Ольга Гуляева

Как умирала Вера

Жизнь и смерть во мне объявили мне:

«Жизнь – игра, у тебя нет масти,

Смерть к тебе не питает страсти,

Жизнь тебя проиграла, стуже и смерти

ты не нужен».

Жизнь и смерть во мне объявили мне:

«Будешь жить, не кидая тени, обладая

горячим телом,

Обжигая холодным взглядом,

станешь ядом».

Жизнь и смерть во мне объявили мне:

«Так и будешь идти по краю,

Между адом земным и раем,

Между теми, кто жил, кто снится,

Путать лица…»

Гр. Кукрыниксы «Никто»

Пролог

Бам-с!.. Резко подняться ей помешало что-то гладкое сантиметрах в тридцати от ее лба. А мороз-то какой! Она попыталась ощупать себя, но локти наткнулись на тесные холодные стены. Тем не менее нескольких скованных движений хватило, чтобы понять, что она обнажена. Какого черта?!

Прежде чем предпринять следующую попытку пошевелиться, она зажмурилась и попыталась восстановить в памяти цепочку последних событий, которые привели ее к столь незавидному положению. Из глубин сознания посыпались яркие вспышки: дрожащая стрелка спидометра на отметке «сто восемьдесят»; расплывающаяся перед глазами, горящая красным светом приборная панель; дворники, с трудом преодолевающие сопротивление плотного потока воды. И какой-то постоянный источник раздражения справа от нее: «Ты что, права купила? Плетешься еле-еле! Мы так до утра будем ехать! Жми на педаль!»

Антон!

Бам-с!.. И зачем только она снова попыталась поднять голову?.. Ах да, чтобы посмотреть, нет ли рядом Антона. Но тут его точно нет. Тут слишком тесно даже для нее одной. И это явно не автомобиль, в котором она находилась в последние секунды своего сознания… Автомобиль разбился! Этого она не помнила, но помнила страшный удар, после которого она, по-видимому, отключилась. В последние секунды она уже совсем ничего не видела, да еще и Антон начал выхватывать у нее руль.

Жаль, если он тоже умер. Она, кажется, успела полюбить его за то недолгое время, которое они были вместе. Она скорбно поджала губы…

И тут же распахнула глаза в холодную темноту, едва сдержавшись, чтобы не устроить третий «бам-с» – что значит «тоже»?! Она, конечно, голая, ледяная, замурована в каком-то металлическом ящике, но она живая! Покойники не делают «бам-с», ни при каких обстоятельствах! Выходит, ее похоронили заживо? В памяти моментально всплыли страшилки об исцарапанных изнутри крышках гробов. Неконтролируемая паника начала овладевать ею. Стоп! Не могли же ее похоронить в цинковом гробу и совсем без одежды! Скорее всего это всего лишь морг! Всего лишь морг. Какое облегчение. Это всего лишь значит, что в ее ближайшем окружении в подобных стесненных условиях сейчас ютятся те, кому повезло чуть меньше, чем ей. Они не делают «бам-с», не мерзнут, не испытывают липкого ужаса, не прибегают к собственной иронии, чтобы не свихнуться от пугающего открытия. Пожалуй, им даже можно позавидовать сейчас. А вот ей нужно срочно что-то предпринять, чтобы не пополнить ряды своих соседей. Естественно, они не подают никаких признаков жизни, но она точно знает, что она в морге не одна. Тут должен быть кто-то еще, кто присматривает за ней и ее товарищами по несчастью. Кто-то определенно по несколько раз на дню играет в импровизированные пятнашки с этими холодными ячейками. И есть один-единственный способ достучаться до него сейчас.

Бам-с! Бам-с! Бам-с! Бам-с! Бам-с! Бам-с! Бам-с! Бам-с!

1

Смерть – такое же естественное явление, как и рождение, только более значительное.

Стивен Кинг «Кладбище домашних животных»

– Иду-иду, кому не спится?

Она замерла, услышав приглушенный голос, и немного удивилась спокойному тону говорящего. Может быть, это и не морг вовсе, если предполагается, что она должна просто спать? Шаги приблизились и затихли. Она постучала еще раз, чтобы указать невидимому спасителю свое местоположение.

Лязгнул замок, и ее пренеудобное ложе выкатилось из кромешной темноты на тусклый свет, который тем не менее заставил ее зажмуриться. Она наконец смогла протянуть руки, прикрыть ими заиндевевшее лицо и сесть без всякого «бам-с».

– Передумала?

Она отняла руки от лица и уставилась на говорящего. Невзрачный паренек с топорщащимися в разные стороны темно-русыми волосами, недельной щетинкой, в очках прямоугольной формы и сером халате смотрел на нее устало и недовольно.

– Хорош пялиться. – Она свесила ноги и скрестила их, чтобы хоть как-то спрятать ничем не прикрытые участки тела, руками обхватила себя за плечи, загораживая ими обнаженную грудь и пытаясь согреться. – Передумала что?

Она не преминула между делом с удовлетворением отметить свой впалый живот. «Как бы его удержать в такой форме?» – мимолетом пронеслось у нее в голове.

– Помирать, чего ж еще? – спаситель облокотился на ее недавнее ложе. В его, казалось бы, отстраненном взгляде заиграли искорки любопытства.

– Так это все-таки морг?

– Нет, б***, курорт на водах! – оживился собеседник.

Она огляделась по сторонам. Как минимум на трех тележках лежали трупы. Древняя старушка, старик и молодой мужчина с раскуроченным от подбородка до паха телом. «Это не Антон», – успокоила она себя. А вслух в сердцах воскликнула:

– Твою мать! Твою ж ты мать! Как я тут оказалась?!

Паренек молча наблюдал за ней.

– Я не один из ваших жмуриков, со мной можно разговаривать. – Она помахала ладонью у него перед лицом для убедительности. – Но сейчас стану им, если вы не дадите мне одежду. Что вообще принято делать в таких случаях?

– Понятия не имею. Впервые подобный казус.

– Да? А лицо у тебя такое, будто я третья за ночь.

– Это шок, – отмазался он.

– Врешь! Ты до сих пор что-то жуешь.

– На, – молодой человек снял с себя серый халат и накинул его на девушку. – Идти можешь? Сейчас найдем что-нибудь для согрева.

– Спасибо. Да, – уверенно ответила она, но, ступив на ледяной кафель босыми ногами, почувствовала небывалую слабость.

– Давай, опрись на меня. Как звать тебя?

– Вера.

– А я Пахом.

Слава богу, в подсобке у санитара морга Пахома нашлось все необходимое для того, чтобы согреться, а также для того, чтобы отметить спонтанное знакомство. Вера сидела в спортивных штанах, удобство которых заключалось в том, что они затягивались шнурком на талии до нужного размера, и в растянутом шерстяном свитере крупной вязки. В руках она крепко сжимала граненый стакан с прозрачным напитком, а кончиками пальцев придерживала кусочек черного хлеба. Брезгливо оглядывая себя, она спросила:

– Чье это шмотье?

– За ним уже никто не придет, – обнадежил ее Пахом.

– Ясно, – поежилась Вера. – А мои вещи где?

– В больнице, наверное, остались. Плеснуть еще?

Вера протянула руку со стаканом.

– После такого сколько ни выпей, будешь как стекло, – усмехнулся Пахом, подливая спирта из прозрачной колбы.

Вера отняла руку.

– Погоди! Водой разбавлю! Не до такой же степени… – остановил ее Пахом.

– Смотрю, тебя тоже не особенно забирает.

– Ты видела моих клиентов? А тут еще и ты! В момент все выветрилось.

– Ладно, Пахом, раз ты такой трезвый и адекватный, рассказывай.

– Что?

– Хоть что-нибудь! Как я тут оказалась? Живая и в морозильной камере для трупов – хотя бы про это пару слов.

– Как все, из больницы привезли, – равнодушно ответил Пахом. – Только ты была неживая. Я своими собственными глазами видел.

Вера скептически посмотрела в затянутые пьяной поволокой глаза, глядящие на нее поверх грубой оправы очков.

– Я тогда еще не пил, – поймал он ее сомневающийся взгляд.

– Так ты вчера наверняка пил.

– Ну и что? Глаз-то наметан. Что я, мертвого от живого не отличу? Мертвая ты была. И белобрысый твой, убедившись в этом, слинял.

– Что? Антон был здесь? Он в порядке?

– Да, примчался вслед за «Скорой». Кричал, что на тебе не было ни царапины, что все ошиблись. Сам при этом весь в синяках и ссадинах. Я ему тебя выкатил, он постоял с минуту, руку твою потеребил, в дознании поучаствовал и ушел.

– Давно ушел?

– Да нет, с час. Тебя и привезли-то всего пару часов назад. А вскрытие назначили на семь утра.

Вера перевела взгляд на настенные часы.

– Может, стоит отменить?

– А им все равно надо доделать другого.

– Я понимаю, что ты не знаешь, куда сообщать в таком случае. Но может, стоит позвонить в больницу, чтобы меня увезли обратно? Или заявить в полицию о вопиющем случае? Или дай мне оставленные кем-нибудь из твоих клиентов ботинки и пальто, и я просто пойду, – Вера заглянула в отрешенное лицо санитара.

Тут он впервые посмотрел на нее осознанно и даже немного серьезно.

– Чувствуешь себя нормально?

– Вполне.

– Тогда иди.

– Ага, щас! – Вера резко передумала. Она закинула ногу на ногу и облокотилась на спинку дряхлого кресла. – Я засужу эту гребаную больницу, которая чуть не похоронила меня заживо, и буду безбедно существовать всю оставшуюся жизнь.

– Не стоит. Если ты сейчас не уйдешь, то вскрытие состоится независимо ни от чего. Поверь мне на слово.

Вера вздохнула:

– Шутник. Ладно, дай мне телефон. У тебя же есть мобила?

– Ты ничего не добьешься, – равнодушно заметил Пахом.

– Да я хоть Антону позвоню, он меня заберет.

– Не заберет.

– Машина разбита, но он найдет способ. Приедет на такси.

– Не знает тебя твой Антон.

– Как это, не знает?

– Сказал, что просто подвозил тебя. Менты записали его показания, контакты взяли на всякий случай и распрощались.

– Ха, да ты брешешь! За рулем была я, это я расфигачила его тачку, а он был в стельку пьян! Значит, это не Антон приходил сюда, а самозванец какой-то. – Вера обиженно сложила руки на груди.

– Он самый, при мне его менты записывали.

– А что же он руку мою поглаживал, раз не признал?

– Да просто из жалости. Такая молодая и красивая, говорит. Ты и вправду даже мертвая красивая, – мечтательно проговорил Пахом.

– Фу, извращенец! Похоже, я вовремя очнулась!

– И не такая бешеная, – добавил он.

– Ты себя послушай, что ты мне тут лепишь! Что вскрытие состоится независимо ни от чего, что мой труп тебя привлек и что мой мужик меня не узнал после трех месяцев знакомства!

«Всего-то три месяца, мы друг другу никто», – с грустью подумала Вера. Она в него почти влюбилась, а вот он помалкивал. То ли присматривался, то ли обнадеживать не хотел. Мог ли Антон сейчас так поступить, чтобы избежать лишних хлопот? Вполне. С ее родней и друзьями он не знаком, так что даже если бы и признался, что знает «погибшую», то ничем бы следователям не помог. Они и без него передадут информацию ее родственникам, а он поправит воротник своего модного пиджака и пойдет дальше, стерев этот инцидент и последние три месяца жизни из памяти. Он без труда найдет себе новую пассию или пороется в старых запасах, которые и без того бесконечно напоминают о себе. Почему-то сейчас, когда она сидит в подсобке морга, распивая с санитаром медицинский спирт, согревая свое окоченевшее тело одеждой, снятой с какого-то трупа, ее заботит только то, что Антон так легко смирился с ее смертью и в данный момент, пожалуй, уже даже не скорбит. Зная его спокойный непоколебимый характер, Вера могла утверждать, что так оно и было.

А ведь она почти поверила, что с ним у нее может что-то получиться. После неудачного брака и череды безнадежных романов она вдруг встретила его и, уже практически не веря в удачу, просто поплыла по течению вместе с ним. Все твердили ей, чтобы она просто наслаждалась моментом, брала от жизни все. Но для истинного наслаждения ей нужен был рядом человек, к которому у нее сложилось бы особенное отношение и с которым она представляла бы совместное будущее. Ей уже не двадцать лет, чтобы тратить время на человека только потому, что с ним весело и кайфово. А рядом с Антоном она жила. Она в принципе жила, только когда любила. Но чем сильнее любила, тем скорее наступал конец всему. Антон был не в ее вкусе, она никогда не любила блондинов. Но может быть, на то он и блондин, чтобы сломать систему, вырвать ее из замкнутого круга обманщиков и неудачников? Несколько раз она отходила в сторону, давая Антону свободу выбора и время определиться. Лучше раньше, чем когда она потеряет бдительность. Но он, каждый раз оправдывая ее самые смелые ожидания, возвращался в ее жизнь с новыми идеями и предложениями, которые подразумевали совместное времяпровождение. Иногда Вера задумывалась о том, из-за чего их отношения могли бы оборваться, но никогда не предполагала, что причиной тому послужит ее собственная смерть. А если бы ей кто-нибудь сказал, что у нее после этого еще появится возможность всерьез обидеться на него за то, что он так легко перешагнул через это событие, она бы сочла его сумасшедшим.

2

– Слаще смерть, чем жизнь без тебя…

– Не я ушла, ты отпустил…

Н. А.

Антон уже второй час шел по ночным улицам домой, яростно шаркая по асфальту, покрытому свежевыпавшим снегом. По крайней мере это направление его движения было задано изначально. Но морг находился в таком захолустье, что пришлось долго петлять по пустынным дворам и подворотням. Такси, на котором он прибыл на опознание Веры, сразу же уехало, да и после посещения такого заведения ему захотелось немного проветриться. Несколько раз он разворачивался, намереваясь вернуться назад, но шаге на пятнадцатом эта решимость куда-то улетучивалась, и он снова резко поворачивал в том направлении, где, как ему представлялось, находился его дом.

Почему он не признался, что был знаком с покойной? Решил, что это ничего уже не изменит, а лишь добавит ему хлопот? Но это несправедливо по отношению к Вере. Он был ее последним мужчиной. Это факт. И он пережил с ней прекрасные моменты. Он посмел надеяться, что вот она – та самая, в которой он нашел все, что ему нужно. Он думал, что никогда не женится во второй раз, но, глядя на нее, задавался вопросом – а почему бы и нет? А она взяла и умерла! Без единой ссадины, без единой царапины. Просто умерла, как будто ему назло. И даже на операционном столе ее бездыханное тело было прекраснее, чем когда-либо, как будто она посылала ему немой укор – смотри, что ты потерял!

Ну да, он перебрал, попросил ее сесть за руль. Но и она тоже выпила бокал вина в начале ужина. Но дело не в этом. Дело в плохой видимости и проливном дожде, так несвойственном началу декабря. Она кричала, что ничего не видит, а он, насмехаясь над ее манерой вождения, заставлял ее ехать быстрее. А Вера – натура горячая. Она грозилась остановиться и высадить его на трассе, но от возмущения вжимала педаль газа в пол еще сильнее. Для обоих это была своеобразная игра, сгусток эмоций, сулящий незабываемый накал страстей последующей ночью. Как глупо. Это он убил ее, как ни крути. Только поверить в это не мог до самого конца. В больницу ее привезли просто без сознания, хотя оба они вылетели через лобовое стекло, поскольку были не пристегнуты. Видимо, все удары, пусть и несильные, принял на себя Антон. Веру положили в обычную палату, а ему обработали пустяковые раны. А через какую-то пару часов ему сообщили, что участница аварии скончалась. Поверить в это было невозможно, и чтобы исправить это глупое недоразумение, ему пришлось поехать в морг. Поехать в морг! Какого лешего ее так быстро увезли в морг к черту на кулички, если при больнице также имеется патологоанатомическое отделение?

Антон втянул голову в плечи. Со вчерашнего дождливого вечера здорово похолодало, а он был легко одет, да еще и саднили свежие царапины. Но молодой человек долгое время не обращал внимания ни на холод, ни на боль. Слишком велика была досада от событий сегодняшней ночи. Веру жаль. И самому дискомфортно. Сейчас он кое-как доберется до дома, а завтра снова проснется одиноким человеком. За последние три месяца он привык просыпаться с мыслью, что у него есть Вера. Требовалось еще время присмотреться к ней повнимательнее, но от встречи к встрече он все больше убеждался, что она именно та, кто ему нужен. Красивая, но лишенная пафоса и надменности, простая, своя девчонка. Хоть за плечами у нее, как и у него, были брак и неудачный опыт, она к своим почти тридцати годам сохранила легкий нрав и веселый характер. Ему нравились ее интеллект и чувство юмора. Порой ему даже казалось, что он немного не дотягивает и пасует перед ней, но Вера умела вовремя сдать позиции и покориться, притвориться маленькой несмышленой девочкой, нуждающейся в защите и мужском плече.

Его снова пронзило желание вернуться в морг. Как он мог оставить ее одну в этом жутком холодном месте, когда она впервые в жизни не притворялась беззащитной, а являлась таковой? Это последняя возможность побыть с Верой, максимально приближенной к ее живому образу. Через пару дней на похоронах вместо нее будет уже выпотрошенное чучело. А он и не собирался ни на какие похороны. Он сбежал от нее навсегда в надежде поскорее расправиться с чувством досады, которое было вызвано смертью понравившейся ему девушки. Это подло и эгоистично. Он был зол на себя.

3

Пою и пью,

Не думая о смерти,

Раскинув руки,

Падаю в траву,

И если я умру на белом свете,

То я умру от счастья, что живу.

Евгений Евтушенко «Пролог (Я разный)»

– Короче, Пахом, знай, что все мужики козлы! – вещала Вера, сидя на подлокотнике кресла, в котором скромно устроился Пахом. Одной рукой она похлопывала его по плечу, а второй размахивала для убедительности, рисуя в воздухе невидимые круги и не выпуская при этом наполовину наполненный стакан. – Знаешь, почему я тебе об этом говорю? Потому что ты не совсем мужик. Ой, прости. Правильнее сказать, не совсем человек. Вот смотрю я на тебя и думаю – да ты же призрак! Местное привидение. Тебя окружают одни жмурики, ты тут с ними и тусуешься, и пьешь, и ешь.

– Я учусь в аспирантуре, – вяло парировал Пахом.

– Ой, а не поздновато ли ты об образовании задумался? Интересно, что случится раньше – ты получишь диплом или отбросишь коньки от этого адского пойла?

– У каждого свое время.

– А мне кажется, ты тут совершенно в своей среде. Ну да ладно. В общем, мужики – предатели, эгоистичные бесчувственные твари. Я относилась к нему со всей душой, была хорошей девочкой, такой, как он хотел. А что получила взамен? Он сбежал из морга, оставив меня здесь одну. Вывод: быть надменной сукой всегда выгоднее. Полезно для здоровья и безопасно для жизни.

– Он оставил тебя, потому что ты умерла. Теоретически ты оставила его первая. Езжай к нему.

– Бегу и падаю! Сначала надо его как следует проучить, чтобы знал, что меня нельзя бросать ни при каких обстоятельствах. – Вера задумалась и вскоре заговорщически улыбнулась. – Он думает, что я умерла. Испугаю его до полусмерти, – зашлась она истерическим хохотом, похлопывая себя по коленкам.

Закатив глаза, Пахом осторожно взял у Веры стакан и отнес его в маленькую пожелтевшую раковину.

– У тебя стресс. Понимаю. Но со спиртягой пора завязывать. Ты уже согрелась дальше некуда.

– Ты прав. Мне пора, – отсмеявшись, Вера встала и потянулась. – Поеду домой, приму ванну и посплю. А потом отправлюсь за своими вещами и заодно разнесу эту больничку к чертям собачьим.

– Смелый план, – пробурчал под нос Пахом, ополаскивая стаканы.

– Что ты сказал?

– Будь осторожна. Запись о твоей смерти уже сделана. Факт зафиксирован.

– И что?

– Если с тобой что-то сейчас случится, то никто за это отвечать не будет.

– Не думаю, что за одни сутки я смогу умереть дважды.

Пахом нехотя закопошился в шкафу.

– На, примерь.

Вере под ноги упали ботинки на грубой рифленой подошве со шнуровкой до середины голени.

– Прелестно. С неизвестного солдата сняли?

– Остальное все – летнее.

– А-а, не сезон, что ли?

– И вот еще, – Пахом протянул ей драповое пальто болотного цвета.

– Довольно стильно, – одобрила Вера. – А это что? – Она указала на темные разводы.

– Кровь, – равнодушно пояснил Пахом, закрывая шкаф. – Но зато теплое.

– Чудненько. – Вера сунула руки в широкие рукава.

– Ты серьезно? – удивился Пахом, поглядывая на нее с новым интересом.

– Да, главное – поскорее отсюда свалить.

– На чем валить собралась? – Пахом порылся в кармане джинсов и извлек смятую купюру. – Вот, на такси.

– Спасибо. – Вера приняла деньги и сунула в карман.

На улице послышались звуки подъехавшего автомобиля. Пахом снова принял озабоченный вид и метнулся к маленькому окошку, которое выходило наружу аккурат на уровне земли.

– Новый клиент? – поинтересовалась Вера.

– Не совсем. Все, вали скорее, надоела уже. Давай, бегом.

– Все-все, ухожу, с радостью! – Вера поспешила к выходу.

Пахом тревожно смотрел ей вслед, нервно раздувая ноздри. Он стоял в конце длинного коридора, большие уши смешно торчали в стороны, в очках отражался свет голубоватой лампы. Вера прыснула и, послав ему воздушный поцелуй, всем весом навалилась на тяжелую железную дверь, которая сейчас символизировала для нее грань между царством мертвых и миром живых.

Оказавшись на улице, девушка поежилась. И правда, подморозило, а лицо покалывал падающий снежок. Почти семь утра, но до декабрьского рассвета было еще далеко. Из припарковавшегося только что черного «Мерседеса» навстречу ей направлялись два бугая классической бандитской внешности. Вера накинула капюшон и нырнула с крыльца вдоль здания, дабы не пересекаться со странными ночными посетителями морга.

– Это еще кто? – послышалось ей.

Вера, едва свернув за угол, остановилась и прислушалась к диалогу быдло-гостей.

– Одна из Пахомовских шлюх, наверное, – хрипло ответил собеседник.

– Ему что, покойников мало? – прыснул первый в ответ.

– Она похожа чем-то на нашу последнюю клиентку, ты не заметил?

– Да нет, брось. Та уже холодненькая, ждет нас внутри.

Вера поморщилась и быстрым шагом направилась в сторону автомагистрали, поклявшись себе больше никогда не возвращаться в это жуткое место.

Добираться до проезжей части пришлось минут пятнадцать. Еще десять ушло на то, чтобы найти сговорчивого таксиста. В итоге оказалось, что Вера перестаралась. Шофер не отличался особой тактичностью и сразу заострил внимание на запахе спирта, исходящем от его пассажирки:

– Что за повод?

– У меня день рождения, – пробурчала Вера.

– Сколько лет?

– Ноль. У меня второе рождение.

– Чего-то ты не слишком нарядная для торжества, – покосился на нее водила.

– Спонтанно вышло, – коротко отрезала девушка и уставилась в окно, всем видом давая понять, что не расположена к беседе.

Глядя в окно на проплывающие мимо еще темные улицы, Вера снова подумала об Антоне. Казалось, со вчерашнего вечера прошли годы, она очень соскучилась и больше всего хотела сейчас оказаться рядом с ним. Принять душ, нырнуть под одеяло к нему под бочок и прижаться крепко-крепко. Потом проснуться и понять, что сегодняшняя длинная ночь – просто сон. Но это лишь мечты. Ни теплый душ, ни горячий чай, ни крепкий сон не помогут ей отделаться от гнетущего неприятного ощущения: ее предали. Предал тот, кому она больше всего хотела довериться.

И меньше всего сейчас хотелось думать о формальностях, которые ей придется пройти, чтобы вернуться к жизни. Столь вопиющий случай необходимо обнародовать, а для этого ей понадобится хороший адвокат. Вера начала перебирать в памяти знакомых юристов. Вот с журналюгами, которые слопают эту историю, точно проблем не будет. Постепенно идея засудить больницу увлекла ее, и она не заметила, как такси въехало в арку ее многоподъездного дома.

– Какой подъезд? – Грубый голос прервал ее размышления.

– Вон тот. – Вера протянула руку между передними сиденьями, указывая дорогу, и осеклась.

Девушка съехала вниз по заднему сиденью. Прямо напротив ее подъезда стоял тот самый черный седан, с пассажирами которого она столкнулась при выходе из морга. Вера бы и значения не придала, если б это был какой-нибудь «Форд», но «Мерседес» бизнес-класса в обычном московском дворе не заметить было сложно.

– Мимо, медленно, но уверенно едем мимо и выезжаем через другую арку, – прохрипела Вера из-под заднего сиденья.

Таксист в недоумении перекинулся назад, пытаясь сообразить, что происходит с его пассажиркой.

– Маршрут, что ли, меняем?

– Смотри вперед, как будто ты один в машине, – шикнула Вера. – Да, меняем.

Вера пока не понимала, чего она испугалась и почему, но ее колотила мелкая дрожь. «…Похожа чем-то на нашу клиентку… Да нет, наша холодненькая, ждет нас внутри…» В памяти всплыли слова, которыми встретили ее два головореза, которые теперь дежурят возле ее подъезда.

Такси поравнялось с черным «мерсом». Вера зажмурилась и, кажется, даже вспомнила какую-то молитву. Ее губы беззвучно шевелились. Водила, на ее счастье, молчал и больше не оборачивался, но все равно казалось, что до выезда из арки в противоположном конце двора прошла целая вечность.

– Мы можем кататься все утро, дамочка, только платите, – заговорил наконец шофер.

Убедившись, что они отъехали от дома на безопасное расстояние и погони нет, Вера попросила остановить машину.

Неожиданно для нее самой ей захотелось вернуться в морг и расспросить Пахома о том, что, черт возьми, происходит и кто эти люди. Он единственный, кто сейчас, вероятно, мог бы ответить на этот вопрос. Но возвращаться было опасно. Она не видела, сколько человек в машине у ее дома. Возможно, кто-то до сих пор дежурит в морге.

– В этой штуковине есть интернет? – Вера указала на планшет-навигатор, криво прицепленный к приборной панели.

– Конечно, – гордо, но с некоторым недоумением ответил таксист.

– Вбейте «морг в Люблино, контакты».

– Мы же только оттуда, – удивился водила, но вбил текст в поисковик.

– Мне нужно позвонить туда.

– Вот номер.

– А мобила есть? Можно позвонить?

Таксист протянул Вере трубку:

– Надеюсь, ты расплатишься за все это удовольствие?

– Пахом, это ты? – Вера уже разговаривала с невидимым собеседником.

– Вера? Живая?

– В смысле? Ты опять сомневаешься?

– Снова, – вздохнул Пахом. – Где ты?

– Я приехала домой, но там у подъезда дежурит машина, которая час назад приезжала в морг. Что происходит? Кто эти люди?

– Я же говорил, чтобы ты ехала к своему мужику. На фига поперлась домой?

– Может быть, потому что ты не потрудился объяснить мне, по какой такой причине я не должна была туда ехать?

Пахом помолчал несколько секунд.

– Так ты поедешь к Антону?

– Нет! – взорвалась Вера. – Он меня бросил! – Из глаз брызнули слезы. – Он предал меня, он редкая сволочь, ненавижу его! – разрыдалась Вера.

– Тогда езжай к любой подруге, знакомым, только не к близким родственникам.

Вера побагровела и нечеловеческим голосом заорала в трубку:

– Я прямо сейчас приеду в морг и вытрясу из тебя всю душу! Ты объяснишь мне, что это за хренова конспирация, или умрешь прямо там! Клянусь тебе! Ты знаешь, что мне нечего терять! Меня нет!

Вера кинула трубку в водителя и обиженно проворчала:

– Обратно в Люблино.

Тот воздержался от комментариев на этот раз и тронулся. Зазвонил его мобильный.

– Это тебя, – протянул он Вере трубку.

– Слушаю.

– Вер, у меня смена закончилась, – торопливо проговорил Пахом. – Приезжай ко мне домой, в Печатники. Давай я назову адрес водителю.

Вера молча протянула трубку обратно хозяину.

Внезапные слезы подсыхали, от усталости сводило тело, веки смыкались. Последнее, на что обратила внимание Вера, прежде чем провалиться в долгожданный сон – светает. Самой длинной и непонятной ночи в ее жизни все-таки приходит конец.

4

Жизнь сердца – это любовь, а его смерть – это злоба и вражда.

Господь для того и держит нас на земле, чтобы любовь всецело проникла в наше сердце: это цель нашего существования.

Иоанн Кронштадтский

Антон поднял тяжелейшие веки и, взглянув на часы, очень удивился. Всего десять, а ему не спится. Странно, если учесть, что вчера, придя домой, он опустошил едва початую бутылку виски. Голова раскалывалась на тысячи мелких кусочков. Но было кое-что еще – более неприятное, чем ощущение дикого похмелья. Ощущение пустоты. Он знал, что так будет. Место в его постели, мыслях и даже в сердце, занятое на протяжении нескольких месяцев, теперь пустовало. Он не успел дать понять Вере, что нуждается в ней. Не говорил громких слов, не звонил лишний раз, но думал о ней, засыпая и просыпаясь, любил перебирать в памяти фрагменты их совместного времяпровождения и всегда с радостным предвкушением ждал свидания. Теперь он мог только вспоминать ее. И чтобы как-то приглушить головную боль, он поднял из глубин памяти самый яркий фрагмент – их первую встречу.

Это случилось месяцев пять назад. Его приятель со схожим родом деятельности попросил подменить его на съемках. Проект малобюджетный и канал не очень популярный, но контрактом было не предусмотрено расторжение менее чем за двадцать четыре часа. По старой дружбе Антон согласился. Это было ток-шоу с выдающимися личностями современности. Интервьюером выступала прелестная молодая женщина, не лишенная грациозности и доли кокетства. Как позже выяснилось, это был Верин дебют на телевидении. До этого, будучи замужем за питерским музыкантом, она работала ведущей на радио. А после развода переехала в Москву и не прогадала. Всем своим видом она излучала уверенность и успех, глаза горели от занятия любимым делом. Красное облегающее платье и помада в тон на пухлых губах делали ее образ ярким и незабываемым. Антон, оператор со стажем, тогда чуть не забыл включить камеру – так он засмотрелся на красавицу-ведущую.

Но вот мотор. И он уже готов к разочарованию. Ну, пробилась красотка со стройными ножками и аппетитной попкой на телевидение, а дальше что? Это же не конкурс красоты, а ток-шоу, причем с претензией на серьезность. Тут говорить нужно, иметь вербальный талант, обладать способностью разболтать даже самого замкнутого собеседника. Ну да ладно, глядя на нее, слушать не обязательно.

Но уже с первых минут Антон заслушался и, поймав себя на этом, мысленно аплодировал покорившей его дебютантке Вере Званцевой.

После съемок в ближайшем баре отмечали открытие нового шоу. Его ведущая упивалась успехом и похвалами коллег и ни разу даже не взглянула в сторону скромно устроившегося в самом углу у барной стойки оператора. Но, собравшись домой, она подошла к нему, поблагодарила за съемку и предложила познакомиться поближе.

Знакомились они бурно и страстно до самого утра в ее кровати, застеленной простынями, украшенными такими же красными маками, как ее сегодняшнее платье. Наутро Антон боготворил эту женщину, но почему-то обоим было понятно, что столь спонтанное знакомство окажется скоротечным. Вера не предложила ему завтрак и встала, только чтобы закрыть за гостем дверь. На прощание они вежливо поулыбались друг другу и расстались, казалось, навсегда.

Приятное послевкусие длилось несколько дней, и Антон не искал новой встречи. А потом вообще на месяц уехал в командировку и почти забыл про спонтанное знакомство.

Спустя два месяца снова позвонил тот же приятель с аналогичной просьбой. Еще до того, как он ее озвучил, сердце Антона сбилось с ритма. Он уже понимал, что ему предоставляется второй шанс. И он им воспользовался. С того дня они с Верой почти не расставались, за исключением тех моментов, когда у обоих был плотный рабочий график.

Как выяснилось, оба не были готовы и боялись вступать в новые отношения. У обоих за спиной были неудачные браки и романы. Но решение рискнуть и попробовать что-нибудь построить пришло обоюдно. Они никогда не обсуждали это решение, но на деле давали друг другу понять, что им хорошо вместе.

Точно так же, не обсудив ничего, Вера ушла. Вчера она покинула его навсегда.

Воспоминания прервал телефонный звонок, отразившись острой болью где-то в центре головы. Все-таки сознание – странная и жестокая штука: первым делом Антон подумал о том, что это, возможно, звонит Вера. Тут же осек себя, и боль стала еще нестерпимее. «Марина» – издевательски высвечивалось на настойчиво вибрирующем аппарате. Зачем-то он ответил. Вера терпеть не могла Марину, эту «сшитую по частям куклу с отверстиями для надува в нескольких ключевых местах и носом Майкла Джексона». Природная аристократичность в Вере прекрасно уживалась с жаргоном, приобретенным за годы проживания с музыкантом и вращения в рок-тусовке Северной столицы, пусть и культурной.

– Антоша, хочу напомнить, что жду тебя сегодня в шесть на своем дне рождения. Если хочешь, можешь взять с собой эту свою… Веру. Хотя ты знаешь, что больше всего я обрадуюсь, если ты будешь один.

– Я уже один, – прохрипел Антон и отключил телефон.

Ему удалось снова уснуть на несколько часов, но когда он проснулся, голова еще побаливала. Он поискал, что можно выпить, но дома ничего не оказалось. Он собрался было в магазин, но вспомнил про приглашение на праздник. Там уж точно будет чем залить свою печаль. Он слегка привел себя в порядок и отправился к Марине.

Не слишком долго он выдерживал общество золотой молодежи, но влить в себя успел достаточно и, решив, что хватит, рано собрался домой. Выходя из заведения, он с трудом отбился от блондинки в соболином манто, которая пристроилась к нему у бара и старалась пить наравне с ним. В какой-то момент он устал сопротивляться, и у него промелькнула мысль пуститься во все тяжкие, оправдываясь чувством невосполнимой утраты, но что-то остановило его.

И в этом для него состояла большая удача, потому что то, что он увидел около своего дома, было предназначено только для его глаз. Но, как знать – возможно, если бы он приехал к дому не один, то не начал бы сходить с ума.

5

Мы рождаемся с криком,

Умираем со стоном.

Остается только жить со смехом.

Виктор Гюго «Человек, который смеется»

Вера сладко потянулась после крепкого сна. Пробуждение в незнакомой квартире на чужом диване ее не сильно смутило. Что-то подсказывало, что страшнее, чем вчерашнее пробуждение в железной ячейке морга, уже ничего не будет. Самое ужасное позади.

Вчерашней одежды на ней не было. Только длинная свежая футболка. «Ну, ничего, Пахом уже видел меня голой», – успокоила себя Вера. Вчерашний таксист отвез ее именно к нему. Девушка огляделась. Скромная квартирка, в советских мотивах, «однушка», максимум «двушка». Но все довольно аккуратно и чистенько. Вкусно пахло свежеприготовленной едой. У Веры свело желудок – она почти сутки ничего не ела, если не считать черный хлеб, которым она закусывала медицинский спирт. Девушка пошла на запах.

– Какое умиление! – обратилась она к стоящему у плиты в нелепо повязанном фартуке Пахому. – Вот каждое утро наблюдала бы такую картину! Мужчина в фартуке готовит завтрак, – мечтательно протянула Вера.

– Начнем с того, что я уже пообедал. Ты проспала целый день. Но я подумал, что супом угощу тебя попозже, а пока решил пожарить яичницу. Ты как?

– Валяй, я сейчас слона съем.

Вера продолжала с умилением наблюдать за хозяином квартиры.

– А шарфик зачем нацепил? Тут тепло. – Поверх домашней футболки у Пахома действительно был намотан легкий шарф. – Хочешь походить на итальянского шеф-повара? – веселилась она.

– Я в магазин ходил, – серьезно ответил Пахом и кивнул на пакет, стоящий в углу. – Там для тебя кое-какая одежда, в том числе нижнее белье, так что можешь одеться.

– Спасибо, мне и так комфортно пока. Да и у тебя, наверное, не часто по дому расхаживают полуголые красотки, которым ты готовишь завтрак, – заговорщически подмигнула Вера. – Так что продлю тебе удовольствие. Можешь даже вообразить себе, что развлекался со мной всю ночь. Разрешаю, – прыснула она.

В ответ перед ней на стол упала тарелка с чуть подгоревшей глазуньей.

– Приятного аппетита.

– Ну ладно, не злись. Будет и на твоей улице праздник.

– Меня волнует вопрос, что делать с тобой дальше.

– Сейчас я позавтракаю – кстати, вкусно, еще и с сыром, м-м-м!.. – рассуждала Вера, уплетая за обе щеки. – Потом схожу наконец в душ. А потом ты отвезешь меня к Антону. Тачка у тебя есть?

Пахом смотрел на нее устало, не веря в столь легкое избавление от нежданной гостьи.

– И все?

– Ну как все? Потом вернемся к тебе и будем думать, как нам разгребать все дерьмо, в которое я влипла.

– Нам? Что-то я не понял. Я думал, вам с Антоном.

– Нет. К Антону мы едем за другим. Сам все увидишь. Я уже все придумала. Сведу его с ума за предательство.

Пахом в очередной раз закатил глаза и принялся заваривать чай для своей гостьи.

– Ну и? – поинтересовался Пахом, припарковавшись спустя несколько часов там, где указала ему Вера.

– Теперь ждем. Дома его нет.

– С чего ты взяла?

– Свет не горит.

– И сколько ждать?

– Не знаю. Сколько нужно.

– А если он не придет сегодня?

– Если он посмел загулять на следующий день после моей смерти, то я ему просто голову оторву.

После этого замечания Пахом напрягся и замолчал. Вера тем временем принялась снимать с себя одежду.

– Жарко? Давай печку убавлю.

– Нет. Мне нужно подготовиться.

– Что ты задумала?

– Хочу, чтобы он увидел меня именно такой, какой оставил в морге.

– Мертвой?

– Нет. Обнаженной.

Вера сняла всю одежду и, накинув на плечи пальто, принялась ждать.

– Ничего что на улице минус десять? – опасливо покосился на нее Пахом.

– Это не займет много времени. А я в юности ныряла в прорубь на Крещение. Хотя вчера в морге было все равно холоднее. О, такси! Это он!

Вера скинула пальто, в чем мать родила вышла из машины и пристроилась за углом дома. Прислонив указательный палец к губам, она выпучила глаза и замахала в сторону Пахома. Тот погасил фары, выключил зажигание и принялся наблюдать за разворачивающейся на его глазах трагикомедией, разыгрываемой полоумной девахой.

Молодой человек, которого вчера Пахом видел в морге, покачиваясь, вышел из такси. Еще с минуту, держась за дверь, он расплачивался с водителем, после чего, пошатываясь, направился к подъезду.

– Твой выход, детка, – Пахом, зарядившись Вериным энтузиазмом, довольно потер руки.

Обнаженная девушка с длинными темными волосами появилась из-за угла дома и окликнула молодого человека. Тот остановился, замер и долго вглядывался в ее черты. Пахому показалось, что Антон пустил слезу. Вера протянула руки вперед и медленно, как будто плывя по снежному насту, направилась в его сторону. Ее губы едва заметно шевелились – она что-то шептала. Пахом готов был аплодировать стоя. Панночка из гоголевского «Вия» нервно курит в сторонке по сравнению с сегодняшним выходом Веры. Антон что-то сказал в ответ, всего одно слово, и скрылся в подъезде.

Пахом, не выдержав, вышел из машины и протянул Вере пальто. Она, довольная, бросилась ему навстречу.

– Ты, оказывается, трезвая такая же дурная, как и пьяная.

– А ты меня еще и не видел пьяной, – парировала Вера, просовывая окоченевшие запястья в рукава.

– Боже упаси! – рассмеялся Пахом.

– И все же, мой театральный дебют нужно обмыть, – заключила Вера, сев в машину.

– Мне пора на смену.

– Окей, я с тобой. Только за вискарем заедем по дороге, а то местное пойло я пить больше не хочу.

Пахом понимал, что сопротивляться бесполезно.

– Что он сказал тебе?

– Кто?

– Антон. Он что-то сказал, перед тем как уйти.

– А-а, – протянула Вера. – Я позвала его с собой. А он сказал: «Прости».

Девушка задумчиво уставилась в окно. Пахом понимающе кивнул.

6

Всю жизнь ночами мы привыкаем к смерти…

Лех Конопиньский

Заливисто хохоча, Вера впорхнула в помещение морга, сжимая в одной руке открытую бутылку шампанского, во второй – виски.

– Нет, жаль, ты не видел его выражения лица! Просто умора! Я гениальна!

– Тише, – шикнул на нее Пахом.

– А что такое? Боишься, что разбудим еще какую-нибудь сумасшедшую вроде меня? Не-е-ет, я одна такая!

– Просто хочу убедиться, что нас здесь никто не ждет.

– А, ты про вчерашних бугаев? Погоди, сейчас накрою нам на стол, и будешь рассказывать мне про них.

В морге больше никого не было. В уже знакомой подсобке Вера нарезала сыр, открыла банку оливок и помыла фрукты.

– Профессионально и быстро, – присвистнул Пахом.

– В общежитии при питерской консерватории в начале двухтысячных такой стол показался бы пиром.

– Ты училась в консерватории?

– Нет, мой бывший муж учился.

– А теперь с ним что?

– Спился.

– А-а, я б тоже спился, – понимающе кивнул Пахом.

Вера хлопнула его по плечу.

Едва они уселись за стол, с улицы послышались звуки подъезжающей машины. Пахом нервно встал и прильнул к окошку.

– Новое поступление? – разочарованно протянула Вера.

– Хуже, – выдохнул Пахом.

Вера попыталась встать, чтобы тоже выглянуть в окно, но Пахом приказал ей сидеть:

– Если не хочешь остаться здесь навсегда, то не двигайся с места и веди себя тихо, как мышь. Я закрою тебя здесь на некоторое время. Не высовывайся.

– А что, если…

Пахом повернул к ней искаженное то ли злобой, то ли страхом лицо:

– Он сам приехал сюда, ты понимаешь?

– Кто? – прошептала Вера.

Но ответа не последовало. Дверь захлопнулась с той стороны, и несколько раз лязгнул замок.

Пахома не было почти полчаса. Вера все это время провела, прилипнув к окну, чтобы отследить таинственного посетителя, когда тот будет уходить. С позиции «крота» ей плохо удалось разглядеть гостя, тем более что он сразу нырнул в свой дорогущий автомобиль. На этот раз не «Мерседес», а что-то вроде «Бентли». Это был высокий статный мужчина, силуэт которого показался Вере смутно знакомым. Она с удивлением задумалась, что может быть общего у этого состоятельного господина и работника морга, и даже едва успела занять свою изначальную позицию до того, как вернулся Пахом.

– Собирайся, едем домой.

– А как же дежурство?

– Есть дела поважнее. Да и они не перестанут сюда шастать.

– Может, объяснишь?

– Все дома.

– Брать с собой что-нибудь?

– Как хочешь.

На всякий случай Вера сгребла со стола недопитые бутылки и поспешила за Пахомом на выход.

– Что ж, идея неплохая. Дома будет поуютнее. К тому же я еще твой суп не пробовала.

Пахом молчал всю дорогу, о чем-то размышляя.

Зайдя в квартиру, Вера не выдержала:

– Ну что? Намолчался?

Не говоря ни слова, Пахом отодвинул Веру от двери и закрыл ее на все замки.

– Кто это был? – не унималась она.

– Ты разве не смотрела в окно, когда он уезжал?

– Смотрела, но не успела разглядеть. А я должна была его узнать?

– Это Герман Фишер.

Пахом разулся, повесил куртку и, не снимая шарф, проследовал в кухню. Вера сбросила пальто, сапоги и посеменила за ним.

– Точно! И что столь уважаемый человек забыл в твоем морге?

– Ты же должна была с ним встречаться? Вернее, он с тобой? При каких обстоятельствах? – В глазах Пахома читался живой интерес.

– При обычных. Он приходил ко мне на интервью. Насколько я помню, это известный ученый и врач-трансплантолог. Но на той передаче мы обсуждали какие-то новые вакцины от гриппа. А для зрелищности сделали прививку прямо во время эфира. Мне.

– Смело, – усмехнулся Пахом.

– Что именно?

– Он устроил смотрины на глазах у всей страны. Еще и почву подготовил.

– У тебя «белка», что ли? – раздраженно спросила его Вера.

– А что было потом? После интервью.

– В смысле? Он уехал. Как все.

– И больше никаких контактов с ним не было?

– Нет.

– А где ты была позавчера? Перед аварией? Что вы делали с Антоном?

– Мы ужинали в ресторане. Какого черта? Что за допрос? – взорвалась Вера, но тут же осеклась. – А, вот оно что…

– Что? – Пахом напрягся.

– Туда нас пригласил Фишер, – задумчиво произнесла Вера. – Вернее, меня. После интервью он вручил мне приглашение на двух персон. Сказал, что этот ресторан они открыли недавно вместе с женой и были бы очень рады видеть меня там с моим спутником. Но ни Фишера, ни его жены в тот вечер в ресторане не было.

– Еще бы она там была, – ехидно усмехнулся Пахом.

– Я слышала, что она больна. Но подробностей не знаю. Так какая связь между всеми этими событиями?

Пахом молча выхаживал по маленькой кухне.

– Ну пожалуйста, я устала и хочу домой! – взмолилась Вера. – В понедельник у меня съемка. Можем мы уже покончить со всем этим дерьмом?

– Боюсь, что все только начинается, Вера. Никто не собирается на этом останавливаться. – Пахом наконец-то перестал наматывать круги, облокотился о стол и с сочувствием добавил: – Тебе чертовски не повезло, детка.

– Валяй, рассказывай, – смиренно приготовилась слушать Вера.

7

О смерти люди говорят и знают, что она неизбежна, но никто в нее не верит, поскольку она лежит за пределами понятий о жизни и обусловлена самой жизнью.

Смерть нельзя постичь.

Эрих Мария Ремарк «Тени в раю»

– Герман и Элла Фишеры познакомились на первом курсе мединститута, когда им было по восемнадцать лет. Как уселись за одной партой на первой же лабораторной, так больше и не расставались. В двадцать поженились. Детей у них нет. Все свое время и свою любовь они отдают единственному общему детищу – медицине. Прорыв за двадцать пять лет совместной жизни и работы ими был совершен колоссальный. Перечислю лишь некоторые достижения.

Первое изобретение облегчило жизнь паралитикам. Теперь с помощью встроенного чипа, который изобрели супруги Фишеры, прикованный к кровати или инвалидному креслу человек может управлять своим телом одной силой мысли, минуя спинной мозг. Электронный датчик размером с горошину имплантируется в моторную кору головного мозга. Чип распознает сигналы и передает их на переносной компьютер, который считывает их и посылает на специальный корсет, который носит пациент. Так нужные мышцы приводятся в действие. Весь процесс занимает доли секунды. Однако, чтобы добиться такого результата, команде пришлось изрядно потрудиться.

Быстрее и легче оказалось раз и навсегда побороть вреднейшую привычку человечества – курение. Оказывается, существует вид бактерий, питающихся никотином. При вводе бактерии в организм курящего человека она начинает разрастаться. Таким образом, человек, решивший завязать с курением, избавляется от вредной привычки. Кому захочется выращивать в себе всякую гадость?

Про создание универсальной вакцины от всех видов вируса гриппа тебе уже известно. Кроме того, вот-вот решится проблема лечения болезни Паркинсона. Найдена возможность заменить больные, поврежденные нейроны здоровыми клетками, которые смогут справиться с болезнью, восстановив поставку в мозг дофамина.

– Эй, – перебила его Вера, – ты не забывай, что я, в отличие от вашей расчудесной троицы, медицинских институтов не кончала.

– Хорошо, дальше проще. Фишерам удалось сгенерировать искусственный глаз, способный посылать хороший сигнал в головной мозг. Достигнут прогресс в обезболивании. Теперь можно использовать обычный свет для облегчения боли, при этом применять лекарства с меньшими побочными эффектами. Вполне вероятно, что после дополнительных экспериментов свет сможет полностью заменить лекарства.

– Это все прекрасно и удивительно, но объясни, для чего мне нужно пропитываться благоговейным трепетом к этим людям?

– Не торопись с выводами. Не будем забывать, что Герман Фишер – в первую очередь гениальный трансплантолог. На его счету сотни успешных операций. Сотни донорских органов прижились в телах нуждающихся реципиентов.

Вера поморщилась. Пахом пояснил:

– Донор – тот, кто отдает орган, реципиент – тот, кто принимает. Фишеры давно и успешно справляются с пересадкой внутренних органов. Первым громким прорывом в пересадке частей тела стала пересадка двух донорских кистей рук девятилетнему мальчику из Иркутска. После серьезной инфекции, перенесенной в двухлетнем возрасте, ему пересадили почку и провели двойную ампутацию рук. Хирургическая бригада собрала воедино кости, кровеносные сосуды, нервы, сухожилия и присоединила кисти рук во время сложнейшей десятичасовой операции. Так он стал первым ребенком в мире, прошедшим процедуру по двусторонней трансплантации рук. После операции мальчик нуждался в ежедневных иммунодепрессантах, а также проходил физиотерапию, чтобы максимально восстановить функциональность кистей.

Реципиент вынужден до конца жизни принимать лекарственные препараты и проходить терапию, чтобы минимизировать риск отторжения донорской ткани. Чтобы правильно дозировать иммунодепрессанты, назначенные пациенту после пересадки, важно оценить степень отторжения. Да, препараты снижают риски отторжения, но в то же время подавляют иммунитет. Неточное дозирование – основная причина неблагоприятных последствий трансплантации, но Фишер научился определять пропорцию практически безошибочно, – торжественно объявил Пахом.

– Браво! А ты чего так радуешься по этому поводу? – Вера со скучающим видом потягивала виски из керамической кружки.

– Я уже понял, что впечатлить тебя практически невозможно, но уверен, скоро ты признаешься, что потрясена. Вернее, я увижу это по твоим глазам. – Пахом с многообещающим видом прищурился и продолжил: – В студенческие времена я зачитывался работами Фишера и пристально следил за его успехами. Могу говорить об этом бесконечно, но для тебя попытаюсь максимально сократить курс.

Большим спросом в практике Фишеров пользуется такая процедура, как пересадка лица. Люди, пострадавшие от сильных ожогов, операций, нападений животных и потерявшие часть лицевой ткани или всю кожу, непременно обращаются к Герману Фишеру. Первую операцию он провел на женщине, которая была изувечена собакой. Из двадцати шести последующих трансплантатов четверо реципиентов умерли, а остальные всю жизнь должны принимать иммунодепрессанты, что сказывается на здоровье. Но Фишер со временем научился сводить их вредное действие к минимуму. Он не бросил ни одного из своих пациентов. Как только ему удавалось найти способ усовершенствовать посттрансплантационную терапию, он сразу же связывался со всеми. Одна из самых продолжительных операций по пересадке лица продлилась тридцать шесть часов. Пациенту из Англии заменили кожу от линии роста волос до шеи. Бедолага пострадал от пулевого ранения, которое оставило его без зубов, носа и части языка. Сейчас он восстановил лицевые ощущения, может улыбаться, ощущать запах, вкус, есть, и он учится разговаривать.

