, может, чуть больше. И течение не быстрое. Но ширина… Впечатление было странным. Если смотреть, не думая, не оценивая, река казалась не широкой. Но едва Людмила называла в уме число — десять метров или пятьдесят, — как немедленно понимала, что число это неверно. Сто метров? Нет, не сто. Но ведь не километр же? Нет, и не километр. Сколько?

Вот так и Моисей, — подумала она, — стоял на берегу Красного моря, а вдалеке уже виднелись передовые отряды египтян, и море выглядело непреодолимой преградой, хотя, казалось бы, что стоило перемахнуть на другой берег? Моисею помог Творец. Так сказано в Торе. А кто поможет мне?

За Моисеем шел народ. А за мной?

* * *

— Значит, пока мы тут валандались, — заключил И. Д. К. — на Земле прошли полгода. А мы даже проголодаться толком не успели.

— Наверно потому, что мы летим со скоростью света, — сказал Андрей, демонстрируя недюжинные познания в теории относительности.

— Андрюша, — сказал И. Д. К., — расскажи, как вы с мамой жили все эти…

Он не договорил.

Слово, висевшее в небе, вспыхнуло ослепительным светом, в глазах запрыгали радужные зайчики, запахло паленым, и послышался гул, звук нарастал быстро и стал не звуком уже, а чем— то жестким и острым, впивавшимся в уши, проникавшим в мозг, разрывавшим на части сознание.

И.Д.К. показалось, что земля под ним проваливается, а может, так оно и было, он воспринимал мир только через звук. Звук был реален, а больше ни для чего в сознании не оставалось места. Даже для страха за Андрея и Дину.

Он ничего не мог.

Ему казалось, что это — конец.

* * *

— Разве ты не понял, что смерти нет? — спросил Мессия.

Труп еврея поднялся на ноги, глаза его уставились на Мусу пустым взглядом несомненного мертвеца, а когда окровавленный палец, направленный Мусе в лицо, коснулся подбородка, Муса закричал и бросился на песок. Он был уверен, что не боится, он знал, что такое страх. Но никогда не испытав животного ужаса, он не знал, что это такое и как это проявляется. Ему показалось, что тело его поступало по— своему. Падало, отползало в сторону, поднималось, бежало, дыхание срывалось, и тело хватало жаркий воздух широко раскрытым ртом, а рот раскрылся потому, что из горла рвался вопль, конечно же, это кричало лишь тело, а не Муса. Муса наблюдал за истерикой будто со стороны и не делал никаких попыток вмешаться, остановить себя.

Мертвое тело Мессии медленно повернулось в сторону убегавшего Мусы, набрало в ладонь пригоршню песка и швырнуло вслед.

В следующее мгновение, будто сменили кадр, Муса увидел мир собственными глазами и остановился. Руки дрожали. Он не хотел оборачиваться. Он хотел смотреть только на далекий горизонт. Хотел закрыть глаза и оказаться в своей хибаре. Вернуться домой и поругаться с сестрой Азой, потому что приправа к бастурме опять горчит. Еще он хотел припасть к материнской груди и, захлебываясь, втягивать вязкое молоко из упругого соска. Родиться заново, чтобы жить в другом мире.

Плеча его коснулась чья— то рука, но Муса не обернулся. Стоял, ждал. Пусть убьет. Он тоже будет мертвым и тоже будет смотреть пустым взглядом. Проклятый еврей. Проклятый еврейский Мессия. Враг. Неверный. Захватчик.

Он думал так, но не испытывал ни малейших эмоций. Это были просто слова. Муса поискал в себе желание убить и не нашел. Поискал привычную ненависть, но обнаружил только удивление, непонимание самого себя и остатки пережитого ужаса, хотя и эта эмоция невероятно истончилась, обратилась в пустой символ.

— Ну же, — сказал голос Йосефа Дари, и Муса, наконец, обернулся.

Мертвец не стал выглядеть живее оттого, что разговаривал.

— Выходи, — сказал голос, — не нужно так сильно цепляться за тело. Вернешься, если понадобится. Выходи, я покажу тебе мир и кое— что объясню. В том числе про Бога, зови его Аллахом, если тебе так удобнее. Ну же…

И Муса вышел.

Это оказалось легко, он будто воспарил и увидел себя сверху, ему стало смешно, и он, не удержавшись, рассмеялся, но не услышал собственного смеха, а увидел лишь, что падает, и тело Мессии упало на него сверху, так они и лежали, будто обнявшись. А голос сказал:

— Это ведь, в сущности, просто.

Муса опустился ниже, к самой земле, огоньки смеха еще тлели в нем, он подождал, когда они погаснут, и только после этого сказал:

— Я хотел тебя убить, а убил себя.

— Так и бывает обычно, — философски отозвался труп Мессии голосом Йосефа. — Не ты первый, но парадокс в том, что ты можешь стать последним.

— Я умер?

— Я еще не очень понимаю, как организован этот мир, — признался Йосеф. — Сюда я попал из… нет, и этого названия я не знаю тоже. Прошу тебя, Муса, не называй меня Мессией даже мысленно. Я Йосеф Дари. Точнее — был им на Земле. Я знаю, что где— то в этих мирах находится и мое земное тело. Но не знаю, так ли уж мне хочется возвращаться именно в него. Не кажется ли тебе, что дух без тела гораздо свободнее? Правда, он лишается способности убить.

— Я был воином Аллаха, — сказал Муса. — Я убивал евреев. Я их ненавидел, и было за что. Ты — еврей. Я должен убить тебя. И не знаю — как.

— А зачем тебе меня убивать? — удивился Йосеф. — Ты вообразил, что Аллах поместил тебя сюда наедине с евреем, чтобы вы в поединке решили давний спор. Это не так. Когда ты встретишься с Аллахом…

— Что?!

— Ты с ним встретишься. Я не знаю, как это будет выглядеть, но знаю, что будет. И я встречусь с Творцом. Для этого нужно собрать народ. Мы должны вернуться к тем, от кого ушли. Но я не знаю ни где мы сейчас, ни куда должны уйти отсюда, ни как это сделать.

— Помолчи, — рассердился Муса. — Никуда я не хочу. Я хочу стать человеком.

— Стань, — согласился Йосеф. — Ты воображаешь, что, находясь в теле, сможешь передвигаться быстрее? Попробуй.

Муса поступил иначе. Он поднялся вверх: подумал о том, что неплохо было бы подняться, и сразу же земля начала удаляться. Быстрее, — подумал он, и ему показалось, что в ушах засвистел воздух. Два тела на песке казались теперь маленькими червяками, горизонт расширился до размеров большой страны, и всюду был песок, песок и песок. Барханы сливались и распадались, казалось, что кто— то вывел на песке странные иероглифы. Возможно, это действительно был текст, который, вероятно, можно было бы прочитать, если знать язык.

Муса подумал, что мысль не могла принадлежать ему, и Йосеф согласился — это ему пришла на ум идея барханного письма, ему даже почудились ивритские буквы ламед и бет, а уж про вав, йуд и нун говорить не приходилось, их было много, слишком много, в обычном тексте они не встречаются так часто, и это наводило на мысль о другом языке, может даже арабском с его непрерывной вязью, скорее всего и произошедшей от барханов пустыни.

Небо, приближаясь, становилось темнее, но звезд Муса не разглядел, впрочем, его это и не занимало, мысль о звездах пришла Йосефу, а Мусе было все равно, он смотрел, как планета внизу становилась все более выпуклой и похожей на крутой бок огромного глобуса. На сколько они поднялись? Сто километров? Тысячу? Хватит.

Муса прекратил подъем, не ощутив физической перемены. Двигался — перестал. Два тела на песке внизу он видел теперь каким— то странным зрением — будто на экране, подвешенном на огромной желто— песчаной стене. Он мог видеть самого себя так, будто и не поднимался вовсе, а мог — как песчинку, одну из миллиардов.

— Действительно, — произнес рядом голос Йосефа, — это не физическое зрение, сам понимаешь. Душа видит иначе. И если так, то мы можем увидеть то, чего обычно разглядеть не в силах. Напряги зрение.

Муса напряг. Зрение или что— то иное, неважно. Он видел планету всю и сразу, в том числе и ночную ее сторону, где темнота была почти полной, потому что планета не имела спутника, способного сообщить ночи таинственную прелесть. Пустыня была везде, песок, барханы, изредка пробивавшиеся зубья скал, из чего можно было заключить, что планета, во всяком случае, не состояла нацело из песка, внизу, под ним, находилась и твердая порода.

— Никого, — разочарованно сказал Йосеф. — Мы одни с тобой.

— Мы не одни, — возразил Муса. У него действительно возникло такое впечатление — будто его внимательно рассматривали чьи— то глаза. Не одна пара глаз, а гораздо больше. Может быть, миллион. Взгляды падали сверху, но наверху было только солнце, и Муса впервые разглядел его внимательно.

Солнце было белым, и на его поверхности чернели многочисленные пятна разнообразных форм. Мусе приходилось слышать о том, что на Солнце есть пятна, но он считал это глупостью.

— Кто— то смотрит на нас, — сказал Муса.

— Не чувствую, — отозвался голос Йосефа..

— Давай смотреть вместе, — предложил Муса, сам удивившись своим словам: он обратился к еврею, к врагу, он предложил сделать что— то вместе, он сошел с ума, он перестал быть воином Аллаха, он предал себя и народ, потому он и умер, потому стал бесплотным ангелом и принужден смотреть на свое тело из выси, с неба.

Мысль эта перетекла лениво из одного угла сознания в другой, не вызвав эмоций, это была даже не мысль, а скорее информация к размышлению, но думать Муса не привык и оставил мысль на потом, потому что сейчас были более насущные проблемы.

Вниз, — подумал он, а мысль Йосефа подтвердила, — да, пора вниз.

Они понеслись вниз, как в скоростном лифте, падавшем с вершины небоскреба, и пустыня приблизилась, но планета не перестала быть шаром, и Муса не понимал, как это возможно, да и не думал об этом, он потерял из виду самого себя, свое тело, и теперь на миллиардах квадратных километров желтого тонкорунного полотна не мог разглядеть собственного пустого взгляда. Он испугался, ему показалось, что он потерял опору, но Йосеф подставил невидимые ладони, Муса погрузился в них и в этот момент увидел— таки себя, а рядом тело Мессии со струйкой крови на подбородке. Они лежали, оказывается, не так уж далеко от скального разлома, где пустыня распадалась на две части, и это было похоже на рану топором в голове человека, только крови не было, вся вытекла, планета была мертва, рану ей нанесли давно, в древности это был живой мир, и росли деревья, и пели птицы, и текли реки. А потом кто— то нанес удар, и планета умерла.

Откуда в мысли Мусы вторгся этот образ? Он не смог бы ответить. Ему было жалко.

Муса камнем упал вниз и вошел в свое тело, ощутив внезапную и резкую боль в ногах и затылке. Он встал с песка и потянулся, с удовольствием поигрывая мускулами. Тело Мессии лежало неподвижно, запекшаяся кровь все еще возбуждала Мусу, он даже поднял ногу, чтобы пнуть врага, но не стал этого делать, подумал лишь, что с Йосефом было бы удобнее разговаривать, если бы он тоже вернулся.

* * *

Голоса звучали, скорее всего, в ее голове, потому что ни на холме, ни у реки, ни на том берегу — около леса — никого не было. Людмила слышала отдельные слова, но не понимала их. Она точно знала, что говорили по— русски, но люди будто набрали в рот каши. И еще слышно было слабое шипение. Ей пришло в голову, что так должна звучать радиопередача, если приемник настроен не точно на нужную частоту. Людмила даже сделала мысленный жест — покрутила невидимую ручку настройки.

Голоса стали четче, и Людмила расслышала слово «найдено». И почти сразу — «поверить». Один голос был мужским, другой — женским. Конечно, это галлюцинация, следствие нервного напряжения. Так бывает. Она не знала, где бывает и почему, но должна была уверить себя, что ничего странного не происходит, и если, мысленно настроив этот приемник, удастся услышать что— то интересное, почему не попробовать?

Если по часовой стрелке…

Голоса уплыли, возник тихий шорох, уши заложило, будто при резком наборе высоты. Назад. Голоса возникли вновь, а ощущение давления в ушах исчезло. Так. Еще чуть— чуть — теперь против часовой стрелки. Господи, чушь какая. Видел бы кто…

— …а мы даже проголодаться толком не успели, — сказал мужчина, и Людмила не могла не узнать голоса. Илья! Господи, это Илья, он где— то рядом, это какая— то звуковая аномалия, звуковой мираж…

— Илья! — крикнула Людмила, и настройка мгновенно сбилась, в ушах послышался треск, Людмила испугалась и затихла, подкрутила колесико настройки — налево, направо, — голос вернулся, это точно был голос Ильи, его интонации, едва заметное придыхание на звуке «р»:

— Андрюша, — сказал Илья, — расскажи, как вы с мамой жили все эти годы.

Андрей здесь! Она знала! Только не волноваться. Иначе настройка собьется опять. Но не волноваться Людмила уже не могла. Она закричала. Напряжение последних суток взорвалось, превратилось в крик — во что еще могло оно превратиться? — и вырвалось в пространство, грохот нарастал лавинообразно, рвал барабанные перепонки, нужно было выключить приемник, какие сильные помехи, она сама создала их, и теперь, как ни крути ручку настройки, тишину не вернуть. Глаза! Господи, почему этот грохот такой красный? Выключить!

Людмила кричала.

* * *

И.Д.К. никогда прежде не думал, что звук может нести всю информацию о мире. Он был оглушен, еще минута — и он не выдержит напряжения, но в то же время И. Д. К. понимал, что напряжение возникло не из— за силы звука, а из— за насыщенности информацией. Слушая, он видел женщину, которая стояла на берегу реки и кричала, подняв к небу руки. Женщина была его бывшей женой, матерью Андрея. В звуке заключен был запах ее волос, который он долгое время вспоминал, а потом забыл, казалось, навсегда. И.Д.К. протянул руку, и рука погрузилась в вязкую жидкую звуковую массу, теплую, как парное молоко, прошла насквозь и на том конце ощутила холод и чье— то быстрое прикосновение, будто пальцы скользнули и сорвались.

И.Д.К. еще глубже погрузил руки в молоко и в звуке увидел Людмилу, схватившую его за пальцы, чтобы удержаться и не упасть, он почувствовал это прикосновение, будто большая рыбина проглотила наживку и повисла на крючке, и нужно было подрезать, дернуть, потянуть и… Звук прервался мгновенной истерической нотой, И.Д.К. повалился наземь, потому что не смог сдержать инерцию навалившегося на него тела.

— Люда, — пробормотал он, — откуда… как ты здесь оказалась?

— Мама! — закричал Андрей.

* * *

Муса рыл могилу руками, и это было тяжело. Песок был сухим, осыпался, Муса выбился из сил, не углубив яму даже на полметра. Наверное, — подумал он, — это потому, что я не прочитал молитву. Человека нельзя похоронить просто так — земля не примет его. Но какую молитву читать, и по какому обряду хоронить? Не по мусульманскому же! А иначе Муса не умел.

Голос Йосефа произнес:

— Ни к чему все это.

— Помог бы лучше, — сказал Муса.

— Как? — коротко спросил Йосеф.

— Вернись в это тело, как я вернулся в свое.

— Ты же знаешь, что не могу, потому что тело не мое. Я лишь страж ему.

— Я хотел прочитать молитву, — пожаловался Муса, — но не знаю — какую. И время не знаю. Что сейчас? Утро? Вечер? Какой день недели? И куда идти, чтобы попасть в Газу?

— Время сейчас — полдень, — уверенно отозвался Йосеф, — а идти нужно только к себе. Или в себя — как тебе больше нравится.

Муса продолжал ковыряться в песке — только потому, что нужно было занять руки, иначе мысли в голове застывали, а ощущения сводились к единственному — острому голоду. Почему— то, когда он рыл могилу, голод притуплялся, и это было очень странно; выгребая ладонями песок, Муса специально начинал думать «хочу кабаб и рис, и помидоры, хочу…» И не хотел. Но стоило опустить руки, и мысль о сухой корке хлеба вызывала озноб. Силы иссякали, и Муса подумал, что, окончательно отказавшись от идеи похоронить еврея, он тут же, на месте, умрет от голода.

В чем наказание Аллаха? — подумал он. В том, что я должен до конца дней своих рыть эту могилу, которую никогда не смогу вырыть? Или в том, чтобы умереть от голода в пустыне, где некому будет похоронить меня, и смысла в моей смерти не будет вовсе, потому что еврей останется жить, хотя и непонятно — как и в каком теле.

— Ты не подумал о том, — заговорил Йосеф, он нашептывал Мусе в уши, будто горячий и сухой ветер пустыни касался барабанных перепонок, — ты не подумал, почему мы с тобой оказались именно здесь? Почему Творец дал мне — тебя, а тебе — меня?

— Нас трое, — сказал Муса, имея в виду еще и Мессию. Он хотел похоронить врага и этим символическим поступком зарыть в землю всех евреев. Хотел, но Аллах не позволил ему. Или, может быть, еврейский Бог, оказавшийся сильнее Аллаха? Как может один Бог быть сильнее другого, если Бог — един, как бы его ни называли? Если Бог един, то, называя Его разными именами, меняемся лишь мы сами, а вовсе не Творец, чье имя люди произносят по— разному, воображая, что, меняя название, меняют суть.

Эта мысль, Мусе непонятная, тем не менее, всплыла в его сознании, но воспринял он упрощенную и доступную ему интерпретацию: Бог един, и верим мы в одного и того же Бога. Ты — еврей, я — палестинец. И если я враг тебе, и если ты враг мне, то потому только, что Бог натравил нас друг на друга, присвоив в мыслях наших себе разные имена. Разделяй и властвуй! Когда— то и где— то Муса слышал эти слова, а сейчас решил, что придумал их сам, и эта мысль была приятна сознанию.

Всемогущему не нужно властвовать, разделяя. И это значит…

Значит, мы глупцы, не понимаем Его желаний, и это естественно, Он всемогущ, а мы муравьи. Пророк понимал Его, но поняли ли мы пророка?

— Пророков никто и никогда не понимал так, как они хотели, — сказал Йосеф (или Мессия?). — Пророки интерпретировали Творца, люди интерпретировали пророков. Разница в интерпретации вызывалась различиями в образе жизни. Согласен?

Муса не понял Йосефа, точнее — интерпретировал его слова по— своему. Думая, он перестал перебрасывать песок, и голод сразу сделался невыносимым. Муса заработал руками, и голод, неутоленный, все же отступил, но отступили и мысли.

— Мысль для тебя что мельничный жернов, — сказал Йосеф. — Ты уже подтащил ее к вершине, но опустил вниз.

Йосеф мог бы сравнить Мусу с Сизифом, но ведь он и сам был ограничен рамками, внутри которых греческим мифам места не нашлось.

— Что делает Творец, если хочет наказать человека? — спросил Йосеф. Вопрос был прост, и ответ очевиден.

— Аллах посылает в мир орудие, — пробормотал Муса, не переставая копать. — Я был орудием Аллаха, когда боролся с вами, евреями.

— Почему же ты перестал быть им здесь? Эй, не останавливайся, копай, иначе умрешь от голода! Все проще. Творец предлагает человеку нарушать принципы. Поводов всегда достаточно, и ты поддаешься.

— Тоже мне наказание, — сказал Муса.

— Но ведь именно это делаешь сейчас ты.

— Не понимаю, — сказал Муса, окончательно выбившись из сил.

Он наклонился вперед и упал в неглубокую яму, в могилу, которую рыл не себе, лежал на спине и смотрел прямо на солнце, и ждал, когда придет конец, а конец — Муса знал это — придет скоро, потому что желудок свело так, будто не ел всю жизнь. Слабость. Ноги уже не двигаются. Так бывает на тридцатые сутки голодовки, Габиб рассказывал, голодал он в тюрьме, ничего не добился, вышел год спустя по амнистии с больным желудком, вот и все дела.

Руки еще повиновались, и Муса набрал пригоршню песка, тонкой струйкой высыпал себе в рот, закашлялся, песчинки попали в горло, и теперь действительно пора было умирать.

Муса кашлял, натужно, с хрипами, а песок продолжал сыпаться на него, хотя уже не слушались и руки…

— Ну вот, — сказал Йосеф, — теперь мы на равных. Может, наконец, поймем друг друга?

* * *

Людмила рассказывала о последнем дне Исхода, об исчезновении Мессии, всем было неуютно и страшно; почему— то именно сейчас, во время сбивчивого и во многом противоречивого рассказа стало очевидно, что земная жизнь кончилась.

На Дину Людмила старалась не смотреть, Дина и сама держалась поодаль, ей казалось, что она внимательно слушала, но на самом деле думала Дина об Илье, об их ночи, о том, что ее муж, Мессия, самозванец, вовсе не нужен ей, а сын Хаим тоже покинул Землю, и родители ее, и нужно их найти, потому что где им быть, если не на этой планете, и как жить потом, она не сможет оставить Илью, и этой женщине, Людмиле, отдать его она тоже не может…

— Это было ужасно? — спросил И. Д. К.

— Ужасно? — переспросила Людмила. — Почему ужасно? Это было… Господи, Илья, ты, как всегда, все переиначиваешь! Андрюша, ты можешь объяснить? Ты понимаешь своего отца лучше, чем я. Нет, помолчи, я сама. Когда я сидела у телевизора, а потом очутилась на каком— то холме… Было чувство облегчения, будто кончились роды, а я и не знала, что это были именно роды. Когда тяжело, привыкаешь и не обращаешь внимания, а потом вдруг становится легко, как в полете, и тогда спрашиваешь себя — как же ты жила раньше, под такой тяжестью?

— Два миллиарда человек, — сказал И. Д. К. — Два миллиарда. Когда я начинал… Я был уверен, что если что и получится, то коснется только евреев. Да и то не всех, а только тех, чей генетический аппарат сохранил способность реагировать на Код. Я думал, что любая мутация или, скажем, сложение генетических программ при смешанных браках — все это лишает человека способности воспринимать Код. А оказалось…

— Природа умнее тебя, — насмешливо сказала Людмила, — и тебя это обижает.

— Ты все та же, Люда, — улыбнулся И. Д. К. — Тебе всегда нравилось меня уязвить. Помнишь, даже в первую брачную ночь…

Он осекся, скосил глаза на Дину, и Людмила поняла его смущение.

— Ой, да чего ты, — сказала она, — здесь все свои. Точнее — все твои. Твоя бывшая жена, твой сын, твоя новая любовь. И почему здесь никого больше нет? Мессии, например? Он ведь твое творение в гораздо большей степени, чем я или Андрюша.

— Наверно потому, — подала голос Дина, поняв вдруг, что Людмила не враг ей, и главное — что и она вовсе не желает зла этой женщине, полюбившей (бывает же такое!) Илью, который, по мнению Дины, мог вызвать у нормальной женщины интуитивное чувство жалости, но никак не любовного восторга, — наверно потому, что Мессия здесь лишний. Лишний, как Моше рабейну в своей семье, если она у него была.

Людмила вспомнила свое ощущение в тот момент, когда поняла, что сейчас покинет планету под названием Земля. Ощущение мессианства. За мной — народ. Наверное, то была мгновенная и исчезнувшая связь с Ильей Кремером, его мысль, воспринятая и не понятая. Что было еще? Может быть, нечто позволявшее определить, где находится Мессия? Нет, не вспоминается. Ничего не было.

Андрей, которого не интересовали сложные взаимоотношения взрослых, бродил вокруг, постепенно расширяя круги и все дальше удаляясь от родителей. Трава была живой; когда Андрей собирался сделать шаг, стебли мгновенно пригибались, и ему не удалось сломать ни одной травинки. Он вертелся на месте, делал неожиданные движения в разные стороны — травинки пригибались прежде, чем он успевал опустить ногу. Ему пришла в голову любопытная и вовсе не тривиальная мысль: а что, собственно, происходит раньше — он делает шаг, и травинки чувствуют его желание, или наоборот — травинки пригибаются, и лишь затем у него возникает желание поставить ногу именно на это место? Кто, в конце концов, кем управляет?

А что, если это телепатическая трава? — подумал он. — Она командует, и я иду. А что, если и деревья телепатические? И вода в реке? И небо над головой? И все— все вокруг?

Нет, — то ли услышал, то ли понял он. Никто здесь никем не командует. Можно принимать решения и выполнять их. Вместе.

Вместе с деревьями? Травой? Животными и солнцем?

Конечно.

Произошло то, чего Андрей всегда хотел. Он подумал, что стал взрослым.

Минуту спустя он убедился в ошибке.

* * *

Во всех канонических описаниях Исхода наличествует вполне надежная феноменология, начиная с момента явления Мессии и вплоть до его неожиданного, повергшего людей в шок, исчезновения — существуют многочисленные теле— и звукозаписи, фотографии, бюллетени о здоровье и так далее; вполне достаточно для того, чтобы сложить приемлемую для каждого историка картину. Следующий этап — после исчезновения Мессии с Земли и до Финала — не имеет ни научного обоснования, ни сколько— нибудь надежной феноменологии.

Если верить рассказу самого Ильи Кремера (см. архивные записи департамента Истории Исхода на Израиле— 4), все обстояло достаточно просто. Он умер, и душа его стала частью сути Создателя, каковой и должна являться душа Мессии.

Ни историки, ни биологи, ни генетические реконструкторы этим рассказом удовлетвориться не могут (исключение, впрочем, составляют иудо— масоны с Израиля— 5, но их мнение по любому вопросу, связанному с еврейской историей, отличается от общепринятого, как зима от лета).

Обычно исходят из достаточно очевидного: тело Мессии оказалось в пустыне Мартоха, поскольку Муса не обладал большей энергетической конституцией. Могло быть и хуже. Это перемещение, поскольку произошло без согласия перемещаемого (Мессии), не могло не закончиться летальным исходом.

По— моему, проблема здесь вовсе не биологическая и не физическая даже, а сугубо нравственная. Мне возражали: нравственность, дескать, не относится к свойствам и атрибутам материи, ею нельзя объяснить, скажем, восхода и захода солнца или перемещения материальных тел по мировым линиям. И это верно. Но ведь я не о том.

Попробую объясниться, тем более, что это необходимо для связности дальнейшего повествования.

Итак, Мессия оказался человеком случайным. Не гигантом духа, не гигантом мысли. Моше рабейну в свое время этими качествами обладал, что и позволило ему возглавить Исход из Египта, а впоследствии стать первым и, для своего времени, единственным человеком Кода.

Нравственно ли человеку средних достоинств руководить людьми, часто по всем показателям превышающими его уровень во много раз? Дозволено ли ему принимать решения? И, с этой точки зрения, не был ли более необходим миру поступок Мусы, устранивший Мессию в критический момент истории Исхода? Я отвечаю — да, поступок Мусы Шарафи оказался полезен. Значит, оправдан и с точки зрения морали?

Далее. Представьте, что Мессия не исчез, но продолжал возглавлять Исход. Не привело бы это к многочисленным трагедиям, которых в реальности удалось избежать именно потому, что Мессии не было на Земле в последовавшие после начала Исхода дни?

Короче говоря, если целесообразность чего— то, справедливость чего— то для блага данной популяции есть нравственность, то перемещение души Мессии из его тела, а тела — из пределов «обычного» четырехмерия, явилось актом нравственным, даже если его невозможно было объяснить биологическими законами.

Думаю, впрочем, что и законы биологии не были нарушены.

* * *

У И.Д.К. дрожали руки, и он окончательно понял, что лидер из него никакой. Господи, что он сделал, когда дерево неожиданно изогнуло ствол и плюнуло в Андрея вязкой жидкостью, мгновенно превратившей мальчика в кокон? Андрюша даже не кричал, потому что, видимо, грудь ему сдавило, и малейшее движение причиняло боль.

Женщины опомнились первыми. Людмила бросилась к сыну и попробовала отодрать застывшую массу, а Дина начала кричать, и, что вовсе лишило И. Д. К. способности понимать происходившее, дерево, плюнувшее в Андрея, сразу выпрямило ствол, ветви вздернулись вверх, будто солдат на плацу поднял в приветствии винтовку.

Они отнесли Андрея к реке, мальчик молчал, только смотрел странным взглядом, вязкое вещество пришлось скрести ногтями и оттирать ладонями. Потом Людмила сняла с сына одежду и начала мыть ее в реке, а Дина обняла Андрея, прикрывая от прохлады, что— то сказала ему, тот кивнул, и тогда Дина обратилась к И. Д. К.

— Илюша, — сказала она, — отсюда нужно уходить. Андрюша так чувствует, и я тоже.

— Куда? — пробормотал И. Д. К. — Нам нужно к людям. А где они?

— Спроси у Люды, она знает.

Людмила разложила мокрую одежду на траве. Вопрос она слышала — в тишине звуки разносились будто влекомые ветром шарики одуванчиков.

— Никого нет, — сказала она. — Вы что, сдурели? Как люди могут прибыть на такое?

— С Земли уже ушли миллионы! — воскликнул И. Д. К., начиная, впрочем, догадываться о смысле происходившего; полгода, прошедшие на Земле, уместились здесь в несколько часов. Значит, и обратное не исключено — полгода здесь и миг для тех, кто уже отбыл с Земли, но еще никуда не прибыл. Или попал на промежуточную планету — вроде той, где побывала Дина или где был он сам. И действительно ли именно эта планета, Саграбал, является конечной целью? Моше водил свой народ по пустыне сорок лет. Точнее, Творец водил Моше и его народ, не позволяя достичь конечной цели. А сейчас? Где наша пустыня? Здесь? Или в тех мирах, которые оказались на пути? Знать бы. Так ведь и Моше не знал, и народ его не знал тоже — они воображали, что не сегодня, так завтра все кончится, и откроется им земля, текущая молоком и медом.

Тело Йосефа, которое так и пролежало несколько часов в траве, перенесли на пригорок. Лицо мертвеца оставалось спокойным, будто он знал, что именно с ним делали, и был доволен. Людмила старалась на лицо не смотреть, ей сказали, что Йосеф умер еще вчера, и ей представлялось, что тело уже начало разлагаться, ведь тепло. Йосеф был холоден, но будто живой. У Людмилы даже мелькнула мысль о том, что он спит — летаргический сон, так ведь бывает, — и им не хоронить его нужно, а нести с собой. Или оставить здесь, а потом вернуться.

Людмила улавливала обрывки мыслей, но складывать их не было сил. Или лень. Или просто не хотелось — чужие мысли все— таки. Она оказалась здесь для того, чтобы встретиться с Ильей. Они должны быть вместе. Нет, не вместе, это невозможно и не нужно. У Ильи есть эта женщина, Дина. А у нее есть и будет Мессия. Но бывший муж должен быть рядом — как были рядом с Моисеем Авраам, Иаков и еще кто— то, чьи имена Людмила забыла напрочь. А может, рядом были не они? Впрочем, это неважно.

Обретя Илью, она должна теперь найти Мессию, выполнившего свою миссию.