– Меня сейчас стошнит. Обязательно все это слушать?

– Еще немного потерпи, и я лично подержу твои прекрасные волосы, когда тебя начнет выворачивать наизнанку.

Вера отодвинула стакан с виски, в горле образовался ком.

– Ну и следующим событием в карьере Фишера стал феноменальный эксперимент по пересадке человеческой головы.

– Ладно, валяй. Вешай мне лапшу на уши, если тебе это так нравится. Все равно я ни за что не поверю в этот бред.

– Это не бред, а колоссальный прорыв в медицине. И возможность дать человеку шанс на полноценную жизнь.

– Ага, одним спасут жизнь, а у других отнимут. Вот сиди и гадай, хватит у тебя денег на новый орган? Или ты, наоборот, пойдешь в расходный материал? Убей одного для того, чтобы спасти другого – вот один девиз трансплантологов. Деньги не пахнут и бога нет – два других.

– А ты проницательна.

– А ты думал, совсем дуреха перед тобой? Тоже институт окончила, хоть и не мед.

– Ну отчего же сразу «отнимут»? Рассмотрим ситуацию смерти от черепно-мозговой травмы, когда тело остается целым.

– Когда на кону миллионы долларов или евро, никто не будет ждать подходящего донора. Но в любом случае пересадка головы – это уже чересчур.

– Ну почему же? Первую операцию по пересадке головы обезьяне провели еще сорок пять лет назад. Это широко известный в узких кругах факт. Фишер также тренировался на обезьянах, мышах и трупах.

До этого времени не существовало способа успешно отсоединить спинной мозг, но последние достижения сделали такую процедуру возможной. Именно благодаря ей теперь можно по-новому бороться со смертельными заболеваниями. Несведущему человеку сложно такое представить, но здоровую голову можно буквально отделить от больного тела и присоединить к здоровому.

Перед операцией тела пациентов охлаждают до восемнадцати градусов Цельсия. Затем извлекают спинной мозг и заменяют его другим. Новое тело и голова склеиваются с помощью неорганического полимерного клея. В основе лежат опыты на собаках и других животных. Сложность состоит в том, чтобы обратно соединить каждую артерию, мышцу и реанимировать другие связи. Но Фишер посчитал достаточным восстановить только несколько из них, чтобы пациент смог в какой-то степени управлять своим передвижением. Затем с помощью электрической стимуляции спинного мозга нервные клетки обучаются новым функциям. Головы нужно удалить одновременно и вновь соединить в течение часа, так как это самое долгое время, в течение которого мозг человека может оставаться без постоянного потока крови и кислорода. Новое тело, как правило, берется от донора с мертвым мозгом, но здоровыми органами. Донором может стать человек, попавший в аварию, страдающий неизлечимой формой рака или даже заключенный, приговоренный к смерти.

После соединения мышц и кровеносных сосудов пациента вводят в кому на четыре недели, чтобы на то время, пока голова и тело будут заживать, он не шевелился. После пробуждения он должен быть способен двигаться, чувствовать свое лицо и даже говорить тем же голосом. Такие операции дают надежду тысячам парализованных и нетрудоспособных людей.

– И при чем здесь я? В чем заключается мое невезение?

– Это самое сложное… Рассказать живому человеку о таком.

– Ладно, не ломайся, какие еще гадости у тебя в арсенале? Выкладывай.

– Оговорюсь сразу, что я практически ничего не знал до сегодняшнего дня. Не знал подробностей на твой счет, – дальнейшее ораторство давалось Пахому явно с большим трудом. – Следует начать с того, что случилось с женой Фишера, – поймав возмущенный взгляд Веры, он пояснил: – Это уже напрямую касается тебя, поверь. Так вот, три года назад в семье Фишеров случилась страшная трагедия. Супруги путешествовали по Европе на автомобиле, и на одном из серпантинов Герман не справился с управлением. Автомобиль сорвался с обрыва и загорелся. Герман был не пристегнут и вылетел через стекло, а вот Элла, его жена, сильно пострадала. Ее жизнь удалось спасти, но сто процентов тела было изуродовано ожогом первой степени. Борьба за ее жизнь была долгой и непростой, а когда угроза миновала и стало понятно, что Элла будет жить, много времени ушло на восстановление нормальной жизнедеятельности ее организма. Работа в лаборатории Фишеров встала почти на два года. Никаких новых открытий, операций, все силы Герман направил на лечение жены. Ну и конечно, им обоим довольно скоро стало понятно, что все их последние совместные достижения и изобретения носят судьбоносный для них самих же характер. После ряда успешных и не очень операций по пересадке не просто органов, но и целых частей тела, следующим и главным пациентом Германа станет его жена Элла Фишер. На ранней стадии реабилитации Фишер заменил ей несколько внутренних органов, но для более серьезных операций организм Эллы должен был как следует окрепнуть. А в это время им было чем заняться: поиск подходящего донора – долгий и хлопотный процесс. В свои сорок, когда случилась трагедия, Элла выглядела потрясающе: стройная, красивая моложавая женщина. В общем, планку они задали высокую.

– Я извиняюсь, а какую часть тела они для нее ищут? Что-то я не совсем догоняю.

Пахом вздохнул и не моргая уставился на Веру:

– Легче сказать, какую часть тела они не ищут. Им нужно практически все, кроме чужого мозга. То есть они просто подыскивают подходящее тело. И естественно, оно должно устраивать их обоих. Их любовь, конечно, очень крепка, но Элла отдает себе отчет в том, что если тело ее донора будет недостаточно привлекательным, то рано или поздно Герман потеряет к ней интерес как к женщине. В общем, вариантов, не противоречащих этическим нормам, практически не попадалось, несмотря на то, что Фишер активно мониторил всех пациенток женского пола, чей мозг по каким-либо причинам прекратил свою жизнедеятельность. Но шли месяцы, Элла крепла, и теперь она практически готова к операции. В общем, супруги решили, что могут позволить себе такую роскошь, как выбор совершенно здорового и жизнеспособного тела в качестве донора. Все-таки операция предполагается очень сложная, двухэтапная. Поскольку пересадка головного мозга пока не представляется возможной, придется сначала пересадить голову Эллы на тело донора, а затем провести пересадку лица и скальпа донора на ее голову. Это жуткое на первый взгляд мероприятие можно оправдать, ведь польза от Эллы в здоровом теле в дальнейшем, несомненно, перекроет столь маленькую жертву. Несравненно больше людей погибло и лишилось помощи, пока Элла не ассистировала Герману и не вдохновляла его. С новыми силами они спасут сотни, а то и тысячи жизней.

Пахом заметил, что Вера побледнела, и замолчал.

– Так это я? – прошептала она белыми губами. – Они выбрали меня?

– Вы с Эллой похожи, как близнецы, – смиренно ответил Пахом, как будто испытывая некоторое облегчение от того, что Вера сама догадалась, к чему он вел все это время.

– Были похожи, – поправила она.

– Да, особенно когда Элла была моложе. Я видел фото. Это действительно так. Как только они впервые увидели тебя в эфире, все сомнения отпали раз и навсегда. Элла грезит твоим телом, твоим лицом, волосами, а Герман не собирается ей отказывать. Несмотря на то что решение было принято на девяносто девять процентов, Герман пришел к тебе на передачу познакомиться лично, после чего окончательно утвердился в выбранной кандидатуре.

– Для этого я оказалась в морге? А ты тот самый курьер, который должен был передать ему трофей в виде моего тела?

– Не совсем. Я действительно не знал, что ты не совсем мертва.

– В смысле? Я была жива!

– Не совсем, – повторил Пахом. – Препарат, который попал в твой организм, когда ты ужинала в ресторане Фишера, должен был вызвать что-то вроде клинической смерти, а точнее – состояние, при котором все жизненные процессы замедляются настолько, что даже опытный врач не обнаружит у тебя признаков жизни. Препарат должен был действовать двадцать четыре часа. В рамках этого времени Фишер планировал провести операцию, предварительно восстановив нормальную жизнедеятельность с помощью электрошока.

Но с самого начала все пошло не так. Сначала ты умудрилась попасть в аварию. Фишер решил, что все пропало, изувеченное или травмированное тело ему уже ни к чему. Но на его счастье, в аварии ты не пострадала. В итоге этот факт даже сыграл ему на руку и отвел лишние подозрения от обстоятельств твоей смерти. Но вот твое пробуждение в морге раньше положенного времени в его планы никак не входило. Только представь его состояние: Элла уже лежит на операционном столе в ожидании донора, а он вынужден сообщить несчастной жене, что донор испарился.

– Я сейчас расплачусь! Что за сучка непутевая им попалась! Может быть, ты потрудишься лучше представить себе мое состояние? Ты знал все с самого начала, ты пособничал убийце!

– Я ничего не знал. Вернее, я был в курсе про поиск донора для Эллы, но не ожидал, что это ты. Даже сходство не сразу заметил. Уж слишком вы разные люди. И я действительно думал, что ты мертва. Я только был предупрежден, что за твоим телом придут рано утром. Но для чего конкретно, не знал. Может, какой-то твой орган кому-то понадобился или еще что… Да, Фишер не просто так устроил меня на этот пост. И в больницах, и в моргах у него свои люди. Но посвящены во все подробности единицы. И я в их число никогда не входил. До сегодняшнего дня. Сегодня он в красках описал мне, какой ценный экземпляр я упустил. Из-за моей безалаберности Элла сейчас в отчаянии. Она и слышать не хочет про другого донора.

– Не строй из себя святошу. Ты предупредил меня о том, что вскрытие состоится независимо ни от чего, если я вовремя не испарюсь. Это были твои слова. Ты знал, что тот факт, что я жива, не помешает им выпотрошить из меня нужный орган. Значит, подобные прецеденты случались. Но ты дал мне уйти. Пусть даже ничего не объяснив. Ты и сейчас не выдашь меня. Ты же ничего не сказал ему про меня, значит, ты на моей стороне и отдаешь себе отчет в том, как жестока и бесчеловечна их задумка.

– В целом да, но что бы я ни думал, мои обязательства перед Германом и Эллой выше любых моих соображений. Изначально я подозревал, что ты представляешь какую-то ценность для него, но раз ты ожила, решил тебе помочь, надеясь, что про тебя скоро забудут, найдя подходящую замену. Но сейчас я понимаю, что этого не произойдет. Он тебя из-под земли теперь достанет. И мне поставил такую же задачу.

– Но ты не сдал меня. И не сделаешь этого. Ты не посмеешь.

Пахом молчал, уставившись в одну точку.

– Пахом! Очнись! Чем таким ты им обязан, что готов стать соучастником резни, которую они готовят?

Пахом посмотрел на нее с болью и жалостью. Собравшись наконец с мыслями, он изрек:

– Всем, что ниже шеи, – он медленно начал разматывать цветастый шарфик, который Вера совсем недавно обсмеяла. – Вот.

Чуть выше линии ворота футболки ее контуры повторял белый рубец, окольцовывающий шею Пахома. Вера прикрыла руками рот, но рвотные позывы оказались сильнее. Она вскочила со стула и скрылась в туалете. Пахом с досадой выдохнул и поспешил вслед за ней. Намереваясь выполнить свое обещание, он попытался помочь несчастной девушке не искупать волосы в унитазе, но Вера нечеловеческим голосом завопила:

– Уйди, урод! Не прикасайся ко мне! Чудовище, недоносок, ошибка природы!

8

Сильные и жестокие не умирают своей смертью.

Лао-цзы «Дао дэ цзин»

Этим вечером Антон резко поменял свои планы на ближайшее будущее. Если еще утром он не знал, что делать и куда идти, то теперь он твердо намеревался пойти на похороны Веры. И в церковь. Он завтра же пойдет в церковь. Там у служащих он узнает, как ему следует себя вести, куда ставить свечку и прочее. Нужно немедленно успокоить – то ли ее душу, то ли свою психику. Ну и первым делом бросить пить. В общем, исключить все возможные причины сегодняшнего помутнения рассудка.

Алкоголь тут скорее всего ни при чем. Антон всегда сохранял ясный ум независимо от количества выпитого. Однако если сегодня с ним приключилась галлюцинация, то спиртное определенно могло усилить эффект. Сойти с ума в тридцать два года в его планы никак не входило. Поэтому не помешал бы еще визит к психологу, но от этой мысли Антон поморщился. Это подождет.

А если и впрямь верна теория о том, что душа не покидает землю первые девять дней после смерти и сохраняет при этом телесный образ, то он вообще здорово облажался. Вера скорее всего стояла за его спиной, когда он в морге сказал, что не знает ее. Конечно, Антон не верил в потусторонние силы, и в бога в том числе, но и расписаться в собственном безумии готов не был.

Как бы то ни было, сейчас ему просто хотелось поступить правильно и достойно проводить Веру в последний путь. Сразу после церкви он заедет в морг, где и узнает время и место похорон.

9

Рождение – не начало; смерть – не конец.

Существует безграничное бытие; существует продолжение без начала. Бытие вне пространства.

Непрерывность без начала во времени.

Чжуан-цзы

– Как тебя угораздило? – Вера сидела, закутавшись в плед, и сжимала все еще трясущимися пальцами чашку с мятным успокоительным чаем.

– Началось все с того, что природа и впрямь сыграла со мной злую шутку. Диагноз мышечной атрофии мне поставили в возрасте одного года, болезнь прогрессировала. Мышцы не росли, костная система деформировалась, мышцы спины не поддерживали позвоночник. Большинство людей с этим заболеванием живут не больше двадцати лет. Я провел в инвалидной коляске двадцать три года. Тело мое за это время практически не росло, только все больше деформировалось. Но я окончил школу и зачем-то даже поступил в институт. Будучи студентом, я впервые узнал о достижениях Фишеров и долгие годы пристально следил за их изысканиями. Собственно, только благодаря вере в их медицинские открытия и перспективы я протянул дольше, чем мне отводили медики.

Когда Фишер впервые объявил о намерениях провести операцию по пересадке человеческой головы, я сразу связался с ним и заявил о своей готовности к операции. Терять мне было нечего, мое состояние стремительно ухудшалось с каждым годом. Мне повезло, Фишер и сам настаивал на том, чтобы первыми пациентами были люди, страдающие от моего заболевания.

Ты не представляешь, какими новыми, яркими красками заиграла моя жизнь, когда Герман Фишер лично прислал мне билет на самолет! Я тогда жил в Воронеже. По дороге в Москву я не чувствовал ни страха, ни отвращения, ни брезгливости по отношению к предстоящей процедуре. Это вам, людям, которые в первый же год жизни научились самостоятельно сидеть, ходить, держать ложку с вилкой, затем бегать и прыгать, может показаться дикой сама эта затея.

– Ой, только вот не надо сейчас давить на жалость и взывать к моему чувству вины за мою собственную полноценность!

– Да нет, что ты, я и обиженным ни на кого никогда не был. Ни на родителей, ни на природу. Принимал как данность свое состояние. Но с появлением надежды на совершенно новую жизнь я просто обезумел от счастья. Уверен, что некоторые здоровые люди вообще никогда не испытывали такого восторга.

– И в чем же прелесть твоего существования? Морг, эта хрущевка…

Пахом усмехнулся:

– Узко мыслишь. Ты задаешься вопросом, как я живу без плотских утех, без аппетитных полуголых телочек вроде тебя, разгуливающих по моей квартире. А я думаю о том, как был бы несчастен человек, в частности мужчина, если бы только это и доставляло ему удовольствие. Есть миллион вещей, которые приносят мне не меньшее наслаждение. Даже просто стоя у плиты, я радуюсь. Просто потому что стою. Что бы я ни делал последние пять лет своей новой жизни, каждое движение приносит мне истинное наслаждение. И пожалуй, я довольно много лет провел в инвалидной коляске с пятнадцатикилограммовым телом, которое больше походило на мешок с хрящами, чтобы теперь, обретя новое здоровое тело, никогда не разучиться радоваться простым вещам.

– А ты хоть раз поинтересовался, кому принадлежало твое новое здоровое тело?

– Когда я приехал в Москву, подходящего донора в наличии не было, и мы стали ждать. Мне повезло, если можно так выразиться – спустя пару месяцев в больнице от черепно-мозговой травмы скончался спортсмен с атлетическим телосложением.

Вера скептически оглядела Пахома с ног до головы, вернее, до шеи. Поймав ее взгляд, тот пояснил:

– Кома, являющаяся, как я говорил, необходимостью после операции, а также прием иммунодепрессантов сильно истощили тело. Но с каждым годом доза снижается, и у меня еще будет шанс привести это тело в первоначальную форму. Как оно выглядит, сейчас для меня дело десятое. Однако, скажу честно, такую цель себе на будущее я поставил. Тебе понравится, – подмигнул он.

– Ага, если ты не скормишь меня своему профессору Преображенскому раньше.

– Да уж, – не слишком обнадеживающе ответил Пахом. – Я так воодушевился повествованием о своем чудесном перевоплощении, что совсем забыл про твою проблему.

Вера наконец опустошила чашку с успокаивающим напитком и с раздражением поставила ее на стол. Это надо же быть такой непробиваемой дурой! Нужно было вчера бежать к Антону со всех ног вместо того, чтобы изображать из себя покойницу. Ею она и так скоро станет. Пахом играючи предоставил ей возможность спасения, но, очевидно, предвидел, что у нее хватит дури ею не воспользоваться.

– И что теперь? Ты поможешь решить ее? – без особой надежды спросила Вера.

– Я бы рад. Я и пытался помочь. Пока не узнал, что тем самым приношу вред Элле. Она была очень добра ко мне. Трепетно ухаживала за мной во время послеоперационного периода. Все-таки я один из первых удачных экспериментов. А она стала для меня кем-то вроде второй матери. Ее лицо было первым, что я увидел, когда очнулся от комы. Ее прекрасное лицо, – мечтательно повторил Пахом. – Меня практически невозможно расстроить или вывести из равновесия. Я настолько благодарен жизни за то, что имею, что всякие мелочи, трагичные для обычного человека, для меня ничтожны. Но, узнав о несчастье, случившемся с Эллой, я горевал по-настоящему. И когда Герман посвятил меня в свои планы, я поклялся сделать все от меня зависящее, чтобы им помочь.

– Как трогательно! Сейчас расплачусь! Мистер Франкенштейн, его вновь обретенные родители и вся фигня! Пахом, милый, прав ты только в одном. Ты для них – не более чем успешный эксперимент, кусок мяса, который они удачно перекроили. А если б тебе повезло меньше и где-нибудь оторвался непутевый тромб, то бесполезные останки того несчастного атлета сгребли бы с операционного стола, и они бы, как и твоя голова, не вызвали бы у них никаких эмоций, кроме досады по поводу очередной неудачи. Никто бы не скорбел о тебе и не вспоминал. Твоя любовь к этим людям, твоя преданность им – не оправданы.

– Твои мотивы мне понятны. Естественно. Но мне нужно подумать. Поспи пока.

– Черта с два! – Вера скинула плед и резко поднялась.

– Ты поспишь, – настойчиво повторил Пахом.

И правда, голова у Веры закружилась, перед глазами начали лопаться разноцветные пузыри, а голова Пахома отделилась от туловища и закружилась в воздухе.

– Ах ты, засранец! – проговорила она из последних сил. – Подсыпал мне отраву в чай…

10

Смерть вовсе не печальна, печально то, что некоторые люди не живут вообще.

К/ф «Мирный воин»

Антон никогда не вставал по воскресеньям так рано, как этим утром. При этом он не почувствовал ни сонливости, ни похмелья. Он был полон какой-то новой светлой энергии и решимости разгадать вчерашнюю головоломку, он был пропитан чувством долга перед Верой. И хотя сейчас молодой человек уже вполне допускал мысль, что увиденное было лишь миражом, его не покидало твердое убеждение в том, что ему нужно почтить уход Веры по всем правилам.

Выходя из подъезда, Антон посмотрел туда, где вчера ему привиделась Вера. Ночь была бесснежной, и на месте, где она стояла, старый снег все еще был примят. Следы были четкие и мелкие, как будто принадлежали животному или босому человеку, прошедшемуся на цыпочках. Покачав головой, Антон решительно направился в сторону такси.

В ближайшем церковном дворе было тихо и благостно. Из храма доносились приглушенные песнопения воскресной службы. Еще пару дней назад Антон, жизнь которого состояла преимущественно из работы, тусовок, секса и алкоголя, представить себе не мог, что окажется в подобном месте один и по собственной воле. Он чтил традиции, возил в церковь маму, крестил племянников, но сам был далек от духовной жизни.

На минуту им снова овладел страх: его заботы сейчас были связаны с Верой, и это грело душу, но уже завтра ее закопают в землю, и все, что у него останется – это память. Он даже поймал себя на мысли, что был бы рад ее очередному пришествию. Но для этого нужно понять его природу.

Пригнувшись под низким дверным косяком, Антон зашел в уютную церковную лавку. Приятно пахло ладаном, воском, деревом и книгами. Не зная, с чего начать, он покашлял. Тоненькая старушка в цветастом платке перестала копошиться под прилавком и обратила на него внимание. В углу на стуле сидела девушка и склеивала старые книги. Она проигнорировала появление молодого человека.

– Мне нужно почтить память усопшей, – обратился он к старушке.

– Когда преставилась?

– Позавчера. Свечку поставить, записку написать… – Антон начал перебирать в памяти известные ему мероприятия. – Всякое для успокоения ее души, – попытался объяснить он. – Мне кажется, она еще где-то рядом, ее душа.

Старушка, кивая, но не глядя на посетителя, отсчитывала кривыми пальцами свечи, а девушка, сидящая в углу, наконец подняла заинтересованный взгляд.

Антон написал записку по указанию старушки и расплатился за свечи.

– Дашка, проводи человека, покажи, где свечи поставить и где помолиться, – обратилась старушка к девице, проникшись растерянностью Антона.

Девушка отложила книги, накинула на голову шерстяной платок и вынырнула на улицу. Антон поспешил за ней. Оказавшись снаружи, та замедлила шаг и внимательно оглядела молодого человека:

– Меня зовут Даша, – представилась она.

Антон невольно присмотрелся к девушке. Ей было не больше двадцати пяти, но из-под платка уже выбивались седые пряди волос. Антона покоробил подобный диссонанс. Он всегда имел дело с очень ухоженными девушками, и он просто не мог найти достойного оправдания молодой особе, которая настолько себя запустила. Одета она была тоже неважно: длинная серая юбка путалась между ног, сверху был накинут тулупчик из овчины.

– Сожалею вашей утрате, – продолжила Даша.

Речь у нее была ровная и правильная. Интонации успокаивающие.

– Спасибо, – буркнул Антон.

– Вы правильно сказали по поводу ее души. Она определенно еще здесь, среди нас. Очень близко.

Антон остановился и пристально посмотрел на девушку:

– Откуда ты знаешь?

– Я вижу их, – спокойно ответила Даша, убирая с лица седую прядь. – Я работаю при церкви. Когда людей привозят на отпевание, их души, как правило, сопровождают тела.

Девушка улыбнулась краешками губ, пытаясь понять, поверил ли ей собеседник. Антон задумался на несколько секунд, а потом, будто не выдержав, сказал:

– Я видел ее вчера. И хочу увидеть снова, но не знаю, как это сделать.

Даша снова улыбнулась, с облегчением:

– Это непросто, но я расскажу вам. Пойдемте сначала в церковь, это не будет лишним. А потом прогуляемся.

После церкви Антон предложил Даше выпить кофе в ближайшем кафе. Девушка замялась, но согласилась, заметив, что ее собеседник слишком легко одет для зимних прогулок.

11

Говорят, что каждый человек в момент смерти теряет 21 грамм. Столько весит горстка монет в пять центов, плитка шоколада, птица колибри. Независимо от того, боитесь вы смерти или нет, она приходит, и в этот момент ваше тело становится на 21 грамм легче.

Быть может, это вес человеческой души?

К/ф «21 грамм»

– Очень часто мы теряем своих родных и любимых, даже не попрощавшись с ними, не сказав чего-то главного. При этом тот, кто продолжает жить, зачастую испытывает тягостное чувство вины либо сгорает от желания высказать невысказанное. – Еще не дождавшись заказанного чая, Даша принялась посвящать Антона в азы теории взаимодействия с душами умерших, активно жестикулируя руками и растопырив тонкие пальцы с короткими неухоженными ногтями. – В свою очередь для человека, которому приходится покидать этот мир внезапно – например, в результате убийства или аварии, – очень сложно поверить в произошедшее, отделиться от своего тела, оторваться от земли и беспрепятственно перейти в мир иной. Его связь с телом еще очень сильна, это ведь его тело, в котором он собирался жить еще много лет, получать плотские удовольствия, воспроизводить с его помощью потомство. Старикам проще покидать свое больное и дряблое тело.

– Мы плохо расстались с Верой, – признался Антон, помешивая кофе маленькой ложечкой. – Мало того, что я никак не воспрепятствовал, а скорее, даже поспособствовал случившейся трагедии, я еще и умудрился обидеть ее после смерти.

– Ко мне часто обращаются родственники и приятели умерших. Многих волнует, что их ушедшие друзья или родные сердятся на них за что-то. За то, что они не оставались рядом с ними до последнего вздоха; принимали решение, касающееся остановки систем искусственного жизнеобеспечения; вели образ жизни, который покойный бы не одобрил; боролись с родственниками за наследство; могли бы предотвратить смерть, но почему-то этого не сделали; еще не нашли или не привлекли к ответственности человека, который убил или стал причиной смерти близкого человека; поссорились с ним незадолго до его смерти. Но я должна сказать, что за все время моего общения с умершими я ни разу не встретила никого, кто гневался бы из-за подобных инцидентов. На небесах начинаешь понимать истинное значение своих тревог, бывших тягостным бременем на Земле. Спасибо. – Даша поблагодарила официанта за принесенный чай и продолжила: – Там становятся яснее настоящие мотивы поведения, поэтому наши умершие родственники или любимые намного лучше понимают, почему вы повели себя определенным образом. Они не осуждают, они сострадают. Но вмешаются лишь в том случае, если увидят, что ваш образ жизни убивает вас или мешает выполнению высшей миссии.

– В таком случае ее появление вполне оправдано. Я возвращался в стельку пьяный с вечеринки, – задумчиво проговорил Антон.

Даша удивленно округлила и без того большие серые глаза, обрамленные пушистыми ресницами.

– Да-да, я знаю, – Антон поймал ее осуждающий взгляд. – Я не знал, куда себя деть на следующий день после ее смерти. Но одного ее появления мне хватило, чтобы изменить взгляд на многие вещи. Вчера я опустился на дно, но сегодня уже наслаждаюсь пением церковного хора.

– И все-таки я очень редко встречаю людей, которые могут видеть умерших.

– Со мной такое в первый раз. Но самое удивительное то, что она оставила следы на снегу в том месте, где явилась мне.

Даша кивнула:

– Это тоже редкость. Я не знаю, из чего состоят субстанции, которые мы называем душами, но все они имеют разную плотность. Некоторые из них я вообще вижу только частями. Но иногда этот энергетический сгусток имеет достаточно большую плотность и какое-то время в состоянии воздействовать на объекты материального мира. Все зависит от того, насколько сильно душа привязана к телу и земной жизни, насколько легким будет для нее переход в мир иной. То, что случилось вчера, вовсе не означает, что вы будете видеть и других духов. Просто душа вашей возлюбленной имела огромное стремление явиться вам. И ей это удалось. Возможно, в этом только ее заслуга. И я не желаю ни вам, ни кому-либо другому обладать способностями, подобными моим. Посмотрите, чего мне это стоит, – Даша коснулась пряди седых волос. – После каждой встречи с ними эффект усугубляется.

Антон невольно коснулся своих стильно подстриженных волос.

– Не волнуйтесь, у вас все в порядке, – улыбнулась Даша.

– Это пока, – не к месту усмехнулся Антон. – Ведь в мои планы входит увидеть ее снова.

– К сожалению, по заказу этого не случается.

– А она может быть рядом сейчас?

– Я бы почувствовала, а раз еще и плотность так велика, то уж точно бы увидела. Нет, ее здесь нет.

Антон приуныл.

– А где же она?

– Не расстраивайтесь. Там время и пространство воспринимаются по-другому. К тому же она еще не очень свободно в них ориентируется. Уверена, что вчерашняя вылазка далась ей нелегко.

– Вот именно. А я сбежал, ничего ей толком не сказав. – Антон с досадой сжал голову.

Даша сочувственно кивнула:

– Есть способы достучаться до умерших. Я чаще всего советую такое упражнение: перед сном, когда вы уже в постели, составьте несколько коротких предложений – то важное, что вы хотите ей сказать, и начинайте повторять их про себя без остановки, чтобы вы заснули с этими мыслями. Как только вы уснете, на той стороне она уже наверняка будет вас ожидать, и тогда вы сразу передадите ей то важное, что хотели бы сказать. Только память о вашей встрече вы наверняка не донесете до этого мира и после пробуждения ничего о ней помнить не будете. Но для себя знайте, что ваша любимая получила ваше послание. Для верности делайте это каждую ночь – столько, сколько посчитаете нужным. Когда все вопросы разрешатся между вами, вы почувствуете огромное облегчение, а также перестанете испытывать чувство вины и внутренне будете спокойны, перестанете мучиться недосказанным.

Антон досадно поморщился. Чем больше они говорили об умершей Вере, тем сильнее он скучал и хотел не просто увидеться с ее плотной субстанцией, а быть с ней полноценно, с живой и здоровой. Наблюдая за мучениями молодого человека, Даша сжалилась:

– Она будет на похоронах.

– Что?

– Они всегда приходят в церковь на отпевание и похороны. Там их тело, и там все их близкие. Души практически никогда не пропускают это событие.

– Даша, – с надеждой обратился к ней Антон. – Похороны Веры должны состояться завтра. Я сейчас доеду до морга и уточню время. Не могла бы ты пойти со мной? Если вдруг я не увижу ее, то, может быть, ты могла бы передать ей послание от меня?

– Антон, не стоит смешивать в одну кучу привязанность к умершей и важность вашего послания. Я не думаю, что она держит на вас зло.

– Но вчера она не показалась мне доброй. И вообще, может, она пришла просить о помощи, а не для того, чтобы наставить меня на путь истинный. Обстоятельства ее смерти довольно странны. Я просто боюсь, что она не донесла до меня нечто важное. Я очень тебя прошу. Отблагодарю, как пожелаешь.

– Не стоит. Мне несложно это сделать. Не уверена, что смогу установить с ней контакт, но дам понять, что она может поделиться со мной информацией. Если она не посчитает нужным это сделать, я пойму, что все в порядке.

12

Жизнь и смерть так непредсказуемы, так близки друг к другу.

Мы существуем, не зная, кто следующий покинет этот мир.

Райчел Мид «Академия вампиров. Книга 3. Поцелуй тьмы»

– Ты в порядке? – услышала Вера как будто знакомый голос. – Давай уже просыпайся. Спать надо было раньше, когда от тебя это требовалось.

– Ты?! – удивилась Вера, открыв наконец глаза.

Она попыталась пошевелиться, но руки были крепко прикованы чем-то к ее ложу. Одежда на ней была вчерашняя, купленная Пахомом. Так что можно было порадоваться хотя бы тому, что сегодняшней ночью впервые за этот долгий уик-энд ее никто не переодевал.

Вера огляделась. Комната была по-домашнему уютной и дорого обставленной, и больничная кровать, лампа дневного света над ней и капельница создавали видимость больничной палаты премиум-класса.

Рядом, в большом мягком кресле, закинув ногу на ногу, сидел человек, олицетворявший теперь для Веры самого дьявола во плоти – Герман Фишер собственной персоной. Несмотря на все свое гнилое содержание, о котором Вере недавно стало известно, этот мужчина был божественно красив. Очевидно, годы шли ему только на пользу. Внешне он вообще походил на человека из другой эпохи, века лордов или зажиточных землевладельцев. Густые черные волосы без намека на седину, аккуратно подстриженные усики и короткая щетина, большие, светлые, горящие то ли азартным, то ли недобрым светом глаза и загорелое, чуть обветренное лицо. Пока еще неглубокие, самые первые морщины нисколько не портили его, а как будто, напротив, делали акценты на достоинствах его внешности, выгодно подчеркивая красоту черт лица. Он, несомненно, господин – это читалось в каждом его жесте. Еще во время интервью Вера отметила его величественные манеры, повелевающие интонации, не терпящий возражений взгляд.

– Где я? – прошипела Вера.

– У меня в гостях, дорогая, расслабься, – спокойно проговорил он, имея в виду ее сжатые кулаки.

– Это обязательно? – Вера нервно дернула руками, окольцованными пластиковыми ремешками, закрепленными на ее больничной койке.

– Вовсе нет. Дополнительная мера предосторожности.

– Дополнительная? – усмехнулась она. – Другими словами, мне и так не выйти из этого дома живой, но перестраховка не помешает?

– Знаю, что Пахом успел тебе все рассказать. Представляю твое состояние сейчас. Но твоя осведомленность не входила в мои планы, поверь.

– Залатанный гаденыш сдал меня. Сдал тебе, как кусок паршивого мяса.

– Не совсем так. Не ропщи на Пахома. Он еще какое-то время колебался. Но я уверен, он бы и сам принял верное решение. Первый шаг к нему он уже сделал, усыпив тебя дома. А я еще при разговоре в морге прочитал в его глазах обман. Я сразу понял, что он приведет меня к тебе, но не ожидал, что так быстро. Мне следовало раньше рассказать ему о важности твоего тела, тогда бы не возникло лишней суеты. Может, мне он и не предан как пес, но Эллу Пахом боготворил всегда. А ты дел, конечно, натворить успела: сначала каким-то чудом очнулась раньше времени вопреки всем биохимическим законам, а вчера учудила этот номер со своим Антоном. Что теперь прикажешь мне с ним делать?

– Не смей трогать Антона! – Вера поднялась, насколько ей позволили удерживающие ее браслеты. – Мразина бесчеловечная!

– Да успокойся, ляг. Он не дает повода, как ни странно. Вчерашний спектакль пришелся не ко двору, твой хахаль уже нашел тебе замену.

– Врешь, тварь!

– Попрошу не выражаться в этом доме, – предупредил Герман.

– Засунь себе в задницу свои аристократические замашки.

Герман поднялся и застегнул пуговицу на пиджаке, собираясь уходить.

– Плохое поведение. Подумай над ним. И запомни: люди, которые работают в этом доме, которые будут приносить тебе еду, обслуживать тебя, пока ты не заработаешь право на свободное перемещение, преданы мне на сто процентов. И ты совершенно верно подметила, они сделают все, чтобы ты и шагу не сделала из этого дома. Так что, не трать сил понапрасну, – заметив, что Вера задумалась, Герман счел нужным пояснить: – Пахом не относится к их числу, он хоть и обязан мне, но в преданности не клялся и волен поступать, как считает нужным. И то, он свою ошибку уже осознал и признал.

– Что с ним?

– С ним все в порядке. Я же говорю, вовремя одумался. Поехал готовиться к твоим похоронам. Скоро и я к нему присоединюсь, чтобы все проконтролировать.

– А меня не возьмете? – участливо поинтересовалась Вера.

– Нет, обойдемся без тебя, не переживай, – раздался саркастический смех. – Все необходимые мерки я с тебя уже снял.

13

Я знаю многих людей, которые боятся смерти.

Они говорят: «Умирать страшно. Умирать сложно».

Я с ними не согласен – умирать легко. Гораздо труднее жить.

Джеймс Хэтфилд

Пахом только выпроводил толпу судмедэкспертов, и на пороге тут же появился воодушевленный Фишер.

– Ну что? У нас все готово? – обратился он к помощнику.

– Почти, – буркнул тот и проследовал в операционную.

Фишер прошел за ним, окинул взглядом помещение и задержал взгляд на теле, лежащем на каталке.

– За пару часов управимся. Комар носу не подточит. Только наденем перчатки, а то будет много мороки. Надеюсь, никто не будет возмущаться по этому поводу.

Пахом молчал.

– Парень, ты чего приуныл? Это мне впору за голову хвататься! Теперь эта чокнутая в моем доме обитает.

– Это же ненадолго? – уточнил Пахом.

– Не знаю, состояние Эллы ухудшилось. Она очень подавлена тем, что операция сорвалась. – Он многозначительно посмотрел на Пахома. – Поэтому теперь придется ждать, когда оно стабилизируется. Ладно, ты прав, мне надо было сразу рассказать тебе о предназначении Веры. И это внезапное воскрешение повергло тебя в шок, понимаю. Ну ничего, все исправим. Похороним завтра Веру Званцеву раз и навсегда. И выбора у нее не останется другого, кроме как стать Эллой Фишер. Подходит она идеально. Чем больше смотрю на нее, тем больше в этом убеждаюсь. А с ее поганым языком мы скоро разберемся.

Фишер уже надел маску и натягивал на свои большие ладони тонкие медицинские перчатки, когда в двери морга постучали.

– Кого-то ждем? – раздраженно спросил он.

Пахом пожал плечами и пошел открывать.

– Давай недолго, мне понадобится твоя помощь.

Пахом толкнул тяжелую дверь и замер с вопросительным выражением лица. Перед ним стоял Антон, растерянный и взволнованный.

– Чего тебе?

Лицо Антона озарилось надеждой:

– Вы были тут в ту ночь, когда ее привезли! Вы дежурили, я вас помню. Девушка из больницы, после аварии. С пятницы на субботу.

Пахом напрягся. Неужели парень сообразил, что Вера жива? Сейчас начнется…

– Скажите, когда ее хоронят? Завтра? Во сколько?

– Вы же сказали ментам, что незнакомы с покойной.

Антон виновато пожал плечами.

– Завтра в одиннадцать ее забирают. В Елоховскую, – коротко ответил Пахом, закрыл дверь на замок и вернулся в операционную.

– Кто там? – спросил Фишер.

– Судмеды что-то забыли, – равнодушно откликнулся Пахом. – Как обычно.

14

– Почему ты только на похороны ходишь, а на свадьбы никогда?

– На похоронах хотя бы не спрашивают: «А ты когда?»

Н. А.

Переминаясь с ноги на ногу, Антон с досадой оглядывался по сторонам и пристально провожал взглядом каждую ритуальную машину, подъезжающую к церкви.

– Надо было ехать в морг к одиннадцати, вдруг ее забрали раньше и уже отпели.

– Всего лишь половина двенадцатого, – успокоила его Даша. – Вам просто нужно было потеплее одеться и набраться терпения. Ее еще не было. Пока только одни старики.

Антон заметил, что иногда Даша смотрит туда, где вроде бы ничего и нет. Но он догадывался, что именно она там видит. Порой девушка кивала в пустоту, и тогда его передергивало, но уже не от холода.

Наконец приехала ритуалка в сопровождении автомобиля, принадлежащего каналу, на котором работала Вера. Из машины вышло несколько человек, некоторые были знакомы Антону со времен съемок. За ними вышел оператор с камерой.

– Не могу поверить, они собираются снимать ее похороны!

– В церкви им вряд ли разрешат снимать, – заметила Даша. – А вот на кладбище могут.

– Она здесь? – с трепетом в голосе Антон задал главный вопрос.

– Пока не вижу.

Спустя час после отпевания гроб перевезли на кладбище. Несколько крепких парней – сотрудников канала – вызвались нести деревянный ящик. Антон присоединился к ним. Народу на кладбище было немного: несколько коллег, директор канала, который и распорядился организовать съемку, пара друзей и старшая сестра, которая прилетела из Питера. Вера рассказывала, что родителей они с сестрой потеряли в детстве, и воспитывала их бабушка, которой тоже давно уже нет. «Хорошо, когда людям не приходится хоронить своих детей или внуков», – подумал Антон. Даже сие грустное мероприятие было почти лишено трагизма из-за отсутствия большого количества скорбящих людей. Может быть, их было бы и больше, но из родственников в Москву смогла прилететь только сестра. Антон подумал, что надо бы сказать ей несколько слов соболезнования, когда все закончится, но сейчас его больше волновал другой вопрос: где Вера? Он вопросительно поглядывал на Дашу. Та была растеряна.

– Ее тут нет, – шепнула она ему. – Тут никого нет. Это очень странно. Я никогда не сталкивалась с таким.

– Где же она?

– Понятия не имею…

Антону вдруг стало смешно, и он едва сдержался, чтобы этого не заметили окружающие. Что за цирк он устроил? Где он ищет Веру, если он только что видел ее в гробу собственными глазами? За два дня она, конечно, сильно изменилась – вскрытие, специальная обработка и толстый слой грима сделали свое дело. Но это была она. А он просто словил «белку», и единственный урок, который он должен вынести из всей этой истории – надо меньше пить. И угораздило же его еще и наткнуться на эту шарлатанку в церковной лавке, которая заморочила ему голову окончательно.

– Она была в перчатках, – тихо проговорила Даша тем временем.

– Что? – раздраженно переспросил Антон.

– Покойная… Они зачем-то надели ей перчатки в морге. Что-то не так было с ее руками?

– С руками было все в порядке. – Антон не мог скрыть нотки разочарования в голосе.

– Они никогда не надевают перчатки просто так, – уверенно сказала Даша.

В этот момент к собранию скорбящих и не очень приблизился высокий мужчина в длинном черном пальто. «Это еще кто?» – мимолетом подумал Антон. Лицо знакомое, похоже, какая-то медийная личность или очередной зевака с канала, которого ему доводилось видеть в студии. И действительно, некоторые из Вериных коллег рассыпались перед ним в благоговейных приветствиях.

Но ему в данный момент почему-то не давало покоя последнее замечание Даши про перчатки. Сам не осознавая, что он делает, Антон вдруг бесцеремонно растолкал народ, который стоял ближе к гробу, нависшему над черной ямой и уже готовому к погружению.

– Где он открывается? – Антон засуетился вокруг гроба. – Где отпирается этот чертов ящик? – Он продолжал беспорядочно шарить руками по гладкой лакированной поверхности. – Почему она была в перчатках? Кто-нибудь объяснит мне? Я хочу видеть ее руки.

Собравшиеся в недоумении переглянулись, а высокий господин в два шага преодолел расстояние до Антона и схватил его за плечо широкой ладонью.

– Мужчина, успокойтесь, имейте уважение к усопшей.

Тут к нему присоединились еще две пары рук и оттащили молодого человека от гроба. Антон тяжело дышал, сам не понимая, что с ним происходит. Освободившись от удерживающих его, он плюхнулся на снег и уткнулся лбом в сжатые кулаки. Собравшиеся стояли в некотором оцепенении, но смотрели с сочувствием на безутешного молодого человека.

– Опускайте, – донесся до него повелевающий голос мужчины, который только что воспрепятствовал его безумному порыву.

Даша помогла Антону подняться и, продолжая придерживать за локоть, поглаживала его руку и приговаривала:

– Мне очень жаль.

Первая горсть промерзшей земли глухо стукнулась о крышку гроба. Через пару минут вместо зияющей дыры на ее месте уже красовался симпатичный холмик.

15

Любовь, думал я, сильнее смерти и страха смерти.

Только ею, только любовью держится и движется жизнь.

Иван Тургенев «Воробей»

– Проходи, дорогая. – Фишер поднялся из кресла и, изображая радушного хозяина, пододвинул гостье стул. – Присаживайся.

Разминая затекшие запястья, Вера послушно присела.

– Римма, ты пока можешь идти, – обратился он к полноватой женщине средних лет в светлом медицинском халате, которая привела Веру.

С трудом подняв веки, Вера устало посмотрела на усевшегося обратно за свой рабочий стол Германа. Тот, сложив руки перед собой, смотрел на нее с довольным видом.

– Чего уставился? Обкололи меня всю, как бешеную собаку, а теперь радуетесь? Усыпите, и дело с концом. Или так интересно наблюдать, как человек превращается в растение?

Вера с трудом удерживала свое тело в сидячем положении – с утра милая пышечка Римма вколола ей уже три шприца. Впрочем, никакого ужаса она теперь не испытывала. Даже о собственном усыплении она говорила на полном серьезе. Львиная доля успокоительного или чего-то вроде этого расслабила не только ее тело, но и мысли. Не только страх отступил, но и ненависть к сидящему напротив человеку ощущалась не слишком остро.

– Не драматизируй, это обратимый процесс. Тут все будет зависеть от тебя самой.

– Черта с два. Итог-то один, – равнодушно отозвалась Вера.

– Никто не знает, что будет завтра, не стоит делать драматичных прогнозов.

– Не ври, Герман.

– Да, был определенный план. Но сейчас Элла не готова к его осуществлению. Так что незачем расстраиваться раньше времени. Поживи тут, освойся. В любом случае Веры Званцевой с сегодняшнего дня официально не существует.

– И как вы это провернули? – устало поинтересовалась Вера. – У людей наверняка возник вопрос о похоронах. Как вы его обошли?

– Зачем обходить? Все честь по чести. Отпели, предали земле, помянули. Верочка, ты нас недооцениваешь! Сегодня поистине твой день!

– Ты больной человек, Герман. Чудовище. Мало того что ты намереваешься умертвить меня путем расчленения, ты решил перед этим еще вдоволь поиздеваться надо мной.

– О чем ты говоришь? – искренне удивился Фишер. – Я от души пытаюсь наладить с тобой контакт, дать понять, что у тебя начинается новая жизнь! Мне приятно смотреть на тебя, думать о том, что скоро я буду обладать тобой.

– Моим телом, – поправила его Вера. – И то если повезет.

– Мы можем начать заранее, – заметно оживившись, предложил Фишер.

Несмотря на слабость, Вера глухо рассмеялась:

– Тест-драйв, что ли? Ой, не могу, надо ж было так вляпаться! Ты настоящий маньяк, Фишер. Синяя Борода нашего времени. Ну, сдалась тебе я, сдалась тебе твоя несчастная женушка. В современном мире в твоем возрасте жен не восстанавливают, а меняют. Ну или бросаются во все тяжкие. И без всякого кровопролития. Особенно с твоей внешностью и твоими бабками. Выйди на улицу – тебе любая даст, не раздумывая.

При упоминании о жене Герман помрачнел, но из себя не вышел, как ожидала Вера.

– Я не так примитивен, дорогая. Двадцать пять лет назад я выбрал Эллу, а сейчас тебя. Мы вместе выбрали. И завтра ничего не изменится. Чем скорее тебе удастся с этим смириться, тем лучше будет для всех. Я не отрекусь от тебя подобно твоему последнему белобрысому самцу, который на твои же похороны приволок свою новую подружку.

– Что-о-о? – впервые за сегодняшний день Вере удалось широко раскрыть глаза и выразить хоть какую-то эмоцию. В данном случае удивление, смешанное с недоверием.

– Сама можешь посмотреть. Твои великодушные коллеги уже прислали мне видеозапись с похорон.

Длинные мягкие пальцы гениального нейрохирурга заскользили по тачпаду ноутбука.

– Они что, с ума сошли? Сняли на видео мои похороны? Поверить не могу! – Вера уронила тяжелую голову в ладони.

Фишер развернул к ней ноутбук и включил запись. Вера нехотя подняла глаза, все еще держа руки наготове, чтобы прикрыть их, если увидит что-то страшное, как при просмотре фильма ужасов.

Камера скользила по лицам знакомых людей: коллеги, сестра, вот стоит Антон, рядом с ним какое-то серое пятно, далее появляется и задерживается на экране дольше остальных изображение Фишера. Затем оператор наконец перемещает свое внимание вниз на большой красивый гроб в обрамлении дорогих венков.

– Антона, покажи мне Антона еще раз, – умоляющим тоном прошептала Вера.

Герман пристально посмотрел на девушку, но просьбу ее выполнил. Наверное, впервые она сказала что-то без дерзкого вызова и агрессии, даже попросила, и это его немного обескуражило.

На экране крупным планом появился Антон, как всегда, ухоженный и с иголочки одетый, но вид при этом у него поистине скорбный. Вера долго рассматривала его с грустью, периодически медленно моргая. Она готова была сейчас отдать все что угодно, лишь бы оказаться рядом с ним. Даже если это будет последнее, что она сделает в этой жизни. Но при этом ее не покидало ощущение, что она уже смотрит на него с того света. Увидеть его лично, хотя бы так, как субботним вечером у его подъезда, ей уже вряд ли удастся.

– Эй, не спи, красавица, – донесся до нее ненавистный низкий голос.

– А это что за чучело рядом с ним? – встрепенулась Вера и брезгливо поморщилась. – Что-то я не вижу Марины или кого еще он там притащил, по твоим словам. Наврал, я так и знала. Это бред полный, – Вера с облегчением откинулась на спинку стула.

– Так это же она и есть, – добродушно улыбнулся Фишер. – Чучело, как ты говоришь.

– Смеешься? Антон и эта мышь? Это ты все подстроил. Уж если ты хотел окончательно меня морально раздавить, то мог бы приставить к нему какую-нибудь мало-мальски симпатичную девушку. Антон любит смазливых девчат с соблазнительными формами, а не бабушек в оренбургских платочках. – У Веры даже от сердца отлегло. – Кто угодно, но не эта страшила.

– Зря ты так. Дарья Смирнова, двадцать четыре года. Всего. Младше тебя почти на целых пять лет, между прочим. И еще – вчера он ее водил в кафе. Фотографии будешь смотреть?

Вера поморщилась и с раздражением отодвинула от себя ноутбук. Она не готова была принять эту информацию ни под каким соусом.

– О’кей, пусть так. Весь мир сошел с ума после моей «смерти». Но что с гробом? Он пустой. Моя сестра настояла бы на церемонии прощания, в этом я уверена на сто процентов.

– Церемония прощания и отпевание прошли на должном уровне. Ни у кого не возникло никаких вопросов. Содержание гроба вполне соответствовало случаю.

Вера молчала, многозначительно глядя на него исподлобья, как бы давая понять, что такое объяснение ее не удовлетворяет. Герман уловил ее посыл и продолжил:

– Ты забыла, что я пластический хирург? Своего рода скульптор? Пара надрезов, немного воска, и вот в гробу уже не кто-нибудь, а мадемуазель Званцева собственной персоной. Не подкопаешься.

– Страшно представить, где ты взял тело.

– Пахом у нас запасливый малый, – многозначительно подмигнул ей Фишер.

Не в силах больше парировать, Вера поджала губы и опустила голову.

– Я больше не могу тут сидеть. Меня тошнит. Голова кружится. Хочу лечь.

– Хорошо, тебя сейчас проводят в твою комнату. И если ты пообещаешь мне не буянить, то я попрошу, чтобы снизили дозу успокоительного. Тогда утром ты будешь чувствовать себя намного бодрее.

– Обещаю, – покорно согласилась Вера и опустила голову еще ниже.

Фишер поднял трубку кнопочного, выполненного под старину телефона и отрывистым движением нажал два раза на одну и ту же кнопку. «Быстрый набор», – машинально подумала изможденная Вера.