Ладони стали грязными, на них налипли песчинки, да и одежду не удалось уберечь от темных, будто ржавых, пятен. Людмила сбежала к ручью (тропинка— трава опережала ее на шаг) и погрузила в воду руки. Она слышала, как вслед за ней сбегали к воде Илья с Диной, но не обернулась — смотрела в воду, как в зеркало, видела свое довольное лицо (действительно довольное, даже странно), темное пятно грязи на правой щеке (так, ототрем, и водой его, водой…), и надпись небесная тоже отражалась, и ее легко можно было прочитать. Ивритские буквы, ивритское слово:

МИДБАР

— Пустыня! — перевела Людмила на русский и поболтала рукой в воде. Надпись заколыхалась, исчезла на мгновение, но поверхность успокоилась быстро, и слово возникло вновь. И.Д.К. плескался с шумом — снял рубашку, закатал брюки, мог бы и снять, Господи, все свои, Дина вот не стесняется, разделась по пояс, юбку подняла выше колен, а груди у нее красивые, Илюша недаром прельстился.

— Илья, — позвала Людмила. — Хватит плескаться. Посмотри на отражение.

Не дошло сначала. И.Д.К. испытывал сейчас странное детское ощущение — сбежал с уроков, даже в кино не пошел, махнул на Москву— реку, к стадиону, где пляж, жара, вроде и стыдно немного, не привык нарушать дисциплину, но в то же время распирает грудь какая— то бесшабашность, и все выглядит простым и предсказуемым, в том числе взбучка от мамы и завтрашний разговор с директором. Ну и что? Плевать!

И.Д.К. не видел отражения — прозрачнейшая вода, на дне различимы отдельные песчинки, о чем толкует Людмила? Ах да, волнение, мог бы догадаться. Он замер, но рядом плескалась Дина, Господи, какая она красивая, хорошо, что здесь нет других мужчин, Андрюша не в счет, да и далеко он, и не смотрит.

— Диночка, — сказал И. Д. К. — Замри— ка…

Когда волнение улеглось, он, естественно, увидел то же, что Людмила, и мысленно обругал себя. Сто раз должен был догадаться, перевернуть надпись зеркально, не так уж много там букв; к тому же, ивритские знаки, даже написанные наоборот, легко узнаваемы. Он поднял голову, и сердце сразу потяжелело, опустилось, камнем легло на диафрагму.

Надписи не было.

— Куда же она… — растерянно сказала Людмила и выбралась на берег. По воде пошли волны, наваждение исчезло, И.Д.К. вышел на берег и сел, положив руки на колени. Обе женщины стояли над ним, мысли их были обнажены, как и тела. Людмила пыталась понять, что произошло в небе над головой и в воде под ногами, а Дина ничего понять не пыталась, она была с И. Д. К. ночью, видела бесконечную стену, где надписей хватило бы на всех с избытком, одно— единственное слово не производило на нее впечатления. Было, не стало. Ну и что?

— Пустыня, — сказал И. Д. К. — Слово исчезло, когда его удалось понять. Кто— то или что— то следит за нами и нашими мыслями.

— Бог? — осевшим голосом спросила Людмила.

Дина промолчала, она давно чувствовала, что они здесь не одни, что существует некто, руководящий их поступками, ведь и ночью, что ни говори, все происходило по не известному им плану, хотя план этот и определялся в некоторой степени их поведением. И даже их мыслями. Бог? Может, и Бог.

— Пустыня, — повторил И. Д. К. — Чтоб я так жил, но то слово, в небе, как его ни отражай, не могло написаться «мидбар». Да в нем и букв было больше… Оптический бред…

Он поднялся на ноги и пошел к воде. Постоял, глядя на свое отражение — все было, как положено, ничего лишнего, никакого рога на макушке или третьего глаза. Только… Он пригляделся. Да, в небе… И только если смотреть под определенным углом. Под прямым не видно. А если так, под сорок примерно градусов… Будто узор от горизонта до горизонта. Слабый, на пределе, но видно. Как ковер. Или… Ну да, карта.

— Девочки, — позвал он. — Поглядите и скажите, что видите. Нет, не так. Под углом.

— Похоже на карту, — сказала Людмила. Дина промолчала, она видела какие— то полосы, подняла глаза — небо как небо, облака, кажется, опустились ниже, но на самом деле могло быть и наоборот — как здесь определить расстояние? Карта? Дина уже видела карту в небе. Не здесь. Ту карту, красочную, яркую, будто отражение реального пейзажа, она могла бы описать с закрытыми глазами. В центре, прямо над головой, была пустыня — желтая как яичный желток, а по краям шли леса. И текла река.

Эта??

Она была взволнована, И.Д.К. это почувствовал мгновенно, и сразу понял причину.

— Расскажи, — потребовал он. — Только не словами, словами не сможешь. Думай и представляй.

Подключилась и Людмила. Они были втроем, были вместе, и это немного раздражало Людмилу, она не могла понять, почему иногда чувствует Илью и эту женщину, его любовницу, видит их изнутри, а иногда, даже когда очень хочется, ничего не выходит, так и стоишь снаружи, даже в замочную скважину подглядеть не удается.

Они рассматривали карту. Дина мысленно расстелила ее на земле, подробности вспоминались сами по мере того, как в памяти откладывалось главное — вот лес, вот поляна и выход к реке. А здесь проходила Стена.

Подошел Андрей, Людмила ощутила его присутствие, он хотел что— то сказать и мешал, и она прогнала его не словами, но мысленно. Сын отошел в сторону, наступая на контуры леса своими башмаками.

— Мы шли сначала сюда, а потом повернули, — бормотал И. Д. К. — И теперь мы здесь. Очень интересно. Очень. Если там, где ты была, хранилась карта Саграбала, точнее, той части планеты, где тебе предстояло оказаться… Значит, та карта, что мы видим сейчас, может быть…

— Чем угодно она может быть, — сказала Людмила. — Или тем местом, где мы окажемся завтра, или тем, где Дина была вчера.

— И вовсе нет, — неожиданно вмешался Андрей. — Мы это проходили в школе. Мне на контрольной попалось. Когда контурные карты заполняли. Точно как эта. Называлась… Не выговаривается…

— Голосом скажи, — потребовала Людмила.

— Эриадор.

— Где это находится? — спросил И. Д. К. — На какой планете?

— Ну ты скажешь, — Людмила получила удовольствие от того, что смогла поймать бывшего мужа на противоречии. — На какой еще планете? В московской школе изучали Землю.

— Нет, — неожиданно возразил Андрей. — Не в той школе, где я учился с Костей, а в той, куда я ходил с Жориком.

— Ты посещал две школы? — удивился И. Д. К.

— Ах, это, — сказала Людмила. — Андрюша имеет в виду частный лицей, где он занимался по субботам и воскресеньям. Я платила за это удовольствие восемьдесят тысяч, правда, лицей был хорошим, им давали языки и общие научные знания, нет, даже не знания, а скорее — способность обучаться…

— Подожди, — прервал И. Д. К. — Андрюша, давай по порядку. Сначала — что изображено на карте, а уж потом про лицей.

— Это страна гоблинов, такая карта нарисована в книге Толкиена «Властелин колец».

— А… — сказала Людмила. — Нет, Андрюша, ты должен понимать, что хоббиты, гоблины — все это придумано…

— Подожди, — еще раз сказал И. Д. К. — Хоббиты… Это не в иудейской традиции. Хоббиты — и Код? Хотя… Вы понимаете, что может означать для нас всех то обстоятельство, что этот мир, возможно, — мир гоблинов и хоббитов, вовсе не существовавших в объективной реальности?

— В каком мире мы находимся — реальном или вымышленном? — сказала Дина.

— Давайте разберемся, — поднял руки И. Д. К. — Первый вариант: карта лишь на беглый взгляд напоминает Эриадор, страну хоббитов. Второй: страна хоббитов существует и существовала всегда, она, как многие прочие миры, находится в тех измерениях, из которых человек Кода может черпать информацию. И Толкиену это удалось. Вариант третий: страна хоббитов возникла только после того, как ее придумал Толкиен.

— Материализация фантазий? — с сомнением сказала Людмила. — Я согласна с тобой — скорее всего, Андрюша просто уловил некоторое сходство. Он же не помнит карту в таких подробностях, чтобы…

— Вот и помню, — с обидой сказал Андрей. — По той контрольной я получил «отлично». А «Хоббита» и все три части «Колец» читал сто раз. Могу с закрытыми глазами…

— Верим, — быстро согласился И. Д. К. — Кстати, есть еще и четвертый вариант: карта отражает какую— то часть сознания Андрея, а к нашей реальности не имеет отношения.

— Что в ней тогда толку? — разочарованно сказала Людмила.

— К тому же, — тихо сказала Дина, — ее и нет больше.

Она оказалась права. Ни в сером небе, ни в прозрачной воде не было ни карты, ни духа ее — ничего.

Помолчали.

Упоминание о стране хоббитов будто изменило что— то в энергетике мира, ставшего зябким и чужим. И не знаешь не только куда идти, но непонятно становится — зачем. И хочется оказаться в теплом и безопасном месте, лучше всего — в комнате с камином, и чтобы на полках стояли книги, а на столе — бутылка красного легкого вина. Видение промелькнуло, будто перевернули страницу, И.Д.К. не успел различить подробностей, понял только, что Дина и Люда, и Андрюша тоже увидели каждый свое — личное представление об уюте, покое и тепле.

— В том мире, — сказал И. Д. К., — было много вымышленных стран. Не только сказочных. Сказочных как раз меньше всего. Я говорю о фантастических мирах. О Дюне, например. Не читали? Был такой роман Френка Херберта. Или миры Ле Гуин. Тоже очень детальные в разработках.

— Ты хочешь сказать, что миры эти существуют реально, — подхватила Людмила, — и авторы увидели их внутренним чутьем? И мир, в котором мы сейчас, один из них?

— Это нужно хорошенько продумать, — продолжал И. Д. К. — Вероятнее всего, и Толкиен, и Херберт, и Ле Гуин были людьми Кода. И знание о мирах, в которые предстоит уйти, также было записано в генах… и могло быть, в принципе прочитано…

— Сбой в программе? — вставила Дина. — Илюша, мне кажется, вы с Людой увлеклись. Не могла программа быть такой… разболтанной. Код был скрыт. Все странности, происходившие раньше, вроде этой, с хоббитами, можно, конечно, приписать спонтанному чтению Кода, но тогда это — свидетельство его ненадежности…

— Да, есть противоречия, — согласился И. Д. К. — Сам вижу. Фантастические миры, о которых я говорю, стали популярными в Штатах в шестидесятых годах, и до конца девяностых интерес держался на высоком уровне. Писали об альтернативных мирах не только Ле Гуин или Херберт, но множество других авторов. Вообще, видишь ли, опасно что бы то ни было объяснять единственным фактором, пусть даже и очень мощным. Честно говоря, меня все это не волнует. По крайней мере, сейчас.

— Тебя волнует, — сказала Людмила, — где мы проведем ночь, где мы вообще будем жить, в какую школу станет ходить Андрюша?

— Вот именно. И еще — люблю, например, лежать на диване и смотреть телевизор. Новости или кинофильм. Где здесь диван? И где телевизор? Как я узнаю о том, что происходит за сто километров отсюда? Вчера и утром обо всем этом не думалось, слишком много впечатлений. Новый мир… Как начинаю думать, что это — навсегда…

— Хочется назад, в Иерусалим?

И.Д.К. помолчал.

— Нет, ты знаешь, не хочется. Если ты о ностальгии, то ее нет. Может, пока нет. Код должен был такие вещи предусматривать. Хотя… Кто может сказать, что предусмотрел и чего не предусмотрел Код…

— Ребята, — сказала Людмила. — По— моему, вы вообразили, что нам тут жить вчетвером. Илья — главный муж, а мы… Диночка, я не против быть просто другом дома. Но вы забыли — за нами идет народ. Не пойдет, а уже идет. Вас не было на Земле полгода. В тот день, когда ушел Мессия… Уходили миллионы. И не только евреи. Где сейчас эти люди? И что станет с ними здесь? Это поломанные судьбы, жизни…

— Когда евреи уходили из Египта, тоже наверняка сломались тысячи судеб, — сказал И. Д. К.

— Ребята, я читала Библию. Евреи знали, от чего уходили. Это был не инстинкт, не какой— то там Код, с которым нет сладу. Они боролись за свой уход, вроде наших диссидентов и отказников. А сейчас все иначе…

— Знаешь, Люда, я склонен больше полагаться на разум инстинкта, чем на разум сознательного поступка. Наши отказники стремились в Израиль сознательно, а там, приехав, разочаровывались, и не было у них тормоза от разочарования, потому что все шло от разума, поступок был осознан. Именно потому он был поступком. А если бы их вел инстинкт, на новом месте им было бы куда проще.

— Может, ты и прав, — пожала плечами Людмила. — Я не о себе говорю, а о других, кто придет следом. Мне здесь хорошо. Я не анализировала — почему. Но хорошо. Спокойно. А ты, Илья, вполне серьезно — о телевизоре и диване? Тебя это гложет?

— Нет. Просто подумал — хорошо бы телевизор. Но чтобы из— за этого впадать в панику…

— Мама, — сказал Андрей, глядя в сторону леса, — там какие— то люди.

Обе женщины отреагировали одинаково — сделали шаг вперед, и Андрей оказался у них за спиной. Из полумрака на открытое место вышел человек — высокий мужчина лет пятидесяти в черном костюме— тройке. За ним шла женщина, одетая столь же изысканно — на ней было вечернее платье, сиреневое с блестками, шею украшало жемчужное ожерелье. Женщину смущало поведение ее спутника, не выполнявшего обязанности джентльмена; он должен был поддержать ее, открыть перед ней дверь в этот странный мир, а он шел впереди — не джентльмен, но мужчина— охотник.

— Господа! — крикнул мужчина. — Не скажете ли, где мы? Если не название местности, то хотя бы — какая планета! На Землю не похоже, разрази меня гром!

— Ричард! — осуждающе воскликнула женщина, но Ричард и бровью не повел.

— Там, в лесу, — сказал И. Д. К., — вы одни или есть кто— нибудь еще?

— Вот еврейская привычка отвечать вопросом на вопрос. Даже здесь, — улыбнулся Ричард.

— Планета называется Саграбал, — сказал И. Д. К., тоже неожиданно для себя улыбнувшись, — и, разрази меня гром, если я знаю, откуда мне это известно.

— Великолепно! — мужчина наклонился и погладил траву как прильнувшую к ноге собаку. Потом, будто вспомнив, наконец, о своих обязанностях джентльмена, подал руку спутнице и повел ее вперед, трава расступалась, обозначая путь, закончившийся в полуметре от И. Д. К. Мужчины пожали друг другу руки.

— Моя жена Джоанна, — представил Ричард свою спутницу. — Отвечаю на ваш вопрос: мы оказались в лесу полчаса назад, а до этого были на приеме у американского посла. Кто— то бросил клич, мол, чего ждать, Мессия указал путь, и нужно уходить прямо сейчас. И все почувствовали — да, это так. Инстинкт, господин…

— Илья Купревич, — сказал И. Д. К. — Это моя бывшая жена Людмила, это моя будущая жена Дина, а это мой сын Андрей от первого брака.

— О! — сказал Ричард, улыбаясь Людмиле. — Я видел вас… Где же я вас видел?

— По телевизору, — подала голос Джоанна, успевшая уже поцеловать Дину в щеку. — Мы смотрели передачу из Израиля, выступал Мессия, а вы, душечка…

— О! — еще раз сказал Ричард. — Ну конечно. Мы попали в хорошую компанию! Может быть, и сам Мессия с вами? Это было бы замечательно, потому что тогда было бы на кого свалить ответственность. Я ведь больше исполнитель. Мы с Джоанной потому и ушли из леса, что я понял — мне грозит стать лидером.

— Лидером у кого? — настороженно спросил И. Д. К.

— Ах да, я не сказал. Там, в глубине, человек сто. Сейчас наверняка больше, потому что народ прибывает. И если будет прибывать с той же скоростью, с какой убывал на Земле, то скоро лес выдавит людей из себя — места не хватит. Конечно, нужен лидер. Моисей…

Он замолчал, посмотрев И. Д. К. в глаза.

— По профессии вы… — сказал И. Д. К., не желая понимать намека и оттягивая время, чтобы не давать прямого ответа.

— По профессии я дипломат, работал вторым секретарем министра в Британском МИДе.

— Меня, — сказал И. Д. К., — беспокоят люди в лесу.

— О, — Ричард сделал пренебрежительный жест, — не уверен, что их можно было бы допустить в приличное общество.

— Большая часть — негры из Африки, — пояснила Джоанна. — Никогда бы не подумала, что в них есть хоть молекула иудейской крови. И еще — какие— то закомплексованные личности, по— моему, из Восточной Европы.

— Думаю, что народы тасуются, как карты в колоде, — задумчиво произнес Ричард. — И потому проблема лидера представляется мне как нельзя более актуальной. Собрать всех, объединить, повести…

— Куда? — спросил И. Д. К. — Боюсь, Ричард, вы неверно представляете себе суть нашей вновь обретенной родины.

— Повторите— ка, — потребовал Ричард. — Как вы сказали: «вновь обретенная родина»?

— В том— то и дело. Разве Мессия не говорил этого?

— Не так прямо. И, честно говоря, я не очень ему верил. Собственно, сначала я удивлялся — что происходит с доброй половиной человечества? Пока не прихватило самого. Нет, ни о какой родине я не думал. И Джоанна тоже — верно, дорогая? Скорее, инстинкт толпы. Подняло, понесло, вихрь такой, знаете ли… Если по Фрейду…

— Нет, — сказал И. Д. К. — Фрейд здесь совершенно ни при чем. В вас заговорили гены, молчавшие тысячи лет.

— Да, понимаю, — кивнул Ричард. — Никто из нас, насколько я могу судить, не испытывает сожаления об утраченной Земле. Это потрясающе, это, наверное, самое удивительное из того, что могло произойти… Следовательно, нам нужно здесь организовать новое общество.

— Вот этого я и боюсь больше всего, — возразил И. Д. К. — Что кто— то примется организовывать новое общество. Мне кажется, что никаких государственных образований здесь быть не может.

— Но тогда мы просто не выживем! Каждый сам по себе, в чуждом мире! Да, я понимаю, что вы хотите сказать. Мир наш, и он не может быть чужд, если у нас нет даже малейшего сожаления по оставленному дому. Верно. Но этот мир чужд физически — при всем видимом психологическом комфорте, который является, как я понимаю, следствием инстинкта, а не разума. Мир чужд физически, он может быть враждебен. Нужно бороться. Значит…

— Я не знаю, что это значит, — устало возразил И. Д. К. — Мне кажется, что вы не правы.

— О женщинах вы, конечно, забыли, — подала голос Людмила. — Вопросы управления — мужская роль в обществе, да?

— Сударыня, — галантно произнес Ричард, поклонившись. — Управление — роль женская. Позволю себе напомнить известную пословицу о том, что если муж — голова семьи, то женщина — шея. А если муж глава государства…

— Ну спасибо, — сказала Людмила. — Я, кстати, шея без головы, поскольку мы с Ильей в разводе уже несколько лет. Ощущение не из приятных. Синдром безголовой курицы… Но я не о том. Вы не желаете управлять и не желаете, чтобы управляли вами? Ваше дело. А я хочу управлять. Более того, я знаю, что буду это делать. Иначе этот мир не станет нашим. Есть вопросы… Например, на каком языке мы спорим? Вы, Ричард, англичанин, я русская, а Илья с Диной евреи из России. Я говорю именно о языковой среде, так— то мы все, видимо, потомки древних иудеев, раз уж оказались здесь.

— Я как— то не подумал, — озадаченно сказал Ричард.

— Дорогой, Людмила права, — вступила в разговор Джоанна. — Вы говорите, я слушаю, я все понимаю, и я не знаю, почему я понимаю. Этот язык — он во мне, но я его не изучала.

— Это иврит, — сказал И. Д. К. — И не воображай, Люда, что тебе первой пришел в голову этот парадокс. Наш иврит так же подсознателен, как и отсутствие ностальгии. Язык Кода.

— Ну конечно, — с иронией сказала Людмила. — Именно в подсознании у тебя сидело сочетание «языковая среда». Да в древней Иудее…

— В Иудее, согласен, не знали таких слов. Но иврит, Люда, куда древнее. Повторяю — это язык Кода. И те, кто создавал его, были умнее нас нынешних. И слова знали куда более мудреные, чем знаем мы. Слова эти будут еще всплывать из подсознания. Новые слова старого языка. Я так думаю.

— И опять мы пришли к этому вопросу, — сказала Дина, которая стояла в стороне, обняв за плечи Андрея.

Людмила повернулась к ней.

— К какому вопросу?

— Кто создал это? Язык, который мы вспоминаем, не зная. Живую траву. Небо— карту. Землю.

— Творец! — сказал Ричард без тени сомнения.

— Несомненно, — насмешливо согласилась Людмила. — Чтец читает. Пахарь пашет. Думает мыслитель. А творит, естественно, Творец. Это ответ на вопрос Дины? Кто он, ваш Творец? Нематериальный Бог? Материальное существо? Личность? Невидимая сущность? Вы можете ответить?

— Я могу, — услышали они глубокий голос, похожий на звук трубы архангела, никогда никем не слышанный, но знакомый интуитивно и узнаваемый без труда.

У берега речушки, взявшись за руки, стояли двое.

— Илюша! — воскликнула Дина и отступила, спряталась за Андрея.

— Мое имя Йосеф Дари. А это Муса. Мы вернулись.

* * *

Сара Абовна выглянула в окно и, не увидев внука, сказала мужу:

— Наум, Хаим опять ушел со двора, пойди посмотри.

Наум Исакович заложил карандашом страницу, вздохнул и, сменив тапочки на спортивные туфли, вышел из квартиры.

Хаим обычно проводил время с соседскими ребятами — Аликом и Шаулем. Алик был из «русских», хотя и не понимал по— русски ни слова, потому что родился в Израиле, да и родители, прибывшие в начале семидесятых, успели подзабыть большую часть идиоматических выражений, известных каждому, кто вырос на просторах шестой части суши от Бреста до Владивостока. Шауль, сын выходцев из Южной Африки, понимал по— русски два слова: «дай» и «спасибо», причем, как подозревал Наум Исакович, «дай» в понимании Шауля было все— таки ближе ивритскому «хватит».

— Хаим! — крикнул Наум Исакович, завернув за угол и оказавшись на детcкой площадке с качелями и деревянным строением, напоминавшим сказочную крепость. Внука не оказалось и здесь, и где его искать теперь, Наум Исакович не знал.

В прежние времена Хаим мог пойти с ребятами к ним домой — к Алику, например, чтобы поиграть на компьютере, или к Шаулю, чтобы послушать очередную историю из африканского фольклора с еврейским оттенком, которые в избытке хранились в неисчерпаемой памяти деда Шауля. Впрочем, скорее всего, дед сам эти истории и придумывал. Но уже больше недели не было здесь ни Шауля с Аликом, ни их семей, да и вообще в квартале было пусто, тихо и гнусно, как на кладбище. После начала Исхода, особенно после того, как ушел зять, объявивший себя Мессией, город опустел быстро, в течение двух— трех дней все было кончено. Семьи Шауля и Алика ушли в числе первых; сразу после передачи, во время которой Илья исчез с экранов, не договорив своей речи, обе семьи отправились пешком к центру города, то ли к Стене плача, то ли к мельнице Монтефьоре, и обратно не возвратились, как не возвратились десятки тысяч жителей Ир— Ганим и других кварталов Иерусалима.

Наум Исакович чувствовал, что так надо, происходило нечто, для евреев всего мира вполне естественное, но ни в самом себе, ни в жене своей Саре подобного желания он не ощущал. Сара очень болезненно восприняла исчезновение дочери, прошло полгода, а рана не затянулась. Зять их, этот новоявленный Мессия, никакого интереса к судьбе жены и сына не проявил, то ли оказавшись выше подобных житейских сложностей, то ли по каким— то высшим каналам получивший информацию о том, что с Диной все в порядке и не стоит волноваться о ее судьбе. Если так, то почему он, имевший в своем распоряжении любые средства связи, не удосужился успокоить тестя и тещу?

Сара и прежде не любила Илью Давидовича, не отличаясь в этом от своего мужа, а после исчезновения Дины возненавидела зятя лютой еврейской ненавистью. Еврейская ненависть, в понимании Сары Абовны, отличалась от русской или английской тем, что, ненавидя, нужно продолжать поддерживать с предметом ненависти нормальные человеческие отношения, давая возможность означенному предмету одуматься и усовеститься.

После исчезновения Дины жизнь сначала вообще потеряла смысл, а потом отчасти приобрела его опять, потому что нужно было ухаживать за внуком, оставшимся без родителей, ибо какой родитель из Мессии, ни разу за полгода не соизволившего поднять трубку своего правительственного телефона?

А когда исчез Мессия, Сара Абовна сказала мужу: «Наум, надо спасать Хаима», хотя понятия не имела, от чего и как нужно спасать внука. В ее словах был некоторый смысл, поскольку после того, как ушли неизвестно куда хозяева близлежащих лавок, покупать продукты стало негде, автобусы перестали ходить сутки спустя, телевидение прекратило передачи. В холодильнике продуктов оставалось дня на три, Сара Абовна обзвонила всех знакомых и обошла всех соседей, даже тех, с кем ни разу не перебросилась ни словом, потому что так и не смогла выучить иврит. Телефоны не отвечали, соседи уехали, оставив двери открытыми, и Сара Абовна позволила себе, испросив у Бога прощения, позаимствовать из холодильников кое— какую провизию — все равно испортится, говорила она себе, а могла и не говорить, прекрасно знала, что хозяева не вернутся. В опустевшие магазины Сара Абовна почему— то заходить не хотела.

За внуком она следила теперь с особенным вниманием — Хаим мог исчезнуть так же внезапно, как население Иерусалима, Израиля и, может быть, всего мира. Но не держать же мальчика на цепи! Сара Абовна разрешала внуку играть на детской площадке, но либо выходила с ним сама, либо, если нужно было готовить обед, следила за Хаимом из кухонного окна, не очень доверяя бдительности мужа, который мог зачитаться Кановичем или воспоминаниями маршала Жукова.

— Ну что? — нетерпеливо спросила Сара Абовна, когда Наум Исакович, прихрамывая, появился из— за угла дома.

— Нет его там, — сказал Наум Исакович. — И на автобусной остановке нет, — добавил он, упреждая вопрос жены.

Именно тогда Сара Абовна совершила ошибку, которая повлияла на ход дальнейших событий. Вместо того, чтобы дожидаться возвращения внука, Сара Абовна организовала немедленный поиск, столь же бессмысленный, сколь и хаотический: побежала по соседям, воображая, что Хаим мог устроить набег на чужие квартиры, где можно было поиграть в компьютерные игры, а Наума Исаковича отправила по маршруту восемнадцатого автобуса — Хаим, по ее мнению, мог выйти на шоссе, соединявшее Ир— Ганим с центральной частью города. Поэтому, когда, некоторое время спустя, Хаим появился в квартире, чтобы забрать любимую игрушку — плюшевого медвежонка, — дома не оказалось ни деда, ни бабушки, и мальчик, находившийся уже под влиянием Кода, вынужден был уйти один.

Два часа спустя старики, вымотанные поисками, вернулись домой. Сара Абовна плакала — перспектива никогда больше не увидеть внука пугала ее куда больше, чем исчезновение дочери, зятя и всего остального человечества. Наум Исакович тоже потерял контроль над собой — успокаивая Сару Абовну, довел себя до такого состояния, что сердце не выдержало и, когда старик наливал жене воду из очистителя, невыносимая боль под левой лопаткой заставила его выронить чашку. Он успел схватиться за край стола, но не сумел удержаться на ногах и умер прежде, чем тело соскользнуло на пол.

Сара Абовна провела вечер и ночь у тела мужа, тщетно пытаясь дозвониться до «скорой помощи», и это занятие, вместе с мучительными раздумьями о судьбе внука, поглотило ее настолько, что импульсы Кода так и не смогли включить программу на достаточном для немедленной реализации уровне.

В результате Хаим оказался на долгие часы предоставлен сам себе.

* * *

Философия полного детерминизма, которой придерживаются некоторые ученые на Израиле— 3, терпит полный крах в результате столкновения с событиями, описанными выше. Я мог бы привести и другие факты — в дни Исхода события, аналогичные тем, что происходили в иерусалимском квартале Ир— Ганим, были не такими уж редкими.

Удивительно, но факт: еврейские религиозные ортодоксы сумели пронести сквозь тысячелетия текст Книги без единой ошибки, которая была бы равнозначна вредной мутации. В то же время природа, хранившая не копию Кода, а его оригинал, не сумела сделать это с той же степенью надежности. Мелкие ошибки, возникавшие в результате, например, длительного ультрафиолетового облучения, накапливались в генах и, хотя не могли, конечно, изменить программу, надежность которой была чрезвычайно высокой, все же приводили к сбоям — то есть, к отсутствию детерминизма. Предопределенность уступала место своей противоположности — случаю. К сожалению, сказанное относится и к процессу, который привел маленького Хаима Кремера в один из виртуальных миров Перехода.

* * *

В лесу было совсем не страшно. Хаим даже не понял сначала, что попал в настоящий лес, а не заблудился в кустах, росших около дома Алика. Не удержав равновесия, мальчик упал на коленки, протянул руку к свисавшей почти до земли ветке, послушно обвившейся вокруг его ладони, подтянулся, встал на ноги, сказал дереву «спасибо» и услышал ответ, в котором ему почудились заботливые интонации бабы Сары. От традиционного совета смотреть под ноги Хаим отмахнулся, и дерево, буквально восприняв мысль, выгнулось, подняло ветви высоко вверх, чтобы не мешать мальчику делать все, что ему заблагорассудится.

* * *

Наступил вечер. То есть, И.Д.К. думал, что наступил именно вечер, но с равным основанием можно было заключить, что близок конец света. Небо гасло. На земле становилось темнее и теснее, будто придвигался горизонт, и через полчаса, в лучшем случае — через час, мир сожмется в точку, и наступит полная тьма.

И, может быть, опять появится Стена.

Они сидели в сгущавшемся мраке у ручья — мужчины на поваленном дереве, женщины на траве, которая собралась в нечто, отдаленно напоминавшее не очень мягкие подушки. Илья— Йосеф заканчивал свой рассказ. И.Д.К. спокойно воспринял то обстоятельство, что в теле Мессии находилась душа Йосефа Дари, тело которого они недавно похоронили, а женщины все еще не могли с этим смириться и сели в отдалении.

Рассказ Йосефа был прост и занял минуту, вместив жизнь. Муса следил за Мессией взглядом собаки, слушавшей хозяина и понимавшей лишь то, что связано с четкими командами — встань, ложись, беги… Ричард и Джоанна восприняли рассказ как конспект, не очень понятный, пока не изучишь первоисточник.

— Я не уверен, что душа Элиягу Кремера находится сейчас именно в моем теле, — завершил рассказ Йосеф. — Если вы меня похоронили, значит, на то была воля Творца. Но вы, конечно, не прочитали нужных молитв…

— Не думаю, что это было необходимо, — сказал И. Д. К. — В противном случае инстинкт подсказал бы слова. Ты так не считаешь?

— Я думаю именно так, — согласился Йосеф. — Там, на Земле, молитвы были связующим звеном между человеком и Создателем. Здесь иные отношения.

— Ты тоже чувствуешь?

— Должны чувствовать все — или никто. Наша группа… Вам не кажется, что и это не случайно? То, что именно мы собрались именно здесь именно сейчас?

Йосеф встал.

— Кстати, — подал голос Ричард. — Как ты предпочитаешь, чтобы тебя называли? Мессия — по телу, которое ты носишь? Йосеф — по духу, который телом управляет?