– Римма, проводи гостью обратно в комнату, – коротко распорядился хозяин.

Вера вспомнила, что видела телефонный аппарат в гостиной, по дороге в кабинет Фишера, да и в ее комнате тоже был телефон. Только сейчас она придала этому значение. «Маловероятно, чтобы все оказалось так просто», – с досадой подумала Вера. В ее комнате аппарат наверняка отключен. Или же в особняке телефоны настроены только для внутренней связи.

В ожидании Риммы Фишер перестал замечать засыпающую на глазах девушку и погрузился в разложенные на столе бумаги. Бормоча что-то себе под нос, он вдруг громко выругался и схватил телефонную трубку. С силой ткнул два раза кнопку и нервно выкрикнул:

– Пахом, это никуда не годится! Не хватает материала! Я же просил!..

Верино затуманенное сознание вдруг заработало с новой силой. Быстрый набор говорит о внутреннем виде связи с подчиненными. В город она по местному телефону, конечно же, не дозвонится, но как минимум с Пахомом связаться можно. Даст ли это ей какое-то преимущество – это уже второй вопрос. Не стоит забывать о том, что он предатель и с потрохами предан Фишеру. Но попытка не пытка. Пока она еще носит на плечах свою голову, нужно использовать любую возможность связаться с внешним миром. А из всех известных ей слуг Фишера только Пахом обитает вне этого особняка.

В дверях появилась пышная Римма. Вера начала судорожно соображать, как ей узнать заветную комбинацию дозвона до Пахома. Здесь и сейчас, поскольку второго шанса может и не быть. Судя по нервному тону Фишера, вопрос срочный, не терпящий отлагательств. Значит, нужно побудить его прервать разговор, а потом возобновить.

Римма аккуратно подперла мягкой ладонью Верин локоть:

– Пойдем, детка, отдохнешь, – дружелюбно, почти по-матерински обратилась к ней женщина.

Вера оперлась на подставленную Риммой ладонь и тут же всем весом рухнула на пол вниз головой, успев при этом рассчитать, что удар смягчит мягкий палас. Римма ахнула и засуетилась вокруг девушки. Фишер вскочил с места, кинув в трубку «перезвоню». Вера вновь «обрела сознание» через несколько секунд и попросила дать ей при- сесть:

– Я пять минут посижу, пройдет головокружение, и мы пойдем. Хорошо, Римма?

Фишер с неохотой кивнул и, вернувшись в свое кресло, снова взялся за трубку настольного телефонного аппарата. На этот раз Вера резко закрутила головой, делая вид, что разминает затекшую шею, и при этом не отрывая взгляда от пальца Фишера, зависшего над кнопками телефона. Он уверенно набрал: 7–7.

– В общем, Пахом, завтра к полудню все должно быть готово для пересадки. Вечером заезжай, обсудим детали. – Фишер положил трубку и, поймав Верин встревоженный взгляд, пояснил: – Тебя это не касается. Всего лишь пустяковая операция по пересадке почки.

– Мне все равно, – искренне отозвалась Вера.

– Так и должно быть, – улыбнулся Фишер.

– Римма, я готова идти.

По дороге в свою комнату Вера продолжала мысленно повторять заветную комбинацию.

16

Смерть всегда уродлива. Всегда.

С достоинством можно жить.

Умереть с достоинством нельзя.

К/ф «Доктор Хаус»

Пахом скинул отороченный мехом капюшон «аляски» и потоптался в проходной, отряхиваясь от снега, запорошившего его, пока он шел от машины. Зима немного запоздало, но уверенно вступала в свои права. Охранник Юрий – один из тех, кто явился в морг за телом Веры в ночь ее «гибели», – поинтересовался:

– Назначено на сегодня?

– Естественно. Я никогда не прихожу без приглашения, – ухмыльнулся Пахом.

– Как будто тебя что-то не устраивает. Время без покойничков по соседству считается потраченным зря?

Пахом промолчал, ожидая, когда его пропустят на территорию особняка.

– Я пойду с тобой, – продолжил бритоголовый громила. – В доме особо важная гостья. Приказано никого без сопровождения к хозяину не пускать, даже тебя, Аид.

Пахом мысленно присвистнул, подивившись осведомленности собеседника по части древнегреческой мифологии. Груда мышц только что назвала его богом царства мертвых! Всю дорогу Пахом с интересом разглядывал сморщенный затылок своего провожатого, но тот, вопреки его ожиданиям, так и не блеснул более интеллектом.

Один раз Пахом отвел взгляд от затылка охранника. В гостиной работал телевизор, а напротив на диване сидела Вера. Бледная, закутанная в махровый халат, стеклянный взгляд устремлен в экран, волосы свисают на лицо темными паклями. «Лошадиная доза успокоительного», – с жалостью подумал Пахом. И не успел он посочувствовать несчастной в полной мере, как в него впился более чем осознанный взгляд его недавно обретенной приятельницы. Он не отвел глаз, пытаясь прочитать Верину эмоцию, но, кроме ненависти, ничего не уловил. А что он хотел разглядеть? Мольбу о помощи? И без того понятно, что девушка в отчаянии. Но он, человек, который усыпил ее и вынужден был передать Фишеру, – пожалуй, последний, к кому она обратилась бы. Мог ли он противостоять тогда возникшему на пороге Герману? И есть ли смысл размышлять на эту тему? Он сделал то, что должен был. Он всегда так делал. И кто такая эта девчонка, чтобы делать исключение для нее, рискуя собственной шкурой и доверием хозяина?

Пахом тут же себя осек. И как к нему в голову пришла эта скользкая формулировка – «хозяин»? Почему бы не начать называть себя псом? А еще предателем и душегубом, раз уж на то пошло. Да, чувство вины перед Верой никак не хотело уступать чувству профессионального долга, или, скорее даже, долга перед «хозяевами».

В кабинет Пахом зашел уже совсем понурый. Помимо всего прочего, он понимал, что его ждет допрос с пристрастием. Так было перед каждой операцией с привлечением донорских органов. Фишер любил проговорить все детали от и до, а Пахома эта процедура всегда утомляла и представлялась ему пустой тратой времени, поскольку не было случая, чтобы он что-то забыл, упустил или не предусмотрел. Но привычки правят человеком, а если человек большой, то и его окружением.

Вопреки тревожным ожиданиям процедура сверки прошла достаточно быстро. Пахом успешно справился со всеми подготовительными мероприятиями, и Фишер остался доволен.

– Что ж, до завтра. Выспись как следует. Вид у тебя не очень. Ты лицо важнейшего эксперимента в истории человечества, а выглядишь как доходяга. Возьми себя в руки. Пойди сделай стрижку, запишись в спортзал, уже можно.

Пахом кивал, но мялся и не уходил. Засунув руки в карманы, он крутился вокруг своей оси, как будто разглядывая дипломы и картины в рамках, висящие по периметру кабинета, которые он видел уже сотню раз.

– Что еще? – не выдержал Фишер.

Пахом пожал плечами.

– Я знаю тебя как облупленного. Ты и на секунду не задержишься без повода. – Фишер отодвинул бумаги, снял очки, подошел к Пахому и по-отечески приобнял его за плечо. – Ты мне как родной. Не буду говорить, что как сын – у нас не такая большая разница в возрасте, хотя я чувствую именно это. И Элла тоже, она тебя очень любит. Только поэтому я закрыл глаза на твою выходку с Верой. Ты не спешил передавать ее нам даже после того, как я рассказал тебе о ее предназначении. Ты колебался.

– Сначала я ничего не знал. А как только узнал, сразу подготовил ее для передачи тебе, – спокойно, без единой нотки стыда ответил Пахом. – Тебе может показаться это странным, но даже мне непривычно использовать в качестве донора тело живого и здорового человека.

– Ты знал, что когда-нибудь это случится.

– Ты даже не предупредил, что в морг поступит девушка в состоянии клинической смерти.

– Но ты же не сильно удивился, – парировал Герман.

– Как сказать, – пожал плечами Пахом.

– Тебя зацепила эта дерзкая девчонка. Потрясение от ее внезапного воскрешения – дело десятое. Но я должен признать, что оно не входило в мои планы. Просто метод новый, не подкрепленный достаточным количеством экспериментов. Я бы многое отдал, чтобы взглянуть на нее в момент пробуждения в морге.

Пахом улыбнулся, вспомнив бледную растерянную обнаженную девушку на железной каталке для трупов, которая при всем своем незавидном положении совсем не походила на жертву. От Германа не ускользнул этот момент:

– Ты как будто первую любовь вспомнил, – усмехнулся он. – Значит, будешь ревновать ее ко мне. – Фишер похлопал Пахома по плечу и вернулся на свое место.

– Не значит, – опомнился Пахом. – Это же будет Элла в Вериной оболочке.

– Ну, пока нет. Пока это будет Вера. Элла еще не готова к операции. А жена мне нужна сейчас, а не через полгода и даже не через месяц. Впереди новогодние приемы и куча мероприятий. Я планировал посетить их с исцелившейся супругой. Если внешне отличий все равно никаких не будет, то чего ждать? Вера присмиреет и прекрасно подыграет мне.

Пахом скептически поморщился:

– И все-таки, это риск, Герман, появляться на людях с Верой. Ради чего?

– Страховые. Страховые, мой мальчик, – Фишер уже самозабвенно стучал пальцами по клавиатуре, устремив сосредоточенный взгляд в монитор. – Все, как всегда, упирается в деньги. Моя бесценная супруга застраховала свою жизнь и здоровье. И далеко не в мою пользу, а в пользу многочисленных учрежденных ею благотворительных фондов. Когда случилась трагедия, страховщики окружили нас, как коршуны, со всех сторон, разве что через трубы не просачивались. Сегодня состояние Эллы критическое. Если они в ближайшее время явятся, чтобы справиться о ее здоровье, то ни за что не поверят в скорейшее исцеление. Если случится самое страшное, если ее сердце все-таки остановится, я потеряю бо́льшую часть того, что было нажито нами. Поэтому Элла должна жить здесь и сейчас. Вера идеально подходит внешне, пару штрихов я, конечно, добавлю, чтобы никто не признал в ней Званцеву. А со строптивым нравом мы как-нибудь справимся.

– То есть Элле не на что надеяться? – не веря услышанному, заключил Пахом. – Тело, на которое она рассчитывала, просто займет место рядом с ее мужем?

– За кого ты переживаешь? За Веру, которую ждет скорая смерть, или за Эллу, исцеление которой под угрозой?

И впрямь, одной из двух женщин в любом случае придется несладко. Сейчас он узнал, что у Веры есть фора во времени, и это его, кажется, обрадовало. Но жить она будет ровно столько, сколько Элла будет находиться в критическом состоянии. А Элла заслуживает исцеления, как никто другой.

– Естественно, это временная мера, – продолжил Фишер. – Как только Элла окрепнет, мы будем действовать согласно плану. Я просто должен подстраховаться.

– Что Вера говорит по этому поводу?

– А как ты думаешь? – рассмеялся Фишер. – Что я маньяк и старый извращенец. Что еще может выдать ее поганый рот? Но препараты уже работают. Скоро от ее воли ничего не останется. Будет как шелковая. Ты ее не узнаешь.

Пахом приуныл. Значит, Веры не станет намного раньше, чем окрепнет Элла. Препараты Фишера превращают даже самых активных и жизнелюбивых людей в овощи. Тогда он и впрямь сможет распоряжаться Верой как захочет. Плюс во всем этом только один: девушка постепенно потеряет осознание того, какая ужасная участь ее ждет.

Уходя, Пахом остановился на секунду и посмотрел на все еще сидящую на том же месте Веру. Пока еще ее взгляд вполне осознанный, но скоро все изменится, очень скоро.

17

Одиночество страшнее смерти…

Смерть – это всего лишь миг, а одиночество может длиться вечность.

Н. А.

До чего же легко принять решение раз и навсегда изменить свою жизнь, и как сложно это реализовать. В народе принято называть это невидимое сопротивление происками дьявола, искушением, соблазном. Казалось бы, встаешь на путь исправления, но вера в правильность этого пути куда-то улетучивается, появляется страх бездарно потратить время и упустить привычные удовольствия. И постепенно, облегченно выдыхая, ты возвращаешься в свой родной круговорот пороков. А светлая благая цель, от которой малодушно отвернулся, меркнет и в результате затухает где-то на горизонте несбыточных надежд.

Антон уже почти перестал корить себя за мягкотелость и доверчивость, которые привели его к поискам Вериной души и инциденту на кладбище. Но ощущение внутренней опустошенности никак его не покидало. Напротив, оно нарастало с каждым днем. Конечно, молодой человек еще скучал по возлюбленной, но почти в той же степени ему не хватало того душевного подъема, который он испытал, впервые придя в церковь. Не хватало светлой надежды, которая поселилась в нем за время общения с необычной новой знакомой. Он уже окрестил Дашу шарлатанкой, но почему-то не мог испытывать к ней злость. Он ловил себя на мысли, что был бы даже рад, если б девушка переубедила его.

Антон находился на распутье: почтить память Веры и вернуться к прежней жизни или каким-то образом постараться снова найти то неуловимое состояние, в котором он пребывал всего пару дней, но которое заставило его дышать по-новому.

Просидев несколько дней дома и не найдя ответа, он начал постепенно возвращаться в привычный ритм. На пару суток Антон погрузился в работу – почти без перерывов и без сна. Освободившись в пятницу вечером, молодой человек пошел все в тот же бар – место поверхностных знакомств и непринужденной обстановки. Ему было приятно осознавать, что окружающие воспринимают его по-прежнему и не догадываются, в какую чушь он чуть было не поверил. Но, несмотря на это, как бы Антон ни сопротивлялся, он сам себя чувствовал другим и привычное окружение воспринимал не так, как прежде. Он не мог понять, как люди могут быть столь расслабленны, как они могут не задумываться о своем предназначении, о вопросах бытия, как они умудряются не беспокоиться ежеминутно о близких? Ведь все так хрупко, так шатко! Что, черт побери, с ним происходит?!

– Еще виски, двойной! – кричит он бармену.

Если уж он самостоятельно не может расслабить свои мысли, то старый проверенный способ не должен подвести.

На другом конце барной стойки сел смутно знакомый молодой человек. Тут все были смутно знакомы, но этот чем-то выделялся. Может, потому что чудак нацепил женский шарфик? Антон и сам был любителем аксессуаров и почти никогда, особенно в зимнюю пору, не выходил из дома, не обвязав шею на модный манер. Но этот парень вообще был без претензий на тренды: обычная белая футболка, чуть потертые джинсы, на ногах «тимберленды», видавшие уже далеко не один сезон. И пестрый шарф из легкой материи, не подходивший ни по стилю, ни по сезону. Как будто ему вообще было все равно, чем обвязать шею, лишь бы сделать это. Даже если так случилось, что больше нечем было утеплиться в холодную погоду, то почему нельзя было сдать этот дизайнерский шедевр в гардероб с верхней одеждой?

Но все же не эстетический диссонанс во внешности заставил Антона обратить внимание на этого посетителя. Было в его позе, в чертах его лица некое напряжение. Как будто он тоже не пришел сюда за чем-то, а ушел от чего-то. Его взгляд не искал ничего по сторонам, внимание было направлено внутрь себя. Как это просто и верно – искать все ответы в себе, а не попрошайничать у окружающих.

Парень заказал пиво и, по-прежнему не глядя по сторонам, задумчиво прильнул губами к пенному напитку. Антон готов был поклясться, что видел его ранее в совсем другой обстановке. И даже шарф этот он уже видел, но с другой одеждой.

И тут – вспышка и секундное просветление, которому не помешали даже несколько двойных порций виски: он видел его меньше недели назад, в морге! Он хорошо запомнил этого санитара еще в ночь Вериной гибели, но когда встречаешь малознакомого человека в совершенно другой обстановке, иногда впадаешь в ступор.

Разочарование повисло на Антоне невыносимым грузом: единственный человек в заведении, в котором он разглядел было родственную душу, – санитар морга. Скорее всего он странный тип с пошатнувшейся психикой. Или фанатик медицины. Кто еще согласится на такую работу? Неудивительно, что парень так отстранен, ему, должно быть, не очень комфортно среди живых людей.

Раздосадованный Антон расплатился и шатающейся походкой, но уверенно, направился к выходу.

18

Жизнь спросила у смерти:

– Почему люди так любят меня, а тебя ненавидят?

Смерть ответила:

– Потому что ты красивая ложь, а я грустная правда.

Н. А.

Вера ждала его появления, хотя и не могла объяснить природу надежд, которые возлагала на него – на человека, поведавшего ей самую страшную историю в ее жизни; на человека, который своей необычной природой должен внушать отвращение и который, невзирая на дружелюбный изначально настрой, сдал-таки ее в логово мясника.

Хорошо, что Римма была, как всегда, благосклонна к ней и разрешила до вечера валяться в гостиной перед телевизором. Глядя на эту добрую чуткую женщину, Вера задавалась вопросом: известно ли ей, какая участь уготована ее подопечной? Что, если попробовать найти союзника в ее лице? Или жалованье в этом доме у прислуги так велико, что перекрывает все моральные принципы?

У Веры не было цели вступать в диалог с Пахомом. Для этого у нее теперь имелась заветная комбинация цифр. Телефон в ее комнате вроде бы исправен. Но это имеет значение только в одном случае, если ему не все равно. Этим вечером она в его глазах разглядела тревогу и неравнодушие. Ах, если бы этот сшитый по частям монстр был способен хоть на толику человеческих эмоций! Она бы попыталась на этом сыграть. Откладывать звонок не имеет смысла. Надо действовать по горячим следам, пока Пахом не забыл напрочь о ее существовании. Нужно только дождаться глубокой ночи, чтобы ей никто не смог помешать.

Вера полулежала на кровати, борясь со сном. Если она сейчас вырубится, то проснется не раньше пяти утра, когда Римма уже придет с первым шприцом. После этого ни о каких разговорах речи быть уже не может. Придется ждать следующей ночи, а это никак не входило в Верины планы. Все звуки в этом доме затихали достаточно рано, но в целях перестраховки не помешает дождаться полуночи и еще часик взять про запас. Не исключено, что Фишер засиживается за работой до поздней ночи, но его кабинет находится в другом крыле особняка.

Стойко дождавшись заветного часа, Вера сняла трубку телефона.

– Семь-семь, – пошевелила она губами и спустя несколько секунд услышала заветный гудок.

– Алло, – раздался в трубке недовольный сонный голос.

– Неужто я тебя разбудила? – приглушенным голосом спросила девушка.

– Вера? – безошибочно определил собеседник без тени сонливости.

– Гениально! Ты меня узнал даже спросонья.

– С ума сошла?! Если Фишер узнает…

– Знаю-знаю! Он мне голову оторвет. Или как там еще – мне не сносить головы? – Вера весело, но все еще достаточно приглушенно расхохоталась.

– Как ты узнала мой номер? Ты звонишь из своей комнаты?

– Извини, если разбудила, Пахом. Я думала, ты в морге на дежурстве, как обычно. – Вере вдруг захотелось просто поговорить, потрепаться обо всякой ерунде, даже не касаясь своего безнадежного дела.

– После Фишера я в кои-то веки заглянул в бар, потом поехал домой и впервые за несколько дней прилег. Но суть не в этом. Ответь на мои вопросы.

– Какая разница? Я нашла способ с тобой связаться, и это главное сейчас. Я знаю, что ты мне не поможешь, но хотя бы в разговоре не отказывай. Как я узнала твой номер? Простые наблюдения. Фишер, может, и гениальный, но все же человек. А человек не может просчитать всего. А звоню я из своей пятизвездочной палаты, да.

– Кому еще ты можешь позвонить оттуда?

– Никому. Не знаю. Глупо было бы не попробовать позвонить в город, но чуда не произойдет, – прыснула Вера. А потом серьезным тоном добавила: – Ты сдашь меня? Опять?

На том конце провода собеседник тяжело вздохнул.

– Нет, Вера. Но и помочь тебе не смогу.

– Так я не за этим звоню, расслабься. Даже если и сдашь, хуже мне уже не будет. Все равно, кроме тебя, потрещать не с кем. Так что, проживу как-нибудь без этой забавы какое-то время.

– Я рад слышать тебя. – По голосу было заметно, что Пахом немного приободрился.

– Вот видишь, значит, идея позвонить тебе была не такой уж и плохой.

– Препарат, который ты сейчас принимаешь, не позволит нам общаться слишком долго. Он очень силен. Я просто предупреждаю тебя, но ты должна понимать, что они как анестезия для твоей психики. Сейчас никто, даже сам Фишер, не знает, когда можно будет проводить операцию. Так что, если хочешь подольше оставаться в твердой памяти и иметь возможность общаться с окружающими, попробуй убедить его в своей покорности.

– И правда, к чему мне ясный ум?

– Только тебе решать.

– Поэтому я и звоню тебе сейчас. Не знаю, каким мое состояние будет завтра. Римма делает уколы по часам. Кстати, она очень мила. Иногда, глядя на нее, я думаю, что договориться об отмене препаратов было бы легче с ней, чем с Фишером.

– Забудь. Она никогда не пойдет против его воли.

– Правда? А мне показалось, что в ней осталось что-то человечное, несмотря на место работы.

– Осталось. Римма – хороший человек. Тут сомнений нет. Дело в другом. Помнишь, я рассказывал тебе про мальчика с двусторонней трансплантацией рук? Это ее сын. На Фишера она работает не из-за денег – вернее, не только из-за них, – но главным образом из-за иммунодепрессантов, без которых полноценная жизнь ее сына не будет возможна.

Вера в момент погрустнела. В руках появилась слабость, даже трубка потяжелела и медленно сползла по ее щеке. Ничего критичного она только что не узнала, но именно сейчас появилось ощущение настоящей западни, в которой все ходы просчитаны наперед и далеко не в ее пользу. Как будто она оказалась в ночном кошмаре, из которого нет выхода, кроме пробуждения, но этой возможности она была напрочь лишена.

– Вера? Ты и впрямь возлагала на нее надежды?

– Не больше, чем на тебя. Но если она и не поможет, то в ее силах хотя бы сделать мне спасительный укол. Теперь я даже жду его.

– Я был уверен, что ты выберешь другой путь.

– Почему?

– Потому что ты не из слабаков, которые предпочитают забытье какой бы то ни было действительности.

– Спасибо, что ты такого высокого мнения обо мне. Пожалуй, ты прав. Я просто очень устала. И спасибо за правду. Даже за такую. В моем положении неведение сводит с ума.

– Не за что тебе меня благодарить, Вера.

– Просто разговор сейчас тоже дорогого стоит. Расскажи мне про мои похороны. Ты присутствовал?

– Нет, с чего бы? Я всего лишь отправил тело из морга.

– Фишер показывал мне видео. На похоронах был Антон.

– Я в курсе. Накануне он приходил и интересовался о времени и месте.

– Мой актерский талант сделал свое дело, а? Как думаешь? Видишь, как он забегал! «Оскар» в студию! Посмертно, – невесело рассмеялась Вера.

Пахом молчал.

– Ты сейчас думаешь о том же, о чем и я? Какая я дура, что в тот вечер вместо спасения своей шкуры начала разыгрывать спектакль?

– Мы оба многого не знали тогда, – попытался успокоить ее Пахом. – Хотя я и впрямь немного удивился, что ты снова оказалась в моей машине после встречи с ним.

– Это потому, что есть люди, для которых воскрешение из мертвых – не такая обыденная вещь, как для тебя.

– Тоже верно. Ну, как сложилось, так и сложилось. На данный момент ничего не изменить.

– Как думаешь, сколько времени у меня?

– Сложно спрогнозировать. Фишер лично осматривает Эллу каждое утро. Если в какой-то день он решит, что все показатели в норме, то даст команду готовиться к операции.

– Элла где-то здесь, в доме?

– Да, на третьем этаже. Там только она и дежурная медсестра.

– Хотела бы я ее навестить… – задумчиво произнесла Вера.

– Не сомневался, что эта шальная мысль не минует твоей головы.

– Ты не знаешь, о чем я думаю.

– О чем?

– Сначала я задумалась, что бы мне такого сделать с собой, чтобы Элла, увидев меня, отказалась от идеи позаимствовать мое тело. Потом я подумала, что куда проще будет покончить с ней.

– Вполне логично. Но во-первых, ты не сможешь этого сделать, а во-вторых, это не спасет тебя от Фишера. При любом раскладе у него на тебя серьезные планы, и он их не поменяет.

– Ну тебя, Пахом! Таких зануд, как ты, днем с огнем не сыщешь! Я тут в центре остросюжетного триллера, в заколдованном замке злого гения, а ты обрубаешь на корню все мои геройские замыслы!

– Убить Эллу, например?

– Да. Тут уж либо идти до конца, либо покорно принимать «овощетворящие» инъекции… Но ты прав. Даже в моей ситуации остается выбор. Я пошутила, не трону я вашу Эллу. Но при случае обязательно навещу. Спасибо тебе за все, Пахом.

– Хватит. Мне тошно от твоих благодарностей. Я ничего не сделал. И не смогу помочь.

– Ты уже помог. Я еще позвоню, если буду в состоянии.

Вера с удовлетворением отметила готовность Пахома к диалогу даже теперь, когда его миссия, казалось бы, завершена. Он еще не осознает этого, но почву для взращивания в нем желания ей помочь она нащупала и теперь будет планомерно ее обрабатывать.

Ночью ей снился Антон. Неожиданное и приятное явление на фоне всех окружающих ее в реальности персонажей. Сон унес ее в прошлое, в самую сладкую пору отношений, задолго до аварии, так резко разлучившей их. Поэтому она даже не подумала спросить у него, с кем он был на похоронах и о какой новой пассии говорил Фишер.

Сон ласкал ее сознание до того момента, как мягкая ладонь аккуратно коснулась ее запястья.

– Один укольчик, деточка, и можешь спать дальше, – раздался спокойный голос Риммы.

От инъекции Вера не шелохнулась – рука у женщины была очень легкой. Пробуждающаяся ото сна пленница вздрогнула и открыла глаза тогда, когда Римма закопошилась возле прикроватной тумбочки, отсоединяя телефонный аппарат от розетки и приговаривая: «Ни к чему он тут тебе, только пространство занимает…» На его место женщина поставила графин с водой и тарелку с печеньем.

Зажмурившись, Вера перевернулась на другой бок. От ночного запала не осталось и следа – намерение разделаться с Эллой улетучилось, а план по вербовке Пахома развеялся, словно дым. Сквозь закрытые глаза просочились слезы сожаления: привидевшееся воссоединение с Антоном было лишь сном и уже никогда не станет явью.

19

Когда мы рождаемся, наши души кладутся в гроб нашего тела.

Гроб этот, наше тело – постепенно разрушается, и душа наша все больше и больше освобождается.

Когда же тело умирает по воле того, кто соединил душу с телом, душа совсем освобождается.

Лев Толстой «Путь жизни»

К полудню все тревоги и грустные мысли притупились – препарат подействовал, и Веру перестало что-либо волновать. Даже когда Фишер пригласил ее к себе, она безропотно проследовала в его комнату.

Его апартаменты состояли из двух комнат: отдельной гостиной и спальни. В последнюю ее пока не пригласили, но в теперешнем состоянии ее бы не испугало даже это. В просторной, светлой, богато обставленной мебелью в стиле барокко комнате Фишер усадил Веру на мягкое, обтянутое дорогим текстилем кресло и обратил ее внимание на длинную стойку для одежды, увешанную женскими платьями и костюмами. Затуманенный рассудок не помешал девушке определить дороговизну и несомненную эксклюзивность этой одежды.

– Выбери себе наряд на вечер. Что не подойдет, откладывай сразу – эти вещи больше не пригодятся. По идее проблем быть не должно, по комплекции вы с Эллой очень схожи, – пояснил Фишер суть сего мероприятия.

– А что будет вечером? – остановила Вера собравшегося уходить Германа.

– Поужинаем вдвоем. Зажжем свечи. Попрошу повара приготовить что-нибудь особенное. Подберу хорошее вино из погреба. Красное или белое предпочитаешь?

– По барабану, – равнодушно отозвалась Вера.

Фишер внимательно посмотрел на нее, как будто пытаясь определить: равнодушие девушки вызвано приемом препаратов, или же она проявила свойственную ей дерзость? Герман в замешательстве покинул свою комнату, оставив Веру в компании нарядов. Элла бы никогда так не выразилась. Если придется выводить Веру в люди, то ей будет достаточно один раз раскрыть рот, чтобы серьезно его скомпрометировать. С другой стороны, она же успешная телеведущая, а не какая-нибудь деревенщина. Может грамотно подать себя, когда хочет.

Вера подошла к вешалке и начала перебирать висящую на ней одежду. Легкий интерес к происходящему начал пробиваться сквозь завесу равнодушия. У Эллы был очень хороший вкус. И носила она одежду очень аккуратно. А еще следует отдать должное Фишеру: все предложенные ей вещи побывали в химчистке.

Через несколько минут, после примерки третьего платья, действие препарата как рукой сняло. Уже с неподдельным воодушевлением Вера крутилась перед зеркалом и сама не заметила, как быстро она вернулась в свое привычное состояние. Она всегда хорошо одевалась, и, как истинную ценительницу прекрасного, дизайнерские вещи не смогли оставить ее равнодушной. Тем более ничего подобного она до сих пор не могла себе позволить. Многое идеально садилось по фигуре. Вера понимала, что скорее всего уже сошла с ума, раз так увлеклась примеркой чужих нарядов, в глубине души признавая тот факт, что носить их будет только ее тело. С другой стороны, к чему сокрушаться по поводу того, чего не изменить? Тем более еще неизвестно, как скоро она окажется на разделочном столе Фишера. Все равно к тому моменту от ее сознания уже ничего не останется… Кстати, странно, что в этот раз ясность мысли вернулась так скоро, неужели дорогое шмотье так подействовало?

Размышляя, Вера не прерывала марафон примерки, и уже через полчаса представленная ей на выбор одежда была развешана по приоритетам. На вечер она отобрала три платья, из которых выберет наиболее подходящее чуть позже.

На секунду снова заскучав, Вера устремила заинтересованный взгляд в сторону спальни. Наверняка там есть гардеробная, где хранятся остальные вещи Эллы – верхняя одежда, обувь, аксессуары… Так вполне можно скоротать день, тем более что Фишер уже дал добро на присвоение гардероба своей жены. С горящими глазами Вера легким движением распахнула створки дверей в святая святых этого заколдованного замка, ставшего для нее тюрьмой и последним пристанищем.

В спальне царил идеальный порядок. Горничным в этом доме нужно было отдать должное, их как будто выписывали прямиком из лучших отелей Лондона. Впрочем, возможно, они просто были обязаны хозяину дома своими органами или частями тела своих близких… Комната светлая, шторы раздвинуты на максимум, панорамные окна выходят на большую террасу, припорошенную снегом.

Над супружеским ложем с красивым изголовьем из хромированной стали висит огромный портрет. Классика жанра: красавица жена и не менее красивый, серьезный и невозмутимый муж. «Вам бы туда хоть одного спиногрыза, эгоисты хреновы», – мысленно обратилась к картине Вера. «В погоне за славой, захлебываясь тщеславием, вы позабыли о главном. Вот и расплата не заставила себя ждать». Тут она вспомнила, что именно за ее счет эта парочка скоро воссоединится и безнаказанно продолжит свое грешное бездетное существование. А что, если… Вера одернула себя и постаралась не думать о том, что будет, если супруги решат-таки завести потомство на старости лет с помощью ее молодого тела. Будет ли трансформер Верэлла способен к деторождению? Чьим будет считаться этот несчастный ребенок? Чьи гены он унаследует?

Прогнав гнетущие мысли, Вера уже с меньшим энтузиазмом направилась дальше к своей цели – к раздвижным дверям, которые, вероятнее всего, вели в гардеробную. Содержимое ее ничуть не разочаровало, но с каждой минутой усиливалось понимание того, что весь этот роскошный гардероб и дорогие побрякушки будут украшать ее тело, управляемое чужой головой.

Вскоре ее, копошащуюся в чужом шкафу, застал хозяин дома. Вера ничуть не смутилась, а Герман довольно улыбнулся:

– Зашел проведать тебя, и что я вижу? Ты так стремительно опережаешь события! В спальню я собирался пригласить тебя чуть позже, после ужина. Но я совсем не против спонтанностей…

С этими словами Фишер, уверенно приближаясь к Вере, снял пиджак, ослабил галстук и ловким движением избавился от запонок из белого золота. Вера отбросила в сторону то, что держала в руках, и, серьезно глядя исподлобья на Германа, как на сумасшедшего, попятилась по стенке к спасительному выходу из спальни.

Но не тут-то было. На пороге появилась Римма с небольшим подносиком. Фишер одобряюще кивнул:

– Самое время освежить дозу, а то, судя по взгляду моей прекрасной гостьи, она перестала получать удовольствие от нашего радушного гостеприимства.

Римма поставила подносик на трюмо и, ловко наполнив шприц прозрачной жидкостью, с неизменно милым лицом приблизилась к Вере.

– Приляг, душенька. – Она аккуратно подвела Веру к кровати.

Когда девушка легла, Римма приготовилась сделать укол.

– Удвой дозу, – скомандовал Фишер.

Римма безропотно повиновалась, слегка поджав губы, после чего тихо удалилась, плотно прикрыв за собой двери спальни.

Герман присел рядом с обмякшим телом девушки. Вера не успела снять одно из особенно приглянувшихся ей платьев. Тонкая бирюзовая ткань подобно второй коже повторяла изгибы ее тела, и широкая ладонь Германа поглаживала мягкую материю, как бы ненароком задевая и открытые участки. Мысль о сопротивлении только было зародилась в Верином сознании, как тут же была раздавлена пучиной нахлынувшего равнодушия и превратилась в пыль. Валяй, Герман, получай свое! Осуществляй свой коварный план! Только быстро, без лишних размусоливаний. Вера зажмурилась и вздрогнула, услышав лязг пряжки его ремня. Вскоре девушка и сама быстро и ловко была освобождена от одежды…

Спустя какое-то время она открыла глаза. Теперь у нее была возможность закутаться в одеяло – большое, мягкое, но бесконечно чужое. Герман застегивал последние пуговицы на рубашке. Поймав взгляд девушки, он наклонился к ней и, погладив по волосам, чмокнул ее в лоб:

– Ты прекрасна. Такая, о какой я мечтал. Не зря я ждал столько лет.

Вера снова закрыла глаза с одним только желанием – уснуть и не просыпаться более никогда.

Несмотря на нарушение последовательности событий, романтический ужин никто не отменил. Герман был крайне воодушевлен, довольная улыбка не сходила с его лица. На протяжении всего вечера он не выпускал Верину руку из своей руки. Он походил на ребенка, получившего в подарок долгожданную игрушку, оправдавшую его самые смелые ожидания. Вера наблюдала за ситуацией как будто со стороны и немного недоумевала: имея довольно высокую самооценку, она все же не припоминала случаев, когда близость с ней вызывала у мужчины подобный восторг. Конечно, никто не жаловался, а напротив, оставался доволен, но все же в современном мире свободных отношений, многообразия и беспорядочных связей довольно сложно удивить человека. Оставалось только одно объяснение: Фишер был верен искалеченной жене даже последние годы после аварии. И Вера оказалась именно той, с кем он приоткрыл замурованный долгое время «ящик Пандоры». Может быть, это просто гормональный всплеск, но Герман светился так, что даже прислуга обратила внимание на его приподнятое настроение. И Римма, и пожилая кухарка Мила налюбоваться не могли на преобразившегося хозяина. Видимо, они искренне любили и боготворили его и вместе с ним переживали траур последних лет. На Веру они взирали с благодарностью за то, что ее появление вернуло в дом улыбку и искренний смех Германа.

Вере казалось, что в этом особняке уже давным-давно все сошли с ума во главе с Фишером. Как можно смотреть на нее с такой благоговейной и искренней нежностью, зная, какая участь ей уготована? А они знали, в этом Вера не сомневалась. Каждая мышь в этом доме была в курсе, чем закончится ее пребывание здесь. С таким же успехом они могли бы направить свою благожелательность на человека, шея которого уже окольцована петлей.

Впрочем, сегодняшняя забота Фишера так притупляла бдительность, что Вера порой сама забывала, что этот человек собирается отрезать ей голову и снять с нее скальп.

20

Время – великолепный учитель, но, к сожалению, оно убивает своих учеников.

Гектор Берлиоз

На следующее утро Вера осознала, что препарат на нее больше не действует. Легкая слабость длилась пять минут после укола, и потом она была снова в ясном уме и твердой памяти. Вера не могла решить, что делать с этим. Попросить Римму увеличить дозу или тихо наслаждаться своим «здравоумием»? Что ж, пожаловаться на некачественный препарат и превратиться в овощ она всегда успеет. Придется еще какое-то время мужественно мириться с пугающей действительностью.

В ясном уме время тянулось медленнее, навязчивое внимание Германа раздражало сильнее, с большей периодичностью одолевали страхи, нарастала тихая неприязнь ко всем местным обитателям.

Вера поймала себя на мысли, что чего-то ждет. Невозможно жить, ничего не ожидая, особенно когда чудесный расслабляющий препарат не дает ни малейшего эффекта. Людям свойственно чего-нибудь ждать – окончания рабочего дня, каникул, отпуска, дня рождения, Нового года… Всего, что приближает их к неизбежному концу. Вера ждала только одного: когда Элла будет готова к операции. Не то чтобы ей не терпелось приступить к этой операции. Она была в отчаянии, но не до такой степени. Напротив, в ней теплилась надежда, что найдется причина, по которой Герман откажется от пересадки. Она готовилась приложить к этому все усилия. Глупо сейчас, когда об операции речь не идет вообще, умолять его сжалиться над ней.

Но страх не покидал ее ни на минуту, и она устала жить в состоянии постоянного ужаса. Каждое утро Вера опасалась, что на этот раз ее измученные вены получат не привычное бесполезное вещество, а снотворное, и она окажется на операционном столе. Без предупреждения, без возможности что-либо изменить. Но все же она надеялась, что Фишеру хватит такта и смелости объявить ей о том, что День Икс настал. И тогда она вступит с ним в честную битву, приведет массу доводов и аргументов, будет просить, умолять, и если ничего не получится, тогда она ляжет на операционный стол с чувством достойного проигрыша. При любом исходе в ее жизни больше не будет страха неизвестности. Вот этого дня она ждала – Дня избавления от страха.

В постели она начала подыгрывать ему, ощущая свою власть в эти моменты. Каким бы чудовищем ни был Фишер, физиологически он все-таки мужчина, причем страстный и темпераментный. Когда-нибудь он, возможно, и сам не заметит, как эта власть выйдет за пределы спальни… Хотя в успех этого мероприятия Вера слабо верила. У Фишера было преимущество: при любом исходе он будет обладать этим телом.

Если только не заставить его усомниться в успехе операции. Собственно, на это и был расчет: Герман должен нуждаться в ней настолько, что даже малейшее сомнение в успешной трансплантации смогло бы его остановить. В Вериной голове постоянно прокручивалась масса комбинаций, стратегий и идей. Время от времени они разрушались волной отчаяния, и ей приходилось выстраивать их вновь, кирпичик за кирпичиком.

Каждый раз, выходя из комнаты и прогуливаясь по дому, Вера бросала взгляд на телефон в гостиной. Серьезного повода позвонить Пахому не было, но очень хотелось. Вдруг ему известно что-нибудь новое о намерениях Фишера, о состоянии Эллы? Но каждый раз, тяжело вздыхая, Вера отказывала себе в этом удовольствии, приберегая эту возможность на «черный день».

Уже которую ночь подряд ей снился Антон. Сон был тревожным. Она видела рядом с ним девушку, но не могла ее разглядеть, настолько незнакомка была сера и безлика. Во сне она думала, что это та самая новая пассия, про которую говорил Фишер, и с досадой понимала, что ненавистный враг и тут оказался прав – Антона что-то связывало с этой серой мышью. Проснувшись, она вздохнула с облегчением, но тут же усмехнулась сама себе. То, что ее сон не имел ничего общего с реальностью, вовсе не означало, что реальность окажется чем-то получше. Прошло двадцать дней с момента ее похорон, и вполне вероятно, Антон уже нашел утешение в обществе вполне симпатичной и яркой особы…

Однако новый день запомнился Вере по другой причине. Это был уже не сон, а вспышка. Именно так Вера назвала это явление.

Закутавшись в меховое манто, Вера вышла на веранду с чашкой горячего кофе. День был ясным и солнечным, что является большой редкостью для московской зимы. К тому же девушка отдавала себе отчет, что до весны, а тем более до лета она вряд ли доживет. Если Фишер не передумает, то операция состоится в холодное время года. Летом такие операции проводить нежелательно. Поэтому Вера наслаждалась каждым лучиком солнца, ласкающим ее лицо.

Открылась калитка, и в проеме показалась Римма. Сонный охранник Юрий вышел ей навстречу из своей будки.

К Юрию Вера тоже не раз присматривалась, пытаясь разглядеть в нем признаки человечности и вычислить степень его преданности Фишеру. Но в этом крепком коренастом мужике с ничего не выражающим лицом Вера смогла обнаружить только непробиваемую тупость. А именно это качество всегда больше всего пугало и отталкивало ее в людях. Можно как-то просчитать ходы и намерения умного человека, вступить с ним в интеллектуальную схватку. Но вот предугадать следующее движение тупицы зачастую практически невозможно.

Подсознательно Вера возлагала крошечную надежду на каждого человека, входящего на территорию особняка, хотя случалось это крайне редко. Вслед за Риммой, как всегда, нагруженной сумками с продуктами, зашел юноша. Мальчик лет шестнадцати. «Сын», – догадалась Вера. Об этом говорило воодушевление на лице женщины. Вера невольно улыбнулась. Она знала, как Римма любит сына. И уже и сама ни за что не посягнула бы на ее верность Фишеру. Римма была единственным человеком, которого Вера не осуждала за пособничество злому гению. Но будь у нее выбор, она предпочла бы никогда не встречать эту добрейшую, но скованную пожизненным обязательством перед человеком, спасшим жизнь ее ребенку, женщину.

Мальчик с заинтересованным видом проследовал во двор, вежливо кивнув Юрию. Навстречу ему, широко улыбаясь, вышел Фишер. Герман по-отечески любил большинство своих пациентов. Пожалуй, и Пахому он простил выходку с Верой из тех же чувств.

«Сын Риммы приехал готовиться к поступлению в московский вуз», – догадалась Вера, припомнив недавние разговоры в доме.

Снизу раздался восторженный возглас мальчика: Фишер выкатил из гаража навороченный спортивный велосипед, пообещав, что в случае поступления в университет Аким (так звали мальчика) сможет кататься на нем сколько угодно. Аким радостно вцепился руками в руль, попытался прокатиться по заснеженной тропинке и тут же неуклюже завалился на бок. Вера вздрогнула. Она не могла не вспомнить о том, что руки, держащие руль велосипеда-мечты, когда-то принадлежали другому мальчику…

Но от развития этих грустных выслей Веру отвлекла та самая вспышка. Первая в серии многих последующих.

Завороженно глядя на вращающееся колесо велосипеда, Вера, будто загипнотизированная этим цикличным движением, мысленно перенеслась больше чем на двадцать лет назад. Ей около шести лет. Она впервые вместе с сестрой посетила Москву, навещая дальних родственников. Жара. Июль. Сокольники. Она почему-то совсем одна… А сестра убежала прогуляться с кавалером и попросила девочку посидеть на лавочке, посулив мороженое по возвращении. Вера нащупала в кармашке платья мелочь и решила обеспечить себе лакомство самостоятельно. И вот она стоит посреди дороги, мелочь рассыпана по асфальту, а по коленке стекает красная струйка, постепенно впитываясь в белый гольф. Голова кружится от внезапного испуга и вращающегося перед глазами велосипедного колеса. Из оцепенения ее выводит белокурый мальчуган, трясущий девочку за плечи.

– Антон, – шепчет взрослая Вера.

– Малышка, ты цела? Чего по сторонам-то не смотришь? – деловито обращается мальчишка к маленькой Вере.

Девочка плачет, не в силах ответить, размазывает грязными руками слезы по личику. Сквозь слезную пелену взрослая Вера разглядывает десятилетнего Антона. Это, несомненно, он. Надо же! Как она могла забыть и не узнать его во взрослом возрасте? И тут же на смену этому вопросу приходит вопрос более закономерный: как она могла вспомнить этот никчемный эпизод из своего детства, как она узнала Антона в этом худом зеленоглазом мальчугане?..

Вера продолжает жадно вглядываться в его черты. Маленький Антон собирает оброненную девочкой мелочь.

– Куда ты так торопилась? Я чуть не сбил тебя!

– За мороженым, – обиженно отвечает Вера.

– Пойдем. – Антон оттаскивает в сторону велосипед, с которого сам только что свалился, когда резко тормозил, дабы не наехать на маленькую девочку, перебегающую дорогу.

Он доводит ее до палатки, шебуршит в кармане, после чего извлекает монетки, чтобы добавить недостающую сумму на эскимо. Девочка получает от продавщицы заветное лакомство. Появляется взволнованная сестра, хватает ее за руку и уводит прочь. Вера оглядывается через плечо на мальчишку, который уже направляется к своему велосипеду.

«Вот это да», – подумала Вера, мысленно возвращаясь на веранду. Она напрочь забыла про увиденное во дворе. Еще какое-то время она находилась под впечатлением от приоткрывшейся завесы памяти. Почему именно сейчас? Почему она никогда раньше не вспоминала, что уже когда-то сталкивалась с Антоном? Как же ей сейчас хотелось поделиться с ним этим неожиданным открытием! Может быть, сама судьба свела их снова через столько лет? Ну почему она не вспомнила раньше?!

Прокручивая раз за разом воспоминание о дне, проведенном в Сокольниках в далеком прошлом, Вера обнаруживала все больше мелких интересных деталей. И увлекшись этим процессом, Вера чуть не опоздала к ужину, где ее ожидал не только Фишер, но и его гости.

Сегодня Аким ужинал с хозяином дома. А еще за стол усадили заехавшего по делам Пахома. Увидев его, Вера на секунду замерла в дверях, но вовремя приняв непринужденный и безразличный вид, заняла свое место рядом с Германом, прямо напротив санитара. Фишер тут же прикрыл ее руку своей ладонью, демонстрируя полную идиллию между ними. Пахом смотрел на парочку устало и напряженно. Вере даже показалось, что вот он – человек, который так же, как и она, осознает весь абсурд происходящего.

Радостная суета, создаваемая хлопотавшей вокруг стола Риммой, позволила Вере несколько раз незаметно встретиться глазами с Пахомом. Однако его взгляд ничего конкретного не выражал. Пахом всегда был угрюмым малым, но сейчас он казался мрачнее обычного. Даже привыкший к его понурому виду Фишер пытался растормошить своего помощника, но Пахом не постарался изобразить приподнятое настроение даже ради него. Вере показалось, что молодой человек открыто демонстрирует недовольство происходящим. Но Фишера это ничуть не задевало.

У Веры тем временем поднялось настроение. Сегодняшний ужин оказался намного веселее обычного. У нее хватило дерзости подолгу задерживать укоряющий взгляд на Пахоме. Тот мрачнел еще сильнее и опускал глаза. Но одно он должен был заметить наверняка: Вера в ясном уме и твердой памяти.

Памяти… Если бы она могла поведать ему, какие сюрпризы преподносит ее память!

Не успела она подумать об этом, как в кухню вкатилась грузная кухарка Мила, довольная и раскрасневшаяся, словно зараженная Римминым энтузиазмом. В руках она держала поднос с белоснежным накрахмаленным полотенцем и румяными пирожками на нем. Аким радостно потянулся за угощением обеими руками, Пахом же в сторону подноса бросил равнодушный взгляд. Вера по непонятной ей причине наблюдала за аппетитной выпечкой…

«Пирожки такие свежие, ароматные, румяные! С капустой, с мясом, с яйцом!» – вдруг начал врезаться в ее память далекий голос из прошлого. Вот оно! Новая вспышка!

Что на этот раз? Еще жарче, чем в тот день в Сокольниках. Горячий воздух стоит стеной. Редкое дуновение ветра обжигает голые руки и ноги. Несмотря на жару, она очень голодна и с жадностью смотрит на румяные пирожки. Ей девять лет, и она впервые в жизни отправляется к морю на поезде с сестрой и бабушкой. Состав, следующий в Адлер, делает остановку в Воронеже. Вера специально вышла купить чего-нибудь, чтобы подкрепиться. Она ходит по перрону в поисках горячей кукурузы, но на глаза ей попадаются пирожки…

– С капустой, с яйцом и с зеленью, по три рубля! Бери, не пожалеешь!

Девятилетняя Вера поднимает глаза от пирожков и испытывает, пожалуй, самый сильный приступ отвращения в своей жизни. Перед ней в инвалидной коляске сидит то ли карлик, то ли младенец, которому приделали взрослую голову – одним словом, ошибка природы. Вера с ужасом пятится назад, вмиг позабыв про пирожки, да и про голод. Мальчик – это все-таки обычный мальчик, а не инопланетное чудо, причем примерно Вериного возраста – поджимает губы и перестает уговаривать миловидную девочку купить у него пирожки. Он опускает глаза, видимо, догадавшись, как его внешний вид подействовал на девчонку. А она продолжает с отвращением его разглядывать, скорчив брезгливую гримасу: крючковатые руки, не способные ни на одно скоординированное движение, непропорционально короткие ножки, непонятно для чего нужные этому головастику, большую голову подпирает палка, неудобно упирающаяся прямо ему в ухо.

Взгляд взрослой Веры сейчас также наполнен ужасом, но обращен внутрь себя, к той несмышленой девчонке, которая так неприкрыто выражает свое презрение несчастному инвалиду, бедному мальчику, пытающемуся хоть как-то заработать себе на пропитание и, возможно, на лечение. «Перестань пялиться и купи у него пирожки!» – внушала она себе девятилетней. «Поправь палку, пока она не разодрала ему ухо! Сделай же что-нибудь! Это ведь Пахом! Наш Пахом!»

Но девочка не слышит ее. Она едва смогла оторвать наконец взгляд от уродца и теперь быстрым шагом направляется прочь к другому концу платформы. «Вот и горячая кукуруза!» – радуется она, вмиг позабыв про мальчика с пирожками.

И вот спустя годы вспомнила. И тут же в наличии и пирожки, и Пахом. Только вид у него отнюдь не пугающий, а вполне даже симпатичный.

Верин провал в себя не остался незамеченным. Все перестали общаться и с беспокойством уставились на нее. Взволнованный Пахом, не смеющий к ней обратиться. Встревоженный Фишер рядом. Но тот обращается не к ней, а к Римме:

– Что-то наша девочка побледнела. У нас все лекарства по графику?

– Строго по графику, – отчеканила женщина.

Фишер с сомнением посмотрел на Римму, полагая, что из-за суматохи, связанной с приездом сына, она могла пропустить укол.

У Пахома вид был озадаченный. Вера не выглядела накачанной успокоительным. После стольких дней приема препарата она должна была напоминать овощ. А она, напротив, живо пытается взглядом что-то до него донести. Минуту назад подобного оживления не было, а сейчас ее как будто оса ужалила. Он взирал на нее вопросительно, но так ни черта и не понял. В ее взгляде читались и мольба, и удивление, и даже сострадание.