— Если все имеет смысл, — сказал Йосеф, — а все, безусловно, имеет свой смысл, в том числе и имя, оно определяет судьбу… Я не знаю. И я собираюсь сейчас спросить это тело, как зовут его.

Йосеф подошел к могиле Йосефа, опустился перед ней на колени и спросил:

— Твое имя?

Ничто не изменилось, и странно, если бы оказалось иначе. И.Д.К. переглянулся с Людмилой, а Ричард взял за руку Джоанну. Один лишь Муса, стоявший в стороне, сделал несколько шагов, чтобы быть ближе к своему спутнику.

— Твое имя? — повторил Йосеф.

Когда он задал вопрос в третий раз, они услышали ответ.

* * *

Я вынужден прервать повествование, потому что, как мне кажется, читатель находится в состоянии некоторого недоумения. Многие из тех, кому я давал читать черновик моей рукописи, даже при полном входе в киберпространство и, следовательно, полном отождествлении себя с персонажами, не могли понять, почему Йосеф Дари, человек религиозный и соблюдавший заповеди, не понял сразу того простого обстоятельства, что в долине реки Карнак их непременно должно было собраться десять человек.

Чтобы избежать дальнейшего накопления недоумений, я прерываю повествование для некоторых разъяснений.

Первое касается начальной стадии Исхода, того, что нынешние историки называют Поиском единства. Хочу напомнить, что в конце ХХ века на Земле было немногим более трех миллионов человек, знавших текст Торы, соблюдавших достаточно большое количество заповедей и, следовательно, потенциально способных понять все происходившее без дополнительных указаний. Однако именно эти люди, как оказалось, были совершенно не готовы слушать и видеть. Они сохранили Код, дали возможность продолжиться историческому процессу, но выступили в своеобразной роли катализатора, лично в процессе не участвующего. Я полагал, что судьба Йосефа поэтому должна быть понятна большинству читателей — с ним не могло случиться ничего иного, кроме смерти: принципиального разлада между душой и телом, духовным и материальным.

И равно судьба Ильи Кремера — вынужденного Мессии — не могла быть иной, поскольку и в этой личности разлад оказался безнадежным.

Профессиональным историкам, озабоченным поисками истины в деяниях Вершителей Исхода, я готов представить все необходимые ссылки и априорные идеи, которые легли в основу данной реконструкции, ибо, естественно, несмотря на беллетризованность, перед вами выверенное историческое исследование, и я готов доказывать каждое слово, явление, поступок, причину и следствие.

Я призываю читателя руководствоваться не собственными представлениями о сути исторического процесса, а положиться на реконструкцию автора и последовать за авторской логикой до конца, сдерживая недоумение и недовольство.

В доказательство того, что автор все же не окончательно ниспровергает все известные истины, предоставляю читателю самому догадаться, какое имя было названо в ответ на вопрос Йосефа.

Десятое имя в миньяне Вершителей Исхода.

Часть пятая. ДВАРИМ

(СЛОВА)

Когда наступил вечер и тьма начала сгущаться, оказалось, что Людмила терпеть не может двух вещей: мрака и черного бездонного неба.

— Мне нужна комната, — сказала она, — четыре стены и потолок, чтобы не вопить от страха. Мой дом будет стоять здесь.

Она показала на вершину холма, с которой открывался замечательный вид на лесную опушку и овражек.

— Вот здесь, — повторила она твердо, будто зная заранее, что за этим последует.

А последовал за этим легкий вздох, и что-то огромное и невидимое, заполнившее все окружавшее пространство, всхлипнуло и материализовало из себя простой куб. Куб появился там, куда указывала Людмила — дом без окон и дверей, коробка, в которую невозможно было войти.

Совместными мысленными усилиями (особенно старался Андрей, воспринявший происходившее как новую увлекательную игру) создали дверной проем и три окна, потом долго старались вообразить дверь и навесить оконные рамы со стеклами, ничего из этого не вышло, все мешали друг другу, и кончилось тем, что И. Д. К. сказал:

— А ну-ка разделимся. Каждый займется жильем для себя, все мы думаем вразнобой, нет у нас еще культуры мысли.

Почему-то эти слова обидели Мусу, который до того очень тщательно и терпеливо повторял все, что делал И. Д. К. Муса повернулся и пошел к лесу, его не задерживали и лишь утром обнаружили, что для ночлега он создал себе странное сооружение, напоминавшее покосившийся барак.

Ночь И. Д. К. провел под черным небом, беседуя с Йосефом и Ричардом. Людмила с Андреем спали в домике, который через час-другой стал похож на небольшую виллу; Дина с Джоанной придумали себе странное сооружение: четыре столба под крышей, которая могла защитить разве что от дождя, да и то лишь в безветренную погоду.

Хаим дал о себе знать той ночью — Дине приснился кошмар, она вскрикнула и проснулась, а И. Д. К. увидел отблеск ее сна. Конечно, это был Хаим, потому что изображение исходило из той области мозга, что отвечает не за сон, а за мысленные контакты.

Дальнейшее представлялось простым делом. Если Хаим на Саграбале, то найти его — вопрос времени, не очень большого, даже если мальчик оказался на противоположной стороне планеты.

— Попробуем осмотреть этот мир сверху, — предложил Муса, воображавший, видимо, что опыт полета над пустыней способен помочь ему и на Саграбале.

Тело Мусы лежало на берегу реки. Отправляясь, он заложил руки за голову — казалось, что Муса мечтательно следил за полетом невидимой птицы, тем более, что и в глазах застыло выражение внимательного любопытства.

— Это даже легче, чем в первый раз, — сказал Муса.

Он видел сотни, а возможно, тысячи лагерей — темные точки на серо-зеленом фоне, мысленный контакт с этими людьми установлен был в момент прибытия, но ни у кого пока не было возможности заняться каждой группой отдельно. С высоты сотни километров чужие мысли, как показалось Мусе, воспринимались более отчетливо — все, кроме Хаима.

— Я больше не поднимаюсь, — объявил он, — и попробую облететь планету.

— Нет! — одновременно воскликнули И. Д. К., Йосеф и Ричард.

— Это займет слишком много времени, — пояснил И. Д. К. — Ты недостаточно высоко, чтобы разглядеть всю планету за час-другой.

— Что ж, — спокойно сказал Муса, — тогда я поступлю иначе.

* * *

Муса ринулся за облака, будто в ледяную воду Северного океана — он никогда не был на севере, но холод представлял себе именно так: резкий спазм, судорога в ногах, полное оцепенение. Сознание его было отделено от тела, что не помешало именно телу испытать ужас погружения, и это избавило сознание от шока.

Мир, открывшийся его восприятию, не был ни пространством, ни временем, ни комбинацией этих измерений. Поскольку исчезло пространство, то все, воспринятое Мусой, казалось ему происходившим в нем самом, хотя и не с ним. Поскольку исчезло время, то, вернувшись, он так и не смог распределить события в определенной последовательности.

Рассказывая в возбуждении Йосефу и И. Д. К. подробности своего путешествия, Муса путался и запутал своих слушателей. И.Д.К., подумав, высказал предположение:

— Саграбал находится вне пространства-времени, это, по-моему, очевидно.

— Это невозможно! — воскликнул Йосеф.

— Почему? — удивился И. Д. К. — Пространство и время — лишь четыре из множества возможных измерений Вселенной. И не тебе, верящему в Бога, утверждать, что не могут существовать иные измерения, в которые человек был погружен всегда, но не воспринимал их в силу собственной ограниченности.

Йосеф вспомнил свое погружение в мир сути, свой диалог с Творцом, вязкую тину бассейна памяти и промолчал, но образ, возникший в его сознании, был, конечно, воспринят И. Д. К.

— Ты подтверждаешь мои слова, — сказал он. — Я полагаю, что иные измерения Вселенной могут ассоциироваться в нашем сознании, за неимением специфических органов чувств, с какими-то качествами характера. Муса обнаружил, что Саграбал находится в измерении совести, только и всего. Если я прав, то приключения Мусы можно расположить следующим образом. Первое. Оказавшись за облаками, он прежде всего осознал себя как совесть всего человечества.

— Это было потом, — сказал Йосеф.

— Это было сначала, — возразил И. Д. К. — Муса рассказал об этом своем ощущении в последнюю очередь, но из этого не следует, что ощущение было последним. Муса ужаснулся тому, что совершал на протяжении своей истории. Ужаснулся тому, сколько погубил цивилизаций, и понял, что спасти себя — и всех нас — может, лишь искупив свои поступки — поступки человечества, — пусть даже совершенные неосознанно…

— Илья, — вмешалась Людмила. — Ты, как всегда, усложняешь. И, как всегда, берешь на себя обязанности интерпретатора. Дай нам всем разобраться. Пусть говорит Муса.

— Он уже сказал, и никто ничего не понял.

— Пусть покажет еще раз. Если я должна пять раз выслушивать твои интерпретации, чтобы понять их, то с тем же успехом я могу пять раз послушать Мусу, и тогда, возможно, пойму сама.

И.Д.К. пожал плечами.

Муса, по-прежнему лежавший на траве, подложив под голову руки (вернувшись, он даже не переменил позу), смотрел на облака, будто продолжал видеть их изнанку. Мысль его, сначала хаотически перескакивавшая с предмета на предмет, успокоилась за те полчаса, что миновали после возвращения.

— Когда облака остались внизу, — подумал он, — я потерял сознание. Однажды со мной было такое. В Газе, дома. На меня упал бетонный блок, сильно прижало, и я исчез. Так мне показалось. И сейчас тоже. Илья говорит, что это было потом. Может, так и есть, не знаю. Говорю, что чувствовал. Я потерял сознание.

Он, действительно, потерял то, что в просторечии называют сознанием, и это было естественно, поскольку в двумерном пространстве мировой совести, связанном с четырехмерным пространством человеческого восприятия мира лишь одномерными закрученными нитями, которым не было названия и аналогов в языке И. Д. К., воспринимаемом как язык Торы, — в этом пространстве сознание существовать не могло. Ибо совесть бессознательна.

Нити натянулись, и Муса, конечно, воспринял их натяжение как вину за все, что сотворил коллективный разум человечества за тысячи лет своего существования. Разум, целью которого чаще всего было уничтожение себе подобных, не мог не проявить себя в многомерии Вселенной как разрушающая сила. И деяния единого существа, именующего себя человечеством, оказались таковы:

— в Местном сверхскоплении галактик замедлились процессы накопления энергии в спиральных рукавах;

— увеличилась частота вспышек сверхновых, в результате чего семь цивилизаций, достигших технологической стадии, но еще не вышедших в космос, погибли в испепеляющем жаре;

— в материнской Галактике Солнечной системы последствия оказались и вовсе плачевными: ни на одной из тридцати шести миллиардов планет, где жизнь могла перейти в стадию разума, этого не произошло по различным и, казалось бы, не связанным друг с другом, причинам. В результате в Галактике не осталось ни одной цивилизации, кроме человечества, так и не понявшего, что самим фактом своего существования лишило себя так называемых «братьев по разуму».

Космос молчал по очень простой причине — человечество само «заткнуло рот» всему, что могло бы думать, создавать и вообще существовать на достаточно разумном уровне.

Ощущение мучительно больной совести — смертельно больной, если на то пошло, ибо двумерие совести было в момент проникновения в него Мусы уже покорежено и напоминало скрученный взрывом стальной лист, — было подобно сердечному спазму. Муса в десятый раз повторил «Я потерял сознание», добавив к тому: «Мне стало больно здесь… в груди… я убил столько, что не имею права жить…", и поставив точку — «Все мы не имеем права».

— Ты не нашел Хаима, — констатировала Дина. — Я найду его сама. В пространстве совести должна быть и моя линия.

— Андрей! — неожиданно вскрикнула Людмила, и только тогда все обратили внимание на то, что уже несколько минут не было слышно мыслей мальчика.

Андрей сидел, прислонившись к упругому стволу дерева, голова его склонилась набок, тело находилось в неудобной позе, вот-вот упадет, но упасть ему не позволяла неловко согнутая и будто сведенная судорогой рука. Глаза мальчика смотрели куда-то за горизонт — нарисованные глаза скульптуры.

Людмила подходила к сыну маленькими неловкими шажками, но ей казалось, что она мчалась, сломя голову, так, что в ушах свистел ветер. Инстинкт, хотя она и не понимала этого, сдерживал ее движения — может быть, за эти несколько дополнительных секунд Андрей вернется, и тогда она примет в объятия не манекен, а живого сына?

— Остановите ее! — подумал И. Д. К. — Нельзя Андрюшу трогать!

Он сам же и осуществил это намерение, мысленно схватив Людмилу за обе руки, она отбивалась, но на помощь И. Д. К. пришли остальные, и Людмила замерла, смирилась, и, когда от нее меньше всего ожидали, сделала то, что должна была сделать, по ее мнению, сразу — отправилась вслед за Андреем.

— Дина! — предупреждающе воскликнул И. Д. К., поняв, что и она сейчас уйдет, и ее не остановить.

— Не бойся, — сказала Дина и подошла ближе к И. Д. К. — Я не уйду. Ты найдешь Хаима, когда придет время. Да?

* * *

Поиск в пространстве совести отличается от поиска чего бы то ни было в простом и привычном четырехмерном пространстве-времени. Людмилу вел инстинкт, и она не подумала о том, что и как станет делать, и сможет ли что-то сделать вообще.

Андрей, в отличие от матери, все прекрасно обдумал и потому встретился с гораздо меньшими неожиданностями.

Облака внутри выглядели плотной ватой, как и положено облакам, если смотреть на них из салона самолета, — ничего интересного. Оставив облачный слой внизу, он сразу забыл о цели путешествия, потому что само понятие путешествия — перемещения в пространстве и времени — потеряло смысл.

К чему путешествовать, если есть более интересное занятие — спасать миры?

Он спас похожих на маленьких крабов жителей планеты, погубленной болезнью, поразившей мозг. Мозг, впрочем, не жителей, но самой планеты, которая и была, на самом-то деле, существом разумным и сотворившим жителей на своей поверхности исключительно в познавательных целях. Конечно, Андрей ничего не смог бы сказать о том, где именно и когда существовала такая планета. Знал только, что — да, существовала, и что — да, погибла, и причину знал: болезнь возникла потому, что где-то на Земле в Уганде (он и не представлял, что есть такая страна на свете!) были в одночасье убиты ни за что, ни про что пятнадцать тысяч человек. Причинно-следственные связи в двумерном пространстве совести привели к однозначному результату, и мозг планеты (он занимал почти весь ее объем, вплоть до кипевшего лавой ядра), потеряв способность мыслить последовательно, принялся методично уничтожать им же созданное население.

Так и начинается безумие, если говорить о планетах.

Возможно, что совесть Андрея устремилась именно к этой планете потому, что спасти «крабиков» не представляло большого труда — планета их создала, планета их погубила, она же и воссоздала погубленное, она не помнила цели, но средства запомнила и воспользовалась этими средствами, вполне доступными любой планете с подкорковым разумом лавового типа.

Людмила, поднявшаяся вслед за сыном, пересекла облачный слой в другой области двумерного пространства, к тому же, сам тип измерений едва заметно сместился, и потому не совестью стало ощущать себя сознание Людмилы, но стыдом за все, что сделали люди с существами иных планет, звезд и галактик.

Совесть конструктивна, стыд пассивен. Людмила терзала себя, но ничего не могла исправить — что сделано, то сделано. Она облилась слезами над серой пылевой туманностью: всем, что осталось от некогда прекрасного мира в галактике, располагавшейся в трехстах миллионах световых лет от Солнечной системы. Она страдала и, зная, что миров, подобных тому, чья смерть так ее взволновала, еще очень и очень много, Людмила понимала, что для сохранения здравого рассудка нужно немедленно вернуться на Саграбал.

— Андрюша! — воскликнула она, когда вновь увидела над собой серо-сизое небо и лица бывшего мужа и его любовницы.

— Он только что вернулся, — сказал И. Д. К., и Людмила, повернув голову, встретилась взглядом с сыном.

Им не нужно было времени, чтобы все вспомнить, а остальным пришлось рассказывать, и рассказ этот оказался столь же бессвязен, сколь велики были попытки Андрея и Людмилы создать хотя бы отдаленное подобие хронологии. Резюмируя, И.Д.К. сказал, с сомнением в мыслях:

— Теперь, мне кажется, я понимаю, почему молчала Вселенная.

— Я тоже, — подал голос Ричард, — и это ужасно.

— А я не поняла ничего, — призналась Джоанна.

— Мы убили их всех, — сказал Муса.

И.Д.К. посмотрел на Йосефа — его реакция, реакция человека, более других разбиравшегося в высших сфирот, была важнее прочих.

Но Йосеф молчал. Молчал голос Йосефа, молчали мысли Йосефа, он никогда прежде «молчанием космоса» не интересовался.

— Мы убили их всех, — повторил Муса, будто в его мыслях эта фраза вертелась кольцом магнитофонной ленты. — И мы должны их всех оживить.

— А чем мы, скажите на милость, занимаемся? — сказал И. Д. К. — Или вы воображаете, что Код управляет лишь земной цивилизацией, и что Творец, кем бы он ни был, лишь нами, людьми, ограничил свою деятельность? «И восстанут мертвые», верно? Почему вы думаете, что это только о наших, земных, мертвецах? Почему не обо всем живом и разумном, что было создано и погибло — от наших ли действий или по естественным, с позволения сказать, причинам?

— Мамочка, — сказал Андрей, который не очень внимательно слушал пререкания взрослых. — Мамочка, ты знаешь, Хаим еще не попал на Саграбал. Его нет здесь.

Все замолчали и мысли свои прихлопнули усилием воли, и посмотрели на Андрея, а он, смутившись от общего к нему внимания, продолжал:

— Хаим вообще не на планете… Это какое-то место… Нет, я не могу рассказать…

— Не рассказывай, — удивительно кротким голосом прервала сына Людмила. — Закрой глаза, открой мысли. Можешь?

Андрей не ответил — обиделся.

Среди безвременья заоблачной выси (говорить ли о выси там, где нет и глубины?) увидел или, точнее, ощутил Андрей некий остров. Не планета. Не звезда; звезда была бы тускла и прозрачна — как еще могла выглядеть звезда в пространстве невыраженных ощущений? Это был остров — двумерная ограниченность в трехмерной бесконечности. Забытая и легкая твердь.

Пересадочная станция, — подсказал И. Д. К., и Андрей согласился.

Хаиму было хорошо. Он летал над чем-то, что с высоты выглядело сразу всеми рассказанными ему сказками. Он не мог отделить одну от другой, да и не хотел. Ни пространства, ни времени на Острове не существовало. Измерение сказок?

Скорее, измерение воображения, — подсказал И. Д. К., и Андрей согласился.

Хаиму было хорошо, потому что он сам создавал мир, в котором жил. Мир был низок, а летать хотелось высоко, и Хаим придумал высокий мир, так и не поняв, что понятие высоты существовало лишь в его воображении, как и понятия добра и зла — добром он наделил все живое, а зло отдал мертвому, которого на Острове было предостаточно, а если чего недоставало, то воображение Хаима достраивало мертвечину зла.

Присутствие Андрея Хаим ощутил, он Андрея даже увидел, он с Андреем даже обменялся мыслями, а потом попросил уйти, потому что сразу не смог разобраться, что принес ему Андрей — добро или зло.

— Тебя мама ждет, — подумал Андрей.

— Ждет? — усомнился Хаим и был прав, в мире без времени ожидание теряло смысл.

— Где ты? — спросил Андрей. — Как сюда попал?

— Пришел-прилетел-приполз-явился.

— Иди-лети-ползи за мной.

— Нет, — сказал Хаим неожиданно твердо, и Андрей перестал его ощущать, он оказался вне представлений мальчика о добре и зле; измерения, в которых они существовали, перестали пересекаться, и Андрей вернулся в мир совести, где ему стало страшно, он понимал, что здесь воплощенного зла куда больше, чем того легкого зла, что создавал Хаим на своем Острове, выдержать этого Андрей не мог и ринулся под облака, как в теплую воду бассейна после ледяного воздуха зимней московской улицы…

— Я смогла бы найти Хаима по тем вешкам, что показал Андрюша, — сказала Людмила.

— Думаю, что и я сумел бы, — согласился И. Д. К.

— Я сама, — это была мысль Дины, и все подчинились ей, не задавая вопросов.

Дина ушла по-английски — не попрощавшись.

* * *

Этот эпизод нуждается в комментарии, хотя большинство читателей именно его восприняло без внутреннего протеста. Мир, в котором оказался Хаим на своем пути к Саграбалу, очевидно, принадлежал к группе миров, в терминах физики имманентного пространства называемых «креационными». Я интересовался статистикой — оказывается, примерно два процента людей Кода приходили на Саграбал именно таким путем.

Проблема, однако, в том, что среди множества описанных символьных измерений мироздания — «сфирот», в терминологии Кода — нет того, где был обнаружен Хаим. Возможно, его нет сейчас. Возможно, его вообще никогда не было. Возможно, оно только появится — такой вариант не исключен тоже. Поэтому физики (см. дискуссию по проблеме Миньяна в «Физическом сборнике», Израиль-11, год Исхода 201) предпочитают относить эпизод с поисками Хаима к категории артефактов, каких действительно достаточно в вероятностной Вселенной, где количество сфирот определено лишь статистически и меняется с изменением физических условий.

Моя реконструкция основана на знании документа, о котором я упоминал в начале повествования. Я вернусь к этому документу впоследствии, а пока прошу поверить мне на слово — было именно так.

* * *

По взаимному согласию — разошлись.

Джоанна и Ричард вернулись к людям, пришедшим на Саграбал за последние сутки — от зари до зари, если называть зарей смену мрака светом. Людмила с Андреем продолжали в излучине реки строить для прибывших поселение, хотя те и сами могли бы справиться с задачей. Йосеф с И. Д. К., решив заняться исследованием планеты с воздуха, приступили к выполнению задуманного, а Муса остался на поляне, погруженный в себя, — он продолжал решать задачу, не имевшую в тот момент решения.

И.Д.К. согласился с предложением Йосефа, чтобы чем-то занять мысли и душу, не думать о Дине и не провалиться в трясину страха за нее.

Они поднялись над лесом и увидели сверху лагерь — один из тысячи, — где в зарослях травы-дорожки бродили сотни людей, многие из которых вполне освоились и, осознав себя строителями, возводили и уничтожали странные сооружения, ни к чему не приспособленные — разве что служившие доказательством причастности человека к природе этого мира. Среди них бродили и Ричард с Джоанной — старожилы! — объясняя растерявшимся (таких, впрочем, было немного) простые истины Саграбала. Истина первая: этот мир наш, и он нас принял. Истина вторая: в этом мире мы можем все. И третья истина, которая следовала из первых двух: мы еще не знаем своих возможностей в этом мире, и потому нужно быть очень осторожными.

Предостережение казалось излишним — люди были осторожны, в том числе и те, кто на Земле имел характер агрессивный и даже злобный.

Йосеф переместился на сотню километров в сторону поднимавшихся из-за горизонта гор, и И. Д. К. последовал за ним.

Йосеф возник неподалеку, метрах в десяти, и И. Д. К. едва удержался от смеха — очень уж нелепо выглядел Илья Давидович, стоявший в воздухе, будто на твердом полу, и притоптывавший ногой в нетерпении; фалды пиджака болтались, туфли же выглядели анахронизмом. Почему-то именно сейчас И. Д. К. пришло в голову, что одежда, которая все еще была на них, стала даже не анахронизмом, а просто бессмыслицей. Стеснялся ли он своего тела? Нет, конечно, так же как ни в малейшей степени не стеснялся своих мыслей, обнаженных по природе своей, не прикрытых с некоторых пор одеждами лжи. Почему, обнажив мысли, они до сих пор инстинктивно противились следующему естественному шагу?

И.Д.К. перестал думать об этом, потому что Йосеф сказал, всматриваясь в темное пятно далеко на горизонте:

— Я не вижу деталей.

Бросив себя на высокий холм, где, казалось, и находилось пятно, И.Д.К. обнаружил лишь густые заросли все той же травы-дорожки, которая в растерянности пошла волнами, не понимая, чего хотед И. Д. К., а он и сам не знал этого, но, осмотревшись, увидел все то же темное пятно — на фоне уходившего за горизонт леса. Пятно висело в воздухе и, похоже, едва заметно шевелилось. Это подтвердил и Йосеф, опустившийся рядом. Он предпочел преодолеть расстояние по воздуху и мысленно показал И. Д. К., как пятно изменяло свое положение по мере того, как Йосеф, раскинув руки, удерживал тело Мессии от падения и направлял его по прямой к цели, эфемерность которой стала ему быстро ясна.

Теперь они поменялись ролями — И.Д.К., преодолевая неожиданный и странный приступ боязни высоты, бросил свое тело в воздух, а Йосеф исчез, чтобы в следующее (или — в то же самое?) мгновение возникнуть там, где, как они оба были уверены, находилось пятно.

Пятно мерно, будто бурдюк толстого барана, колыхалось на полпути к горизонту. Примерившись и оценив расстояние (возможно, совершенно неправильно), И.Д.К. нырнул, телепортируясь, и сразу же вынырнул.

Никуда.

* * *

У Мусы были свои соображения, которыми он не хотел пока ни с кем делиться. Скрывать свои мысли он не умел — точнее, ему казалось, что, если он постарается о чем-то не думать, то окружающие сразу узнают об этом его намерении и из любопытства (а может, и по иным причинам) начнут копаться в глубине — в том, что И. Д. К. называл подсознанием. Ему это не нравилось. Но еще меньше Мусе нравилось, когда на него не обращали внимания, когда его мысли игнорировали; в этом, конечно, заключалось противоречие, и Муса разрешил его стандартным методом, многократно описанным в теории творчества, хотя, естественно, книг подобного рода Муса не читал.

Решение представлялось единственно верным.

Мусе захотелось помолиться. Он и в той жизни не всегда совершал намазы, а здесь, на Саграбале, и думать забыл об этом, да и не знал, как поступить — где Мекка, в какую сторону направлять мысленные призывы? Но сомнений не возникло, Муса опустился на колени, собрав траву-дорожку в подобие коврика, повернулся в ту сторону, где, как он знал, И.Д.К. и Дина видели Стену имен, отыскал на этой несуществующей и, возможно, не существовавшей, Стене, имя Аллаха — он сам поместил это имя между землей и облаками так, чтобы удобнее было смотреть, не задирая головы, — сказал «О Аллах, всемилостивейший и всемогущий» и, услышав тихий полувздох-полустон, принял его за ответ. Последние сомнения исчезли. Муса знал теперь, что ему делать.

Он не подумал о том, что решение его противоречило всем законам природы, даже если они созданы были самим Аллахом.

* * *

Бросившись, будто с обрыва, Дина и оказалась там, куда можно попасть, нырнув в беспросветную глубину.

Темнота. Тишина. И ощущение, будто в уши попала вода. И плывешь куда-то, не различая верха и низа. Невесомость?

— Хаим! — позвала она, но мысль, как в вату, вонзилась в черноту и отразилась от нее, вернулась к своему истоку и отразилась опять, и мгновение спустя только эта мысль и существовала во всей Вселенной, повторенная бесконечное число раз, свернувшаяся кольцом, кусавшая свой короткий хвост и уже не пытавшаяся вырваться.

— Илюша! — позвала она, и этот призыв, как и предыдущий, обратился в собственную противоположность, никого ни к чему не призывая, и потому Дина поразилась, услышав ответ.

Услышала?

Ответ на свой призыв она ощутила жесткой преградой на пути, ударом о твердую поверхность — эта поверхность и была откликом, она означала:

— Дина! Ты пришла ко мне!

— Господи, Илюша! — возглас Дины тоже был подобен твердой грани, упершейся в броню и не способной продавить или разбить преграду. Что могли сделать две твердые поверхности в мире, где не было звуков, а существовал лишь смысл, этими звуками передаваемый?

— Илюша! Где ты, что с тобой?

— Где? Я не задаю себе такого вопроса. Что со мной? Я в порядке, Дина, я вывел народ из Египта, а ты с Ильей проведешь людей через Синай.

— Я с Ильей…

— Не пугайся в мыслях своих.

— Я виновата перед тобой, Илюша…

— Не более, чем любой человек перед любым другим, Дина.

— Ты знаешь?..

— Конечно.

— Как? Где ты?

— Дина, ты задаешь этот вопрос вторично. Правильно ли спрашивать, где свет? Где тьма? Где разум? Если ты хочешь знать, скажу: я видел вас всегда. Если ты спросишь — когда именно, то не получишь ответа, потому что «когда» имеет не больше смысла, чем «где».

— Ты меня поражаешь, Илья… Ты другой.

— Дина, я и не подозревал, что в тебе столько предрассудков.

— Во мне? Я…

— Именно в тебе. Попав в аналогичную ситуацию, Йосеф нашел и нужные слова, и нужные мысли. А ты мечешься — мне даже уследить за тобой трудно.

— Я ничего не понимаю, Илюша, объясни. Замечательно, что ты жив и…

— Почему ты решила, что я жив?

— Но…

— Дина, я умер в тот момент, когда тело мое перешло к Йосефу. Я — единственный среди миллиардов людей — не вернусь к жизни, когда настанет час воскрешения. Таков мой удел, и не спрашивай меня, нравится ли мне это. Не спрашивай меня, хорошо ли это. Не спрашивай вообще ни о чем, потому что на большинство вопросов я не смогу ответить.

— Тебя… можно увидеть?

— Разве ты меня не видишь?

— Я… Не глазами.

— А разве Илью ты видишь глазами? Глазами вообще ничего нельзя увидеть — даже поверхность вещи, и ту не целиком.

— Я ищу Хаима, Илюша. Нашего сына.

— Знаю.

— И знаешь, где он?

— Где? Да, это легко. Когда? Вот вопрос. А есть еще — зачем? Почему? Как?

— Андрей — это сын Ильи — видел Хаима и говорил с ним.

— Знаю. Они совпали в координатах цели и смысла, но лишь на незначительный квант измерения причины. Изменились причины, Хаим сейчас уже в других координатах цели, и…

— Как мне найти Хаима? Илья, ты всегда был демагогом! Ты отец, ты мой муж, и ты…

— Дина, дай себе труд немного проплыть по течению. Волны смысла баюкают не хуже океанской зыби… И ты поймешь, почему не нужно искать Хаима. Почему не нужно искать кого бы то ни было вообще.

— Илюша, я боюсь тебя. Ты стал другим.

— Ты тоже, Дина.

— Ты любил меня…

— Есть и такое измерение. И мои координаты в нем далеки от твоих. Я мог бы показать тебе — насколько далеки.

— Илюша, мы должны быть вместе…

— Мы вместе. Мы — это ты, Илья, Людмила, я, Йосеф, Хаим, Андрей, Муса, Джоанна и Ричард. Нас десять — десять человек, составляющих Миньян. Мы вместе. Поэтому я и говорю тебе — не нужно искать Хаима. Ты не найдешь его там, где он есть, а искать там, куда он еще не пришел — бессмысленно. Мы вместе — и Хаим тоже.

— Да, — сказала Дина.

* * *

В дальний лагерь Людмилу вызвала Джоанна.

— Ох, кажется, началось, — добавила она.

Людмила бросилась на зов Джоанны сквозь плотное тело планеты, сквозь ее кору, мантию и раскаленное ядро (во всяком случае, мгновенная смена ощущений располагалась именно в такой последовательности).

Дальний лагерь находился в стадии формирования. Ричард трудился, создавая, подобно джинну, дворцы по собственному вкусу. Больше всего эти сооружения были похожи на искаженные копии Вестминстерского аббатства — они были столь же монументально массивны и устремлены в небо. Это не имело значения — внутри, как убедилась Людмила, заглянув в один из дворцов, было светло, даже светлее, чем снаружи; стены оставались прозрачными, если кому-нибудь из обитателей не приходило в голову уединиться, а на потолке сверкали тысячи звезд земного неба — вероятно, для создания у вновь прибывших комфортного ощущения близости к оставленной родине.

Джоанна — сбросив платье, только сковывавшее движения, она стала похожа на постаревшую Венеру с полотна Тициана — сидела на пуфике, сооруженном для нее травой-дорожкой, а перед ней стоял, глядя вдаль, нелепого вида оборванец — мужчина лет сорока, в широкополой помятой шляпе, завернутый, будто в саван, в серую накидку, возраст которой, судя по многочисленным потертостям и прорехам, был наверняка больше, чем возраст хозяина. Человек был бос и переминался с ноги на ногу, хотя трава-дорожка успела разобраться в его желаниях и создала под ногами подобие толстого коврика.

— Вот, — сказала Джоанна. — Это Армандо Лопец, испанец, вяло отрицающий наличие какой бы то ни было связи с евреями. Родился в тысяча триста шестидесятом году после Рождества Христова, а умер… когда ты умер, сеньор Лопец?

— Я уже говорил госпоже, — мысленный голос Лопеца оказался звучным как слегка надтреснутый колокол, — что был убит на улице цирюльников в Мадриде, когда было мне сорок три года.

— Где же ты был все это время? — задала Людмила невольный вопрос, совершенно лишний, поскольку ответ был ей известен.

Лопец пожал плечами.

— Меня заколол убийца, я почувствовал ужасную боль, и сердце остановилось. Я взлетел и увидел сверху самого себя, я лежал на камнях, и кровь текла из раны в груди…

— А если без натуралистических подробностей? — спросила Джоанна.

— Я понял, что умер, — продолжал испанец, — и понял, что покинул свое мертвое тело. И отправился на небеса, к престолу Господнему…

— Слушай, — сказала Джоанна Людмиле, — это очень интересно.

— Нет, — подумала Людмила, обращаясь к испанцу, — не рассказывай, лучше покажи.

Лопец покачал головой, глядя в глаза Людмиле, но нужные образы возникли сами, вызванные воспоминаниями, о которых Лопец и не подозревал.

Он оказался в Чистилище. Это был огромный плоский мир с крышей, на которой проступали странные, плохо различимые узоры. Откуда-то капала вода, и Лопец ловил ее, открыв рот. Он был один, но ему не было страшно, потому что самое страшное уже произошло — он умер, он это знал, а в загробном мире нет ни боли, ни наказаний. Разве что он попадет в Ад.

Он ждал своей очереди быть судимым и осужденным. Он просто ждал — бездумно, как статуя Командора в поэме о доне Хуане.

— Посмотри на небо, — услышал он голос и решил, что с ним говорит Бог.

Бог-отец? Или Бог-сын? А может, Дух святой?

Лопец всмотрелся в небесные узоры и понял, что это — карта. Карта неведомой страны Эльдорадо, о которой он много слышал и куда стремился попасть во время своих морских экспедиций. Но попадал он обычно не в страну мечты, а на Западный берег черной Африки, где однажды едва не погиб, пронзенный отравленной стрелой, выжил чудом, с морем пришлось расстаться, и Лопец был уверен, что доживет до старости, лет до пятидесяти наверняка — разве сравнить опасности кастильской столицы с тайнами и страхами мира туземцев?

Не повезло.

Он поведал о своей жизни Духу, говорившему с ним, он даже не пытался скрыть прегрешений — совратил малолетнюю Инессу, и она удавилась, а еще убил своего врага Альфонсо Кохидора — ножом в спину, а что оставалось делать, Лопец мог потерять корабль и фрахт, и кучу заработанных честной торговлей денег. Были грехи помельче — он уже год не посещал свою мать, слышал, что она бедствует в Севилье, но у него не было времени отправиться туда самому, он посылал деньги с доверенными людьми, но мать не получала их, доверенные люди оказывались на поверку обычными ворами.

— Все не то, — брюзгливо отозвался Дух. — Ты не говоришь о главном.

Лопец неожиданно оказался заключен в клетку с прочными прутьями, и хотя он знал, видел, понимал, что решетка вовсе не металлическая, а сделана из его же, Лопеца, покаянных мыслей, она не становилась из-за этого ни менее прочной, ни более гибкой. Он не пытался выйти наружу, да снаружи и не было ничего — равнина, желтовато-сизая, гладкая как лысый череп.

Ему хотелось женщину, и с этим желанием он неожиданно для себя прибыл на Саграбал — в самый центр нового поселения.

— Его увидел Ричард, — пояснила Людмиле Джоанна, — когда Лопец пристал к девушке…

Испанец протянул руки вперед и неожиданно упал на колени, подумав: «Я воскрес!»

— Может быть, есть и другие воскресшие? — спросила Людмила. — А мы просто еще не знаем об этом?

— Мы не задавались подобным вопросом, — сказала Джоанна. — Было достаточно забот с приемом прибывающих с Земли.

Ричард, слышавший каждое слово, вмешался:

— Осмотримся, дамы? Думаю, проблема решится просто.

Она действительно решилась просто, но кто знал это — тогда?

* * *

В измерении, которое И. Д. К. назвал измерением совести, Муса чувствовал себя на удивление комфортно. Страха не было, но было волнение, совершенно для Мусы непривычное. И.Д.К., если бы он в тот момент подумал о Мусе, определил бы это ощущение, как нетерпение творчества.

Передвигаться в измерении совести можно лишь по течению — от высокого уровня сознания к более низкому. Эти тонкости физической структуры Мусе были неведомы, он лежал — так ему казалось — на зыбкой волне, и мысль его колебалась от «я отвечаю за все» к стандартному «да провалитесь вы, и пусть мне будет хорошо».

Оттолкнувшись, Муса выпал в трехмерное пространство, пронизанное четвертым измерением — временем. В пространстве Муса ошибся ненамного, во времени — чуть больше, но по всем четырем координатам относительная погрешность не превысила трех-четырех процентов, вполне допустимая погрешность для непросчитанного, проведенного интуитивно, эксперимента…

Было жарко — гораздо жарче, чем ожидал Муса. Судя по растрескавшейся почве, с неба не капало по меньшей мере полгода. Именно здесь, сейчас, а не в двадцатом веке, живут настоящие евреи. Именно им и сейчас он объяснит суть предназначения человека. Так примерно думал Муса — он был уверен, что попал в Иудею времен Второго храма.

Какой-то город (неужели Иерусалим?) был виден в северной стороне, и Муса побрел к людям, не очень понимая, как среди Иудейских гор оказалась похожая на Араву пустыня.

Пройдя, по его оценке, километра полтора, он приблизился к городским постройкам — ближе всего к нему оказалась длинная и высокая стена какого-то сооружения, в стене была открыта дверь, куда Муса и вошел, чтобы хоть немного побыть в тени. В ту же секунду ему захотелось выскочить обратно: лучше погибнуть от жары, чем от вони, мух и заунывного пения. Однако человек, выводивший невыносимо нудные рулады, увидел пришельца, Муса замешкался (по правде говоря, он испугался, потому что в руке у мужчины был большой острый нож) и, не сумев совладать с мгновенным столбняком, оказался вовлеченным в события, к которым вовсе не считал себя подготовленным.

— О боги! — сказал мужчина. — Вы не позволили мне это!

Мужчина говорил по-арабски, и Муса ответил ему на том же языке:

— Я пришел с миром. Мне нужен кров. Я голоден.

Мужчина, казалось, не слышал. Он повторял свое «вы не позволили мне», и Муса сделал несколько шагов вперед. Он находился в открытом дворике сооружения, скорее всего, предназначенного для отправления религиозного культа. Посреди дворика стояли два заляпанных кровью и грязью идола, а перед мужчиной лежало мертвое тело мальчика лет пятнадцати. И еще — навоз, трупный запах и мухи.

Странные вещи делает с человеком страх, особенно если это ощущение непривычно. Муса не привык к страху. Он не знал, что страх может заставить бежать сломя голову, даже если опасность не очень велика. И может заставить идти навстречу гибели, потому что, достигнув какого-то, трудно установимого предела, страх лишает человека способности правильно оценивать ситуацию. Муса не мог заставить себя повернуться спиной к человеку с ножом. Оставалось одно — идти вперед, что он и сделал.

Мужчина уронил нож, упал на колени и завопил:

— Боги не приняли жертву! Боги вернули мне сына!

Может, так оно и было?

Житель Мекки Абд аль-Муталлиб приносил богам в жертву собственного младшего сына Абдаллаха, поскольку в свое время дал обет: если родятся десять сыновей, одного обязательно пожертвую. Почему бы и нет — я породил, я и убью. Сыновья не возражали, даже сам приговоренный: воля отца — закон. И повел Абд аль-Муталлиб сына своего Абдаллаха к идолам Исафа и Найлы, на задний двор храма Каабы. И принес богам жертву, страдая всей душой. Но боги решили, что негоже лишать человека сына. Как иначе мог Абд аль-Муталлиб объяснить то, что произошло? Кровь еще капала с кончика ножа, когда открылась дверь в стене и явился юноша, почти обнаженный, похожий на Абдаллаха взглядом и осанкой. И сказал посланец богов:

— Я пришел с миром!

Слова эти пролились бальзамом на истерзанное сердце отца, и Абд аль-Муталлиб, не сходя с места, дал новый обет: принять посланца богов как собственного сына Абдаллаха, ибо означало это имя — «раб божий». А богам принести иную жертву. И чтобы не впасть в гордыню, Абд аль-Муталлиб решил: пусть назовет жертву прорицательница из Хиджаза, что в Ясрибе.

И было так. Десять верблюдов, — сказала прорицательница, — а если окажется мало, то еще и еще десять. Пока боги не скажут: довольно.

Муса, обросший уже бородой, вынужденный следить за каждым своим словом и жестом, проклинал себя за непродуманность действий (поддался эмоциям, не посоветовался ни с И. Д. К., ни с Йосефом), но понимал, что сделать ничего нельзя, он и не хотел уходить сейчас, и нужно было жить по законам курайшитов, а какие законы в шестом веке, да еще в Аравийской пустыне, в Мекке, вовсе еще не священной? Мусе казалось, что иссушающая жара выпарила из него все способности, он не мог, хотя и мучительно желал этого, вернуться в серую синеву Саграбала, и даже родная Газа, казавшаяся сейчас красивейшим местом во всех временах, была недоступна — как ни молил Аллаха Муса, как ни напрягал все уровни разума, подвластные его сознанию, сделать он ничего не мог. Он пришел сюда. Он остался здесь. Он ошибся. И нет пути назад. Нет пути.

Он был виноват перед Йосефом — почему-то именно эта вина казалась Мусе самой значительной.

Братья приняли рассказ отца на веру, и могло ли быть иначе? Фатима, жена Абд аль-Муталлиба, лишь на третий день преодолела внутреннюю неприязнь к посланцу богов и поцеловала Мусу в лоб, отчего ему почему-то захотелось плакать.

А потом привели в жертвенный загон храма Каабы десять верблюдов, гадатель Хубал метал стрелы, и жребий пал на Мусу, и он понял, в чем был смысл жертвы, принесенной им во славу Аллаха, и закрыл глаза, чтобы ничего больше не видеть, но Абд аль-Муталлиб велел привести еще десять верблюдов, и снова стрелы указали на Мусу, а потом еще и еще… Он едва держался на ногах, тем более, что наступил полдень, и в загоне стало невыносимо душно и зловонно. Восемьдесят верблюдов терлись друг о друга боками, когда гадатель провозгласил: «Боги говорят: хватит!»

На пире Муса сидел по правую руку от отца своего, а братья хлопали его по плечу и славили, хотя новоявленный Абдаллах не верил в их искренность.

* * *

Первым ощущением И. Д. К. было ощущение распада сознания. И.Д.К. показалось, что мозг его распался на молекулы, которые в то же мгновение были разнесены на расстояние многих тысяч парсеков друг от друга. Он видел, чувствовал, слышал, обонял, но главное — понимал все, что обонял, слышал и видел. Понимание всего лишь стало одним из каналов восприятия — наравне со зрением.

Первым, что понял И. Д. К., была структура гравитационного поля Галактики. Звездная система, состоявшая из ста семидесяти семи миллиардов трехсот шестнадцати миллионов звезд, обладала стабильным полем тяготения, но в тридцати двух местах поле это казалось будто пробитым — на ровном золотистом фоне лежали темные капли. Мгновенное удивление сменилось мгновенным же пониманием — эти капли в обычном пространстве-времени были ничем иным, как массивными двойными системами, содержавшими черные дыры. Именно здесь, в эргосфере черной дыры, вращаясь вместе с падавшим веществом, возникали кванты измерений-сфирот, не совпадавших с традиционными пространством и временем.

Первым желанием И. Д. К. стало желание найти свою планету среди миллиардов, населявших Галактику. Ответ он нашел сразу — Саграбала в Галактике не было. Не было его и в Местной системе галактик, а равно и в ближайших скоплениях, на которые И. Д. К. бросил взгляд, сразу и однозначно поняв, что искать Саграбал в четырехмерной Вселенной не имеет смысла.

Вслед за этим (вообще говоря — одновременно, но И. Д. К. подсознательно раскладывал собственное понимание на временные интервалы) И.Д.К. понял, что на Саграбал, где и когда бы он ни находился, привела их необходимость создания Миньяна — не в том, конечно, достаточно примитивном определении, которое дает ортодоксальный иудаизм, но в его истинном смысле, каковой и открылся И. Д. К. одновременно с иным знанием — знанием того, что Муса Шарафи может Миньян разрушить, пусть из побуждений, благоразумных с его точки зрения и даже благородных.

Для не знающего сути разумность субъективна, а истины нет вообще — есть лишь представление.

Он вынырнул из коричневого пятна.

* * *

— Если поступком Мусы руководил Творец, — сказал Йосеф, — то целью Его было спасти избранный народ. Распространить Код.

— Благодарю тебя за это «если», — кивнул И. Д. К. — Не хочешь ли ты сказать, что, если поступком Мусы руководил Творец, то мы не должны ничего делать, чтобы исправить и вернуть?

Йосеф долго молчал, глядя на коричневое пятно, висевшее в недвижном воздухе — пятно слабо шевелилось, будто спящая амеба, и временами то ли сжималось едва ли не вдвое, то ли просто удалялось к облакам и возвращалось обратно.

— Уверен ли ты, — сказал, наконец, Йосеф, — что сумеешь определить положение Мусы в том прошлом, каким оно открылось именно его восприятию?

— Думаю, что смогу.

И.Д.К. мысленной командой направил свое тело вверх, Йосеф последовал за ним без лишних вопросов, а почему вдруг рядом оказался еще и Ричард, выяснилось лишь впоследствии, когда они вернулись, и Ричард рассказал о том, что следил за происходившим с момента исчезновения Мусы.

* * *

Они стояли на вершине высокой горы. Склон был крут, собственно, скорее даже отвесен, а с одной стороны срезан будто острым ножом, и поверхность камня (если это был камень, а не иной материал, которому, как и горе, еще не придумали названия) зеркально отражала подступавшие к склону долины. И.Д.К. стоял, придавленный собственными плечами, будто коромыслами весов, на которых покоились в неустойчивом равновесии две огромные, в несколько пудов, гири.

Зрение было скорее ассоциативным, чем физическим, ибо видел И. Д. К. не страну, окружавшую гору, но время, скользившее вниз, склон лет, веков и тысячелетий.

Мир, в котором они находились, существовал не «где», но лишь «когда», и охватывал это трехмерное «когда» с точки начала времен, уходя в будущее до другой, столь же бесконечно далекой точки, когда время закончится, исчерпав себя.

— Гора времени, — определил Йосеф.

— На все три стороны? — усомнился Ричард, но И. Д. К. уже сориентировался.

— Йосеф прав, — сказал он, — мир трехмерного времени, где пространство является лишь четвертым измерением, ощущаемым как процесс, и не более того. Так должно быть, к примеру, в эргосферах черных дыр.

— Ты полагаешь, что мы оказались…

— Порассуждаете потом, — сказал Йосеф. — Мир растекается, ищите Мусу, иначе зачем мы здесь?

Мир действительно растекался — во всяком случае, такое впечатление возникало, если смотреть на горизонт, который в этом мире представал не привычной окружностью, окаймляющей видимую землю, но двумя точками — впереди и сзади, — испускавшими и вбиравшими в себя все времена от их бесконечно далекого начала до не менее бесконечного в отдалении конца. Время вываливалось из точки и впадало в нее же, отстоявшую от самой себя на расстояние поворота головы. Расстояние измерялось годами, и И. Д. К. отмерил на глазок несколько столетий — примерно, конечно, он не видел пока ориентиров и мог ошибиться. На пределе зрения проявились картины средневековой Европы — возможно, это был Париж, возможно, иная европейская столица: большой город, только и мог сказать И. Д. К., описывая увиденное. В глазах зарябило от напряжения, И.Д.К. прикрыл веки и тогда понял, что это не земной город — да, время, но не место…

И.Д.К. бросил взгляд вокруг, стараясь сориентироваться более точно. Если перед ним был временной срез всей Вселенной, найти здесь Землю, и уж тем более — Мусу, было задачей поистине безнадежной.

И.Д.К. пронесся по двадцатому веку, будто комета Галлея, единым взглядом охватив события не только земной истории, но и всего, что происходило на этом срезе трехмерного времени во всей Вселенной.

Не обратив внимания на десятки взрывов в галактических ядрах, осветивших всепроникавшими квантами времени события, происходившие на Земле, И.Д.К. опустился по горному склону и, будто сквозь гряду облаков, проник к век девятнадцатый — Мусы здесь не было, путь лежал глубже, а в семнадцатом веке Мусы и быть не могло, И.Д.К. не сразу понял — почему именно. Он успел пронестись, будто на санках по снежной целине, сквозь три века, и лишь тогда до него дошла простая аксиома: в трехмерном времени существовали свои запреты, и путешественник не волен был останавливаться, когда пожелает.

Вязкая точка горизонта даже не приблизилась, а вершина горы отдалилась чуть ли не в бесконечность, и И. Д. К. с ужасом подумал, что, когда нужно будет возвращаться, он может и не найти того времени, откуда стартовал.

Ужас, впрочем, был мгновенным, И.Д.К. отделился от него, и перед глазами возникло лицо Мусы.

Седьмой век. Где?

И.Д.К. упал в чьи-то объятия, ослепительный дневной свет заставил его зажмуриться, и голос Йосефа сказал:

— Хорошо, что ты сумел затормозить. У Ричарда это не получилось, и он провалился во времена фараонов. Подождем?

Открыв глаза, И.Д.К. обнаружил, что стоит, погрузившись по щиколотку в горячий песок пустыни. Солнце было привычным, а фигура Ильи Давидовича Кремера вполне материальной. Мессия был обнажен по пояс и бос, но кипа плотно сидела на макушке, а черные брюки, хотя и выглядели нелепо, окаймленные золотом песка, представлялись непременным атрибутом странника во времени. Голосом Йосефа Дари Мессия повторил:

— Подождем?

Ждать им пришлось недолго.

* * *

Истинная история происхождения ислама была предметом научных дискуссий на Израиле-3 лет сто назад, а сейчас каноны определились и не вызывают сомнений. Но, канонизировав известное, современная историография не нашла ни единой возможности связать явление Мусы Шарафи в Мекке середины VII века христианского летоисчисления с историей Исхода. По мнению Ицхака Садэ (Институт религий, Израиль-2), история курайшитов принципиально независима, поскольку в те времена Код не мог быть прочитан даже на мутационном уровне. Во временные пластовые сдвиги Садэ не верит, поскольку, видите ли, современная физика не дает им адекватно непротиворечивого описания.

Можно подумать, что процесс Творения современная физика описывает на удовлетворительном уровне.

Код предстояло распространить среди всех людей на планете, и кто это мог сделать, кроме евреев, чьи гены изначально содержали необходимую генетическую информацию? Евреи, потомки которых — из колена Ишмаэля — стали прародителями арабской нации. Ислам рассеял Код по планете гораздо лучше, чем иудаизм. Есть еще и христианство, но о нем — потом.

Пребывание Мусы Шарафи в реальном прошлом документировано (см. подборку материалов в хранилище Института физических измерений на Израиле-7), неясны были лишь интерпретации. Надеюсь, что читатель, не скованный догмами ортодоксальной историографии, догадался о том, что произошло четырнадцать лет спустя после появления Мусы Шарафи в храме Каабы в августе 670 года, когда Муса-Абдаллах, сын Абд аль-Муталлиба, муж Амины, возвращался в Мекку из поездки в город Дамаск.

И.Д.К. с Йосефом выловили караван в пустыне, а Ричард, находясь на грани измерений и готовый поспешить на помощь, фиксировал подробности первой операции, связанной с проникновением в реальное физическое время.

* * *

Явились они пред взором Абдаллаха, и тот простерся ниц, не зная — радоваться спасению или печалиться расставанию.

— Я хочу увидеть своего сына! — закричал он. — Моя Амина должна родить со дня на день!

— Почему ты думаешь, что у тебя родится сын? — спросил Йосеф.

— Я люблю Амину, — помолчав, ответил по-арабски Муса Шарафи, Абдаллах, сын Абд Аль-Муталлиба, — я люблю ее, как цветок в пустыне ранней весной, а любовь всегда рождает мальчиков. Мы хотели сына, разве может быть иначе?

— Как… как ты собираешься назвать сына? — спросил Йосеф и замер в ожидании ответа.

— Мухаммад, — сказал Абдаллах. — Я хотел сам воспитать его. Я хотел внушить ему, что Бог един. Я хотел, чтобы курайшиты поняли, в чем истина мира, чтобы они перестали поклоняться идолам, как сделали это вы, евреи. И разве не того же требует Код? А ты… вы…

Абдаллах сжал кулаки и встал, но злость, вспыхнувшая в его глазах, сменилась мгновенной тоской — он вспомнил любимую свою Амину, оставшуюся вдовой, и отца своего с матерью, и братьев с сестрами, и Мекку вспомнил он, город юности с шумным базаром и храмом Каабы, и перевел взгляд на пологий холм неподалеку от главного лагеря, на серо-голубое небо Саграбала, на лица людей, которых он любил уже многие века, но когда-то и ненавидел тоже, и хотел погубить, и ощущение это на мгновение вернулось, взорвалось яростью и рассеялось в воздухе, как рассеивается до полной неразличимости даже непредставимая мощь ядерной ударной волны.

Он хотел домой.

— Что ж, — сказал Йосеф, обращаясь скорее к самому себе, чем к Мусе, — ты передал своему сыну по наследству то, что мог. Он привел людей к единому Богу. Аллах — имя ему.

— Аллах, — повторил Муса, прозревая.

* * *

— Этот испанец, — сказала Людмила, — объявился на Саграбале в тот самый момент, когда ты, дорогой Илюша, начал свой поиск в красном пятне.

И.Д.К. поднял голову — пятно, дверь в провал времени, висело под облаками и едва заметно колыхалось.

— Удалось ли установить какую-нибудь закономерность? — спросил он. — Эти воскресшие — они из разных эпох или из одной?

— Из разных, — сказала Людмила. — И у меня не создалось впечатления, что первыми воскресают праведники.

— Вот теперь, — подал голос Йосеф, — можно начать восстановление Третьего храма.

— Мы, — ответил И. Д. К., — начали строить Третий храм в тот момент, когда воскрес Лопец.

Йосеф посмотрел И. Д. К. в глаза.

— Послушай, — продолжал И. Д. К., — в нашей десятке ты единственный, кто был близок к Творцу всю жизнь. В плоть и кровь твою вошла привычка говорить с Ним в определенное время, совершать определенные действия, выполнять заповеди, начертанные Им.

— Я понял тебя, — подумал Йосеф. — Я не произнес ни единого благословения после того, как оказался здесь, на Саграбале. Я ни разу не подумал о том, что здесь нужно построить синагогу. Я ни разу не наложил тфиллин и не пожалел о том, что у меня нет моего привычного талита. Все так.

Он помедлил, обратившись за поддержкой не к И. Д. К., а к Мусе, сидевшему на пороге своей лачуги и глядевшему в серое небо с равнодушием отшельника, давно утратившего связи с жизнью. Мысль Мусы уловили все:

— Ты говорил с Ним, Йосеф. И я говорил с Ним. Потому ты и не молился Ему, уйдя с Земли. И я тоже ни разу не совершил намаза. Вместо этого мне захотелось…

Он перешел от словесной речи к образной, и все увидели глазами Мусы пыльную Мекку, храм Каабы и женщину, неуловимо похожую сразу на Людмилу и Дину, и Джоанну. Женщину звали Амина, она умерла полторы тысячи лет назад, родив пророка, и теперь, сидя на пороге своего дома, Муса, отец Мухаммада, ждал воскрешения своей жены.

— Сын твой Мухаммад вернется тоже? — спросил Йосеф, и Муса печально улыбнулся, поняв скрытый смысл вопроса. И ответил:

— Пророк вернулся. Он там, где Мессия. — Подумав и найдя в глубине сознания слова, близкие к объяснению смысла, Муса добавил: — Мессия и Пророк создают каркас Мира. Саграбал — связь между ними и материальными измерениями. Именно эту задачу в прежние времена выполнял Храм. Значит…

— Значит, — подхватил Йосеф, — мы сейчас делаем то, что делал Первосвященник в обоих Храмах. Осуществляем связь материальных измерений с нематериальными сфирот. И не нужно мудрствовать. Мертвые воскресают, и наша задача — принять их в мир.

* * *

И.Д.К. с Диной проводили ночи на той опушке, где они впервые увидели Стену имен. От Стены, перерезавшей планету надвое, остался слабый след — казалось, что в воздухе проходила невидимая граница. В ночные часы Вселенная съеживалась до нескольких простых измерений — взгляд, мысль, любовь, нежность, страсть.

— Я очень боялась, что Люда будет ревновать и все разрушит, — сказала однажды Дина, нарисовав образ разъяренной фурии — женщины с горящим взглядом и длинными жилистыми руками. — Как хорошо, что она встретила Илью!

— Хорошо для них или для нас? — улыбнулся И. Д. К.

— Наверное, больше для нас, чем для них.

— Ты… больше не боишься за Илью и Хаима? — спросил И. Д. К., он знал, что Дина несколько раз пробовала отыскать сына по тем вешкам, которые показал Андрей. Попытки не удались, но Андрей время от времени разговаривал с Хаимом, точнее — получал от него мысленные послания, из которых следовало, что мальчику хорошо, и он вовсе не жаждет встречи с мамой.

— Ну… — сказала Дина, помедлив, — если и боюсь, то только одного.

Она показала — чего именно. Дина боялась монстров. Многолапых существ с тремя головами, зловонно дышавших и пожиравших все живое.

— О чем ты? — изумленно подумал И. Д. К.

— Это может произойти в любую минуту, — подумала Дина.

— Не может, — уверенно сказал И. Д. К., но его уверенность Дину не обманула.

— Что ты сможешь сделать, если это случится? — спросила она, и «это» немедленно спроецировалось в сознании И. Д. К. невероятно сложной картиной разбойных нападений, налетов, стихийных бедствий, и все это было, насколько понял И. Д. К., отголосками земных воспоминаний — даже не о самих событиях (когда это Дина присутствовала при налете?), но об их описаниях на страницах газет, в том числе и ивритских, в которых Дина мало что понимала, а цветные фотографии лишь возбуждали фантазию, ничего толком не объясняя. Возможность разбойного нападения на Хаима неких инопланетных монстров представлялась И. Д. К. не просто нелепой, но и физически невозможной.

* * *

Многие из моих критиков нашли немотивированными эти страницы повествования. Между тем, я уже призывал читателя погрузиться, насколько это возможно, в психологию человека Кода, знавшего, что Код существует, умевшего использовать преимущества, Кодом данные, но не понимавшего еще сути того, что происходило.

Современному человеку зачастую непонятно, как можно было, зная уже о существовании множества измерений мироздания, в том числе и нематериальных, не задумываться о том, что ни одно из измерений (сфирот — буду пользоваться этим словом, оно точнее) не существует само по себе.

Прошу принять к сведению: И.Д.К. и остальные люди Кода еще не знали, например, о законах интерференции сфирот, и уж, тем более, не умели этими законами пользоваться.

Иными словами: каждый современный человек понимает, что нельзя было разговаривать так, как разговаривали, лежа на холме под ночным небом Саграбала, Дина с И. Д. К. Однако никто из них, первопроходцев, еще не знал этого.

Естественный результат: они вызвали к жизни события, которых избежал бы нынче любой ребенок.

* * *

Сначала они услышали, как закричал Андрей.

Потом — сразу — И.Д.К. увидел, что холм, на котором лежали они с Диной, стал островом в мутном, бурлившем и жарком болоте, от которого исходил сладковатый запах тления. Переход от идиллии к кошмару был настолько неожидан, что И. Д. К. принял верное решение мгновенно, не дав себе труда подумать. Он держал Дину за руки, так они и оказались в том дальнем лагере, где Людмила с Андреем принимали людей, а с некоторых пор — и бывших мертвецов, которые знали о своем воскрешении, но воспринимали явление в материальный мир совершенно по-разному, в зависимости от времени и места своего проживания на Земле.

От лагеря ничего не осталось. Площадка, на которой минуту назад стояли десятки созданных Людмилой домиков, превратилась в глубокий овраг, будто планета вывернулась наизнанку. На дне оврага плескалась и пучилась та же болотная жижа, источавшая запах мертвечины. В первое мгновение И. Д. К. показалось, что Людмила, Андрей и все, кто здесь с ними находился, барахтаются в глубине, и выдернуть их оттуда не удастся, даже приложив все мысленные и физические усилия. Крик Дины вернул его к реальности — он увидел сначала Людмилу, стоявшую метрах в ста на небольшом возвышении, а затем и Андрея — рядом с матерью.

— Дина! — позвал И. Д. К., но она опередила его, он увидел ее рядом с Андреем и сам спустя мгновение оказался там же. Сын схватил И. Д. К. за руку и прижался к нему всем телом.

Островку, на котором они стояли, жить оставалось не больше минуты — мертвое болото, хлюпая и предвкушая легкую добычу, ленивыми волнами подкатывалось к людям.

— Андрюша, — пробормотал И. Д. К., — отпусти меня, так мы не справимся. Я сейчас…

Призвав мысленным криком Йосефа, Мусу и Ричарда, И.Д.К. вывалился в какое-то из нематериальных измерений, не пересекавшееся ни с одним из трех измерений времени. Не задавая конкретных координат, он бросил себя в видимое ничто сфирот духовных ценностей и обнаружил, что стоит на гладкой поверхности огромного кристалла под черным беззвездным небом, рядом возникли друзья, И.Д.К. видел их лица, не зрением, конечно (как оно могло помочь в полной темноте?), он ощущал их мысли, а мысли эти очерчивали и контуры тел, и выражения лиц.