Вера не выдержала и потянулась через весь стол за пирожками. Загребла сразу две штуки. Один кинула на тарелку Пахому, а второй себе, а затем жадно впилась зубами в пирожок, продолжая многозначительно смотреть на молодого человека. Пахом лишь с недоумением покачал головой. А Фишер, напротив, успокоился:

– Препарат может вызывать сильные неконтролируемые приступы голода. Это нормально. Кушай, детка.

«Если бы голода, – подумала Вера. – Препарат, похоже, взрывает мой мозг, заставляя его обнажать память в совершенно неожиданные моменты».

21

Смерть не властна над любовью.

Смерть забирает у нас дорогих людей, но мы продолжаем их любить.

Н. А.

Пахом покидал дом Фишера в замешательстве. Выйдя за калитку, он даже остановился и закурил, разглядывая большой особняк с парой светящихся окон.

Со стороны он походил на имение, в котором семья пожелала уединиться от суеты и соседского шума. Припорошенный свежевыпавшим снегом и окутанный теплым светом фонарей дом выглядел мирно, совсем не зловеще. Всем своим видом он так и напрашивался в игрушечный стеклянный шар на подставке, в котором «идет снег» всякий раз, как его переворачиваешь. Никто бы не подумал, что внутри находятся две узницы, некогда походившие друг на друга, как две капли воды, женщины, переживающие, каждая по-своему, самые страшные страдания в своей жизни. С главным различием: одна стала жертвой обстоятельств волею судьбы, а вторая – пленницей коварного человеческого замысла, который в скором будущем будет реализован.

Ужин вышел весьма неоднозначным. Точнее, неоднозначно выглядела Вера. После каждой встречи с ней у Пахома возникало больше вопросов, чем ответов. Но сегодня эта взбалмошная девица превзошла саму себя. Сначала она всячески демонстрировала ему свое оживление. Уже это было само по себе удивительно, ведь Пахом давно решил, что отсутствие звонков от Веры говорит о том, что ей и ее притупленному сознанию это больше не нужно.

Он не раз наблюдал вводившийся Вере препарат в деле. Даже при меньших дозах и более кратковременном применении он делал из человека безвольное создание. Его не всегда применяли со злым умыслом. Чаще использовали в качестве сильного успокоительного перед серьезной операцией. Причем без согласия пациента, но это согласие и не требовалось – все уже было решено за человека. Порой сложно добиться согласия на операцию, особенно такую, как пересадка конечностей или головы. А гению надо срочно оперировать, чтобы не упустить момент и двигаться дальше. Вот так и избегали лишних проблем и суеты. Пациент спокоен, и доктора ничто не отвлекает. Пахому в свое время такое успокоительное не потребовалось. Он был готов к операции и физически, и морально. Он жаждал ее.

Именно поэтому ему сложно было представить, что происходило сейчас в Вериной голове. Явно что-то шло не так. Удивительно, что Фишер так спокоен и ничего не замечает. Пахом подумал было, что девушка немного тронулась рассудком или препарат как-то влияет на ее мимику. Но Вера очень старательно подавала ему знаки, когда остальные участники ужина не могли этого заметить. Герман вообще был так доволен всем, как будто переживал второй медовый месяц. Тут даже Пахом, знавший его как никто, с трудом мог определить: хозяин воодушевлен в преддверии скорой операции или просто так рад обществу Веры? В какой-то момент ему показалось, что у девушки что-то застряло в горле – так резко и ни с того ни с сего она выпучила на него свои и без того огромные зеленые глаза. Но страшного продолжения не последовало, девушка не закашлялась и не схватилась за шею, а набросилась на свежеиспеченные пирожки, да еще и щедро поделилась ими с Пахомом. И именно тогда, когда она начала с остервенением их поглощать, взгляд ее достиг пика выразительности. А когда Пахом собрался уходить, Вера смотрела на него разочарованно, как собака, пытавшаяся донести всеми силами что-то жизненно важное до своего бестолкового хозяина, но безуспешно. Он и сам был готов с сожалением развести руками. Сдаться неразгаданной пантомиме.

Возможно, девушка пыталась намекнуть ему, что каким-то образом ей удалось избежать уколов. Но как? Римма бы никогда не ослушалась Германа. Он сам почти ослушался, ему нечего терять. Но Римма бы никогда не рискнула здоровьем сына. Фишер сам отменил препарат? Нет. Тогда бы она не скрывала эмоций от окружающих. Остается только предположить, что партия препарата оказалась некачественной.

Теряясь в догадках, Пахом утопил недокуренную сигарету в холмике снега на крыльце возле сторожки и, завороженно рассматривая, как пушистые белые хлопья разлетаются под ногами от каждого его шага, направился к припаркованному автомобилю. Почему в последнее время он так медленно и неуверенно покидает это место? Почему он гоняет так много мыслей о Вере? Она далеко не первый пациент поневоле. Пахом знал о таких случаях, но ни разу не усомнился в действиях Фишера и всегда во всем его поддерживал.

Все потому, что она очнулась в морге. В его морге. Потому что он успел с ней познакомиться. Потому что он чувствовал себя единственным, на кого несчастная воскресшая возлагала какие-то надежды.

Хорошо бы еще понять причины ее преждевременного воскрешения. Вот в чем дело. С ней все изначально пошло не так. Она должна была спать глубоким клиническим сном, и Пахом никогда не должен был с ней познакомиться. И тогда бы Элла сейчас уже проходила послеоперационную реабилитацию, а он бы, безусловно, радовался этому факту.

Так что же мешает ему спокойно дожидаться операции и действовать по намеченному плану – помогать Фишеру и поддерживать новое становление Эллы? Ничего. Фишер прав: взбалмошная девчонка – не такая уж высокая цена за гениальную Эллу. Если Фишеры воссоединятся в своей научной деятельности, то Верина жертва будет оправдана. Была бы она чуть менее эгоистичной, она бы и сама это поняла.

Пахом уверенно скрипнул дверью своих «Жигулей» и плюхнулся на холодное сиденье. Потирая руки, он раздумывал, где бы продолжить сегодняшний вечер – дома, в морге или пропустить стаканчик в баре.

22

Горе тому, кто любил только тела, формы, видимость!

Смерть отнимет у него все.

Учитесь любить души, и вы найдете их вновь.

Виктор Гюго «Отверженные»

То, что так встревожило Веру, со временем стало казаться ей вполне занятным. В условиях катастрофического ничегонеделания и томительного ожидания оно оказалось даже забавным. Воспоминания без всяких усилий. Как фильм, просматриваешь свою жизнь год за годом. Сначала начиная с шести лет, потом с пяти, с четырех… Вспомнить поименно всю группу детского сада, ребят со двора, из Дома пионеров, а потом перенестись в моменты случайных, оставшихся незамеченными встреч с ними в последующей жизни.

Поначалу Вера думала, что встречи с Антоном и Пахомом, о которых она вспомнила в первую очередь, были знаковыми. Но вскоре она поняла, что на протяжении жизни ей доводилось сталкиваться с одними и теми же людьми раз за разом, даже не подозревая об этом. Главный редактор одной из передач на ее канале оказался скромным забитым очкариком из летнего пионерского лагеря в Анапе. Девочка, с которой Вера устроила драку из-за горшка в ясельной группе, ассистировала на операции, когда ей в двадцать три года удаляли аппендикс. Десятки, сотни случайных встреч и пересечений всплывали из глубин памяти. И пусть они зачастую ничего не значили, разве что вызывали желание напомнить человеку о предыдущей встрече, они заполняли какие-то пробелы в жизни.

Особенный смысл «светлой памяти» Вера ощутила, когда однажды утром, проснувшись, ясно вспомнила мамино лицо. Всю сознательную жизнь с момента трагедии, которая случилась с Вериными родителями, девушка пыталась его представить. В сознании рисовался теплый образ, но он всегда был размыт, ни на секунду не позволял сфокусироваться на себе. Сейчас же она могла подолгу рассматривать родное лицо вплоть до едва заметных морщинок, родинок и даже мелких вкраплений в радужке глаз. Почти физически ощущать прикосновение мягких заботливых рук. И пусть порой Вере казалось, что она медленно сходит с ума, за это озарение она готова была даже поблагодарить Фишера. Проживая свою жизнь раз за разом, она как будто меньше страшилась смерти. Возможно, в этом и заключается смысл препарата – притупить страх перед неизвестностью?

Воспоминания об отце тоже не заставили себя долго ждать. Он снова катал ее на шее, мастерил ей деревянную лошадку, засыпал поцелуями, жадно вдыхал сладкий запах ее макушки и любовно накручивал на крепкие пальцы ее кудряшки.

И все же, при всей занятности, было весьма непросто помнить все. Помимо самых дорогих людей, которых давно не стало, вспоминались обиды и разочарования, которые в свое время приносили страдания и заставляли сердце болезненно сжиматься. Как будто ее система самосохранения дала сбой, и теперь она была обречена раз за разом переживать не только радостные, но и тяжелые моменты своей жизни.

Вера уже намеревалась расспросить Фишера, жертвой какого очередного эксперимента она стала и какова его цель. Но странность заключалась в том, что сам Герман ни разу не заговорил на эту тему.

К слову, Фишер ей тоже вспомнился. Нет, она не встречалась с ним ни разу до интервью, но в юности успела сложить первое, ложное впечатление об этом человеке. Ей отчетливо вспомнился ее письменный стол, заваленный тетрадками и учебниками. Тринадцатилетняя Вера делает уроки. В глазах тоска, а на душе вся грусть предков. На улице отличная погода, хочется гулять, но ей точно не справиться со всеми заданиями засветло. Да и бабушка, сидящая на диване перед телевизором и бесшумно перебирающая спицами, не отпустит ее, пока портфель не будет собран, а все уроки сделаны. Вера сгорает от зависти к сестре, которая, окончив девять классов, пошла учиться в швейный колледж и теперь, навсегда забыв, что такое уроки, убежала на прогулку с очередным кавалером. Чтобы отвлечься от грустных дум, школьница Вера периодически устремляет взгляд в телевизор. Вот и сейчас она сидит, скрестив ноги по-турецки на неудобном стуле и облокотив подбородок на деревянную спинку, безучастно смотрит в голубой экран. Какая-то передача с научно-медицинской тематикой, выступают бородатые очкарики-профессора. Вера уже с тоской собирается вернуться к урокам, но тут камера перемещается в другую часть студии, где молодая симпатичная ведущая обращается к не менее привлекательной паре в белых халатах. Это они – Герман и Элла. Обоим еще нет тридцати. Они улыбаются и живо сыплют заумными фразами. Ведущая не отрывает восхищенного взгляда от молодого человека. Маленькая Вера тоже зачарованно смотрит на красавца в телевизоре, невольно приоткрыв рот. В нем все идеально: аккуратно уложенные черные волосы, очень светлые, живо контрастирующие с темными пушистыми ресницами и густыми бровями глаза, красиво очерченный рот и открытая, лишенная всякого самодовольства улыбка, оголяющая ровный ряд белоснежных зубов. Невозможно не обратить внимание и на его не менее очаровательную спутницу, особенно после того, как ведущая упоминает о том, что гости сегодняшней передачи являются супругами уже много лет. Взрослая Вера, конечно же, начинает разглядывать Эллу сразу, не дожидаясь замечаний ведущей. Она жадно вглядывается в красивые благородные черты лица, отмечает лучистый игривый взгляд, идеальную линию бровей, тонкий аккуратный носик, пухлые губы. Из-под халата выглядывает накрахмаленный белоснежный кружевной воротничок, украшенный античной брошью, а волосы собраны в аккуратную корзинку, которая придает девушке еще более юный вид. Вера не может не согласиться с собой тринадцатилетней – они безупречны. Могла ли школьница Вера заметить в тот момент сходство между собой и вызвавшей ее восхищение молодой докторшей? Вряд ли – у Веры черты лица чуть крупнее, а на тот момент, с учетом детской припухлости, ей было совсем далеко до изящных черт Эллы. Школьница Вера, зачитывающаяся в тот момент культовым романом «Унесенные ветром», проводит прямую аналогию, мысленно окрещивая молодых докторов Реттом и Скарлетт нашего времени. Примерно в тот же момент у нее впервые возникает желание стать популярной телеведущей, чтобы иметь возможность интервьюировать таких вот молодых одаренных красавцев, и будь Вера проклята, если, разглядывая чету Фишеров тогда, в глубине души она не пожелала оказаться на месте Эллы!

«Все сбылось с поразительной, пугающей точностью», – обреченно подумала Вера. Ей довелось взять интервью у Фишера, который с годами ничуть не растерял, а, напротив, даже приумножил свою привлекательность. А уж о том, как она подвинула Эллу, и говорить излишне. Если бы в детстве Вера была чуточку умнее, то, глядя на молодую успешную чету, пожелала бы стать доктором, а не телеведущей. Тогда вся ее жизнь сложилась бы по-другому, и она наверняка не оказалась бы сейчас в таком незавидном положении.

Иногда, только обладая безупречной памятью, можно в полной мере оценить, как коварно и изощренно потешается над нами Судьба…

23

Если бы каждый имел право на одно законное убийство. Вы только представьте, насколько аккуратнее бы стали люди друг с другом.

Н. А.

Это уже случалось раньше. Звонкий гул уже врезался в ее мозг. Спросонья он казался еще громче и пронзительнее. Но Вера моментально пробудилась. Голова ее была как никогда ясной, несмотря на утренний укол. Пожарная тревога. Скорее всего снова учебная. В прошлый раз Фишер был вне себя от ярости и устроил приличную взбучку службе охраны. Из-за Веры. Дело в том, что пожарная тревога подразумевала отключение всех систем безопасности особняка. В этот момент можно было беспрепятственно открыть любую дверь, окно. Тогда Вера, по мнению Фишера, еще была способна на побег. Теперь же он полагал, что ему не о чем волноваться. Тревога в тестовом режиме запускалась раз в месяц, как успела когда-то подслушать Вера. Неужто она здесь уже целый месяц?

Лампочка над ее дверью не переставала мигать, а гул продолжал нарастать, напоминая Вере о том, что она может беспрепятственно покинуть комнату и даже больше. Выйти из особняка незамеченной она, конечно же, не рассчитывала, но хоть как-то воспользоваться возможностью, которая предоставляется максимум раз в месяц, она была обязана.

Помедлив секунду, Вера встала с кровати, накинула длинную кофту с запа́хом поверх майки и коротких шорт, влезла в позаимствованные из Эллиного гардероба мягкие тапочки и направилась к двери. Та без труда открылась. В длинном коридоре никого не было. Снизу доносились приглушенные голоса, туда идти было нельзя.

И тут идея сама собой зародилась в ее голове и, подобно капле чернил, попавшей в прозрачную воду, начала расплываться в ее чистом сознании. Вера резко развернулась и пошла по направлению к соседнему крылу здания, где она еще не была. Она точно знала, что именно там, на третьем этаже, в самой дальней комнате, находится самая большая угроза ее жизни на сегодняшний день в лице беспомощной изуродованной женщины. Как будто сам инстинкт самосохранения подталкивал Веру вперед, навстречу страшнейшему кошмару последнего месяца ее жизни.

Удивительно легко и беспрепятственно Вера добралась до заветной двери. Еще до конца не осознав, что именно она собирается сейчас сделать, Вера вытащила тряпичный пояс из кармана своей кофты и медленно намотала его на обе ладони, соорудив импровизированную удавку. «Нет Эллы – нет операции», – стучало у нее в висках. Никто не осудит ее за убийство, потому что Вера Званцева еще месяц назад была похоронена. Дверь поддалась на удивление легко. Веру как будто испугал этот факт, и на несколько секунд она замерла, прислушиваясь и раздумывая над тем, не бросить ли эту шальную затею. Сирена смолкла. Теперь только вперед, пока дверь снова не заблокировалась!

Вера уверенно шагнула в полумрак комнаты, которая при всей своей просторности больше походила на склеп. Неподвижное тело на двуспальной кровати напоминало мумию. Большая его часть была обмотана эластичными бинтами. На глаза также была наложена марлевая повязка. Остальная часть того, что раньше было красивым и милым личиком Эллы Фишер, походило на кусок вяленого мяса. Вера молча приблизилась к изуродованной женщине. Комнату освещала только тусклая настольная лампа. По-видимому, свет был Элле ни к чему, хотя напротив кровати висела большая плазма, а на прикроватной тумбочке лежала книга.

Тело дрогнуло. Вера не удивилась, она почему-то сразу поняла, что Элла не спит. А та, в свою очередь, догадалась, что ее посетила не сиделка, не медсестра и не муж. Костлявая рука, обтянутая темной кожаной коркой, потянулась к лицу и сдвинула повязку на высокий лысый лоб. Вера поняла, что Элла ее видит, но она не выражала при этом ни доли удивления. Как будто она уже давно ждала ее прихода.

Вера остолбенела, ее руки обмякли, пояс размотался с запястий. «Как можно убить того, кто уже не живет?» – подумала она, разглядывая несчастную женщину. Элла была отвратительна, но смотреть на нее было нестрашно. Страшнее было представлять, что все это уродство предполагало найти спасение в ее, Верином, теле.

Изуродованного лица коснулось подобие улыбки. И действительно, со сладостным удовлетворением, различимым даже в ее слабом хриплом голосе, Элла проговорила:

– Красивая. Он все-таки нашел тебя. Такую, как мы хотели.

– Даже не вздумай разевать свой уродливый рот на мое тело, – прошипела Вера под стать искалеченной женщине.

– Дерзишь, паршивая девчонка? А я вот сделаю тебе одолжение. Сохраню тебе жизнь. Скажу Герману, чтобы пришил твою голову к моему телу и пересадил тебе мое лицо. А через пару месяцев навещу тебя, как ты меня сейчас. Тогда и посмотрим, как ты запоешь, птичка, – из груди лежавшей женщины прорвался крякающий смех.

Вера, с ужасом глядя на безумную, попятилась назад к двери. Смех становился все громче. Вера закрыла уши ладонями и кинулась прочь по длинному коридору, зная, что далеко ей наверняка не убежать.

Она уже почти смирилась с мыслью о смерти, но перспектива поменяться с Эллой телами повергла ее в настоящий ужас. И ведь Фишер без колебаний выполнит просьбу любимой жены. Более того, он сделает это с фанатизмом ученого, которому представился шанс провести очередной интересный эксперимент.

Вера бы до сих пор не верила в то, что замысел Фишеров может быть с успехом реализован, если бы не живой пример в лице ее старого приятеля из новой жизни Пахома. Именно он стал первым успешным экспериментом, который предопределил ее сегодняшнее незавидное положение. Мысленно она проклинала его, но почему-то именно с ним больше всего хотела поделиться сейчас своим горем. Пусть он знает, что эксперимент, подаривший ему новую жизнь, для кого-то может обернуться чем-то даже более ужасным, чем смерть.

Потеряв всякий страх разоблачить свой побег из комнаты, Вера направилась в гостиную – единственное оставшееся доступное ей место, где был установлен телефонный аппарат. Заветная комбинация, и в трубке послышался знакомый голос, от которого ее сердце вдруг забилось с новой силой. Единственно возможная связь с внешним миром спустя почти месяц заточения несказанно взбудоражила ее.

– Пахом, миленький! Спаси меня, пожалуйста! Сделай что-нибудь! – взмолилась Вера.

– Вера, успокойся, откуда ты звонишь?

– Из моей комнаты телефон убрали. Пришлось воспользоваться тем, что в гостиной. В общем, это сейчас неважно.

– Важно, Вера. Это может быть наш последний разговор. Будь осторожна. Что случилось?

– Худшее из всего, что можно представить. Я только что от Эллы.

– Как она?

– Она сука! – воскликнула Вера, осеклась и продолжила чуть тише: – Редкостная тварь. Сказала, что мою голову без лица и скальпа пересадят на ее тело. Пожалуйста, уговори Фишера не делать этого.

– Эх, Вера… Только ты могла разозлить их настолько, чтобы они до такого додумались.

– Ах, это я виновата? Неаккуратно ранила их трепетные души? Ты такой же псих, как и они!

– Вовсе нет. И я не верю, что они способны на такое, – неуверенно протянул Пахом. – Для чего им это?

– Ты знаешь ответ, – обреченно ответила Вера.

– Я не знаю, что сказать… Даже в худшем случае… К больному телу Эллы вряд ли приживется что-то… – аккуратно проговорил Пахом, подразумевая Верину голову.

– Ты можешь договориться с ним, чтобы они не пытались этого сделать? Тогда я хотя бы умру спокойно. Пусть берут тело, лицо, но оставят в покое мой мозг.

– Вера, я бы с радостью помог, но кто я такой?

– Ты его правая рука. Он звонит тебе по пять раз на дню. Прислушивается к тебе. Поговори с ним.

– Я поговорю, но ты возьми себя в руки. Элла еще не готова к операции. Не отчаивайся раньше времени.

– Ты вроде бы желал ее скорейшего исцеления, а теперь как будто с надеждой говоришь о том, что этого может и не произойти. Что изменилось?

– Ничего. Просто я не хочу, чтобы ты пострадала.

– Сложный выбор, да?

– Да, Вера.

– Все с тобой ясно. Можешь пообещать мне одну вещь?

– Какую?

– Если их страшный план выгорит до конца, не дай мне об этом узнать. Найди способ, чтобы я никогда не очнулась в новом теле.

– Я не хочу сейчас это обсуждать. Не думаю, что до этого дойдет.

– Пахом, пожалуйста! – Голос Веры задрожал, а из глаз скатились две крупные слезы. – Просто пообещай!

– Обещаю, – сдавленно проговорил Пахом.

24

Убив один раз, человек становится негодяем.

Тысячу раз – героем.

Чарли Чаплин

На следующий день, в пять утра, не успев толком выспаться и отойти от вчерашнего потрясения, Вера не заметила, как оказалась в процедурной. Вместо привычного укола, во время которого она в последнее время даже не просыпалась, ее растолкали и буквально под локоть отвели в медицинский кабинет. Сидя на кушетке в одной сорочке и свесив голые ноги, Вера потихоньку начала осознавать: ее вчерашняя выходка не осталась незамеченной, Элла ее сдала. Естественно! Этого следовало ожидать. Странно, что ее никто не побеспокоил до утра.

Фишер еще не объявлялся после сигнала тревоги, но происходило что-то странное и непривычное. Молодая медсестра, с которой Вера до этого сталкивалась крайне редко, внимательно осматривала каждый сантиметр ее тела, сосредоточенно собирала все возможные анализы: кровь из пальца, из вены, слюну, мазки и даже отстригла маленькими медицинскими ножницами часть ногтя и небольшую прядь волос. Вера наблюдала за всем происходящим с ужасом, изо всех сил стараясь его скрыть, как и трясущиеся мелкой дрожью конечности. Закономерный молчаливый вопрос нестерпимым зудом терзал ее плотно сжатые губы: «Что, черт возьми, происходит? Мне крышка?» Тревога нарастала, и Вера почти физически ощущала, как нервный ком поднимается к горлу, перекрывая кислород. О чем могут говорить все эти манипуляции с ее телом? Наверняка о подготовке к операции.

Понимание того, что рано или поздно этот день настанет, не шло ни в какое сравнение с осознанием, которое пришло к ней сейчас. Переставая контролировать свои движения, оцепеневшая было Вера нервно замахала руками, как будто помогая себе сделать вдох и побороть сковавший ее ужас. Слезы брызнули из глаз, душераздирающий всхлип вырвался из горла.

Медсестра, блондинка в белом халате с собранными в тугой пучок волосами, забеспокоилась. Видимо, ее предупреждали, что с этой пациенткой проблем не возникнет. Ей пришлось по-быстрому организовать подкрепление. Через минуту в процедурную уже вбежала запыхавшаяся Римма с привычным шприцем на подносе.

– Сейчас-сейчас, – обескураженно, но стараясь держать себя в руках, подбадривала женщина.

Римма явно удивилась, увидев полные ужаса глаза Веры. Очевидно, длительное введение препарата никак не подразумевало подобных реакций.

– Черта с два! – вскрикнула Вера и резким взмахом руки выбила у Риммы поднос со шприцем. – Я иду к Фишеру! А от вашего препарата все равно нет никакого толка!

– Деточка. – Римма попыталась урезонить разбушевавшуюся девушку, коснувшись пухлой мягкой рукой ее плеча.

Но по-видимому, аргументов у нее было маловато. Судя по жалостливому взгляду, обращенному в ее адрес, Вера поняла, что ее самые страшные предположения верны: первые приготовления к операции начались.

Без особого труда отчаявшейся пленнице удалось покинуть процедурную. Не помня себя, она бежала по длинному коридору особняка. Жизнь, которую она и так уже вспомнила вплоть до самых незначительных мелочей, пролетала у нее перед глазами раз за разом. Но теперь с пугающей ясностью представали и картинки из будущего: она лежит на операционном столе рядом с изуродованной Эллой, лицо которой застывает в ехидной ухмылке.

За всей этой пеленой образов она не заметила, как во что-то впечаталась. Крепкие ладони сжали ее плечи.

– Это еще что такое? – Герман обращался, скорее, не к Вере, а к догнавшим ее и застывшим за ее спиной Римме и медсестре.

Он сжимал обмякшее тело Веры, но суровый вопросительный взгляд был адресован Римме. Несчастная женщина только разводила руками.

– Ты понимаешь, что человек, принимающий препарат по графику, неспособен на такой произвол? Какого черта происходит?

Фишер прислонил обессилевшую Веру к стенке, а сам медленно начал наступать на Римму. Плечи его вздымались от негодования. Женщина отступала с недоумением и, как будто моля о помощи, поглядывала на Веру.

– Ты, как никто, должна знать, как я поступаю с предателями и растяпами. Тебе жизнь сына перестала быть дорога? Ты так прониклась к этой девчонке, что позволила себе пренебречь моими указаниями?

– Герман, хватит, – слабо отозвалась Вера. – Препарат уже давно не действует. Разберитесь, что с ним не так, и уколите уже меня, чтобы подействовало раз и навсегда.

Фишер скосил на Веру недоверчивый презрительный взгляд и еще раз осуждающе посмотрел на своих подчиненных.

– Когда был последний укол?

– В пять утра по расписанию. Перед плановым осмотром, – пролепетала Римма.

«Плановый осмотр, твою мать, что бы это значило? Перед операцией или просто плановый?» – соображала Вера.

– Должен вовсю действовать, – констатировал Герман. – Пошли.

Он схватил неповоротливую Римму под локоть и потащил ее обратно в процедурную. Перепуганная медсестра торопливо семенила перед ними, опасаясь, что ее вот-вот придавят. Вера плелась вслед за всеми с одной мыслью: где только он набрал этих тупых куриц?

Фишер плюхнулся на кушетку и засучил рукав рубашки до локтя.

– Коли, – приказал он одуревшей Римме. – Из той же партии. Сейчас мы быстро разберемся, что не так с препаратом.

Впервые я увидела, как Римма теряет самообладание. Трясущимися руками она распечатала шприц и с трудом извлекла ампулу из упаковки, вскрытой сегодня утром. Медсестра попыталась ей помочь, видя, что коллега не справляется. А ведь ей предстоит колоть самого хозяина!

– Сама! – рявкнул Фишер.

Сестра отстранилась.

– И приготовь адреналин. Через пять минут вколешь, чтобы я тут не уснул.

В дверях за Вериной спиной топтался подоспевший на зверские крики охранник Степан.

– Ты вовремя, – обратился к нему Герман. – Закрой дверь и проследи, чтобы до моего приказа из этой комнаты никто не вышел.

Все дружно столпились в десятиметровом помещении и принялись наблюдать за манипуляциями над хозяином. Римма взяла себя в руки и с первого раза попала в вену. Долго ждать не пришлось. Уже через минуту Герман весь обмяк и замер в неестественном положении, только полуприкрытые веки слегка подрагивали. Препарат действовал. На него. А Вера уже и забыла, как это бывает. «Наверное, выработался иммунитет от длительного применения!» – осенило ее.

Может, пока он в несознанке и в состоянии глубочайшего равнодушия, ей воспользоваться моментом?

– Герман. – Она аккуратно потеребила его за руку. – Прикажи Степану выпустить меня отсюда.

Римма ухмыльнулась этой жалкой попытке. А Степан бросил на нее взгляд, прямо говорящий: «Не такой уж я и дурак». Ну, попытка не пытка. Вера пожала плечами.

– Адреналин, – прошипел Фишер.

Римма вколола другой шприц. Герман резко воспрянул.

– Поместите ее в реанимацию со всеми мерами предосторожности. – Поймав Верин испуганный взгляд, он пояснил: – Там будет удобнее проводить обследования. Подготовьте анализы. Мне нужно уехать на конференцию до завтра. Я пришлю человека, который сделает заключение. Степан, – обратился он к бугаю. – Глаз с нее не спускай. Это та еще штучка.

25

Если убить убийцу, количество убийц не изменится.

Уинстон Черчилль

Та еще штучка.

Герман никак не мог удобно устроиться на мягчайшем заднем сиденье своего «Кадиллака» после сегодняшнего суматошного утра. За всю свою практику Фишер не имел столько проблем ни с одним пациентом. Бывали всякие – взбалмошные, пугливые, невежественные, недоверчивые. Но физиологически они всегда воспринимали все манипуляции с их телами и организмами должным образом. Но эта! Начала с преждевременного выхода из искусственной комы, продолжила побегом и до сих пор преподносит сюрпризы.

А уже в конце зимы состоится важное собрание акционеров и страховщиков, где ему нужно будет предъявить живую и здоровую жену. Опасно рисковать обеими, но не менее опасно откладывать операцию и приводить туда непредсказуемую Веру.

Да и Элла давит все сильнее. Вчера устроила ему взбучку.

– Спешка неуместна в таких делах, – пытался он ее вразумить.

– Это не спешка, а рациональный подход. Мы все взвесим и подойдем к операции со всей ответственностью.

– На этот раз тебя не будет рядом. Мне не по себе.

– Ты всегда отлично справлялся без меня. Зачастую я просто наблюдала. Но если хочешь, потренируйся еще. Проведи пару аналогичных операций.

– На ком?

Элла недовольно фыркнула своим безгубым ртом.

– На ком угодно. По прежней схеме.

– В последний раз она не сработала.

– Это, скорее, исключение, чем правило. Что же теперь, руки опускать? Тем более для тренировочных операций можно обойтись без тщательного отбора.

– Все равно потребуется время на всякие формальности.

– Это не твоя работа, черт побери! Ты что, трусишь? Что за нелепые оправдания? Чего ты выжидаешь? Сколько еще мне находиться в таком состоянии? Вчера эта профурсетка приходила сюда! Прямо сюда! На что она рассчитывала? Погрозить мне? Убить меня? Как бы там ни было – у нее кишка тонка. Это я сразу поняла. Убежала в слезах несчастная. Но сам факт, милый – это же беспредел!

– Ума не приложу, что происходит. Она постоянно получает препарат. С самого утра разберусь с этим.

– Не могу поверить! Она хороша, но неужели ты позволил ей настолько запудрить тебе голову, что уже не различаешь ее состояние? Чем эта пустышка так покорила тебя? Неужели постелью?

– Не говори глупостей, мне нет до нее дела. Просто все мысли – о предстоящей операции… А это было всего пару раз. И по твоей же просьбе. Я говорил тебе, что это необязательно.

– Я просто хотела, чтобы ты убедился, что все в порядке, что в моем новом теле тебя устраивает абсолютно все. Чтобы ты привык, и мы с тобой поскорее снова сблизились, когда весь этот кошмар будет позади.

– С ней уже не в первый раз все идет не по плану.

– Не смей отступать! Обратного пути нет! Ты был с ней. А до нее была только я – первая и единственная женщина в твоей жизни. Она – это будущая я. И я не позволю тебе рассматривать другие варианты. Это уже черт знает на что будет похоже.

– Я и сам уже устал от ожидания, но мы не можем больше просто так проливать невинную кровь. Достаточно ее жертвы.

– Мы могли бы сохранить ей жизнь. Только вряд ли она нам скажет за это спасибо. Но если тебе так будет спокойнее… – заговорщически проговорила Элла.

Фишер обеспокоенно посмотрел на жену:

– О чем ты?

– Ну, как вариант, можно найти донора наподобие того, как было с Пахомом. Какого-нибудь безнадежного коматозника. Ну, или… – то, что осталось в ее глазницах, сверкнуло азартным огоньком, – мы можем поменяться с ней телами. Она станет обладательницей моего тела и останется здесь, с нами, поддерживая его жизнедеятельность.

– Элла, зачем это? – Фишер устало опустил лицо на раскрытые ладони.

– Не думай, что я совсем сбрендила. Во-первых, в случае успеха это будет уникальный прорыв, учитывая критическое состояние моего организма. А во-вторых, если оно выдержит пересадку головы, то, возможно, сможет и выносить нам ребенка. Нашего ребенка! Мы же как раз собирались с тобой завести детей.

– Но я думал, мы сделаем это при помощи нового здорового тела…

– Герман, я бы хотела, чтобы ребенок перенял и мои гены тоже. А это возможно только в этом теле. Мы можем хотя бы попробовать.

Он никогда не перечил супруге. Но этот разговор вспоминал с содроганием. Но это вовсе не означало, что он откажется от реализации ее идеи.

Многие называли Эллу правой рукой своего гениального мужа. На самом деле это было не так. Элла была головой.

Герман всегда ценил в женщинах ум. От умных девушек у него еще в школе сносило крышу. На красоту он, конечно же, тоже обращал внимание, будучи с малых лет «первым парнем на деревне». Поэтому покорить его сердце могла только смышленая красавица. Не слишком частое явление.

Но молодому ловеласу не пришлось долго ждать. На первой же лабораторной в мединституте к нему подсела такая красавица, что Герман уже заранее был готов простить ей любую глупость. Одного взгляда на ее грациозную фигурку, бархатистую кожу и точеные черты лица ему хватило, чтобы поклясться себе, что он будет оберегать ее всю жизнь от институтских профессоров, начальников на работе – от всего, что может покуситься на покой этого прелестного создания. Он впервые ощутил в себе безусловное желание заботиться о ком-то, помимо собственной матери. Сыном он, к слову, был безупречным. Но не знал, что нечто похожее сможет испытать к другой женщине.

Вскоре стало понятно, что Герман поторопился с обещаниями самому себе. Красавица превзошла его самые смелые ожидания и ловко взяла лабораторную в свои руки. Она так грамотно распределила обязанности, что одурманенный студент не почувствовал себя лишним, а, напротив, ощутил в полной мере свою полезность и причастность к процессу. В итоге парочка справилась с заданием за половину выделенного времени. Но вместо того чтобы расслабиться и отдохнуть, гениальная напарница попросила новое задание, с которым они так же быстро и успешно разделались. И только на большой перемене, сгоняв за эскимо и с радостью обнаружив покорительницу своего сердца на лавочке у входа в университет с книжкой, он спросил ее имя.

– Элла. – Девушка дружелюбно протянула вперед изящную ручку с короткими ноготками идеальной формы.

– Герман, – задыхаясь от восторга, прошептал парень и угостил ее мороженым.

Не прошло и одного семестра, как эти имена оказались на слуху у всех студентов и преподавателей. Чета Фишер выдвигалась на все олимпиады, отправлялась на зарубежные медицинские саммиты, проходила практику в передовых медучреждениях страны. Будучи аспирантами, известные молодые врачи приглашались на телепередачи, где их мнение учитывалось наряду с профессорским.

Но навсегда и бесповоротно их сблизило нависшее над Германом несчастье – тяжелая болезнь матери.

Все близкие знали, как трепетно он относился к ней. Единственный ребенок, он с рождения воспитывался без отца. Воспитывался всем двором, потому что мама работала на трех работах, чтобы обеспечить сыну достойное существование на уровне его сверстников и дать надежду на хорошее образование. Только на втором курсе, когда у Германа появилась своя семья, он с огромными усилиями уговорил маму оставить работу. Теперь он трудился ради благосостояния своей родительницы. Делал он это с удовольствием и надеялся, что вот теперь-то мама поживет! Она еще молода, он подарит ей новую жизнь, о которой она и не мечтала! Красивую жизнь, лишенную нужды, полную новых впечатлений и путешествий! Он даже присматривался к интеллигентным разведенным профессорам и достойным вдовцам, надеясь устроить и личную жизнь матери.

Но стоило ей расслабиться и начать получать удовольствие от жизни, как на нее обрушился страшный диагноз. Мама заболела, и спасти ее могла только дорогостоящая операция за границей. Таких средств у семьи на тот момент не было. На то чтобы обеспечить красивую безбедную жизнь маме, у него были годы, он бы постепенно заработал. А вот на сохранение, собственно, жизни оставались считаные месяцы. Супруги еще не научились зарабатывать на своем успехе, да и время в стране было смутное. А когда была возможность эмигрировать, они ее отсекли из высоких патриотических чувств. Теперь Герман горько жалел об этом.

А вот Элла никогда ни о чем не жалела. Она действовала. И всегда четко и продуктивно. Она сказала: «Нам не нужны средства на эту операцию, мы все равно столько не наберем. Нам не нужна операция за границей, мы проведем ее здесь, сами». На два месяца Герман расстался с женой. Только тщательно выполнял все ее поручения на расстоянии. Элла пребывала то в Европе, то в Израиле, то в США… Благо, ввиду их активной деятельности все направления для нее были открыты, и на формальности время тратить не пришлось.

Благодаря природному обаянию и острому уму Элле удалось раздобыть такие сведения, которые не принято разглашать. В совершенстве владея пятью языками, она без труда разузнала все о необходимых препаратах и оборудовании и пошаговой технологии оперирования. Ей даже удалось поприсутствовать на аналогичной операции. Если Элла что-то видела, то запоминала все до малейших деталей. А уж ловкие умелые руки не подводили ее никогда.

Оставались мелочи: договориться о подходящей операционной в Москве и завезти в страну необходимое оборудование. Все это Элла провернула практически единолично и в двадцать четыре года собственноручно провела сложнейшую нейрохирургическую операцию на головном мозге. Операция прошла успешно.

Сейчас мать Германа живет в Майами с мужем, который на пятнадцать лет моложе ее, и боготворит гениального сына, который все-таки обеспечил ей безбедную и счастливую старость.

Она до сих пор не знает, что Герман даже не присутствовал на той знаковой операции. Он терял сознание и обливался холодным потом от одной мысли, что его молодая жена будет проводить такую сложную операцию. Но всю ночь, пока Элла орудовала скальпелем, он молился в ближайшей часовне. Так что, вероятно, и его вклад в успешный исход умалять не стоит.

26

«Семеро одного не ждут», – сказали медсестры.

И приступили к плановой операции без хирурга.

Н. А.

Вера воодушевилась, услышав про отъезд Фишера, но совсем ненадолго: охрана сопроводила ее в местную реанимацию, и там ее приковали силиконовыми браслетами к койке.

– Если бы ты не кричала о бесполезности препарата, то этого делать не пришлось бы, – оправдывалась Римма, затягивая ремешок на ее запястье. – Что за муха тебя укусила?

– Муха по имени Элла. Насколько я поняла, начались приготовления к операции.

– Они готовятся к операции каждую неделю, но обязательно какой-нибудь показатель дает сбой. Приходится снова откладывать.

– С Акимом было так же?

– Нет, у нас не было времени ждать. Донор мог умереть в любой момент.

– Так донор был еще жив на момент опера- ции?

– Мальчик пребывал в коме. Мозг был мертв. Дыхание поддерживалось искусственно.

– Это Фишеры тебе так сказали?

– На что ты намекаешь, Вера? Думаешь, они меня обманули?

– Формально – нет. Они ведь и меня введут в кому перед операцией. Вопрос не в том, в каком состоянии пациент находится в момент операции, а в том, как он в нем оказался.

– Я задавала себе этот вопрос каждый раз, глядя на эти руки. Но сын рос, жил полноценной жизнью, добивался успехов, и страшные догадки отошли на второй план. Я не хотела бы их бередить.

– Про меня ты так же быстро забудешь?

– Не думай ни о чем. Отдыхай, – вместо ответа Римма погладила Веру по голове и поправила одеяло. – Тебе включить телевизор? – Она указала на небольшой плоский экран на стене.

– Нет, обойдусь. – Девушка отвернулась и уставилась в стенку.

Хотелось повернуться на бок и сунуть руки под подушку, но она не могла. Вере предстояло смотреть свое кино. И, дождавшись, пока за Риммой закроется дверь, она мысленно нажала кнопку «Play». Воспоминания из самого раннего детства так и рвались наружу. Что-то светлое и прекрасное, такое большое и излучающее тепло. Она закрыла глаза.

Это был Бог. А точнее, ее мама. А точнее, это было два в одном и целый мир в придачу. Как занятно! Вера даже вмиг забыла про свою участь, увлекшись этим воспоминанием, самым главным. Оказывается, до года она не видела маминого лица, а воспринимала ее как большой светлый шар, вмещающий целую вселенную – именно так каждый младенец видит маму. Он видит в ней Бога. А может быть, так выглядит душа. По достижении годовалого возраста это видение постепенно начало рассеиваться. Но какое-то время она еще хваталась за куски. Они выглядели, как невидимые другому глазу ошметки чего-то, что раньше было божественным шаром, похожие на волокно сахарной ваты. А внутри вырисовывался человеческий силуэт. Так мама превращалась в человека. Безвозвратно. Но при этом продолжала оставаться целым миром для маленькой Веры.

Когда последние остатки шара, подобно паутинкам, исчезли окончательно, Вера обнаружила, что маму приходится с кем-то делить. Это оказалась старшая сестра Дана. Раньше она ее вообще не замечала. Но чем дальше, тем больше приходилось с ней считаться. Одновременно с Даной появился папа. Но видела она его редко. Еще реже – бабушку. Это был не шар, но сгусток праздничного позитива. Позже маленькая Вера сообразила, что бабушка с ними не живет, а только приезжает в гости, и в этом заключалась ее праздничность. Но это было не так важно, ведь мир заключался в маме. Спокойная, мягкая, тихая, добрая. Очень надежная, но постоянно ускользающая. Особенно с выходом на работу. Как же зябко бывало за пределами этого мира. Особенно в садике. Как другие дети могли играть, заниматься своими делами и не думать о маме?

Но работа – это, как оказалось, еще ничего. В два с половиной года Вера уже примерно понимала значение этого слова. Мама работала в крупном питерском издательстве чертежником. Это означало, что она исчезала после завтрака и появлялась к ужину. И хотя для Веры были мучительны эти часы без мамы, настоящая беда их с сестрой ждала впереди. Она называлась «халтура». Маме почему-то всегда не хватало денег, и она брала заказы на дом в другом издательстве. Работа и халтура навсегда забрали у них маму. Теперь, даже когда она была дома, мама занималась халтурой, а не дочерьми.

Вера возненавидела халтуру. У нее появилась способность вспомнить все, что было связано с рано ушедшей матерью, а вместо этого у нее перед глазами всплывают ненавистные ватманы, кальки, циркули, трафареты и, конечно же, рейсшина. Вот уж ее она сейчас могла разглядеть досконально! Желтоватая огромная линейка, легко скользящая по столу, с множеством мелких делений.

Пришлось переключиться на сестру. Они так мало общались в последние годы! В детстве все было по-другому. Вера с таким отчаянием пыталась догнать Дану по возрасту, но вскоре, когда Вере было восемнадцать, их пути разошлись.

Вера принялась перебирать моменты их детства. Некоторые вспыхивали, как алмазы. Занятно, что иногда она себя видела как будто со стороны. Многие могут похвастаться ранними воспоминаниями о матери, близких или о каких-то отдельных событиях, но мало кто так отчетливо может увидеть себя маленького. Это было поистине волшебное чувство.

Миниатюрная, очень красивая девочка. Озорная и подвижная. Но в то же время серьезная и преданная. Она не пополнила список вредных младших сестер.

Первый класс. Ребенка как подменили. Она сидит статуей на уроке. То ли от страха перед первой учительницей, то ли от ответственности перед родителями и перед старшей сестрой, которую ей всегда ставили в пример.

Самые счастливые моменты детства – деревня. Домик папиной мамы. Она была намного старше бабушки по маминой линии. Только там хотя бы иногда вся семья собиралась вместе. А главное – без всякой халтуры.

От речки до дома, в одной телогрейке на двоих. Папа отправил дочерей домой, потому что стало холодать, а сам остался порыбачить. В результате домой пришли все одновременно, за что папе здорово влетело. Ну и сестрам тоже.

Гроза. На втором этаже, под самым чердаком, под шум звонких капель дождя девочки делают духи из роз. Вера едва дышит, чтобы не спугнуть сестру – они так редко вместе что-то делали.

Поход в лес. Вере никак не попадаются грибы. Она сердится. Расталкивает всех, протискивается вперед, чтобы пойти по тропе первой. Но все равно отстает. А Дана наполняет и наполняет свою корзинку.

Озеро. Дана с папой присели в воде и сказали Вере, что там глубоко – яма. «Но ты все равно иди сюда. Мы тебя поймаем». Вера идет и поскуливает от страха. А когда доходит, так радуется! И они втроем смеются от души. И почему папа так редко смеялся?

27

Человек – это приговоренный к смерти, казнь которого откладывается.

Блез Паскаль

До начала смены в морге оставалось два часа, а Пахом только вышел после дежурства из института Склифосовского. Там он проходил практику в рамках курса аспирантуры. Домой ехать не было смысла, и он зашел в любимую сетевую закусочную, которая славилась на всю Москву домашней едой и выпечкой. В зале было не протолкнуться, такой популярностью это место пользовалось с утра и до самого вечера. Но Пахому удалось протиснуться со своим подносом к небольшому столику у окна.

Иногда Пахом любил затеряться в многолюдной толпе. Большую часть жизни он провел в одиночестве, сидя в четырех стенах. Хоть у него и были родители, которые старались уделять сыну-инвалиду как можно больше внимания, основную часть времени они проводили на работе. А друзей у мальчика не было. Поэтому толпа вокруг никогда не доставляла Пахому дискомфорта. Чем больше было народу – в кафе, в баре, в метро – тем острее он ощущал свою причастность к настоящей жизни. Тем более что основную часть своего времени он по-прежнему проводил в одиночестве: Пахом жил один, но и в морге тоже был не очень большой коллектив. Вот в больнице много персонала и постоянно что-нибудь происходит, все суетятся, куда-то бегут. Но это другое. Там все на грани жизни и смерти, страдания, борьба за выживание. Пахом уставал, несмотря на то что мечтал стать врачом.

За сегодняшнее дежурство он ни разу не присел и, соответственно, ничем не перекусил. Поэтому с большим удовольствием он наслаждался горячим бульоном и ароматной мягкой чиабаттой, подрумяненной в тостере. Занимался он в клинике, правда, преимущественно своими личными делами: он все еще лелеял надежду помочь Вере, не навредив Элле, а для этого требовалось найти подходящего симпатичного донора. Мало ли молодых красивых дам поступает в клинику с серьезными черепно-мозговыми травмами? Просто на тот момент, когда они с Фишером занимались поиском донора, не подвернулось удачного случая. Пахом рассуждал так: удачный случай – это молодая красивая девушка в коме, с патологией, неизлечимой болезнью или травмой головного мозга.

Пользуясь служебным положением, он просмотрел все медкарты, прошелся по палатам, но пока ничего подходящего не нашел. Он также сверялся с данными других больниц и «Скорой помощи», продолжая верить в удачу.

Поглощенный обедом, обдумывая свой план, он не сразу заметил, что рядом с его столом стоит высокая ухоженная молодая женщина и крепко прижимает к себе свой поднос с кофе и круассаном, опасаясь, что ее кто-нибудь толкнет.

– У вас свободно? – Она виновато указала взглядом на стул.

Пахом огляделся: в этом семейном кафе он единственный, кто обедает в одиночестве.

– Да, – буркнул он.

Прием пищи – это такой интимный процесс, что он теряет всю свою прелесть, если напротив за столом оказывается малознакомый или вообще незнакомый человек. Малознакомый даже хуже, ведь с ним, хочешь не хочешь, нужно еще и беседу поддерживать.

К его досаде, незнакомая женщина все-таки завела разговор, разматывая шарф крупной вязки, который, судя по раскрасневшемуся румянцу, ее здорово душил.

– Большое спасибо. А то я на поезд опаздываю, а приткнуться тут больше негде.

Что-то в женщине показалось Пахому смутно знакомым, а поведение – странным. Она пыталась быть доброжелательной и любезной, но глаза оставались печальными. Было заметно, что она сильно чем-то озабочена.

Чтобы исключить возможное знакомство, Пахом уточнил:

– Вы не местная?

– Я из Питера. Приезжала уладить кое-какие семейные дела, – она пристроила свой необъятный шарф на спинку стула и принялась дуть на кофе.

Тут Пахома как стрелой пронзило – Питер! Ну и что, казалось бы? Мало ли барышень из Питера? Подумаешь, вторая случайная знакомая за месяц из этого города…

– Удачно? – сдавленным голосом поинтересовался он.

Хорошо, что ему не пришлось доедать свой обед при ней. Остался только морс.

– Неуместное определение… в данном случае, – замялась незнакомка. – Дела наследственные.

Да уж, поаккуратнее надо ему с этим словом обращаться. К тому же видно, что его собеседница не по самому веселому поводу пребывает в городе. Он снова открыл рот:

– У вас кто-то умер? – с максимально скорбным видом поинтересовался Пахом.

Он едва сдерживался, чтобы не дать ложкой себе по лбу за такую нечеловеческую бестактность. Но женщина ничуть не смутилась, только поджала губы и легонько кивнула:

– Месяц назад похоронили мою сестру, – на последнем слове ее голос дрогнул, и, секунду помолчав, она добавила: – Младшую.

Пахом сглотнул, но не произнес больше ни слова.

– Она жила здесь, в Москве, у нее тут квартира. Скончалась она скоропостижно и неожиданно. Ей не исполнилось и тридцати. Кроме меня, у нее никого не было. Я приехала на несколько дней, чтобы подготовить все для оформления наследства. Ну и потом еще придется приезжать, чтобы заниматься продажей квартиры. В общем, хлопоты самые неприятные, – без особого аппетита она принялась за круассан, потом спохватилась: – Меня, кстати, зовут Дана. – Она протянула Пахому изящную тонкую руку.

Он ответил рукопожатием и смутился. Непривычный жест, но, видимо, характерный для всех жителей культурной столицы. За исключением Веры, которая казалась полной противоположностью своей сестры, несмотря на внешнее сходство.

– Пахом, – выдавил он из себя.

Ему захотелось испариться. Такое странное ощущение непонятной природы, что даже съеденный с удовольствием обед встал ему поперек горла. Что это такое? Совесть? Глядя в доброжелательно смотрящие на него глаза собеседницы, он впервые за все время работы с Фишером почувствовал себя соучастником страшного преступления. Ему ужасно не нравилось происходящее, но он вынужден был что-нибудь сказать.

– Это очень грустная история. Вы были близки?

– Так случилось, что в детстве мы мало общались из-за разницы в возрасте. А когда мы более или менее сравнялись, наши пути разошлись. Разные компании и круг общения… В глубине души мне казалось, что она не повзрослела до сих пор. Она выглядела слишком легкомысленной и несерьезной, несмотря на то что в последнее время добилась хороших успехов в профессии, о которой мечтала в детстве. В общем, зря я так долго ждала ее взросления.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице, но Пахом почувствовал всю боль ее потери и сожаления об упущенном времени.

Соблазн утешить собеседницу был велик, но вместо этого он изо всех сил пытался убедить себя, что ничего страшного не произошло. Во-первых, Вера пока жива. Правда, сестре абсолютно не обязательно об этом знать. Во-вторых, не так уж они близки. Дана – сильная женщина, и мысли об этой потере не сломают ее.

Пахому сейчас больше всего хотелось продолжить разговор, поговорить о Вере, поскольку он не имел возможности поговорить с ней самой. Однако он придал своему выражению лица максимально отстраненный вид, а для убедительности еще и взглянул на часы, которые уже месяц показывали неправильное время. С каждой секундой он все сильнее ощущал свою ничтожность.

Гостья из культурной столицы моментально сориентировалась:

– Мне пора на поезд. Спасибо вам!

Пахом кивнул, не поднимая глаз. Сам будучи приезжим, он прекрасно знал, что только в Москве откровенность чужого человека может показаться странным явлением и вызвать опасение. А он, простой парень из деревни, повел себя сейчас аккурат как столичный сухарь. Но питерская тактичность и умение вовремя обрубить поток откровений сгладили ситуацию.

Но он, конечно же, не такой, он загнан в рамки. Он не может и не должен влиять на эту ситуацию. Как будто сама судьба послала ему это испытание совестью. Он же искренне пытается помочь Вере! За что ему еще этот укор в виде скорбящей сестры?

И тут же Пахом одернул себя. Его попытки найти другого донора, во-первых, пока носят лишь теоретический характер, а во-вторых, ни за что не будут приняты Фишером. Выходит, все его усилия – не более чем задабривание собственной совести. А единственное, что он может сделать по существу, – это пойти в полицию, подписав себе тем самым смертный приговор.

И не только себе. Если Фишера арестуют, то все зависимые от иммунодепрессантов пациенты, живущие сейчас полноценной жизнью, умрут. Это и сын Риммы, и жена охранника Степана, и еще человек двадцать. И в первую очередь – Элла. А это автоматом повлечет за собой в разы большее количество неспасенных жизней. Убить минимум двадцать человек и лишить надежды на выздоровление остальных нуждающихся ради одной Веры?..

Именно поэтому выбранный им путь – вовсе не какое-то оправдание, а рациональное решение. Хоть и практически безнадежное.

28

Если в мире все бессмысленно, что мешает выдумать какой-нибудь смысл?

Льюис Кэрролл «Алиса в Стране чудес»

Утроба матери. Самое уютное место на свете. Находиться в ней, внутри Бога – самое большое вознаграждение для любой души. Ничто ни до, ни после этого периода не идет ни в какое сравнение. Откуда-то Вера уже знала, что это лишь промежуточный этап. До того как оказаться в этом божественном месте, с ней, точнее с ее душой, много чего происходило. И во всей этой вечной суете утроба – это обитель успокоения и отдыха.

Вера невольно ужаснулась греховности абортов. До чего же страшное это преступление – лишать душу, находящуюся в плоде, такого наслаждения! Это даже хуже, чем убийство! Ведь сама жизнь не так хороша, как утроба.

Вернувшись в сознание себя-плода, Вера почувствовала легкий страх перед будущим, перед миром вне мамы, который ждет ее. В зародышевом состоянии она начинает забывать прошлую жизнь, но интуиция подсказывает, что блаженствовать в утробе долго ей не удастся. При этом ее ничуть не заботит скрюченное состояние, однообразное существование и отсутствие каких-либо развлечений. Главное – она внутри божественного шара.

Но вот настает тот роковой момент, когда приходится переходить в другой, неизвестный мир. Прохлаждаясь в утробе, Вера совсем забыла, что такое земная жизнь. И уже почти не чувствовала разделения на тело и душу. Значит, опять все с чистого листа…

Рождение – это очень больно. И страшно. Но прикосновение к шару, только теперь уже снаружи, а не изнутри, сглаживает мрачные воспоминания о процессе появления на свет. Самые страшные опасения насчет другого мира не подтверждаются. Все абсолютно по-новому. К тому же если шар остается поблизости, то все не так уж и ужасно, как могло показаться.

Дойдя до самых сокровенных воспоминаний, которые вряд ли были доступны кому-нибудь из когда-либо живущих на Земле, Вера погрустнела. Если так все пойдет и дальше, то ей уже никогда не стать божественным шаром для какой-нибудь новоиспеченной души, стремящейся в наш бренный мир. Если бы только ей представилась возможность почувствовать новую жизнь в своей утробе, она бы со своим новым знанием приняла это явление как величайший дар и прожила бы всю его глубину. А какой она была бы мамой? Она теперь как никто знает, что нужно младенцу, совсем маленькому человеку.

Вера была беременна когда-то. Совсем недолго. Она потеряла ребенка. Но совсем не расстроилась тогда. Даже наоборот.

Первый год замужества был сплошным кутежом. Сразу после свадьбы молодожены покинули общежитие и поселились в «однушке» неподалеку от центра Питера. И вся общажная тусовка перекочевала в эту квартиру. Не то чтобы все посиделки сопровождались большим количеством алкоголя, но вечеринки со спиртным устраивались каждую неделю. А иногда Вере казалось, что ее молодой талантливый муж находится под воздействием чего-то посерьезнее. Поэтому, к своему стыду, она испытала облегчение, когда узнала, что ее беременность трагически прервалась.

Сейчас она пыталась максимально погрузиться в воспоминания о первых неделях беременности. Но ничего особенного вспомнить не могла, кроме ощущения ужаса и последующего облегчения. В тот вечер, когда Вера потеряла ребенка, она веселилась, как никогда.

Вспомнив об этом, несостоявшаяся мать стыдливо поморщилась, ей захотелось побить саму себя по щекам за такое поведение и легкомысленное отношение к произошедшему. Но даже этого она сейчас сделать не имела возможности.

Зато ее перестали наконец мучить вопросы: «За что мне все это? Почему я здесь? Почему именно меня постигла такая нечеловеческая участь? Что я такого сделала?» А кого еще наказывать Господу Богу как не мать, радующуюся смерти собственного чада?

Но Вера не столь безнадежна. Вовсе нет. Она часто вспоминала этот случай с искренней тревогой. Она опасалась, что с ней, возможно, что-то не так и она не сможет иметь детей, когда по-настоящему этого захочет. Но был у нее запасной успокоительный вариант. Может быть, даже основной. Еще в детстве Вера решила, что усыновит ребенка. Правда, истоки этого решения она не помнила – все, что происходило с ней до смерти родителей, было как в тумане. В подростковом возрасте она часто говорила, что когда вырастет, возьмет ребенка из детского дома. Сестра недоумевала, а Вера не могла объяснить, почему эта идея так поглотила ее. Все решили, что на девушку, возможно, повлияла какая-нибудь телепередача про детский дом. Постепенно и она сама приняла эту версию.

Потом, на время, Вера перестала думать о каких-либо детях. Студенческая жизнь, первые головокружительные романы, интересная работа на радио… Лишь недавно, уже находясь в Москве и осознавая, что успешную карьеру на телевидении она не променяет ни на какую семью – по крайней мере, в ближайшие лет пять, – Вера вновь подумала о «запасном варианте».

И вот теперь она отчетливо видела картину из детства: на первый взгляд не такой уж значительный эпизод, но именно он посеял в Верином сознании особенное отношение к приемным детям.

Обычное дело: ребятня после уроков болтается на школьном дворе. Семилетняя Вера и ее одноклассники, Захар и Артем, устроились на железном красно-синем лабиринте. Май, первый учебный год подходит к концу. Взрослая Вера стоит рядом и с интересом наблюдает за детьми.

– Ну что, ребят, по домам? – предлагает девочка – им всем идти в одном направлении.

– Да ну, – возмущенно откликается Артем. – Неохота. Сразу начнется: кушать, уроки… Бабушка пристанет со своим молоком. Потом на английский, и мама будет кричать, чтобы я переодел запачканные штаны и не позорил ее. А вечером, как всегда, будут ругаться, что я играю в приставку. А мне ее, между прочим, папа прислал на Новый год!

Захар немного помолчал, а потом мечтательно заговорил:

– А у меня уже живот сводит, как подумаю, что мама напекла моих любимых пирожков! Она даже когда с ног валится после ночной смены в больнице, все равно печет их к моему приходу. Быстренько сделаю уроки, и пойдем с папой учиться кататься на велике, который он мне недавно привез.

– Тебя вообще никогда ни за что не ругают? – удивляется Артем.

– Бывает, что кричат. Но я молчу. Я же знаю, что это быстро пройдет, и в итоге мы все вместе дружно сядем ужинать, и всем будет вкусно. А перед сном мама пожелает спокойной ночи и поцелует. А на выходных, как бы я ни провинился, мы всей семьей куда-нибудь поедем.

– Хорошо тебя родители воспитали, Захар, – замечает маленькая Вера.

Это выражение употребляла их классная руководительница Тамара Алексеевна. Как бы ни проявил себя ребенок, ответ был один: родители воспитали. Вера всегда пыталась уловить момент, когда и как ее воспитывают родители, но представления об этом процессе оставались очень расплывчатыми. Мама, как всегда, была поглощена халтурой. А папа иногда читал им с сестрой непонятные книги. Может, в этом и заключалось его воспитание? В общем, Вере всегда хотелось заработать эту положительную оценку своего воспитания. Но кроме того, она любила и сама выступать в роли оценщика.

– Это не родители, – отвечает Захар. – Мама говорит, что меня воспитала жизнь. А родители у меня появились всего два года назад. И повезло мне с ними именно благодаря моему воспитанию. Когда они пришли в детский дом выбирать себе ребенка, я, как всегда, старался казаться очень спокойным и воспитанным. В то время как другие дурачились и корчили рожи, я смирно сидел у окна и читал. Был опрятно одет и причесан, у меня имелся свой галстук-«бабочка» на такие случаи. Няни всегда предупреждали нас о приходе потенциальных родителей. И я встречал их во всеоружии. Долгое время это не срабатывало, забирали либо девчонок, либо детей помладше. И вот эта пара появилась снова. Мне казалось, что эти двое не обратили на меня особого внимания. Но на этот раз они подошли ко мне и сказали: «Мы за тобой».

Вере запала в душу эта история. С того момента она с особенным уважением смотрела на Захара. Ведь он годами своей совсем еще короткой детской жизни стремился получить то, что остальным достается при рождении и воспринимается как должное.

И еще Вера взяла на вооружение выражение «жизнь воспитала». Очень уж оно ей понравилось.

А еще через год не стало ее родителей. И как будто бы вот и настало «время воспитания жизнью». Но вместо жизни за воспитание сестер взялась бабушка. И у Веры напрочь отпал вопрос, в чем же оно заключается.

После той истории девочка и прониклась к детдомовским детям. Она увидела одного из них в своем однокласснике, таком благодарном и трепетно любящем своих приемных родителей. А на примере Артема убедилась, что рождение ребенка не гарантирует полной и счастливой семьи. Папа мальчика бросил жену и сына так давно, что Артем этого даже не помнил. Все, что осталось от родного папы, – это посылки по праздникам. А у Захара была полная любящая семья, которая собиралась каждый вечер за вкусным ужином.

Свою же, пока еще полную, семью Вера не могла назвать идеальной. Мама с папой, несомненно, любили друг друга и не собирались расходиться, но с традициями у них было туго. За одним столом семья собиралась только по особым случаям. Веру тоже не очень-то тянуло домой в тот день. Она знала, что будет, когда она придет: сама разогреет и нальет себе суп, после чего отправится есть в комнату, где столом ей послужит тумбочка, потому что кухонный стол традиционно завален маминой халтурой. Вечером будет примерно то же самое: они с сестрой отварят сосисок с макаронами и поужинают в своей комнате.

Но на маму Вера не смела злиться ни до, ни после трагедии, хоть и испытывала по сей день досаду по поводу недостатка общения с ней. Она и без нового дара помнила, что мама очень волновалась за будущее девочек, причитала, что скоро все образование будет платным, и постоянно что-нибудь откладывала на книжку.

Вспомнив об истоках своих идей о приемных детях, сегодняшняя Вера грустно усмехнулась превратностям судьбы: можно получить статус сироты после рождения, но обрести настоящую семью на всю жизнь; а можно, наоборот, родиться в полной любящей семье, но впоследствии остаться сиротой.

В этот день, прикованная наручниками к больничной койке, в ожидании самой страшной и жестокой операции в истории человечества, Вера поклялась себе, что, если ей каким-то чудом удастся выбраться из этой передряги, она обязательно усыновит ребенка из детдома независимо от того, будут ли у нее свои дети. Это благое намерение на время придало ей оптимизма и вселило надежду на то, что Господь даст ей шанс для искупления.

29

Да здравствует смерть!

Если мы не в состоянии постичь ее, то зато смерть позволяет понять нам, что жизнь – прекрасна.

Василий Шукшин «Залетный»

Минут через пять после того, как Дана спешно покинула кафе, в кармане Пахома затренькал мобильный. Выведенный из глубокой задумчивости, молодой человек нехотя извлек кнопочный аппарат и прислонил к уху:

– Да, – недовольно пробурчал он.

– Пахом, ты гений! Я сразу и не заметил сходства, – давненько Фишер не выражал такого восторга на его счет.

– Что еще, Герман? – устало поинтересовался Пахом.

В отличие от многих других подчиненных, он никогда не лебезил перед шефом. Но от него как от самого удачного эксперимента четы Фишер этого и не требовалось.

– Как что? Твоя находка! Знаю, что ты с ног сбился, подыскивая Званцевой подходящую замену.

– Я ничего не нашел, – Пахому показалось, что Герман бредит, но в то же время он напрягся от понимания, что пристальная слежка за ним продолжается.

– Как не нашел? А ее сестрица? Отличный запасной вариант!

Пахом насупился и огляделся по сторонам. Он понимал, что и в данную минуту находится под наблюдением, раз Фишеру уже известно о его случайной встрече с Даной.

– Это не замена. А живой здоровый человек, – отрезал Пахом. Доказывать случайность этого свидания было бессмысленно и лень.

– Ну-ну! – иронично отозвался Фишер. – Как бы там ни было, впредь старайся, пожалуйста, согласовывать со мной все свои намерения. Не доводи до греха. Ты знаешь, что терпение у меня ангельское, но не беспредельное.

Пахом нервно заиграл желваками, стараясь сдержаться и не ответить, что у него, собственно говоря, тоже. Но он не мог не помнить, где он, а где Фишер. Уголки его губ напряглись, поползли вниз и застыли в таком положении.

– Я знаю, – процедил он наконец сквозь зубы и нажал кнопку отбоя.

Что это было? Фишер хотел над ним просто поиздеваться и лишний раз показать свою власть? Или он и впрямь намерен оставить Дану про запас? Ее возможно иметь в виду, только если с Верой что-нибудь пойдет не так. Но что? Она подходит идеально.

Конечно, Пахом изначально жалел именно ее – такую забавную, немного взбалмошную, своенравную, вероятно, прячущую под невозмутимой маской незаживающие душевные раны. И сдавать в лапы Фишера он ее не торопился, он тогда еще не знал о пристальной слежке. Усыпив Веру, Пахом хотел взять тайм-аут и подумать, как поступить дальше, чтобы минимизировать жертвы. Но привычная преданность Фишеру сделала свое дело. Да и был ли у него выбор?

Но Дана… Эта благородная интеллигентка с большими грустными глазами, оплакивающая младшую сестру. Не может же она поплатиться жизнью за мимолетное желание съесть круассан перед тем, как сесть на поезд и отправиться в родной город! И снова он, Пахом, совершенно бессилен.

30

Желание смерти – не есть желание смерти.

Это только поиск лучшего состояния, что в конечном итоге является крайним выражением желания жить.

Владимир Дудинцев «Белые одежды»

Проснувшись, Вера почувствовала, что в комнате она не одна.

– Считаете нужным сторожить меня даже в связанном состоянии? – хрипло усмехнулась она, глядя в стену.

– Твой дружок в доме, поэтому шеф попросил меня побыть тут.

По запаху прокуренной одежды и немытых волос Вера поняла, что в комнате Степан. Ну зачем отращивать себе такую замысловатую шевелюру, если ее некогда мыть? Или ему лень? Может, он считает, что так она лучше держит форму?

– Он уже вернулся? – Она повернула к нему тяжелую голову.

О, последняя стадия загрязнения: сверху ежик топорщится, как обычно, а нижняя часть волос, доходящая до плеч, собрана в хвост. Маленькие, немного скучившиеся глазки сверлят ее так, будто, если он отведет взгляд, пленница испарится.

Конечности затекли. Похоже, сегодня она спала дольше обычного. Хотя в последнее время ее организм работал, как по часам – никаких бессонниц, которые частенько мучили раньше. Может, это такая реакция организма на стресс? Только вот часы бодрствования становились очень уж утомительными, даже несмотря на неиссякаемый поток воспоминаний.

– Вернулся ночью. Куда ж он денется.

– Дружок… Тоже мне, дружок. Если ты про Пахома.

– Да, ошивается тут с самого утра, вынюхивает что-то. Нарывается паренек.

– Степ, а развяжи меня, а?

– С какого перепугу?

– Да невыносимо уже в одном положении. Хоть разомнусь немного. А то вашей Элле достанется тушка с пролежнями.

– Да и хрен бы с ней.

Вера взглянула на охранника с новым интересом, а тот нехотя поднялся и направился к ней, чтобы ослабить браслеты. Девушке удалось присесть и размять затекшие конечности.

– Еще бы массаж… – мечтательно протянула Вера, вращая головой по кругу.

Степан посмотрел на нее, как на сумасшедшую. Он вообще был какой-то чересчур пугливый для охраны. Вот Юрий – типичный головорез. Морда непробиваемая, широкий лысый затылок. А этот, хоть и далеко не хрупкий, больше смахивал на какого-нибудь деятеля искусства.

Вере стало интересно:

– Ну а тебе чего пришили?

– А? – Степан в очередной раз о чем-то задумался.

– Я спрашиваю, какой частью тела ты обязан Фишеру?

– А, я – никакой. – Он чуть помедлил, почесал сальный затылок. – Моя жена обязана. Ей в свое время понадобилась пересадка сердца. Теперь оно наполовину искусственное. И раз в год надо делать перезагрузку.

– А если не делать?

– Перестанет работать.

– Супер. Пожизненная повинность. Она тоже работает на него?

– Нет, она дома сидит с детьми. А я служу Фишеру. В принципе нормально. Считаю, нам повезло. Лида жива, растит детей. И я на приличном жалованье. Если бы только… – Он замялся.

– Если бы только не ощущение, что ты продал душу дьяволу?

И тут Вера осознала, что она не единственная заложница в доме Фишера. Все эти люди в той или иной степени находятся под гнетом фишерского террора. Сделка, поначалу выглядевшая идеальной, подарившая здоровое тело тебе или твоему близкому, постепенно начинает разлагать душу. И муки эти схожи с физической болью, если, конечно, изначально душа светлая и праведная.

Каким сухарем нужно быть, чтобы равнодушно относиться к тому, что ожидает Веру! Или здесь уже все закалены подобными дикостями? Однако судя по тому, как Степан старательно отводит глаза, что-то человеческое ему еще не чуждо.

За дверью послышались торопливые шаги как минимум двух пар ног. Вчерашнее неприятное предчувствие нахлынуло на Веру с новой силой. Волна отчаяния накрыла ее с головой, буквально парализовав все тело. Сердце начало выстукивать бешеный бразильский ритм.

– Это конец, – прошептала она, с животным ужасом уставившись на Степана.

Тот, воспользовавшись оцепенением несчастной девушки, уложил ее обратно на койку и ловко затянул браслеты на запястьях.

Первым в дверях появился Фишер, пропускающий вперед Римму с привычным подносом. Женщина ринулась прямиком к Вере и, поймав ее полный ужаса взгляд, начала приговаривать:

– Сейчас детка, сейчас. Это снотворное. Не бойся. Сейчас.

По особенно ласковому тону и нежным успокаивающим прикосновениям мягких ладоней Вера окончательно убедилась в правильности своих доводов.

И вдруг, посмотрев по сторонам, она почувствовала небывалую легкость и долгожданное облегчение. Несчастная Римма, озадаченный Степан, старающийся не смотреть в ее сторону, и даже выглядывающий из-за спины Фишера взволнованный Пахом. Плюс два растерянных санитара. Всем им придется жить с этим, а она через минуту, даже раньше, наконец-то станет свободной. Она больше не увидит ни одно из этих ненавистных лиц, не испытает липкого ужаса. Ее месячный ад подходит к логическому завершению.

Вот спасительная жидкость уже льется по ее венам, и скоро она уснет навсегда. Никаких больше мучительных болезненных пробуждений. Только бы Пахом выполнил свое обещание и не позволил ее мозгу ожить в другом теле! Койку вместе с ней уже выкатывали из реанимации.

– В операционную! – скомандовал Фишер.

Пахом вжался в стену, пропуская санитаров с каталкой, и неотрывно глядел на Веру. Наверное, в глубине души он тоже был рад, что все закончилось, хотя лицо его искажала болезненная гримаса. В последние секунды своего бодрствования, в последние минуты жизни ей захотелось подбодрить этого человека, чья физиономия сейчас сливалась с белым больничным халатом. Вера ободряюще улыбнулась ему, всем видом выражая сочувствие всем, кто остается в аду, созданном Германом Фишером.

31

Говорят, смерть убивает человека, но не смерть убивает.

Убивают скука и безразличие.

Игги Поп

Скоро сорок дней. Раньше Антон никогда не придавал значения таким формальностям, но сейчас, по-прежнему не находя удовлетворения ни в чем, испытывал какую-то необходимость почтить это событие.

Поэтому он был даже рад, что у него нашелся повод снова оказаться в церковном подворье. Сегодня здесь было еще красивее, чем в прошлый раз – наверное, из-за обилия выпавшего снега. День был морозным, но ясным.

У лавки, где продавались свечи и иконы, наблюдалось оживление. Он подошел ближе. Даша, бабулька из лавки и хилый батюшка выносили из избушки большие тюки и загружали их в припаркованную рядом «Газель».

Девушка сразу обратила на него внимание и радостно помахала:

– Антон, здравствуйте!

– Приветствую! – ответил он с улыбкой.

– Как вы вовремя! – радостно заметила она.

– Чем могу помочь?

– Пойдемте. – Девушка поманила его внутрь избушки. – Надеюсь, вы не торопитесь?

Антон мотнул головой.

Подсобка, в которую он проследовал за Дашей, была завалена тюками разного размера.

– Вот! – гордо заявила девушка. – Собрали одежду для приюта, нужно погрузить и отправить. Антон, снимите свое пальто, я дам вам батюшкину телогрейку, чтобы вы не запачкались.

Антон послушно начал разматывать шарф, попутно разглядывая Дашу. Она почти не изменилась с последней встречи, но сегодня глаза ее буквально горели – видимо, от занятия благим делом. Щеки ярко розовели на морозе, седые пряди выбивались из-под шапки, и местами их серебристый цвет был усилен инеем. «Молодая старушка», – пронеслось у Антона в голове. Однако улыбка придавала ее лицу «детскости». Как будто девушку нарочно загримировали для какой-нибудь театральной постановки. Да еще и эта блокадная одежда – ей самой не помешало бы покопаться в мешках с пожертвованиями.

Облаченный в поповью телогрейку Антон с энтузиазмом присоединился к тасканию тюков. И поймал себя на мысли, что не помнит, какое занятие за последние месяцы, а то и годы приносило ему такое удовлетворение.

С его помощью работа пошла споро, и уже через двадцать минут водитель плотно закрывал створки «Газели». Обитатели подворья проводили его, как родного, и, довольные, начали разбредаться по своим делам.

– Что ж! – весело обратилась к Антону Даша. – Теперь, когда подсобка освободилась, можно и чаю попить! Травяного хотите? Вы такого никогда не пробовали!

– Очень, – искренне ответил Антон.

– Что привело вас сюда снова? – спустя несколько минут спросила Даша, освобождаясь от верхней одежды.

– Скоро сорок дней, как не стало Веры. Хотел узнать, что по церковным канонам полагается делать в эту дату, – далекий от церковных традиций молодой человек даже не был уверен, что правильно задал вопрос, и на всякий случай добавил: – И для чего.

– После смерти человека поминают на третий, девятый и сороковой день, – охотно начала рассказывать Даша, подключая к розетке миниатюрный электрический чайник. – На сороковой день душа попадает на Суд, и решается ее дальнейшая судьба, поэтому душе умершего необходимо помочь. Сороковой день – это грань, которая проходит между земной жизнью и жизнью вечной. Это день, в который душа отправляется к Отцу Небесному. Человека, например, принято поминать, то есть совершать по отношению к нему акт милосердия…

– Ну, не знаю насчет поминок, – задумался Антон. – Ее друзей я почти не знаю, а из близких у нее только сестра, которая живет в Питере. Ее я тоже видел всего один раз, на похоронах.

– Устраивать пир вовсе не обязательно, просто стоит соблюсти некоторые особенности. Кроме того, надо сходить на кладбище, с собой взять цветы в любом парном количестве и свечу – так живые выражают свое уважение ушедшему. Ну и конечно же, необходимо обязательно сходить в храм, где можно помолиться и заказать панихиду и сорокоуст. Пожалуй, это самое основное, но есть еще много разных рекомендаций, о которых многие не знают.

– Значит, у меня есть шанс превратиться из темного невежды в просвещенного человека, – с искренним интересом подытожил Антон.

Слушать Дашу было поистине приятно. Даже ее внешняя неухоженность отходила на второй план.

– Я очень надеюсь, что ты уделишь мне еще немного времени. Тем более чай еще только заваривается.

Девушка кивнула.

– И еще одна просьба, если, конечно, это не прозвучит слишком нагло, – не унимался Антон. – Ничего если мы перейдем на обоюдное «ты»?

– Конечно, без проблем, – улыбнулась Даша, разливая чай по чашечкам из тонюсенького фарфора.

Приятный травяной аромат наполнил небольшое помещение. Усевшись поудобнее напротив Антона и стянув наконец свой заношенный серый платок, девушка продолжила:

– Есть всякие приметы о том, чего нельзя делать до достижения сорока дней. Например, нельзя уделять слишком большое внимание внешнему виду, это расценивается как неуважение к умершему.

Антон виновато поджал губы. Он, как всегда, был одет с приторной опрятностью и плановый визит к парикмахеру не пропустил.

Зато Даша, напротив, выглядела так, словно находилась в перманентном трауре. Девушка будто бы прочла его мысли и подтвердила, что в них есть доля правды:

– Не пугайся, это не очень строгое требование, да и его уже давно никто не соблюдает. Ну, кроме меня. – Она скромно потупила взгляд на свои обноски. – Мне как-то неудобно появляться при параде перед душами покойных, а общение у нас довольно плотное… Да даже и не в этом дело, просто духовная жизнь столь насыщенна, что нет ни времени, ни желания следить за внешней оболочкой. Надо мной работают мои «духовные стилисты». – Даша коснулась седых кончиков волос, напоминая Антону о своей плате за общение с покойниками.

– Ты не должна оправдываться передо мной. Это твой выбор. А если все так, как ты говоришь, то не просто выбор, а предназначение свыше, я полагаю.

– Ну, в этом у тебя был серьезный повод усомниться. Мы ведь так и не нашли твою Веру. Я до сих пор удивляюсь почему.

– Повод был, – согласился Антон. – Но я уверен в том, что видел своими глазами. А ты, кажется, единственный человек на свете, который смог мне поверить. И поверил. Возможно, именно благодаря тебе я не сошел тогда с ума.

– Она больше не приходила?

– Только снилась пару раз.

– Ты спишь с открытым окном?

– Да, даже зимой.

– В первые сорок дней надо закрывать окна и двери, иначе душа покойного будет притягиваться и не сможет освободиться от земных связей.

– Выходит, хорошо, что она больше не приходила? Значит, ее душа более или менее освободилась?

– Сложно сказать, хорошо ли это. У душ ведь, как у людей – что одному хорошо, то другому смерть. Извини, я образно.

Антон кивнул, хоть ничего и не понял.

– Одна душа легко покидает свой дом, землю и родных. А иная видит свое предназначение в том, чтобы оставаться среди людей. Такие души называют духовными проводниками, то есть ангелами-хранителями.

– Интересно, они и после сорокового дня остаются среди людей?

– На какое-то время – да. После Суда каждому дается возможность послужить на чье-нибудь благо. Некоторые души добровольно становятся духовными проводниками. Как правило, они остаются со своими подопечными до окончания их жизненного пути.

Антон почувствовал, как на спине зашевелились волосы, о наличии которых он никогда не подозревал.

– Откуда ты знаешь об этом? Ты вроде общаешься только с недавно умершими, которые еще не очень в курсе, что ожидает их после Суда?

– Я часто пересекаюсь с духовными проводниками. Для них я настоящая находка, ведь некоторым попадаются абсолютно непонятливые подопечные. Но если бы все ринулись передавать им через меня всякие сообщения, то это был бы настоящий кошмар. Поэтому, чтобы получить разрешение сделать это, они вынуждены направлять запрос в Небесную канцелярию. Да-да, она существует, – улыбнулась Даша. – И только после получения одобрения они могут обратиться ко мне.

Меня курирует моя прабабка Дарья. Второгодница, загулявшая на просторах Поднебесья. К дочке в проводники не успела, к внучке тоже, а вот как только родилась правнучка Даша, она – тут как тут. Повезло ей со мной несказанно. Правда, мой канал общения с духами открылся не сразу. В семнадцать лет я пережила клиническую смерть – передозировка наркотиками. С того времени мало-помалу канал начал открываться. Сначала думала, что сойду с ума и наложу на себя руки, а потом появилась баба Даша, успокоила меня и научила многому. С тех пор мне никогда не бывает скучно. И дело даже не в прабабке, а в Боге, которого она для меня открыла.

«Наркоманка», – забилось у Антона в висках. Все это время он слушал бредни молодой наркоманки, проходящей реабилитацию при церкви.

– Баба Даша говорит, что я напугала тебя. Но я предпочитаю быть честной до конца, раз уж начала свою историю.

– Она сейчас здесь?

– Она рядом со мной, но далеко от тебя. Она – открытая частичка Бога, который присутствует в каждом из нас в закрытом виде, поэтому ей несложно устанавливать связь с любым человеком на Земле. Но влияние она имеет только на меня.

– А у меня есть духовный проводник?

– Я пока никого рядом с тобой не вижу. И Вера им быть пока не может. Но вполне возможно, именно твой духовный проводник направил ее душу к тебе в тот вечер. И благодаря этому ты уже во второй раз появляешься в церкви, слушаешь меня и потихоньку приближаешься к Богу.

32

Если бы вам оставалось жить несколько минут и у вас был бы только один телефонный звонок – кому бы вы позвонили и что бы сказали?

И почему бы вам не сделать это прямо сейчас?

Стивен Левин

Дежурство в морге после встречи с Даной и разговора с Германом показалось Пахому вечностью. Еще до наступления рассвета он уже стучал в будку охранника у дома Фишера. Стучал нервно и нетерпеливо, снедаемый пренеприятным предчувствием неизбежной катастрофы. Он не мог поверить, что все произойдет так быстро. Еще вчера Фишер рассуждал о замене. С чего бы? Просто позлить Пахома, или на то были причины?

– Тебя нет в списке на сегодня, – отрезал сонный Степан.

– Звони шефу. Или мне самому это сделать?

– Сейчас.

Охранник звонил из будки, чтобы не мерзнуть. Пахом за это время пережил очередную вечность.

Наконец, Степан вышел, одеваясь на ходу.

– Пошли. Разрешил. Но сказал глаз с пациентки не спускать, пока ты в доме. Так что, я с тобой. Вот занесло тебя с утра пораньше!

– Как бы не было поздно, – пробурчал Пахом.

И действительно, внутри дома, в медблоке, жизнь кипела. Пахом поймал проходившую мимо медсестру.

– Сегодня! – торжественно вполголоса объявила она. – Эллу уже подготовили.

Пахом ускорился в направлении кабинета Фишера.

– Меня отстранили? Больше я не участвую в проекте по восстановлению Эллы? – громко спросил он, едва открыв дверь.

Фишер неторопливо пристраивал медицинскую шапочку на голове перед зеркалом, не удостаивая вошедшего взглядом.

– Успокойся, мальчик мой. Сам виноват. Слишком много самодеятельности в последнее время. Но ты не горячись. Я собирался вызвать тебя чуть позже. На случай, если твои услуги понадобятся. Просто решение о срочной операции было принято только вчера вечером. Я вернулся первым же рейсом ради этого.

– Что за срочность?

– Состояние Эллы стабильно уже пару дней, я хотел выждать неделю. А вот у Званцевой падают кровяные показатели. С каждым анализом все жиже. Как будто она кровь разбавляет водой.

– Пересмотрите вводимые препараты.

– От этого никак не зависит. Ей ничего не вводят уже сутки, а сегодня утром гемоглобин стал еще ниже. Пока будем разбираться, что с ней не так, Элле может снова стать хуже.

– Это безответственно! А если причина выяснится во время операции?

– Пахом, ты либо помогай, либо не мешай. Я свои решения никогда с тобой не обсуждал и обсуждать не собираюсь. Либо ты молча идешь со мной, либо так же молча сидишь тут на случай, если нужно будет забрать тело.

– Что значит, на случай? Есть вероятность, что ты захочешь сохранить тело Эллы на память?

Пахом не мог показать, что в курсе безумной идеи его жены.

– Есть мысль поддерживать его жизнедеятельность, тем самым совершив небывалый прорыв в медицине.

– Это с помощью чего же? Тебе не кажется, что это слишком дико даже для нас? Если бы ты дал мне еще немного времени, я бы подыскал подходящее тело если не для Эллы, то хотя бы для Веры. Вот это точно было бы двойным прорывом!

– Не вариант, – покачал головой Фишер, аккуратно подворачивая рукава. – Элла хочет использовать свое тело в качестве инкубатора. И пожалуйста, ни слова больше. Вероятность успеха этого мероприятия и так безнадежно мала. Все. Либо надевай халат, либо жди тут.

Естественно, Пахом надел халат и последовал за Фишером – так он хотя бы сможет попытаться выполнить обещание, данное Вере. Если он продолжит перечить, его точно выставят за дверь.

– Почему прекратили вводить препарат? – максимально спокойным тоном, каким обычно обсуждают погоду, поинтересовался Пахом, когда они вышли из кабинета.

– Он перестал на нее действовать, представь себе! И теперь я вообще сомневаюсь, действовал ли когда-нибудь.

«Действовал», – мысленно ответил Пахом.

И вдруг сложил в ясную картину причины странного поведения Веры за ужином. Во время их последнего короткого телефонного разговора он не успел уточнить у Веры, почему она не принимает препарат. И был очень раздосадован этим фактом, поскольку девушка переживала страшные страдания.

Каково же ей сейчас, перед операцией? К этому моменту она уже не должна была ничего соображать. И Фишеру следовало об этом позаботиться. С таким настроем, как у него сейчас – шаляй-валяй, на скорую руку, бегом, – даже шашлык не маринуют. А он собрался приступить к сложнейшей операции в истории человечества.

Пахом, конечно, знал, что все устроено так, чтобы готовность к операции была часовая, да и в способностях Фишера он не сомневался, но все равно сейчас, торопливо следуя за ним, он едва сдерживался, чтобы не обрушить на шефа удар исподтишка, который сбил бы все его планы.

Но вот они уже заходят в реанимацию, куда зачем-то была переведена Вера. И он видит то, чего опасался больше всего: ее осознанный потухший взгляд, полный смеси смирения и ужаса.

Вот и Римма со спасительным уколом. Скорей бы уже! Женщина ловко справляется с задачей, несмотря на то что сама исполнена волнения. Сейчас она уснет.

«Спи, девочка. И прости нас за все. Прости Германа за его успех и талант. Прости меня за то, что я перенес эту страшную операцию и буду жить, а ты нет. Прости всех живущих, кем я не могу пожертвовать ради твоего спасения».

Но она не спит. Вот ее вывозят из реанимации, а она все еще неотрывно смотрит на него. Без злобы и упрека, но с плохо скрываемым страхом. Пытается бодриться. «Да спи же уже, дура! Пора!»

Закатывают в операционную. Придвигают вплотную к операционному столу, где лежит Элла. Она уже под наркозом. Полностью готова. Вера с ужасом оглядывается на нее и начинает беззвучно глотать воздух. Фишер просит всех лишних покинуть операционную.

Пахом не выдерживает:

– Какого черта она еще не отключилась? Такой дозой слона можно повалить за секунду! Что происходит? Что не так у вас с медикаментами?

Вера смотрит на него умоляюще, но не может вымолвить ни слова, начинает дергаться в нервных конвульсиях. Хорошо, что привязана к каталке, а то разнесла бы тут все к чертовой матери.

Все выходят, кроме ассистентов и Пахома. Герману некогда с ним пререкаться. У него у самого уже выступила испарина на лбу.

– Сразу общий наркоз. На стол переложим, когда подействует. Иначе будет брыкаться.

Вера, все еще заходясь крупной дрожью, старательно подстраивается под маску, поднесенную к ее лицу, и жадно вдыхает анестетик. Закрывает глаза. Как же отчаянно она стремится навсегда покинуть это злачное место, этот бренный мир, который обошелся с ней столь несправедливо!

33

Человек, живущий ожиданием смерти – уже мертв, и оживить его может только осознание того, что жизнь не столько пролог к смерти, сколько смерть всего лишь эпилог к жизни…

Зульнора Фахрутдинова

После того как Веру поместили под общий наркоз, Пахома все-таки вытолкали из операционной. Степан заставил его спуститься в гостиную, где собрались все, кто не участвовал в операции.

Все старательно делали вид, что заняты очень важными делами и даже не думают о том, что происходит в данный момент в этом доме. Кухарка Мила пыталась накормить присутствующих своим фирменным пирогом (но аппетит – это последнее, что могло сейчас появиться у собравшихся). Римма достала вязание. Степан старательно «лопал» толстыми пальцами крошечные разноцветные круги, появляющиеся на экране его смартфона.

– Скоро все будет как прежде, – решилась прервать тягостное молчание медсестра – блондинка по имени Алина.

Присутствующие посмотрели на нее снисходительно. Во-первых, она не отличалась особой сообразительностью и на самом деле даже не имела медицинского образования. А во-вторых, ей очень не повезло с женихом, и только дальнее родство с Эллой помогло девушке вернуться к полноценной жизни.

Эта леденящая кровь история случилась два года назад во время ее романтического путешествия с будущим мужем. В порыве ревности тот лишил красавицу-невесту глаз ножичком для колки льда прямо во время ужина в ресторане с белыми скатертями на Лазурном побережье. Ему показалось, что девушка засмотрелась на официанта.

Двоюродная сестра Эллы, мать пострадавшей, сразу же связалась с гениальными хирургами. Так впервые в истории медицины была проведена операция по трансплантации глазных яблок, до этого представлявшаяся едва ли не более сложной, чем пересадка головы.

Глаз непосредственно связан с мозгом. По сути, видит именно мозг, а глаз просто получает информацию. Раньше восстановление зрительного нерва, по которому проходит сигнал, а также нейронов, за счет которых мозг генерирует изображение, было, разумеется, невозможно. Врачи научились заменять части глаза, повреждение которых мешает передавать сигнал, но вот восстанавливать функции при утрате канала – нет. Кроме того, при полной трансплантации был большой риск отторжения донорского глаза.

Элла предложила последовательное замещение тканей больного органа здоровыми с помощью специального биоматериала. Понадобилось столько человеческих глаз, что Пахому приходилось возить их Фишеру из морга в обеденных лотках, предварительно уложив их в сумку-холодильник. Десятки доноров были похоронены со стеклянными имплантами или вообще с пустыми глазницами, но об этом, естественно, никто не узнал.

Элла поставила жесткое условие: получив обратно зрение ценой неимоверных усилий и научных трудов, ее племянница прекратит шляться по курортам с богатенькими папиками или кем бы то ни было еще и займется серьезным делом под контролем своей гениальной тетки.

Как и всем, Алине потребовалась постоянная поддержка иммунодепрессантами. Но их отсутствие не убило бы ее, а максимум лишило бы зрения. Однако для нее это было подобно смерти, и поэтому девушка стала верной и старательной помощницей Фишеров, пусть и с ограниченным потенциалом.

Пахом часто задавался вопросом, не использует ли Фишер иммунодепрессанты как инструмент для манипуляции своими пациентами. Понятно, что главная опасность при пересадке какого-либо органа – это отторжение донорских тканей. В период реабилитации без иммунодепрессантов никак. Но спустя годы бесперебойной работы организма появляется шанс, что орган приживется полностью и окончательно. Живут же тысячи людей с пересаженными почками!

Получается, если с Фишером что-то случится, даже если он умрет естественной смертью, то все пациенты лишатся лекарства и неизбежно последуют за ним. Препараты, поддерживавшие жизнедеятельность людей, переживших операцию, выдавались строго по графику. Таким образом, пациент не мог пропасть из виду больше чем на две недели. Исключение было сделано только для сына Риммы, который жил в другом городе и был еще ребенком, но при этом его мать была под боком каждый день.

Когда Пахом попытался заикнуться на эту тему, Фишер как будто оскорбился, что кто-то может усомниться в его бессмертии. Как знать, может, именно к этому он и стремился. Но в то же время прекрасно понимал, что ему необходим круг безусловно преданных сподвижников, которые будут вынуждены поддерживать его самые дикие идеи.

Когда первая эйфория от обретения нового тела прошла, Пахома начала понемногу напрягать мысль о пожизненной зависимости от таблеток. Однажды он даже попытался пропустить прием и посмотреть, что будет. На следующий день он почувствовал легкое головокружение и так разозлился на себя за бестолковую выходку, что тут же принял иммунодепрессант. А потом разозлился за проявленное малодушие. Сейчас же молодой человек был уверен, что так проявилось обычное утреннее недомогание и слабость из-за голода. Но Пахом так старательно следил за своим организмом, что запаниковал раньше времени.

– Мы так и будем тут сидеть? Операция, наверное, закончится только к вечеру, – не унималась Алина.

– Имей терпение, – строго ответила Римма. – Решается судьба твоей тетки, а ты не можешь несколько часов подождать. В любой момент может понадобиться наша помощь.

– А он чем может помочь? – кивнула она в сторону Пахома. – За телом мог бы приехать, когда все закончится.

Пахом нехотя поднял глаза на Алину. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что с ней что-то не так. Но непросто было догадаться, что именно.

А дело было в том, что глубокий, добрый и умный взгляд резко диссонировал с внутренним содержанием. Про себя Пахом частенько ворчал, что этой особе не мешало бы заодно и мозг подправить. Он как раз недалеко от глаз. Пахому его атлетическое тело шло и то больше, чем Алине эти выразительные глаза.

Конечно, бедняжке не повезло, но зря Элла притащила ее сюда. Родственники, пристроенные по блату, а не за заслуги, всегда выделяются и доставляют массу головной боли. Одного, правда, у нее не отнять: она, так же, как и он сам, является первым в своем роде успешным экспериментом. Но даже это не служит поводом отвечать на ее глупые вопросы.

Алина фыркнула, закинула ногу на ногу и принялась внимательно разглядывать свои ногти. «Вот для этого тебе и нужны были глаза», – подумал Пахом.

В этот момент на лестнице послышались торопливые тяжелые шаги. Все затаили дыхание. Операция только-только началась! Кто и по какой причине мог покинуть операционную? Этот вопрос был риторическим. Постоянные обитатели этого дома давно научились узнавать его по шагам.

Казалось, что прошли века, прежде чем постаревший лет на десять за последние полчаса Фишер появился из-за угла и направился в сторону ожидающих неровной, как будто пьяной походкой. Не замечая никого вокруг, он уронил в кресло не только свое стокилограммовое тело, но и всю тяжесть обрушившихся на него несчастий. Прическа, в которой каждый волосок всегда держался строго на отведенном ему месте, была растрепана. Неподвижные глаза как будто покинули пределы орбит. Скомканной хирургической шапочкой он промокнул лоб и издал тяжелый полувыдох-полустон. Безумным невидящим взглядом он обвел собравшихся людей, которые и сами сейчас напоминали восковые фигуры.

Немую сцену прервала Алина, озвучив то, о чем подумали в данный момент все:

– Тетя?.. – и начала поскуливать, заранее оплакивая Эллу, еще не дождавшись ответа.

Но ответ, вероятно, был очевиден. Раз так, подумал Пахом, остается надеяться, что они еще не успели угробить Веру. А если потеряли сразу двух женщин, то это досадно.

Пахом тут же осек себя: нужно научиться подбирать слова, подобающие случаю, а то он ненароком когда-нибудь и вслух подобное ляпнет.

Это не досада, а трагедия. И это ровно то, что они все заслужили за пособничество дьяволу. Если Фишер еще не сошел с ума, то скоро это произойдет, и тогда всех их ждет невеселая участь. Больше всего не повезет Римме – что может быть ужаснее, чем наблюдать за страданиями собственного чада? Но может, руки Акима уже прижились? Может, и голова Пахома сроднилась, наконец, с пришитым телом? Может, Фишеру больше не понадобятся марионетки, и он распустит уже свою паству?

Алина, безутешно всхлипывая, перебивала его мысли. Плакала она практически без слез – видимо, издержки после операции. А возможно, у нее от природы широкие слезные каналы. Или она не любила никогда свою покойную тетку.

Стоп! Сейчас он еще и похоронит ее заживо!

Герман тем временем как раз открыл рот:

– Что я ей скажу?..

И Пахом понял, что поторопился с выводами так же, как и Алина со своими несуществующими слезами. Единственный человек на земле, которого Фишер мог бы испугаться, – это его жена. И сейчас он судорожно соображал, как будет оправдываться перед ней за то, что угробил идеального донора, едва начав операцию. Ну, и не в меньшей степени он переживал за стресс, который испытает Элла, очнувшись в прежнем изуродованном теле.

Но как можно было так быстро потерять Веру? У нее что, случился шок от ужаса, который ей довелось испытать за несколько минут до смерти? Скакануло давление? Или что? Бедная девочка! За что ей такая ужасная смерть?

И снова стоп! Однажды он уже чуть не похоронил ее заживо! Хватит теряться в догадках!

Пахом заговорил так непривычно громко, что все вздрогнули:

– Герман, что произошло? Элла ведь жива? – второй вопрос прозвучал, как утверждение.

Фишер поднял на него безумный взгляд, но с каждой секундой он все больше наполнялся осознанностью и негодованием. И вдруг в один миг все искры безумия испарились, как будто кто-то, недавно вселившийся в него, только что был повержен. Остались только отчаяние и усталость.

– Все живы. Пока.

Друзья по несчастью оживились, но стали еще более заинтригованы.

– Дядя, что-то пошло не так? – участливо поинтересовалась Алина, подбирая напрасные сопли.

Он встал и заходил по небольшому невидимому отрезку взад-вперед.

Пахом задумался, пытаясь определить, что именно в одной конкретной точке заставляет Фишера остановиться и пройти определенное расстояние до другой такой же точки, где он резко разворачивается на каблуках, чтобы проделать обратный путь. На самом деле он просто уже сам сходил с ума от ожидания, когда же Фишер ответит на закономерный вопрос.

– Я никогда не сталкивался с подобным. Она не поддается общему наркозу. Не спит, и все.

Пахом ненадолго закрыл глаза и сжал виски средним и большим пальцами, обхватив ладонями лоб. Страшно было представить, что чувствовала Вера все это время.

– Что, черт побери, не так со всеми вашими препаратами? – процедил он сквозь зубы.

– Пахом, научись сдерживаться, иначе я попрошу тебя уйти. Препараты исправны, я проверял их на себе. Маску проверили только что на санитаре, он уснул моментально. Препараты не действуют только на Веру Званцеву.

34

Самоубийство – это мольба о помощи, которую никто не услышал.

Равиль Алеев

Вера уже успела сродниться с каталкой, на которой ее возили туда-сюда по медблоку особняка с самого раннего утра. На смену всем перенесенным за сегодня потрясениям пришли апатия и полное равнодушие к своей дальнейшей судьбе. Поэтому когда санитар, избежавший тестового усыпления, вкатил Веру в ее прежнюю комнату, она даже не стала уточнять, что будет дальше. Санитар и сам поспешил удалиться, косясь на нее, как на чумную.

Вере было немного весело. Своей непокорностью ее организм ввел в смятение весь медперсонал, а самого Фишера довел до исступления. Она даже начала ощущать некоторую – скорее всего мнимую – неуязвимость.

Когда стало понятно, что Вера не может уснуть, Фишер, потея, как портовый грузчик, вколол ей что-то еще, но эффект оставался неизменным: мертвому припарка. Он хотел вырубить ее хоть каким-нибудь способом, чтобы она не видела его растерянности, пока он не определится с дальнейшим планом действий. Но, уставившись на хлопающую глазами девушку, не поддающуюся никаким манипуляциям, он махнул рукой и приказал увезти ее немедленно с глаз долой.

Вера не знала, радоваться или нет, что она пережила весь этот кошмар, ведь это наверняка не спасение, а временная передышка, и ей придется пережить все эти предсмертные минуты еще раз. Но один факт не мог не радовать ее: Элла очнется в своем прежнем теле. И Вера многое отдала бы, чтобы находиться рядом с ней в этот момент.

Согреваемая этой спорной радостью, несостоявшаяся донорша, наконец, задремала. Совершенно естественным немедикаментозным сном. Делать все равно было больше нечего. Она все еще была туго привязана к своему мобильному ложу. Да и накопленная за сегодня моральная усталость сделала свое дело.

Она проснулась, когда уже смеркалось, со стойким ощущением, что про нее все забыли. Даже поддерживать ее жизнедеятельность уже не считают нужным. Вера не ела почти сутки, зато перед операцией ей дали целый глоток воды. И это все. Но ни голода, ни жажды она не испытывала (быть может, из-за стресса?). Причем уже не первый день. Последний раз она поела вчера в обед, но без особого аппетита.

Опасения ее не подтвердились: в седьмом часу в дверях появилась Римма. Серая и измученная, с подносом в руках. Могла бы хоть ради приличия не скорбеть так явно по поводу того, что Вера еще жива!

– Извини, Фишер не пускал к тебе целый день. Заперся в кабинете и не давал никаких указаний. Зато теперь разрешил отвязать тебя.

– Что это на него нашло?

– Не знаю. Я предложила, и он сказал, что не против.

– И каков же дальнейший план?

– Завтра с утра по новой соберем все анализы. Фишер будет смотреть…

– …какого хрена меня не вырубает, – закончила Вера.

Римма поджала губы. Как будто она тоже обозлилась на непокорный Верин организм. Никаких тебе «деточка-девочка», все по делу и сухо. И постоянно отводит глаза.

– Вы, наверное, все там раздосадованы? Я прямо виноватой себя чувствую.