— Похоже, — сказал И. Д. К., не тратя времени на вступление, — похоже, что виноват я, потому что не подумал о защите от иных форм жизни. Дина показала мне, чего она боится, но я не поверил. Я решил, что этот мир — наш. Я был глуп.

— Вопрос в том, — вступил Ричард, — сможет ли эта гадость уничтожить лагеря на Саграбале. Откуда она взялась и почему — вопрос вторичный.

Мысль Мусы оказалась более определенной:

— Нужно слить эту нечисть в начало времен.

Трое мужчин посмотрели на четвертого и увидели вовсе не то, к чему успели привыкнуть. Муса Шарафи, араб из Газы, отец пророка, понимавший мир интуитивно, а все непонятное сводивший к козням неверных, предстал перед ними в очерченной мыслью ипостаси джинна из старинных сказок, с рожками на голове и копытами на ногах, и рост его был неопределим, как неопределимы размеры еще не высказанного умозаключения.

— Объяснись, — коротко сказал И. Д. К.

Муса покачал головой, и рожки странно зазвенели, будто колокольчики. В следующее мгновение он унесся, вытянувшись в длинный шнур, и остальные последовали за ним, поняв, что в критической ситуации лидерство Мусы не нужно оспаривать.

Муса мчался вдоль нитяных сфирот, большая часть которых, будучи нематериальной, определяла моральные и духовные сущности и пересекала физический мир в бесчисленном множестве точек, создавая бесконечномерную топологическую сеть, подобную тонким стежкам старинного восточного ковра.

Неожиданно для И. Д. К. Муса вывел их в физическую глубину межгалактического пространства — вместо полной тьмы проступили контуры далеких разноцветных спиралей, повернутых под разными углами.

— Звезды? — сказал Ричард.

Муса не знал, действие не предполагало понимания.

— Нет, — отозвался Йосеф, — это месторождения разума. Миры, которым не была дарована Тора. Миры, которые…

Он не завершил фразу — навстречу понеслась туго закрученная трехвитковая спираль, лохматившаяся и распадавшаяся на отдельные точечки звезд, а звезды убегали в стороны, оставляя на пути одну — расширявшийся в пространство оранжевый шар. Излучение должно было слепить, но И. Д. К. смотрел, не щурясь, и почему-то это, совершенно неприметное, обстоятельство поразило его более, чем все, виденное прежде. С ощущением чуда он и свалился на поверхность планеты, пролетев сквозь атмосферу, будто пуля сквозь живые ткани тела.

Звезда удивленно светила с неба, рядом стояли друзья — уже и Муса присоединился к группе в своем обычном облике, — и И. Д. К. понял, что ноги его по щиколотку погружены в липкую жижу, ту самую, которая попыталась уничтожить лагерь на Саграбале.

Где они оказались и когда?

И что могли сделать?

Никакой силы не ощущал в себе сейчас И. Д. К. — одно только желание вытащить из грязи ногу и поставить ее на что-нибудь твердое. Но твердого не было — одна грязь, которая уже не просто налипала на ноги, но закрученным бурым стеблем поползла вверх по истрепанной брючине, это было не столько неприятно, сколько противно, и И. Д. К. тряхнул ногой, сбрасывая ползущую тварь.

Ричард подал голос:

— Муса привел нас в то время, когда существо, напавшее на Саграбал, было еще неразумным. И на планету, где это существо возникло.

— Кто-нибудь оценил длину пройденного пути? — спросил И. Д. К., расправляя мысли, как скатерть на столе.

— Сто семнадцать миллионов лет под средним углом примерно в сорок пять градусов к первой временной оси. — сказал Ричард. — А в пространстве ты наверняка видел эту зеленую точку, когда мы пролетали через…

— Да, — сказал И. Д. К., вспомнив.

Он поднялся над грязью, чтобы разглядеть, где кончалась чудовищная живая лужа. Граница была — выступавшая на поверхность горная цепь, но сразу за ней колыхалось еще одно существо размером с Азовское море, и И. Д. К. знал, что обнаружит сотни подобных созданий, поднявшись до стационарной орбиты и обозрев планету целиком.

— Уничтожить эту гадость сейчас, — сказал Муса, — и не будет проблемы.

— Это жизнь, — с сомнением отозвался Йосеф. — Творец создал ее наравне с другими…

Убивать И. Д. К. не хотел — даже этих тварей, которые спустя много миллионов лет нашли способ выйти в космос и разобрались в сути измерений Вселенной настолько, чтобы, пользуясь ими, захватывать новые жизненные пространства.

Йосеф думал о том же, мысли их, скрестившись, отразились от мыслей Ричарда и Мусы и образовали замкнутую структуру с единственным логическим выходом:

— Действовать сейчас — значит, убить живое с многолетней историей. Даже если такое убийство оправдано необходимостью, оно отвратительно.

— Можно сместиться назад во времени и уничтожить жизнь в момент зарождения. Будет ли это убийством?

— Безусловно. Так же, как является убийством уничтожение живого в чреве матери. Созданное Творцом принадлежит Творцу.

— Можно ли сказать, что, не позволив мужчине и женщине соединиться, ты убиваешь их будущего ребенка?

— Нет, потому что в этом случае речь идет лишь о возможности рождения, и, следовательно, убийство из категории истинности переходит в категорию возможности, ослабевающей при смещении к более раннему времени…

Вывод был ясен. Руководил Муса, проложив путь в извилинах сфирот еще на триста миллионов лет в прошлое.

Планета, которую они увидели, оказалась безжизненным шаром, покрытым многокилометровым слоем облаков, а звезда выбрасывала в космос плазму вулканами протуберанцев.

— По сути, — сказал И. Д. К., — нужно сделать немногое. К примеру, повысить на один-два градуса среднюю температуру поверхности планеты. Границы зарождения жизни очень узки…

Они действительно могли бы это сделать — собственно, и мысль пришла ему на ум лишь потому, что действие, ей соответствовавшее, было возможно. Он мог изменять миры? Он мог взорвать звезду или заставить ядерные реакции внутри нее протекать быстрее?

— Да, — голос Ричарда, — мы это можем сделать. Но сделаем ли?

— Почему нет? — голос Мусы. — Мы даже не убьем. Нельзя убить то, чего еще нет.

— Видишь ли, Муса, — голос Ричарда, — убив эту жизнь после ее появления, мы, возможно, станем палачами. Убив ее до зарождения, мы возомним себя творцами сущего, а это, согласись, иная категория власти.

— Ты сказал! — это был голос Йосефа, неожиданно жесткий и угрюмый, насколько мог быть угрюмым голос, представленный не звуком, но мыслью. — Ты сказал то, о чем я думаю все это время. Лишь Творец может создавать миры и живое на их поверхности. Мы судим эту еще не рожденную жизнь по законам, которые Творец дал нам, людям. Иных законов мы просто не знаем. Имеем ли мы право судить?

— Ты хочешь сказать, — голос Ричарда, — что мораль этих тварей Господних разрешает убивать? Что Господь не дал им заповеди «не убий»?

— Он вообще мог не давать им заповедей. Люди жили без заповедей до времени Исхода. Господь сам выбирает время, чтобы явиться перед Моше.

— А в этом мире могло и не быть своего Моисея, — заключил Ричард.

— Вы слишком много рассуждаете, — заявил Муса нетерпеливо.

— Муса, — сказал И. Д. К., — ты запомнил путь и сможешь повести нас обратно?

Муса промолчал, но каждый увидел знак утверждения, повисший в пустоте физического пространства разреженным хвостом кометы.

— Сделай это, — попросил И. Д. К. — Мы вернемся сюда и в это время, но прежде я хочу увидеть путь этой цивилизации.

— Мы вернемся, потому что решение придется принимать здесь и сейчас, — сказал И. Д. К., обращаясь лишь к Йосефу и отгородив мысль от Мусы и Ричарда. — Спор, предложенный тобой, важен, но я думаю, что, проследив путь разума, ты поймешь, в чем слабость твоей аргументации.

— В путь! — сказал он вслух.

— Отправляйтесь, — Ричард принял решение неожиданно даже для себя, и никому не удалось проследить логику его умозаключений. — Я подожду. Впрочем, если Муса будет вести вас точно, ждать мне придется недолго.

Никто не собирался оспаривать решение Ричарда.

* * *

Хаиму было хорошо. Он просыпался утром там, где хотел. Первое время ему хотелось — по привычке — просыпаться в своей кроватке и в своей комнате. Открывая глаза, он видел над собой потолок с косо проходившей к углу трещиной и привычно оценивал — увеличилась трещина за ночь или осталась такой же, какой была. Он не хотел, чтобы трещина росла, и она не росла.

Время от времени, когда Хаим начинал тосковать, он видел перед собой маму и говорил с ней, мама гладила его по голове и каждый раз задавала один и тот же вопрос:

— Можно мне придти к тебе? Или — лучше — ты приходи жить к нам на Саграбал…

Хаим энергично мотал головой — он не хотел ни того, ни другого. Он не знал почему. Здесь он был один, когда хотел, а когда не хотел — придумывал себе друзей среди людей или животных, и они немедленно являлись, игры получались славными и продолжались столько, сколько хотелось Хаиму. А потом друзья уходили, и Хаим оставлял себе — на ночь — только лису Алису, существо, похожее не на лисенка, а на условную фигуру-иллюстрацию к одному из русских изданий «Золотого ключика». Лиса рассказывала Хаиму историю про Буратино точно по тексту Алексея Толстого, о чем Хаим не догадывался, хотя, на самом деле, текст книги извлекался из его собственной зрительной памяти. Время от времени, ощутив, видимо, что мальчик начинает скучать, лиса переходила на итальянскую книжку про Пиноккио или начинала длинный рассказ о черепашках ниндзя.

И вот что еще нравилось Хаиму в новой жизни: никто не заставлял его есть. Чувство голода всегда было ему неприятно, потому что сопровождалось процедурой кормления. Ему никогда не позволяли есть то, что он хотел. Здесь Хаим ел лишь тогда, когда хотелось чего-нибудь вкусненького. Голода не было, а со временем и вкусненького хотелось все реже. Через какое-то время (какое? Хаим не умел его оценивать. Может, неделю… Может, год… Или час?) ощущение голода и всего, что связано с пищей, исчезло напрочь, и Хаим не обратил на это внимания, как с самого начала не обратил внимания на то, что ему ни разу не захотелось в туалет. Туалетов здесь не было, но если бы в них возникла необходимость, Хаиму ничего не стоило придумать себе туалет в точности такой, как в театре, куда он однажды ходил с мамой на детский спектакль «Невеста и Ловец бабочек».

Однажды приходил мальчик по имени Андрей, ворвался в игру, сломал удовольствие, объявил, что нечего Хаиму тут прохлаждаться, когда он нужен на Саграбале, и ушел лишь после того, как Хаим придумал королевское войско с тремя пушками крупного калибра, и пушки начали стрелять тухлыми помидорами — замечательное было зрелище, правда, потом пришлось придумывать поливальную машину, потому что вся поляна оказалась залита соком.

Когда Хаиму стало беспокойно, он не понял причину, но мысль позвать маму не пришла ему в голову. Что-то подсказывало: мама не только не поможет, но с ее появлением ему станет еще беспокойнее.

Он поднялся на вершину крутого холма, который сам и создал однажды, но давно забыл об этом — на холме он поставил сторожевую вышку и поместил туда трех индейцев, чтобы присматривали за врагами. Иногда Хаим заменял индейцев израильскими солдатами из бригады «Голани», и те начинали почем зря палить из своих «узи» в белый свет — беззвучно, конечно, Хаим не переносил слишком громких звуков.

Поднявшись на вершину, он сел, прогнав сторожевое охранение (сегодня это были американские морские пехотинцы из фильма «Голубая бестия»), и, оглядев далекий горизонт, где безоблачное ярко-голубое полотно неба срезалось зазубренным ножом гор, понял, наконец, причину беспокойства.

Впервые его позвала не мама. Впервые после ухода из иерусалимского дома к нему обращался отец.

* * *

Можно ли обозначить словом «путь» движение лишь по одной из временных координат? Можно ли назвать движением зрительные представления о нем?

История планеты, название которой — Ираал — возникло в мыслях И. Д. К., будто воспоминание о чем-то прочитанном в детстве, взошла перед ним, как восходит из-за горизонта багровое, не слепящее, но внушающее уважение солнце.

Когда-то в океане Ираала обитали существа, количество которых не поддавалось подсчету по той простой причине, что в каждый момент времени число это колебалось от единицы до сотен миллионов. По сути, это была единственная молекула, свернутая в десятки триллионов колец и протянутая через все океаны планеты. Излучение звезды, катализировавшее рождение молекулы, время от времени пыталось ее же и разрушить — раз в несколько тысяч лет возникали на поверхности светила и уносились в космос плазменные смерчи, достигавшие Ираала и, в большинстве случаев, на сутки или двое изменявшие температуру и радиационный фон на планете таким образом, что условия существования становились несовместимы с зарождавшейся жизнью. Молекула дробилась на миллионы осколков, и потом, если выпадал достаточно долгий интервал спокойной жизни в привычных условиях, цепь возникала опять, но с каждым новым разбойным нападением плазменного потока совершенствовались инстинкты, и однажды молекула распалась на части не в момент наибольшей опасности, но в результате волевого акта.

Разум родился в муках, и для него с самого начала не существовало проблемы самоидентификации. Будучи единым целым, он понимал свою исключительность в этом мире, а, распадаясь, знал, что, как бы ни разнились свойства и даже внешние параметры осколков, все они составляли единую систему.

Разум играл этой своей способностью как ребенок, вынужденный сам себя приучать к бесконечным сложностям мира.

Мыслил разум, находясь в состоянии единой молекулы. Осколки молекулы были подобны колониям народов — этносам, они выполняли принятые на «совместном заседании» решения; будучи абсолютно безвольными, они не могли эти решения отменить или даже понять, откуда эти решения исходили. Для них существовал Бог, они жили под Богом, они молились Богу и не знали, что Богом этим были сами — собравшись однажды и потеряв себя, чтобы найти себя же…

— А ведь любопытная ситуация, — подумал И. Д. К. — Не исключено, что и человечество, достигнув какого-то этапа в развитии разума индивидуумов, стало когда-то мыслящим единым существом. Этот единый разум мог восприниматься каждым человеком как глас Божий, и тогда я могу объяснить, почему в библейские времена Моше и пророки разговаривали с Творцом, слышали его прямую волю, а потом этот дар исчез. Человеческий разум прошел этап в развитии, и прямое общение с собственными клетками — людьми — то ли ушло в подсознание, то ли атрофировалось за ненадобностью.

— В этой идее, — сказал Йосеф, — множество недостатков, каждый из которых непреодолим.

— Ангел Джабраил говорил с Мухаммадом, когда еврейские пророки давно уже перестали слышать своего Бога, — Муса склонялся к тому, чтобы уничтожить разум Ираала, не вдаваясь в тонкости его природы, и спор, неожиданно возникший между Йосефом и И. Д. К., представлялся ему не столько лишним, сколько бессмысленным.

И.Д.К. промолчал, опустив мысль свою на один из самых глубоких уровней сознания. Разум Ираала не создал этических принципов, и уничтожение себе подобных не считалось нарушением божественной заповеди, поскольку заповеди такой не существовало вовсе. Смерть любого из существ цивилизации Ираала не была трагедией, уничтожение любого из них не требовало оправдания с точки зрения развития вида как целого. Судить за убийство кого бы то ни было из жителей Ираала было бессмысленно — не существовало понятия убийства, хотя они происходили ежечасно и ежеминутно. Убитая клетка замещалась другой — только и всего. Убитый народ — жители огромного мегаполиса (И.Д.К. видел это в деталях, усилием воли заставляя себя не вмешиваться) — в считанные часы был замещен другим народом, и произошло это сразу после того, как, объединившись в единую суть, в Бога, разум Ираала оценил повреждения и с точностью инженера рассчитал необходимые действия.

Морально ли уничтожение существа — живого! — для которого сам факт уничтожения не является предметом морали?

— Если мы продвинемся дальше во времени, — сказал Муса, — то можем оказаться бессильны что-то сделать. Я предпочитаю убить сейчас и здесь.

— Убить разум, который невиновен в масштабе даже своей планеты? — спросил Йосеф. — Убить убийцу прежде, чем он убьет сам?

— Убить убийцу, который не имеет понятия о том, что такое убийство, — напомнил Муса.

— Разум! Создание Творца, каким бы оно ни было!

— Йосеф, — терпеливо сказал И. Д. К., — нельзя убивать человека, наделенного инстинктом самосохранения и понимающего, что такое смерть. Но можно ли назвать убийством уничтожение препятствия, пусть даже разумного, но полностью равнодушного к идеям жизни и смерти?

— Разум, не думающий о смерти — чужой или собственной — может ли быть назван разумом?

— Может, — сказал И. Д. К., — он мыслит, следовательно, существует.

— Господи! — неожиданно воскликнул Йосеф, мысль его взорвалась и расплескалась по всем доступным для восприятия измерениям. — Господи, я говорил с тобой, я слышал тебя, скажи мне!

Голос, который раздался в сознании Йосефа, был, конечно же, голосом Творца. Голос, воспринятый И. Д. К., не мог принадлежать никому, кроме Ильи Давидовича Кремера, Мессии. Голос, нарушивший спокойствие Мусы, был ему не известен, но это не мог быть голос Аллаха, это был голос человека, хотя Муса и не смог бы сказать, почему он так в этом уверен.

— Йосеф Дари, — мягко сказал Творец, — задав вопрос, ты предполагаешь, что ответ существует. Да или нет. Выбор. И выбирать — тебе. Потому что ты спросил. Только спрашивающий носит в себе ответ. Никто иной.

— Муса, — сказал голос насмешливо, — будучи отцом пророка, почему ты ждешь решения от других?

— Илья Денисович, — сказал Мессия смущенно, — я, конечно, сильно извиняюсь, но ни ты, ни Йосеф, ни Муса не справитесь. Я попросил Хаима вернуться… В конце концов, без него Миньян пуст…

Йосеф узнал голос и

Муса принял решение и

Хаим протянул руки и

И.Д.К. подхватил мальчика и

кричал Андрей где-то и когда-то на планете Саграбал.

Казнь — убийство?

* * *

Может быть, кому-то из читателей инцидент с цивилизацией Ираала покажется не стоящим внимания и, во всяком случае, надуманным (так мне объявили, например, во время обсуждения рукописи в Читательском клубе Эль-Сорека на Израиле-11). В пример приводят многочисленные ситуации в галактиках типа S и Ir, где, в результате преобладания голубых звезд-гигантов (именно к последнему типу относилась звезда Ираала), чье излучение активно противодействует формированию устойчивых ДНК-цепей, цивилизации, возникающие на планетах земного типа, не обладают аналогами наших инстинктов самосохранения и, тем более, нашими же представлениями о сугубой уникальности жизни, в том числе собственной.

Иногда я встречаю и сравнения подобных цивилизаций с компьютерами первых семи-восьми поколений, которым также не был свойствен ни в малейшей степени инстинкт самосохранения, и потому отключение не воспринималось как смерть.

Сравнение с компьютерами неверны в принципе, а пренебрежение конфликтной ситуацией на Ираале отражает сугубо современный взгляд на процессы генезиса и диализа цивилизаций.

Утверждения типа «цивилизации класса Ир2 подлежат уничтожению» являются сугубо моральными с нашей точки зрения, а для членов первого Миньяна это был нонсенс, граничивший с кошмаром самоубийства.

С позиции современного исследователя (не специалиста по психологии человечества доисходного периода), первые же признаки разрушительного действия любой из нефиксированных в каталогах цивилизаций типа Ир2 немедленно влекут за собой уничтожение данной цивилизации в зародыше.

Между тем, с точки зрения Йосефа Дари, уничтожение разумного существа, созданного Творцом, допустимо в единственном случае — если возникает прямая угроза жизни. Если иного выхода не остается (иной выход — это попытка договориться, попытка насильно удержать существо от разрушающих действий и, наконец, ограничение свободы данного существа). Были в случае с цивилизацией Ираала использованы эти возможности или хотя бы одна из них? Нет, не были.

Надеюсь, теперь понятно, почему, несмотря на кажущуюся очевидность ситуации, Мессия вынужден был вмешаться?

Кстати, Мессия действовал наверняка — полагаю, что он понимал: не исключено, что даже Хаиму, воспринимавшему случившееся как новую увлекательную игру, не удастся заставить И. Д. К., Йосефа и Мусу действовать.

Проблему разрешил Ричард — с помощью Хаима, — о чем многочисленные исследователи почему-то не упоминают.

* * *

Оставшись один, Ричард прежде всего осуществил давнюю свою мечту — избавился от телесной оболочки, мешавшей ему мыслить и, следовательно, существовать.

Он учился в Гарварде, готовил себя к поприщу дипломата, и первый свой опыт приобрел в Боснии, куда послан был в составе английской дипломатической миссии при ООН. Увидев на дороге между Сараево и Зеницей убитого — это был сербский солдат, разорванный снарядом, зрелище, невыносимое даже для прошедших огонь и воду ветеранов, — Ричард подумал только: «То же самое будет со мной. Почему „я“ — это кусок мяса?» Он не отвернулся, смотрел, как бойцы из похоронной команды собирали с покореженного асфальта то, что осталось от разумного существа.

Ричард происходил из достаточно древнего рода, дед его был пэром, а какой-то дальний прадед даже командовал батареей в битве при Ватерлоо. О том, что в жилах его течет немалая толика еврейской крови, Ричард знал, никогда этого не стыдился, но предпочитал не распространяться о давней любви сэра Генри Паддингтона к еврейской девушке Рахели Штраус, которую он взял в жены вопреки запрету родни. Случилось это триста лет назад, поступок был признан возмутительным, и сэр Генри остался без наследства, каковое, впрочем, было уже в значительной степени растрачено на содержание родового замка. Сэр Генри расстался и с замком — невелика потеря, гора старых камней, — построив в Девоншире небольшой дачный коттедж, не вполне приличествовавший знатности рода, но зато удобный и, главное, недорогой.

«Почему „я“ — всего лишь кусок мяса?» Вопрос этот занимал ум Ричарда больше, нежели практические проблемы боснийской дипломатии, тем более, что никакая дипломатия, по его глубокому убеждению, не могла помочь выжить народам, убивавшим друг друга с ненасытностью изголодавшегося вампира. Недаром граф Дракула тоже жил на Балканах — наверняка выпил достаточно крови не только из своих соплеменников-трансильванцев, но и из боснийцев с сербами, равно как и из хорватов, далматинцев, македонцев, не говоря уже об албанцах.

Разумеется, этим своим мнением Ричард ни с кем не делился. Никому — даже ближайшему другу Фридриху Файерману — он не рассказывал и о том, что со временем все больше склонялся к мысли: никакой разум невозможен, никакая цивилизация не способна стать достойна себя, пока существует в материальном теле, в этом куске сырого мяса, которое ничего не стоит превратить в кусок мяса, прожаренного на огне войны.

Удивительно, но мысли Ричарда не привели его ни к религии, ни к великим философам. Божество, сотворившее все живое на планете, представлялось ему несовершенным, поскольку создало в качестве венца творения эти нелепые, уродливые тела, которые настолько легко уничтожить, что желание это напрашивается само собой и приводит к вечным войнам и убийствам. Философы вгоняли Ричарда в тоску, поскольку и они, воспевая возможности духа и даже объявляя примат духа над косной материей, все же не отрицали необходимости и естественности «бренной оболочки».

Возможно, если бы именно в те, переломные для мировоззрения Ричарда дни на пути ему встретилась женщина, способная понять, он стал бы другим человеком. Джоанна появилась в его жизни значительно позднее, когда он избавился уже от мучительных комплексов юности, стал зрелым, убеждения его устоялись, и теперь даже самая красивая из женщин не смогла бы поколебать его уверенности в том, что «кусок мяса» мешает существовать Разуму, лишая его главного — свободы.

К тому же, он точно знал, что Джоанна никогда его не любила — ни тело его, ни, тем более, душу, которой и не знала. Это был брак по расчету, брак до некоторой степени семейный, поскольку Джоанна происходила из одной из ветвей рода Паттерсонов, и дальней прабабкой ее была все та же Рахель, родившая в свое время десять детей, из которых, как ни странно, умер лишь один, да и тот по нелепой случайности, угодив в пятилетнем возрасте под колеса кареты собственного дяди.

Этим обстоятельством, кстати, и объяснялось (если кому-то пришло бы в голову объяснять столь несущественную для историков деталь), почему Ричард с Джоанной, одновременно прочитав кодирующий текст на экране телевизора, одновременно и вышли в Мир, оказавшись в лесу Саграбала.

Новый мир не поразил Ричарда. Новый мир был продолжением старого. Ричарда не поражали его новые возможности — они были продолжением старых, они были материальны и потому не интересны.

Он искал момента. Он ждал полного уединения. Он хотел попробовать.

Теперь момент настал.

Ричард был один — на миллионы парсеков и лет пространства-времени. Он осмотрел планету; Ираал матово отражал свет своей звезды и был не интересен — материальная вешка, не более. Предстоявшие битвы с зарождавшимся разумом не занимали Ричарда, в масляных черных болотцах, проникших на Саграбал, можно было утонуть, Джоанна могла погибнуть, как и все остальные, но неужели они не понимали, что это не имело решительно никакого значения? Погибнуть может тело, и это замечательно, если разум остается жить и становится самодостаточным в бесконечномерном мире, где материальные измерения жестко переплетены с нематериальными сфирот и не существуют без них.

Ричард оттолкнул от себя планету — или, если быть точным, сам оттолкнулся от нее, — и приблизился к звезде. Жар протуберанцев опалил его, и Ричард инстинктивно отпрянул.

— Помочь? — услышал он чей-то голос. Голос человека Кода. Он увидел образ: голубоглазый мальчик лет шести. Сын Дины — Хаим.

— Нет! — подумал Ричард. — Оставь меня. Я сам.

Он погрузил свое тело в плазму, которая оказалась слишком разрежена, чтобы доставить какие-либо неприятности, кроме странного зуда в ногах — или в той части материального тела, которая была бы ногами, если бы он сейчас стоял на поверхности планеты. Хаим, — подумал Ричард, — я просил не помогать мне, эта боль — моя, оставь нас наедине друг с другом.

Тело Ричарда погрузилось в хромосферу, и когда жар стал невыносим для его, уже почти расставшегося со всем материальным, сознания, Ричард, наконец, сделал то, к чему стремился всю жизнь.

Он оставил свое тело, и оно, нырнув в пучину, у которой не было дна, распалось на атомы. Порвались все связи, и уже спустя секунду восстановить их стало невозможно.

Дух Ричарда обрел свободу.

Только теперь Ричард понял, насколько сдерживала материальная оболочка его истинную сущность в бесконечном мире.

Он понял, что растянут по миллиардам измерений, будто скользил одновременно по миллиардам нитей.

Он перелился в измерение наслаждений и испытал все страсти, возможные по сути своей.

Он подумал, что слишком торопится, и вернулся в систему Ираала, но не занимал теперь материального объема и наблюдал планету такой, какой она выглядела в измерениях долга, иллюзий и еще какой-то неназванной линии, вызвавшей у Ричарда ощущение мрака, которого не могло быть на самом деле.

Разум, зарождавшийся на Ираале, не имел выхода в нематериальные сфирот, он был невидим для Ричарда, он как бы не существовал и, следовательно, уничтожение его не могло повлиять на истинную структуру Вселенной.

Уничтожить такой разум не составляло труда. Ричард и не совершал никаких усилий — в материальной Вселенной, которую он покинул.

Он сдул несколько пылинок гнева, налипших на линию судьбы, и звезда, освещавшая Ираал, перестала быть. Для внешнего наблюдателя, если бы таковой существовал в обычном четырехмерии, звезда просто остыла — не прошло и тысячи лет. Энергия перелилась в недра квазара, располагавшегося на расстоянии двухсот миллионов парсек. По сути, даже в материальной Вселенной не изменилось ничего — но цивилизация на остывшей до ледяного мрака планете так и не появилась.

* * *

— Ричард сделал это, — подумал Йосеф.

— Он оказался решительнее нас всех, — насмешливо сказал Муса.

— Он спас людей на Саграбале, — это была мысль Джоанны, воспарившая в высокие сфирот.

Черная болотная жижа исчезла — да и была ли?

Только память и осталась.

Память о спасении? Память о решении? Или — о поступке?

* * *

И.Д.К. вернулся в базовый лагерь, опустившись на площади перед большим строением, напоминавшим внешними очертаниями Миланский собор, но по сути представлявшим собой многомерную структуру, где с комфортом, привычным для каждого, могли устроить себе жилье не меньше миллиона человек.

И.Д.К. подошел к резным воротам храма, где стояла группа людей, воскресших, по-видимому, совсем недавно и еще не вполне понявших, в каком мире они оказались. Что-то знакомое почудилось И. Д. К. в выражениях лиц, и он подошел к паре, стоявшей в центральном проходе. Он знал этих людей, когда-то они были очень близки, но И. Д. К. не сразу вспомнил имена: это были сановник Имхотеп и его жена Ика, избиваемая мужем, но любившая его беззаветно и вечно.

Будучи планетой, И.Д.К. лишь понимал этих людей, сейчас он ощущал их мысли и мог говорить с ними.

— Вы уже выбрали, где будете жить? — спросил И. Д. К.

Ответ был безмолвным, потому что в древнеегипетском, каким владел бывший сановник, не существовало нужных слов, а язык Кода еще не стал языком его подсознания. Имхотеп предпочитал жить в дельте Нила, вести хозяйство на своей крокодильей ферме и думать о полях Иалу, на которых он временно существовал по воле самого Озириса.

И.Д.К. выполнил желание старого знакомца, и лишь сделав это, понял, что владеет теперь еще одной способностью. Он подумал еще, что Имхотеп выглядит не таким уж старым и немощным, во всяком случае, не таким, каким представлял его И. Д. К., будучи планетой-памятью. Ясно, что человек не мог воскреснуть точно в том же состоянии, в каком пребывал в момент смерти — иначе он немедленно умер бы опять. Но каким он являлся в мир? И куда ушел сейчас? В дельту Нила — это ясно, он сам отправил Имхотепа с женой в выбранную ими точку пространства-времени. Но где находилась дельта Нила — ведь не на Земле же периода фараона Эхнатона! Может быть, на ее аналоге в каком-то ином наборе физических измерений? Может быть, эти измерения и вовсе нематериальны, и новая жизнь Имхотепа не будет существенно отличаться от его же смерти?

Размышляя, И.Д.К. продолжал идти вдоль стен, пристально вглядываясь в лица — люди стояли, сидели, лежали, бродили вокруг, это были люди из разных эпох и стран. Молоденькая китаянка оживленно болтала с сурового вида стариком в епископской мантии. И.Д.К. пригляделся, и мантия, конечно, исчезла, поскольку, как он и думал, была лишь мысленной защитой старца от посторонних взглядов. Девушка была обнажена, ее не смущало, что взгляд священника скользил вдоль ее тела, огибая линию бедер, и в человеке, с которым она разговаривала, ее интересовали не сан, не возраст, не страна, где он жил — ее привлекло нечто, даже для самого епископа скрытое в глубине души, то, чего он сам в себе не разглядел при жизни. Сейчас он был раскрыт, и все были здесь раскрыты.

И.Д.К. увидел Дину — она, как и он, бродила, будто бесцельно, от одной группы людей к другой, слушала, смотрела, искала, находила, вмешивалась.