Тут Римма натурально удивилась:

– Я думала, ты понимаешь, как нам всем стыдно и неловко перед тобой. Какие муки совести мы испытывали сегодня, когда просто сидели и ждали, пока Фишер зарежет живого человека.

– Как мило! Вы все такие совестливые! Да толку от этого ноль! Мне, конечно, тоже очень неловко, что вам приходится продолжать общение со мной. Вы ведь думали, что с сегодняшнего дня с ходячим укором в моем лице будет покончено навсегда. И со временем вы бы задобрили свою совесть. Но нет, простите, придется помучиться еще немного. Кстати, сколько? Сколько времени займет повторная подготовка к операции?

– Подготовки не будет, пока Герман не выяснит причины непринятия тобой наркоза. И мы правда мучаемся, но не потому, что ты еще жива, а потому что наше будущее находится под все нарастающей с каждым днем угрозой. Все живут светлой надеждой на выздоровление Эллы. Если этот шанс будет утерян, неизвестно, как поведет себя Фишер и что будет со всеми нами.

Римма уже сняла браслеты, и Вера, как следует потянувшись во все стороны, пересела на свою удобную кровать.

Вполне приличный ужин по-прежнему не вызывал у нее никаких эмоций. Это было обидно. Еда – единственное, что могло бы порадовать ее сейчас. И все же она взялась за вилку, чтобы заняться хоть чем-нибудь. Ковыряя идеально уложенное на тарелке пюре, Вера немного смягчилась.

– Все с вами ясно. Да я и не злюсь. Вы заложники, и мне вас жаль. Только вы по собственной воле здесь, а я – нет.

– Если бы от этого зависела жизнь твоего близкого человека, ты бы тоже сидела тут по собственной воле.

Вере нечего было возразить. Она действительно сочувствовала Римме, но в то же время не могла побороть собственную обиду.

Уходя, Римма немного замялась:

– Не знаю, что Герман имел в виду, но он сказал, что тебя в скором времени не придется удерживать здесь силой. Но пока я закрою на ключ.

– Да пожалуйста, – кинула Вера в уже закрывающуюся дверь, пожевывая безвкусный для нее ужин.

Через секунду она судорожно откинула вилку и задумалась о только что услышанном. Если Герман выпустит ее из-под замка, значит ли это, что у него есть другие инструменты для ее удержания? Да ну, бред. Она махнула рукой в пустоту. Ничего у Германа на нее нет. Да и к чему изобретать новые способы ее порабощения, если она и так полностью в его власти, с медикаментами или без? Если бы она могла повлиять на свой организм, то с удовольствием уснула бы сегодня же на операционном столе. Даже смерть уже представлялась ей не столь ужасной, как дальнейшее заточение в этом доме.

Единственное преимущество, которым она обладает сейчас, – это возможность при желании самостоятельно закончить свои мучения и таким образом показать большую дулю Герману и Элле. Только что толку? Во-первых, у нее никогда не было суицидальных наклонностей, а во-вторых, Фишеры хоть и будут раздосадованы, но в итоге найдут новую жертву для осуществления своего замысла.

Однако только так она застрахует свое тело и свой мозг от дальнейших надругательств. Вера огляделась, покрутила в руках вилку – она была тупее любой ложки. Ножик и вовсе не входил в сервировочный комплект к ее ужину. При оказии можно разбить голову о стену, но настолько большое желание умереть у Веры еще не созрело.

35

Перед смертью нужно сделать все, чего никогда не делал, и побывать там, где никогда не был.

Стейс Крамер. «Глория. Начало истории»

Еще одной причиной всеобщего волнения послужило то, что сегодня был день выдачи иммунодепрессантов, а после фиаско на операции Герман надолго заперся в своем кабинете, и никто не решался его потревожить.

Римма, помимо всего прочего, переживала еще и за то, что Вера со вчерашнего дня ничего не ела. Алина на это только сухо заметила:

– Она должна в это время находиться в морге, а не наслаждаться ужином.

– Она уже была там, – загадочно проговорил Пахом, – и, похоже, не планирует возвращаться.

– Чего это ты веселишься? Еще неизвестно, что Герман задумал. Сейчас наложит на себя руки от отчаяния, и останемся мы без препарата.

– Римма, пойдем проведаем его. Заодно получишь дальнейшие поручения касательно Веры, – предложил Пахом.

Римма заметно нервничала, но идею поддержала. Ей нужно было еще успеть сегодня попасть в город, чтобы передать препарат сыну, который поселился в студенческом общежитии.

Дверь кабинета уже не была заперта, а Герман имел вполне деловой вид. Он быстро одобрил идею покормить Веру ужином и бросил вслед Римме загадочную фразу про то, что скоро пленнице придется примкнуть к рядам добровольцев. Пахом напрягся:

– Что это значит? Она и так не сильно сопротивлялась. Ты сам облажался.

– Ну уж нет! Все мои препараты исправны. А вот она каким-то образом мне постоянно препятствует.

– Интересно, каким же? Даже тебе неизвестно, как избежать воздействия наркоза.

– Утром изучим анализы и выясним причину. Но подстраховочный вариант все равно не помешает.

– Что еще за вариант?

– Твой вариант, Пахом. Твой замечательный вариант. – Герман подмигнул молодому человеку. – Так и скажем Вере, что если она не прекратит свои фокусы, то вместо нее на стол ляжет ее сестра.

– Уверен, что Вера не может контролировать этот процесс.

– Ну, возможно, ради сестры научится.

– И какой план по вербовке Даны? – как можно спокойнее спросил Пахом.

– Очень простой. Она приедет завтра в Москву решать наследственные дела.

– Но она же только уехала.

– Видишь ли, получилось так, что ее юрист быстро разобрался с формальностями и попросил ее приехать, – самодовольно улыбнулся Фишер.

– И как ты объяснишь ее исчезновение?

– А сложно ли пропасть без вести в Москве? И искать ее особо некому – такая же одиночка, как и сестра. К тому же личность не медийная, это нам только на руку. Конечно, можно было бы использовать тот же способ, что и с Верой, но, во-первых, он более долгий, а во-вторых, есть вероятность, что именно клиническая смерть дает такие странные последствия.

– Раньше такого не случалось.

– Раньше и такой состав не применялся. Больше я не вижу причин таких последствий.

– И как же ты планируешь заманить ее сюда?

– Завтра в полдень ее встретит машина «от юриста» и привезет сюда.

Пахом понимал, что «сюда» – это в один конец. И не важно, какой в итоге будет расклад. Но перечить Фишеру и осуждать его намерения он не стал, только спросил:

– Как Элла восприняла новость?

– Она еще спит. Мне пора к ней – надо быть рядом, когда она очнется. Главное то, что я сегодня досконально продумал запасной вариант. А про Веру расскажу все как есть. Тут действительно винить некого.

– Пока ты не ушел, может, выдашь препарат? Люди ждут.

– Конечно-конечно. Зови всех по одному.

– Тогда я крайний в очереди? – уточнил Пахом.

Фишер все это время увлеченно рассматривал какие-то бумаги. Не отрывая от них взгляда, он небрежно ответил:

– Да, крайний. Приходи завтра. В полдень.

– Но у меня по плану прием сегодня вечером, – заволновался Пахом.

– Ничего страшного с тобой за это время не случится. Получишь завтра и сразу же примешь.

– Ты же сам всегда обращал внимание на необходимость строгого соблюдения графика.

– Я все сказал. – Герман наконец поднял на него внимательный пронизывающий взгляд. – Еще вопросы?

– Нет.

Пахом не был дураком. И Фишер тоже. Оба видели друг друга насквозь, и этот разговор был лишь ширмой, театральной постановкой.

Герман неспроста посвящал Пахома в свои планы. Он собирался раз и навсегда разобраться, на чьей стороне его старый сподвижник, и выбрал довольно изощренный способ проверить его преданность, никак не вредящий Пахому, если тот не задумает учинить бунт. Он щедро предоставил ему последний шанс поступить правильно.

Пахом понял и принял игру. Он уже давно ходил по краю фишерского терпения и сам удивлялся, что ему все еще сходят с рук его наглость и прямолинейность. Своим поведением сейчас шеф говорил ему: «Оставайся в рядах, и будешь жить, свернешь – умрешь». Невозможность принять препарат в срок – это самый отрезвляющий прием, который помогает расставить приоритеты раз и навсегда. Только сейчас Пахом не был уверен, что этот прием сработает.

Все было бы куда проще, если бы он мог связаться с Даной и предупредить ее, чтобы она даже носа в Москву не совала. Но на момент их быстротечного поверхностного знакомства в этом, казалось, не было никакой необходимости. Напротив, он испытал облегчение, когда женщина ушла и у него пропал соблазн выложить ей всю правду о сестре. После звонка Фишера, который последовал незамедлительно, тревога обуяла его несчастную душу снова. И не зря.

Выходит, теперь его жизнь зависит от того, примет ли он роковое решение перехватить завтра в полдень Дану на вокзале. Конечно, под вопросом и время, и место. Есть вероятность, что Дана прибудет самолетом. Но независимо от исхода этого рискованного мероприятия он больше не получит свою долю иммунодепрессантов никогда. Это будет последняя проверка от Фишера, которую он провалит, подписав себе смертный приговор. Так стоит ли рисковать, если вероятность успеха ничтожно мала?

Остаток вечера Пахом провел в соцсетях, безуспешно пытаясь отыскать там Дану. Потом вспомнил про Антона и уже глубокой ночью направился к его дому – вероятно, он знает, как с ней связаться.

Но на что он надеялся? Что именно в это время Верин возлюбленный будет проходить мимо? А почему нет?.. Или есть еще абсурдный вариант – пройтись по всем квартирам двенадцатиэтажной башни. По сути, не так уж и много… Пахом колебался, сидя в машине с включенными фарами, пока сон не сморил его.

Проснувшись утром, он понаблюдал за подъездом еще пару-тройку часов и, снедаемый чувством вины за малодушие и нерешительность, отправился на Ленинградский вокзал.

У него не было четкого плана. Кроме того, он скорее всего навсегда лишился препарата. Теперь ему представится отличная возможность убедиться в его необходимости. Или – один шанс на миллион – он выяснит, что его тело исцелилось и может существовать без поддержки медикаментов. Наивно было надеяться на это, но Пахом пережил ночь без препарата, а голова его все еще на месте. Немного кружится, но это от голода. Страдалец свернул в ближайший «Макавто».

Он пережил сложнейшую операцию, получил тело, о котором любой несчастный с таким же недугом, как у него, мог только мечтать, и все ради чего? Чтобы работать в морге, шататься по забегаловкам и не в меру пить. И попутно помогать гробить полноценные счастливые жизни. Пахом ежеминутно наслаждался своим физическим состоянием, но до идеальной жизни было еще далеко. Его мечты о медицинской практике останутся мечтами. Можно только надеяться, что он сейчас жертвует будущим и жизнью не просто так.

А может… А вдруг все-таки пронесет?..

Дожевав гамбургер и выбросив скомканную обертку в урну, Пахом направился к вокзалу, параллельно радуясь своей бодрой и уверенной походке. Остановившись напротив табло прибытия, порадовался острому зрению. Прислушался к гулу, который образовывала, безусловно, любимая им толпа, приобщавшая его к миру живых.

«Сапсан» из Питера прибудет в двенадцать. У Пахома еще полно времени, чтобы доехать до особняка за медикаментами. Но он продолжает стоять как вкопанный, наслаждаясь ощущением твердой опоры под ногами, жизнью, кипящей вокруг него, и даже всеобщим безразличием. Может, и незачем куда-то ехать? Ему и так хорошо. Ему не нужен препарат, порабощающий его волю, мысли, ломающий все его жизненные принципы. Сейчас он предостережет Дану, а потом придумает, как помочь Вере.

Хотя пока что Верин организм прекрасно справляется с этой задачей самостоятельно. Где такое видано, чтобы человек не подвергался воздействию сильнейших медицинских препаратов? Вера вся соткана из противоречий, сплошное очаровательное недоразумение. Снова в памяти Пахома всплыла обнаженная девушка в морге в окружении трупов и ее недоумевающее, но не искаженное испугом лицо.

Пахом улыбается собственным воспоминаниям. И вдруг замечает, что проходящие мимо люди начинают обращать на него внимание. Причем пристальное и недоброжелательное. Ничего удивительного – в этой стране и в этом городе не жалуют беспричинно улыбающихся незнакомцев. Но когда проходившая мимо женщина закрыла ладонью глаза ребенку, уставившемуся на Пахома, как на привидение, он напрягся.

Он уже не улыбается, а люди продолжают коситься на него со страхом и отвращением. Он устремляет взгляд в пол, вжимает подбородок в ворот куртки и спешит в сторону уборной.

А там из зеркала на него посмотрел Фантомас. Натуральный человек-маска, только с волосами. Кожа лица изрядно посинела, на лбу выступили фиолетовые вены.

Поиски истины не были долгими: препарат эффективен, ох как эффективен! Только вот в чем фокус: Пахом всегда считал донором того, чье тело пришили к его голове, но оказывается, это тело отторгает голову, а не наоборот. Значит, все эти годы Пахом служил донором для того спортсмена с черепно-мозговой травмой.

Пахом рассмеялся. За его спиной то и дело мелькали люди, но он их уже не замечал. Он хохотал из последних сил при помощи единственного донорского органа – своей головы. Это последнее, что он мог из нее выжать.

А Фишер ведь знал, что он не явится за препаратом, знал, что в полдень будет поздно. Но может, это обратимый процесс?

Пытаться помочь Дане с такой рожей нет никакого смысла – его за первым же углом загребут в «ментовку». Надо вернуться в машину.

Однако его намерение выйти из общественного туалета было встречено смачным ударом в лоб, за которым последовала темнота.

36

Не боль страшна, а ее ожидание, и не смерть, а лишь мысль о ней.

Лао-цзы

Вера увлеченно пыталась найти живое место на внутренней стороне своих запястий – сегодня утром ее несчастные вены вновь были обколоты вдоль и поперек.

В этот момент послышалось:

– Тук-тук.

Именно так, кто-то это произнес после того, как лязгнула защелка снаружи и дверь приоткрылась. В проеме показался Фишер. Вера мучительно выдохнула и отвернулась – можно подумать, она могла запретить ему войти.

– Ну-ну, дорогая, придется поговорить. – Он придвинул стул поближе к ее кровати и сел. – Тебе явно есть что мне сказать.

– Может, лучше ты объяснишь, какого хрена я все еще здесь, целая и невредимая? Сколько еще вы будете издеваться надо мной? – Вера тоже села и вытянула вперед руки тыльной стороной, тыча ему под нос фиолетовыми синяками. – Любой маньяк – благодетель по сравнению с тобой! У палача-ветерана милосердия больше, чем у тебя, Герман! Что ты хочешь услышать от меня? Ты к операции не можешь приступить, а объясняться должна я!

– Это потому что с тобой что-то не так. И я хочу понять что.

– Так по-мужски во всем обвинять женщину! Чего бы это ни касалось! А ты попробуй разобраться сам! Вот прямо сейчас иди и выясняй! – Вера бесцеремонно указала хозяину дома на дверь. – Все анализы я сдала.

– Результаты уже готовы. Если эти данные можно так назвать.

– Браво! Что я еще могу сказать? Хоть лаборатория не подкачала.

Фишер пропустил мимо ушей последнюю реплику, закинул ногу на ногу, подпер большим пальцем свой идеальный волевой подбородок, пристально уставился на девушку в белой размахайке и с видом психолога-духовника спросил:

– Расскажи, замечала ли ты что-нибудь странное за собой в последнее время?

Ну, тут уж дудки! Про неожиданно обнаружившуюся феноменальную память и способность существовать без еды она ему не расскажет.

– Нет, что ты! Я тут живу абсолютно нормальной среднестатистической жизнью. – Она криво улыбнулась. – Каждый второй так живет! И в любую свободную минуту думает о смерти. Хочешь честно? Не так уж много изменилось. Я и раньше частенько подумывала о ней, практически каждую ночь. Перед сном как вспомню порой, что я не вечна – и так становится не по себе, знаешь? Хотя тебя вряд ли посещали такие мысли. – Вера небрежно махнула рукой. – Перед сном бывает такой момент, когда прямо так явно представляю, что меня нет. То есть совсем нет. И в мире ничего от этого не меняется, ничегошеньки. И так обидно, и такой ничтожной я себя чувствую, микроскопической частичкой во Вселенной. Так вот, сейчас я чувствую себя так постоянно. А ведь меня уже похоронили и предоставили возможность при жизни убедиться, что моя смерть не влияет ни на что в этом мире. Обычный покойник ведь избавлен от этого знания. Я чертовски устала от этого состояния, я с благодарностью готова была принять твою изощренную казнь. Но ты даже этого сделать не смог! Доведя меня всеми возможными способами до желания умереть, ты медлишь!

На смену надменности к Герману пришла озабоченность. Вере вдруг показалось, что Фишер устал от всей этой истории не меньше, чем она.

– Я не собираюсь оправдываться перед тобой за то, что до сих пор не убил тебя. Все пошло не по плану, это правда. Очень сильный, надежный и качественный препарат должен был избавить тебя от всяческих переживаний в первый же день пребывания в этом доме. Я должен понять, в чем заключается твоя уникальность по сравнению с остальными моими пациентами. Начиная с момента внепланового пробуждения в морге, знакомства с моим санитаром и бегства с ним же!

– Ну, знаешь ли! – усмехнулась Вера. – До тебя все мужчины в моей жизни принимали мою уникальность как данность. Никто не требовал объяснений, представь себе.

Герман вздернул бровь, удивившись тому, что и сам не заметил, как попал в список мужчин Веры Званцевой. И это тоже данность, как ни крути.

– Ты прекрасно понимаешь, что речь не о твоей взбалмошности и своенравии.

– Желание жить и боязнь страшной смерти – это не своенравие. Хватит бичевать меня, посмотри на себя!

– Ты хочешь пристыдить меня? Я уже сказал и повторю сколько угодно раз, что я не хотел, чтобы все вышло именно так. Я не кровожадный человек, просто приходится жертвовать многими принципами ради науки.

– И теперь я должна пожалеть тебя и облегчить приготовления к новой операции?

– Ты не подходишь для операции. Это за пределами моего понимания, но твоя кровь сейчас по составу схожа с водой. На исследования уйдут недели. И я не могу заставить Эллу ждать неопределенное время… Нам необходимо продолжать наблюдение за тобой. Самое лучшее, что я могу сейчас тебе предложить, – это оставаться в этом доме в качестве гостьи. Альтернативы всего две: по-прежнему быть узницей или умереть. Мне кажется, это не самое плохое предложение. Люди здесь живут честные и добрые. Но главное условие: ты поделишься всеми своими ощущениями за последний месяц.

– А пока я буду прохлаждаться в этом гостеприимном доме, появится новый несчастный донор? И в чем разница между гостьей и узницей, интересно знать?

Фишер встал и пошел к двери. Вера заволновалась, что он передумал. Она еще не успела осознать всю суть своего нового статуса. Узница ли, гостья, но больше не смертница. Возможно ли это? Но, выходя, Герман в подтверждение своих слов оставил дверь приоткрытой и мирным успокаивающим тоном произнес:

– Начнем с этого.

Вера выждала минут десять – в проеме так никто и не появился. Дверь оставалась незапертой.

Прежде чем попытаться беспрепятственно покинуть комнату, из которой ей раньше удавалось выходить, только притворяясь пленницей препарата, она сделала глубокий вдох. Это еще не свобода, но несравнимо более приятное ощущение, чем то, что она испытывала все последнее время. В непрерывном ожидании смерти наступила передышка.

Вера вдруг поняла, что покидать комнату ей не так уж обязательно, достаточно просто знать, что она непригодна для операции. Непригодна! Она прокручивала это слово вновь и вновь в своей голове. И плевать на причины. Пусть даже она неизлечимо больна – если Фишер не солгал, то страшная пересадка ей больше не страшна. А все остальное уже не так важно.

Она встала и медленно направилась к выходу. Длинный коридор был пуст. Пробежаться бы по нему и размять затекшие конечности!.. А что, если не так долго осталось ждать того момента, когда и парадная дверь точно так же распахнется перед ней? Хотя на этот счет Фишер выразился ясно: если она не будет сотрудничать, то и маленькая радость передвижения по дому закончится, а ее ближайшими друзьями снова станут два силиконовых браслета.

Она не спешила вступать в ряды заключивших сделку с дьяволом, но прогуляться по дому очень уж хотелось. Перекинуться парой слов с Риммой, а там глядишь, и Пахом подтянется, и она радостно сообщит ему о том, что теперь они коллеги. Он наверняка будет рад. Как бы Вера ни сердилась на него, в глубине души она понимала, что он здорово переживает за нее. Она видела его глаза перед операцией.

Велик был соблазн объявить всем, что она, в отличие от них, не поступится своими принципами даже под угрозой смерти, но такой легкий выход ей больше никто не предлагал. Малейший бунт – и сразу койка и медленная, но верная потеря рассудка. Вернуться к этому состоянию Вера не была готова ни морально, ни физически.

Насколько бы героичен ни был ее дальнейший план, ей нужно было для начала одеться. На новоиспеченной гостье не было ничего, кроме тряпки, которую во время подготовки к несложившейся операции накинули на нее и затянули тугим узлом на шее. Она не прикрывала ни спину, ни зад.

Ни секунды не раздумывая, Вера направилась туда, где можно было одеться, а такое место в доме, насколько ей известно, было одно – спальня Фишеров. Она беспрепятственно дошла до цели и на минуту замерла перед шкафом Эллы. Могла ли она вообразить, что снова будет копаться в ее тряпках? Герману это могло не понравиться, но он сам оставил ее дверь открытой вместо того, чтобы принести ей одежду. Ну что ж, тем лучше, она выберет сама. Главное – отыскать среди этих шелков что-то удобное и практичное.

Все найденные джинсы, которых было не так уж и много, оказались Вере безнадежно малы. Она поразилась тому, что вес не уходит даже при отсутствии еды. И позавидовала способности Эллы сохранять стройную фигуру после сорока лет. Зато нашлись облегающие черные кожаные легинсы и белая футболка с принтом черепа – то, что надо! Сверху Вера накинула удобный пиджак, по фасону имитирующий кожаную «косуху», и зачем-то прихватила с верхней полки бейсболку с рисунком из мелких черепушек.

Как же приятно снова одеться! Было бы еще куда сходить. Избегая встречи с Фишером, девушка прошмыгнула на кухню.

– Всем привет с того света! – объявила о своем приходе Вера.

Мила и Римма посмотрели на нее немного смущенно.

– Здравствуй, деточка, присаживайся за стол. – Римма вернулась к своему обычному ангелоподобному состоянию.

– Что-то вы не сильно удивлены, – разочаровалась Вера.

– Герман предупредил, что ты сегодня будешь обедать в столовой.

– И не только сегодня. – Вера схватила со стола аппетитный кусочек белого хлеба, на самом деле только имитируя желание его съесть. – Если буду хорошо себя вести.

– Куда это ты так вырядилась? – В столовую вошла Алина. – И где взяла шмотки? – Она с интересом уставилась на переливающийся блестящими пайетками принт на футболке.

– А что, у тебя нет доступа к тетушкиному гардеробу? Очень жаль. А мне вот полагается за моральный ущерб.

– Садись, Алина, – прервала Римма назревающую перебранку между девушками. – Сейчас будем обедать.

– А я что, теперь обедаю с прислугой? – разочарованно протянула Вера. – Ну да. Фишер, наверное, уже греет ложе для тестирования нового тела. Что ж, тем лучше, – улыбнулась Вера, ловя осуждающий Риммин взгляд.

В этот момент со двора выехала машина.

– Кто приезжал, что привозили? – поинтересовалась Вера.

– Доставили нового потенциального донора для Эллы, – неохотно ответила Римма.

Вера перестала жевать хлеб. В горле образовался ком. Пугающее, лишающее ее ощущения собственной человечности чувство обуяло ее – Свобода! От силы испытываемого облегчения ее бросило в дрожь: о-н-а б-о-л-ь-ш-е н-е д-о-н-о-р. Фишер не обманул. Она будет жить, черт побери!

– Я не знаю, что вы тут жрете, что становитесь такими бесчеловечными тварями, но за один стол я с вами точно не сяду. – Вера кинула обратно в корзинку надкусанный ломоть хлеба и поспешила покинуть кухню.

По дороге в свою комнату она снова почувствовала себя премерзко: смогла бы она совершить такой показушный волевой жест, если бы была голодна?

37

Смерть не в силах людей разлучить навек

И захлопнуть за ними дверцу.

Разве может уйти дорогой человек,

Если он остается в сердце?!

Эдуард Асадов

Все, о чем Антон мог думать во время работы и дома в пустой квартире, – это аромат Дашиного травяного чая, запах свежего сруба, который заполнял подсобку церковной лавки, и о новом, пока еще весьма сомнительном, но безумно интересном, открывшемся ему знании. Плоский и неинтересный мир, который раньше можно было заставить играть хоть какими-нибудь красками, только разбавляя свое сознание алкоголем, сексом или другим легким дурманом, вдруг приобрел глубину и многослойность.

Наблюдая за другими людьми, Антон мысленно пытался определить, у кого из них есть духовный проводник, а кто пока еще одинок, подобно ему самому. Он стал объяснять для себя те или иные поступки человека влиянием на него ангела-хранителя. И частенько прислушивался к себе, пытаясь уловить чье-нибудь присутствие рядом.

Практически убедившись в том, что всеми переменами, произошедшими в его внутреннем мире, он обязан кому-то невидимому, Антон снова отправился в то место, где эту догадку могли бы окончательно подтвердить или опровергнуть.

Так случилось, что перерыв между съемками у него образовался только вечером, и было ужасно неудобно заявляться в церковь в такое время, но ему казалось, что именно сегодня его проводник активен как никогда. Он даже позвонил своей девяностолетней бабушке, чтобы уточнить, не было ли у них в роду других Антонов, кроме него.

Вдруг его предок был драматургом или актером? Тогда Антон легко добьется успехов на телевидении, слегка подучившись и подкорректировав род деятельности. А если этот невидимый сопровождающий едва не дотянул до Нобелевской премии по математике, то, возможно, его ждет успех на финансовой бирже.

А вдруг проводником Стива Джобса был какой-нибудь компьютерный гений? В таком случае все, что нужно было сделать создателю «Эппл» для предопределения своей судьбы, – это записаться на компьютерные курсы. А иной ангел-хранитель всю жизнь мучается с прирожденным авиаконструктором, поступившим в кулинарный техникум.

Антону вспомнился гость одной из последних программ, которые вела Вера, – Герман Фишер. Он еще радушно пригласил их в свой ресторан, после посещения которого они попали в аварию. Наверняка его назвали столь экзотическим именем в честь какого-нибудь выдающегося ученого, и именно в результате тандема видимого и невидимого Германов получился гениальный хирург.

Антону не терпелось обсудить эти догадки с Дашей. Кто еще станет слушать столь невероятную теорию? Наверное, так люди сходят с ума. Наверное, бормочущие бродяги, пристающие к прохожим на улицах, просто воображают, что стали носителями некоего нового знания, которым считают нужным непременно со всеми поделиться. Но Антон будет осторожнее: он начнет с набожной седовласой наркоманки, способной видеть души умерших.

Заходя на территорию подворья, Антон подумал, что сейчас почувствует себя полным идиотом. Но прихожан было еще достаточно много. Основная масса уже двигалась в сторону выхода, а некоторые задержались с детьми, желавшими порезвиться в чистом, весело переливающемся блестками при свете фонаря снегу.

Преодолевая чувство неловкости зачастившего гостя, Антон решительно распахнул дверь церковной лавки. Неизменная старушка за прилавком уставилась на него без удивления, немного устало.

Антон никак не мог разобраться, кто является служителем церкви, а кто здесь просто подрабатывает. У этой продавщицы свечей и молитвенников был всегда такой отрешенный, усталый – словом, совсем не обожествленный вид. И как назло, он наткнулся именно на нее.

– Добрый вечер! – поздоровался он, снимая шапку. – А Дарьи нет?

– Дашка целый день околачивается у отца Георгия. Никакой помощи от нее тут!

– Это далеко?

– Да было б далеко – я бы не причитала! Тут три шага, а она с обеда ко мне не заглядывала, чтобы справиться, как мои дела, – пожаловалась бабуся и нехотя добавила: – По тропке в сторону леса.

Старушке, очевидно, хотелось выговориться не меньше, чем самому Антону. Но что-то ему подсказывало, что она все же не самый подходящий собеседник.

Вдалеке показался симпатичный домик из бруса. Внутри горел свет. Подойдя ближе, Антон разглядел в темноте силуэты, среди которых был и женский.

– Даша! – окликнул он.

– Антон? – Звонкий голос прозвучал вопросительно и удивленно.

Девушка вышла ему навстречу. Руки ее были заняты. «Опять таскает что-то», – подумал Антон. И тут же обрадовался:

– Может быть, снова не помешает моя помощь?

Даша просияла:

– Мы с Сенькой помогаем отцу Георгию перенести дрова поближе к бане. В сарае крыша прохудилась. А в помещении они подсохнут и будут хорошо гореть в любой момент.

Антон сделал вид, что зажегся этой идеей.

Сенька оказался тощим пареньком лет пятнадцати. Определяя его статус при церкви, Антон снова испытал замешательство – своей худобой мальчишка походил на действующего наркомана.

А вот касательно отца Георгия вопросов не возникло. Это был молодой священнослужитель под два метра ростом, величественного вида и с очень красивым лицом. Таких лиц Антон не встречал ни разу даже за долгие годы работы на телевидении. По красоте с ним мог сравниться разве что Герман Фишер, которого молодой человек всуе припомнил уже второй раз за вечер. Но у того красота была демоническая, а у отца Георгия – поистине божественная.

Раньше Антон думал, что к служению церкви и Богу обращаются люди отчаявшиеся, убогие, те, кто не нашел или потерял свое место в мирской жизни. Но отец Георгий был совсем не похож на такого. Он излучал силу и жизнелюбие, его голос, натренированный долгими службами, раскатывался звонкой и властной волной по округе, смех дарил желание жить и, главное, верить. Антон уже начал познавать, каково это – жить в вере. Не столько в Бога, сколько просто в существование какой-то загадочной материи и жизни после смерти. Что же произойдет с ним, если он обретет эту самую веру?.. Теперь он догадывался, что ее роль в жизни человека ничуть не преувеличена.

Антон сразу понял, что этот большой священник живет в симпатичной избе с льющимся из маленьких окошек светом «домашнего очага», расположенной на окраине церковного двора. Он не сомневался, что внутри его ждет прекрасная жена и куча ребятишек. Потому что такая гора харизмы и сексуальности просто не имела права не оставить после себя потомство. И чем больше, тем лучше. Антон впервые в жизни подумал в таком контексте о другом мужчине, причем без тени неудобства или стыда. Просто потому что это был очевидный и неоспоримый факт.

В первые свои встречи с Дашей Антон позволял себе мысль о том, что девушке ее типажа наверняка льстит общество такого видного парня, как он. Сейчас ему было смешно от собственных домыслов. Если остальные батюшки церковного прихода хотя бы на йоту похожи на отца Георгия, то он по сравнению с ними всего лишь разодетый петух, не вызывающий у девушки ничего, кроме жалости по поводу его скорби по безвременно ушедшей возлюбленной.

На этот раз Антон отказался переодеваться, убедив Дашу, что ничего с его модным пальто не случится, если он перетащит пару бревен.

В процессе нехитрой работы молодой человек то и дело выжидающе поглядывал на девушку: когда же она уже заметит, что он пришел не один? Но Даша не подавала виду, ведя себя, как обычно, мило и приветливо. Иногда немного отстраненно. Да мало ли духов толпится вокруг? Некоторые, наверное, еще и тычут в нее бумажками с акцептами из Небесной канцелярии, прорываясь без очереди. А его ангел-хранитель, обладая той же природной скромностью, что и его подопечный, деликатно удаляется от мест скопления посторонних духов.

– Антон, осталось совсем немного, и пойдем пить чай. – Даша приняла его настырный взгляд за желание поскорее закончить работу.

Антон смутился и перестал следовать по пятам за девушкой. Теперь он постоянно сталкивался нос к носу, а точнее, ввиду ростовых особенностей, натыкался на широкую грудь священника.

Наконец, бревна кончились, и отец Георгий громогласно объявил, что сейчас растопит баню, и пригласил мирского помощника присоединиться. Даша сообщила, что чаепитие в таком случае состоится там же. Антон намеревался шепнуть девушке, что он бы не хотел обижать отказом батюшку, но его могут в любой момент вызвать на работу, поэтому он бы ограничился одним лишь чаем.

Через полчаса, так и не успев переговорить с Дашей, он сидел голый в парной, ощущая себя общипанным воробушком рядом с величественной фигурой батюшки, щедро усыпанной волосами во всех полагавшихся местах. Это не считая свисавшей на грудь густой бороды, которая завершала образ, ничуть не скрывая природную красоту. Хорошо, что Сенька тоже был с ними, это немного разряжало обстановку.

– Даша рассказала, что привело вас в церковь, молодой человек. – Отец Георгий заговорил первым. – Соболезную. И хочу сказать, что вы на правильном пути.

– Спасибо, святой отец. Я пытался ходить в другие места, чтобы успокоить душу, но ничего не вышло. Странное видение подтолкнуло меня к приходу сюда, и я сразу же нашел в Дашином лице человека, который понял меня с полуслова и поддержал.

– Церковь для этого и существует. Каждый находит здесь успокоение и ответы на свои вопросы. Тебе вот Бог послал Дашу. Конечно, ее подход нельзя назвать церковным, но в нем что-то есть.

– Подход? Вы не верите, что она общается с умершими?

– Она общается с Богом, и только с ним. Вероятно, это общение происходит у нее под таким необычным углом.

– А вы?

– Я? Нет, я не вижу духов.

Антон сник. Но не упустил возможности продолжить разговор:

– Что привело вас к служению в церкви?

Антон попытался максимально кратко и грамотно сформулировать вопрос. Ему действительно было интересно, ведь отец Георгий был примерно его ровесником, а значит, еще в довольно юном возрасте предопределил свою судьбу.

– Решение стать священником исходит к человеку из понимания, что ему необходимо посвятить себя служению Господу и людям. И человек это решение принимает добровольно. На Страшном суде ведь он отвечает не только за себя, но и за других.

– Это решение пришло к вам в довольно молодом возрасте, – заметил Антон.

– Да, церковь вернула мне жену и подарила двоих из моих четверых детей. Вернее, подарила всех четверых, но двоих спасла – когда врачи сообщили, что двухплодная беременность подвергает опасности жизнь моей супруги, я сразу обратился к Богу. Я вырос в православной семье и обучался в духовной семинарии, поэтому ничего удивительного в этом не было. Но когда по итогу всех моих молитв жена подарила мне двух здоровых детей, я уверовал с такой неистовой силой, что уже не представлял себе жизни без Бога.

– И правда, – кивнул Антон. – Простите мне глупый вопрос, но ни я, ни моя семья никогда не имели никакого отношения к церкви. И у меня сложился стереотип, что священники не заводят семей.

– Ты совершенно прав. Священником может стать женатый человек, но в брак он должен вступить до принятия сана. Потом уже жениться запрещено. Существует также и возрастной ценз: священником можно стать не раньше двадцати пяти лет. Укоренившись в решении принять сан, я еще пару лет походил в диаконах. Сеньке тоже такой путь предстоит. Но в диаконы его возьмут только с третьего курса семинарии.

– Такая большая ответственность – быть посредником между Богом и людьми, – заметил Антон, с сомнением косясь на Сеньку.

– Я бы не сказал, что священник – это посредник. Посредник – это тот, кто находится посередине. Тот, через кого что-либо передается. Если два человека общаются через посредника, то между ними отсутствует личный контакт. И если священник – это посредник, значит, люди напрямую не общаются с Богом. А это не так. Господь близок к каждому из нас.

– Логично. В чем же тогда заключается задача священника?

– Господь послал на Землю апостолов. Их проповеди помогли людям принять Христа как своего спасителя. Так появилась Церковь – институт апостолов. И задача священника – учить в этом институте вере и помогать христианам идти по пути духовного совершенствования.

Слушая обычного молодого человека, который сам сделал себя тем, кем является сейчас, Антон все больше убеждался в никчемности своей жизни.

Как будто прочитав его мысли, отец Георгий предложил:

– Приходите к нам в семинарию, Антон.

– Нет, ну что вы! Куда мне? Спасибо, – выпалил Антон и тут же осознал всю неуместность своего отказа.

– Если вы чувствуете тягу к церкви, то, возможно, вас ведет сам Господь.

Сенька улыбался и кивал, глядя на Антона.

Послышался кроткий стук в дверь. Мужчины переглянулись. Антон сообразил:

– Это, наверное, Даша. Я ждал звонка по работе и попросил ее ответить по моему телефону, если что.

Он извинился, накинул на бедра полотенце и вышел в предбанник.

38

Лучше пусть дети увидят смерть родителей, чем родители – смерть детей…

Н.А.

Вера до вечера то сидела у себя в комнате, то со второго этажа наблюдала за происходящим в гостиной. Она все надеялась, что придет Пахом. Или что выведут новенькую. Но ничего не происходило.

К ужину Римма принесла поднос с едой.

– Тебе не стоило утруждаться. Ты ставишь меня в неловкое положение, – серьезно сказала Вера.

– Ты во всем права. И я понимаю твое нежелание общаться с нами.

– Я не осуждаю вас. Не имею на это права. Я злюсь на ситуацию, в которой мы все оказались.

– Эта ситуация называется жизнь, детка.

– Но не всем же так чертовски не везет.

– Каждый несет свой крест. Большая часть населения планеты рождается в нищете и живет в голоде. Кто-то теряет детей, близких. Кто-то умирает совсем молодым. Сделка с собственной совестью – это еще не самое страшное. К тому же мне действительно есть за что благодарить Бога каждое утро. И Германа.

– Ты видела новенькую?

– Кого?

– Новую девушку, донора, которую привезли сегодня днем.

– Нет. Фишер держит ее в дальнем медблоке и никому не показывает, кроме Алины. Она носит ей еду. И колет препарат.

– Уже?

– Герман торопится. С утра возьмем анализы и будем готовить к операции.

– Ее доставили сюда в сознании?

– Да, Герман больше не решился манипулировать организмом потенциального донора.

– Интересно, как он ее нашел так быстро? – задумчиво произнесла Вера.

Римма пожала плечами и собралась уходить.

– А где Пахом? Что-то давно не видно.

– Да он только вчера вечером тут был.

– А, ну да. Ну да.

Вере не хотелось показаться дурой, которая в глубине души надеется на его поддержку, поэтому она прикусила язык. Но Римма, остановившись в дверях, добавила:

– Если я не ошибаюсь, вчера он уехал без иммунодепрессантов. Все разобрали свои дозы, а его осталась лежать под замком в стеклянном шкафчике в кабинете Фишера. Поэтому мне так же, как и тебе, неспокойно за него.

Римма ушла, и Вера с облегчением отметила, что впервые за долгое время ее дверь вечером так и осталась незапертой.

Надо было что-то делать с ужином. Вера привычно поковыряла вилкой картофельное пюре. Она так любила его раньше! Досадно. Не было еще в Вериной жизни стресса, способного лишить ее аппетита, и тут такое. Съев немного через силу, Вера со скверным чувством отправила остатки еды в унитаз – у нее должны быть свои секреты в этом доме.

Осталось дождаться позднего вечера, чтобы добраться до телефонного аппарата. Вера первым же делом, спустившись в гостиную сегодня, удостоверилась, что он на месте. Она надеялась, что сможет дозвониться до Пахома. Но если Римма права, то, быть может, уже слишком поздно.

Хорошо, что в этом особняке десять часов вечера считались уже глубокой ночью. Только Фишер, как правило, еще заседал в своем кабинете, но Вера уже просчитала: от тумбы с телефоном открывается отличный вид на коридор, который мгновенно озарится светом, как только Герман откроет дверь своего кабинета. За то время, пока он дойдет до гостиной, она успеет прошмыгнуть на темную лестницу, а там бесшумно доберется до своей комнаты по мягкому ковровому покрытию.

В начале одиннадцатого Вера спустилась вниз и первым делом убедилась, что Фишер работает в кабинете – об этом свидетельствовала узкая полоска света под дверью. Она обошла еще несколько помещений, чтобы убедиться, что он не в спальне, не в столовой и не вышел поговорить с охраной. Везде было темно и тихо. Герман готовился повторить попытку проведения самой кровожадной операции в истории человечества! В этом не было никаких сомнений.

Не описать словами, как велик был соблазн наведаться к Элле и посмотреть, что стало с ее ехидной ухмылкой. Как, интересно, Фишер оправдался перед ней, когда она очнулась от наркоза? И как она так быстро согласилась на замену донора? Понятно, что выбора не было, но взбучку она ему наверняка устроила будь здоров. Между тем что-то подсказывало Вере, что лучше не тратить время на пустое: в этом доме не угадаешь, когда снова окажешься взаперти или прикованной к больничной койке.

Подойдя к телефонному аппарату, Вера, не медля ни секунды, подняла трубку и набрала по-прежнему единственный номер, на который могла позвонить. Она слушала бесконечно длинные гудки и неотрывно следила за отблеском света, льющегося из-под двери кабинета Фишера. Неужели не ответит? «Пахом, ну давай же! Давай!»

Гудки прекратились, что-то щелкнуло, но ответа не последовало.

– Пахом, – прошептала Вера, рискуя всем в случае, если его телефон вдруг больше не принадлежит ему.

– Вера? – послышалось скорее шипение, чем голос. Но это был он, Пахом!

– Это я. Фишер никак не разберется с моими анализами. Операцию отменили, меня выпустили погулять.

– А Дана? Как она?

– Какая Дана? – Вера готова была поклясться, что у нее даже не возникло ассоциаций с сестрой в этот момент, настолько она не вписывалась во всю эту картину.

– Твоя сестра, – чуть громче, со страдальческим надрывом ответил нечеловеческий голос в трубке.

– Я что-то пропустила? – недоуменно спросила Вера.

– Сегодня привезли нового донора? – чувствовалось, что каждое слово дается Пахому с трудом.

– Да, – коротко ответила Вера, и внутри у нее все сжалось.

Пахом молчал.

– Ты хочешь сказать, что они привезли Дану? – От растерянности она принялась переубеждать его, глупо улыбаясь при этом: – Это невозможно, Пахом. Ты бредишь. Она в другом городе. Что с голосом у тебя? Ты в стельку, как всегда? – Она прислушалась к тяжелому дыханию. – Неужели это правда? Надо что-то делать, Пахом! Нам надо что-то делать! Ты же по ту сторону, ты можешь все это прекратить! Спасти меня, спасти нас! – подытожила Вера, все еще не осознавая до конца, что имеет в виду не только себя, но и свою родную сестру.

– Вера, мне очень жаль. Я ничем не смогу помочь. Фишер перестал давать мне иммунодепрессанты. Не знаю, сколько мне осталось – час или два, – но я уже с трудом передвигаюсь и почти ничего не вижу.

– Боже, Пахом! Милый, бедненький! Держись! Позвони Антону! Расскажи ему все, вдруг он что-нибудь придумает! Расскажи все как есть!

– Он не поверит мне. Он видел тебя в гробу.

– Позвони прямо сейчас с городского телефона и включи громкую связь, я сама ему скажу. Пахом, пожалуйста, тебе уже нечего терять! Я все расскажу Антону, и мы будем спасены! Весь этот кошмар закончится, и, Бог даст, успеем и тебе помочь! Это единственный выход, – уговаривала Вера.

– Хорошо.

Вера быстро продиктовала номер. Она была так возбуждена и ошарашена новостью о заточении Даны, что совсем перестала поглядывать в сторону кабинета.

Только бы Антон не сменил номер! А то с него станется. И еще у него была привычка не отвечать на незнакомые номера.

– Слушаю, – ответил женский голос.

«Твою мать!» – выругалась про себя Вера и задалась вопросом, что же хуже в данном случае: что Антон сменил номер или что Антон нашел ей замену меньше месяца спустя после ее похорон. Во втором случае будет очень стыдно перед Пахомом. Но это лишь подтверждает слова Фишера – новая пассия появилась еще до похорон. И она страшна, как вся Верина жизнь, особенно в последний ее месяц.

– Алло, Антон не может сейчас подойти, я передам ему всю необходимую информацию.

Ну, конечно! После близости он всегда уходил в душ и просил Веру ответить в случае, если не хотел пропустить важный звонок.

Голос был приятный. Не похоже, чтобы он принадлежал той замухрышке с похоронной записи. Да и вовсе не обязательно это она, времени уже сколько прошло.

Вера заговорила ровно и холодно:

– Срочно вытаскивай его из душа. Это вопрос жизни и смерти. Сию же минуту, слышишь?

Пауза на том конце. Надо было повежливее, а то сейчас психанет и не передаст Антону, что был звонок.

– Девушка, пожалуйста! – взмолилась она.

– Вера? – наконец отозвался тот же голос.

– А? Как вы узнали?

– Я сейчас передам ему трубку.

Молчание длилось бесконечно долго. Потом послышались короткие перешептывания.

– Алло?

Наконец-то!

– Антон, это Вера. Если помнишь, ты похоронил меня месяц назад, а до этого в морге не признал. И между этими событиями я еще напугала тебя до полусмерти во дворе твоего дома.

В этот момент в трубке нетерпеливо раздался третий голос:

– Вера, умоляю тебя! – Пахом призывал ее говорить по существу.

С другой стороны снова послышалось шушуканье. Затем Антон задал Вере пару вопросов, на которые она быстро ответила, и голосом, не лишенным изумления, спросил:

– Ты не одна?

– И да и нет. Как быстро ты сможешь добраться до Печатников?

– Быстро.

– Пахом, назови адрес, – скомандовала Вера.

Третий голос вступил снова. Дождавшись, пока Пахом выговорит адрес, она продолжила:

– Поезжай туда. Один. Этот человек все тебе расскажет, только поторопись. Пахом, я перезвоню через час. Держись, мы что-нибудь придумаем! Отключаюсь.

Вера потратила на разговор столько моральных сил, что до своей комнаты ей пришлось добираться, придерживаясь за стенку. Столько потрясений за какие-то десять минут! Ей даже показалось, что она наконец-то проголодалась. Но это только показалось.

39

– Привет, я Смерть.

– Ну и че?

– Ну и все.

Н. А.

Пахом, который последние несколько часов молил о скорейшей кончине, теперь всячески пытался поддерживать остатки жизнедеятельности. Он походил на наркомана, корчащегося от ломки – что в некотором смысле было близко к правде, – или на безнадежного пьяницу, который старательно удерживает голову в вертикальном положении, а глаза чуть приоткрытыми. Казалось, стоит ему расслабиться, и он уже не поднимет головы, а веки его никогда уже сами даже не дрогнут.

Сначала он сильно жалел, что вообще очнулся после сокрушительного удара на вокзале. Это случилось уже дома, в его квартире. Мысленно Пахом поблагодарил своих теперь уже, без сомнения, бывших коллег за это – он не видел обидчиков, но не сомневался, что это дело рук свиты Фишера. Все было продумано досконально. Его ждали.

Теперь же он с ужасом представлял, что было бы, если бы Вера его не застала. Но полдела сделано, Антон уже едет сюда. Осталось подготовиться к встрече, даже если он ее не дождется.

Пахом отпер входную дверь, чтобы Антон смог проникнуть в квартиру. Сам устроился в кресле в прихожей и положил рядом мобильник, на который должна была перезвонить Вера. Под него подсунул пояснительную записку, которую накарябал из последних сил. Вера не успела сообщить Антону, что ему напрямую она позвонить не сможет, поэтому очень важно беречь именно допотопный мобильник Пахома.

Он принялся ждать, пытаясь противостоять свинцовой тяжести, наполнявшей его несчастный череп – единственное, что осталось от него, от его недолгой жизни. Почему разлагается не тело, а голова? Ведь голова намного важнее сейчас, чем это позаимствованное некогда атлетическое тело! Но оно как будто жило своей жизнью и делало вид, что не имеет ничего общего с этим многострадальным отростком в его верхней части. И при всей своей внешней свежести не очень-то слушалось, демонстрируя свою независимость.

– Неважно выглядишь, чувак, – поморщился возникший на пороге Антон, глядя на хозяина квартиры.

Сам Антон был довольно бледен: прошло полчаса с того момента, как он услышал голос девушки, которую похоронил месяц назад. На все вопросы из серии «это можем знать только мы двое» она ответила безошибочно. По мнению Пахома, на это ушли сотни лет. Но приехал Антон быстро, значит, все-таки поверил.

– Проходи, расскажу тебе, сколько успею, а дальше будешь спасать свою Веру сам.

Антон сделал неуверенный шаг вперед:

– Может быть, тебе «Скорую» пока вызвать? Или могу сгонять в аптеку за жаропонижающим, – участливо предложил Антон.

– Мне ничто не поможет, не будем терять время. Садись и слушай.

Когда спустя несколько минут Антон сообразил, что к чему, он прервал Пахома:

– Поехали со мной в одно место. Это должен услышать не только я, но и вся страна. И я смогу это устроить. Прямо сейчас несколько программ дают в прямом эфире. Мало кто откажется поднять рейтинг такой сенсацией. Один я ничего не сделаю. А увидев эфир или хотя бы студийную запись, Фишер обосрется.

– А если он разозлится и навредит Вере?

– Напротив, это только поможет. Возможно, даже тебя успеем спасти, дружище. – Антон похлопал несчастного Пахома по плечу. – В любом случае к Фишеру нельзя идти с пустыми руками. Собирайся, едем на телевидение.

Замыслы Вериного бойфренда показались Пахому несколько опрометчивыми, но сопротивляться не было сил. Оставалось только довериться сильнейшему из тех, кто был на их стороне.

Антон помог подняться несчастному доходяге, а тот всучил ему свою «Нокию», как величайшее сокровище:

– Вера будет звонить только сюда.

Сотрудники телецентра расступались перед двумя молодыми людьми, спешащими куда-то по узким коридорам. Один был им хорошо знаком, а вот второй, повисший на его плече и с трудом передвигавший ноги, вызывал ужас и отвращение.

– Давай-ка сюда, – Антон затащил Пахома в небольшой съемочный павильон.

Несмотря на поздний час, несколько зевак пытались заглянуть и рассмотреть повнимательнее, что за чудо приволок на себе их коллега. Кто-то настойчиво предлагал вызвать «Скорую». Антону пришлось прислонить Пахома к стенке на время, чтобы вытолкать всех незваных гостей. Пока он будет с ними объясняться или искать подходящий для сенсации эфир, сама сенсация может отдать Богу душу. Поэтому сейчас главное – сделать запись.

Наконец он усадил Пахома в кресло напротив камеры, подготовил аппаратуру и скомандовал:

– Мотор!

40

Смерть – это не враг, который прокрадывается и берет то, что ему не принадлежит, смерть – это просто инструмент, который использует Бог, чтобы показать людям, что ты сделал работу и теперь возвращаешься домой.

Н. А.