— Илюша! — воскликнула Дина. — Как все сложно! Я так погрузилась, что даже тебя перестала слышать.

— Иди сюда, Диночка, — прошептал И. Д. К., — родная моя, мы целую вечность не были вдвоем, только мы — и небо, и земля, и трава…

* * *

— Папа, — сказал Хаим, — ты не умеешь играть в эти игры.

— Конечно, — сразу согласился Мессия, — таких игр в моем детстве не было, сам понимаешь.

— Тогда слушай меня. Или Андрея. Только по очереди, потому что мы играем друг против друга.

Мальчики стояли на вершине высокой горы, накрытой черным небом с редкими пятнышками галактик. Хаим обнаружил почти невидимую (ни одной звезды поблизости!) планету случайно, когда, играя в им самим придуманную игру, перескакивал из одного измерения в другое, будто через клетки шахматной доски. Передвигаться в нематериальных сфирот оказалось легче и, конечно, быстрее, чем в измерениях, подобных пространству или времени. Хаим играл сначала сам с собой, а потом с Андреем, который и для себя нашел подобный же способ времяпрепровождения, оставшись однажды на Саграбале без присмотра матери и заглянув в запретные для него (Людмила была мастерицей по части запретов для собственного сына!) измерения.

Оба мальчика не задавали себе вопросов, на которые интуитивно знали ответы. Например: как могли они играть друг с другом, если четырехмерное тело Андрея продолжало оставаться на Саграбале, и мать даже не догадывалась об отсутствии сына. Законы многомерной Вселенной интересовали взрослых, а дети этими законами пользовались.

— Мы играем в историю, — заявил Андрей. — Здесь планета Хаима, мы ее специально выбрали, чтобы ничто не мешало. И нам нужна еще одна такая же, чтобы у меня не было форы вначале.

— Да, — подтвердил Хаим. — Папа, нам нужна еще одна такая планета.

— В Иерусалиме, — сказал Мессия, — ты играл в гули и в «черное-белое». Ты хоть знаешь, что такое история, чтобы играть в нее?

— Папа, — терпеливо сказал Хаим, — найди нам планету для игры, а остальное поймешь сам.

— Я знаю такую планету, — сказал Мессия, — совершенно такую же… Но в первой координате времени придется передвинуться назад на семьсот миллионов лет. Планета давно погибла.

— Отлично, — обрадовался Хаим. — Покажи. Мы сыграем — кто сумеет спасти планету, и будем мешать друг другу, правила такие, что…

Если бы Мессия мог покачать головой, он бы сделал это.

* * *

Говоря о последовательности, в какой совершалось познание законов многомерной Вселенной людьми Кода, имя Хаима Кремера нужно поставить на первое место, поскольку именно он первым научился перемещать в нематериальных сфирот большие материальные массы.

Игра, в которую играли мальчики, напоминала шахматы, где участвовали всего две фигуры — планеты, а клетками доски были белые пятна галактик, расположенные в разных временах и пространствах. Именно от этой игры пошла популярная ныне «соломка», правила которой известны каждому.

Я подвожу читателя к очень важному для истории цивилизации моменту и настаиваю на том, что именно с той первой «соломки» началась заключительная фаза Исхода. Все предшествовавшие события влияли на Исход лишь косвенным образом.

* * *

— Мы одни, — повторил И. Д. К., и они, действительно, были одни.

— Мы одни, — повторила Дина, подтверждая очевидное.

— Я люблю тебя, — сказал И. Д. К., и эхо повторило эти слова, отразив их от небесной тверди с желтыми нашлепками звезд, от плоской Земли, упиравшейся жестким неотшлифованным краем в гранитный купол неба, и от воздуха, заполнившего пространство между небом и землей, будто гондолу дирижабля, поднявшего в одиночество своих пассажиров.

— Ты это чудесно придумал, — сказала Дина, оглядываясь вокруг.

Оранжевый диск солнца висел над головой и не слепил глаза. Чуть поодаль покачивалась, будто ладья на волне, ущербная луна, И.Д.К. остановил ее движение недоуменным пожатием плеч, и месяц застыл, стало слышно, как стекали песчинки с крутых склонов лунных кратеров. Небесная голубизна, яркая в зените, смешанная с солнечной короной, становилась густой синью на пути к близкому горизонту, и звезды над самыми холмами сияли особенно ярко, обрисовывая только те созвездия, которые нравились И. Д. К. с детства — Ориона, Кассиопею, Лебедя, расположившиеся в парадоксальном соседстве друг с другом.

— Купол этот, — сказал И. Д. К. с гордостью, — не пропускает мыслей, ты чувствуешь, как они отражаются и возвращаются к нам?

— Конечно, — подумала Дина. — Я люблю тебя… Слышишь? Эхо.

— Господи, — сказал И. Д. К., — какая ты красивая, Дина…

Он еще не вполне владел искусством видеть человека во всех его измерениях сразу, сознание стремилось представить Дину такой, какой она была в иерусалимской квартире, когда выковыривала занозу из его ладони. Он и себя воссоздал таким, каким, как ему казалось, был в тот вечер, — он знал, что Дина все равно видела его иным, у нее сложились свои представления, и образ его она лепила по-своему.

Миг продолжался вечность, а все остальные измерения Вселенной замкнулись на себя, и взрыв, который был неизбежен, произошел именно тогда, когда И. Д. К. казалось, что ничего уже больше произойти не может, потому что было — все.

Они еще долго лежали рядом, расслабившись. Время текло по спирали, они вернулись к его исходу и пережили еще один взрыв, и вернулись в мир; и лишь после этого, поняв, что очередной виток им вряд ли удастся пережить, сохранив рассудок, И.Д.К. распрямил время, и солнце покатилось к закату, а небо почернело, и из трещины в каменном своде подул пронзительный ветер.

— Пора? — спросила Дина.

— Пора, — подтвердил И. Д. К.

Он не стал уничтожать этот мир, здесь им было хорошо. Он взял Дину за руку, провел мимо яблонь к стене, утыканной нашлепками звезд, нашел маленькую зеленую дверь и отворил ее.

Измерения распрямились, и на И. Д. К. обрушилось знание о том, что произошло за время их отсутствия.

Беспокойство его перешло в состояние, близкое к паническому, когда И. Д. К. не сумел ни в одном из доступных ему измерений обнаружить следов сына своего Андрея и сына Дины — Хаима.

— Люда, — позвал он, — где Андрей?

И лишь тогда Людмила обратила внимание на то, что мальчишка, ходивший за ней по пятам последние несколько часов, только по видимости был ее сыном — не более, чем свернутая и спрятанная под одеяло подушка имитирует спящего на постели человека.

— Илья, — позвала Дина, обращаясь к Мессии, — где Хаим?

Мессия, следивший за игрой мальчиков, не сумел быстро найти простое решение перехода нематериальной мысли в материальную форму передачи информации, и ответ прозвучал отдаленным эхом, в котором смысла было не больше, чем в раскатах летнего грома:

— И… г… а…

— Йосеф, Муса! — позвал И. Д. К., и оба немедленно явились — Йосеф в ставшем уже для него привычным облике Ильи Кремера, а Муса предпочел сконцентрировать материю таким образом, чтобы зрение воспринимало его джинном из арабской сказки.

— Дети, — сказал Муса. — Нельзя оставлять их без присмотра.

— Ничего с ними случиться не может, — сказал Йосеф.

— С ними — нет, — мысль И. Д. К. была очевидна, — а с миром?

* * *

Мальчикам быстро наскучило перебрасывать планеты по временам. Это было не труднее, чем играть в шашки, когда на поле остались по одной дамке с каждой стороны. Хаим оставил свою планету на орбите около теплой, но бездарной в своей обычности звезды, а Андрей бросил свою планету на произвол судьбы, отчего она, оказавшись в глубине плазменного диска нарождавшегося квазара, по крутой спирали начала проваливаться в капкан, расставленный массивной черной дырой.

— Ничья? — предложил Хаим.

— Ничья, — согласился Андрей, хотя и считал, что закончил игру более эффектно.

— Еще? — предложил Хаим.

— Давай, — согласился Андрей.

Хаим исчез — возможно, это был, по его мнению, новый способ игры в прятки. Андрей чувствовал, что мальчишка отправился куда-то по одной или сразу нескольким сфирот, но ориентировался он в этом мире еще слабо и уверен был, что Хаим тоже, скорее всего, заблудится. Что он понимал, на самом деле, в измерениях этики, и как, спрятавшись в глубинах сложных этических проблем, задаваемых материальным миром, он сможет потом выбраться?

Оставалось единственное: броситься вдогонку, стараясь не упускать Хаима если не из виду, то из мыслей.

По сути, мальчики на собственном опыте — на уровне инстинктов, и не более того! — учились ходить (будем называть это так) в новых для них мирах. Они полагали это игрой. На докодовом языке это называлось процессом познания.

И.Д.К. первым понял опасность подобного опыта не для мальчиков, конечно, но для мира (даже младенец, нелепо размахивая ручками, может столкнуть со стола на пол хрупкий, но ценный предмет), и возглас его был воспринят как сигнал тревоги.

— Люда, — позвал он, — где Андрей?

Людмила повернулась к сыну, разговаривавшему с юношей из Древнего Вавилона, погибшим когда-то от упавшего ему на плечи строительного камня.

— Андрюша, — спросила она, — с тобой все в порядке?

— Да, — рассеянно отозвался Андрей, соображая, на какой из планет воскресшему парню будет удобнее дожидаться родителей.

Интонация сказала Людмиле больше, чем положительный смысл ответа.

— Илья! — воскликнула она. — Илья, что произошло?!

— Пока не знаю, — подумал И. Д. К.

— Они играли, прятались друг от друга, — сказал Йосеф.

— Нет, — поправил Муса, — они гонялись друг за другом.

Каждый из них ощутил следы, оставленные Хаимом и Андреем в пространствах, временах и иных измерениях, но следы эти выглядели не связанными друг с другом точками — помочь они не могли.

— Дина, — позвал И. Д. К., — ты наверняка видишь дальше.

— Наверное… может быть… Но я не знаю, что я вижу, и я не знаю, есть ли в том, что я вижу, след Хаима…

— Покажи мне.

Дина потянулась к нему, как совсем недавно, когда они были одни; И.Д.К. провел ладонью по ее спутанным волосам, успокаивая, вгляделся в отражения миров, падавшие из черных зрачков, и не увидел там ничего, кроме поднимавшейся волны страха. И тогда он…

…опустился на колени…

…возник, стал ярким, как Солнце, и понесся на него черный туннель…

…распалось на атомы, поскольку на какую-то микросекунду прервались межатомные силы…

…но почему же так больно, если боль — материальна?..

* * *

В одной из дискуссий мне довелось услышать немало критических замечаний по поводу последней части моего расследования. Профессор Яаков Бен-Дор (Израиль-3, Институт темпоральной генетики) утверждал, например, что я не знаю психологию, иначе не допустил бы в тексте столь «фривольного», как он выразился, обращения с основными законами причинных сфирот.

Отвечу на главные претензии оппонентов сейчас, прежде чем приступить к заключительной части повествования, и оставляю за собой право на «последнее слово».

Полагаю, никто не станет спорить с утверждением о том, что любой закон природы имеет локальный характер и выполняется в ограниченном числе измерений мироздания, да и то не на всем их протяжении. Закон сохранения энергии, универсальный в четырехмерном материальном мире, теряет смысл, если выйти из четырехмерия в стандартный мир трехмерного времени. В нематериальных сфирот нет закона сохранения заряда или, допустим, момента количества движения.

Тогда почему активное противодействие вызывает тот очевидный факт, что первые люди Кода самим своим появлением в ограниченном многомерии изменили причинные блоки, сместили «мостики» пересечений, и все, что нынче изучает наука, называющая себя физикой, возникло, в определенном смысле, именно в результате действий И. Д. К. и его спутников?

Современный ребенок не способен на поступки, совершенные Хаимом и Андреем. Современный ребенок, с другой стороны, попав в ситуацию, аналогичную той, что возникла в результате неумелого использования Хаимом и Андреем многомерных пространств, не станет впадать в панику и сделает то, что подскажет ему инстинкт. Инстинкта в современном понимании не могло быть ни у кого из первых людей Кода.

Думаю, это станет понятно из дальнейшего.

* * *

Небо было голубым, чуть блеклым у горизонта, и редкие перистые облачка, похожие на резвившихся гусениц, выглядели будто налепленными на невидимое стекло, отделившее воздух, подкрашенный разбавленной краской, от пустоты, в которой висело, опираясь на твердые лучи, слепящее южное солнце.

Андрей на миг зажмурил глаза, вновь ощутив себя мальчишкой на планете Земля и не понимая — нравится ли ему это прежнее и уже забытое ощущение.

Он был на Земле — так подсказывала интуиция. Он стоял посреди асфальтового шоссе, ноги его были босы, а курточка — та самая, в которой он приехал с мамой в Израиль, — жала в плечах.

Путь. Он погнался за Хаимом и оказался здесь и сейчас. Где и когда? Андрею показалось, что он слышит слабеющий голос, будто эхо собственных мыслей. Хаим уходил, возможно, он даже решил, что спрятался, наконец, от Андрея и, следовательно, победил в их нехитрой игре.

— Погоди! — сказал Андрей, но Хаим не слышал.

Андрей был на Земле — теперь он мог утверждать это, полагаясь не только на интуицию. В двух десятках метров от него шоссе было перегорожено шлагбаумом, а дальше начинался город — серые, в основном двухэтажные, дома с плоскими крышами и надписями на фасадах, сделанными прямо на камне выпуклыми красками. Какие-то иероглифы, похоже на японские, а может, на китайские. Город выглядел чужим, а солдат, направлявшийся к Андрею, на ходу стягивая с плеча автомат, казалось, не мог иметь к этому городу, к этому небу и вообще к этой жизни никакого отношения.

Асфальт был теплым, но мелкие песчинки неприятно впивались в кожу, и Андрей представил, что на ногах у него кроссовки фирмы «Адидас». Ступням сразу стало удобно и легко, Андрей сделал несколько шагов навстречу солдату, пытаясь, между тем, обнаружить в собственном подсознании ответ на два простых вопроса: где и когда?

Солдат быстро заговорил на непонятном Андрею языке, показывая на домик, стоявший метрах в десяти от шлагбаума. Андрей пожал плечами и пошел за солдатом, надеясь, что сможет получить ответы не только на два простых вопроса, но и на один, более сложный: что ему теперь делать?

Город, в который вливалась дорога, казался вымершим — не только потому, что ни на улицах, ни в домах не было заметно никакого движения, безжизненным казался сам воздух. Андрей не смог бы определить точно свои ощущения, но они были именно такими: безжизненный воздух накрыл прозрачным куполом безжизненный город на безжизненной земле.

Земля совсем недавно была Израилем.

Убеждение явилось внезапно, и Андрей не стал разбираться в причине. Ясно, что он подсознательно прочитал мысль либо этого солдата, либо кого-то из его начальников, расположивших свой наблюдательный пункт в домике у шлагбаума.

Домик был выбеленным двухэтажным строением с маленькими окошками, будто бойницами в стене средневековой крепости. Над дверью висела вывеска, и Андрей сумел прочитать ее, а точнее, понять ее значение, отраженное в мыслях сопровождавшего его солдата. Надпись гласила: «Контрольно-пропускной пункт Назарет-7».

Город не мог быть Назаретом — тем Назаретом, что запомнился Андрею, когда он с мамой проезжал по узким кривым улочкам в огромном автобусе, который, казалось, был шире не только улиц, но и центральной городской площади, но, тем не менее, продирался сквозь теснотищу со скоростью горного потока, не разбиравшего, есть ли на его пути преграда. Он ехал тогда из Кацрина в Кфар Хабад, и это был последний день на Земле.

Город, отделенный шлагбаумом, не мог быть Назаретом еще и потому, что, даже покинутый, он оставался бы арабским, в нем жил бы дух его строителей, неосязаемый, но ощутимый для любого человека Кода. Этот город был просто скоплением кубических строений с окнами и надписями.

Так и не разобравшись в своих ощущениях, Андрей вошел в сумрак КПП, попав сначала в небольшой холл, где за компьютером сидел еще один солдат, а потом — в длинную комнату, где и был оставлен наедине с начальником. В погонах Андрей не разбирался, тем более, что армия была японской, он знал теперь это точно, успев пробежаться мысленно по базе данных, запечатанных в тесном пространстве жесткого диска. Он не стал запоминать все — ни к чему, — но ухватил основное, сосредоточившись не столько на тактических армейских заготовках, во множестве разбросанных по ячейкам памяти и пригодных на все случаи жизни от ядерной атаки до нашествия вампиров (было и такое в одном из файлов!), сколько на географических и исторических сведениях, выдернутых по крохам и с трудом соединенных в единую структуру, позволявшую сделать логически непротиворечивое заключение.

Офицера, смотревшего на Андрея тусклым взглядом озверевшего от безделья начальника, звали Юси Акахира, он руководил Шестым экспедиционным корпусом и жутко — вот уже вторую неделю! — тяготился своим новым назначением, потому что терпеть не мог гражданских, а между тем, именно гражданским населением надлежало ему командовать в ближайшем будущем.

— Кто такой? Имя? — резко спросил Акахира, но заданный вслух вопрос был лишь попыткой отвлечь самого себя от зудевшего в подсознании страха. Офицер боялся, и чем ближе подходил Андрей к столу, на котором, кроме плоского монитора компьютера лежали несколько дискет от биопроцессора, тем более осознанным становился страх, и Андрей, наконец, сумел разобраться в причине.

Акахира видел, что перед ним европеец. Следовательно — один из людей Кода. Что он здесь делает? Акахира не спрашивал себя, каким образом человек Кода, представитель племени, покинувшего Землю полвека назад, оказался вблизи от лагеря перемещенных лиц Назарет. Вопрос не имел смысла — любой из людей Кода мог оказаться где угодно. Здесь или в Токио.

Людей Кода не понять, они и не люди вовсе. Приказ, которому уже больше трех десятилетий и который никто и никогда уже не отменит, гласил: любого человека Кода, обнаруженного где бы то ни было и кем бы то ни было, нужно уничтожить на месте любым способом, даже если придется использовать ядерное оружие поля боя.

Сразу нужно было это сделать. Сразу, не раздумывая. Приказ есть приказ. Хирума струсил и позволил человеку Кода отконвоировать себя в КПП. Но он-то, Акахира, потомственный самурай, пра-правнук генерала Ямадори, в эпоху Хирохито командовавшего танковой бригадой на Дальнем Востоке, он-то, знавший все трагические следствия возможного промедления, он-то почему сидит, не предпринимая решительно ничего, даже самого простого — протянуть руку и набрать код «1-6-5»? Он погибнет, распавшись на атомы, и весь этот район в сорокаметровом радиусе превратится в радиоактивную воронку. Но приказ будет выполнен, и человек Кода исчезнет. Не умрет, убить человека Кода невозможно, потому что существа эти не живут в обычном смысле слова. Нет, не умрет, жаль, конечно. Но уйдет отсюда.

— Не бойся, — сказал Андрей, — дай-ка я посмотрю на тебя. Я хочу знать, где я и когда. Потом я уйду, здесь мне нечего делать. Помоги, и я уйду.

Он произнес это вслух по-японски, на том диалекте, каким пользовался майор, но Акахира, наполовину парализованный страхом, так и не понял — раздались слова в тишине комнаты или прозвучали эхом в его сознании.

Он все же протянул руку, Андрей не мешал майору поступать, как велел приказ, и пальцы Акахиры пробежали по клавиатуре, набирая код. Взрыв произошел через полторы секунды, но в эти мгновения сознание, подсознание и все уровни собственного «я» майора оказались раскрыты настежь, как дом, покинутый владельцем. Андрей протянул руки и начал разбирать этот завал памяти и предрассудков, растянув отпущенные ему полторы секунды настолько, чтобы не пропустить никакой интересной информации.

Так… Родился в японской части Екатеринбурга через семнадцать лет после Исхода. Перескок: молодой Акахира — участник Всеяпонского конгресса партии религиозной свободы. Конгресс собрался в Тегеране, бывшей столице Ирана, ныне городе свободной молодежи западных провинций.

Нет, так не пойдет, нужно последовательно.

Спокойно, Акахира, жить тебе осталось полторы секунды, нет, уже на семь миллисекунд меньше, не суетись, дай понять.

Сначала. Родители. Отец — отставной генерал, в дни Исхода командовал бригадой, которая наступала на Ближний Восток с юга, десантируясь с судов, захваченных в доках бывших Соединенных Штатов. Мать… Не прочитывается. Не думает Акахира о матери, никогда не думал, разве что в раннем детстве, когда все такое розовое или черное… Мать ему казалась цветком, который рано увял, потому что… Вот оно, все понятно, мать была проституткой в армейском борделе, родом она была из Юго-Восточной Азии, то ли с Филиппин, то ли из Малайзии, отец на эту тему не любил распространяться, а самого Акахиру родословная матери интересовала лишь постольку, поскольку мешала продвигаться по армейской служебной лестнице.

Не очень-то и мешала, если разобраться. В шестнадцать лет — пехотное училище в бывшем американском Фриско. Город уже лет пять стоял разрушенным китайской водородной бомбой — акция была непродуманной, премьер Китая сам потом сожалел, но дело было сделано, — и пехотное училище размещалось далеко от эпицентра, где наведенная радиация уже опустилась ниже разрешенного уровня. Можно жить.

По Ханойским соглашениям Фриско и вся бывшая Калифорния отошли к Японии, хотя Китай и был недоволен таким поворотом событий — освобождала Западные штаты китайская армия, а в результате…

А в результате первый свой боевой опыт девятнадцатилетний сержант Акахира приобрел в операции «Хантонг». Балканы. Райский край. Весна. Цветущие яблони. Снег сходит с горных вершин мутными потоками, затопившими дороги вокруг бывшего Дубровника. Неважно. Пробьемся. Китайцы не должны заполучить всю Сербию. И пробились. Акахира прошел через эпицентр (не удержался генерал Хуэй Цзе, сбросил пять тактических ядерных зарядов, оставив от Дубровника и окрестностей мрачные воспоминания), зрелище запомнилось на всю жизнь.

И еще запомнилась с того времени первая — и до сего дня единственная — встреча с человеком Кода.

Внимательно, — попросил Андрей. Не дергайся умом, я хочу знать. Акахира не дергался, до него дошло, наконец, что жить ему осталось чуть больше секунды, и что секунда эта растянулась на многие часы, и что, как он читал в книгах, сейчас перед ним проходила вся жизнь, мало ее было, конечно, но разве не славно прожито? Смотри, как тебя там, мне нечего скрывать.

Андрей сдвинул эмоции Акахиры, как сдвигают в угол комнаты стул, мешающий убирать помещение.

Батальон, где служил Акахира, вывели из Сербии после того, как, подписав с китайцами соглашение о перемирии, генерал Хирама передал часть армии под контроль индийских сил быстрого развертывания. Батальон перебросили на север, в бывшую Австрию, и Акахира бродил по улицам Вены, одного из немногих городов Европы, полностью сохранившегося после индийско-китайской войны, он был в увольнительной — впервые за пять месяцев — и решил посетить представление иллюзиониста.

«Маг Вселенной» — гласила реклама, голограммы с изображением мага Чандры висели над всеми площадями, фокусник улыбался и показывал рукой дорогу к театру Оперы, где теперь проводились цирковые представления.

Акахира свернул на улицу Сакуры и увидел шедшего навстречу человека. Он не понял сразу только потому, что мысли были заняты предстоявшим удовольствием. Если бы понял, ни за что не стал бы смотреть человеку в глаза. А он посмотрел.

Человек Кода был стар, до Исхода он принадлежал, скорее всего, к арабской нации, а может, был кавказцем — в конце концов, все они на одно лицо. Человек Кода был наг, но, увидев Акахиру, набросил на себя невесть откуда взявшийся европейский костюм. Акахира прекрасно понимал, что этот прикид — иллюзия, внушение, фантом, и сам человек Кода тоже мог оказаться фантомом, но инструкция требовала: любой человек Кода должен быть уничтожен на месте, и если нет иной возможности выполнить приказ, кроме как пожертвовав собой, — нужно сделать это. Нужно сделать это. Нужно…

Акахира выпустил очередь из табельного пистолет-автомата. Семнадцать пуль, полный магазин.

Старик согнулся и развалился на две части, перерезанный разрывными пулями. Он все еще смотрел в глаза Акахире, и этот взгляд связывал их прочнее любой веревки или клятвы верности. Старик уже умер — или ушел в свое Неведомое, оставив тело, — а взгляд продолжал тянуться липучкой, и Акахира упал лицом вперед на то, что осталось от старика, его вырвало на эту кровавую плоть, взгляд тянул еще глубже (или выше?), а что было потом, он не помнил, даже в самой глубине его подсознания не сохранилось ничего, что можно было бы восстановить и по крохам определить личность человека Кода.

Пришел он в себя через три недели в госпитале Второй армии. Там и узнал о награждении орденом Императора и присвоении внеочередного звания.

Почему? — спросил Андрей. Почему людей Кода нужно уничтожать?

Таков приказ. Акахира не задумывался над смыслом своих поступков. Он был солдатом. Он стал офицером. Он выполнял свой долг.

В чем смысл? — повторил Андрей и сам отыскал ответ. Когда-то, еще в школе, молодой Акахира учил историю Японии и внешних стран. Об Исходе было сказано немного: явился Мессия людям, верившим в еврейского Творца, возвестил Царствие свое и увел с Земли почти два миллиарда человек. Куда? Это не вопрос для истории человечества. Существует факт — Земля очистилась для нового передела.

Две великие державы — Япония и Китай — начали войну, растянувшуюся на полвека. Время от времени в конфликт встревала Индия, но сил у делийских генералов хватало обычно на блошиный укус той или иной реально воевавшей стороне.

Андрей вскрывал память Акахиры, будто перемешивал густой раствор — ему трудно было разобраться в осколках воспоминаний, впечатлений, идей, заключений, выводов и предположений. Он подумал, что нужно размазать весь этот мыслительный фарш по какой-нибудь гладкой поверхности — в сфирот целесообразности, например, — и рассмотреть сразу все, понять и избавить, наконец, Акахиру от мучительного ощущения, будто предаешь сам себя и не можешь остановиться. Но сделать так означало — убить, и пусть до реальной смерти Акахиру отделяло уже меньше секунды, приблизить это время Андрей не желал, даже мысль об этом выглядела не лучше, чем идея японца о том, что никому из людей Кода нет и не должно быть места на покинутой ими планете.

Только одно хотел еще узнать Андрей, прежде чем вернуть времени его естественный ход — судьбу России и Израиля. Но во взбитом фарше воспоминаний не было ни Москвы (Акахира никогда не служил в бывшей российской столице), ни даже Израиля, хотя Акахира охранял город, когда-то называвшийся Назаретом, потом покинутый, впоследствии заселенный и перестроенный до основания, а затем покинутый вновь после того, как китайцы (а ведь этого следовало ожидать, неужели генштаб не предвидел такую возможность?) взорвали в стратосфере нейтронный заряд, уничтожив Третий экспедиционный корпус до последнего человека.

Когда до взрыва оставалось три микросекунды, Андрей бросил, наконец, попытки понять больше того, что понимал сам Акахира, который, по сути, не понимал в жизни решительно ничего, кроме воинского устава, да и тот не столько понимал, сколько знал.

За две микросекунды до взрыва Андрей вынырнул из оставленного им тела в сфирот, где материальность Земли воспринималась непрочным натяжением идей. Он сразу услышал — на всех уровнях восприятия — рассерженные, раздраженные, ласковые, ищущие, зовущие голоса матери, отца, Йосефа, Дины и самого Мессии:

— Андрюша, наконец-то, разве можно так…

— Андрей, не зная броду, не суйся…

— Ты нашелся, слава Создателю…

— Андрюша, где…

— Почему ты не догнал Хаима?

Андрей притих, желание рассказать об увиденном мгновенно провалилось в подсознание — как он мог забыть о Хаиме? Он попытался восстановить свой путь, но без вешек времени, в одних только эмоциональных сфирот сделать это не сумел и решил, что лучше не суетиться.

— Возвращайся, — коротко сказала мама.

— Возвращайся, — неожиданно резко приказал отец, и Андрей, скорее от неожиданности, чем по собственному желанию, ослабил противодействие чужой воле и оказался на Саграбале, на холме Стены. Рядом стояли мама с И. Д. К.

— Вы не найдете Хаима без меня, — сказал Андрей, но И. Д. К. лишь взглянул укоризненно, а мама бросила, не глядя:

— Взрослый парень, а делаешь глупости.

Андрей не успел спросить — какую именно его глупость мать имела в виду: он услышал очень тихий и далекий голос. Не голос, но мысль. Не мысль, а тень ее. Даже не тень, а всего лишь призрак тени. Он не успел определить ни направления, ни даже смысла призыва — это был Хаим, и Хаиму было плохо.

* * *

День клонился к закату, но жара не спадала, даже наоборот — опаленные солнцем камни казались жаровнями, на них было больно глядеть, и он представил себе, каково сейчас стоять на камнях босыми ногами. Бедняги, — подумал он о евреях, толпившихся внизу, за оцеплением. В отличие от римских легионеров, евреи были босы, лица выглядели обожженными, а Павел, спрятавшийся за спинами соплеменников, плакал.

Хаим бросил на ученика недовольный взгляд и покачал головой. Не плакать нужно сейчас, а молиться о спасении. Не о своем спасении, а о спасении народа. Собственная душа лишь тогда спасена будет для жизни вечной, если слово сказанное станет словом понятым.

Павел ощутил взгляд Учителя, но головы не поднял. Не хотел, чтобы Учитель видел его слез. И сам не хотел видеть того, что сделали с Учителем. Не мог этого видеть. Боялся, что не выдержит, привычно забьется в истерическом припадке, и тогда не увидит конца. Почему так важно дождаться конца, он не знал, но таково было последнее слово Учителя, сказанное лично ему, Павлу.

Он так и не успел сообщить Учителю, что Иуда был нынче утром найден повешенным в своей хибаре, и стражники решили, что негодяй удавился, не вынеся мук совести. Павел один среди всей толпы знал правду, но знал также, что не скажет ее никому и никогда. Он мог открыться лишь Учителю, но — поздно. Он знал, что не будет прощен, знал, что нарушил завет, но знал также, что есть и иные заветы, установленные Торой, Учитель не отменял древнего закона, он говорил свое, но разве учил он нарушать заповеди Господни?

Око за око, — сказано так.

Прощай врага своего.

Накажи — и прости.

Он так и сделал.

Взгляд Учителя стал непереносимо жарким, и Павлу ничего не оставалось, как поднять голову и сквозь слезы посмотреть Учителю в глаза. Крест стоял на вершине — прочный, на века. Гвозди, которыми руки Учителя были прибиты к перекладине, лишь выглядели ржавыми — это была кровь. Павел содрогнулся, и спасительные слезы лишили его возможности видеть.

— Перестань плакать! — услышал он голос внутри себя. Учитель, бывало, говорил с учениками так — из души в душу, но это случалось редко, и каждый такой разговор сохранялся не только в памяти, он становился законом Божьим, установлением Господним.

Павел лишь дважды слышал внутри себя голос Учителя. Первый раз это было десять лет назад, когда Учитель проповедовал Истину, а во второй раз Учитель говорил с ним, Павлом, лично и наедине, и видимо, не нашел иного способа убеждения, нежели этот — от головы к голове, от мысли к мысли.

Павел утер слезы и, отведя руками в сторону двух торговцев, глазевших на казнь, будто на представление заезжих комедиантов, выступил вперед. Римлянин повел в его сторону копьем, но не сказал ничего — ему было жарко, а еврей не настолько глуп, чтобы лезть на острый наконечник.

Губы Учителя шевелились, но слов слышно не было, казнь продолжалась много часов, двое осужденных уже умерли, и человек, которого осудили под именем Иисуса Назаретянина, конечно, бредил, лишившись рассудка от боли, крови, жары и оскорблений, которыми его время от времени награждали легионеры, не менее самого осужденного ошалевшие за день от жары и крови.

Висеть, действительно, было неудобно, не больно, конечно, Хаим не любил боли и старался подавить ее сразу, как только она появлялась. Когда его руки и ноги, сначала привязав, начали прибивать гвоздями к дереву, он решил испытать все, что испытывали в тот момент другие осужденные — пройти их путем, быть одним из них. Но первый же удар молотком — долгий, с издевкой — выбил из его души желание быть как все, и Хаим поднялся выше боли, на минуту покинул тело человеческое, чего не позволял себе уже много лет, а когда вернулся, боли не было. Он знал, что ее и не будет больше — до конца, момент которого Хаиму предстояло определить самому.

Днем он еще несколько раз покидал тело — со стороны казалось, что Назаретянин терял сознание — и, выйдя в привычные сфирот разума, взывал к отцу, матери и ко всем, кто мог бы его услышать. Услышать, прийти, а если не прийти, то хотя бы указать путь, по которому он сумел бы пройти сам.

— Отец мой небесный, — шептали губы Иисуса, и слова эти, сначала громкие, а потом, по мере того, как солнце иссушало губы, все менее внятные, слышны были из толпы любопытствовавших и сочувствовавших. Даже сейчас, уходя в иной мир, Назаретянин не желал отречься от своей ереси. Он обращался к Творцу, называя его Отцом, и люди, прежде не слышавшие проповедей Иисуса, пришедшие лишь сейчас поглядеть на конец проповедника, покачивали головами, а одна женщина громко сказала:

— Отец твой сапожник, а мать шлюха. Помолчал бы уж перед смертью.

— Отец мой небесный, — прошептал Хаим, почти не шевеля губами, но римляне услышали этот шепот, и евреи, столпившиеся поодаль, услышали тоже, и Павел, ученик, единственный, пришедший проводить учителя, услышал, хотя и не мог, стоя вдалеке, откуда даже движения губ казались неразличимы, услышать не только шепота, обращенного вглубь себя, но даже и громкого стона.

Хаим знал, что ни отец, ни мама, ни Андрей, никто из людей Кода не придет на помощь. Зов был напрасен, но он не мог не взывать, он привык к этому за долгие годы, а теперь, когда лишь часы оставались ему до принятия окончательного решения, зов был напрасен вдвойне. И что тогда? Он должен будет умереть, потому что этого ждали люди внизу, и тело тоже ждало, когда он покинет его — израненное, привязанное веревками и прибитое к кресту четырьмя большими гвоздями, неспособное к жизни, и если он заставил себя не ощущать боли, жажды, голода, — значило ли это, что он отдалил конец? Когда тело умрет, он вынужден будет сделать то, чего страшился все эти годы.

Сколько? Уже двадцать семь. Двадцать семь лет.

Он перестал быть Хаимом, когда сам подумал о себе: Иешуа. Сам назвал себя так и не испытал привычного неудовольствия. Когда это было? Память подсказала: двадцать два года назад.

Он упал с дерева — с кривой смоковницы, росшей во дворе, мать (мать? тогда он только вслух, и даже вслух не всегда, обращался к Марии, называя ее мамой) запрещала ему лазить на деревья, но он никогда ее не слушал, не послушал и в тот день. Ветка оказалась поломанной, и он полетел вниз, хорошо, что ударился спиной, а мог бы и головой, но все равно потерял сознание и очень испугался, когда, придя в себя, увидел морду дворового пса, подошедшего совсем близко и, видимо, раздумывавшего — поднимать вой или еще обождать.

Испугавшись и мгновенно оценив высоту, с которой пришлось падать, он подумал «Повезло Иешуа» и еще «Иешуа никогда и никому об этом не скажет». Он никому не сказал, но с тех пор даже мысленно называл себя именем, которое на самом деле принадлежало не ему…

На вершину холма поднялся римский солдат и протянул смоченную водой тряпку на конце пики. Лицо солдата было непроницаемо, а мысли вялы, он сердился на этого еврея, который никак не умрет, сам он на такой жаре давно отправился бы к Юпитеру. Если не дать еврею напиться, он умрет раньше, но децим милостив. Слишком милостив, за счет собственных солдат, которым этот длинный день казался вдвое длиннее, чем был на самом деле.

— Спасибо тебе, добрый человек, — подумал Хаим, по привычке посылая мысль широким веером, чтобы она стала слышна и тем, кто следил за казнью, стоя на соседнем холме. — Доброе дело угодно Творцу.

Хаим склонил голову на плечо и посмотрел на разбойника, висевшего на соседнем кресте. Тот был мертв уже почти час, но душа все еще не покинула тело, Хаим ощущал слабое движение — не мыслей, но подсознательных импульсов. Хаиму был интересен этот процесс — нематериальные сфирот брали верх над материальной сутью жизни. Процесс казался Хаиму противоестественным, за многие годы он так и не понял причины, ему всегда казалось, что материальные измерения и нематериальные сфирот едины настолько, насколько вообще может быть единым мироздание. Почему же смерть становится мукой — не для него, человека Кода, но для любого смертного в этом мире? Он хотел решить проблему сам, прежде, чем его найдут отец или мать.

Павел, ученик, мешал размышлять, вторгаясь в мысли непрерывным стоном, будто его, а не Учителя, прибили к кресту, как разбойника. Он не понимает. Почему даже самые умные люди не понимают простых истин?

Соответствие наказания и преступления. Око за око. Так говорит Тора, так и сам он говорил и думал, будучи ребенком и следуя мыслями своими за отцом и матерью, ничего не понимавшими в древнем учении, кроме тех интерпретаций, что вбивались им в сознание служителями Храма.

Око за око. Истинно так, но верно ли рассуждение, что, если ударил тебя злодей, то нужно и его ударить, чтобы ощутил он на себе собственное зло? Справедливо ли — отвечать на зло злом и лишь на добро отвечать добром? Нет, ибо в этом случае зло неисправимо — нельзя сделать добро из зла, если отвечать злом на зло. А добром не приумножить добра, как не станет больше красного цвета, если перекрашивать новыми красками красные полотна.

Он говорил ученикам: делайте добро из зла, и, следовательно, отвечайте добром на зло, причиненное вам. Не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую.

Не поняли. Не приняли. Один лишь Иуда воспринял тайную мысль Учителя, да и то лишь верхний слой, поверхность. Поступил, как умел, и — наказан. Око за око. Понтий Пилат, прокуратор Иудеи, человек с нечистыми мыслями, но умный и прозорливый, — он понял и потому сказал, усмехаясь, когда Хаим смиренно поведал ему историю своей (а по сути — чужой) жизни:

— Кого ты хочешь обмануть, еврей? Меня? Я таких насмотрелся. Проповедников вшивых. Я могу отпустить тебя, как отпускал перед тобой многих. И о тебе забудут, не успеют начаться дожди. Сотни пойдут за тобой, а тысячи проводят равнодушным взглядом и отвернутся. Но я могу сделать для тебя то, чего никто из твоих учеников не поймет, да и ты сам — вряд ли. Не настолько ты умен, еврей. Я могу…

Он запнулся на мгновение, взгляд его зацепился за солнечный блик, трепетавший у его ног — сквозь крону дерева пробирался луч, то застревая в ветвях, то проскальзывая между ними. Хаиму были ясны мысли этого человека, медленные мысли, более медленные, чем время, отпущенное ему для жизни. Мысли были верными в основе своей, но Пилат сомневался, брать на себя грех он не хотел, в еврейского Бога не верил, но и Юпитер Капитолийский осудил бы его, если…

Хаим только чуть подправил направление мыслей этого человека. По сути они хотели одного и того же.

— Эх… — сказал Пилат, массируя правой рукой затекшее колено. — Я могу отпустить тебя, еврей, но ты мне этого вовек не простишь, верно я тебя понимаю? Ты ведь знаешь — помнят и уважают мучеников. Словесный блуд переживает того, кто изрекает глупости, лишь тогда, если… Я прав? Разбойника, убийцу — зачем казнят? Чтобы наказать зло? Нет. Чтобы помнили. Чтобы всегда помнили, каково это — убивать. Иди, я отпускаю тебя.

Он отвернулся, а Хаим, почувствовав, как пересохло у него во рту, продолжал стоять, хмуро глядя на прокуратора и зная, что произойдет минуту спустя.

Минута миновала подобно хромому старику, бредущему в пыли.

Пилат, кряхтя, поднялся с ложа и будто только теперь увидел, что еврей по-прежнему стоит перед ним.

— Ну, — буркнул он. — Я был прав? Ты сказал людям все, что мог, и теперь, чтобы они это запомнили, нужно, чтобы я помог тебе уйти… Ох-хо-хо. А что я могу? Послать тебя на крест? Нужно мне это?

Он стоял теперь перед Хаимом — глаза в глаза.

— Как, ты сказал, тебя зовут? — спросил Пилат.

— Иешуа, господин. Иешуа из Назарета, сын Марии и Иосифа.

— Как это ты говорил, Иешуа? Блаженны милостивые, да?

Он хлопнул в ладоши и, когда приблизился начальник стражи, сказал:

— Виновен в подстрекательстве. Но не мне решать — это дело Синедриона. Если хотят — пусть побьют его камнями.

Впрочем, оба знали: Иешуа ждет крест…

Тело умирало, как ни старался Хаим поддержать жизненные силы с помощью нематериальных сфирот, с помощью духа и воли, как говорил он сам. Дух — слабый помощник против заражения крови. Впрочем, в отличие от всех людей, стоявших у подножия Голгофы и глядевших на муки человека, якобы пришедшего спасти народ иудейский, Хаим прекрасно понимал, что, уйдя сейчас, достигнет, в лучшем случае, лишь одной из поставленных целей.

Ученики запомнят слова Учителя, люди запомнят явленные им чудеса — это так. И в будущем, может быть, именно эти, невозможные в материальном мире, явления, более даже, чем его проповеди, которые могут и затеряться в веках, укажут матери и отцу, Андрею и остальным людям Кода место в пространстве-времени, где следует искать Хаима. Если им не помогает интуиция, пусть воспользуются знанием.

Хаим хотел, чтобы его нашли. Он хотел вернуться — не просто в мир, но в мир, где он был бы не один. В свои тридцать три года он так и остался шестилетним мальчишкой, в поступках его многое шло от игр, недоигранных с Андреем и даже с соседским Аликом из квартала Ир-Ганим.

Хаиму стало холодно, тело начал бить озноб, он чувствовал, что жара постепенно спадает, солнце стояло уже совсем низко над горизонтом, но холод шел изнутри, будто где-то в области сердца открылся колодец в тупую бесконечность, и оттуда поднимался, разливаясь через край и заполняя кровью сосуды, отчаянный мороз, которому не было предела.

Смерть.

Только ли?

Оттуда же, из глубины открывшегося колодца, поднимались, будто легкие пары из охлажденного сосуда, странные звуки, которые никак не могли сложиться в осмысленную фразу, хотя и являлись, без сомнения, ее составляющими:

— Ха… где… отзо…

— Отец мой небесный, — шептали губы умиравшего на кресте сына Мессии, и все слышали этот громкий шепот, а в воображении Павла слова Учителя соединялись с собственными мыслями, и рождалась молитва, которую он бормотал с доходившим до безумия усердием, пугая стоявших рядом евреев.

— Отец мой, — шептал Хаим, теряя сознание, а точнее — поднимаясь в своем восприятии мира на тот уровень, где вовсе не сознание определяет суть восприятия и контакта, — отец мой… мама… где вы?

И будто эхо, он услышал, наконец, настолько ясно, насколько он вообще мог ясно осознавать происходившее:

— Хаим, сынок, если ты слышишь, если ты чувствуешь меня, отзовись, и я найду тебя. Мне нужна только нить, и нитью станет любое сказанное тобой слово. Скажи его…

— Отец, — Хаим поднялся над Голгофой, он сейчас видел и себя, висевшего на кресте, склонившего на грудь голову в терновом венке, и Павла, прятавшегося от римских легионеров за спинами любопытствовавших евреев, и город Ерушалаим от края до края, крепостную стену и холодность Храма, и густую черноту, которую наступавший вечер опустил на склон Масличной горы, и черные почему-то звезды на белом от боли небе, и еще он успел увидеть, как дернулось в последней конвульсии тело Иешуа, оставленное им, а потом он упал в теплые отцовские объятия, и рядом были мама, и Андрей, и Людмила, и Муса, и еще люди, знакомые и незнакомые, и серый день Саграбала.

Он вернулся домой.

— Господи, — сказала Дина, — как ты изменился, сыночек…

И Хаим заплакал.

За телом Иешуа — своим, по сути дела, — он вернулся трое суток спустя в единицах первого измерения времени. Он привык ощущать себя именно в этом теле.

Ученики Иисуса, пришедшие на заре, чтобы похоронить учителя, не обнаружили его тела в пещере и пали на колени перед очередным, — последним уже, — чудом.

* * *

Читатель, вероятно, составил определенное мнение о событиях, описанных в тексте, как и о самом тексте, описывающем эти события. Более того, я убежден, что некоторая (видимо, небольшая) часть читателей именно сейчас начала подозревать, что, собственно, представляет собой моя интерпретация. Обращаюсь именно к этой категории читателей.

Происшествие с Хаимом (если это можно назвать происшествием, учитывая его влияние на историю цивилизации в целом и людей Кода, в частности) породило, как мне кажется, две проблемы, которые я бы хотел обсудить, прежде чем переходить к финальной части повествования.

Проблема первая — эволюционно-историческая, насколько вообще возможно смешение биологического понятия эволюции с сугубо статистическим процессом, каким является история цивилизации.

Вторая проблема — философская, и начну я именно с нее, потому что именно с нее начинались выступления всех оппонентов, ознакомившихся с моей интерпретацией явления Христа и зарождения христианства.

К моему удивлению (сознаюсь, мне этот аргумент и в голову не пришел!), основное возражение свелось к тому, что интерпретация нарушает основной закон философии о равноправии материи и духа в единстве мира.

Господа (особенно обращаюсь к профессору Брукнеру с Израиля-7), вам трудно понять, что в описываемые времена формулировка основного вопроса философии радикально отличалась от современной. Проблема единства была лишь обозначена (И.Д.К. полагал ее несущественной, а Хаим не мог даже и поставить ее толком, в чем может убедиться каждый, читавший древнюю книгу под названием «Новый завет Господа нашего Иисуса Христа»).

Философы ХХ века полагали основной своей задачей разобраться в том, что же, в конце-то концов, первично: материя, образующая наблюдаемое четырехмерие, или сознание, это четырехмерие исследующее или даже создавшее.

Или — или.

Дилемма «светские-религиозные» существовала в дни Мессии как отражение философской дилеммы в ее материализованном виде. И это исторический факт, каким бы странным он ни казался современному человеку, точно знающему, что он существует в многомерном мире измерений и сфирот, и что он материален ровно настолько, насколько ему этого хочется в данный момент трехмерного времени.

Во времена же Исхода (не говорю о времени Второго храма, к которому относится явление Хаима в облике Иешуа из Назарета) если некто говорил «так было всегда», он именно это и имел в виду — бесконечность времени и ничего более. Атеисты полагали мир исключительно материальным (всего четыре измерения, можете себе представить!), а дух, сознание — функцией мыслительной деятельности, каковая, в свою очередь, являлась всего лишь результатом функционирования сугубо материальных нейронов головного мозга. Естественным поэтому был вывод о том, что мир, изначально материальный, породил дух, как курица — яйцо.

Противоположная точка зрения исходила из того, что вечен (заметьте, без понятия о бесконечном времени не обошлось и здесь) только Бог, то есть сущность нематериальная, но странным образом живущая в материальном четырехмерии, хотя и отделенная от него пропастью неразрешимого противоречия духа и материи. Естественно, что в этой интерпретации первичен был дух, именно он и породил грубую материю четырехмерия, как из яйца появляется цыпленок.

Дух и материя неразделимы — дух не мог создать материю из ничего, но и материя не могла сотворить дух в процессе развития. На деле многомерие мира включает бесконечное число измерений как материальных, так и нематериальных. Соответственно, и законы природы материального мира в общей формулировке включают духовную составляющую.

Эйнштейн, живший незадолго до Исхода, постулировал невозможность движения со сверхсветовой скоростью и был по-своему прав, поскольку учитывал лишь материальную сторону сути. На самом деле возможны любые скорости, но при выходе на уровень взаимодействия сфирот.

Сейчас это представляется настолько очевидным, что многие читатели, спокойно восприняв страницы, рассказывающие о выборе Ричардом нематериального существования, о жизни Мессии в комплексе духовных сфирот и о планетах-ступеньках, где побывала Дина перед появлением на Саграбале, эти же читатели остались в глубоком недоумении, не поняв, в чем, собственно, состояла вечная проблема поиска Хаима.

Профессор Авни Авнери с Израиля-12 сказал в беседе со мной простую и очевидную вещь, которая, возможно, прояснит для читателя суть описываемых событий:

— Проблема твоих героев в том, что они выделяли одни сфирот в ущерб иным. Вещественные над духовными или наоборот. И.Д.К. — главный твой герой — и даже Йосеф четко отделяли материальное от духовного. Мы, нынешние, понимаем, что это полная чепуха, но они-то с этой чепухой рождались. Чего ты хочешь от читателя — естественно, он не понимает, почему Мессия и Дина вместе с Ильей Купревичем так и не сумели вытащить Хаима из того событийного поля, куда он угодил. И зачем вообще нужно было искать Хаима, путаясь в материальных и нематериальных сфирот, как в полах плаща? Думаю, тебя еще ждут проблемы с читателями, когда ты доберешься до финальных строк…

Как в воду глядел.

* * *

— Зло, причиненное евреям христианами, — сказал Йосеф, — неизмеримо. Нужно исправить то, что натворил Хаим. Мы виноваты — не уследили.

— Йосеф, — И.Д.К. повторял свою мысль не в первый раз, — я вижу, что не могу убедить тебя логическими аргументами. Но как ты себе это представляешь? Ткань сфирот изменилась после того, как Хаим прожил в Иерусалиме двадцать семь лет. Нематериальные сфирот, существующие вне времени, изменились тоже. Каким образом мы можем вернуться к исходному состоянию? Ты ощущаешь это не хуже меня, верно?

— Верно. И стоны евреев, изгоняемых из католической Испании, я ощущаю тоже. И ужас тех, кто сгорел в печах Освенцима — их не было бы, если бы не игра, затеянная Хаимом по недомыслию…

— По недомыслию? Спроси Хаима… Да о чем мы говорим, Йосеф, спроси самого себя! Отгородись от эмоций, эти бури не позволяют тебе понять простой вещи: Хаим такой же человек Кода, как ты и я. Мог ли он не только совершить нечто, но даже подумать о чем-либо, не определенном, не заданном Кодом? Не кажется ли тебе, что сам его поступок в той же степени был задан Кодом, как и наш Исход? Не кажется ли тебе, что, создав христианство, Хаим поступил именно как человек Кода — распространяя Код среди людей и выполняя, таким образом, основную задачу?

— Ты говоришь о полной предопределенности, Элиягу. Человек Кода свободен в выборе, это записано в Книге, и значит, именно так действует и Код.

— Свободен в выборе между добром и злом. Свободен ровно настолько, насколько свободен электрон, выбирающий любой из дозволенных квантовых уровней. Может ли единственный электрон изменить состояние куска железа, в котором он мечется? Каждую минуту своей жизни в Иерусалиме Хаим выбирал — поступить так или иначе. Сказать то или это. Но прежде — подумать. Выбор идет в мыслях, в подсознании. По сути — на уровне, определяемом не личностью, а Кодом. Мог ли Моше, получив Тору на горе Синай, отказаться вести народ в землю Ханаанскую? Был ли выбор у него? И был ли выбор у народа? И был ли выбор у каждого еврея, услышавшего обращенные к нему лично слова Творца? Не было никакого выбора, ибо вся история евреев до смерти Моше в Книге, полученной на горе Синай, была уже написана — определена, и печать Господня стояла на ней, как печать канцелярии главы правительства. У каждого еврея был выбор — обмануть соседа или жить с ним в мире, срубить дерево или посадить новое… Выбор был, потому что эти конкретные поступки не определены Кодом, это лишь фон в генетическом шуме. А народ вынужден был идти за Моше. Моше вынужден был вести народ в землю Ханаанскую. Это определено Кодом, это записано в Книге, которая всего лишь вербализация Кода — это было, и иначе быть не могло, это предопределено. Более того, Моше, запомнив, а затем записывая Книгу — и следовательно, Код — знал, что именно предстоит ему лично и народу его. Знал — вплоть до смерти своей. Знал — и в чем же была свобода его выбора? В свободном выполнении воли Творца? По сути — в выполнении впечатанной уже программы!

— Ты хочешь сказать, — мысль Йосефа колола будто кинжалом, — что именно Кодом определен был и поступок Хаима? Именно Код привел его в Иерусалим Второго Храма? Кодом было определено явление Христа? И «Новый завет» — текст, придуманный и записанный так называемыми апостолами, — тоже содержался в Книге?

— На одном из ее уровней — безусловно. Подумай, и ты поймешь. Почему я должен убеждать тебя, Йосеф, в том, что тебе и без меня хорошо известно?

Молчание.

Когда происходил этот разговор? Где? И.Д.К. не задавал себе этих вопросов — он жил с сознанием того, что разговор произошел, возможно, даже раньше, чем само событие, а теперь лишь вспомнился, отразился в зеркалах сразу многих измерений.

Куда больше занимал его мысли иной разговор, который и вовсе не случился в материальном мире, разговор, опустившийся на сознание темной тенью. Оставшись на какое-то время в одиночестве (Дина не то чтобы о нем забыла, но вся поверхность ее мыслей отдана была Хаиму, его неожиданной для всех новизне и взрослости), И.Д.К. бросился в нематериальные сфирот, будто в холодную воду ноябрьского моря, и, не видя, но ощущая, обратился к Мессии:

— Ты не мог не знать того, что случилось с Андреем, Илья.

— Ты используешь прошедшее время, Илья. Андрей был в будущем.

— Был?

— Был, будет… Язык Кода не приспособлен для описания сфирот, которые не пересекаются ни с одним из временных измерений.

— Об этом я и хочу говорить, Илья. Ты полностью ушел из материального мира. Ты можешь осознавать себя вне времени.

— Не только я. Ричард тоже.

— Я не чувствую Ричарда. Тебя я тоже ощущаю лишь на пределе восприятия, я слишком материален. Ты мне не ответил.

— Да, могу.

— Ты можешь осознать начало и конец Вселенной.

— Это процесс, Илья, а я ощущаю все сразу. И конец, и начало. Я не могу разделить их.

— Наш разговор протекает во времени?

— Для тебя — да, для меня — нет. Я ощущаю разговор целиком, всю его суть, а ты разделяешь на вопросы и ответы, начало и конец, причины и следствия.

— Что произойдет с Землей после Исхода?

— Это тебя заботит?

— Андрей едва не погиб там.

— Ты не прав, и знаешь это. Андрей не мог погибнуть.

— Ты не ответил на вопрос.

— Я ответил. И не только на этот, но и на другие твои вопросы, которые ты еще не задал. Люди, оставленные Творцом, еще долго будут жить на Земле, но дорога на Саграбал для них закрыта. У них свой путь.

— Ричард того же мнения?

Мессия промолчал, но И. Д. К. знал уже и этот ответ, и все другие, и выводы теперь мог сделать сам, дискутируя с собой с тем же основанием, с каким мог бы продолжать дискуссию с Мессией или Ричардом, которого он так и не увидел ни сознанием, ни иной своей сущностью.

И.Д.К. лег на ребристую поверхность времени, и течение, жесткое, колючее, понесло его от причин к следствиям.

И.Д.К. знал теперь достаточно, чтобы прийти к необходимым выводам.

* * *

Рассвет они придумали сами — в этом мире никогда прежде не восходило солнце, и если бы планета могла чувствовать, она пришла бы в восторг.

И.Д.К. нравилось, когда ранним утром на ясном звездном небе Иерусалима появлялись легкие перистые облачка, будто разорванные колечки дыма, пущенные заядлым курильщиком. Дина любила медленные рассветы, когда солнце, еще не поднявшееся над горизонтом, освещало отроги далеких гор.

Хаим вспомнил рассветы над Иерусалимом, не тем, где он родился, а тем, в котором провел сознательную жизнь проповедника.

— Пусть будет так, — сказала Дина.

И стало так.

Тучи над Саграбалом рассеялись. На темно-синем небе серыми ошметками тумана были написаны имена. И.Д.К. стоял на вершине холма у входа в пещеру, где Джоанна, Людмила и Муса продолжали принимать воскресших, Хаим сидел рядом на большом камне, Дина положила обе ладони на плечи сына — она все еще видела в нем шестилетнего мальчика, и внешность уверенного в собственных силах тридцатитрехлетнего мужчины не могла ее обмануть.

Легким движением сознания, будто губкой, смоченной мыслью, И.Д.К. стер с неба серую перхоть имен и открыл, наконец, материальный тоннель в мир — из того многомерного «пузыря», в котором пребывал Саграбал, отделенный от привычного четырехмерия многочисленными измерениями. Звезды вспыхнули, будто ханукальные свечи, а несколько шаровых скоплений, тусклыми пятнами повисшие низко над горизонтом, определили положение Саграбала в обретенном мире четырехмерия.

— Там, — махнул рукой И. Д. К. — центр Галактики.

Голос Йосефа был тихим, но ясным:

— И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной…

— Йосеф, — отозвалась Людмила, — ты можешь сотворить их сам, если есть желание.

— И создал Бог два светила великие, — подхватил И. Д. К., рисуя на сером восточном небе оранжевые отблески рассвета.

— Подождите, — сказал Хаим и, чтобы не объяснять словами свою мысль, открыл перед всеми глубину сознания; будто шипящая пеной волна окатила И. Д. К., и он, не успев осознать, но успев понять, ответил, не задумываясь, потому что и сам пришел к подобному выводу, хотя, не желая ускорять события, и не поддавался новому ощущению.

— Солнце? — переспросил Йосеф с сомнением.

— Почему нет? — отозвалась Дина.

— Илья, Ричард, — позвал И. Д. К. — вы слышите?

— Да, — мысль Мессии вторглась в сознание, а Ричард ограничился странным жестом, который И. Д. К. воспринял кивком согласия и одновременно — желанием отстраниться от событий, происходивших в материальном мире.

— Солнце, — подумал И. Д. К.

Мысль Хаима была здравой: над всеми мирами, где уже поселились или еще поселятся люди Кода, должно сиять одно и то же привычное светило — Солнце. Солнце планеты Земля.

Одно Солнце — для всех миров Кода, где бы и когда бы они ни находились в материальном четырехмерии.

— Мне всегда это казалось странным, — сказал И. Д. К., обращаясь к Йосефу, но не скрывая мысль и от остальных. — Я имею в виду текст Торы: «И создал Бог два светила великие…» Единственность человечества, созданного Творцом, и множественность миров, среди которых Солнце — мелочь, не стоившая божественного внимания.

— Противоречия всегда просты, — улыбнулся Йосеф, улыбка повисла в сознании подобно угасавшему эху.

— Да будет так, — произнес И. Д. К.

И стало так.

Рассветная мгла лопнула, как пробитый острой иглой света мешок, и диск Солнца возник на горизонте, всплывая из-за холмов, будто перевернутая джонка — первым был луч зеленый, а следом ринулись, расталкивая друг друга, все цвета, чтобы слиться в золотую гамму наступившего дня.

— Илюша, — сказала Людмила, и лишь по стесненной интонации И. Д. К. догадался, что обращалась она не к нему, а к Мессии, — Илюша, как жаль, что ты не видишь этой красоты…

— Я вижу, — прошелестел голос Мессии, — и ты видишь то, что вижу я…

Видели все — над мирами людей Кода восходило Солнце. Странно было понимать, что восходит оно одновременно везде, и что этого не может быть, и что это происходит реально, и что одновременность охватывает миллиарды лет первого измерения времени.

— Теперь я понял, наконец, — задумчиво сказал И. Д. К.

Легкий смешок Мессии дал ему понять, что мысль, ставшая лишь сейчас ясной, как пресловутый и никогда не существовавший Божий день, возникла и в сознании Элиягу Кремера.

— Ты создал тот камень сам, верно? — сказал Мессия. — Я не вижу, но чувствую — ты не дашь Хаиму посидеть спокойно.

— Почему же? — удивился И. Д. К. — Мало ли камней…

Но Мессия был прав — он оценивал не ситуацию и не поступки, а следствия.

— Хаим, — сказал И. Д. К., — ты так удобно сидишь, что мне неловко просить тебя…

Хаим поднялся с камня, Андрей подошел и вложил в руки отца зубило и молоток — настолько стандартно земные, что И. Д. К. невольно поискал на металлическом наконечнике выбитое клеймо завода-изготовителя.

— Я подумал, — сказал Андрей, — что тебе захочется сделать это своими руками.

И.Д.К. кивнул и, примерившись, точными ударами зубила (сам удивился, как легко рука угадывала нужное направление и силу) начал выбивать надпись:

«И сказал Господь Моше, говоря: в день шестой месяца Нисан года пять тысяч семьсот пятьдесят девятого придет Мессия, сын Давида, в святой город Иерусалим, отстроенный племенем твоим. И имя ему будет…»

Он занес руку для нового удара и ощутил, как замерло все. В молчании бесчисленных сфирот лишь голос Элиягу Кремера послышался мысленным шепотом и угас, едва И. Д. К. понял мысль Мессии:

— Свобода выбора, Илья. А ведь ты не сможешь выбить на этом камне чье-то иное имя, кроме моего.

— Почему же? — подумал И. Д. К. и провел зубилом тонкую черту, след буквы «алеф». — Смогу.

— Но не станешь, верно?

Буквы «алеф», «ламед», «йуд» появились на поверхности камня, как показалось И. Д. К., даже прежде, чем он сформулировал в мыслях ответ.

— Не стану, — согласился он. Мессию звали Элиягу Кремер, и знание это находилось так глубоко в его подсознании, что не подлежало изменению никакими мысленными усилиями. Это обстоятельство не то чтобы поразило И. Д. К., собственно, оно и неприятным не было — как могло знание быть неприятным само по себе, безотносительно к следствиям? — но И. Д. К. все же не хотелось показать даже Мессии, что думал он в тот момент не о камне, не об имени и не о зубиле даже, по которому рука его била податливым молотком. Иная мысль пришла ему в голову, иная суть забрезжила ему, и он поторопился завершить надпись, которую, конечно, помнил наизусть, но которая, как ни странно, казалась ему сейчас рождавшейся из пустоты не принятого еще решения.

— Проблема теперь в том, — сказал он, нанеся последний удар, — чтобы доставить камень в точности туда и тогда, куда и когда это необходимо.