Вера уже устала висеть на перилах в ожидании, когда Фишер снова закроется в кабинете. С того момента, как она отсчитала час до следующего звонка, хозяин начал разгуливать по дому, как по Эрмитажу. Она особенно нервничала, когда он уходил в сторону дальнего медблока, туда, где, если Пахом не бредил, находилась Дана.

У Веры не укладывалось в голове, что ее сестра теперь тоже здесь. Неужели Фишер заприметил ее еще на похоронах? Больше нигде он ее встретить не мог. Дана была редким гостем в столице.

Вера сгорала от желания прошмыгнуть в медблок и увидеть сестру, но сейчас было важнее запастись терпением и сгенерировать оружие против Фишера, которое спасет Дану, ее и, возможно, Пахома. Если Антон застанет Пахома живым, то вместе они что-нибудь придумают. Скорее бы добраться до телефона!

Прошло уже полтора часа с момента первого звонка. Герман наконец-то угомонился и снова заперся в кабинете. Вера терпеливо выдержала две минуты и вихрем пронеслась к аппарату. На звонок ответил Антон.

– Как он? – выпалила Вера.

– Плохо. Мы в Останкино. Он кое-что успел сказать на камеру, а потом я говорил за него, а он подтверждал мои слова. Я хотел сразу пустить его речь в эфир, но это заняло бы больше времени.

– Почему в Останкино, а не в полиции?

– Я наслышан о Фишере. У таких, как он, везде свои люди, и там тоже. Ничто не восстанавливает справедливость лучше, чем публичная огласка. Что делать дальше? Ты не пострадаешь, если мы сейчас пустим запись в эфир?

– Подожди. Ты сможешь отправить видео по почте?

– Да.

– Снимали в декорациях телецентра?

– Да.

– Выясни у Пахома электронный адрес Фишера и отправь ему запись прямо сейчас.

– Хорошо. Что ты задумала?

– Антон, пожалуйста!

– Сейчас-сейчас. Мы на громкой связи, он слышит. Сейчас дам ему карандаш… Все нормально. Пишет. Рука кое-как работает.

– Отправляй прямо сейчас. И если я не перезвоню через десять минут, то пускай запись в эфир.

– Хорошо.

– Все.

– Вера…

– Что?

– Как же так?

– Что именно?

– Все. Морг. И этот месяц без тебя. Я не могу поверить, что слышу твой голос снова. Тогда, у подъезда, если бы ты…

– Знаю. Была дурой. Очень злой на тебя дурой.

– А сейчас?

– Не знаю. Надеюсь, поумнела.

– Я не про это. Злишься?

– А, да, еще как!

– Прости.

– Давай потом. Отправляй запись скорее!

– Через минуту ссылка будет у адресата.

– До связи!

Вера бросила трубку, больше не стараясь соблюдать тишину, и направилась прямо в кабинет Фишера. Теперь она радовалась, что он еще не спит и ей не придется вытаскивать его сонного из постели.

– Вера? Почему не спишь? – впервые увидев девушку после самовольного переодевания в вещи Эллы, Герман внимательно оглядел ее с ног до головы.

– Открывай почту, живо!

Вера разговаривала так, будто у нее был в руках заряженный пистолет и она им угрожала. Но поскольку пистолета не было, Герман не торопился выполнять приказ.

– Если ты сейчас же не посмотришь это, то посмотрит вся страна.

Ее собеседник пока ничего не понимал, но снисходительно открыл «аутлук». Обойдя стол, Вера встала рядом с ним и уставилась в экран.

– Обнови.

– Рано тебя выпустили из комнаты, – рассудил Фишер.

– Как нельзя вовремя! Поторопись. Времени мало.

Герман неохотно открыл файл от неизвестного адресата с темой письма «Привет от Пахома». Его лица коснулась тень недовольства.

Оба уставились на экран. С монитора вещал синий сгусток чего-то, отдаленно напоминающий человеческую голову. Коротко и по делу «сгусток» поведал обо всем, что привело его к такому состоянию: о таблеточном терроре; о невинных жертвах – здоровых людях, которым пришлось стать донорами; о путях и способах сокрытия изощренных преступлений; о жертвах хирурга-мясника, которые еще можно и нужно спасти.

Герман смотрел и злобно играл желваками. Не дожидаясь окончания записи, Вера объявила:

– Если я через минуту не сделаю телефонный звонок, то в течение часа эта запись появится на одном из федеральных телеканалов. – Вера пока не спешила раскрывать карты своей связи с внешним миром. – Одолжишь телефончик?

Герман, не глядя, протянул ей свой смартфон.

– Благодарю. – Вера спешно набрала номер Антона. – Не пускай в эфир и жди моего звонка еще через десять минут, – проговорила она в трубку.

– Что же будет через десять минут? – на удивление спокойно поинтересовался Фишер.

– Через десять минут я буду сидеть в машине, направляющейся в сторону телецентра, с лекарством для Пахома.

Вера подошла к стеклянному шкафчику и нашла взглядом пластмассовую баночку с надписью «Пахом». «Интересно, у него фамилия есть?» – подумала она между делом. Затем взяла со стола пресс-папье и несильно стукнула по хрупкому стеклу. Оно осыпалось. Девушка взяла баночку и, крутя ее в руке, многозначительно посмотрела на Германа:

– Пока этот шкафчик открыт и полон необходимых для поддержания жизни твоих людей препаратов, запись не будет доступна постороннему глазу. Сейчас я бы взяла такси, но времени в обрез, поэтому прошу тебя предоставить мне автомобиль. Желательно в такие сроки, чтобы я успела сделать звонок вовремя. А потом я вернусь за сестрой.

– Вера, я понимаю твое желание помочь Пахому и всем остальным, но ты же понимаешь, что, уничтожив меня, ты уничтожишь их всех. Никому, кроме меня, не известен состав препарата, поддерживающего жизнедеятельность пациентов.

– Мы же цивилизованные люди? Найдем золотую середину, которая устроит всех. Но это после. Мне пора.

Не дожидаясь ответа, она покинула кабинет. Фишер торопливо следовал за ней.

– Давай, дура! Спасай своего Пахома, если хочешь. Но это не конец. Сдашь меня, и ты не жилец! Судя по твоим анализам, тебе никто уже не поможет. Ты и сама это прекрасно понимаешь: за стенами этого дома ты не жилец.

Схватив первую попавшуюся в прихожей куртку, Вера толкнула входную дверь. Естественно, она заперта. Фишер открыл ее, проводил девушку до будки и приказал обоим охранникам ехать с Верой.

Когда Вера плюхнулась на заднее сиденье черного «Кадиллака», крепко сжимая в ладони баночку с лекарством, она обнаружила, что куртка так и осталась у нее под мышкой – от волнения она даже не почувствовала холода. Или оно тут ни при чем?..

Она быстро сделала обещанный звонок с телефона Степана – Фишер не отдал ей свой, как она ни угрожала – и уставилась в окно.

Вглядываясь в редкие мелькающие огоньки за стеклом автомобиля, Вера задумалась над словами Германа. С ней определенно происходило что-то странное. Она это чувствовала, а Фишер видел по ее анализам и по тому, как ее организм реагирует на препараты. Даже если ей удастся, освободив Дану, покинуть дом Фишера, вряд ли, придя в районную поликлинику с выявленными симптомами, она получит должную помощь… Ладно, об этом она подумает чуть позже.

Впереди наконец замелькали огоньки МКАДа.

По ее подсчетам, особняк Фишера располагался не так далеко от Москвы, как могло показаться по его уединению. Всего-то минут пятнадцать езды. Так близко и так бесконечно далеко, когда находишься там – за запертыми дверьми, за окнами, украшенными резными решетками. В доме, обнесенном высоким забором.

В некотором смысле она сейчас пребывала в несравнимо лучшем положении, чем когда лежала на кушетке в ожидании операции. Но на душе было неспокойно за Пахома, за Дану, за свое неполноценное освобождение. Она жадно вдыхала воздух большого свободного города, но теперь волновалась не за свою жизнь. Вернее, не только за свою.

Вот и проходная Останкино. Она видит Антона, топчущегося у входа в ожидании ее. Боже, как она по нему соскучилась! Как Фишер посмел отнять у нее счастье быть с этим человеком? Она готова сейчас отдать все за обычный пятничный вечер в его компании: поход в кино или уютные домашние посиделки с белым вином и морепродуктами. Простейшие человеческие радости, которые теперь обрели небывалую ценность. Но сегодня нужно сосредоточиться на другом.

Автомобиль еще не успел затормозить, а Вера уже выскочила навстречу Антону. Он тоже метнулся к ней. Они обнялись на секунду, но тут же поспешили вверх по ступенькам.

– Он еще жив?

– Когда я уходил, был еще вроде как жив.

– Не надо было его оставлять.

– Вера, почему ты раздета?

– Не важно, тут два метра всего пройти.

Он аккуратно взял ее за руку и потянул за собой. Они быстро добежали вдоль павильонов до нужной студии, где Пахом корчился в нечеловеческих муках.

– О господи! – Вера бросилась на пол, где лежало тело несчастного молодого человека с пришитой головой.

Она аккуратно приподняла его за плечи и, положив его голову себе на колени, чтобы ему было удобнее принять лекарство, приказала Антону принести воды.

Вера коснулась щеки Пахома, приговаривая слова поддержки. Его кожа стала рыхлой, липкой и как будто плавилась от Вериных прикосновений. Она словно вспенилась, поглотив его глаза. Без тени брезгливости Вера прижимала к груди разлагающуюся голову, а свободной рукой извлекала таблетку. Она не знала, понимает ли Пахом, что она рядом, но ей казалось, что ни видеть, ни слышать он уже не в состоянии.

Антон вернулся с бутылкой минералки, и Вера наклонила ее, чтобы тоненькая струйка воды попадала Пахому на губы. Он слегка их разомкнул. Вера вложила таблетку и чуть добавила воды. Похоже, глотание давалось страдальцу очень нелегко. Но, через минуту запустив палец ему в рот, Вера не обнаружила таблетки и немного успокоилась.

– Либо растворилась, либо проглотил, – констатировала она.

– Думаешь, еще не поздно? – с сомнением спросил Антон. – Жалко парня.

– Кажется, дыхание выравнивается, – прислушалась Вера, подняв указательный палец.

Хрип и всхлипывания действительно прекратились, а кожа на лице перестала пениться. Либо это конец, либо, напротив, восстановление. Через минуту дыхание все еще сохранялось. Значит, организм Пахома боролся.

Вера так и держала голову больного на своих коленях, улавливая малейшие изменения. В свободные секунды она с укором поглядывала на Антона.

– Мне жаль, что ты попала в эту страшную историю. Жаль его. – Он кивнул на распростертое на полу тело. – И жаль всех, кто оказался в этом жутком плену. Но твоя жертва – самая несправедливая. А я… мне нет оправдания. Этой аварии, с которой все началось, не случилось бы, если бы я не перебрал.

– Ты перебирал почти каждый вечер, если мы куда-то выходили. Тогда уж впору жалеть о каждом разе.

– Я и жалею.

– Правда?

– Да. Это событие заставило меня по-другому посмотреть на свою жизнь.

– Ты имеешь в виду мою смерть?

– Да. То, что я принял за твою смерть. И твое последующее появление, которое перевернуло все с ног на голову. Я понял, как смалодушничал в морге. И еще я понял, что смерть человека – это не повод вести себя так, будто его нет, обижать его или делать что-либо, по его мнению, неподобающее.

– Понимаю. Ты поверил, что мертвые могут разгуливать босиком по снегу и наведываться в гости к тем, кто им чем-то не угодил. Но теперь-то ты понимаешь, что это не так?

– Теперь я в замешательстве. Я настолько сжился с этой мыслью за последний месяц, что сейчас мне нужен какой-нибудь знак, чтобы понять, в чем истина. Но ты знаешь, мне понравилась идея о том, что умерший находится среди нас какое-то время после смерти.

– Пфф! Что за бред? Грустно, что ты свихнулся от моей маленькой невинной шутки. Но это было вполне заслуженно. Ты предал меня, и не раз. Ты предал даже себя. Поверив в существование духов умерших, ты продолжил свои любовные похождения, не выдержав даже минимального траура и не отдав дань уважения.

– Ты о чем?

– О том, что кое-кто отвечает на твои входящие звонки, пока ты принимаешь душ. – Вера прищурилась, не отводя взгляд от Антона.

– Я вообще-то был в бане, – оскорбился молодой человек и, немного помедлив, пояснил для убедительности: – Со святым отцом. А трубку подняла служительница церкви.

От удивления и негодования по поводу столь неприкрытого, наглого и лживого оправдания Вера открыла рот и чуть не выронила из рук постепенно самооблагораживающуюся голову Пахома.

– Мир совсем сошел с ума, пока меня не было? Или ты продолжаешь издеваться надо мной? Или снова нюхаешь какую-нибудь дрянь?

– Вера. – Антон растопырил ладони, призывая девушку выслушать его. – После аварии, посещения морга и особенно твоего явления мне многое начало меняться в моей жизни. Вернее, сначала ничего не менялось, мне просто было плохо, и я набухался на дне рождения у Марины. Поэтому мне поначалу удалось убедить себя, что ты была просто видением. Но даже такой расклад меня обеспокоил, ведь ничего подобного со мной раньше не случалось. В общем, чувство вины и долга вперемешку со страхом за свою психику привели меня в церковь. И после первого визита я не находил себе места, пока не пришел туда снова. Общение с церковными служащими помогло мне, раскрыло на многое глаза. Я узнал очень много нового и интересного. – Он немного замешкался. – Правда, теперь это все теряет смысл.

– Почему? Потому что я жива? – быстро сообразила Вера.

– Потому что все это было направлено на то, чтобы почтить твою память в соответствии с церковными традициями. Через неделю я собирался по всем правилам проводить твою душу в последний путь.

– Не надоело тебе меня провожать? А что будет через неделю?

– Сорок дней. За этот срок душа завершает свой земной путь.

– И за этот же срок нормальный веселый адекватный человек превращается в страшного зануду, – с отрешенным видом печально подытожила Вера.

– Может быть, я немного перестарался, – попытался оправдаться Антон, – но мне действительно так было легче пережить твою…

– Воды! – донесся снизу сдавленный хрип.

Недавние влюбленные, погрузившиеся в выяснение отношений, опустили взгляд на источник звука. Лицо Пахома постепенно приобретало прежние очертания. Он самостоятельно размыкал губы. Припухлость в районе глаз уменьшилась. Еще немного, и он их сможет открыть.

41

Смерть – это счастье для умирающего человека.

Умирая, перестаешь быть смертным.

Теодор Паркер

Вера упала в кресло для посетителей напротив стола Фишера и обессиленно сползла по нему, по-мужски расставив ноги. Удобно устроила голову на мягкой спинке и надвинула на лоб козырек бейсболки, демонстрируя собеседнику десятки мелких симпатичных черепков.

– Ну что, спасла своего Пахома? – снисходительно поинтересовался Герман.

– Ему полегчало. В твоих интересах, чтобы надолго и всерьез.

Фишер неопределенно кивнул.

– Ну а ты сама как?

Вера чувствовала невыносимую душевную усталость. По-прежнему не хотелось ни спать, ни есть, присутствовало странное ощущение, что собственное тело невероятно ее тяготит.

Ей пришлось спешно покинуть Пахома после того, как он попил воды и начал потихоньку приходить в себя.

Антон разрывался между ответственностью за еще слабого, но спасенного молодого человека и ответственностью за вновь ускользающую возлюбленную. Но Вера строго объявила, что ей необходимо вернуться в дом, где осталась ее сестра. Антон уговаривал ее остаться и придумать способ вызволить Дану отсюда, со свободы. Это предложение было столь заманчивым, что они даже предприняли попытку отделаться малой кровью. С телефона Пахома они позвонили Фишеру и предложили оригинал пленки в обмен на Дану. Но тот категорично заявил, что Вера должна вернуться в течение получаса, и если этого не случится, то он приступит к операции немедленно, и закончится она намного раньше, чем какие бы то ни было власти успеют получить ордер на законное проникновение на территорию особняка. Вера с укором посмотрела на Антона и, в очередной раз попросив не бросать Пахома, направилась к выходу.

Уходя, она спросила Антона, помнит ли он, как в парке Сокольники, будучи мальчишкой, он чуть не сбил девочку в белых гольфах, катаясь на велосипеде. Антон растерянно покачал головой и ответил: «Может быть». Девушка сказала, что они скоро увидятся и она непременно расскажет ему эту историю. И мысленно она пообещала себе, что обязательно извинится перед Пахомом за некупленные пирожки на железнодорожной станции в Воронеже.

Теперь, снова очутившись в этом доме, сидя напротив Германа Фишера, Вера стала волноваться, что ей может и не представиться возможность выполнить данные себе и Антону обещания.

– А как я? – ответила вопросом на вопрос Вера. – Я жду, когда ты выполнишь уговор и отпустишь мою сестру.

– Завтра твоя сестра будет дома. А до этого времени – никаких контактов.

– Почему? Как я узнаю, что ты не врешь?

– Завтра узнаешь.

– Как?

– Сама придумаешь. Ты в этом преуспела.

– В чем?

– В связях с внешним миром. Там, где их не должно быть.

Вера удивленно подняла одну бровь.

– У меня был только один способ.

С этими словами она подняла тяжелую трубку, отделанную под старину, с аппарата на столе Германа и набрала номер Пахома.

– Надо же! – делано удивилась она. – Больше не соединяет!

– Позвонишь завтра своему Антону, он свяжется с сестрой. Только ни слова про тебя и про этот дом. Она ничего не будет помнить, кроме того, что приезжала на встречу с юристом.

Вера задумалась.

– Если тебе этого достаточно, то перейдем к делу, – с нетерпением объявил Фишер.

– Перейдем к делу завтра, когда я смогу убедиться, что ты не блефуешь.

– Сядь! – прикрикнул Герман на вставшую было с кресла Веру.

Девушка нехотя опустилась на подлокотник кресла и, устало посмотрев на Германа, заметила то, чего не замечала раньше: осунувшееся лицо, потухший взгляд и глубокую озабоченность. Зря он хорохорился и делал вид, что идея с видеозаписью несильно тронула его. Еще как подействовала! Постарел лет на десять за вечер.

Фишер положил перед ней листок с какой-то закорючкой. Вера непонимающе уставилась на нее:

– Это что? Ребус?

– Это подпись Эллы. Возьми образец, бумагу, ручку и тренируйся. Завтра к обеду этот автограф должен стать тебе родным.

– Зачем? Вы разве еще не все договоренности с дьяволом подписали?

– Завтра Элла Фишер передаст в мое распоряжение управление своими благотворительными фондами, – взгляд Германа стал мечтательным и устремился как будто в глубь своего обладателя. – Откладывать дальше уже некуда. К обеду приедут юристы и страховщики. Тебе просто нужно будет ставить эту подпись на всех необходимых бумагах. – Фишер покосился на листок. – Молча, выдавая себя за хозяйку дома. А сейчас иди в свою комнату и тренируйся. И поспи немного.

– А потом?

– Что потом?

– После того как я сделаю то, что тебе нужно, и ты присвоишь себе все семейные сбережения? Похоже, твоя женушка не особо тебе доверяет.

– Дело не в ее доверии, а в страховщиках. Они должны видеть здорового, жизнеспособного человека.

– Если Элла застраховала свою жизнь и здоровье, то в чем проблема?

– За каждую царапину на Эллином теле компенсацию получит благотворительный фонд. А ты видела ее. Поэтому завтра я хочу покончить с благотворительностью раз и навсегда. Убедившись, что Элле ничто не угрожает, адвокаты этих фондов легко пойдут нам навстречу. Пусть видят, что в ближайшие лет тридцать им ничего не светит.

– Смерть Эллы перестанет быть чем-то страшным и непоправимым для тебя, – понимающе кивнула Вера.

– Смерть Эллы станет просто смертью. Я достаточно рисковал во имя нашей любви.

– Да уж… Так что потом?

– Разделаемся с формальностями, и займемся тобой. Будем выяснять, что и когда пошло не так.

– Чтобы потом убить меня? – Вера вздрогнула, потому что сама не поняла, откуда у нее взялась такая уверенность в этом. – Ты не можешь сделать это классическим способом. Ты убиваешь только во имя науки и ради экспериментов. А со мной этот номер не пройдет. И неизвестно, что подействует на меня, а что нет… Хотя ты найдешь способ.

42

Я не боюсь смерти.

Когда ты умираешь, твоя душа продолжает жить и становится абсолютно счастливой.

Полный покой после смерти, перерождение в кого-то другого – вот самая большая надежда моей жизни…

Курт Кобейн

Уснуть удалось только под утро, причем каким-то странным тревожным сном, наполненным видениями из прошлого – как далекого, так и не очень. В основном это были крайне неприятные моменты, в которые Вере доводилось намеренно или случайно обижать других людей. При этом она как будто вместе с ними переживала обиду на саму же себя. В этих видениях присутствовали и девочка из детского сада, которой Вера, мечтавшая стать парикмахером, в качестве эксперимента отрезала косичку почти под корень, и гримерша с телеканала, которую уволили после того, как Вера окрестила ее криворучкой, и другие люди в похожих ситуациях.

Девушке стало настолько тошно от самой себя, что она очень обрадовалась Римме, которая ее разбудила. В руках она держала две вешалки с элегантными женскими костюмами.

– Герман хочет, чтобы ты примерила эти два варианта.

– Изверг уже встал?

– Уже позавтракал. И тебе не помешало бы наконец поесть.

Вера не знала, в какой момент Римма ее рассекретила, но честно призналась:

– Я завидую тем, у кого есть аппетит, и тем, кто может спокойно спать. Вот тебя совесть не мучает по ночам?

– Мучает, деточка. Всех мучает… После завтрака Алина тебя загримирует.

Вера поморщилась:

– Оставь один комплект. Мне все равно, в чем я предстану перед фишерскими казначеями. Лучше скажи мне, как там новая пленница – донор для Эллы?

Римма замялась. Видимо, она не получала инструкций насчет того, можно ли ей распространяться на эту тему.

– Римма, это простой вопрос. Пожалуйста, ответь.

– Ее увезли вчера вечером. Чем-то не подошла, наверное.

– Вечером? Во сколько?

– Сразу после ужина.

Это значит, часов в семь вечера. Задолго до звонка Пахому и поездки в телецентр. Когда Вера уезжала, Даны уже давно не было в доме, и вернулась Вера в плен к Фишеру, получается, зря. Однако еще неизвестно, куда и в каком состоянии увезли сестру.

Наскоро ополоснувшись и натянув на себя бордовый брючный костюм, Вера направилась к Фишеру за объяснениями. Но он вместо ответов на ее вопросы и требования позвонить Антону демонстративно спрятал телефон в сейф и сообщил, что все доказательства предъявит после подписания документов, а также заверил Веру, что сестра сейчас едет на поезде домой. Вера недовольно фыркнула и отправилась гримироваться.

При всей своей неприязни к Алине она отметила ее неплохие визажистские способности. Через сорок минут стараний девушки, которая раньше работала в салоне красоты и подрабатывала гримером в театре, на Веру из зеркала смотрела серьезная зрелая женщина с узкими скулами, заостренным носом и совершенно несвойственным Вере разрезом глаз.

– Дядя планировал сделать тебе небольшую пластическую операцию после основной, – поясняла по ходу дела Алина, орудуя пушистой кистью. – Но возникли какие-то обстоятельства, не терпящие отлагательств.

– Люди, которые сегодня придут, знают Эллу?

– О, я думаю, дядюшка позаботился о том, чтобы среди них сегодня не было никого из тех, кто знает тетю лично… Получилось очень даже похоже.

Вера внимательно рассматривала свое немного постаревшее, но ничуть не подурневшее от этого лицо:

– Откуда эти морщины?

– Толстый слой тоналки в мимических областях и пара нехитрых манипуляций, – гордо объявила Алина и добавила, складывая косметику и всевозможные кисти в небольшой чемоданчик: – Идея с твоей сестрой была заранее провальной. Мало того, что вы и не похожи вовсе, так она еще и выше вас с Эллой на две головы. Не знаю, что нашло на дядю. Хорошо, что он вовремя одумался.

И тут до Веры дошло, что Дана была лишь очередным рычагом влияния на нее. Фишер ни за что бы не признался, что отпустил сестру, если бы не история с записью, а использовал бы этот козырь до конца. Ему повезло вдвойне, потому что о присутствии Даны в доме Вера узнала от Пахома. Фишер не собирался делать из сестры очередную пленницу, а скорее всего просто предъявил бы Вере доказательства того, что сестра в доме, в виде фото или видео. Вера бы поверила и плясала под его дудку дальше.

Только вот что он будет делать с Эллой? Ни одного упоминания не прозвучало ни о ней, ни о ее реакции на то, что операция не состоялась. Впрочем, тут тоже все ясно. Главное для Фишера – предъявить Эллу страховщикам, и сегодня он сделает это с ее, Вериной, помощью. И будь у Веры уверенность, что с Даной все в порядке, у нее был бы шанс на спасение благодаря этим людям. Но ради Даны ей придется слушаться Фишера и подыгрывать ему в его грязных махинациях. Ей, конечно же, нет никакого дела до того, кому из Фишеров достанется их несметное совместно нажитое богатство, но понятно, что после завершения сделки ни Элла, ни Вера не будут нужны Герману. Может быть, забавы ради он даже попробует повторить попытку проведения операции.

Однако на этот счет неуверенность только возрастала. Вера чувствовала себя настолько странно, что уже начинала сомневаться в способности Фишера вернуть ее к жизни – к нормальной жизни. С другой стороны, о нормальной жизни лучше и не мечтать, ведь только так она будет застрахована от дальнейших покушений на свое тело.

Кому нужен организм, не чувствующий голода, холода, лишившийся здорового сна? Да даже душ Вера принимала больше по привычке. Она не потела, не чувствовала какой-либо несвежести, никаких запахов, которым свойственно появляться при отсутствии регулярных водных процедур. Она, пожалуй, и в душ-то ходила лишь за тем, чтобы убедить саму себя, что свежесть ее тела – это результат элементарного соблюдения личной гигиены. Какое-то время Вера объясняла это еще и тем, что она давно не посещала туалет, а этот факт вроде как логично вытекал из отсутствия приема пищи. Но ведь неизбежно же должен был последовать дискомфорт в желудке, признаки обезвоживания! Но ничего подобного девушка не ощущала.

Она хорошо помнила один момент, когда все еще было по-другому. После того, как препарат перестал действовать, Вера, очнувшись от забытья, тянувшегося несколько дней, поразилась зловонию, исходившему от собственного тела. Она часа три просидела в ванной, а после этого в столовой всеми способами сдерживалась, чтобы не накинуться на обед и не выдать свое неравнодушие к еде, ведь препарат притупляет аппетит.

В большей степени странности своего организма она считала именно последствиями приема препарата. Обязана ли она ему же своей феноменальной памятью? Тут Вера сомневалась. Она объясняла это, скорее, особенностями собственной психики: долгое ежеминутное ожидание неизбежной смерти заставило ее жизнь буквально пролетать перед глазами вновь и вновь, обнажая ее мельчайшие подробности. Вере стало интересно, не испытывают ли чего-то подобного заключенные, приговоренные к казни. Быть может, это явление вообще свойственно ожидающим смерти. Но девушка никогда ничем подобным не интересовалась. Последнее, чем она могла бы увлечься в этой жизни, – это психология смертников.

Помимо данного себе обещания усыновить ребенка, Вера поклялась, что начнет расширять свой кругозор, если выберется отсюда. Уже сейчас ей казалось, что она обладает некими знаниями, бывшими доселе ей недоступными. Вероятно, к ней поступала информация из подсознания, чему она обязана каналу, открывшемуся в ней в результате перенесенного стресса. Но так или иначе, все больше ответов на вопросы, обращенные изначально в пустоту, Вера находила непосредственно в себе.

Даже сейчас, сидя за большим круглым столом в гостиной в ожидании юристов и страховщиков, Вера откуда-то уже знала досконально, что будет здесь происходить, о чем пойдет разговор, какие бумаги ей предложат подписать и для чего. К слову, юриспруденцией и правом Вера тоже никогда не интересовалась, а единственной страховкой, которую она оформляла в своей жизни, был полис ОСАГО.

Место переговоров перенесли из кабинета в гостиную неслучайно. К назначенному времени пятеро человек в костюмах, не считая Веры и Фишера, разместились за столом. Герман не скрывал воодушевления. Очевидно, он ждал этого дня не один год и сегодня, как никогда, верил в удачу.

Образ Веры пришелся ему по душе. Взглянув на нее в гриме, он не смог сдержать довольной улыбки.

Вера никак не участвовала в переговорах, а только рассеянно подписывала хорошо отрепетированной закорючкой подсовываемые ей бумаги. С каждым оформленным документом восторг Фишера от происходящего все более возрастал.

Псевдоэлла была погружена в себя, в свои новые странные ощущения. Она готова была молить Германа о том, чтобы он вернул ей прежнее восприятие своего тела, своих мыслей и воспоминаний. Она не хотела знать то, что ей знать не положено. Как и помнить слишком многое. Ведь человеческий инстинкт самосохранения оберегает нас не только от неосторожных поступков и травм, но и от болезненных вспышек из прошлого, которые обычно блокируются мозгом. Воспоминания о родителях, детстве и божественном шаре, безусловно, бесценны, но если бы все ограничивалось только лишь ими! Только сейчас Вера оценила, насколько важны примитивные человеческие инстинкты. Какую полноту в жизнь вносят желания поспать, поесть, сходить в туалет, а главное – их удовлетворение. Не в первый раз девушка схватилась за запястье, судорожно нащупывая собственный пульс. Создавалось ощущение, что пока она находилась здесь, невидимое дыхание смерти выдуло из нее почти все жизненно важные инстинкты. Как вернуть их и не попасть снова на операционный стол?

Она больше не одинока. На воле есть люди с серьезным компроматом на Фишера, неравнодушные к ней. Но смогут ли они противостоять могуществу Германа? Как узнать, кто стоит за ним и как силен этот тыл?

От подспорья на воле Вере не стало спокойнее. Наоборот, теперь ее мучило волнение за людей, готовых вступить в схватку с Фишером, и схватка эта будет не на жизнь, а на смерть. Себя же она чувствовала тенью, застрявшей на границе между жизнью и смертью и не заслуживающей никаких жертв.

Вера и не подозревала, насколько это ощущение усилится уже завтра. Сегодня она просто держалась достойно, а потом проводила вместе с Германом гостей, которые видели ее в первый и в последний раз. Завтра тех, кто увидит ее в последний раз, будет больше.

Фишер не ходил, а парил по особняку, едва касаясь мягких ковров, устилавших весь дом. Не успела за гостями закрыться дверь, как он схватился за тяжелый графин с виски и предложил Вере отметить успешное мероприятие. Руководствуясь лишь остатками живого интереса к собственному организму, девушка согласилась, причем запросила внушительную дозу. Случилось то, что и не требовалось доказывать, а именно – ничего. Вера отправилась в свою комнату, сохранив яснейший, не замутненный приличным градусом рассудок.

43

Не бойся смерти: пока ты жив – ее нет, когда она придет, тебя не будет.

Эпикур

Фишер так увлекся обмыванием успеха своей финансовой аферы, что больше не тревожил Веру в тот вечер. Все дела подождут. Он хотел насладиться удачным решением проблемы, которая тяготила его годами. Не было предела радости тому, как легко все уладилось. Хотелось отпустить все и насладиться именно этим моментом – моментом финансовой независимости.

Поэтому телефонный звонок, взорвавший умиротворение его мыслей, показался ему вопиющей наглостью.

Звонил Антон. Удостоверившись, что с Даной все в порядке, он предложил обменять единственную копию видеозаписи на Веру.

Фишер был раздосадован необходимостью общаться в такой вечер с каким-то сосунком с телевидения, посмевшим его шантажировать. Но, несмотря на торжественность момента, это дело действительно требовало безотлагательного внимания. И пожалуй, сейчас довольно-таки подходящее время: добыча сама просится в западню.

Герман назначил время и место, куда пообещал доставить девушку. И сразу поспешил закончить разговор и набрал другой номер.

– Крук, вы втроем? Включи громкую и слушайте распоряжение.

– Есть.

– Готовьтесь. Завтра вечером в морге убираем белобрысого. Пахом скорее всего будет там же, так что ориентируйтесь на двоих. С последующей зачисткой. И свяжитесь с Майором – пусть проверит, чтобы в радиусе не было засад. Этим хитрозадым может прийти в голову перестраховаться.

– Приняли. А по поводу Званцевой пока отбой?

– Никакой не отбой. Перенесем на более позднее время. Все готово?

– Да, поджарится, как в аду.

– Хорошо. Как договаривались: на месте произведем замену, а после – зачистку.

– Приняли.

Фишер удовлетворенно нажал отбой и продолжил наслаждаться уютным вечером наедине с самим собой.

Конечно, жаль, что он не успевает разобраться с феноменом Веры. Но сейчас она нужна ему для более важного дела: она все-таки станет Эллой. Совсем ненадолго. Но это будет поистине эффектный финал.

44

Смерть – это сон.

Самый лучший, потому что вечный.

Н. А.

Этой ночью объятия Морфея покинули ее навсегда. Казалось бы, с кем не случается бессонных ночей? Но Вера точно знала, что больше никогда не погрузится в сладостное забытье, именуемое сном. Будет ли это пыткой? Чувство усталости ведь тоже к ней больше не придет.

Главное то, что тоска не будет длиться вечно. Хотя этого Вера не знала наверняка.

Поэтому она очень обрадовалась раннему приходу Риммы и даже завтраку. Попыталась завязать с Риммой живой разговор и даже сделала вид, что принялась за еду. Женщина так обрадовалась аппетиту подопечной, что поспешила принести что-нибудь к чаю, отметив, что девушка сегодня особенно бледна и ей не помешает порция глюкозы. Вера, воспользовавшись моментом, поспешила спустить завтрак в унитаз.

Но Римма вернулась на удивление быстро и, не обнаружив девушки в комнате, тихонько позвала ее. Вера замерла. Римма зашла в ванную и уставилась на унитаз с остатками еды внутри.

Женщина тяжело вздохнула и, не глядя на провинившуюся девушку, развернулась и вышла. Вера поспешила за ней, оправдываясь на ходу:

– Римма, прости, но я не могу есть. Совсем не могу. Уже давно. И я не знаю, что со мной… Ну не обижайся, пожалуйста!

Женщина шла покачивающейся походкой, продолжая игнорировать Веру. При этом обиженной она не выглядела. Скорее – растерянной. Но Вера думала, что Римма демонстрирует именно обиду и нежелание с ней разговаривать. Этого никак нельзя было допустить, с кем еще она перекинется парой слов, если не с ней?

Отчаявшись, Вера босиком добежала до столовой. Там присела за стол и принялась ждать, когда обидчивая дама оттает. А та, в свою очередь, зашла на кухню, и девушка услышала, как женщина жалуется кухарке – дескать, Вера избавилась от еды и пропала.

– Пойду посмотрю, куда она могла запропаститься, – с этими словами Римма прошла мимо «обидчицы», делая вид, что не замечает ее.

– Да что за детский сад? – возмутилась Вера и проследовала на кухню.

– Надо же! – удивилась Мила. – А Римма сказала, что ты куда-то пропала. Вы не встретились?

– Встретились. Она все выдумывает. Решила в прятки поиграть, – обиженно пробурчала Вера и присела на табурет.

– Хочешь чего-нибудь? Сейчас принесу компот – такой наваристый получился! И очень полезный для этого времени года.

Чтобы не обидеть еще одну женщину, Вера промолчала и согласилась подождать, пока кухарка не вернется из кладовки.

Вернувшись с трехлитровой банкой компота в руках, запыхавшаяся Мила замерла на секунду и разочарованно оглядела кухню. Вера криво улыбнулась, благодаря ее за беспокойство. Но кухарка отвернулась, поставила банку на небольшой столик возле плиты и принялась что-то помешивать в кастрюле.

– Мила? – осторожно напомнила о себе девушка. – Давай, я сама налью.

В ответ тишина. Какого черта?!

– Мила! – чуть настойчивее обратилась девушка.

– Чего надрываешься? – послышалось за спиной.

Сонная Алина спустилась к завтраку.

– Полдома оглохло и ослепло, – недовольно пожаловалась Вера.

– Да что ты? – удивилась Алина.

– С кем ты разговариваешь? – оторвалась от кастрюли Мила.

– Ни с кем.

– На, попробуй. А то непонятно, для кого я тут готовлю. – Перед Алиной нарисовалась кружка с компотом.

Веру меньше всего интересовал сейчас этот компот, но от такой наглости у нее отвисла челюсть.

– Значит, бойкот? Сговорились? – Она резко поднялась и сжала кулаки.

– Ты чего психуешь? – спросила Алина, потягивая фруктовый напиток.

– Что ты там говоришь? – переспросила Мила.

– Вот! Видишь? – Вера указала пальцем на Милу. – Эта взрослая, казалось бы, женщина на пару с Риммой решила меня игнорировать.

Собираясь покинуть сцену плохих актеров, Вера обратилась к единственному человеку, который еще хоть как-то реагировал на нее:

– Ты давно видела свою тетю?

– Дядя не пускает к ней никого, кроме сиделки.

– А сиделку ты давно видела?

Девушка пожала плечами, а Мила снова изумленно уставилась на нее:

– Одни пропадают, другие разговаривают сами с собой – что за дом?

Вера задумалась над словами кухарки. Этого не может быть. Потому что этого не бывает никогда. Не может же все закончиться вот так вот, то есть ее превращением в невидимку! Да еще и постепенным и каким-то частичным. Один видит ее, а другой – нет. Определенно, это сговор. Женские козни.

Из кухни Вера заметила, как в гостиной скользнула тень. Это была не Римма. Кто-то выше и стройнее. Но женщина. Девушка с любопытством последовала за ней. Силуэт скрылся за углом. «Может, это сиделка Эллы? Нужно ее догнать. Уж она-то точно не участвует в этом глупом сговоре».

Вера все еще называла это сговором, хотя ее душу уже терзало неприятное предчувствие. Она определенно уже не верила, что кто-то решил ее разыграть. Должно быть другое объяснение.

Она следовала за незнакомкой, как Алиса за белым кроликом. И незаметно для себя снова оказалась в спальне Фишера.

Кто еще, кроме нее, позволяет себе так свободно разгуливать по дому? Вера огляделась. В комнате пусто. Дверь на террасу распахнута.

Однажды Вера уже выходила туда, закутавшись в плед с чашкой ароматного кофе. Тогда она впервые увидела Акима и испытала первую вспышку воспоминаний. Теперь на этой террасе стояла незнакомка.

Вера вышла на террасу. Толстый слой снега доходил ей до колена. Но холода она по-прежнему не испытывала, хотя по прозрачности воздуха и замершей вокруг природе можно было определить, что мороз стоял очень крепкий.

Незнакомка была одета в длинное, легкое, полупрозрачное изумрудное платье. Оно резко оттеняло ее белоснежную кожу. Никакого дискомфорта от мороза она тоже не показывала. Длинные волосы спадали ей на плечи аккуратными волнами. Как будто над прической поработал стилист. Женщина стояла вполоборота и не обращала на Веру никакого внимания. Неужели она все-таки заодно с этими вредными женщинами?!

Обнадеживало, что Вера не единственная, кто не испытывает холода в такой мороз. Или не так уж и холодно? При нуле градусов тоже бывает довольно снежно. Но нет, замерший воздух все же свидетельствовал о приличном минусе.

«Наверное, это новый донор», – дошло наконец до Веры. Женщина находится под действием препарата, поэтому и не реагирует ни на нее, ни на холод. Ну что ж, ничто не мешает рассмотреть ее поближе.

Вера подошла, и незнакомка наконец посмотрела на нее вполне осознанно и даже с легкой улыбкой. Она в полном сознании, в этом никаких сомнений. Кудри отливают медью на январском солнце, а глаза почти прозрачные, такие же светло-зеленые, как и у Веры. И в них есть что-то знакомое, то, что Вера в последнее время замечает каждый раз у себя, глядя в зеркало. Случается это нечасто, но если ей и доводится поглядеть на себя, то необъяснимая новизна во взгляде привлекает ее внимание.

Веру кольнуло чувство обиды, смешанной с горьким поражением. Зачем ее так долго нужно было мурыжить, вытрясать из нее душу, травмировать ее психику, если существует другой, более подходящий по всем параметрам донор – и по возрасту, и по телосложению? Даже красотой эта медноволосая дама превосходит Веру. Она будто сошла с картинного полотна, висящего над кроватью Фишеров, просто стопроцентное попадание. Рядом с ней Вера чувствовала себя проигравшей на конкурсе красоты, но предварительно замученной зазря до полусмерти. И тут жалость и боль за судьбу этой невероятной женщины переполнили ее. Наверняка у нее на свободе остались горячо любимые и любящие люди.

– Вера? – из спальни на снег вышел Герман, кутаясь в пиджак и дрожа от холода. – Что ты забыла на таком морозе?

– А нам не холодно, – решила подразнить его Вера. – Правда же? – обратилась она к своей подруге по несчастью.

Та, продолжая хранить на своем лице полуулыбку, посмотрела на Фишера. Ее красивые глаза немного сузились, взгляд наполнился упреком. Ничего удивительного! Это она еще прекрасно держится!

Герман, не обращая на новую гостью никакого внимания, снова обратился к Вере:

– Кому это, вам? С кем ты разговариваешь? Давай бегом сюда! Тебя все потеряли! Подняли тревогу с утра пораньше. А ты тут прохлаждаешься.

– Герман, что происходит? Вы что, все разыгрываете меня? Кто эта женщина? – Вера ткнула пальцем в сторону незнакомки, но Фишер даже бровью не повел.

– Холодно, зайди в дом. Я устал повторять! У меня есть новости для тебя.

Вера неуверенно направилась к нему, то и дело оглядываясь на женщину, которая стояла как вкопанная на одном месте.

И вдруг незнакомка разомкнула свои пухлые, красиво очерченные губы:

– Тебе очень идет моя одежда, Вера.

Услышав тот самый голос, который ей не суждено забыть, девушка упала в объятия Фишера, поджидавшего ее на пороге.

– Да что с тобой такое? – раздраженно спросил Фишер, затаскивая Веру в помещение.

Но высвободившись из объятий Германа, Вера поспешила вернуться на террасу. Не может быть, чтобы операция была проведена так быстро и незаметно. Кроме того, ни одно живое существо не способно на столь скорую реабилитацию после сложнейших манипуляций с организмом.

Но это Элла. Нет никаких сомнений. Помимо абсолютного внешнего сходства, Вера распознала именно ее голос, а его невозможно спутать ни с чьим.

Вера уже готова была поверить в небывалый медицинский прорыв и вернулась на террасу только за одним: найти подтверждение своим догадкам в виде шрама. Но шея Эллы была девственно гладкой. Вопрос бешено пульсировал в Верином измученном сознании: как, черт возьми, Элла попала в это новое, как две капли воды похожее на ее собственное, тело?

45

Никто не знает, что такое Смерть – возможно, что это величайшее добро для людей.

Однако все ее боятся, как будто смерть – величайшее зло.

Н.А.

– Ты хочешь сказать, что не видел ее? Женщину на террасе?

Вера наконец была доставлена под локоть в кабинет Фишера. И теперь с растерянным видом сидела напротив него в кресле для посетителей.

– Да что на тебя нашло?! Ты хочешь вернуться к своей нормальной жизни или предпочитаешь остаться здесь и гоняться за призраками? Я никого не видел.

Вера пропустила мимо ушей долгожданные слова о помиловании и освобождении, зацепившись за слово «призрак». Оно как нельзя лучше описывало и объясняло все происходящее. Причем это касалось не только странной и мистической встречи с Эллой, но и прежде всего того, что происходило с Верой. Именно так она себя и ощущала – призраком. С маленькой поправкой на то, что некоторые ее все еще видели. Оставалось только догадываться, по какому принципу это происходило.

В кабинет вошла Алина с двумя чашками.

– Кому второй чай? – удивленно поинтересовалась она.

– Я попросил его для нашей гостьи, которая решила прогуляться на морозе, – Герман указал на место на столе перед Верой.

Алина пожала плечами, поставила чашку и удалилась, ни разу не взглянув на Веру.

Похоже, люди видели ее, встречая в первый раз за день, но после небольшого перерыва она для них исчезала. Пройдет ли такой фокус с Фишером? Сначала нужно послушать, что он собирается ей предложить. Освобождение? На кой черт оно эфемерному существу, в которое она превратилась за месяц, проведенный в этом доме? Ну да ладно.

– Выкладывай, что там у тебя?

– Сегодня вечером твои друзья отдадут мне запись. После этого ты сядешь в автомобиль и уедешь отсюда.

– Мне искренне жаль, что они приняли такое решение. Что, если не запись будет служить гарантией обеспечения иммунодепрессантами Пахома и остальных?

– Не волнуйся на этот счет. Я сдержу обещание.

«Брешет», – подумала Вера. И это было не догадкой, а абсолютным знанием.

– Как только мне передадут запись, тебе будет предоставлен автомобиль. Ты сможешь уехать самостоятельно в любом направлении. Твое молчание и последующий переезд в другую страну с новыми документами, которыми я тебя обеспечу, будут залогом дальнейшей жизни и процветания Пахома и всех, за кого ты переживаешь.

Вера знала, что ничего подобного не будет. И не только потому, что Фишер бессовестно врет. Все это уже не может происходить с ней. Ее земной путь подходит к концу. Но почему именно сейчас, без всякой видимой причины? Именно сейчас, когда еще есть возможность побороться, когда у нее наконец появились союзники? Союзники, которых она должна уберечь от коварных замыслов Фишера. Только она может сделать это, пока жизненная энергия еще теплится в ее странном исчезающем теле.

– Вот и все, Вера. Надеюсь, мы больше никогда не пересечемся и не услышим друг о друге. – Он немного помедлил, но не дождался реакции. – Не вижу ни радости, ни благодарности, но готов списать это на все, что тебе довелось пережить за последний месяц.

– За тридцать семь дней, – поправила его Вера, сама удивившись непонятно откуда взявшейся точности подсчетов.

– Пожалуй, – согласился Герман. – Это весомое замечание.

– Что ты сделал с Эллой?

– Мы с тобой больше не будем ничего обсуждать. До вечера не выходи из своей комнаты. Для верности я попрошу, чтобы дверь заперли снаружи.

– Последняя просьба: проводи меня сам.

Вера пока не понимала, зачем ей это. Но с большей вероятностью все полетит к чертям, если кто-нибудь сейчас поднимет тревогу по поводу ее исчезновения. А ей нужно время, чтобы побыть наедине с собой и прислушаться к своему новому внутреннему голосу, направляющему ее и щедро подбрасывающему ответы на непростые вопросы.

Когда ее просьба была выполнена и замок на двери ее комнаты звучно щелкнул, Веру обуял животный ужас. Она боялась своего нового естества, боялась Эллу-призрака, разгуливавшего по дому. Что-то подсказывало ей, что запертая дверь не послужит преградой Элле, если та надумает ее навестить.

И тут же ее посетила встречная мысль. Ощущая общность своей природы с природой призрака, она подумала о том, что для нее также, пожалуй, не должно существовать преград в виде стен и дверей.

Она сильно зажмурилась и подумала о месте в доме, в котором хотела бы сейчас оказаться – о комнате Эллы. Вера ясно представила себе ее и сделала несколько шагов в нужном направлении. И несмотря на то что от цели девушку отделяли несколько стен, она продолжала идти. Не открывая глаз, она почувствовала, что уже покинула пределы своей комнаты, а ее эфемерное тело преодолевает некие преграды на своем пути. «Это стены», – догадалась она.

Вера открыла глаза, когда достигла цели. Безошибочно! Эта та самая комната, только теперь она еще более тускло освещена, чем раньше. Кровать, на которой в прошлый раз лежало изувеченное тело Эллы Фишер, была гладко застелена. Источник света стоял на прикроватной тумбочке – свеча, робко подрагивающая на фоне фотографии с черной ленточкой поперек уголка. На фотографии – светлоглазая женщина, которая меньше часа назад упрекнула Веру в ношении своей одежды.

Фишер избавился от жены? После того как уладил с Вериной помощью свои финансовые дела? Или она умерла своей смертью, нарушив тем самым его планы? Умерла или убили – этот вопрос не давал покоя Вере. Ни при одном из раскладов ей не было жаль Эллу, особенно учитывая первый и единственный разговор с ней при жизни и в этом доме. Но как далеко зашел Фишер? Вряд ли он собственноручно устранил бы возможность провести операцию всей своей жизни. Или ему выгоднее видеть жену мертвой, нежели в новом теле?

Ответ не заставил себя ждать – дверь в комнату приоткрылась. Вера замерла в ужасе, ожидая очередную встречу с призраком. Но на пороге появился Герман.

Он аккуратно прикрыл за собой дверь и проследовал к импровизированному алтарю. Вид у него был скорбный и жалкий. Если он и горевал об ушедшей жене, то позволял себе давать волю чувствам только в этой комнате и наедине с самим собой.

Герман неуклюже согнул длинные ноги и присел на колени напротив тумбочки. Огромные ладони с длинными пальцами он положил на краешек поверхности и припал к ним лбом. Прядь идеально уложенных волос отделилась от общей копны и упала вниз. Он то ли молился, то ли плакал.

Потом с чувством уставился на портрет и заговорил:

– Видит Бог, я не хотел, чтобы все закончилось так! Любовь моя, прости! Она за все заплатит, сегодня же!

Вера не удивилась, что Фишер ее не заметил. Но была возмущена предъявленным ей обвинением. Нашли крайнюю! Вопиющая наглость!

Почему Фишер воздвиг алтарь именно здесь? Почему никто не знает о смерти Эллы? Понятно, что пока оглашение этого события не входит в его планы, но как он скрыл этот факт? Где тело?

Снова зажмурившись, Вера начала проваливаться сквозь пол. От перемещения в пространстве подобным образом у нее захватывало дух, как во время свободного падения или при катании на американских горках. Она с детства не переносила это ощущение. Как и в далеком прошлом – до того, как лет в восемнадцать Вера навсегда отказалась от подобного экстрима – хотелось кричать и визжать. Чтобы сдержаться, девушка стиснула зубы.

Она в мрачно освещенном неотапливаемом подвале. На стенах следы изморози – самое подходящее место для хранения тела. Так и есть, оно здесь, на каталке, накрытое выглаженной накрахмаленной простыней.

Вера поворачивает голову и видит Эллу. Ту самую, в полупрозрачном изумрудном одеянии. Женщина неотрывно смотрит на каталку. «Связь с телом еще слишком сильна», – проносятся в голове у Веры уже ставшие привычными отголоски нового знания.

– Было бы за что цепляться, – с укором произносит Вера, кивая в сторону каталки. – Лучше бы составила компанию своему безутешному муженьку там, наверху.

Элла по-прежнему делает вид, что не видит ее и не слышит. Ей сейчас не до разговоров. Она слишком переживает о погребении своего тела. Третий день уже, а ничего не происходит. Но тут Вера не может прочувствовать всю глубину ее трагедии, потому что ее третьи сутки после смерти далеко позади. И последнее, о чем она тогда думала – это о собственном погребении.