— Нет проблемы проще, — впервые подал голос Муса.

И.Д.К., не ощущавший присутствия Мусы уже довольно долго и думавший, что тот попросту ушел в нематериальные сфирот, понял, что Муса изменился. Это было так, и для И. Д. К. не составило труда разобраться в причине.

— Нет проблемы, — согласился он. — Ты прав. Это последнее, чего я еще не понимал.

— Нас десять, — продолжал И. Д. К. — Кто-нибудь задумывался над тем, почему нас именно десять?

— Миньян, — сказал Йосеф. — Миньян может говорить с Творцом без посредников.

— С Творцом, — прошелестел голос Мессии, — или с собственным «я», не так ли?

* * *

Они были вместе, и вместе они были всесильны.

Каждый из них сохранил себя, но каждый уже не оставался тем, кем был прежде.

И.Д.К. вспомнил себя-планету, и себя, бредущего вдоль стены имен, и себя, целовавшего Дину, и себя, решившего проблему Кода, и еще — себя, блуждавшего в нематериальных измерениях иной Вселенной, в которой никогда не было и никогда не будет ни человека, ни планеты по имени Земля, ни звезды с названием Солнце. Почему я помню это? — подумал он. — Этого не было. Это будет, — подумал он чьей-то чужой мыслью и не сразу, не мгновенно, но достаточно быстро, чтобы не удивиться, понял, что и эта мысль принадлежала ему, но ему, уже прожившему и путешествие в иных мирах, и многое еще, чего не было в физическом четырехмерии, но существовало в едином мире, где ни время, ни пространство не играли определяющей роли…

Дина вспомнила себя, стоявшую у стены с фонтанчиками в перевернутом мире, где Саграбал был картой, нарисованной на тусклом небе, и себя, беседовавшую с девушкой по имени Яна, и себя, качавшую Хаима (его до двухлетнего возраста приходилось качать на руках, он с трудом засыпал, ему хотелось играть, а не уходить даже на время в мир, где водились сны), и еще Дина вспомнила, как вместе с Хаимом, принявшим по этому случаю внешний облик привычного ему Христа, она бродила между древних камней, которые когда-то были городом, носившим имя Иерусалим, на планете, называвшейся Земля, и у нее не возникало сожаления о том, что это планете пришел конец, потому что в четырехмерии конец приходит всему. Дину не удивило это воспоминание о будущем, время для нее ничего уже не значило, ей хотелось остановить только одно мгновение, вернувшись к нему опять, и она сделала это — и вновь была Стена, и был мрак, и были руки Ильи, и губы его, и шепот, и мир Саграбала, еще не знавшего о приходе людей Кода…

Людмила вспомнила себя, стоявшую перед Мессией в сумрачной комнате, и его глаза, говорившие ей слова, которые она понимала по-своему, и вспомнила себя, гулявшую с Андреем по Тверскому бульвару, сын грыз вафлю и упорно не хотел застегивать пуговицу капюшона, хотя дул промозглый ветер, и еще она вспомнила себя в мире, которого не могло существовать, потому что в нем воплощались желания, она подумала о своем и получила то, о чем подумала. Воспоминания охватили весь мир от начала до конца времен, и Людмила отогнала их, потому что не вспоминать нужно было, а действовать…

Илья Давидович Кремер, Мессия, вспомнил себя, погруженного в липкую жижу, которая лишь по привычке воспринималась материальным, чавкающим болотом, а на деле была информацией, и он плавал в ней, не понимая еще, что нужно погрузиться, войти, понять…

Йосеф Дари вспомнил себя, падавшего в пустоте, смешанной из бесконечного множества сфирот, и шляпу свою, падавшую рядом, и голос Творца, и вспомнил текст утренней молитвы благодарения Господа, и вспомнил еще, что уже много дней (лет?) не произносил молитву в положенное время — не оттого, конечно, что перестал с некоторых пор обращаться к Творцу, но потому, что обращался к Нему постоянно. Он вспомнил себя, мертвого в мире мертвых, увидел себя со стороны и со стороны же обратился к себе, поняв, наконец, смысл всего сущего…

Хаим вспомнил себя, висевшего на кресте, и себя, игравшего с соседским Аликом, и себя, стоявшего перед учениками под деревьями Гефсиманского сада, и себя, игравшего с Андреем в придуманную ими игру, где фишками были звезды, а кубиками — планеты. И еще он вспомнил себя, еще не родившегося, но уже существовавшего — вспомнил мир от начала до конца времен, и себя в нем, таким, каким он всегда хотел быть…

Андрей вспомнил себя на Земле, и город с названием Назарет, и город с названием Москва, где он не успел тогда побывать, но теперь ощутил — от пустовавших домов Юго-Запада до ярмарочной, с японским говором, толкучки Кремлевской площади. И еще он вспомнил, что ему нравилась Таня из параллельного класса, попавшая под машину незадолго до его отъезда в Израиль; это не имело значения — Таня уже на Саграбале, и ему не нужно мучиться, подбирая слова, Таня все понимает, но и это тоже не имело значения, потому что понимание — лишь одна из многочисленных сфирот, а есть более глубинные чувства, мысли, ощущения, перед которыми Вселенная от начала до конца времен — лишь рябь на поверхности океана…

Муса вспомнил себя в Мекке и вспомнил себя в Газе, и вспомнил себя в желтой пустыне пред ликом Аллаха. Он вспомнил себя-Мессию, себя-Мухаммада, себя-Яхве, все это был он, и тогда он подумал, что возомнил о себе, ибо один он был — ничто…

Ричард вспомнил себя в тот миг, когда мир, привычный и единственно понятный ему, стал меткой, а реальностью оказались холмы Саграбала, и лишь присутствие рядом Джоанны заставило его не закричать от страха. Воспоминание было неприятным. В мире сфирот, где он пребывал, оно могло возникнуть только на пересечении с одним из измерений времени, и, значит, он в чем-то так и остался связанным с материальным миром…

Джоанна вспомнила себя такой, какой будет когда-нибудь, — она стояла под палящим солнцем Саграбала, кожа ее была гладкой и темной от загара, тело — гибким и упругим, она и сейчас могла бы стать такой, но не хотела этого. Приятно было думать о будущем как о прошедшем, но будущее нужно создать, иначе прошлым станет настоящее…

* * *

Может ли Бог, если он всемогущ, создать камень, который он сам не смог бы поднять?

Этим вопросом когда-то в прошлом занудливые схоласты пытались поставить в тупик теологов, ибо противоречие выглядело сколь очевидным, столь и неразрешимым. На самом деле, препятствием к чему бы то ни было для поистине всемогущего существа может стать лишь нежелание сделать нечто, но вовсе не невозможность это сделать. Бог мог создать материальное тело любой, сколь угодно большой массы, но вопрос — сумеет ли Бог это тело поднять, лишался при этом смысла, ибо поднять можно то, что лежит на земле или иной притягивающей поверхности. Между тем, бесконечно большая масса не могла ни лежать на чем бы то ни было, ни, соответственно, быть поднятой — смысла лишалась физическая структура ответа, но вовсе не бесконечно всемогущая суть Бога.

Я пытаюсь объяснить читателю противоречивость этой древней антиномии, поскольку события на Саграбале подвели меня, наконец, к необходимости сделать финальный бросок сюжета. Для И. Д. К., Йосефа, Дины и других людей Миньяна проблема заключалась в невозможности осознать собственное всемогущество. Каждый из них в отдельности оставался человеком — осознавал себя человеком, думал, как человек, соответственно своему характеру и темпераменту, поступал, как человек. Они были людьми Кода — каждый в отдельности, — но вместе являли себя как существо, более могучее, с сознанием, пронизывавшим все материальные и нематериальные структуры Вселенной.

Почему моих читателей не приводит в недоумение одновременный восход солнца на всей поверхности Саграбала — природное явление, которое повергло бы в шок любого физика ХХ века, — но раздражает то, что происходило вслед за созданием Камня?

* * *

И.Д.К. зашвырнул камень, размахнувшись — ему показалось, что возник низкий, густой свист, и камень вонзился в темное небо, но это, конечно, было не более чем впечатлением, созданным им самим. Камень был — и камня не стало, и, скорее всего, материальный мир недосчитался в этот момент нескольких десятков килограммов инертной массы.

В следующее мгновение — мгновение действительно было следующим, отделенное от предыдущего единственным квантом в каждом из трех измерений времени, — И.Д.К. обнаружил себя в сумрачном холле иерусалимской ешивы «Ор леолам». Он стоял на нетвердых ногах, сжимая в правой руке влажную ручку своего потрепанного «дипломата», и оглядывался по сторонам. Он уже был здесь когда-то, и все же он был здесь впервые.

К нему бесшумно приблизился, поблескивая в полумраке бронзовыми глазницами, дискообразный робот-служка.

— Тебя ожидают? — вопрос прозвучал, будто нацарапанный на затылке тупой иглой.

— Да, — подумал И. Д. К. — Раввин Йосеф Дари.

— Следуй за мной.

В коридорах ешивы пахло временем — запах был тусклым, как разбитое стекло, но все равно мешал, И.Д.К. казалось, что он, переступая по плиткам пола, топтал столетия. У порога кабинета И. Д. К. сделал над собой усилие, перепрыгнув через тысячу лет; он, впрочем, не понял — в какую именно сторону. Кабинет изнутри выглядел почти таким же, каким И. Д. К. видел его когда-то и где-то. Раввин Йосеф Дари встал из-за стола и пошел к И. Д. К., протягивая руки.

— Тело Мессии, вижу, не смущает тебя, — сказал И. Д. К., улыбнувшись.

— Привык, — заявил Йосеф, указывая на один из стульев.

Сели. И.Д.К. положил на стол «дипломат», открывать не стал, это и не имело смысла — содержимое было раву Дари хорошо известно.

— Ты знаешь, — сказал Йосеф, положив ладонь на черную поверхность чемоданчика, — то, что я выбрал этот интерьер, еще не свидетельствует о моем желании вернуть время. То было хорошее время, согласись, и я был прав, когда говорил тебе о недопустимости кощунственного отношения к Торе.

И.Д.К. улыбнулся. Он понимал мысль Йосефа.

— Книга «Дварим», — напомнил он. — Если читать с неравномерным интервалом при начальном трехсотбуквенном шаге… «Саграбал… Возвращение… Кокон вселенной…»

— Да, и все, что с народом будет потом. Так и происходит. Но это — следствия, а тебя интересуют причины.

— Я хочу понять, что происходило на заре времен, кто создал Код, с кем говорил Моше на горе Синай.

— Ты это знаешь, — сказал Йосеф.

* * *

Он стоял на Вершине мира.

Для И. Д. К., воспитанного на физических теориях ХХ века, Вершина представлялась точкой в пространстве-времени, предшествовавшей схлопыванию Вселенной в кокон. Отсюда можно было видеть всю эволюцию Вселенной, воспринимая ее исчезавшей в прошлом волной.

Он остановил мгновение — не потому, что оно было прекрасно, просто это было последнее мгновение той Вселенной, которую И. Д. К. считал своей. Он остановил мгновение, материальные процессы застыли, и лишь в духовных измерениях, неподвластных времени, И.Д.К. ощущал мысли Дины, Йосефа и Мессии, Мусы и Ричарда, Хаима и Андрея, Джоанны и Людмилы. Мысли, ощущения, поступки остальных людей Кода во всех мирах и временах уходящей Вселенной — живших, умерших, воскресших, рожденных и лишь зачатых в мысленных сфирот разума — представлялись И. Д. К. чем-то вроде бега электронов по тонким и гибким проводам. Сравнение было не лучше любого другого, сейчас И. Д. К. интересовал лишь единственный его смысл. Вселенная уходила, скатывалась в материальную точку, в сингулярность, и только он имел возможность повлиять на то, каким станет мироздание на следующем своем витке.

И.Д.К. проследил мировую линию Земли, будто пальцем провел по пыльной поверхности четырехмерия — планета уже многие миллиарды лет плыла в одиночестве, безжизненная, как памятник ушедшей цивилизации. И.Д.К. поискал взглядом другие планеты, где после Исхода обосновались люди Кода — в обычном пространстве-времени эти планеты располагались в разных галактиках, разделенные такими провалами космической пустоты, что, казалось, никакая связь между ними была невозможна.

— Йосеф, — сказал И. Д. К., он хотел быть услышанным всеми, и все услышали его. — Йосеф, мы можем создать Тору и Код для мира, который придет вслед. Те, кто создал Тору и Код для нас, ушли с тем миром, что погиб в коконе тридцать миллиардов лет назад. Они изменили для нас этот мир, а теперь мы должны изменить мир, который возникнет из нового кокона.

— Тебе виднее, — скептически отозвался Йосеф. Он стоял на холме Стены на Саграбале почти миллиард лет назад и ощущал последнее мгновение Вселенной таким, каким воспринимал его И. Д. К. — Тебе виднее, — повторил Йосеф. — Мы можем это сделать. Но должны ли?

— Должны, — отозвался Мессия, так и не решившийся выглянуть в материальный мир.

— Должны, — твердо сказал Муса, стоявший в Мекке седьмого века христианской эры над могилой своего сына Мухаммада — он возвращался в этот город и это время все чаще.

— Должны, — сказал Хаим и, взяв за руку Андрея — через несколько столетий, — оказался в той же точке пространства-времени, что И. Д. К. Они находились в одной-единственной точке, сохранившейся от материальной Вселенной, и это обстоятельство не доставляло им ни малейшего неудобства.

И.Д.К. стоял на Вершине мира и впервые ощущал, наконец, свою настоящую и неискаженную суть. И.Д.К. ощущал сейчас все прочие свои сути и не удивлялся тому, что в одной из них он был коллективным разумом на планете в звездной системе, затерянной в эллиптической галактике, удаленной от Земли на расстояние полутора миллиардов парсек. И еще И. Д. К. ощутил одну из своих сутей, в которой был иррациональным ужасом, охватившим жителей средневековой Европы, когда на города обрушилась эпидемия чумы, унесшая сотни тысяч жизней. Эта эпидемия — ее возникновение и развитие — тоже были частью чьей-то личности, возможно, даже одного из тех, кто погиб тогда от страшной болезни — так казалось И. Д. К., так могло быть, и это был наверняка не первый случай, когда человек погибал, убивая себя сам и не подозревая об этом, как на протяжении множества веков никто из людей Кода не подозревал о тех конкретных материальных и нематериальных измерениях, которыми был сам.

И.Д.К. погрузился вглубь себя — до уровня, где уже не мог управлять сознанием. Он погрузился в себя и на глубине в четыре миллиарда земных лет — если двигаться по одной из осей времени — обнаружил себя же в состоянии первичного океана жизни: не на Земле, где в это время еще бушевали вулканы, а воздух был сух и безжизнен, нет, он обнаружил себя на поверхности не планеты даже, а большого астероида, отколовшегося от протопланетного конденсата — он был океаном, ему предстояло стать цивилизацией, и он нес в себе зачатки Кода в виде обрывков мономолекулярных цепей. Код был еще несовершенным, но уже существовал, И.Д.К. погрузился еще глубже и обнаружил себя сразу после Большого взрыва — он был пучком горячих электронов, и еще он был нематериальным коконом, который так и не взорвался тогда, не вошел в режим обычного времени и расширялся во Вселенной как бы отдельно от нее.

Все эти собственные сущности И. Д. К. ощутил, наконец, как единое целое — он мог покачать головой, и от этого ужас, поразивший людей Европы, становился чуть слабее или, наоборот, возрастал, и это, в свою очередь, влияло на судьбу первичного океана, от волн которого пучок электронов едва заметно фокусировался, меняя судьбу будущей Вселенной.

И.Д.К. отыскал Дину в этом хаосе представлений и воплощений. Он нашел ее руку, опущенную, будто судьба, над Землей пятого века до эры Христовой, Дина была в те годы серией землетрясений в Центральной Азии, погубившей древнюю цивилизацию, от которой в будущем не осталось ни следа.

И.Д.К. позвал Дину, и она пришла к нему на Вершину мира, где в пространстве-времени не было места для двух материальных тел, но дух мог существовать беспрепятственно. И.Д.К. обнял Дину, взглянул в ее глаза через сотни миллионов лет трехмерного времени и миллионы парсеков пространства. И сказал:

— Мы были всегда, родная. Ты понимаешь это?

Дина молчала, но ответ был ясен.

— Я хочу, — сказал И. Д. К., чтобы мы — ты, я, Йосеф, Илья, все остальные — стали Торой для будущих людей. Сейчас я освобожу время, промелькнет последний квант, Вселенная обратится в кокон, останется лишь то, что закодируем в его структуре мы — люди Кода.

— Строение будущего мира, — сказал Хаим, слышавший разговор И. Д. К. с матерью.

— Его мораль, — сказала Людмила.

— Человеческие ценности, — объявил Муса.

— Да, — подтвердил И. Д. К. — С чего начнем?

— С момента творения, — потребовал Йосеф Дари. — С момента, когда хаос кокона сменится альтернативой света и тьмы.

— Ты полагаешь, — подумал И. Д. К., — что будущий мир следует начинать с этой альтернативы? Ты полагаешь, что будущий мир вообще следует складывать из альтернатив? Ты видел мир уходящий, ты жил в нем; разве свобода выбора, предоставленная людям, сделала их счастливее?

— Хорошая идея, — подал голос Ричард. — Вселенная, развивающаяся по четко продуманной программе. Вселенная, в которой разумные существа не имеют права выбора.

— Мы выберем за них? — насмешливый голос Людмилы. — Мы можем выбирать за тех, кого еще нет?

— Только мы и можем, — сказал Мессия. — Тот, кто создавал Код для нашего мира, полагал, что право выбора — благо. Нам создавать Код для Вселенной, которая придет следом. И нам решать.

Миньян — десять личностей, десять людей Кода — застыл, чтобы собраться с мыслями. Чтобы прийти к согласию собой. Чтобы из собственного восприятия уходившего мира создать Код мира будущего. Чтобы не повторить ошибок тех, кто создал Код мира уходящего.

И.Д.К. стоял на Вершине мира, и лишь единственный квант времени отделял его от смерти — смерти истинной и вечной, потому что в коконе Вселенной не могла существовать личность, но оставалась лишь созданная ею информация.

— Чтобы избавиться от хаоса, — сказал Мессия, — сначала нужно его создать.

— В начале, — поправил Йосеф.

— Не нужно хаос создавать, — пробурчал Муса, — он появится сам.

— Илюша, — прошептала Дина и поцеловала И. Д. К. в губы. — Я не хочу… Мы должны быть вместе…

— Возвращайся, — сказал И. Д. К. — Возвращайся на Саграбал или на любой из Израилей, где воскресшие создают то, что в наши дни называли Третьим храмом.

— А ты…

— Я тоже вернусь. Я найду тебя. Я… я хочу, чтобы у нас был сын, Дина.

— Парадокс, — сказала Людмила, слышавшая их разговор. — Ты же знаешь, что за семнадцать миллиардов лет, отделяющих время Исхода от последнего мгновения Вселенной, не будет у тебя с Диной ни сына, ни дочери.

— Парадокс, — согласился И. Д. К. — Потому что за эти семнадцать миллиардов лет у нас с Диной были и дети, и внуки…

Вершина, на которой он стоял, истончилась, как игла, плавящаяся в огне, и последней мыслью перед тем, как И. Д. К. разрешил времени испустить оставшийся квант и завершить свое течение, была: «Так сколько же ангелов можно разместить на острие иглы?»

* * *

Через триста семьдесят миллионов лет после начала Исхода, когда рассеялись тучи, покрывавшие небо в течение последнего ледникового периода, на берегу бывшего Средиземного моря, там, где когда-то втыкались в небо зубья тель-авивских отелей, стояли два человека — мужчина и женщина. Мужчине было лет сорок, женщина выглядела на тридцать, хотя приходилась мужчине матерью. С ее плеч спадала легкая накидка, не скрывавшая ни фигуры, ни темного загара, приобретенного под лучами десятков солнц, каждое из которых ничем не отличалось от того, что висело сейчас низко над горизонтом.

Мужчина был обнажен, если не считать одеждой узкую набедренную повязку из тонко выделанной кожи. Он смотрел на солнце, козырьком приставив к глазам ладонь, а женщина глядела вокруг себя и под ноги с видом человека, ожидавшего увидеть нечто совсем иное, а не то, что предстало ее взгляду — барханы и редкие скалы, похожие на когда-то стоявшие здесь отели не более, чем ящерка, пробежавшая между ног мужчины, похожа была на нильского крокодила, давно исчезнувшего с лица этой планеты.

— Ты ошибся, — сказала женщина, — здесь уже нет ничего. Даже под землей. Даже в памяти этого песка — ничего нет.

— Ничего, — эхом отозвался мужчина. — Я ошибся, согласен. Точнее… Здесь он проходил, и здесь остались его следы, как же иначе я мог бы прийти именно сюда и сейчас? Но, когда он уходил, все его сути ушли с ним. Только так я могу объяснить, почему его нет нигде и никогда. Будто и не было. Может, действительно, не было?

Женщина покачала головой. Она молчала, но мысли ее слышны были каждому, кто хотел их слышать:

— Помнишь, как ты явился ко мне, и я испугалась, подумала, что ты… нет, не грабитель, мне это и в голову не пришло… просто чужой, ошибшийся дверью… А ты боялся меня, ты думал, что жена Мессии знает о тебе с его слов, но я не знала тебя, а потом, когда узнала, ты стал для меня единственным… И когда ты повел меня за собой, я не могла не пойти… Помнишь нашу первую ночь на Саграбале? Ты так и не сказал вслух, что любишь, но мысли твои были такими яркими, что слова могли погасить их… Я всегда понимала тебя, всегда. Даже сейчас понимаю, когда ты ушел. Ты ушел из всех времен и из всех измерений, тебя нет, и тебя никогда не было, но ты есть, и ты будешь, и этот парадокс я не могу разрешить…

— Мама, — сказал Хаим, — здесь нет парадокса, и ты это прекрасно знаешь. Он создал Код для будущего мира, и только он, следовательно, мог будущий мир создать из Хаоса, каким станет эта Вселенная.

— Я знаю, — устало сказала Дина. — Без нас он бы не создал ничего. Мы не должны были ему помогать.

Хаим промолчал — он был не согласен, Миньян сделал то, чего не мог не сделать. Но он знал, что мать все равно будет время от времени возвращаться в эти миры, в эти времена — на Землю, на Саграбал, на каждый из множества Израилей, в надежде встретить — не самого И. Д. К., конечно, но хотя бы какую-то из его мыслей, случайно отделившуюся от его многомерной сути и, в отличие от нее, оставшуюся блуждать где-то и когда-то.

Хаим позвал Людмилу, она тоже была на Земле, но в ином времени, гораздо более раннем, в начале ХХII века — ей было интересно исследовать развитие цивилизации после Исхода. Людмила отозвалась не сразу, видимо, не сумела точно сориентировать мысль:

— Оставь ее, Хаим, — сказала она. — Оставь, не мешай. Человек Кода по имени Илья Денисович Купревич существовал только в нашей памяти.

— Мама, — сказал Хаим, — я ухожу, извини.

— Да, да, — рассеянно сказала Дина. Хаим ушел, она осталась одна; впрочем, она была одна не только здесь и сейчас, но еще во множестве времен и миров, измерений материи и духа. Она была одна и знала, что так всегда было и всегда будет — до конца времен.

— Илюша, — прошептала она, обращаясь к барханам.

— Илюша, — прошептала она, подняв голову и глядя на вечерние облака, посыпанные золотой пудрой солнечных лучей.

— Илюша, — мысль ее металась во всех сфирот, не находя адресата. Мысль ее отражалась от душ всех любивших во всех временах, когда существовали люди.

Девушка по имени Далила впитала эту мысль, и любовь к Самсону вспыхнула в ее душе, как пламя пожара.

Юноша по имени Петрарка впитал эту мысль, и любовь к Прекрасной Лауре оказалась сильнее самой жизни.

Гай Юлий Цезарь, римский консул, стареющий и равнодушный ко всему сущему, впитал эту мысль, и любовь к египетской царице Клеопатре вновь сотворила чудо.

Сколько человек во все времена услышали стон Дины, и сколько великих порывов родились, вспыхнули и погасли?

Дина, готовившая обед для своего мужа Ильи, тоже услышала странный шепот, чье-то знакомое и чужое имя, рука ее дрогнула и, когда посреди гостиной появился незнакомый мужчина, она уже знала, что мир изменился.

* * *

Прошу прощения у читателя: я обрываю повествование, когда до финальной точки остается несколько слов. Думаю, причина ясна. Во-первых, невозможно далее вести дискуссию, не предъявив, наконец, тот решающий документ, на который я ссылался еще в начале первой части — «Берейшит». Во-вторых, я должен рассеять очевидные сомнения даже самых верных приверженцев моей концепции Исхода. Сомнения, которые не могли не возникнуть при чтении последних глав.

— Ты полагаешь, — сказал, например, профессор Бен-Ури, живущий на Израиле-9, — что Илья Купревич или, как ты его сокращенно называешь, И.Д.К., не только расшифровал текст Кода, не только положил начало Исходу, но еще и взял на себя, по сути, роль Творца, создавая Код для Вселенной, которая придет следом за нашей? Я полностью принимал твою концепцию до этого момента, поскольку Исход действительно имел место, духовное присутствие Мессии мы все постоянно ощущаем, мы общаемся с Мессией так же, как наши предки, возможно, общались с Творцом. Все это очевидно, это работает на концепцию, но не нужно перегибать палку.

Ты превратил историческое исследование в художественное произведение, когда заставил И. Д. К. совершить подвиг, к которому он не был готов. Ни в каких реальных исторических документах, кроме того, на который ты намекал в начале своего исследования, но так и не предъявил читателю, нет ни единого упоминания об Илье Денисовиче Купревиче.

— В результате, — продолжал Бен-Ури, — ты так и не ответил на главный вопрос философии, ради которого и затевал свое исследование: кто создал Код, и почему Код именно таков?

Что ж, мне ничего не остается, как раскрыть карты.

На самом деле, господа, у меня нет и никогда не было собственной интерпретации происхождения Кода. У меня нет и не было собственной версии Исхода. Весь текст, прочитанный вами и вызвавший столь разноречивую реакцию, является ничем иным, как расшифровкой еще одного уровня Книги, которую именуют Торой и которая содержит текст генетического Кода человечества.

Книга эта более многозначна, чем полагают ортодоксы. Ее первый слой: написанная словами история мира от сотворения до смерти Моше рабейну — Моисея. Ее второй слой — намеки на свершившиеся события земной истории, которые «всплывают», если читать видимый текст через равные или неравные буквенные интервалы. Третий слой Торы, считавшийся главным, — запись генетического Кода, определившего Исход.

У Книги есть четвертый уровень, господа.

Весь ее текст, от первой до последней буквы, является анаграммой. Существует одна и только одна возможность перестановки всех знаков в Торе, при которой вновь возникает осмысленный и однозначный текст — от первой до последней буквы.

Именно такую расшифровку мне удалось произвести. Именно этот, расшифрованный, текст анаграммы, именуемой Торой, я и предложил вниманию читателей, снабдив своими скромными комментариями.

Предвижу вопрос: если триста восемьдесят тысяч знаков можно сложить только двояким образом — классическим, каким является Тора, и нетрадиционным, предложенным выше, — почему человечеству был дан первый, а не второй текст?

Ответ ясен: первая анаграмма предназначена для сохранения текста и ни для чего более. Первая анаграмма полностью соответствовала представлениям человека времен дарования Торы, его психологии, его сути — эта анаграмма имела все шансы сохраниться и пронести через века текст генетической программы.

Вторая анаграмма содержала истинную историю Исхода и для евреев времен Моше рабейну смыслом не обладала. Она не могла стать основой философии, религии и самого существования еврейской нации.

Расшифровка второй — истинной — анаграммы стала возможна лишь сейчас, когда Исход свершился. Более того, именно вторая анаграмма ставит нас перед новой загадкой — загадкой истинного Исхода, который начался, когда И. Д. К., сконструировавший Код для человечества, которому предстоит жить в будущей Вселенной, покинул наш мир в момент исчезновения последнего кванта времени.

Мы ничего не знаем о той, будущей, Вселенной, и нам не дано это знать, ибо наш мир отделен от приходящего мистерией кокона, в который сожмется Вселенная через семнадцать миллиардов лет.

Мы, люди Кода, живущие сейчас на сотнях планет, именуемых Израилем, полагаем, что Третий Храм уже создан, ибо чем же иным является, по общему мнению, наша способность существования во всех материальных и нематериальных измерениях, которые, по сути, едины, и куда в течение многих тысячелетий человечество на планете Земля не имело доступа не из-за греховности своей перед Творцом (перед собой!), но по ясной, как солнечный день, причине — мы знали первый слой анаграммы, именуемой Торой, мы полагали, что знаем второй ее слой, интерпретированный нашими мудрецами, но третий слой, слой Кода, был от нас скрыт.

Единственную мысль хочу я высказать в заключение и очень надеюсь, что не буду обвинен в излишней игре воображения.

Мысль? Это скорее вопрос, который я задавал себе и теперь хочу задать вам, прочитавшим Книгу в ее второй сущности: действительно ли И. Д. К., сконструировав Код, ушел с ним в будущую Вселенную, начав очередной Исход? Не живем ли мы сами в той Вселенной, которая была создана, сконструирована, оплодотворена личностью И. Д. К.?

Не может ли быть так, что все координаты времени, скрутившись в одинокую окружность, начали свой новый отсчет не во Вселенной будущего, но в нашем мире, возникшем двадцать миллиардов лет назад — или семнадцать миллиардов лет спустя, поскольку это одно и то же?

Перечитайте Текст, и, уверен, вы найдете множество тому подтверждений. Я их нашел, но не смею навязывать читателю еще и эту свою точку зрения, ибо в ней, в отличие от остальных своих соображений, я не уверен.

Впрочем, одно доказательство я приведу — последний абзац Анаграммы. Этот финал однозначно связывает оба текста Книги — обе возможные расшифровки.

Вот эти строки. Книга «Дварим», финал.

* * *

«…И ни в одном из миров Исхода, именуемых Израилем, не было более такого пророка, как Элиягу, знавшего Вселенную во всех ее сущностях, со всеми ее знамениями и чудесами, которые совершил Он на планете Земля во время Исхода, перед глазами всего Израиля…»

1993–1996

Примечания

1

В 1997 г. роман «Люди Кода» был номинирован на премию «Интерпресскон» // (Крупная форма — роман)

В 1997 г. роман «Люди Кода» был номинирован на премию «Бронзовая Улитка» // (Крупная форма).

Content

Люди кода
Собрание сочинений в 30 книгах. Книга 7
Павел Амнуэль

Павел Амнуэль Собрание сочинений в 30 книгах. Книга 7. ЛЮДИ КОДА

Восемь всадников Апокалипсиса

ЛЮДИ КОДА

Предисловие Рафаид Нудельман Новые горизонты фантастики

ЛЮДИ КОДА

Часть первая. БЕРЕЙШИТ (В НАЧАЛЕ)

Часть вторая. ШЕМОТ (ИМЕНА)

Часть третья. ВАИКРА (И ВОЗЗВАЛ…)

Часть четвертая. БАМИДБАР (В ПУСТЫНЕ)

Часть пятая. ДВАРИМ (СЛОВА)

Примечания