В какой же момент она умерла? Логично было бы предположить, что это случилось с ними обеими во время неудавшейся операции. Но Эллу никто не видел после этого. А Вера успела «выйти в свет» и даже пообщаться с Антоном. Это все было реально, никаких сомнений. Почему же ее не покидает ощущение, что она умерла намного раньше Эллы?

Вера решила не задерживаться в этих холодных мрачных апартаментах. Она была здесь лишней. Что-то подсказывало ей, что призрак Веры отличается от призрака Эллы. Она убедилась в правильности своих догадок – Элла умерла. Фишер не предает этот факт огласке, прячет мертвое тело в подвале и рыдает напротив фотографии покойной жены. Очевидно, у него есть план, в котором Вера занимает не последнее место. Но у нее есть преимущество, если можно так назвать ее пограничное состояние. Она способна беспрепятственно передвигаться по дому. Этим нужно воспользоваться.

Следующим пунктом назначения был кабинет Фишера. Она намеревалась вернуться туда и узнать о его планах относительно обмена, о котором он упомянул.

А потом она покинет этот дом навсегда. С этим теперь проблем не будет. Но она все равно оттягивала этот момент, поскольку не представляла, как ее новое существо поведет себя вне этого жуткого, но уже ставшего почти родным замкнутого пространства. Она боялась попросту исчезнуть по пути к цели, находящейся снаружи.

Из подвала Вера выбиралась, испытывая свою новую способность теперь на запертых дверях. В этой части особняка она была впервые и немного заплутала.

Каким-то новым чувством она определила небольшое скопление людей поблизости. Это не Фишер и не знакомые ей женщины – они должны были находиться в другой части дома.

Из-за прикрытой двери доносились мужские голоса. Девушка приблизилась очень осторожно – хотя ее невесомое тело передвигалось бесшумно, – намереваясь одним глазком взглянуть на собравшихся.

Это оказались всего лишь охранники – свита Фишера. Степан, выделяющийся утонченными манерами и замысловатой прической, и тыквоголовый амбал Юрий – Вера еще не имела чести с ним пообщаться. Казалось, он единственный, кто не был пленником Германа, а нашел в служении ему свое истинное предназначение. С подобным типом Вера никогда бы и не захотела завязать разговор, она всегда выделяла для себя людей, с которыми не смогла бы найти общий язык ни при каких обстоятельствах. Посредственные личности всегда казались Вере инопланетянами. Впрочем, как и чересчур гениальные. Только к общению с последними она, наоборот, всегда стремилась.

И был еще третий – незнакомец, чей вид леденил бы кровь, если бы у Веры она еще оставалась (при ее наличии она растекалась бы сейчас по стенам, сквозь которые перемещалась девушка-призрак, но ничего такого она не замечала). Страшный человек с абсолютно голым блестящим черепом. Именно черепом, который если и был обтянут слоем кожи, то совсем тонким. Вот кто походил на ходячего мертвеца в большей степени, чем прекрасная Элла и вполне ничего себе Вера. Но вряд ли он умел просачиваться сквозь толстые стены особняка. Подумав об этом, девушка немного отстранилась, чтобы ненароком не проникнуть в комнату охраны весьма пикантным способом. Со стороны ее подслушивающая голова, торчащая из стены, ужаснула бы даже этого лысого.

Тем не менее сам по себе он все-таки оказался настоящим чудовищем. Оба охранника трепетали перед ним. Внутренний голос подсказывал Вере, что Фишер руками именно этого человека совершает самые жестокие и бессмысленные убийства. Ей стало тревожно за Антона и Пахома.

И не зря: речь пошла именно о них.

– Убираем их прямо в морге? – уточнил Юрий.

– Да, и завтра же пришлем туда человека на место Пахома. Он обо всем позаботится, – ответил «череп».

– Этот извращенец давно метил в одну из ячеек, поближе к своим подопечным. Любовник смерти, е-мое.

– С чего ты делаешь такие выводы, Юр? – раздался самый знакомый из трех голосов – голос Степана. – Это же так мерзко, даже для него! Хуже не придумаешь.

– Ему мозги пересадили. Отрезали и пришили к другой шее. Это только цветочки по сравнению с тем, что еще он мог бы выдавать после такого.

– Босс еще колеблется, – снова вступил «череп». – Ему, конечно, жаль пускать в расход свой самый удачный эксперимент. Но этот щенок совсем обнаглел. Делал что хотел, а в итоге решил погубить не только себя, но и всех нас.

Вера исполнилась решимости срочно что-нибудь сделать. Вдруг она не дотянет до вечера, не успеет предупредить ребят? А пока она здесь, еще есть шанс им как-то помочь.

Вера перестала подслушивать и зашла в помещение стандартным способом.

– Вы ошибаетесь. Самый удачный эксперимент Германа Фишера – это я.

Три пары глаз удивленно уставились на нее.

– Зовите его сюда. Только не выходите из комнаты, а позвоните. Иначе так и не поймете, в чем мой феномен.

46

Смерть – не самая большая потеря в жизни.

Самая большая потеря – это то, что умирает в нас, пока мы еще живы.

Норман Казинс

В День Икс Антон решил снова наведаться в церковь, хотя актуальность его православных походов окончательно исчерпала себя. Вера жива, оплакивать ее не нужно, поминать тоже. Теперь ее надо просто спасать. Но намеченная на вечер сделка с Фишером, на которую тот так легко согласился, не давала молодому человеку покоя.

Ему снова требовались успокоение и поддержка Даши. Он превратился в тряпку. А еще он находил небывалое успокоение в разговорах с отцом Георгием. Антону, выросшему в условиях жестокой безразличной действительности большого города, да еще и связавшему свою жизнь с работой на телевидении, было невдомек, что кто-то может искренне интересоваться его проблемами и уделять ему время абсолютно бескорыстно.

Вот и сейчас он вкратце рассказывал молодому батюшке о том, что ожидает его этим вечером и какие события этому предшествовали. Он предполагал, что этот разговор проходит в формате исповеди. Вряд ли отец Георгий куда-нибудь сольет всю эту информацию. Священник с энтузиазмом одобрил решение Антона перестраховаться.

Молодой человек договорился со знакомым криминальным журналистом, чтобы в случае, если что-нибудь пойдет не так, его съемочная бригада устроила облаву и была немедленно привлечена полиция. Антон постарался не вдаваться в подробности, но пообещал возможную грандиозную сенсацию. Если же Фишер произведет добросовестный обмен, Антон найдет способ компенсировать съемочной группе «порожний» выезд. Лишь бы их фургон находился в нужный момент в нужном месте. Даже ради возможности припугнуть Германа лишний раз.

Финишная прямая. Необходимые меры предосторожности соблюдены. Но время тянется долго, заставляет беспокоиться и прокручивать в голове непредсказуемые повороты событий. Видимых причин на это не было. Антон сделал резервную копию записи, но был готов никогда о ней не вспоминать, если Вере ничто не будет угрожать. Вроде бы тенденция намечалась хорошая. По крайней мере, судя по тому, как легко Фишер освободил Дану, не причинив ей никакого вреда.

Антон нашел возможность связаться с сестрой Веры. Та была немного удивлена, но припоминала его на похоронах. Разговорившись, она вкратце поведала о своей последней необычной поездке в Москву. Ее юрист, найдя определенные лазейки для ускорения дела о наследстве, вызвал ее, чтобы срочно подписать документы. Но все было так таинственно обставлено: ее встретили на вокзале двое верзил на дорогом автомобиле и увезли в загородный особняк. Там ее ждал юрист. Подписали все за пять минут. Потом Дане стало нехорошо, она потеряла сознание. Но как только очнулась и немного пришла в себя, сразу уехала обратно на вокзал. Довольно безобидная история. Антон рассчитывал, что более трагичная эпопея, которую пришлось пережить Вере, дай Бог, закончится легко и безболезненно.

Даша крутилась вокруг: то чаю подольет, то принесет свежих ароматных булочек. Но в разговор не встревала. Только вела себя странно и как будто постоянно желала что-то сказать, но не решалась.

Антон предполагал, что девушка хочет извиниться за свою непроницательность. А может, она вдруг созрела, чтобы признаться в том, что все ее истории про духов – всего лишь плод фантазии? Даже отец Георгий завуалированно выразил сомнение по поводу подобных способностей. Антон по-прежнему хорошо относился к Даше, находил ее милой, сочувствовал ее непростой судьбе. Он даже допускал, что на фоне тяжелого детства и наркоманского прошлого у нее могли развиться психологические отклонения. Быть может, ей и впрямь мерещится ее прабабка Дарья. И все же былое восхищение сменилось терпеливым снисхождением.

Антон собрался уходить. Не потому, что хотел – до встречи в морге оставалось еще несколько часов, – а потому, что нормы приличия не позволяли засиживаться дольше даже в гостеприимном доме батюшки. Но тут зазвонил его мобильный.

Звонил Пахом. Даша, находившаяся рядом в этот момент, практически перестала дышать, чтобы не упустить ничего из разговора. Но диалог был недолгим и закончился коротким «понял» от Антона. Лицо его выражало недовольство, но еще больше – растерянность. Даша уставилась на него, нетерпеливо теребя подол длинной юбки. Антон заговорил, обращаясь скорее к отцу Георгию:

– Фишер перенес время встречи на более раннее. Мне пора в морг.

– Почему перенес? – не выдержала Даша.

– Не знаю… Вот и начинаются сюрпризы! Очень плохо, что он диктует условия.

– Но ведь первоначальное время встречи тоже назначил он, – напомнила девушка.

– Да. И именно на это время я договорился со съемочной группой. Я не могу сорвать их за полчаса. – Антон начал судорожно тыкать в экран смартфона. – Ну конечно, они на съемках сейчас. Ничего не поделаешь. Придется идти к Фишеру без подстраховки.

– Можно я с тобой? – выпалила девушка.

Антон устало посмотрел на нее, потом на отца Георгия. Тот пожал плечами.

– Это небезопасное мероприятие. – У Антона не было сил выдумывать вежливый отказ.

– Этот обмен, – уверенно заговорила Даша. – Я не знала, как тебе сказать, но он не совсем честный.

– В смысле?

– То, что Фишер вам отдаст, – не совсем то, за что он это выдает.

– Ты имеешь в виду Веру? – Антон уже смотрел на девушку брезгливо, как на сумасшедшую.

– Мне лучше поехать с тобой. Только я смогу на месте разобраться, что происходит. Знаю, это сложно, но доверься мне в последний раз. – Даша говорила твердо и уверенно, как никогда.

Антон жалобно посмотрел на батюшку, но тот только слегка кивнул в поддержку Даши.

47

Часто ли вы представляете реакцию людей на вашу смерть?

Н.А.

Вера смотрела в окно, сидя на заднем сиденье автомобиля, и улыбалась, вспоминая, какая канитель началась после того, как в комнате охранников появился Фишер. Прошло немало времени, прежде чем кучка собравшихся мужчин, подозревающих друг друга в сумасшествии, начала соображать, что к чему.

С помощью трех головорезов Вера донесла до Фишера, что обо всех прелестях и истоках своего состояния она поведает напрямую только Пахому. Времени у нее мало. Она может уйти прямо сейчас, но опасается, что не доберется до места назначения, поэтому в целях перестраховки попросила автомобиль.

Она не преминула воспользоваться возможностью передать привет Герману от Эллы, подробно описав, как выглядела его супруга во время их встречи пару часов назад. Похоже, на Фишера это произвело должное впечатление. По его взгляду в глубь себя, в далекое прошлое, Вера предположила, что именно так была одета и причесана Элла в день страшной аварии. Именно этот изумрудный летящий наряд первым зашелся пламенем, которое навсегда изувечило и в итоге убило-таки его хозяйку.

Герман, забыв про все коварные планы, стал умолять о разговоре с покойной женой, но Вера твердо стояла на своем: с помощью Пахома – может быть. Но уж точно не раньше, чем она убедится, что они с Антоном в безопасности.

Сейчас она чувствовала себя живее всех живых, несясь в седане бизнес-класса по вечерней Москве, усыпанной огнями еще не убранных новогодних иллюминаций. Может, это все был страшный сон? Может, выйти на ближайшем светофоре, зайти в один из хорошо знакомых ресторанов, насладиться вкусом любимых блюд, напиться любимым вином и постепенно снять накопившийся стресс? А завтра проснуться в своей постели и просто жить дальше. Только бы не умирать. Как же ей не хотелось умирать!

Вскоре пейзаж большого города и ярких огней сменила панорама спального района. Но Вера и на столь унылую картину взирала с любовью.

А вот и морг. Вера сразу узнала место, где все началось. «Начало конца», – с грустью подумала Вера.

Фишер при ней позвонил Пахому и перенес время обмена на более раннее. Так что Антон и Пахом уже должны быть там.

Герману также пришлось в ее присутствии дать отбой своим подчиненным по прошлым распоряжениям. С особенной досадой он расставался с идеей убить Веру. Но выбора у него не было.

– Почему Фишеру было так важно убрать меня именно сегодня? – спросила Вера у Степана, который был предоставлен ей в качестве водителя, чему она очень обрадовалась.

Герман не видел смысла сопровождать невидимку, а забрать флешку с видеозаписью мог и его помощник. Шеф был так потрясен, раздосадован и растерян, что решил остаться дома и подумать над дальнейшим планом действий «с учетом новых обстоятельств». Вера очень надеялась, что он ничего путного не придумает.

– Ему было важно устроить смерть Эллы именно сегодняшним днем, а не фактической датой смерти.

– Почему?

– Откуда ж я знаю?

– Она умерла до приезда делегации страховщиков?

– Да. После несостоявшейся операции. Я переносил тело в подвал.

– Тогда понятно. Элла, умершая после изменения завещания, принесет Фишеру целое состояние. В то время как Элла, погибшая до этого, разорила бы его.

– Значит, по факту она оставила его без штанов?

– Да, но я пришла на помощь, подписав за Эллу бумаги. Чего же он сейчас боится? Что эксперты установят точную дату смерти?

– Насколько я понял, ему было важно устроить все так, чтобы этого никто не смог определить. Планировалась авария с сильным возгоранием.

– В которую должна была попасть я?

– Именно. Ему нужно было засвидетельствовать, что за несколько минут до аварии Элла была жива. Планировалась остановка на трассе, проверка документов. С ментами была договоренность.

– А потом мое обгоревшее тело было бы заменено на Эллино?

– Угу, – Степан явно не видел смысла утаивать информацию от призрака.

– Как бы не так! – насупилась Вера. – Ладно, пошли.

Степан, стараясь не упускать девушку из виду, открыл ей дверцу и провел к знакомому служебному входу в морг.

У Веры было неуместное дурацкое ощущение возвращения домой. Как бы она от него ни отмахивалась, что-то теплое и приятное грело ее душу. Скорее всего это предвкушение встречи с Антоном. Простила ли она его за череду предательств в первые дни после аварии? Пожалуй. Все-таки он исправился и теперь рискует жизнью во имя ее спасения.

Но дверь открыл Пахом. Вот оно! Этой встречи она жаждала не меньше. Он выглядел совсем здоровым, даже лучше, чем в день их знакомства. Накрытая с головой радостью встречи Вера бросилась ему на шею. Несмотря на все пережитые ужасы, главным образом, связанные с ее странной сущностью, сейчас она чувствовала себя абсолютно счастливой и свободной, да еще и в компании близких людей. Даже присутствие Степана ее несильно огорчало. Пахом приобнял ее в ответ, его губ коснулась мягкая улыбка.

Тут же подоспел и Антон. Он схватил Веру за плечи и осмотрел с ног до головы, убеждаясь, что девушка жива и здорова.

– Отлично выглядишь, несмотря ни на что, – констатировал он. – Только немного бледновата, но это мы быстро поправим. Ты, наверное, голодная?

От этих слов у Веры закружилась голова. Ей меньше всего сейчас хотелось оценивать свое состояние.

Степан кашлянул. Ему нужно было возвращаться в особняк. Вера посмотрела на него с сочувствием. Антон достал флешку.

– Я думал, Фишер лично явится за ней.

– Я за него. – Степан протянул ладонь.

Вера кивнула. Охранник забрал флешку и удалился.

– Неужели все так просто? – спросил Антон.

– Твое беспокойство обоснованно. Все могло закончиться гораздо хуже, – подтвердила Вера. – Но в последний момент планы поменялись.

– И что теперь?

– Теперь мы будем прощаться, – сказала Вера неестественным голосом.

– Не понял…

Вера проследовала в приемную. Там было чуть просторнее, чем в тесном коридоре.

– Не отставайте, а то рискуете увидеть меня в последний раз, – с загадочной грустью в голосе проговорила Вера.

Все ее умиротворение вмиг куда-то улетучилось. В приемной сидела девушка. Живая девушка в морге. Они притащили ее с собой сюда, эту малолетнюю старушенцию, которая несколько дней после просмотра записи с похорон стояла у Веры перед глазами как символ очередного страшного предательства. Антон при последней встрече попытался убедить ее, что между ним и этой оборванкой нет ничего общего. В это было несложно поверить. Но она так и продолжает околачиваться вокруг него, а он не в состоянии это пресечь.

Ноздри Веры нервно вздувались. Но ощущение праведной ярости делало ее еще счастливее, Вера ощущала, что она жива! Любит, чувствует, ненавидит – одним словом, живет!

– Что это за хрень? – обратилась Вера к Антону и заодно к Пахому.

Она, как истинная эгоистка, которой была всю жизнь, должна сейчас единолично наслаждаться обществом этих молодых людей. Это ее последнее время, последние часы. Кто-нибудь из них захочет отлучиться в туалет, и все – больше никогда ее не увидит.

Девушка тем временем поднялась с обшарпанного под стать ей стула и приблизилась к Вере. Та брезгливо отстранилась.

– Это Даша, – пояснил Антон, – она работает в церкви.

– Не может быть! – седовласая девушка не сводила глаз с Веры. – Вы видите ее?

– Что? – праведный гнев моментально покинул Веру.

Антон тем временем закатил глаза, в очередной раз пожалев, что притащил сюда полоумную наркоманку.

– Почему бы нам не видеть ее? – вмешался он. – Дашенька, позволь нам пообщаться. В последний раз, когда я был здесь, мне показалось, что Вера мертва. С тех пор произошла масса недоразумений, пришла пора положить им конец.

– Тебе не показалось, – твердо сказала Даша. – Ведь так? – обратилась она теперь к Вере.

Вера побледнела еще сильнее. Ее подбородок сильно дрожал, а в глазах застыл ужас. Едва слышно она проговорила:

– Я понимала, что все плохо, но не догадывалась, что настолько.

– Вера, ведь это не ваше тело было похоронено тогда? – Даша пыталась говорить максимально спокойно и участливо.

– Думаю, нет, – неуверенно отозвалась Вера.

– Вы ведь не видели свое тело, верно?

– Верно.

– Что происходит? – не выдержал Пахом.

– Вера – это сильнейшая концентрация человеческой души, которую я когда-либо встречала. Давайте вместе восстановим цепочку событий и таким образом постараемся понять, что стало с телом этой прекрасной девушки, – пояснила Даша.

48

В этом мире можно искать все, кроме любви и смерти.

Они сами тебя найдут, когда придет время.

Н. А.

Сначала Антон сильно нервничал и пытался заставить Дашу замолчать. Но Вера его остановила, желая выслушать девушку.

Пахом рассказал о появлении Веры в морге и подтвердил, что по всем признакам она была мертва на тот момент. Но раз уж она очнулась, ему пришлось убедить себя, что он перепутал смерть с состоянием глубокой комы.

Даша констатировала, что, несмотря на то, что концентрация Вериной души в сотни, а то и в тысячи раз превосходит по плотности любую душу новопреставленного, девушка уже заканчивает свой земной духовный путь и подходит к сороковому дню.

– Как такое возможно? – не унималась Вера. – Я перевидала с десяток людей с момента пробуждения в морге, и все они воспринимали меня, как живую!

– Но вы ведь начали замечать некоторые изменения в себе до того, как поняли, что люди, увидев вас один раз, перестают замечать вас потом?

Вера вкратце рассказала обо всех странностях, приключившихся с ней за последние тридцать семь дней, начиная невосприимчивостью ее организма к медицинским препаратам и обнажающей самые неожиданные моменты жизни памятью и заканчивая отсутствием аппетита, сна, термальных ощущений, нужды в удовлетворении каких-либо естественных потребностей и хождением сквозь стены. Даша слушала и обнадеживающе кивала, давая понять, что эта информация многое проясняет.

Для Веры все было уже кончено, но ей не терпелось узнать, что за участь, что за смерть такая издевательская ее постигла. Молодые люди были ошарашены новостями, но смиренно молчали и ждали, когда Даша заговорит.

– Принято считать, что душа покидает тело, а плоть разлагается, – произнесла девушка тихим завораживающим голосом, как будто то, что она сейчас говорила, удивляло ее саму. – Но изначально, по задумке божьей, человек бессмертен не только душой. Душа неотделима от тела. Отделение это произошло в качестве наказания за грехи. Тело стало тленным, а душа осталась вечной мученицей. Вид разлагающейся плоти внушил человечеству трепетный ужас перед смертью. На самом деле, по изначальной задумке Создателя, при переходе души в мир иной материальное тело исчезает постепенно, безболезненно отслаивается, тает, но не разлагается и не источает зловоние. Каким-то образом в результате манипуляций Фишера Вера вышла из комы идеальным существом. Таким, каким Бог создал человека. Существом с бессмертной душой, способным безболезненно и легко расставаться с телесной оболочкой, которая слишком тяжела и бесполезна, чтобы тащить ее с собой на небеса.

В остальном, об ощущениях, описанных вами, Вера, я слышала от многих новопреставленных душ. Главное отличие в том, что, увидев свое мертвое тело, они сразу же понимают, что с ними произошло. Конечно, какое-то время душа пребывает в смятении, не может осознать, что происходит, напугана отделением от тела, но осознание приходит довольно-таки скоро. И уже со второго дня она навещает родные места, вспоминает свою жизнь, приходит на похороны, прощается с родными.

Из всего перечисленного вас настигли только воспоминания. Остальных возможностей вы были лишены из-за тяжести и плотности телесной оболочки, а также из-за отсутствия осознания того, что происходит с вами. Но именно вспоминая, вы прощались с близкими, сами того не подозревая.

На третий день ангелы сопровождают душу на небо. Там ей показывают рай, где есть возможность обрести спокойствие и умиротворение. На четвертый день ее, наоборот, спускают под землю и показывают ад, а там знают обо всех грехах человека и его расплате за них. Далее душа дожидается Страшного суда, который начинается на девятый день, а заканчивается на сороковой.

В вашем случае буквального вознесения не произошло. Но вот муки ада были преподнесены вам во всей их полноте.

Скорее всего на девятый день Божьим судом уже было установлено, где вам дальше предстоит коротать вечность – в раю или аду. Полагаю, ваши близкие, считавшие вас умершей, выполнили свой долг и помогли вам в этот день.

– Их не так уж много, – заметила Вера.

– Антон приходил в церковь именно для этого, а это уже немало.

Вера благодарно кивнула Антону.

Даша продолжила:

– Душа до сорокового дня хрупка и ранима, она чутко реагирует на чужие мысли и наговоры. Она изнутри разрывается от боли. Но к сороковому дню приходит спокойствие. Я вижу, Вера, что ваше смятение отходит в прошлое, еще сутки или двое – и вы приблизитесь к состоянию полного душевного равновесия, лишенного страха и тревоги.

– А что будет дальше?

– Скоро вас перестанет волновать этот вопрос. К тому же после того как вы перестали метаться в догадках, процесс пойдет быстрее. Но я отвечу вам. Принято считать, что дальше – только забвение. Душа обретает покой и навсегда удаляется на небеса. Порой она попадает в ад на вечные мучения за содеянные поступки. Но в любом случае все, что с душой происходит дальше, живому человеку неведомо, и остается только верить и уповать на волю Божью.

– А что мне делать сейчас?

– Вера, это же очевидно! Для начала попрощайтесь со своими друзьями, раз у вас есть такая уникальная возможность. Вероятно, нет необходимости являться тому, кто считал вас умершей с самого начала. Хотя тут возможно одностороннее прощание. Этим тоже не стоит пренебрегать, так как скорбящие близкие испытывают успокоение даже от вашего незримого присутствия.

– Даже не знаю, – задумалась Вера. – Если только наведаться к сестре и убедиться, что у нее все в порядке.

– Времени у вас осталось совсем мало, но и преград для преодоления расстояний становится все меньше. Посетите родные места, а если есть желание, то и места, в которых вы никогда не бывали, но всегда мечтали оказаться. Сейчас, когда тревоги полностью оставят вас, начнется самое благодатное время.

За последние десять минут Вере действительно заметно полегчало.

– Что бы я делала без тебя, Даша?

– Ничего. Знание само вас настигло бы.

Вера обвела взглядом троицу своих друзей – последних из живущих, с кем у нее была возможность пообщаться. Но ожидание прощания тяготило ее. Можно было бы просидеть тут всю ночь, любуясь друг другом, но люди скоро захотят есть и спать, и она начнет чувствовать себя обузой. К тому же у нее появилось ощущение тесноты, хотелось полета и простора.

То же она чувствовала и со стороны собравшихся. Никто не хотел с ней расставаться, но тяготился ожиданием.

– Я готова, – проговорила Вера.

– Тогда я уйду первая, – отозвалась Даша. – Если что, вы можете найти меня в церкви. Уверена, до сорокового дня я вас точно буду видеть. Но вряд ли вы этого захотите, – ободряюще улыбнулась она.

– Спасибо.

В подсобке зазвонил телефон, и Пахом поторопился туда, чтобы ответить. Дверь за ним закрылась.

– Значит, я буду второй, – подытожила Даша.

– Как жаль, – уголки Вериных губ поползли вниз. – Мы не успели попрощаться.

– Ему это непривычно. Он не специально. Мы дождемся его. И передадим ему ваши слова, Вера.

– Хорошо, – смиренно согласилась та.

Через минуту Пахом вернулся и сообщил, что звонил Фишер.

– Он сказал, что выполнил свою часть договора и теперь жаждет получить информацию о том, что происходит с тобой, – обратился он к Вере.

Все в изумлении уставились на молодого человека.

– Ты меня видишь? – уточнила Вера.

– Ну да, я почему-то и не подумал, что могу не увидеть тебя. Надо же, – оживился он.

– Почему так? – спросила Вера у Даши.

Девушка пожала плечами, впервые выражая недоумение, но немного поразмыслив, как всегда, нашла ответ:

– Я не единственный человек в мире, способный видеть души умерших. Таких людей очень много. Кто-то развивает этот дар, кто-то игнорирует и сводит на нет. Концентрация вашей души, Вера, настолько сильна, что вас увидит любой, кто хоть на толику обладает этой способностью. Я с детства побаивалась своих возможностей, но после клинической смерти, которую пережила в семнадцать лет, сопротивляться дару стало бесполезно и глупо. Я научилась жить с ним, принимать его правильно. Вероятно, у вас, молодой человек, – обратилась она к Пахому, – эта способность также чем-то обострена.

– Я тоже пережил клиническую смерть и месяц пролежал в коме после операции. – Пахом не стал вдаваться в подробности.

– Вот и объяснение, – улыбнулась Даша.

– А я не пережил клиническую смерть и уже хуже вижу Веру, – подал голос Антон.

Пахом взял Дашу под локоть, провожая к выходу:

– Мы подождем снаружи.

Вера с досадой посмотрела на закрывшуюся дверь. Теперь в помещении остались только двое. Она так долго и отчаянно мечтала о встрече с Антоном, но сейчас практически ничего не чувствовала. Немудрено – способность страстно любить и желать, наверное, атрофируется вместе со всеми остальными потребностями. Грустная сторона смерти. Вообще минусов намного больше, чем благодати, о которой рассуждала Даша.

Антон подошел и взял в руки ее ладони.

– Холодные? – спросила Вера.

Она сама почти не чувствовала его прикосновений.

Антон кивнул.

– Мне очень жаль, что мы встретились так поздно и что судьба так быстро нас развела.

– Ты прав, это судьба.

Вера строила на Антона серьезные планы, но теперь ясно понимала, что им не суждено было долго пробыть вместе. И если бы не ее смерть, рано или поздно их разлучило бы что-нибудь еще. Но лучше рано. Потому что вопреки единственному верному методу – выбирать человека душой – мы зачастую руководствуемся другими критериями.

Вере нравилась внешность молодого человека, нравилось, как он одевается, как они смотрятся вместе, как их воспринимают окружающие. Им не было скучно, взгляды на досуг всегда совпадали и, главное, никто не покушался на свободу и личное пространство друг друга. Но разве в этом счастье? Разве будет его больше, если якобы любимый человек будет меньше присутствовать в твоей жизни? Разве счастье не в том, чтобы идти рука об рука всегда и везде? Люди стремятся отдыхать друг от друга и ограничивать общение, только если они не предназначены друг другу.

Тем не менее она смотрела сейчас на Антона с большой нежностью и чувствовала, что хоть их отношения и не переросли во что-то серьезное и долговечное, именно ему встреча с ней была жизненно необходима. Он изменился за этот месяц, и Вере это нравилось.

– Не будем ни о чем жалеть. Сейчас я понимаю и чувствую, что все к лучшему. И я очень рада, что ты был в моей жизни. Это правда.

Антон жадно ловил последние остатки образа ускользающей возлюбленной. Вера медленно попятилась назад, с нежностью улыбаясь и неотрывно глядя в глаза молодого человека, полные трепета и грусти. Она сама не заметила, как скрылась за дверью, пройдя сквозь нее. Антон остался один в приемной.

Немного погодя он вышел в коридор и прошел мимо Веры, уже не заметив ее. Девушка проследовала за ним. Она наблюдала, как он провожает Дашу до машины и открывает перед ней дверцу, приглашая сесть. Прежде чем нырнуть в автомобиль, девушка помахала Вере на прощанье. Они уехали.

Остался только Пахом. Он стоял, облокотившись о капот своих «Жигулей», кутаясь в легкую курточку и небрежно накинув капюшон. Вера подошла к нему и, заискивающе заглянув под капюшон, помахала рукой у него перед глазами.

– Эй, я тут! Все уехали. Остались только мы.

Пахом видел ее. Но был не в настроении.

– Тебе же не холодно? – спросил он, глядя на легко одетую Веру.

– Не холодно, – улыбнулась девушка.

– Чего веселишься?

– А что, нельзя?

Поглядев на Пахома, Вера вдруг четко осознала, чего она хочет. Как много всего она желает сделать прямо сейчас.

– Какие планы? Дежурство закончилось? – поинтересовалась она.

– Да. Поеду домой. – Он поднял на девушку прятавшиеся до этого глаза. – Может, прокатишься со мной?

– Нет.

Пахом понимающе кивнул.

– Ты езжай, а я буду ждать тебя дома.

– Правда?

– Да. Я хочу сперва немного развеяться.

– Как скажешь. Только, пожалуйста, не исчезай, – попросил Пахом, садясь за руль.

– Еще рано, – улыбнулась Вера.

49

Нередко говорят, что всегда лучше уйти слишком рано, чем слишком поздно.

Это касается и карьеры, и вечеринки, и самой жизни.

Сложность в том, чтобы понять, когда наступил подходящий момент.

Генри Марш «Призвание. О выборе, долге и нейрохирургии»

Вера сидела на скромной кухоньке в ожидании хозяина и переваривала эмоции от незабываемого путешествия, которое только что совершила.

Она наконец-то научилась управлять своим новым духовным телом и впервые рискнула оторваться от земли. Паря в воздухе, плотная душевная субстанция по имени Вера любовалась красотами вечернего города. Он предстал перед ней в совершенно новом ракурсе, и, забавы ради, девушка то поднималась ввысь на уровень верхних этажей высоток, то опускалась почти до голов людей. Наверху она чуть не заплутала, отвлекшись на красочные огни, манившие в центр Москвы. Но туда она еще успеет. И не только туда. Подняться еще выше Вера пока не рискнула, но подозревала, что уже завтра сможет полюбоваться не только панорамой города, но и всей страны, а то и планеты. Тогда она выберет любую точку назначения и беспрепятственно в нее попадет.

То тут, то там виднелись скитальцы вроде нее. Их она научилась определять безошибочно. Особенно просто было узнать такого, если он бесцельно сидел на крыше, свесив ноги и смотря вдаль. Пролетая мимо, Вера замедлялась и многозначительно оглядывала их. Но духи были не слишком общительны, и девушка постепенно осознала, что заговорить с ними было бы так же странно, как с живым человеком на улице. Тем более они, в отличие от Веры, путешествуют уже не первый день и не находят ничего примечательного во встречах с себе подобными.

Поняв, что с общением в мире мертвых дело обстоит туго, она обрадовалась, когда в двери лязгнул замок. Вера поспешила в прихожую встречать хозяина квартиры.

– Привет! Проверка связи, – помахала она рукой.

– Со связью все отлично, – успокоил он ее.

– Как живая?

– Ага. Все веселишься?

– Ты тоже, смотрю, улыбаешься.

– Потому что меня еще никогда никто не встречал с работы.

– Нравится?

– Все хорошо в меру. Чаще я люблю быть один. – Молодой человек изобразил безразличие.

– Ах ты, вредина! – Вера состроила обиженную мордашку и ткнула его кулачком в грудь.

– Что у нас на ужин? – с наигранной серьезностью поинтересовался Пахом.

– А чего бы ты хотел? – подыграла девушка.

Она помогла ему снять легкую, не соответствующую погоде курточку, как бы ненароком коснувшись его.

– Вера, что это за акция «почувствуй себя, как в кругу семьи, на один вечер»?

– Тебя что-то не устраивает? – спокойно поинтересовалась гостья, прикусив губу.

– Если честно, единственное, что меня не устраивает – это то, что ты не задержишься здесь надолго. Не только в этой квартире, но и вообще. И еще мне интересно, почему и в какой момент поменялось твое отношение ко мне.

– Да я в общем-то всегда относилась к тебе неплохо. Но теперь я вижу твою душу. И она потрясающая. Не то чтобы она чем-то прямо лучше других, но она меня манит и притягивает. И вместе с этим меня тянет к тебе физически. Никогда и никого я так не хотела при жизни. А ведь я уже свыклась с мыслью, что мое тело больше ничего и никого не пожелает.

Пахому не понадобилось объяснять несколько раз. Уже через минуту, оставив всю одежду в прихожей, они оказались в спальне.

Это было слияние абсолютно нового уровня. После смерти, оказывается, есть не только жизнь, но и секс. Да еще какой! Волны удовольствия, сменявшие друг друга с нарастающим шквалом, были такими, о которых при жизни Вера могла только мечтать. «Ради этого стоило умереть», – констатировала она под утро, когда Пахом, наконец, выдохся и задремал.

Вера же ничуть не устала, но как будто насытилась. Никогда она не испытывала ничего похожего. В награду за долгое игнорирование каких-либо телесных удовольствий она получила неземное удовлетворение.

Теперь она наслаждалась ощущением покоя, просто лежа рядом с человеком, ближе которого не было во Вселенной, и приглаживая его взъерошенные волосы. А он периодически делал вид, что вовсе не спит, целуя ее ладонь.

Вера поняла, что та встреча на воронежском вокзале не была случайна. Она лишний раз доказывала, насколько обманчивым может быть первое впечатление. Насколько далеко предвзятость и неумение смотреть вглубь могут увести от человека, предназначенного судьбой.

Да и вообще, понимание всего, что происходило при жизни и даже до начала жизни, с каждой минутой становилось все обширнее. Даша была права. Чем ближе душа к сороковому дню, тем меньше ей нужны подсказки и разъяснения. Удивительно, насколько точно эта живущая молодая особа обрисовала ее ситуацию. Обычно такое знание доступно только умершим. А если выражаться точнее – возрожденным к новой жизни.

До сорокового дня Вере осталось двое суток. Это достаточно много, даже учитывая то, как бездарно она провела тридцать восемь дней, борясь за земную жизнь. Совсем скоро ее душа достигнет максимальной легкости, и даже Пахом перестанет ее видеть. Но к тому моменту она уже покинет любимого. И отправится сначала в Питер, а потом в Австралию. Да! Именно Австралия – мечта ее детства. Она не будет уделять время местам, которые были дороги – их не так уж много, даже с учетом того, как часто она переезжала. Вера совершит путешествие, которое займет несколько минут, и окажется на континенте, который всю жизнь манил девушку своей загадочностью. Да и мало ли еще непознанных мест на земле?

– Прости, я все-таки задремал. – Пахом открыл глаза и чмокнул Веру в голое плечо.

– Ничего страшного, я как раз размышляла над маршрутом.

– Тебе пора?

– Да, пожалуй.

– В рай же еще рано.

– Да, как и в ад, – подмигнула Вера. – Я всегда мечтала побывать в Австралии и чувствую, что смогу это сделать. И куда-нибудь еще успею.

– Оригинальное желание. А потом?

– А потом сороковой день, и начнется самое интересное. Чувствую, что у меня все только начинается.

– Я буду скучать.

– Не слишком усердствуй. Когда близкие горюют, путешествовать сложнее. Они как будто привязывают тебя к себе на все сорок дней, и под конец этого срока душа покидает землю измотанной и уставшей.

– Я не смогу совсем не волноваться. Ты уверена, что там все будет хорошо? Не в Австралии, а после? Уверена, что тебе зарезервировано теплое местечко в раю?

– Любовь моя, мы уже были в аду. С ним покончено. По крайней мере для меня. Но и для тебя, и для любого другого живущего пребывание в земной жизни – это всего лишь песчинка времени по сравнению с пустыней вечности. Теперь я точно знаю, что такое ад и рай. Из рая нас в качестве наказания отправляют на Землю. Накануне смерти мы скованы ужасом перед неизвестностью. Мы боимся умереть в течение всей жизни, боимся в предсмертную минуту. Сейчас я с уверенностью могу сказать, что мы боимся смерти, даже когда мы осознаем, что умерли. Только обычно у людей это происходит сразу, как только душа отделяется от тела и видит его умершим. Ко мне это понимание пришло чуть позже, и я тоже сначала испугалась, но вслед за этим пришло и новое знание, намного обширнее и богаче. Информация эта поступила от какого-то нового источника. Не с молоком матери, не с генетикой, не от родителей или учителей, не из книжек или СМИ. Это совершенно новый вид знаний, это есть Истина. Я начала вспоминать себя до попадания на Землю. Вероятно, это знание было со мной всегда, но заблокировалось на время земной жизни. Я точно знаю, что увижу на том свете своих родителей, и с нетерпением жду встречи с ними. Я знаю, что там нового свидания с тобой мне придется ждать не так долго, как тебе, пока ты доживаешь свою земную жизнь. Там время имеет другие свойства. Попав на небеса, ты обретаешь тело, которым должен обладать вместо этого, сшитого, хотя и оно мне очень понравилось.

Пахом заметно напрягся от такой перспективы.

– Не волнуйся, на том свете нет места болезням и недугам. Ты получишь здоровое тело, которое должен был получить при рождении, если бы Вселенная не вздумала испытать тебя таким образом. Попадая туда, люди, рожденные с пороками или получившие увечья в течение жизни, получают здоровое тело, здоровые органы. Свои органы, – уточнила Вера. – Просто там это немного по-другому называется. Отсутствует разделение на душу и тело.

– Останься со мной еще на несколько часов.

– Я понимаю, что тебе будет грустно ожидать встречи со мной. Но у меня есть более веский повод для волнения: вдруг ты встретишь кого-то другого на своем жизненном пути? Не могу и не хочу представлять тебя с кем-то другим. Но очень скоро я узнаю, быть нам с тобой на том свете вместе или нет. А тебе придется подождать.

– Может быть, ты сможешь за мной наблюдать?

– Я уточню в Небесной канцелярии.

– Она существует?

– В том или ином виде.

– Так ты не очень торопишься?

– Я побуду с тобой еще немного. Чем бы ты хотел заняться? – Вера задумчиво посмотрела в потолок. – Хотя погоди, дай угадаю.

– Если честно, – Пахом свесился вниз с кровати и достал из-под него ноутбук, – я хочу, чтобы ты поделилась со мной своим знанием. Я уверен, что мы воссоединимся с тобой, что тебя мне никто не заменит. Но раз мне придется побыть какое-то время одному, я хотел бы провести его с пользой. Хочу узнать как можно больше того, что открылось тебе.

– Зачем?

– Я думаю, что эта информация поступила ко мне, обычному смертному, не просто так. Я обещаю подумать как следует, что с ней делать.

– Но ведь все, что со мной произошло, – неестественно. Все это было искусственно сгенерировано Фишером. Не зря на протяжении веков и тысячелетий ни одному человеку не удалось установить контакт с умершим и получить это тайное знание.

– У Даши есть эта способность. И у меня.

– Во-первых, Даша смотрит на это с церковной точки зрения, а во-вторых, даже она никогда не видела кого-то, избежавшего телесную смерть.

– А если мы не поделимся этим знанием, то человечество веками будет находиться в неведении и блуждать в потемках, испытывая животный ужас перед смертью. Лично мне от твоего рассказа на душе стало легко и радостно. Может быть, осечка Фишера, которую он допустил в твоем случае, – это самое главное и полезное открытие. Может быть, людям важно знать наверняка, что душа бессмертна, а не просто догадываться об этом. Что за чертой, которую все боятся переступить, есть продолжение, а точнее – начало. Что, уходя, их близкие не превращаются в тлен, а продолжают свой путь и обретают смысл бытия.

– Но что, если вера важнее знания для живущих на земле? А инстинкт самосохранения необходим для поддержания баланса в природе. Попробуй представить себе, в кого превратится человек, не страшащийся смерти. – Вера вздохнула. – Я расскажу тебе. Расскажу все, что знаю на данный момент. Но потом ты меня отпустишь. Я очень хочу попутешествовать по этому свету, пока еще вижу его таким, каким видела его при жизни. Потом все изменится. Не в лучшую и не в худшую сторону, просто все будет по-другому.

– Конечно, я скоро отпущу тебя. Кстати, может быть, глупый вопрос, но что с Антоном? Ты с ним объяснилась?

– Антон не дождется меня. Если, конечно, не умрет прямо сейчас. Но это и ни к чему. Теперь я вижу, кто мне по-настоящему нужен и предназначен. И это не Антон. Он тоже скоро осознает, что я встретилась на его пути не для того, чтобы мы жили вместе долго и счастливо. А на тебя я посмотрела по-новому. И вижу не твой шрам, а твою душу. У некоторых людей эта способность высоко выражена еще при жизни. Они, как правило, самые счастливые, потому что выбирают для себя верных людей.

Пахом начал потихоньку конспектировать за Верой.

– Покажешь это Фишеру?

– Он не слезет с меня теперь. Уговор есть уговор. Но я расскажу ему только то, что посчитаю нужным. Хотя, может, и будет смысл поведать ему все как есть. Ведь я никогда сам не узнаю, что именно из комплекса его манипуляций спровоцировало такой эффект. Применяемый препарат для введения в кому, клиническая смерть, остывание температуры тела – все это вкупе или по отдельности может навсегда изменить процесс перехода человека в мир иной. И я бы хотел принять участие в этом исследовании.

– Ты все еще восхищаешься Фишером и его достижениями?

– Если то, какой ты являешься сейчас, – это его рук дело, то да, восхищаюсь.

– То есть при жизни я тебе не понравилась?

– А я тебя не знал при жизни.

– Считай, что знал. По крайней мере тот месяц, пока я сама не знала, что умерла.

– Конечно, я влюбился в тебя с первого взгляда. Возможно, я из тех, кто умеет хорошо видеть душу. А вот ты никогда не считала меня даже симпатичным.

– Теперь считаю. Ты лучше всех. Чем глубже я погружаюсь в твою душу, тем прекраснее ты становишься.

– Ну, вообще-то я и так пользовался успехом у женщин. Только ты разглядела меня не сразу.

– Что ты хочешь сказать? Я у тебя не первая? – состроила обиженную гримаску Вера.

Пахом отложил ноутбук и обвил рукой ее талию:

– Зато точно последняя.

Два необычных тела снова скрылись под легким одеялом.

Но прежде чем продолжить церемонию прощания, Вера откинула белую в цветочек материю и внимательно посмотрела на Пахома, убирая с его лица непослушные пряди волос:

– Прости, что не купила у тебя пирожки тогда на станции.

Молодой человек замер на секунду, внимательно рассматривая возлюбленную, а затем равнодушно пожал плечами:

– Не бери в голову. В тот день их быстро разобрали.

Эпилог

Интересно было бы поглядеть на то, что от меня останется, когда меня не останется.

Льюис Кэрролл «Алиса в Стране чудес»

За полгода они стали командой. Очень своеобразной научной группой, участники которой не испытывали взаимной симпатии, но были объединены общим интересом и новым знанием. Одного члена этой не самой дружной компании привлекали эпизодически, но сегодня все были в сборе.

Группа состояла из трех человек, и собирались они обычно в кабинете подмосковного особняка. Сейчас, в разгар лета, он утопал в тени высоких сосен. Это позволяло не включать кондиционер.

Тем не менее июльский зной делал свое дело, и двое мужчин выглядели немного изможденными. Верхние пуговицы белоснежной рубашки мужчины постарше были расстегнуты. Мужчина помоложе закатал и без того короткие рукава легкой футболки.

Девушка с седыми волосами была одета не совсем по погоде – длинная вязаная юбка в пол и такая же кофта с длинными расклешенными рукавами. Но она не подавала виду, что ей жарко.

Впервые Даша оказалась в этом доме вскоре после ухода Веры. Узнав о существовании живого человека, который мог войти в контакт с духом Эллы, Фишер принял все условия Пахома, которые тот поставил, если Герман хочет получить информацию. Условие было простым: никаких жертв.

После первого сеанса связи с Эллой без того слегка обезумевший Герман впал в долгую болезненную задумчивость. Молодые люди и незримая Элла терпеливо дожидались, когда он наконец нарушит тишину.

– Я родился в православной семье, но очень скоро понял, что все, чем я являюсь, все, что я думаю и чувствую, – не более чем результат электрохимического взаимодействия миллионов нейронов. Я всегда знал, что когда мой мозг умрет, умру и я. Закончится моя жизнь, которая, по сути, является не духовным путем, как учили родители, а мимолетным электрохимическим калейдоскопом из несметного количества бит информации. Мои познания в нейронауке отбирали у меня утешительную надежду на какое бы то ни было существование после смерти. Потому я так цеплялся за жизнь и искал способы максимально ее продлить. Однако и то, что произошло сейчас, и то, что случилось с Верой, не означает, что я в него поверил. Это лишь значит, что впереди у меня много работы, чтобы найти хотя бы мало-мальски достойное объяснение происходящему.

Герман сдержал обещание и больше не проводил неоправданных операций и экспериментов. Больше всего Пахом опасался, что Фишер, разгадав до конца или даже частично тайну «зелья», подействовавшего на Веру, начнет гробить народ почем зря, лишь бы добиться похожего результата. Но когда они немного приблизились к разгадке, было решено, что первые эксперименты будут проведены на безнадежных пациентах вместо применения эвтаназии или на приговоренных к смерти.

Как раз сейчас группа впервые готовилась к такой операции. Пахом присмотрел у себя в клинике старичка, которого богатые родственники чисто из совести не отключали от аппарата жизнеобеспечения. Даша предупредила, что если операция пройдет успешно, то огласки будет избежать крайне сложно. Возможно, поначалу пациент будет походить на чудом выкарабкавшегося из комы старичка, но уже вскоре начнутся необратимые изменения. Его плотность будет велика, и никому в голову не придет, что перед ними призрак. С каждым днем он будет выглядеть свежее и моложе. К сороковому дню души подходят, как правило, не дряхлыми стариками, а, напротив, представителями своих лучших лет. Они никогда не превращаются в младенцев, но возвращаются к пику своего физического и духовного рассвета.

По Вере это было сложно заметить, поскольку она либо находилась на пике, либо он ждал ее впереди, если бы она не умерла. Но духи никогда не выглядят старше, чем выглядели в момент смерти. Это исключено.

Пахом немного волновался насчет того, что Фишер захочет пересмотреть выбор подопытного с целью минимизировать огласку по первому эксперименту. Не начнет ли он снова выискивать молодых, не слишком безнадежных пациентов? Но Герман, напротив, очень оживился от перспективы понаблюдать столь чудесное перевоплощение.

На Пахома он возложил работу по обеспечению конфиденциальности проекта. В помощь ему были выделены недавние наемные убийцы. Точнее убийцы штатные, и их объектом довелось побывать самому Пахому. Но сейчас они переквалифицировались и были полностью в его распоряжении.

Пахом видел, что все обитатели особняка выдохнули с облегчением. Им больше не приходилось раз за разом заключать сделку с собственной совестью. Опасения по поводу того, что затишье временное, тоже постепенно развеялись. Но никто не догадывался, на пороге какого глобального открытия стоит их гениальный предводитель и кем в скором будущем он заселит гостевые комнаты в случае успеха запланированного мероприятия. Возвращение Пахома в круг приближенных многих успокаивало и обнадеживало. Именно в нем жители особняка видели рациональное зерно и сдерживающую силу, которую можно было противопоставить неуемным амбициям Фишера.

За воротами послышался протяжный гудок.

– Это за мной, – встрепенулась Даша.

Антон, руководствуясь какими-то своими нерушимыми принципами, так ни разу и не переступил порог особняка и даже не зашел на его территорию, а также всячески отговаривал Дашу от участия в этом дьявольском проекте. Девушка тактично кивала, но делала по-своему. Невидимая сила неумолимо тянула ее к этому эксперименту.

Для Антона все случившееся, в том числе и чудесное воскрешение Веры с последующим исчезновением стало безоговорочным гарантом зарождавшейся в нем православной веры. Он каким-то чудом уговорил отца Георгия поспособствовать его принятию в семинарию в разгар учебного года и усердно наверстывал упущенное. Он продолжал работать на телевидении, при этом всем своим существом противясь привычному ремеслу, ведь телевидение и церковь – совершенно разные, антагонистические миры. Но он не мог позволить себе остаться без заработка, а другого способа зарабатывать пока не придумал. А еще у него появилась мечта: построить домик в подворье по соседству с отцом Георгием и обзавестись такой же большой семьей до принятия сана, если он и в самом деле когда-нибудь на это решится.

Даша сняла со спинки стула потертую сумку с длинной ручкой и поспешила к выходу, при этом то и дело поглядывая на подоконник и едва заметно улыбаясь в пустоту. Пахом поймал ее взгляд и с надеждой спросил:

– Она здесь?

– Я почти всегда вижу ее рядом с тобой, – кивнула девушка.

Молодой человек самодовольно улыбнулся и продолжил разбирать бумаги на столе Фишера.

Герман с завистью взглянул на Пахома. Элла так больше и не приходила. По крайней мере, по словам Даши.

– Я, пожалуй, тоже скоро пойду. Завтра рано утром экзамен в аспирантуре, – сказал Пахом.

Фишер вынужденно кивнул и пожелал ему удачи.

Вера, сидевшая с ногами на подоконнике, смотрела в окно и тоже улыбалась. Как же хорошо жить, как хорошо жить без страха смерти!

Content

Ольга Гуляева
Как умирала Вера

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

Эпилог